Россия-мать, Россия-баба спит. И не отыскать округлых и умильных слов для описания этого сна разума, породившего химер-чудовищ.

Пропитаны слова горькой и гневной жалостью к матери. Опоенная и травленная заморским денатуратом, растеклась она полуголыми, вдрызг изработанными телесами на мураве Среднерусской равнины.

Печет, палит мондиалистское светило, выжигая русскую мураву. Жестоко топчутся по ней вокруг армейско-иноземные ботинки, ломая с хрустом каблуками пальцы рук и ног у опоенной.

Со скотским любопытством пялятся гляделки со всех сторон под задранный подол. И некому подол тот одернуть: повязаны сыновьи руки-ноги. Закрыть, хотя б зубами саван натянуть на опозоренное тело – да смертный грех: жива еще. Не отпета. Не соборована. Не прощена и не простилась. Не понята.

И как понять такое? Ткни наугад пальцем в наши отечественные века (не попадая в золотоордынский клятый промежуток) – одна привычная картина: столпотворение в приемных у светлейших венценосцев Руси. Кургузые, зализанно худосочные европы толкались тощими задами, чтобы первыми облобызать не руку – так сапог, ботфорт, ботинок российского монарха, коим иногда не возбранялось – когда вожжа под хвост попадет – шарахнуть по фарисейски лакированному столу в ООН.

Бывало и такое: монарх удит рыбку в пресноотечественном пруду – европам должно подождать со всей их гномиковой суетой и подписями.

А что же ныне?

Всё бани, бани, бани: парят и истекают мыльной слизью от Каспия и Геллеспонта до Тихоокеанской глыби.

Вот почему не деться никуда от нашего посконного вопроса: кто виноват? С тем, чтобы разобравшись в этом, посконно-первом, впитав его в посконно-самобытные мозги, решать затем второе – что делать?

Что с нами стряслось? Куда исчезли за десять лет перед третьим тысячелетием, кем иструхлявлены наша мощь, достоинство, сила, инстинкт самосохранения, когда вместо этих глобальных составных полезли из нас наружу, как аскариды из кишечника, – предательство, холуизм и трусость, проституция и пофигизм, замешанные на остервенелом хапковом рефлексе,

«Нами». «Наша». «Из нас».

Кто «мы» и кто «наши»?

Поначалу, в период отвердения национальных хрящей, и вопроса такого не было. «Мы» – это Иоанн IV, Александр Невский, Ломоносов, Кулибин, Суворов, Кутузов, Шаляпин, Рахманинов, Бородин, Васнецов, Георгий Жуков, Шолохов, Леонов, Королев, Галина Уланова, Глазунов, Свиридов, Гаврилин, Игорь Моисеев, Борис Покровский, Капица, Пахмутова, Гагарин – несть им числа.

Но костенели хрящи, густела кровь, замедлялся ток ее в скитаниях по европам, Евразии и планете. И донимало все более некое неудобство: тесной становилась окружность этих имен, талисманно и истово очерченных поначалу как «чур, меня!» вокруг собственного индоарийского Эго. Оно металось в теснине, поскольку испробовали разум и душа уже многое вне очерченного.

Как не взять с собой, идя с пиршественной ярмарки, сонаты Бетховена и «Золотую осень» Левитана; хрустальную вибрацию связок Карузо, Иммы Сумак, Мирей Матье; готическую анфиладу гармоний Вивальди и Моцарта; пряный аромат Равеля и Хачатуряна; крепчайший, черного базальта слог Хэмин-гуэя и Ремарка; виртуозно-рысью гибкость и полетность тел Плисецкой и Махмуда Эсамбаева; гениальную прозорливость исследователя шумерского феномена Закария Ситчина; поистине всепланетную значимость изобретателя сеялки Прохорова?

И есть ли вышеперечисленные «наши»?

Но это уже был не вопрос – утверждение: наши и только наши, поскольку все они образовались и проросли в Мировой разум и мировую известность своим каторжным трудом, добывая свой хлеб в поте лица своего, своим мозгом и мышцами, работая на укрепление человеческого в человеке.

По ту же сторону баррикады ныне щерится Безымянный зверь и его двуногое скопище НЕНАШИХ, столь же чужеродных нам, как биологический вид ПАРАЗИТОВ. Именно этот вид, вкрадчивым извивом втекший в храм, удостоился Его первой и единственной плети. Он, с его бездонной, необъятной кротостью излечивающий, убеждающий, кормящий, зовущий к разуму и гармонии, вдруг наступив на горло собственному все-терпению, взял в руки плеть.

Он стал бить и гнать их – тех, кто менял, обманывал, обдирал в ломбардах и шинках, грабил, разорял в межчеловечьем общежитии.

Изгнанные Им из храма, они рассеялись в веках и народах, заползая в них, меняя шкуру, обретая схожие повадки, размножаясь яичками диаспор, подкладывая своих шлюх, жен и дочерей под власть имущих аборигенов.

Они долго вызревали в коконах мегаполисов Европы и каторжной Америки, копя в себе крепчайшую, как яд щитомор-дика, энергию, которая не могла быть лечебной, оздоровляющей, вследствие своей разлагающей концентрации и немеряно-хазарских доз.

В начале XX века ход российской истории могучим тычком крестьянских реформ направил в созидательно новое русло наш голиаф Столыпин. Их Давид по кличке Мордка убил Столыпина, автоматически выпустив из германоэмигрантской клетки лихого, лысого мужичка, с картавой нетерпячкой изрекшего: еще два года таких реформ и нам незачем делать революцию.

Употребив свою жизнь на казарменно-экспериментальный разгром России, ворочаясь в ней сбесившимся слоном в посудной лавке, этот головастый мутант, уже тронувшись умом от содеянного, в предсмертном распаде личности успел выдохнуть оторопело покаянное: без личной заинтересованности ни черта не выйдет! И на последнем издыхании ввел куцее подобие угробленного – НЭП.

Но это под конец. А вначале, оседлав Россию в 17-м, они декретно внедрили в её быт простейшие, как свинячий хрюк, приставки «рас-раз», пришлепывая их со сноровистым азартом к базовым постулатам славянского бытия.

Три краеугольных камня были заложены предками в российское Христовое существование: крестьянин, кулак (богатый собственник-крестьянин – по Ожегову) и казак. Именно в них, прежде всего, вклещились сатанинские эти приставки, после чего черным горем, пожарами и разрухой стало корежить Русь: ее РАСкрестьянили, РАСкулачили, РАСказачили.

Мы общинно чтили путника, носителя вестей, кроткого челнока в межобщинных связях. Они затуркали, искорежили его до РАСпутника.

Мы, вековечные стрелки, умели метко стрелять, промышляя зверя, состязаясь в меткости на игрищах, мстя врагу за набеги.

Они внедрили в самую подкорку нации повседневный кошмар комиссарских резолюций: «РАСстрелять».

Мы умели и привыкли таскать с муравьиной сноровкой: плуг, бревна на избу, камни на мельничные запруды, мешки с картохой в погребные закрома.

Они породили и размножили свою среду обитания: русский охлос, главным рефлексом коего стал неодолимый позыв – РАСтаскать.

Мы соборно держались вместе с иноязычными сородичами по Отчизне, терпеливо предпочитая не зубоскалить, не чураться иных обычаев, но учить и учиться самим.

Их первейшей задачей стало РАЗучить нас добрососедству, вере, любви.

Закономерен вопрос: да неужто столь не считанной была их численность, столь неодолимой – сила, которую не смог пересилить двухсотмиллионный этнос Руси?

Из фильма в фильм, роскошно состряпанных в Голливуде, кочует популярно просветительный сюжет: вурдалак-вампир, живя средь людей в их неотличимом облике, имеет скверную привычку кусаться, ибо укушенная особь тут же становится таким же вурдалаком, множа их среду обитания.

Этот поразительный феномен имели и мы после революции, когда укушенные ею, стекленея глазами и обрастая шерстью, приобретали ту же порочную морду и клыки (так горько и мудро подмеченные И. Буниным в «Окаянных днях»).

А иначе ни черта бы у этой жменьки и не вышло. В самом деле, они сами, что ли, ворочали рычагами «фордзонов» и ЧТЗшек, стаскивая кресты с куполов церквей? Они сами, что ли, рыли траншеи и заваливали их трупами крепких хозяев-односельчан, фабрикантов, инженеров, профессоров, литераторов, истребляя бесценный генофонд нации?

Не они, а мы сладострастно тыкали железным щупом землю в саду у соседа, дабы найти захороненный на черный день мешок зерна, ибо вскипала в нас, «укушенных», бешеная слюна зависти и злобы к своему собрату, слюна страха и холуйства перед Вечным Жидом в кожанке.

Он сеял страх и ненависть не только среди нас. Едва ли не в большей степени этот страх слепил и прожигал, исторгаясь сквозь комиссарское пенсне, своих племенных собратьев-евреев: тихое, кропотливо-вежливое скопище аптекарей, учителей, провизоров, коновалов, музыкантов, ювелиров, врачей, которые пустили корни в скудные супеси и суглинки Руси, благостно растворили в своей крови ее березовый сок, посвист вьюг и соловьиные трели.

Они, знавшие труд и делавшие потом свой маленький гешефт, хотели лишь одного: покоя и мирного пополнения российского могущества, поскольку давным-давно признали Россию своей родиной.

Но кожаная тужурка вечно кочующего Жида (зафиксируем его в историческом файле как «козло-субъект») неистребимо воняла козлом и столь же неистребимыми были инстинкт и рефлекс этого козло-субъекта мимикрировать в массе и вести на бойню смуты гойских и местечковых баранов.

Сосредоточимся более пристально на понятиях «инстинкт» и «рефлекс». В толковании С. Ожегова первое – «подсознательное безотчетное чувство». Второе – «непроизвольная реакция на внешнее раздражение» – качества, возраст которых века и века.

Их вместилища homo habilis (человек умелый) и homo erectus (человек прямостоящий) управлялись ими сотни тысяч лет, прежде чем стать homo sapiens (человек разумный).

И то и другое (инстинкт и рефлекс) в козло-субъекте неуправляемо. То есть, вползать, приспосабливать и перекраивать среду обитания под себя, отравлять ее собственными испражнениями, паразитировать в ней и нахраписто вести социальные процессы бытия к краху, в силу своей чужеродности и некомпетентности – все это не зависит от него. Налицо фатум, единственно-возможный вариант существования козло-субъекта, за что его не любили-били везде и всегда.

Достоевский, долго и скрупулезно изучая не еврейский – жидовский феномен, хронику всеобщей нелюбви к изгнанным Христом из Храма, воскликнул потрясенно: «С чего-нибудь да взялась же эта ненависть, ведь что-нибудь значит же эта всеобщая ненависть!»

Столь резкое различие с основной планетарной массой двуногих не могло не иметь свои корни и изначально иной генетический исток.

Эта тайна зашифрована в толщах первобытности. Лишь во второй половине XX века человеческий разум и любопытство, выдирая из провала неведения разгадку собственного происхождения, невзначай пролил скудный, брезжащий свет и на технологическую предысторию «козло-субъекта».

Но – по порядку.

Шел к концу второй акт «Сказки о царе Салтане» и приглашенный из Санкт-Петербурга специально к торжествам в Киеве тенор Фигнер истекал сладенькой кантиленой в арии.

Столыпин, сидевший в первом ряду партера рядом с Курловым, прервал на минуту тяжкую сверлящую думу и вернулся в зал. Отметил с мимолетной брезгливостью: врет. Тенор явно не дотягивал до унисона с флейтой и, выпевая грассирующе арию, купаясь в собственных фиоретурах, как воробей в пыли, напрочь не чувствовал образа. Полянская была хороша, как всегда, хоть и беременна. Премьер оторвался от зала, от потной мерцающей позолотой, парчой массы в партере, вновь вернулся к «Протоколам…». Они терзали его мозг вот уже несколько дней. Только что в Свято-Троицкой Сергиевой лавре вышло в свет их второе издание, сметенное в тот же день неведомой командой с прилавков, как и первое, в 1905 году. К вечеру он пригласил к себе Нилуса, журналиста-издателя, и обнадежил субсидией нового, третьего, издания. Уходя, изможденный, серый, будто испепеленный внутренним огнем Нилус опустошенно усмехнулся:

– И третье сметут, ваше высокопревосходительство. Я их видел: стаи курчавых картузников. Карманы, разбухшие от кредиток, и пролетки наготове. Увозят тираж в подвалы, закапывают, сжигают на свалках, топят в заливе.

Премьер давно уже, несколько месяцев, всей кожей ощущал хищно азартную дрожь сановного противоборства Химеры, вросшей в дворцовые лабиринты. Он бил в нее распоряжениями, законопроектами в Думу, докладами царю – она податливо и склизко продавливалась под ударами, захлебываясь газетным, журнальным визгом, воплями возмущения в парламенте, с тем, чтобы тут же обволочь премьерские усилия слизью саботажа. После чего Химера еще больше разбухала, сгущаясь в ядовитый субстрат, отравляя империю все нещаднее.

Тавром впечатанные в память высверкнули строки из «Протоколов…»: «…когда мы ввели в государственный организм яд либерализма и Конституцию, вся его политическая комплекция изменилась: государства заболели смертельной болезнью – разложением крови. Остается ждать конца их агонии». Они сумели отравить вождизмом Гапона, и тот, сгрудив рабочие сонмища под Зимним, подтолкнул царя завалить площадь трупами. После чего Витте набросил на разжиженного монарха шипованную узду Конституции. Чем и был запущен механизм распада и самоедства. Гениально сработано.

Житель станицы Наурской Ставропольской губернии, он же председатель колхоза «Красный пахарь» Никита Васильевич Прохоров был врагом всех пахарей на планете. Всеми фибрами души, совершившей уже восемнадцатое кочевье (инкарнацию) из Второй ноосферы в бренные тела земных младенцев, Прохоров ненавидел этих вспарывателей-убийц живого тела Земли. Верхний слой почвы, предназначенный Создателем для прокорма злаками человечества, выворачивался наизнанку этим самым человечеством. С диким бездумьем плодородный слой опрокидывался с ног на голову, когда корни, будучи опорой и кормильцем любого злака, задирались бесстыдно над головой.

Ко времени избрания, а точнее назначения, Прохорова председателем, плуг, именуемый Сталинским и влекомый «фордзоном» и ЧТЗ, вспорол в СССР уже около половины зернового клина.

Биосфера и ноосфера, запрограммированные на оптимум развития земной биомассы и на изобилие корма для двуногих, наказывали их за лихую дурь по-своему, как могли: насылали на хищный пахотный размах эрозию, пыльные смерчи и наводнения, смывали талой водой плодородный слой, из года в год понижали урожаи пахарей.

Именно поэтому Прохоров, будучи сильным в убеждении своем, вследствие восемнадцатой инкарнации души своей, был врагом пахарей активным. А председатель Губпродкома и приспособленец по спинному рефлексу Гордон Борис Спартакович, владея по статусу своему проблемами эрозии, тоже числил себя противником пахарей. Но тайно пассивным.

Таким образом, под Гордоном и Прохоровым колыхалась, хоть и зыбко, единая платформа безотвальной обработки почвы.

Что и предрешило выдачу Гордоном ссуды Прохорову на добивание пашни как таковой в СССРовском масштабе.

А было все так. Председатель Прохоров, матершинник и герой Гражданской войны, любимчик Губкома, пришел к Гордону при полном наградном параде на гимнастерке и попросил час беседы наедине. За этот час он раскрыл Гордону итог пятилетней своей мозговой работы. А именно: сконструированный и вычерченный собственноручно, хоть и коряво, некий Агрегат Универсальный Посевной под названием АУП, влекомый в поле как буржуазным «фордзоном», так и простой советской кобылой. Именно последний фактор обострил внимание Гордона, ибо к тридцать седьмому году табуны простых советских кобыл с жеребцами, заслуженно отдохнувшие после кавалерийских атак Гражданской, успешно перековались под руководством товарища Сталина в таскателей уже не сохи, но отвального плуга.

Прохоровский АУП представлял из себя железную рогатину с держаками для рук, между которыми на уровне прохоровского, надорванного войной пупка зависли две воронки с краниками внизу.

Рогатина устойчиво покоилась на трех растопыреных ногах. Задние две ноги заканчивались двумя колесами. Передняя, или третья, являла из себя два спаренных сошничка, позади которых приклепаны были опять-таки две воронки (раз в пять поменее верхних), в узкое нутро коих вставлялись треугольной формы рассевки. В раструб каждой нижней воронки спускался рукавчик-шланг из брезентухи, тянущийся от верхней воронки, где содержалось зерно.

Вся посевная работа творилась, по захлебному рассказу Прохорова, так. Сеятель дергал вожжи и отдавал отставной кобыле, впряженой в АУП, боевой приказ:

– Но-о, задохлая, трогай!

Кобыла трогала, и водитель ее подавал ручки рогатины вперед, отчего сошнички врезались слаженно в землю, подпарывая пронизанный прошлогодними корнями дерн на глубину двух ладоней.

В это самое время сеятель открывал краники у двух верхних воронок, заполненных пудом зерна, и оно падало жидкой струйкой по брезентовым рукавчикам в нижние воронки сошников. Струйки ударялись о рассевки и равномерно разбрызгивались на отдельные зерна. Их тут же накрывало услужливо приподнятым дерном.

Тут Прохоров, растолковывавший Гордону в неистовом азарте всю эту премудрость, хватанул из графина на Гордонов-ском столе пару глотков воды и, приблизив лицо, раздувая побелевшие ноздри, понизил голос до жаркого полушепота:

– А теперь, дорогой товарищ Гордон, я тебе про самое главное доложу. А самое главное в моем АУПе – это рассевки, что в нижних воронках. Вот эти хреновники, – ткнул он пальцем в чертеж. – Я их обличие, ну то-ись, тельце, туды их растуды, считай, три года обмозговывал да прикидывал, из деревяшки строгал, из глины лепил до озверения в отсиженных яйцах, пока не стали рассевки зерновую струю как надо рассекать!

– А как надо? – крайне заинтересованно воткнулся в прохоровский шепоток Гордон.

– А надо, чтоб меж кажным зернышком был промежуток для вольготного произрастания не менее четырех пальцев.

– Это почему?

– Да потому, как этим самым промежутком я законы природы блюду и уважаю, – победно откинулся на спинку стула Прохоров. – Ты в России на Волге бывал?

– Ну?.

– Видал, какой из себя там березовый подрост в чащобе? Хилый он и замученный своей невозможной теснотой. И ежели из него береза к жизни проберется, то акромя тоще-драного ствола в ней, считай, ничего и нет, листьев-то наверху, как волосьев у евнуха на жопе.

Ни евнуха, ни его голого зада Гордону видеть не приходилось. Но российскую березовую кучность с хилыми кронешками он припомнил с беспощадной четкостью.

– Так и пашаничка с рожью, – продолжил Прохоров, – в тесноте да в обиде они у нас растут, а когда стебель из теснины с натугой вылезет, то на колос у него сил остается с гулькин нос. Кроме того, я ж зернышко своим АУПом под самый дерн аккуратно укладываю в плодородный слой, а поверху его, как шубой, этим дерном прикрываю. Дождичек сыпанул – шуба его под себя к зернышку запустит без возражения, а назад – хрен в зубы, дюже жадная она, как пес-цепняк, на отдачу этой водички, в отличие от пашни. А пашаничке да ржице эта жадность позарез нужна, они, родимые, от такой заботы, как девка под грузином распускаются, и не один, а два либо три стебля с колосьями рожают.

Теперь давай итог подбивать, дорогой товарищ Губпродкома.

Своим редким рассевком посевное зерно я Советской власти берегу – это раз.

Короткий срок посева за счет отбрасывания пахоты я АУПом обеспечиваю – это два.

Землю нашу Советскую от хищной заразы – эрозии – я обороняю – это три. И урожай полуторный, по сравнению с пахотой, я обеспечиваю, – возопил под конец Прохоров, – так что, не скупись, товарищ Гордон, и выдели под изготовление штук пяти таких АУПов «Красному пахарю» триста рублей ссуды. А с урожая я их тебе сполна верну зерном, вместе со славою самого мозговитого начальника Губпродкома на всем могучем размахе нашего се-се-ера.

Закончил Прохоров. И стерев на лбу волнительную испарину от долгой и азартной своей речи, стал ждать результата от нее.

Между тем, нешуточно и эйфорийно завороженый нарисованной Прохоровым картиной, наглядно подтвержденной чертежом, при слове «ссуда» разом заскучал Гордон. Поскольку в могучем эс-эс-эсере, стиснутом в ежовых и бериевских рукавицах, разбухали стройки социализма. Беломор-балт, Днепрогэс и прочая индустрия неудержимо всасывала в себя со всех уголков страны обмишулившийся постатейно народ.

Повинность народа усугублялась день ото дня и базировалась, как правило, на трех статьях: халатность, хищение колосков либо гайки с завода и, само собой, измена Советской власти, если не Родине.

И ощущавший всей кожей эту прожорливую постатейность, Гордон сказал главе «Красного пахаря», не поднимая глаз и вертя карандаш в руках:

– Значит, так, Никита Василич, все, что ты тут нарисовал, картина показательно красивая, даже, может, и достойная одобрения с моей стороны, как трезвого сторонника безотвальной обработки по методу агронома Овсинского. Только как бы не в обиду тебе… это все пока так гладко в азартной твоей голове, да на простой и неучтенной бумаге. Но триста рублей, которые ты просишь под твое изобретение, вещь грубо осязаемая и учтенная в бухгалтерии. И если мы с тобой шарахнем эти сотни на горячий азарт, но не получим результата…

Тут донельзя удивленный Гордон поднял наконец глаза, поскольку от Прохорова донесся жутко нечеловечий звук: то ли жеребячий фырк, то ли поросячий хрюк.

Сидел председатель перед ним и бесовски ухмылялся, закинув ногу на ногу.

– А я все ждал: когда ж ты наш вопрос в эту плоскость развернешь. Ну, то исть одно дело моя красивая цидулька, а другое, как говорится, коровье говно на подошве.

На это я тебя попрошу, товарищ Гордон: не будь бюрократом. Давай сядем на мою линейку и рванем ко мне в колхоз на полдня. У меня там одна штуковина наглядно вылупилась. И чтоб я сдох, такой ты не видел отродясь, поскольку ее еще не сварганил ни один агрономический котелок, набитый отвальной пахотой.

Встал Прохоров и зашагал к двери, неукротимо побрякивая наградным иконостасом. Гордон вздохнул, но двинулся вслед.

К клинике Маковского в Киеве, где шла борьба его жизни со смертью, были прикованы глаза и уши империи, туда были развернуты раструбы миллионов душ.

Он умирал. Трамваи пустили в обход, иными маршрутами. Стальные натруженные жилы рельсов теперь бездельно рассеивали слепящий и пустынный блеск. Солома, разбросанная вокруг дома, вбирала в себя, глушила колесный грохот экипажей, топот ног. Эта тяжкая работа по выработке тишины для умирающего кромсала в труху хлебные стебли, за обильное приращение коих в России он, по сути, и расплачивался жизнью. Теперь ржаной духовитый их слой отдавал долг, чем мог – сбереженной тишиной.

Сознание временами покидало его. Но, возвращаясь, продолжало неустанный ткацкий процесс, ревизионно сплетая ткань прожитого бытия.

Вначале потряс бунт против смерти, когда чуть отпускали приступы боли. Возмущение сверлило мозг: почему именно я?!

Наваливался, хищно засасывал бездонный ужас.

Но на пятый день к вечеру, наконец, стало притекать успокоение, внесенное радугой слез и сострадания на лицах, нависавших над ним.

Плакал, терзаясь виною, штабс-капитан Прозоров – не уберег! Не вытирал мокрых слез брат Александр Столыпин. Сухим воспаленным жаром молили иссякшие уже глаза Ольги: не оставляй нас.

Ледяные руки жены держали у его лба стынь замороженной грелки.

К ночи, опускаясь по ступеням угасания, в какой-то момент он был ослеплен вспышкой озарения: его «эго» становится безымянной каплей в человечьем океане, каплей, зеркально отражавшей коллективный фатум homo sapiens, который с маниакальным бешенством ломился к своему разложению и распаду, пучась дрожжевой закваской фарисеев и саддукеев.

На заре неандертальской юности двуногий homo егесtus с дубиной, как и сам Столыпин в начале реформ, не страшился смерти. Но уже поздний кроманьолец в Сибири, иудей, шумер и эллин в Междуречье испытывали шоковый ужас от неизбежности собственной кончины и метались в поисках противоядия угасанию, вопрошая: почему именно я, такой умный, такой избранный? Человечество ринулось на поиски долгожительства, открыв законы генезиса и наследственности, неизбежность сокращения конечных знаков в каждой хромосоме теломера: с двадцати до десяти и менее, вследствие бесчинства свободных радикалов кислорода в крови.

Но человечество преуспело все же не в этом, а в осознании с Божьей помощью бессмертия души.

Ныне все они (он холодно зафиксировал это «они», разделившее собственное бренное тело с остальным человечеством) вошли в стадию, где цепенеют мозг и тело в сокрушительном разладе с природой.

…К девяти вечера пятого сентября он вдруг отчетливо, ясно ощутил в самом себе остановку движения. Его белковая система, его зарядоносители-ионы, электроны, «дырки», до этого магнитно и целенаправленно сновавшие в строгом взаимодействии, подобно муравьям в здоровом муравейнике, стали сбиваться в паническом хаосе и замедлять свой бег. ЗАТЕМ ОСТАНОВИЛИСЬ. До этого живые клетки его тканей неустанно вытеснялись наружу, чтобы свершить самоубийство фиброзным кератином и превратиться в полупрозрачные, скрепленные жиром кристаллы защитно-кожного панциря, эти живые клетки прекратили свою миграцию к свету поверхности.

Энергия выталкивания их иссякла.

И вот тогда едва приметный фотонный сгусточек, фантом, в коем лишь чуть угадывался человечий торс, соединенный со лбом умирающего серебристым призрачным шнуром, отделился от тела. Натянувшийся шнур прервался. Фантом, струясь в полусумраке палаты, взмыл к потолку и ожидающе рассосался там.

Последним видением по эту сторону границы стали бездонные омуты Ольгиных глаз. Жена УВИДЕЛА. И все поняла.

Прощально и благостно омывшись в этих омутах, он с бесконечным облегчением воспарил над собой, сознавая смиренно вселенскую мудрость свершившегося акта.

Не будь его, земля покроется сплошным слоем бактерий за два дня. Простейшими – за сорок дней. Мухами – за четыре года. Крысами – за восемь лет. Человечеством – за двадцать.

Он узнал все это только что с абсолютной достоверностью: всезнание проникло в него со всех сторон.

Все настырнее билась в ней новая жизнь. И она, спешившая в станицу с поля, понукая кобылу Рыжуху, поняла, что не успеет.

Уже терзало внутри, пробивалось из нее наружу, к свету, малое и родное существо, когда Анна, свернув к притеречному лесу, избрала пристанищем прошлогоднюю скирду соломы на выгоревшей от зноя поляне.

Кое-как выбравшись из бедарки, волоча ноги и сгибаясь от рвущих внутренности позывов, она побрела к стожку, зажав под мышкой чисто стиранный, блекло-голубой халат и сложенную вчетверо простынку. С утра она захватила их в объезд колхозных отделений – на всякий случай. Случай явился и рухнул на агрономшу.

Из последних сил, подвывая, она постелила халат в тени копешки на колкую стерню и опустилась на него. Новый на-хлест боли резанул внутри живота. Она закричала пронзительно, воюще, выгибаясь спиной. Слепящая мольба, одно желание распирало голову: скорее бы!

В какую-то минуту сознание стало покидать ее. Стальным напряжением воли она отогнала дурноту.

…Настойчивый жалобный крик проник в самое сердце, прострелил его, кровоточащее, надорванное страданием. В раскрытые, залитые слезами глаза ударила слепящая, знойная синева. Боль, рвущая тело, истаяла, уползла. В ногах слабо ворошилось теплое, крохотное существо.

Опираясь вяло-ватными руками о землю за спиной, она села. И увидела: мокрый розовый комочек, обвитый пуповиной.

Сын… сын!

Она сделала все, чему учили на полузабытых курсах акушерок в академии: отделила зубами пуповину от тельца и принялась заворачивать сына в простыню. Перевернув парня на животик, приглаживая ему слипшиеся волосенки на затылке, сдавленно и потрясенно охнула: под ними в начале шейки багрово рдело родимое пятно с полтинник величиной, как у нее самой. Меченая Орловская порода! Они, Орловы, все были мечены такой солнечно-багряной метой: бросившая Анну мать, ее сестра Лика, выпускница института благородных девиц, дочь Лики Людмила.

И вот он, новоявленый сын Орловых-Чукалиных, Евгений меченый.

Освобожденно выпрямившись, она подалась навстречу полуденному простору, блаженно вбирая в себя щедрое на свет и тепло бытие, все его торжествующие составные: пряно-сытный запах ржаной соломы, изумрудный размах притеречного леса в сотне шагов, сияющую бездну над головой, взбитую пухлость одинокого облака, застывшего в неге.

Малая призрачная пушинка отделилась от него, понеслась к матери. Достигнув новорожденного на ее руках, на миг задержался этот невесомый, едва зримый мазочек у красного лобика, будто примериваясь перед нырком.

Выткался из кожицы меж младенческих бровешек – из самой шишковидной железы, только что произведшей первые миллиграммы мелотонина, – призрачно серебряный шнурок. Крохотной упругой спиралькой потянулся он к эфирному комочку, зависшему рядом. И соединились они.

Спиралька-шнур, тесно складываясь колечками, попятился внутрь, откуда появился, за лобную косточку, увлекая за собой пришельца из синей бездны.

Вздрогнул, распахнул глазенки малыш, осмысленно зачерпнув ими полуденную благодать.

– Чего ты, маленький, чего? – воркотнула Анна, восприняв краткую дрожь родимого тельца.

Тихо и счастливо смеясь, клонилась она к затылку сына, чтобы коснуться родимого пятна, и почти достала его губами, когда возникший сзади короткий шелестящий свист прервался режущим ударом в спину.

Она содрогнулась всем телом, дернула головой, ловя взглядом антрацитовую молнию, что метнулась ввысь за ее спиной.

Красная пелена боли и ужаса, на миг зашторившая глаза, спадала. И она увидела стремительное падение на них с тем же свистом черного шара. Он налетал в пике столь скоро, целя в новорожденного, что Анна едва сумела, нагнувшись, прикрыть малыша плечом. Ее опять ударило разящим касательным тычком и повалило на бок. Лежа, она успела обвить всем телом, коленями и одной рукой дитя, выставив другую руку навстречу вновь налетавшему смерчу.

Теперь удалось рассмотреть: облитый угольным пером громадный ворон со странно круглой желтоглазой башкой молча и страшно несся на нее.

Ворон ударил когтями в руку, в раскрытую ладонь, вспахав в ней борозды. Ибо эта ладонь перекрывала путь к розовому тельцу. И снова взмыл, чтобы развернуться в слепящей синеве для новой атаки. Явственно ржавый скрип из его глотки сложился в немазаную дикую фразу, исчезавшую в отдалении:

– Стар-р-р-… гибр-р-р-рид вкусно жрать… эх р-раз… ещер-р. Р-раз… еще много-много р-р-раз…

Она вскочила, размазывая по ладоням кровь, застыла в полуприседе всклоченная, с белой кипенью ощеренных зубов, сквозь которые сочился клокочущий рык: эта тварь рвет когтями под «цыганочку»?

Выставив две руки с крючьями-пальцами, она ждала, заслоняя собой дитя. Страх исчез. Его сменила стерегущая, слепая ярость.

Ворон увидел сверху две скрюченные лапы, выставленные ему навстречу, и услышал ее рык. Первые его три атаки били в скованную страхом, полумертвую плоть. Четвертую встретит звериная злоба самки над детенышем.

Зависнув в готовности, просчитывая новую ситуацию, он еще выбирал новую траекторию броска, когда от леса, снизу, гулко жахнул выстрел. Несколько картечин, хлестко, опахнув смертью, высверлили воздух рядом с ним. Одна, ударив в основание хвоста, выбила из него два пера, перекувыркнув блесткую тушку.

Перья, кружась спиралью, запорхали вниз. Ворон кособоко, зигзагом потянул к лесу, полосуя синь скрежещущим членораздельным визгом:

– С-с-сгрязи в князи… жди кр-р-расной гр-р-рязи…

Всем корпусом, мгновенно, Анна развернулась на выстрел. От леса бежал к ней спаситель с ружьем, неведомо откуда возникший в этой безлюдной палящей пустынности, где бесновался в воздухе когтистый сгусток ночи.

…Отдуваясь, топорща усы, к Анне подбегал Прохоров, председатель колхоза, матершинник и буян районного масштаба, самый родимый на сей момент мужик во всем свете. Запаленый, вытолкнул он из себя накал тревоги:

– А я гляжу… бьет с лету… кого-то, сволочь… каркун сраный… сбесился, подлюга, что ль?! Ну, я и дал ему… под хвост… так что перекосоебился, гад.

Подбежав, узнал:

– Ты, Анна?!

Окинув взглядом окровавленные руки ее и мокрый подол, мальца, сучившего на халате ноженками, ахнул:

– Родила, чгго ль?! Ах, мать честная… ну, геройская баба, ну…

Завелся с полуоборота:

– Я те сколько раз говорил, тудыт твою растудыт, по-хорошему: хватит шляться по полям, не то родишь под скирдой! Вот те, пожалуйста, родила! Ты что у нас, приблудная, без родуплемени, что ль?! Чать главный агроном! А под скирдой, в поле, как матреха-растетёха! Да меня твой доблестный Василий, коль узнает про такое, за яйца подвесит в моем же кабинете…

Анна опускалась на подгибающихся ногах, сотрясаясь в плаче, вымывая слезами только что пережитое. Крякнул председатель сокрушенно, дергая себя за ухо:

– А, чтоб меня, горлохвата… нашел об чем гутарить… ты вот что, Аннушка, я сейчас, мигом, до линейки. Она у меня в леску… пяток минут потерпи, я галопом оттуда, а уж там мы с тобой все, как положено, спроворим с мальцом. Там у меня вода и кое-что для дезинфекции найдется.

Крутнувшись от Анны к лесу, маханул было резвой рысью Прохоров. Но, круто застопорив, положил ружье на стерню:

– Тут один патрон с картечью, в правом стволе. На всякий случай. А я мигом.

Он подогнал линейку к Анне наметом. И они сотворили акушерскую работу грамотно и споро: обмыли мальца нагревшейся на солнце водой, прижгли пуповинку самогонной спиртягой, фляжку коего всегда возил председатель в линейке, запеленали парнишку в простыню.

Пока Анна мылась, зайдя за копешку, бинтовала руку располосованной председательской майкой, Прохоров, вздыбив ус, тешкался с крохой с превеликим удовольствием, делал дитятке одну козу за другой:

– Узю-зю-зю… зю-зю…

Сморщенная красная мордашка в простынном окошке глядела на козу, не мигая. И было в ней нечто умудренно-снис-ходительное, отчего коряво-козья суета председателя скукоживалась на глазах.

Наконец отодвинувшись, рыкнул он с некоторой оторопью за скирду:

– Слышь, Анна… ты поглянь на него!

– Чего тебе? – задыхаясь в усталости, едва держась на ногах, отозвалась агрономша.

– Ты это кого нам родила, тудыт твою растудыт?!

– Чего еще там? – в тревоге вскинулась мать.

– Да он глядит как!

– Как?

– Он меня с моей козой за придурка держит, вроде это не шибздик, новоявленный на свет, а секретарь райкома, а я что ни на есть косой в зю-зю и «барыню» перед ним выкомариваю!

– Тьфу на тебя, балабол, – в сердцах сплюнула, выволоклась из-за соломенного холма Анна, – а я-то думала…

Побрела к линейке, держась за скирду.

– Ну, все, закруглились, мать, – виновато засуетился Прохоров. – Ты вот сюда ложись, на сенцо, а малого под бок клади.

Он помог ей взобраться на линейку, взбил сено под головой, прикрыл их с сыном халатом. Привязал поводья агрономовской Рыжухи к линейке. Разобрав вожжи, чмокнул на свою пару:

– Н-но, голуби! И шоб без дури, агрономшу с доблестным пополнением везем!

Они поехали к лесу.

– Никита Василич, что это было?! – спросила вдруг рвущимся голосом Анна.

– Ты про что? – обернулся Прохоров.

– Ворон… что этой сволочи надо было? Он ведь в маленького метил! Бил когтями под «цыганочку»…

– Под какую… «цыганочку»? – дико вздыбил ус председатель. – Ты, Аннушка, того, выбрось из головы, перегрелась, муки родильной хлебнула, мало ли что после такого послышится…

– Нападал-то он с какой стати?!

– Да хрен его, подлюгу, знает! Собак бешеных видал, знаю волки, шакалы бесятся… но штоб пернатая тварь с кошачьей башкой… да матерый, черт его нюхай… что твой гусак под черным пером, вот как ладонь полосанул тебе.

Анна тихо плакала. Они въехали в тень притеречного леса.

– Ну, лан, лан, забудь, лапушка, ныне уж все в задах. Ты цела, родила малого. И чтоб мне провалиться, быть ему ба-а-альшим начальником, коль он с этих пор председателя, как последнюю профурсетку в краску вгоняет.

Позади, приглушенный лепетом листвы, вызрел и набрал силу пронзительно железный клекот:

– Кр-р-ра-а-а…

Тотчас, с треском прошив листву над их головами, взмыли в воздух две вороны. Грузно и редко отмахиваясь крылами, потянули в сторону зова. Потом еще одна. Потом малая стая из пяти ворон. Прохоров хмуро проводил их глазами.

– Не иначе тот, черножопый с полухвостом, руководящий сигнал подал. На планерку кличет, подлюга.

Они ехали по утрамбованному проселку в тени притеречной полосы, петляя меж стволов могучих белолисток.

Глухо, вразнобой стучали копыта председательской пары и агрономовской Рыжухи, привязанной к задку линейки. Едва приметной завесой вспухала позади белесая пыльца, невесомо льнула к набухшей черно-зеленой листве вековых гигантов.

Кисельно-расслабленная растеклась измордованным телом Анна на упругой соломе, бессильно отдаваясь дорожным толчкам, отходила, отмораживалась от болей и страха.

Пустота зависла в груди, замешанная на неизведанной доселе материнской сосущей нежности: жарко грело бок под правой рукой спеленутое дитя.

Между тем заботили председателя предстоящие завтра потайные великие смотрины. Ворочался он тощим задом на дерматином обитой доске, чмокал на лошадей, подергивал вожжи, разъедаемый молчанием лихой и жесткой своей агрономши, спроворившей между делом в поле себе наследника.

Измаявшись вконец, разлепил Прохоров слипшиеся губы и тронул сверхосторожно, с самого дальнего захода то, что не давало покоя, жаром спеклось в голове уже несколько месяцев. Ну и денек. Навек запомнится. Только бы… век не укоротили. Его век.

– Слышь, Анна, пребывал я три дня тому назад в Губпродкоме у Гордона.

– Ну? – на слабом выдохе отозвалась она.

– Лекцию нам читал один спец из. Москвы. Не хухры-мухры – при очках и в нарукавниках. Про Канаду, что, как и мы, землю плугом вспарывала. До тридцатого года.

– Ну?

– Баранки гну. Довспарывались. В тридцатом жахнули по их пахоте, пыльные, бури. В результате большая часть гумуса с пашни псу под хвост, пылью в облака.

– Опять ты за свое? Там Канада, а здесь Союз Советских…

– А ты слушай дальше. Они-то, в отличие от нашего дубья агрономического, сразу за ум взялись.

– В мой огород булыжник?

– Ты погоди на личности переходить. Я про Канаду. Ты знаешь, что они ныне в большинстве случаев вовсе предпосевную вспашку не проводят?

– А как сеют?

– А вот так. Сразу единым махом: рыхлят сошником без отвала, под него сеют, тут же и прикатывают.

– Без плуга? По прошлогодней стерне?

– Именно. Без этой заразы.

– Это ты так про сталинский плуг? – изумленно выдохнула Анна.

– А он что, докладывал тебе?

– Кто?

– Ну, товарищ Сталин. Так, мол, и так, агроном Орлова, намедни я сотворил собственноручно и запустил на советское поле, как козла в огород, мой сталинский плуг.

– Знаешь что, Прохоров, ты меня сейчас не доставай, – тихо свирепея, попросила Анна, – мне вредно в сей момент нервы транжирить на твои выверты и на канадскую дурь. От них молоко скиснет в грудях.

– Дурь-то оно, может, и ду-у-урь, – закусив ус, выцедил председатель, – только они этой «дурью» знаешь сколько с десятины берут?

– Ну?

– Две тыщи с половиной пудов, а то и три! Вот те ну. А мы тыщу в хороший год хрен наскребаем.

– Да врет он! – вскипела Анна. – Проверить давно пора Гордона вашего вместе с его фертом в нарукавниках, за каким чертом они ваши головы Канадой засоряют!

«Угу. Дай тебе волю, ты бы всех нас раком поставила, да запроверяла на красную расцветку. Ладно. Я тебя не Канадой, а нашей пашней дойму».

– Слышь, Анна, – вломился он в зависшую грозовую тишину, – да хрен с ним, с Гордоном и его Канадой, тем более что там наши русские беляки-эмигранты, коих мы турнули, крестьянский бал правят.

– А я о чем говорю?

– Ты мне вот что скажи, на шестой делянке, что рядом с леском, сколько, по-твоему, с десятины возьмем?

– Пудов пятьсот, пожалуй, будет, – нехотя, сухо отозвалась она.

– У меня тоже такая цифирь на прикидке вылезла. Ты не думала, с чего мы ныне такую бздюшность получим?

– А ты сам не знаешь? После майского дождичка все лето жарило, до самой уборки. Ни капли на завязь колоса не упало, одни росы от сплошного пересева уберегли. Скажи спасибо и за эти пятьсот.

– Кому? Нашей придури? Посей мы не в пашню, а по-канадски, под сошник, у нас бы…

– Иди ты к черту, Прохоров, – измученно взорвалась Анна, – забыбыкал! Если бы да кабы…

– Ладно! – свирепо, но как-то звеняще торжественно наехал на ее тираду председатель. – Я вас, пахарей твердолобых, у коих жопы на пашне сопрели, завтра носом тыкать буду!

– Куда это тыкать, позволь спросить?

– Куда следует. Завтра тут комиссия будет с Губпродкома и прочих наивысших инстанций. Уже приглашены Гордоном. Само собой и тебя приглашаю, ежели найдешь, с кем мальца оставить.

– Ты что задумал? Какая комиссия, почему я, главный агроном, ничего не знаю? – всполошенно приподнялась на локте Анна.

– Потому что я, председатель, так порешил, для твоей же пользы, – отсек он, вздыбив усы. Добавил про себя: «А после того или грудь наша в крестах, иль моя голова в кустах».

Анна откинулась на спину. Над ней летело, вразнобой, вязко махая крыльями, воронье туда, откуда протрубил зазывный железный клекот.

Они ехали молча, не проронив ни слова, почти до самой станицы Наурской. Она уже проклевывалась белыми казацкими мазанками сквозь опаленную зноем зелень леска, когда Анна сказала с болью и растерянностью:

– Не пойму я тебя, Никита Васильевич… это мне, академической мамзели, белой кости по матери и тетке, полагалось бы шиш в кармане для нашей власти держать, на Канаду с Америкой зыркать. Однако я за эту власть готова глотки рвать. А ты, который ее шашкой добывал и отстаивал, потомственный крестьянин, чьи предки быкам хвосты крутили, ты, а не я, норовишь этой власти шилом в спину, да поглубже. А она тебя председателем сделала, сотню крестьян под тебя, как яйца под квочку, подсунула.

– Ну, давай напрямки, коль такой разговор пошел, – не обернувшись, закаменел спиной Прохоров. О твоей готовности глотки рвать за эту власть… так эт ты, Аннушка, со страху великого, еженощного. Она ж тебе жить дозволила. А могла бы и раздавить, вроде белой гниды на нашем чесоточном теле, как давили мы беляков несчетные тыщи.

А вот насчет того, что мой батька быкам хвосты крутил… это для родимых голожопых в станице такая установка про меня. А ежели поскрести председателя Прохорова как следует, то вылезет на свет белая кость. Вроде твоей, токо посмуглее. Кулак был мой батька, матерый, мозговитый мужик, староста сибирских старобардовских кулаков. Самого Столыпина любимчик, грамотой его любовно отмечен и персонально золотыми часами.

От него, батьки, я, сын дюже красный, и сбежал сюда, на Кавказ, – грехи его шашкой своею замаливать перед Советской властью.

– А отец где? – потрясенно спросила Анна.

– А где ж ему, мироеду, быть? В могиле, по советской разнорядке. Его, сказывали, шашкой надвое развалила такая же паскуда, как я. Только Терской закваски. Отсюда казак был, с Терека рожак. Так и живем, Павлики Мор-р-р-розовы… одна теперь у меня забота пожизненная: эту землю от ублюдков уберечь, от тех, кто ее пашней, да голодом крестьянским сиротит, грамотно уберечь, как меня батька сызмальства наставлял.

– Выходит, это ты про меня, – тихо, с болью уронила Анна, – это ведь я апологет пашни, меня профессора этому учили.

– Профессор профессору тоже рознь. Один, хоть и барская косточка, корнями, мозгами предков в эту землю врос. А другой, курчавый да картавый, Сталиным, Советской властью прикрываясь, норовит, извиняюсь, только обоссать ее, да обгадить. А назавтра нос зажать и смыться в европы мировую революцию делать, поскольку от своего же говна самому дюже вонько стало.

– Ты кого имеешь в виду?

– Зараз я тебе всех пофамильно перечислю.

– Что это ты меня за курву держишь, Прохоров? – раздвинула дрожащие губы Анна. – Все ж, спаситель мой, партийный крестный, считай, сыну моему. К тому же, оказывается, и костьми белыми мы с тобой далеко не разбежались. И сколько бы нам ни собачиться на разных точках зрения, я добро не забываю.

Прохоров обернулся. Долго, молча смотрел на нее. Потом дернул вожжами, вздохнул:

– Жаль, Анна, не в одной мы с тобой упряжке с самого начала. Опередил меня Василий твой. А то бы поработали всласть на благо России. Хорошая ты баба, хотя Василию я не завидую.

– Что так?

– Да как тебе сказать… распустил он семейные поводья и матриархату в тебе несгибаемого образовалось через край. Чую я – искать ему с тобой всю жизнь пятый угол. Ты уж извиняй.

– За «хорошую бабу» спасибо. Доброе слово и кошке приятно.

– На здоровье, коли так.

– Никита Василич, – странным рвущимся голосом позвала Анна, – может, все-таки поделишься, что ты завтра задумал? Нехорошо у меня на сердце, будто черная змея сосет.

– Значит, одинаковый у нас с тобой суеверный пережиток… что-то ноне воронье дюже резвится… Я завтрашний день тоже вроде затмению вижу. Однако поделиться завтрашним катаклизмом не могу. Не обессудь. Не только мой это секрет.

– Ты хоть Машу оповестил? Что-то я ее с Васильком два дня уже не вижу.

– А нет ее, и Василька нет.

– Как это… нет?!

– Услал я их позавчера ночью.

– Куда? – охнула Анна.

– Подалее. В Россию. А то, сдается, прилип ко мне вплотную в последнее время, как банный лист к мокрому заду, участковый Гусякин. Разве что в сортир не сопровождает. А нюх у него, сама знаешь, собачий.

– Да что ж там у тебя назавтра?!

– Все, Анна свет Ивановна, все. Приехали. Бери наследника – в дом неси. Глядишь, нам в подмену защитник Руси святой выживет и нарастет, – сказал Прохоров, разворошив с нежной опаской простынку над лицом малютки.

И опять наткнулся председатель на сосредоточенный, недетский взор Орловской крохи, за которым безбрежно и штормующе дыбилась чья-то иная, мудро-горькая жизнь, иной жертвенный опыт.

И втекал в них, разделенных веками, глас:

– Несите к ним Первое, изначально Первое и еще раз Первое: да воздастся каждому по делам его. Как воздастся и за безделие. Ибо в поте лица своего каждый должен есть хлеб свой.

Донесите это до разума их верхнего, человеческого. Но так же и до разумения нижнего, скотского. Пропитайте их верою в ВОЗДАЯНИЕ КОНЕЧНОЕ, как холст бальзамом исцеляющим, дабы не осталось на холсте ни клочка, ни нитки сухой. Ибо их вечность есть лишь мой миг. Уготовлено всем им вознестись светоносной спиралью для суда моего лишь ТУДА. Но ни одному ОБРАТНО:

– ни матери, дабы остановить сына, воздевшему нож над невинной жертвой,

– ни отцу к своей дочери, заползающей с блудом в чужие постели, ни брату к сестре, истязающей злобно пасынка,

– ни сестре к брату, вспухшему жиром на чужом поте и горестях.

С этим, изначально Первым, и с заповедями, порожденными Первым, идите и ТЕРПИТЕ тупость и злость, корысть и лихоимство стад человечьих.

Глас, втекающий в память и души их, иссякал. Но не шли они, а вопрошали с жадным вожделением, разделенные веками, тщась вернуть снизошедший в них голос:

– Господин наш, напитав их извечно Первым, что понесем Вторым?

И звучало в ответ:

– Не время еще засевать стада вторым, пока не пожнут на земле изначально Первого, ибо несоразмерно слаб разум их для ношения Второго, подобен он муравью, норовящему поднять сваленную смоковницу.

– Хватит ли нам отпущенного бытия, чтобы исполнить повеление Твое, – вновь взывали они.

– Многим не хватит, ибо уже низвергнут мною и злобствует в гордыне обезьяна и тень моя, наплодивший Ариманов, Яцатов, Ассуров и тьму, воплощенную в них.

Идите и сражайтесь во всетерпении с ними за людские сонмища.

Тогда уходили они, разделенные веками, но скрепленные волею и верой ЕГО: Авраам (Ибрагим), Моисей (Муса), Исаак (Исхак), Иаков (Иакуб), Аарон (Харун), Давид (Дауд), Илия (Ильес), Иона (Иунус), Иоан Креститель.

Но один не ушел. Лишь один осмелился докучать мольбою:

– Господин, Повелитель мой! Уготовил ты всем вознестись, либо пасть ТУДА, откуда нет возврата. Ты дал нам этот закон во веки веков. Но кто дал, тот волен взять. Утоли смиренную жажду раба твоего, напитай надеждой: возможно ли тебе самому отринуть закон твой и хоть единожды вернуть коголибо, кто вознесся безвозвратно?

– Ты и раб, но и сыне мой возлюбленный, – был голос, – разве не оповестила об этом Мария, мать твоя?

– Оповестила, Господин. Но дерзко мне веровать в грозную эту весть, даже из уст матери.

– Не дерзко, сыне. Весть эта – истина. И как сына вопрошаю: во имя чего возжелал ты попрания закона моего?

– Во имя Твое, господин и Отче мой. От Энки, Энлиля и Нинхурсаг, первожителей земли с планеты Мардук, о коих ты нам поведал, до Адама и Евы, от Адама и Евы до Ноя (Атрахасиса), от Ноя до сих времен не был нарушен закон твой.

Но понесу я в мир тяжкую ношу: напитать людей извечно Первым о всевластии Твоем и воздаянии за поступки и дела земные. Хватит ли ничтожных сил моих без явления чуда от тебя?

Я пущу в паству стада слов, но все они ничто рядом с явлением ОТТУДА по твоему повелению.

– Тяжела твоя ноша, сыне. Поэтому дважды будет попран закон мой, когда попросишь. Но остерегаю: не алкай этого без крайней нужды.

– Благодарю тебя, Отче, за милость великую, отныне усердствую лишь об одном: чтобы не настигла эта нужда.

– Вижу томление твое о заповедях, кои понесешь людям. Разомкни уста.

– Это истинно так, Всевидящий. Я понесу в селения человечьи твои заповеди, засею ими ниву. Но обречен на голод сеятель, не ведающий, куда ссыпать урожай и как печь хлебы. Я слуга твой, могу лишь скудно домыслить о жатвенной поре, если дозволишь.

– Домысли, сыне.

– Видел я, как отбывал к тебе праведный раб твой. Истощивши силы в невзгодах и тяжком труде, остывало тело его в кругу неутешных родных. И лишь успокоилась плоть – будто выпорхнуло из нее и вознеслось к тебе нечто белым голубем.

– Ты видел. Сие дано не многим.

– Я видел и другое: выпархивали из рабов твоих и пестрые голуби и черные. Они собирались в стаи. Ныне две стаи над землей: белая и черная. Значит ли это, что посланы мы тобой множить белую стаю и прореживать черную?

– Ты постиг истину, сыне. В ней сокрыта часть Второго: возносятся первой стаей пестрые, где в белое вклещились клочья тьмы. И принимает стая очищение от тьмы через страдание и муки, чтобы вознестись в иную ипостась белой стаей.

– Еще одно, Отче. Было великое смущение людей. Над Мертвым морем…

– Над ним летало невиданное вами.

– Истинно так, Господин мой. Будто чаша из глины в дырьях, из коих втыкались в море зеленые лучи, словно спицы из клубка пряжи, и кипело под лучами море. Страшен и крив был небесный путь той чаши, схожий с путем пьяного козопаса. Что мне отвечать, если спросят про это?

Ты просветил нас былью до потопа: кто был сородичами, чья кровь подмешана в Адама с Евой: Хам-мельо и Сим-парзита. За этим последовала великая вражда двух «богов» из плоти: так они себя называли, присвоив в гордыне твое имя, – Энки с Энлилем, передавших своим детям как совершенство ума, так и неиссякаемую злобу. Она не затухла и в потомках Ноя: Иафета, Сима, Хама.

Не эти ли потомки управляют ныне теми чашами с зелеными лучами? И не их ли вражда прорастает в людях? И надобно ли мне нести людям все то, о чем оповестил ты раба и сына своего?

– Еще не время смущать слабую сущность людскую творившимся до Ноя. Обо всем снизойдут знания, когда придет пора, и врезали их уже писцы людские в глиняные таблицы: им дал я умение и память просвещать. И будет еще свой час и свой день, когда потекут познания с таблиц в человечий разум. Но ныне: какое дело кроту до летящего над ним аиста? И пристало ли черепахе заботиться, куда бежит мимо коза?

Все они – суть творение мое. С этим иди, изначально Первым. Не к менялам и фарисеям, но к рыбарям и хлеборобам. Они – соль паствы твоей, они почва благодатная для семян наших.

– Благодарю тебя, Создатель. Иду.

Хребет Российской империи – крестьянская община, веками спасавшая русскую нацию от татаро-монгольского ига, от разора и распада, эта община на рубеже XIX и XX веков надорвалась.

Надрыв безошибочно уловил зверино-чутким нюхом клан Ротшильдов. В результате чего общину, исполнившую историческую миссию и потерявшую вековой защитный рефлекс, заразили социал-революционной чумой. Чума споро вклещилась в государственный организм вследствие его разложения и потери имперского иммунитета во всем Романовском дворе.

Бациллой вышеназванной хвори стал лозунг «Свобода, равенство, братство», с ужасающей скоростью плодивший хаос и смуту, где брат поднимал вилы на брата, Иван-дурак орал на умного, сын предавал отца.

В немереные выси христианских небес взмывал остервенелый, пьяный мат, плач осиротевших детей, вой бездомных, разжиревших на трупах собак, стонущее ржанье барских жеребцов с выколотыми глазами.

Правительство вчерне гасило бунты, загоняло их штыками внутрь имперского тела. Оно чадило паленой человечиной, горелым зерном, едучей ненавистью малоземельных к землевладельцам, спившихся к трезвым, черни к аристократам.

Великая смута бунтами выжигала куски губерний. Россия корчилась в раздрайной муке. Но конвульсии ее были судорогами все еще могучего и способного одолеть хворь организма, ибо венчала его пока монархическая голова, а не карманный, европейского кроя парламент, чьими главными органами были не сердце, не мозг, но луженая, смазанная фарисейской слизью глотка.

И опять напрягся всемирный банкирский клан, хищно, смачно предвкушая распад ненавистной Руси, но осязая недостаточность трупной разрухи в этой стране. И потому вновь гадючьим извивом потекло в империю золото Ротшильдов, Парвуса-Гельфанда, Якова Шиффа для тех, кто зачат был окаянным и порожден продажным с потрохами.

Трехсотлетняя династия Романовых качалась над взбаламученной Русью перезрелой грушей. На ней все отчетливее синел вырожденческий знак гемофилии.

Но уже восходила над империей, как это всегда случалось в периоды распада и смуты, новая звезда, порожденная генным взрывом нации, Петра Аркадьевича Столыпина.

Сначала он увидел свои ноги. Его красные ступни в сандалиях, будто сваренные в кипятке, стояли на белых камнях. Над ступнями почти невидимо струил свой бег текучий, прохладный хрусталь воды. Он сидел спиной к дереву. Голова его, пряди волос и хитон на плечах были расточительно мокры.

Путник приподнял край хитона на земле, под ним серел пустой прах земли. Он пошарил пока еще бессильными руками вокруг, но не нашел певчего собрата, подобранного в пустыне.

– Этот напился из ладони и улетел, – сообщил надтреснутый голос сверху. И приходивший в себя путник, еще не видя изрекшего хорошую весть, опознал соплеменника по Родине: вековая хрипотца пауком вцеплялась в их вечно пересушенные глотки еще с детства.

Он повернул голову. Сверху смотрели на него дна черно-маслиновых глаза под шапкой спутанных волос. Глаза жили и источали смесь любопытства с участием. Но кожа, обтянувшая кости на лице, была иссушена до бурой омертвелости.

– Ты схватил жары больше, чем запаленный осел хватает воды из реки после пустыни,- сообщил соплеменник, – а потом он валится с копыт, если его не оттащить. Я приволок тебя сюда с самого пекла.

«Где была твоя ослиная башка, когда ты столько шлялся под солнцем?» – перевел про себя путник и растянул губы в улыбке. Тотчас лопнула кожа на пересохшей губе и высочилась на нее алая бусина.

– Попей еще, – предложил спаситель, – когда я затащил тебя в тень, ты выхлебал сразу два кувшина. Вот этих.

Он подал странную посудину, лучась в хитрой гримасе.

Путник взял кувшин диковинного вида: воронка обожженной глины без дна. Дно закупорено деревянной затычкой. Он зачерпнул воды над своими ступнями. Вода держалась в кувшине, лишь звонко щелкали капли о речную гладь. Отпил, цепенея в предчувствии разгадки.

– Ты кто? – бесстрастно спросил спаситель.

И вновь отсмаковал воды из бездонной воронки путник, смывая внутрь шипучую гордыню своего ответа: «Мессия», ибо не нужен был ответ спасителю, поглощенному своей бездонной воронкой.

– Мне подобает первому спросить: «Кто ты?», чтобы знать, кому я обязан спасением.

– Я раб Каринфы, Прохор, сын Василевса из Галлилеи.

«И сына своего ты назовешь в честь деда и отца Василевсом. И тот готов назвать наследника своего Прохором в честь тебя. И так уйдете умножением самих себя в века. И в муках обозначите свой путь благодеяний ради живота людского».

Иссиня-бледный выплывал из предвидения путник.

– В тебе еще разбойничает солнце, – встревоженно уткнул ему палец в грудь сын Василевса, – намочи хитон еще раз.

– Из этой чаши? – потянул и с чмоком выдернул затычку из воронки Божий сын. – Она ведь чаша лишь для скудоумных. Для разумных она больше чаши стократно.

– Из твоей головы солнце выпарило не все масло! – одобрил Прохор, сын и прародитель Василевсов. Но вдруг осекся, прикусив язык.

– И назначение сей чаши: сев злаков, – прикинул и определил спасенный.

– Ты… знаешь?! Кто ты?! – задохнулся, ужаленный подозрением спаситель.

– Не бойся. Я ведаю о многом. Но не во вред тому, о ком веденье.

– Тогда откуси вот это, – поверил сразу захлестнутый неутоленной страстью поделиться Прохор. Полез за пазуху и протянул спасенному чуть подрумяненный кусок лепешки. Тот принял хлеб и откусил. И стал жевать, мучительно смакуя выпечку голодным ртом, всем нёбом, языком, гортанью наслаждаясь необъяснимым вкусом.

– Ну, как? – сглотнул, глядя в лицо, поедая глазами, Прохор.

– Я тридцать лет живу, сажусь за стол, откусываю разные хлеба. Но этому нет равных. Ты сам творил его?

– Я сеял сам. И жал. И пек. И тоже тридцать лет под солнцем лью пот. Но никогда еще не затаскивал в тень смоковниц такого едока, как ты!

– Ты поделился хлебом. Поделись и делом, – попросил сын Божий, отпирая калитку, в которую ломилась неразделенная гордость Прохора за свое изделие.

– Смотри! – вдруг перешел на шепот хлебороб и хлебопек. И оглядевшись, достал из глубины хитона на груди тряпицу. Извлек и сжал в ладонях горбатый треугольничек из древесины, отполированный руками и зерном.

– Я дал ему имя – рассевок.

Смотрел, лучась в благословенной неге, путник на вещицу. В ней было НЕЧТО… созвучное прохладной зелени над водяной текучестью реки и лотосу, светившемуся белизной в заводи. Покоем, красотой и миром отсвечивало треугольное орудие труда.

– Семнадцать полнолуний я его точил, – осевшим хрипом выстонал спаситель, – семнадцать! Искал размер и крутизну боков, соотношение сторон и высоту вершины, разницу углов, испытывал и на пшенице и на рисе. Потом лепил и обжигал воронку для него, вот эту, из которой пил ты.

Теперь смотри! Вставляем рассевок в воронку… чуть выше дна… готово!

Держу воронку у колен, зерно – в ковше, на уровне пупка, иду по пашне и сыплю малою струей зерно в воронку. Струя, на рассевок попав, дробится и вылетает из воронки в пашню равномерно, меж зернышками, точно по ладони.

Все поколения от Ноя сеяли с руки. Зерно ложилось в пашню тесно, кучно, росло подобно скопищу рабов в бараке: в тесноте и злобе, где каждый в драке свирепеет за место, чтобы спать не скрюченным, а вольно. Я испытал все это с детства.

И колос, порожденный теснотой и дракой, был хилым, горечью напитан, рано осыпался.

Но мои зерна, попав на рассевок, теперь уж не рабы в бараке! Я им свободу в пашне дал. И потому из каждого зерна растет по два, по три стебля на воле. И урожай мой вдвое больше, чем у других рабов! Поэтому хозяин бережет меня, пока… пока я рассевком владею. И выбрать разрешил жену среди рабынь, чтоб родила мне сына.

Раб завернул вещицу в тряпку с жадной бережливостью, как хлеб, и сунул за пазуху. И лишь тогда обрел вновь голос и осанку.

– Ты понял все?

– Ты засевал всю пашню в одиночку, ночами, дрожа и озираясь, чтобы никто не перенял секрета и не увидел сотворенное тобой.

– Нас много у Каринфы, – помедлив, угрюмо отозвался раб, – но разрешенье на жену и сына лишь у меня. Мне нужен сын! А если я свой рассевок для всех открою и закрома Каринфы лопнут от зерна – зачем я буду нужен? И кто меня продолжит на земле?! – спросил, исступленно сверкая глазами, Прохор, сын и прародитель Василевсов-хлеборобов.

– Я не осуждаю.

– И пгавильно делаешь, – упал вдруг коршуном картавый голос из-за кустов, – хвалить иль осуждать наших габов дано их господам, а не бгодягам.

Владелец голоса свирепо выдирался из кустов в хитоне из белой шерсти, держа перед собой бамбуковую трость. Лицо раба серело, будто покрывалось пеплом.

– Так вот чем засевал поля наш габ ночами. Давай сюда.

Глядя в чужую и грабастую ладонь, затрясся Прохор.

– Но господин, мой урожай был больше, чем у остальных на семьдесят, на сто корзин. Я вам принес доход…

– Ты нам пгинес убыток. Давай.

Держал протянутой ладонь Каринфа сын недолго. Убрал ее и, размахнувшись тростью, ударил по спине раба с оттягом, хлестко. Распался под ребристой палкой полусгнивший холст, под ним подернулась спина.

– Ты заставляешь ждать меня, – сказал Каринфа-младший, растопырившись глазами: правый ввинчивался в лоб раба, тогда как левый полз по корневищу смоковницы.

– Мой господин…

И снова, но уж злее, вдоль обнаженного хребта в натянутую кожу влипла трость и рассекла ее. Раб вскрикнул, вырвал из-за пазухи тряпицу с рассевком. Уткнулся лбом в плеть корня под ногами. Стал поднимать кулак с сокровищем своим, содрогаясь в корчах:

– Я вам доход принес, мой господин… доход!

– Ты нам пгинес убыток, – с картавой мягкостью и укоризной поправил хозяин всего, что корчилось у его ног: мешка с костями и кишок пустых, завернутых в гнилой хитон, – убыток в семьдесят когзин, помноженный на шестьдесят габов. А это много. Если бы ты, скотина гъязная, оповестил нас пго эту твою безделицу и изготовил бы ее для всех габов на наших землях, то угожай Кагинфы выгос бы на четыгеста когзин. А это восемьсот динагов, укгаденных тобой у господина своего. Вот твой убыток и твоя вина. К тому же ты нам лгал, сын ишака и суки, что угожай большой всегда в твоей легкой гуке и что луна ей помогает по ночам. Вставай.

– И все же, господин, он прибыль вам принес, – сказал сын Божий, глядя на свои сандалии, мерцающие в текучих бликах под водой: ах, хороша была прохлада, объявшая ступни и икры.

– Ты кто? – скосил Каринфа правый глаз, лаская левым рассевок в руке.

– Сын матери Марии из Вифлиема.

– Безго-о-о-дный, – напевно, с удовольствием изрек Каринфа и повторил, смакуя, – безгодный выгодок от нищенки Магии. Ты ею погожден в загоне для скота, но нагло называешь себя сыном Божьм.

– Ваш род Каринфы все знает про меня?

– Мы пго тебя все знаем, безгодный сын от назагетской шлюхи, – лучился наслаждением Каринфа, – а плотник, муж Магии из племени Давида, не твой отец. Он был готов изгнать ее, когда она на стогоне нагуливала бъюхо. Да пожалел. Ты даже не евгей, поскольку ни одна евгейка не гожала в хлеву сгеди навоза. Но нас, евгеев избганных, бегешься поучать, как Бога чтить, как жить по Божьи. Ты лишь сухая ветка, без племени и без когней.

– Тогда, мой господин, в отличие от нас, ты должен знать свой род хотя бы до девятого колена.

– Конечно, сын нищенки, я отличаюсь от тебя познаньем пгедков.

– Позволь с почтением послушать их имена из уст твоих, – все так же тихо, зашторив веками глаза, попросил путник. И долго ждал ответа от дряблой плоти под шерстяным хитоном, размышлявшей: к чему бы этому, что нагло разевает рот в его присутствии – к чему вот этому их знаменитый род?

– Ну, хогошо. Тебе полезно будет знать, кто мы и кто за нами. Иосия – наш дед, был сыном Илиуда и внуком Авиуда, пгавнуком Иогама, пгапгавнуком Зоговавеля. Тебе достаточно?

– Нет, мой господин. Позволь напомнить вам о самых древних.

– Откуда ведомы тебе дгевнейшие из племени Кагинфы?

– Твоими праотцами в семнадцатом колене были Хаммельо с Сим-парзитом. От них в тебе весь гной, что вылил ты на нас, способность делать прибыль из чужого горя, чужих трудов и крови. Запомнил имена: Хам-мельо и Сим-парзит.

Но не ответил сын Каринфы, ибо поднял, наконец, глаза сидящий, и синева зрачков его, пульсируя ультрамарином, зажглась всеослепляющим огнем. Он обволакивал, пронизывал и жег нещадно, парализуя.

– Два этих паразита в роду твоем, – продолжил Иисус – от каждого наследство ваше: вы косоглазить и картавить, курчавиться обречены вовеки, чтоб узнавали вас народы по обличью и повадкам. И воздавали по делам вашим. А про изделие раба забудь. Он благодетель для Каринфы и множитель всех закромов его. Иди. Ты ведь пришел позвать раба к обеду?

И опустил глаза.

Спадала оцепенелость с потомка Хам-мельо и Сим-парзита. Горела под хитоном кожа: будто натерли перцем.

Возвращалось зрение. Сквозь пелену яснее проступали две фигуры. Одна – сидящая, в сандалиях под водой, вторая – на коленях… раб Прохор, надежный сеятель и пекарь – здесь на берегу… зачем он здесь?

Что-то острое распирало кожу Каринфы. Он поднял кулак к глазам, разжал ладонь. В нее врезалась засаленная деревяшка. Откуда эта дрянь? Он наклонил ладонь – и дрянь упала. Брезгливо вытер руку о хитон, позвал сварливо:

– Раб Прохор, ты долго шляешься, когда едят все остальные. Ты хочешь, чтоб вместо меня здесь объявился стражник с псами? Поторопись.

– Иду, мой господин, уже бегу! – тянулся к рассевку сын Василевса, не веря все еще тому, что слышал. Но удалялся с палкой сын Каринфы, с обвислых, вялых плеч струилась белизна хитона. Внизу его заламывали пятки, забранные в кожу. Фонтанчиками из-под них плескал песок.

Раб дотянулся до драгоценности в пыли. Схватил, поднялся, дернулся бежать за господином. Но, развернувшись, рухнул на колени снова. Взял руку Иисуса, поцеловал ее и, плача, возложил на лоб.

– Я понял твой урок. Сегодня ночью я выточу, сколько смогу, таких же рассевков и стану раздавать их всем, кто гнет хребет на пашнях. Пусть застревает и не лезет в глотку мне кусок, когда соседа гложет голод…

Он не успел договорить: вдруг лопнул и взорвался на его словах вороний долгий дикий ор:

– Др-р-р-янь р-р-раб… не быть пир-р-рам Кар-р-ринфы!

Над головами их секли со свистом воздух два крыла, меж ними бесновалось угольное тело с округлой желтоглазою башкой и крючковатым клювом, долбящим сук засохшей смоковницы. Летели сверху листья и коры ошметки. Осмысленный железный клекот будоражил лес.

Сын Божий поднимал глаза. В них снова разгоралась синева. Она настигла ворона. Остервеневший ком швырнуло с треском сквозь листву и ветви в зной.

Оперенный ошметок ночи, как камень из пращи, рассек излучину над изумрудной поймой и, пролетев пятьсот-шестьсот локтей по выжженной равнине, с размаху брякнулся на куст.

…Сын Василевса уходил в барак, приплясывая и вертя кургузым, тощим задом в разодранном хитоне на спине. В нее впечатался, багрово остывая, рубец – отметина отныне и навеки.

Петр Иванович Рачковский, возглавлявший в Париже зарубежное отделение тайной полиции Российской империи, напоминал собою округлый мягкий батискаф, умеренно накаченный жирком и безмятежно плывущий в европейских ветрилах.

Сей добродушный субъект, зафиксированный парижским обществом, как удачливый биржевой игрок и неотразимый жюир, лучился неизменной улыбкой и обходительностью.

Обросший умопомрачительным количеством связей, он стал для многих персон грата патологически, необходимым, имея репутацию дырявого денежного портмонэ, из коего просыпались налево и направо заемные суммы. Про многие он нередко забывал.

Время от времени особо избранные персоны оказывались с Петром Иванычем тет-а-тет в уютно ароматическом закутке окраинного ресторанчика.

Там-то и брал Рачковский клиента, обросшего невозвращенными суммами и прочим, виртуозно собранным компроматом, за горло стальной рукой в бархатной перчатке.

Ибо в европейском муравейнике, на территориях Франции, Швейцарии, Англии и Германии Рачковский был одним из самых жестких, осмотрительных и результативных тайных агентов имперского Министерства внутренних дел, чья роль состояла в тайном надзоре и нейтрализации социал-революционеров за рубежом.

Клетка просто резидента становилась тесна для неуемной и авантюрно-крылатой натуры Рачковского, а министр Плеве, держащий Петра Ивановича в этой клетке, врагом № 1, поскольку взматеревший агент все настырнее и не по чину совал свой картофельный нос в крупную европейскую политику без спроса и высочайшего дозволения.

Именно поэтому снаряжена была министром специальная комиссия в Париж по душу непомерно разбухшего Петра Ивановича.

Рачковский, обладая феноменальной голографической памятью, вел дневник, где подробно и дословно, не без литературного изящества фиксировал наиболее значительные агентурные встречи, беспощадно и холодно высвечивая в диалогах извивы души собеседника, пересыпая их собственным комментарием.

Он пока сам не знал, когда все это всплывет. Но был уверен: подобная скрупулезная фиксация потайного бытия рано или поздно пригодится империи, а значит, и ему самому, может быть, даже после его жизни.

В этом он был абсолютно прав, снискав посмертную благодарность исследователей пикантных изнанок поздней романовской эпохи.

Ныне, запершись на одной из агентурных явок, Рачковский вспоминал и записывал последнее сверхважное для него рандеву с главным финансистом Парижа Альфонсом Ротшильдом, на которое был совершенно неожиданно приглашен.

«Поутру 16 февраля сего года был приглашен на рандеву Альфонсом Ротшильдом, где имел с ним нижеследующую беседу в кабинете.

Кабинет увенчан портретами предков династии Ротшильдов: Амшела Ротшильда и Гуты Мейер.

Под этими, весьма самонадеянно глядевшими со стен господами пламенел щит-вывеска, коя вывешена была на магазине вышеназванных жидков с готической надписью: ROT SCHILD что означает «красный щит». Господин Ротшильд весьма неплохо владел русским. Как вскоре оказалось, недаром, поскольку его гипертрофированный интерес был нацелен острием на Россию.

Он повел беседу на пределах откровения, подразумевая в себе неодолимого удава, тем самым отводя мне, агенту Рачков-скому, роль кролика.

– Рачковский, ми вас давно пасем. Поэтому будем говорить без глупых подъездов и чувствительных трепыханий.

– Чем вызвано внимание великого финансиста Ротшильда ко столь малой человеческой величине, как Рач…

– Делом визвано.

Похоже, господин удав не привык к глупым отвлечениям.

– Ви большой шалун, Рачковский. Это надо-таки додуматься, что вся российская зарубежная агентура Министерства внутренних дел, чем ви вертите в Париже, совсем не слушает своего папу из Петербурга министра Плеве. И не делает ему отчеты за свои политические действия. Это так?

– Это почти так, господин Ротшильд.

– Плеве сердится и сильно вас не любит. Он уже назначил комиссию. У комиссии свиные рыла, и они по-свински копают под Рачковского, которого все считают славянином, но мама которого Софа Гутман из-под Житомира, а бабушка Наина Груберман из-под Жмеринки. Вам сказать, что комиссия успела раскопать под вас?

Мне стало страшно впервые и по-настоящему: он, кажется, знал все или почти все. Знать мою маму и бабушку невозможно, если в департаменте Плеве (или при дворе?) нет троянского коня Ротшильдов, который имеет доступ к святая святых – личным делам агентуры.

– Комиссия что-то успела раскопать? Буду весьма благодарен, мсье, если поделитесь, что именно.

– Мсье сидели в Бастилии, Рачковский.

Эта всезнайская сволочь умела кусаться и весьма свирепо.

– Виноват, ваша светлость.

– Комиссия раскопала пока немного, но все равно ой-ёй-ёй. Например, ту встречу, что ми вам устроили с Римским папой XIII Львом, для того чтобы в России при обер-прокуроре Святейшего синода сел папский нунций Филипп в католическом представительстве.

Эти байстрюки из комиссии таки вынюхали, что господин Рачковский без позволения двора и министра Плеве сует свой нос в большую зарубежную политику.

– Позвольте узнать, откуда…

– Это не важно, Рачковский. Но комиссия пока не раскопала вашу встречу с Президентом Франции Лубэ,, где ви получили чемодан. Ми ей пока об этом не подсунули бумаги.

«Он знал и это?!»

– А в чемодане? В том чемодане было полтора миллиона франков: пятьсот тысяч ваши и миллион на организацию совместных русско-французских предприятий в империи.

Я был почти парализован. Они в действительности пасли и нередко направляли мои действия. Оставался вопрос: все ли? Какие из них?

– Ви-таки заметили, что я, чьи деньги ви затырили, еще не спросил, куда ви их затырили, и никому не показывал ваши расписки, хотя в России не вылупилось ни одно совместное предприятие.

Я решительно не знал, что говорить.

– Чертовски знакомый диалект у вас, господин Ротшильд. Аромат Малороссии с привкусом Одессы.

– Все ми временно сейчас стали родом из Одессы. Хотя мои предки Амшел и Гута родились во Франкфурте.

– Господин Ротшильд, вы зря потратили ваше драгоценное время на прелюдию. Я достаточно тертый калач, чтобы осознать свою абсолютную зависимость от вас, я ваш со всеми потрохами.

– Я никогда не трачу времени зря. Ви стали «нашим» после моей прелюдии. Но ми правильно держали вас за разумного человека.

«За продажную шлюху», – холодно и бесстрастно расшифровал я.

– Я весь внимание, господин Ротшильд.

– Именно этого я хотел. Нам не нравится Плеве, который копает под вас своей свинячьей комиссией. И совсем не нравится Столыпин, который может заменить Плеве в случае чего.

– Мне тоже не нравятся оба.

Это была ложь во спасение… собственной шкуры. Столыпин всегда вызывал во мне глубочайшее, теплое чувство совместимости; мы оба стали полезными сожителями одной империи, оба не зависели от мнений придворного и дворцового стада и были достаточно сильны, чтобы смотреть без шор и без очков в лицо неумолимого бытия.

– У них руки в крови наших мальчиков эсеров. Нам это надоело, – прорезался голос у Ротшильда.

– Понимаю.

Он долго смотрел на меня замораживающим взглядом и, наконец, спросил с сухой брезгливостью:

– Тогда что ви здесь расселись? Давно пора работать.

– Сколько времени мне отпущено? Мне нужен предлог для выезда в Петербург и основательная подготовка… министр и губернатор весьма серьезные фигуры.

– Повторяю: тогда что ви здесь расселись? Предлог на вас уже лежит в посольстве. Вызов через голову Плеве от дворцового коменданта Гессе. Он, оказывается, не может жить без Рачковского, как и вся империя.

«Гессе! Вот он троянский конь. Этой вести мне давно и категорически недоставало. Но кто его взнуздал и оседлал, кто уполномочен втайне управлять дворцовым комендантом кроме императора?

Мне явно не хватало воздуха, бешено колотилось сердце. Находиться под пронизывающим взглядом Ротшильда становилось далее опасно: ему очень хотелось видеть перед собой напрочь загипнотизированного кролика. Но я не мог доставить ему такого удовольствия. В любых катаклизмах я умел находить второе и третье дно и нырять на них.

– Благодарю, ваша светлость. Позвольте откланяться, господин Ротшильд.

– Мне кисло от вашего вида, которому нужен курорт. Но нашему агенту Рачковскому еще рано ездить по курортам.

– Вы правы. Я потрясен, если не сказать раздавлен, могуществом империи Ротшильдов. Смею предположить, что ее влияние на планете простирается дальше и глубже империи Романовых..

Он снизошел до одобрительной усмешки, оставив мой лакейский книксен без ответа.

– Держите в уме Евно Филипповича Азефа: он у нас давно работает по Столыпину. На этой шпионской сволочи негде ставить пробу, но он нужный нам человек. Агент царской охранки стал потрошителем царских сановников. По такому канату надо умудриться ходить. Кстати, он здесь, в Париже.

– Я знаю, ваша светлость. Именно его я хотел использовать.

Поклонившись, я направился к двери, но был задержан.

– Не туда! Возьмите левее, в ту дверь. И можете за ней послушать, это будет сладко и полезно.

Я развернулся, закрыл за собой указанную дверь. Вскоре раздался звонок. Ротшильд сказал секретарю:

– Запускай.

Кто-то вошел. Я услышал положительно знакомый, более того – завязший в ушах голос. Это был голос Витте! Имперский министр финансов в Париже у Ротшильда?! Знает ли об этом визите кита Плеве, спустивший целую комиссионную свору на мелкую барабульку Рачковского?

Витте озвучился медвяной учтивостью:

– Благодарен вам за приглашение, господин Ротшильд. Поверьте, еще ни на один визит я не спешил с таким душевным волнением.

– Сергей Юльевич, мы свои люди. Финансисты и политики всегда понимали друг друга и всегда сосали наш гешефт рядом, как Рэм и Ромул сиськи одной волчицы. Надеюсь, ваше прибытие в Париж имеет приличную причину?

– Цель поездки – инспекция финансового состояния парижского посольства России.

– А почему бы и нет? Приступим. Опускайтесь на мягкое. Не туда!

Он выкрикнул это фальцетом, вероятно напугав Витте, который сдавленно хекнул.

– Вам удобнее на софе будет, – вальяжно уточнил Ротшильд. – Сядьте немного левее.

– Куда? – бестолково озадачился совершенно сбитый с толку Витте.

– Еще левее. Ну что? Как вам?

– Простите, я не совсем…

– Что чувствует ваш зад?

Я чуть приоткрыл дверь. Витте сугубо ошарашен и, потерял дар речи. Весьма и весьма экстравагантны фортеля финансового зубробизона.

– Простите, я не совсем понимаю…

– А что тут понимать? Вам подходит температура под жопой?

Витте хихикнул. Поерзал. Вид – глупейший: жаба, кою спрыснули духами. Наконец, отозвался:

– Абсолютный комфорт.

– А что я говорил своим людям? Для зада Витте нужно теплое место. Например, место премьер-министра.

Мы с Витте, кажется, оба впали в шок: что за этими словами, блеф? Либо поистине безграничные возможности денежного осьминога в империи?

– Вашими бы устами да мед пить,- сказал Витте.

– Еще попьете своими. Начнем с политики. Европа немного времени назад помещалась в одной фразе Александра III. Он ловил рыбку, когда к нему стали приставать: подпишите срочную депешу для Европы. Что, ви думаете, – сказал русский император? Он сказал такое, что у нас, сильных евреев мира, долго болел живот. Он сказал: Европа подождет, пока император России ловит рыбу. А? Как вам это нравится, Витте?

– Омерзительно, господин Ротшильд. Азиатское хамство в помеси с манией величия – это наследственная паранойя Романовых.

– Нам это тоже не понравилось, Сергей Юльевич, и мы много работали с Японией, чтобы Александров байстрюк Николай так не хамил Европе после Порт-Артура и всей войны. Мы с Вартбургом, Яшей Шиффом и Парвусом не зря бросили в военную топку свои двести миллионов франков.

Но это далеко не все. Поэтому я пригласил вас, Сергей Юльевич, чтобы примерить ваш зад на место премьер-министра. Мы хорошо и долго смотрели за вами, вашими делами и разговорами, а также за вашими мислями. Ви нам подходите. Мы не будем ходить вокруг и около. Россия – это вонючий, но большой сундук с алмазами, золотом, углем, нефтью и рабской силой.

К этому сундуку ми решили зажать нос и приложить наши капиталы. Дубовая голова Александра III и его кулаки такого совсем не хотели. А его наследный потс Николай теперь, слава Иегове, надевает плисовые шаровары, косоворотку и пляшет с черносотенцами из «Союза русского народа». Мы совсем не против. Пускай себе скачет и тискает немку Алису. А мы будем делать свое дело.

Когда ви сядете на место премьер-министра…

Витге нервически вздернулся:

– Вы так уверенно говорите об этом…

– Я не люблю, когда втыкаются в мои мисли, – резко оборвал Ротшильд.

– Прошу прощения, господин Ротшильд.

– Если ми что-то говорим, ми это делаем. Когда вы сядете на кресло премьер-министра, то надо расшатывать гнилые зубы монархии, чтобы вместо них вставить либеральнодемократический золотой протез.

Для этого ви должны поднимать рабочих и делать из них для Николая большую бучу. Лучше с кровью: она хорошо бьет в рабочие ноздри и делает из него зверя.

Ви должны потом вырвать из глотки Николашки согласие на Конституцию, которую напишем ми, и парламент для России. Когда ми закупим и разделим этих болтунов на стаи, которые начнут кусать друг друга за глотки, в империи лопнет гноем то, что нам сильно нужно: ре-во-лю-ция.

Я никогда так много не говорил, Витте. Но ваш вонючий российский сундук стоит длинных речей.

Расшевелите рабочее движение через Гапона, мне говорили, что он умеет быть козлом при стаде баранов.

В петербургской публичной библиотеке работает хранителем отдела «Россика» Александр Исаевич Браудо. Он мало выпускает слов. Но его слова стоят половину золотого запаса империи. Ви и Рачковский будете с ним почтительно советоваться. Ви займетесь сухой политикой, Рачковский – мокрыми делами.

Браудо в петербургской публичной библиотеке. Вот кто за Гессе и над Гессе! – весьма полезный для меня день сегодня, – с отрадою определился я в сплетении событий.

– Рачковский… – возник голос Витте, – темная лошадка из департамента Плеве, парижский биржевой коммерсант?

– Не только. Это он нагрел место для вашей жопы на софэ. И будет заниматься тем же в России.

В карете, что привезла вас ко мне, лежит чемодан, где пять миллионов франков на интимные, наши с вами, расходы. Скоро вашим именем назовут улицу в Одессе, рядом с Дерибасовской.

– Я потрясен перспективою, господин Ротшильд. Отныне вся моя энергия будет направлена для великой цели…

– Витте, пст-пст. Не бросайте красивых слов на вашу сортирную роль, они завянут. Адью.

В тридцать сребренников для Витте заплавлено чистопородное золото, тогда как в мои – помесь олова со свинцом. Меня со скушной брезгливостью поймали на ржавый крючок и выволакивают на песок для поджарки.

Ненадежно и грубо сработано, господа. Я не одесский бычок, но морская барракуда и всегда работал не только за деньги.

Сергей Юльевич маслится перспективою обещанного премьерства и положительно обезумел в рвении. Но какой ценой? Загнать лошадь – Россию – в болото ротшильдовскими слепнями.

Мне же предписано лишь подталкивать колымагу большой политики, где Витте – коренник, а Плеве – занесенный надо мною хлыст.

Ну-ну. Поиграем-с.

Поздно вечером, уже затемно, после привоза Анны с ребенком, легонько брякнул Прохорову в окно чей-то стук.

Он открыл дверь, впустил кузнеца Мирона с тряпичным малым свертком под мышкой. Молча тиснули руки друг другу. Молча налили из четверти по стакану темно-красного све-жедавленного чихиря, с наслаждением выцедили. Захрустели солеными капустными пилюсками, попутно отдирая зубами шматы розового сала на хлебе домашней станичной выпечки.

– Ну… как она там? – приглушенно бухнул голосом Мирон.

– А ничего, – односложно отозвался Прохоров, не отводя взгляда от черно-провального квадрата окна. Пялилась безглазо из него душная ночь. Встал. Задернул окно плотной шторой. Вернулся, добавил:

– Стеной стоит, налитая. Завтра приедут на зубок ее, матерую, кусать.

– Дай-то, Бог, – истово, кузнечным мехом выдохнул Мирон.

Помолчали, унырнув в тревожно щемящую маяту.

– Я вот чего к тебе, Никита Василич, – наконец, грузно ворохнулся коваль, – ты бы вот эту штуку испробовал.

Развернул принесенную с собой тряпицу, достал свежеко-ванный тесак-топорик, насаженный на липовый держак.

Иссиня-черную каленую щеку инструмента полукругом окаймлял холодный искристый блеск навостренного лезвия.

– Твое, что ль, изделие? – спросил Прохоров, взвешивая в руке непривычно легкий, ладно влипший в ладонь инструмент.

– Ну.

– Что-то легонек… железо, сплав, али что?

– Али что, – одной щекой усмехнулся Мирон, – ты спробуй, на чем не жалко.

Поднажал он многозначительно на последние слова. Прохоров принес топор, зажал между колен острием вверх.

– Я грю: на чем не жалко, – опять ухмыльнулся гость.

– Ла-адно,- отмахнулся Прохоров. Нацелив, тюкнул принесенным лезвием по-своему. С оторопью уставился на содеянное: врубился миронов тесак в его собственный топор почти на полногтя, напрочь загубив позарез нужный в дому инструмент.

– Я тя для чо остерегал? – буркнул Мирон.

– Это как понимать? – изумился председатель. Входя в азарт, потянулся к стене, выдернул из ножен дамасскую шашку – боевой дар кавалерийского комдива с дарственной надписью на темляке.

– Загубишь вещь, Василич, – панически встревожился кузнец.

– Ты это брось! Дамасская сталь, с турецкого янычара трофей стародавний, от прадеда, – свирепо выцедил Прохоров, умащивая шашку на табурете рубящей стороной кверху, – я ей белые хребты наискосок полосовал, и ни одной зазубрины.

– Ну, гляди, твое дело,- вздохнул Мирон.

Прохоров примерился. Хряснул с оттяжкой мироновским тесаком по концу шашки. Вгляделся: в сияющую сталь драгоценной вещи нагло въелась зияющая прореха. Тесак Мирона отблескивал холодной надменностью целого лезвия.

Придушенно взвыл:

– Ты что мне приволок, тудыт твою растудыт?! Весь инструмент в дому изгадил! Шашка-то, шашка-а-а-а… Эх!

– Я те говорил: погодь, не входи в азарт, – покаянно елозил ладонями по коленям Мирон. Жаль было ядреную, ис поганенную вещь.

– Ну туда ей, стерве турецкой, и дорога, коль под нашим, станичным, изделием обосралась! – отбросил шашку на тахту Прохоров. – Будь ласков, Мирон, доложи обстоятельно, как это у тебя такая сталь, напрочь все превосходящая, народилась? Надо же, дамасскую – как петуший гребень полосует!

– Не мой это навык, Никита Василич, – помолчав, стал грузно лепить слова Мирон, – от деда, прадеда идет премудрость: грей, плющи, да складывай пополам полосу железа до тех пор, пока с нее брызга окалиной идет. Брызга кончилась – самое время для закала. Само собой, закал свой, потаенный, от мастера к мастеру в роду шел, семь трав на росе настоянных в него входят, масло конопляное, кровь петуха, сок березы, да черной бузины.

Вот тогда булат выйдет, тот самый, чем предки наши татарву на Дону, да чечена на Тереке полосовали.

То, что я принес – еще полбулата, не тот закал у него, потому как трава не вся, да сока березы нет. Однако сам видел, что тесак творит и с дамасской сталью.

– И сколько ж раз ты свое изделие плющил да складывал? – спросил, любивший, до озноба, высоту в любом деле Прохоров.

– Двадцать восемь раз споловинил поковку. Однако брызгу до конца так и не выгнал. Потому это и есть полбулата. Помню, дед баял, не знаю, как верить: теперь вроде в этой секирке поболее мильена слоев выходит.

Я что зашел, Никита Василич… из этого металла я и сошники да рассевки на АУПе выковал. Сносу им не будет без заточки, любую целину с хрустом возьмут одной лошачьей силой. Весь агрегат напрочь ржа источит, а сошники с рассевком сиять целехонькими будут. Так что ты, в случае чего, помни об этом. Ну… все, что ль… пошел я. Видать, тебя завтра в шибко тягомотный денек захомутают. Прощевай до завтра.

Кузнец встал. Поднялся и Прохоров, обнял могутное тело мастера, пахнувшее угольным чадком. Проводил, лег. Долго маялся в мозговой коловерти, в коей смешалась сосущая тревога с предчувствием триумфа на фоне вороньей чертовщины за последние три дня.

Сон накрыл и загасил его воспаленный разум далеко заполночь.

Усадьба полыхала неистовым багровым маревом, низко стеля над садом и озером жирный смак черного дыма. Уже выгорели приземистый длинный сруб конюшни, дворовый флигель, купальня на берегу, нелепо и страшно воткнувшись в дымное пространство скелетной гарью бревен.

Зелень газонов, желто-песчанные тропы дико усыпаны битым ломаным хаосом из стульев, ваз, картин, статуэток.

Все это хрустко лопалось под галопом серого жеребца с выбитым глазом. Он рвал копытами разнотравье газонов, наматывая в болевом безумии по двору круг за кругом, полосуя воздух режущим истошным визгом.

Приплясывал, сновал, метался серозипунный зверь – толпа: тащила и крушила, плескала месивом из нужника на статуи с отбитыми руками, на мраморные барельефы стен. Рев, вой, рычанье рвались из глоток.

Перекрывая все, надсаженным фальцетом опрастывалась вертлявая фигура в одноухом малахае:

– Сучье племя! Иксплутаторы! Жруть от пуза да серуть… ото и вся иха жизня! Лома-а-ай! Круши! Пять тыщ десятин земли у яво, а у мене две десятины, а?! Иде тута равенство? Что Христос велел: по справедливости жить, по равенству! Иде тута справедливость?! Раздолбаем кровососа!

Наметом в сердцевину погромного ада влетели двое верховых: Столыпин с Оболенским. За ними с грохотом – тарантас. Осадив взмокшую пару, скакнул с повозки Кривошеин.

Истошным воплем прорезалось в толпе:

– Губя-а-арна-а-а-атор!

Толпа сворачивалась в единый озверелый клубок, ощетиниваясь вилами, дрекольем. Обвалом осыпался рев, вой, свист. Все стихло. Лишь бил по воспаленному слуху дробный галоп искалеченного жеребца, выписывающего бесконечную круго-. верть, да его надсадный, тяжкий храп.

Метнулось вдруг к коню неуловимьм броском гибкое тело Оболенского. Поймал князь в прыжке змеящуюся спираль узды. Его рвануло, опрокинуло, понесло. Скособочив морду, волочил конь человека по траве и обломкам, бешено косил единственным глазом на живое, стопорящее бревно, сбавлял ход. Наконец, застыл дымящийся, облитый пеной, сотрясаясь крупной, непроходящей дрожью.

– Ну же… ну, голубчик… успокойся, потерпи… еще поскачем по лугам – вышептывал сквозь зубы клокочущую жалость князь, тянулся ладонью к горбоносой, окропленной сукровицей морде. Дотянулся, стал гладить, обжигая ладонь о горячую, сочащуюся мокроту.

Долгим, до озноба, человечьим стоном отозвалась искалеченная скотина, изнемогая жалобой от содеянного с ним. Подламываясь в коленях, опустился на них жеребец, завалился на бок.

Цепенела в полуобморочной оторопи толпа. Спадала пелена с глаз, стекал в землю сквозь ноги черный ток скотской злобы, заменяясь чугунно-тяжким похмельем будущего возмездия.

– Ну что, довольны? – хрипло уронил в набрякшую тишину Столыпин, с отвращением ворочая бородатой челюстью, будто дробя хинную таблетку. – Добро запалили, стены дерьмом обляпали, скотине глаз выбили – и рады. Чему? Тварь божья – в муках. Ей за что казнь ваша анафемская?

Утробно, глухо, вразнобой загомонила толпа:

– Дело барин говорит…

– Так мы что…

– Силыч, небось, натравил…

– Чаво уж таперь!

Будто вздрючивая, вздымая сползающую к покаянию толпу, ввинтился в уши режущий фальцет Силыча:

– Кровососа Тотлебена скотина! Пущай мучается!

– Не Тотлебена скотина – Божья! – катком наехал на фальцет губернатор. Но вновь извернулся и взвился стилетно-тонкий вскрик:

– Скотину пожалел? А нас вы, кровососы, жалели? Иде свобода, равенство, братство?! Иде справедливость?

Губернатор подходил грузно, командорской поступью, всматривался остро, ненавидяще в измаранную сажей мордашку, в орущий рот – белозубый, с золотой фиксой в глубине. Что-то жалящее, неуловимо знакомое мазнуло в памяти: где-то видел… Внезапно резко, как хлыстом, ударил командой:

– Покажи руки!

Мужичонка дернулся было руками к Столыпину, но тут же, опомнившись, бросил ладони вниз, сунул их в карманы зипуна. Вызверился, отступая:

– А ты не лайся, барин! Привыкли с народом лаяться… – в глазах густел страх.

– Покажи руки! – снова жестко велел губернатор.

– Это зачем? Измываешься, барин, над мужиком! Власть для того ли дадена…

– А вот затем.

Шагнул к одноухому, фиксатому и добился искомого: выхватила фигура в зипуне из кармана револьвер, сказала жестко и спокойно:

– Не подходите, выстрелю. – Оболенский в броске заслонил собой Столыпина.

Толпа утробно, потрясенно ахнула, взвыла:

– Ты чаво, Силыч?!

– Какой, к свиньям, Силыч…

– Никак бомби-и-ист?

– Назад, князь! – Столыпин отодвинул охранника, сделал еще шаг. – Кишка тонка, мерзавец.

Расстегнул китель.

– Стреляй. Но учти: вот они тут же разорвут в клочья.

– Не подходи-и-и! – сорвалась в крик фигура.

Столыпин поймал вытянутую с револьвером руку, выдернул оружие, отбросил. Разжал дрожащую белёсую ладонь, сказал брезгливо:

– Именно этого я ожидал.

Рванул на мужичонке застегнутый зипун. С треском стрельнули в стороны пуговицы. Под зипуном – студенческая тужурка. Выдернув с мясом крючки, разъял и ее. Полез в нагрудный карман.

– Не сметь! – задохнулся, дернулся студент. Но уже цепко, стальным захватом держал его за локти зашедший со спины Оболенский.

Столыпин достал из тужурки билет, развернул корочки, прочел. Спросил, уткнув в толпу каленый взгляд:

– Кто знает этого человека?

Загомонили вразнобой, перепуганно:

– Намедни явился…

– Фаддей Силычем назвался!

– И что ему надобно было от вас?

– Звал Тотлебену петуха пустить, баял, что в земельной Управе бумага ему губернатором спущена, самолично, мол, видел.

– Что за бумага?

– От наших земель, от общины то исть, еще три сотни десятин графскому поместью отписано, почитай задарма.

Взвыла, накаляясь воплями, толпа:

– Тоды хучь совсем по-миру!

– И так из-за межы грыземся, собачимся, кровя брат брату пущает!

– У Тотлебена своих пять тыщ! Куды ему ешг? Таперь хоть в петлю!

Вой, вопли, брань набирали силу.

– Слушать меня, губернатора! – трубно напряг голос Столыпин, перекрывая всех. – Моего, как и государева, дозволения Тотлебену на отчуждение общинных земель нет. Этот человек, совравший вам, Иуда! Что творит он и что делаем мы?

Вы в поте лица пашете, сеете, кормите Россию, живя в тесноте и бедности. Я волею государя обязан обеспечить нам достойную жизнь. Мы с товарищем министра земледелия Криношеиным разработали законопроект для утверждения монархом. В нем определено: какие земли в Сибири дать желающим в собственность на вечное пользование с передачей в наследие. И без переделов!

Эти земли богаты черноземом и ждут вас. Изъявившие желание уехать будут наделены ссудой, семенами и лошадьми. Они освободят общинные пашни, которые достанутся только общине! Я повторяю: освободившиеся наделы останутся в общинном пользовании.

Вспухал изумленный, стонущий гул. Смахнув горячий пот с лица, раздувая жилы на шее, выкрикнул Кривошеин:

– Братцы! Все сказанное – истина! Мы подготовили такой Закон, которого веками ждала крестьянская община! Государь ознакомился с ним и одобрил, дело – за малой доработкой.

И вновь озвучился Столыпин, меча в толпу шлифованные, увестые слова:

– Значит, мы с вами заняты мирными, угодными Богу делами. Но чем занят этот человек, принявший, как хамельон, ваше обличье? Он не Фаддей Силыч. Он имеет такое же паразитическое и ядовитое для империи свойство, как солитер для коровы.

Это Борис Розенблюм, фарисей и лицедей, по сути, акте-ришко, исключенный из Саратовского университета за смутьянство и подстрекательство к свержению государя императора. Мне докладывал его дело начальник жандармерии.

Его отец – почтенный, работящий иудей – коновал, врачеватель крестьянских коров и лошадей. Он копил по грошу каторжным трудом, чтобы его сын стал ученым человеком.

Но сын трижды предал. Он предал родителей, ибо исключен из университета и пустил прахом их гроши и доброе имя. Являясь подданным Российской империи, он предал государя императора, подстрекая народ к его свержению. Наконец, он предал вас. Теперь я должен взыскать за погром усадьбы и направить к вам в Старую Барду войска генерал-адъютанта Сахарова. Сахаров послан в Саратов государем для усмирения бунтов и живет у меня дома. Вы этого хотели?

Впитываясь, упали последние слова в набрякшую страхом, оцепенелую толпу. В самом центре ее, в первом ряду, шаркнул зипун. Глухо стукнула кость о землю: всклоченный, мазанный сажей мужик с оторванным рукавом бухнулся на колени. За ним – сосед. Первый ряд укорачивался коленопреклоненно. За ним валились остальные, роняя головы, втыкаясь скрюченными пальцами в истоптанный, изорванный земной прах. Загудели покаянно голоса, набирая надрывную силу:

– Смилуйся, батюшко Петр Аркадьевич…

– Век Бога молить станем!

– Обмишулились, Ваше сиятельство…

– Послушались, дурни, этого ирода!

– Прохоров…

– Василь Василич, иде ты там? Заступи-и-и-сь…

Крепнул всполошенный зов:

– Староста, Прохоров! Василь Василич, голуба ты наш, обчество просит Христом Богом!

Угрюмо, исподлобья зыркая, пробирался вперед староста, наступая на полы зипунов, на ноги, топча, отшвыривая уроненные малахаи. Выбрался, встал вполоборота, уронил первое, набрякшее едучим гневом слово:

– Бар-раны!

– Не лайся, Василич, чаво таперя…

– Старосту припомнили, когда жареный петух в зад клюнул!

– Само-собой, – гудело униженно в толпе, – заступись, Христом Богом молим!

– А вы Христа вспомнили, когда за этой гнидой поволоклись?! Я ли вас не отваживал, я ли не вразумлял: иуда явился, совратитель с сатанинским зубом на беду подбивает!

– Знамо дело, обосрались, Василич. Мы яво таперь, дай волю, в клочья, смутьяна!

– Тапе-е-е-ерь! – яро передразнил староста. – Таперь ответ держать надобно, портки сымать под розги, да котомки на каторгу собирать: войска на вас, ухарей засратых, посланы!

Взвыла исступленно толпа, стонуще вымаливая:

– Заступи-сь… не погуби, батюшко губярнатор… будь он проклят, жид пархатый! Василич! Токмо тебя таперь слухать будем, заступи-и-и-сь…

Прохоров скрипнул зубами, повернулся к Столыпину. Опустился на колени:

– Ваша милость!

Столыпин шагнул к старосте, уцепил под локоть, подернул вверх:

– Встань, голубчик.

Заглядывая в глаза, вполголоса, с жадным вниманием спросил:

– Писал губернатору? Ты и есть Прохоров из Старой Барды?

– Он самый, Ваше сиятельство, – заражаясь непонятным высочайшим вниманием, так же снизил голос Прохоров.

– Василий, сын Васильев?

– Точно так, батюшко.

Всеочищающее пламя разгоралось в голове Столыпина. В нем оплавлялось окружающее бытие: пожар и чернота бревен, стон жеребца, рабская мольба толпы – все мельчало, размазывалось тугим вихрем, уносящим губернаторское «я» вспять, в глубь веков.

Бег оборвался. Бесплотно и уютно завис он в слепящем зное над длинным изумрудным извивом смоковниц, оливков, лелеющих под листвяной прохладой текучий хрусталь воды.

На берегу ее собрались расходиться двое. Один из них, коленопреклоненный Прохор, сын Василевса из Галлилеи, раб Каринфы, целуя длань стоящего и плача, высказывал неистовый обет:

– Я понял твой урок. Сегодня ночью я выточу, сколько смогу, таких же рассевков и стану раздавать их всем, кто льет и пот, и слезы на пашнях. Пусть застрянет в моей глотке кусок, когда соседа гложет голод!

Он видел, как расходились эти двое, как вышвырнуло в зной из зелени взъерошенный ком вороньих перьев, который прочертил длиннейшую дугу и брякнулся растрепанно на куст.

Меж тем слепящее светило склонялось к закату.

Он видел, осязал не только всю сиюминутность, творившуюся под ним, но и все то, что ей предшествовало: как выслеживал Каринфа своего раба, хищную вожделенность хозяина к рассевку раба, дающему прибавку урожая. И властно заступившегося за раба Того, кто спустился с лысого холма. И суть пророчества заступника:

«И сына своего ты назовешь в честь деда и отца Василев-сом. И тот готов назвать наследника своего Прохором в честь тебя. И так уйдете умножением самих себя в века. И в муках обозначите свой путь благодеяний ради живота людского».

…Он выплывал из дали, возвращался, уже воспринимая суматошную тревогу старосты:

– Ваше сиятельство, Петр Аркадьевич, никак сомлел от содома нашего?

Столыпин потрясенно огляделся: все было на местах своих. Здесь утекла едва минута, тогда как ТАМ – не менее полудня. Он вспомнил все.

Вполголоса, с неистовым теплом вбирая ставший родственным облик старосты, сказал:

– Твое прошение о выходе из общины шестидесяти душ исполню в первую очередь. Явитесь завтра ко мне в Саратов. Получите семена, плуги, лошадей и ссуды. Велю вам выделить пять вагонов. Погрузитесь – и с Богом. Вас ждут наделы в Бийском уезде Алтайской губернии. Там черноземы – в четверть. Лес для построек первых поселенцев срублен и ошкурен. Отныне за вами труд во благо империи.

Прохоров припал к руке Столыпина:

– Отныне ты для нас отец родной, рядом с иконой твой патрет поместим, – скособочил голову, вытер слезу рукавом.

– Ну, будет, будет… – окреп голосом, осанкой губернатор. И повинуясь неудержимо подмывающему любопытству, сулящему фанфарно-звонко завершить сегодняшнюю встречу, задал он Прохорову шепотом совсем уж несуразный вопрос:

– Скажи, голубчик, рубец приметный в спину твою впечатан?

– Точно так, батюшко, – дико смаргивая, глядя во все глаза, обмер староста, – у меня, у родителя мово, да и у деда… только откуль эта примета наша племенная у Вашей светлости…

– Мне многое ведомо, бесценный ты наш, – размягченно и сияюще отодвинулся Столыпин.

Отходя от звончатого торжества, порожденного ответом Прохорова, и встраиваясь в сиюминутность погрома, жестко оглядел толпу.

– Бог вам судья! Вас обманули, и потому вина ваша частична. Отстроите здесь все, что сожжено, бесплатно. Войска не будут вызваны. А с этим…

Впечатываясь клеймом в мозг, в память неведомо откуда прянуло к нему: «Хам-мельо, Сим-парзит».

– Ас этим хамельоном паразитического свойства поступайте, как велит совесть. Сами воздайте ему то, что он заслуживает..

Он развернулся к Кривошеину:

– Семен Власович, пора.

– Герр губернатор! – панически, моляще выкрикнул студент. Давясь словами, заговорил по-немецки: – В венах вашей семьи вместе с русской течет избранная богом иудейская кровь. Ради этого пощадите иудея!

– Мою супругу оскорбит упоминание о кровной общности с вами, – с холодной брезгливостью отстранился Столыпин.

– Мы с вами люди одного круга! Неужели вы отдадите меня на растерзание этому стаду?!

– Стыдитесь! Это «стадо» веками вскармливает Россию. И ваших шинкарско чистокровных сородичей в том числе. Идемте, Семен Власович.

Они уже тронулись – повозка и двое верховых, когда сзади, прорезая глухие удары, рев и хряск, всплеснулся по заячьи тонкий, сверлящий страданием крик.

Вздрогнул князь. Ударил лошадей и пустил их вскачь Кривошеин. Ознобом покрылась спина Столыпина. Он встретился взглядом с Оболенским.

– Петр Аркадьевич, – угрюмо сказал князь, притершись своим конем к губернаторскому, – душу свою ведь губите. К тому же повод даете. Крючкотворы дворцовые бульдогами вцепятся за санкцию на самосуд.

– Знаю, голубчик, – болезненной судорогой исказилось его лицо, – розенблюмы сами так вздыбили проблему. Нам оставлено лишь отвечать. Либо они нас, либо мы их, иного не дано.

ОН, пронизавший разумом вселенские глубины, был вездесущ и вечен. Жизнь, сотворяемая им, была рассеяна в пространствах. Она дремала в вековечной летаргии неисчислимой серебристой пылью спор.

Вселенский вакуум держал в себе, как в клетке, химер-страшилищ: черных дыр. Они заглатывали и прессовали в утробе все сущее вокруг: кометы, астероиды, метеориты.

Законы тяготения сжимали их в тугую плотность, где твердь спекалась до чудовищных пределов. Затем, расплескивая океаны магмы, рождался запредельный взрыв, круша галактики и выпекая звезды, сжигая мириады драгоценных спор. Закваска жизни гибла.

Но ОН воссоздавал ее и сеял упорно, терпеливо, вековечно, поскольку в хаосе и мраке, в бездумьи промороженных стихий ЕГО проект и вездесущий помысел был неизменен: творить, где можно, Разум.

Сосредоточившись пастушеским вниманьем на отдаленном скопище светил, ОН скрупулезно подсчитал все галактическое «стадо», привычно отмечая строй нисходящих чисел:

– вся масса простиравшегося перед ним вселенского отсека 10⁵⁶ г,

– в нем сверхскопление галактик 10⁵² г,

– гигантские скопления галактик в сверскопленьях 10⁴⁸ г,

– галактика отдельной массой 10⁴⁴ г,

– в ней пылевые облака 10⁴⁰ г,

– скопленье звезд средь них 10³⁶ г,

– средний вес планет 10³² г.

Все было, как всегда, Божественной гармонии подвластно: закону целесообразности разумной, ступенями ведущей к микромиру.

Но вот пред НИМ тьму вспучила слепящая стихия: взрыв породил сверхновую звезду.

Лишь чуть свершилось это в галактическом местечке, ОН облучил Божественным вниманьем отброшенную взрывом шуструю планетку. Планета значилась в его реестре, как Мардук.

Он несся в вихре завершившегося взрыва небесно-рыжим лисом, с роскошным астероидным хвостом, выписывая орбитальную дугу, едва касавшуюся солнечной системы.

ОН, сущий, воссоздал мгновенно в памяти недавний замысел, нанизывая педантично его этапы на свою идею. В ней до сих пор недоставало лишь одной детали, такой округло прыткой, как Мардук.

Подправив траекторию его орбиты, направил ОН Мардука в сердцевину Гелиос-системы: туда, где в хороводе плыли Юпитер, Тиамат и Марс.

Два монстра, два космических бродяги несли солдатский караул близ ослепительной белянки Тиамат. Вокруг нее выписывала озабоченные кольца Луна – бессменная фрейлина.

Кровавый марсианский лик пылал неукротимым гневом к сопернику – Юпитеру, что бороздил пучину бездны справа от красотки – не менее багрово разъяренный, искляксанный пятнистой оспой.

Закованная в ледяной корсет, сияя пышным блеском, купалась Тиамат в заботе лунной и кокетливом восторге, когда свирепейший тычок Мардука вспорол ей ледяную грудь.

Бандит содрал корсет изо льда, треть мантии гранитной и отшвырнул с орбиты прочь остаток той, что звалась Тиамат.

Фрейлина лунная отчаянно крутилась рядом, взывая тщетно: «КI!!» (отрезанная госпожа).

Мардук истаивал вдали: небесный хищный лис, утаскивающий рваные осколки Тиамат. И панцирь ледяной на них мерцал и таял, струил живительный хрусталь, слезясь под солнечным припеком.

СОЗДАТЕЛЬ подводил итог. Мардук, унесший промороженный корсет кокетки, уже не вольный лис, а пес, посаженный на цепь иной орбиты. Отныне бывшему бродяге у Гелиоса стражем быть, кружить на привязи извечной, являясь к месту стычки с Тиамат через 3600 секунд… иль лет, коль Гелиосу так удобней – какая разница для вечности, объявшей бездну.

Иное было важным: едва почуяв влагу Тиамат на вздыбленном хребте Мардука, немедленно взбурлили в ней когорты, сонмища простейших.

ТАМ ЗАРОЖДАЛАСЬ ЖИЗНЬ ПОД СОЛНЦЕМ!

Частице бывшей Тиамат отныне быть планетой КI (землею).

Под сокрушительным толчком Мардука она придвинулась к светилу многократно, что не замедлило тотчас сказаться. Вокруг неслись в угрюмом хороводе давно промерзшие иль раскаленные циклопы: Уран, Нептун, Меркурий, Сатурн, Юпитер, Марс.

Лишь новорожденная КI, сплошь крытая соленою плацентой, укутанная в паровое одеяльце, устало и разнеженно парила семицветной негой, посверкивая глазками зарниц.

Он сопоставил два объекта. Наметилась неравнозначность: земля, хоть и младенчески прекрасна, была покрыта вся водою.

Второй объект – Мардук, чередовал с водою твердь. Носитель Разума, иль Хомо Сапиенс, обязан был хозяйствовать во всех стихиях – о четырех конечностях. Он должен быть прямостоящим (на тверди, чем богат Мардук).

Итак, был сделан выбор. Теперь же предстояло воплощенье.

ОН изготовил матрицу – праобраз и спроецировал ее на фоне солнечной системы.

…Корпускулярное свеченье возникло вдруг мерцающей фотонной плотью: стоящий Некто упирался головой в созвездье Рака, тогда как ноги попирали царски Гончих псов. Упругие конечности свисали с плеч мясистыми плетьми, тая в себе нейсчислимейший потенциал творенья – от сокрушительной дубины до галактической симфонии органа.

Затем ОН приступил к начинке. В объемистую черепную кость должно внедриться мыслящее вещество, вместилище раздумий, памяти и речи. Событиям веков и дней там предстоит фиксироваться поэтапно – в клетках, на сорока шести спиралях хромосом.

Самонастрой, анализ бытия и адаптация к нему из поколенья к поколенью передадут сто тысяч генов: вначале подъязычной костью, языком, с которыми подарится способность к слову. Все это надлежит создать с излишеством тысячекратным, поскольку мозгового вещества уж не добавишь в череп, когда двуногий, преодолев Мардука притяженье, взнуздает огненную колесницу и ринется во тьму созвездий на поиски собратьев по уму.

Кровь, плазму, вервии кишок, сосуды, органы и остальную слизость ОН спроектировал, играя.

Осталось главное. Во лбу, в межглазье, ОН разместил отраду квинтэссенцию всего: духовный Третий глаз, вместилищем кому явилась припухлость шишковидная в мозгу. Пусть нюх, глаза и уши Хомо обслуживают их самих. Но третий глаз – ЕГО. Лишь ОН, Создатель, вправе использовать сию бесценность для общенья с подопытным рабом своим… рабом и другом.

Он пронизал придирчивым вниманьем фотонного циклопа, любуясь блеском инженерной мысли. Затем, прессуя голограмму в миниатюрный импульс, нащупал улетавшего Мардука.

Тот, резво обретая атмосферу, закутываясь в паровой скафандр, уж вписывался в орбитальный сгиб.

Спустя мгновенье, его настиг Создателя посыл, незримо, матрицей втекая в атмосферу для исполнения в тысячелетьях.

Земле же было спущено иное наставленье: пока не испарится влага до обнаженья тверди, там властвовать должна земная БИОСФЕРА как регулятор численности первобытных тварей на изначально зарожденческом этапе. В конце его на тверди возникнет Некто, на двух ногах, шлифованный чистилищем мутаций. Тогда в придачу к БИОСФЕРЕ появится и НООСФЕРА – наставник, жесткий попечитель двуногих стад.

А дальше будет видно.

Я восседал за накрытым столом в филерской квартире, ждал двух агентов. Первым было назначено Азефу. Вторая – Юстина – ангорская кошка, дьявол в юбке, русалка со щучьими зубами, должна была припорхнуть спустя час после Азефа.

Я обожал это создание, вхожее на правах любимой фрейлины в покои светлейшей Марии Федоровны, матушки императора. Произведенная во фрейлины Юстина-Юлианна круто заквашена была на авантюре. Ее обольстительная натура стервенела от дворцового пустозвонства, балов и затхлости столичных интрижек, предпочитая им риск слежения, агентурной вербовки и прочих специфических кунштюков и антраша нашей профессии.

Она была спущена в мое парижское бюро распоряжением министра Плеве и оказывала поистине бесценные услуги.

Из головы между тем никак не выходило последнее тет-а-тет с Ротшильдом, чей паучий оплет, с одной стороны, принуждал к подгрызанию имперской мощи России в качестве короеда, но, с другой – развязывал руки перед мощью Плеве.

Все надобно было взвесить, притереть к реалиям и, если повезет, остаться в выигрыше. Мозг скворчал в работе – телятиной на сковородке – в поисках вариантов.

Единственный, кто не пролезал ни в один вариант – Столыпин. Его трезвая, здравомыслящая фигурища бронзовела на фоне Российской плесени, являя собой глыбу имперского масштаба.

Ее свалить руками Азефа? Не по чину аппетит у жидков. А вы не жидок, Рачковский? На жидка я был никогда не согласен. Разве что на жидище.

Однако, где Азеф? Две минуты после пополудни. А! Вот и стук. Но не его.

Я открыл дверь, держа руку в кармане сюртука на браунинге. За порогом горбился неопрятный старик с бороденкой, белёсыми пучками седины из-под засаленной шляпы.

Мне не хватало лишь бомжа накануне агентурной встречи.

– Что вам угодно? – достаточно жестко спросил я.

Старик смотрел остолбенело. Прошамкал, дурно состроив гримассу:

– Пожвольте… а где Жужу? И кто вы такой?

Нет, это мило: кто я такой.

– Какая, к дьяволу, Жужу?

– Мсье, это какой этаж? – Накатывало смутное подозрение – нечто знакомое проскальзывало в тембре.

– Третий, с вашего позволения.

– Пардон-пардон. Я так и жнал. Обиталище Жужу – чечвертый. Но эта дырявая голова и эти петушьи ноги в панике всегда шворачивают шюда, когда им предштоит одолевать еще двенадцать штупеней. Еще раз пардон.

Ах, вот оно что, недурственное актерство. И я решил подыграть, потешить филерское самолюбие.

Азеф в три приема развернулся и, мельтеша руками, растопыривая локти, стал что-то делать с лицом. Затем снял шляпу с волосами.

– В чем дело, мсье? Вам помочь?

– Не стоит, Петр Иванович, справлюсь сам.

Он обернулся. Передо мной стоял филер с торчащими из кулака клочьями бороды. В другой руке щетинилась париком шляпа.

– Браво! Триумфально, Евно Филиппович. Право, я иногда боюсь ваших талантов.

Вошедши, мы сели за стол. Азеф лучился самодовольством, оделяя афоризмом собственной выпечки меня, скушного, серого чинодрала от разведки:

– Боязнь хранит и оберегает. Когда-нибудь я сложу оду страху в виде венка сонетов. Вы упорно забывчивы, Петр Иванович, я просил же именовать меня Евгением, но не Евно.

Он налил шампанского в бокал, стал вальяжно выцеживать его сквозь зубы. Попенял со столь же вальяжной терпеливостью:

– Этот чрезвычайный вызов сюда, надеюсь, оправдан? Вы же понимаете, каждое лишнее рандеву с вами стоит мне года жизни: Париж нашпигован эсерами.

– Понимаю. И, тем не менее, в вас неотложная нужда.

Он изволил смачно откушать бутерброд с икрой, запивая его шампанским. Прожевав, подал, наконец, голос:

– Итак, Петр Иванович?

– Вы провалены, Азеф.

Он, поперхнувшись, закашлялся, выкатив глаза и задыхаясь. Я наблюдал. Не надо объедаться и строить из себя гения, это вредит делу, господин Евно.

– К-как… провален?! – наконец просипел он.

– Ну-ну, еще не все потеряно.

– Из-вольте п-подробности.

– Третьего мая по вашему донесению охранное отделение взяло в Петербурге вашего конкурента и врага эсэра Гершуни. Случился казус. Наши мерзавцы из тюремной охраны прошляпили: он извернулся передать в ЦК партии письмо, где обвиняет вас в провале и сотрудничестве с нашей охранкой.

– Идио-о-ты, подлецы! – С ним, кажется, начиналась истерика.

– Мы состряпали все, что смогли: подстраховали вас показаниями двух уголовников, подбросили эсерам еще один вариант провала Гершуни. В ЦК состоялось совещание. Наша утка сработала: вас архиактивно защищали Савинков и Брешко-Брешковская. К тому же воссиял ваш ореол патриарха бомбистов.

Решения никакого не принято. Но все висит на волоске, ежели мы безотлагательно не подтвердим ваш героизм. Что у вас в подготовке?

– Готовим теракты против князя Оболенского и генерала Богдановича! – Холодный душ, кажется, пошел ему на пользу: экие собачьи глаза образовались вкупе с тошнотворно-масляным тоном.

– Мелко! – поморщился я. – Это дворянские зайцы. В вашей же ситуации нужно валить медведя. А еще лучше – двух.

Азеф сомнамбулически уперся взглядом в стену. Пожалуй, свою оду страху этот лицедей породит еще не скоро: страх пожирал его самого, заживо, вместе с зародышем оды.

– Да очнитесь вы, черт возьми! – с хамской брезгливостью рявкнул я. – Не время киснуть. Тем более что я не все еще выложил.

– Не все-о-о?! Ну, добивайте.

– Здесь, в Париже, роет под меня комиссия, посланная самим Плеве. Дословно точное напутствие министра членам комиссии: тайные агенты Рачковского – не агенты полиции, а фиктивное прикрытие для революционеров. Пример Азефа: этого мерзавца давно пора повесить. Теперь делайте выводы о Плеве.

Поняв все, он на глазах оживал, восстанавливая гибкость в членах и апломб во взгляде. Поистине бессмертен паразитарный подвид хамельонов.

– Вы… сдаете нам этого «медведя»? – тонко и понимающе усмехнулся Азеф.

Я ощерился:

– Что значит «сдаю»? Я дарю вам единственный способ сохранить вашу многоцветную жизнь.

– Вкупе с вашей, – еще более тонко, почти «филигранно» охамел шпик.

Это уже слишком. Жонглер чужими жизнями с поразительной прытью пытался привязать мою к своей, филерской.

– О моей я сам позабочусь. Я больше вас не утруждаю. Пст-пст. Адью.

Я встал.

– Разговор и все прочее закончено.

– Петр Иванович! Ваше высокопревосходительство! Вы же знаете – я готов сапоги лизать за сей подарок. Плеве – за Гершуни небывалой щедрости гешефт для эсеров! После этого я взмою на эсеровскую вершину.

Наглая дурашка, почему я все время должен подталкивать тебя к сосцам жирной карьеры? Так-то лучше.

– Евно Филиппович (привыкай, милый), мы вели речь, помнится, о двух «медведях».

– Кто еще?

– Столыпин. И ваша вершина станет Олимпом.

– А ваша – креслом министра, когда я сдам тепленькими всех охотников на «медведей».

Горбатого, поистине, могила исправит. Я захохотал.

– Ах, сво-олочь! Ну, иезуит!

Отсмеявшись, мы стали пить. Азеф, оживший и пульсирующий возбужденно, подбивал сальдо-бульдо:

– Петр Иванович, при случае, будучи уже министром, просвятите обожаемого монарха: что такое есть наш с вами незыблемый союз. Вы нашими руками чистите свои ряды, мы вашими – свои. Это и есть высшая стадия либерально-конституционной монархии.

Он извлек из кармашка серебряную луковицу часов.

– О-о, у меня через пять минут… – спохватившись, осекся, – если, конечно, ваше высокопревосходительство не изволит продолжить…

– Мое высокопревосходительство изволит дать настоятельное и не подлежащее дискуссии распоряжение. Невыполнение оного немедленно карается вашим полным провалом, за которым мы понаблюдаем с полнейшим удовлетворением и, если понадобится, окажем активную помощь эсерам.

Я не шутил и был, как никогда, серьезен. Он это понял, меняясь в лице.

– Петр Иванович, об этом не стоило напоминать.

– Условие: ни шагу, ни движения без моего ведома и распоряжения в период охоты на «медведей» в Петербурге. На карту поставлено слишком многое. Расчеты с вами – там же, такса будет повышена полуторно в случае успеха. Я вас больше не задерживаю.

– Исчезаю.

Он нацепил бороду, парик, зашамкал:

– Храни вас Сатана, мсье! Меня ждет моя Жужу.

Я запер за ним дверь. Итак, ваше превосходительство, господин Плеве, не я засылаю комиссию по грешную душу парижского агента. Я засылаю азефов. А их поведение зависит от вашего.

Столыпин же… в нем некий аромат, утоляющая арбузная свежесть. Он буйный ручей, очищающий авгиевы конюшни, где нагажено по колено табуном троянских жеребцов и кобыл. Дай ему Бог силы и терпения. А я дам оповещение о засаде, когда созреет азефова гончая свора.

Гончим надобно ломать хребты на излете, желательно всем и сразу.

А! Вот и стук, свой стук.

Я резво вымахнул из-за стола. Что с тобой, Петруша? Всего лишь деловое рандеву. Но с той, чей магнетизм взял дряхлеющее сердце в клещи.

Она вошла, и пришлось затратить нешуточное усилие, чтобы источать суховатую насмешливость.

– Вы по-королевски точны. За королевой шлейф тянется, как правило. Или хвост – в зависимости от ранга приставленных к ней пажей. Кто к вам приставлен, прелестница?

– Это моветон, ваше превосходительство, не менять юмор несколько явочных свиданий. Хвостов за мной нет, мой затылочный глаз на месте. Что стряслось? Что-нибудь… о господи, Петруша, я, оказывается, смертельно соскучилась…

Мы целовались. Свет померк, остановилось время, замедлили свой бег светила. Мы были в омуте.

Однако первой из глубин нетерпеливой птицей выпорхну-ла она, отряхиваясь, топорща перышки.

– О-ля-ля! Фуршет в мою честь?

– В твою, розанчик, в чью же еще.

– Стареем, ваше превосходительство, в сантименты потянуло. Агента надобно в черном теле содержать – тогда он злее в работе. Ну-с, вновь приступим? Шампанское и поцелуи!

Мой бог, за что стареющему козлотуру, пропахшему грехом, враньем и кровью, такой восторг? Я изрекал пошлятину, но никогда она не была такой исступленно правдоподобной:

– Богиня! Сегодня я заждался.

– Какой-то вы сиятельный ноне, Петр Иванович. Непривычно, оттого и кошачьи поскребыши на душе. Не к добру…

– К добру, душа моя, к добру. Готовься вновь принять столь скушный тебе облик фрейлины Марии Федоровны.

– Неужто… в Петербург?

– Через два дня. Поможешь мне с агентурной картотекой для сдачи преемнику. Но кое-что оставим для себя и заберем. Сюда уж не вернемся.

– Петруша, голубчик… но меня не выпустят.

Я остывал от эйфории.

– Проигралась опять? Сколько?

Она трагически вздохнула, подернув плечиком.

– Не помню точно… тысячи три-четыре.

Я протрезвел, опущенный в ледяную купель.

– Не по чину азарт, сударыня. Мой агентурный фонд не бездонен. Извольте покрыть.

– Когда и где?

– Там, где денежнее и привычней. На панели. Завтра.

Я бил наотмашь. Не я, Петруша, но главарь – агент притона Рачковский, ибо жизнь и опыт за долгое время стерли разницу между рулеточным разгильдяйством профурсетки и провалом ценного агента. Где допускалось первое, там стилетом в ребра всовывалось и второе.

Слава Богу, не надо было объясняться, расхлебывать истерику. Она жила со мной и без меня по единым правилам европейской агентурной малины. И даже сохранила безмятежность.

– От вас, ваше превосходительство, Плюшкиным несет и Собакевичем вкупе. Именно панелью я занималась в последние дни у мадам Жоли, предвидя ваш посыл. Извольте посмотреть итог.

С кошачьей грацией подтянула сумочку, выудила некий сверток-трубочку, брякнула его передо мной.

– Что это?

– Продувшись в рулетку, я предложила ангажировать себя мадам Жоли на два-три дня с условием: клиентов выбираю я.

– О Боже! Ведала бы вдовствующая императрица, с каких помоек к ней впорхнет любимица фрейлина.

– Так вот, является к Жоли субтильный господинчик петушьего обличья. В котелке, весь в черном, с алмазами на перстах и с ним пять пейсатых держиморд. Сдувают с пердушка пушинки. Дичь, сам понимаешь, для кошечек мадам Жоли невиданная. Писк, визг, декольте разъято до пупков – ажиотажец на грани обмороков.

И тут выплываю я – фрегат ее императорского Величества. Порода, Петруша! Котелок бросает мадам Жоли стофранковую кредитку, меня в золоченую карету – и в чертоги.

– В какие? Где они?

– Жидок осторожен был. Черные шторки на оконцах, а перед выходом мне эдакий клобучек на голову, как соколихе после полета…

Я развернул свернутые в трубку рукописные листы. И, ухватив глазами первое слово оглавления «Протоколы…», перебросил взгляд на текст.

«Мы разбили престиж царствующих гоев частыми покушениями на их жизнь через своих агентов, слепых баранов нашего стада, которых легко несколькими либеральными фразами двинуть на преступление…»

– Да ты, я вижу, не слушаешь! – возмутилась Юстина.

– Продолжай.

Фраза впечаталась в мозг каленым тавром: это ведь не только про эсеров…

А ведь я знал об этом документе! Более того, именно на нем потерял одного из самых лучших агентов. Он выкупил копию этой зловещей стряпни у участника тайного конгресса сионистов в 1887 году за бешеные деньги, надеясь заработать больше. И успел лишь передать майору Сухотину для доставки ко мне. Но тот ударился в самовольство и отпечатал 100 экземпляров на гектографе вместе с Клеповым, чиновником для особых поручений.

Ни одна из копий не дошла до меня: трое были зарезаны с мясницкой жестокостью, а экземпляры исчезли все до единого.

В сознание проник голос Юстины:

– …завели, рассупонили от клобучка. Бог мой! Такой роскоши, Петруша, просто не бывает. Куда нашей матушке Марии Федоровне, куда императрице при дворе!

– Ты у Жоли была под своим паспортом?

– Сударь ненаглядный, ну кто же из фрейлин в проститутки со своим паспортом ныряет? Я панельная курочка Ларина.

– Умница.

– Ну-с, пока петушок спускал панталончики, пуговки расстегивал, пейсики за уши закладывал, я сейф усмотрела: черная махина с позолотой в стену вделана. Петруша, терпеть не могу пустозвонить. Может, оставить тебя? Ты не слушаешь.

Я успел пробежать взглядом две страницы. До меня, наконец, дошло, что принесла Юстина. Святая святых, сверхсекретное кредо Ротшильдов и иже с ними: мирового власть имущего клана. Это была потаенная программа подчинения нас, овец, во всем планетарном масштабе, программа собирания человечьего стада в единый загон для вековечной стрижки и для заклания по выбору.

Когда хватятся этой рукописи? Может, уже хватились? Что будет с ней, со мной, когда доберутся? Работает комиссия Плеве… теперь к ней со всей яростью и бешенством примкнет Ротшильд… не много ли на бедного таракана Рачковского?

Спина леденела в ознобе. Я смотрел на пунцовые уста Глинки. Они шевелились.

– Господи! Да что с тобой, Петруша?!

– Итак… сейф, с позолотой…

– Ты же знаешь, я всегда держу в этом перстеньке снотворное. Капнула в бокал петушку, сама свой опорожнила. В охапку козлика моего – и в перины. Жиденький пейсатик оказался. Повзвизгивал в восторге и сомлел за три минуты.

Ключ у него на шее, на цепочке висел. Сейф открыла малыми хлопотами. И что? Этот конверт с писаниной. Какие-то «Протоколы…».

Выглянула в окно – третий этаж. Внизу кустарник стрижен под гребенку, за ним – Монпарнас. Сбросила конверт в кусты, все приметила. Ключик петушку на шею – и баиньки с ним. Вечерком обыскали и к мадам Жоли доставили. Ночью подобрала и даже просмотреть, как следует, не удосужилась.

Так что это за «Протоколы», господин полковник? Потянут хоть на половину рулеточного конфуза моего? Хотя, Петенька… кажется, я тебе нечто бесценное раздобыла, экий ты очумелый. Дай хоть внимательней на добычу глянуть…

Я убрал исписанные листы, вновь свернул их в рулон.

– Потом, Юстинушка. Налей-ка шампанского, отпразднуем отъезд. Надеюсь, содержание твоего перстенька при тебе останется? Нам спать не ко времени.

– Раньше у тебя были шутки поинтереснее.

– Ты никому обо всем этом, ни с кем?

– Нет! Послушайте, ваше превосходительство, может, вы все-таки скажете, что за «Протоколы» прячут в сейфы Ротшильды, от которых вас так корежит?

– В них действительно есть нечто… я, пожалуй, погашу твой долг.

Я дал ей пачку денег – все, что у меня было.

– О-ля-ля, либо вы сами стали Ротшильдом, либо…

– У нас будет время на разгадку. Ну-с, богиня, давненько я не вкушал ваших прелестей. Марш в постель!

– Наконец-то глас не мальчика, но мужа. Рачковский, извольте ко мне.

Я долго наливал в бокалы шампанское. Повернулся. Она была в постели. Я пошел к ней каким-то диким зигзагом, ибо немощь, попиравшая меня, свинцом растеклась по ногам.

– Боже, да тебе не терпится, голубчик! Ты, право, ужасно сегодня забавен. Ну, иди же, иди!

Заведя руки за спину, она попыталась расстегнуть лиф. Я поставил бокалы рядом с изголовьем на стул. Попросил, не глядя на нее:

– Позволь мне.

Она развернулась, уткнув лицо в подушку. Я взял вторую, лежащую рядом, положил ей на спину. Задохнувшись от желанного, знакомого запаха духов, приставил дуло револьвера к левой стороне спины и спустил курок.

Она содрогнулась и обмякла. Слепо шаря руками, опрокинув стул, я дошел до стены, уткнулся в нее лбом. Все кончено. Ей уже ничего не страшно. Весь мировой страх, вся тоска остались мне и их волочить на себе до самого…

– Петруша, – раздалось сзади.

Я дико вскрикнул – ее голос ударил громом. Она смотрела, обжигая бездной зрачков на меловом лице. Подбородок рассекала красная струйка изо рта.

– Ваше… превос-хо… дитель… ство хотели в сердце… да запамятовали: я уродина… сердце у меня… справа… прощайте, голубчик.

Со времен Александра II, размахнувшись вольготно над Тереком, стояла станица Наурская – стражем на южном рубеже России. И оторви да выбрось терское казачье воинство, населявшее ее, запустило в эту землю корни десятого уже поколения, скрепляя и оберегая российскую границу от извечно ощеренной чечено-дагестанской пасти, скалившейся с Кавказских отрогов.

Однако от сотворения мира царствует в нем закон: нет худа без добра, согласно коему, спарившись, волк с шакалом, львица с тигром, лошадь с ослом, – нахальным генетическим всплеском дополняют старую наследственность и формируют новую, хотя и бесплодную, но еще более живучую, настырно-изворотливую в невзгодах особь.

Спаривались в племенном симбиозе и соседи по терским берегам: казаки с чеченцами, гася тем самым вековечную пороховую настороженность на рубежах России, замешенную на боевой злости, обогащая друг друга оптимальным ладом быта и обычаев. Нет худа без добра.

Так думал глава станицы Наурской Прохоров, чуя гулко бухавшим в ребра сердцем парное любопытство казацкой толпы за спиной, которую уже заметно разбавила чеченская кровь: шесть горбоносых мужиков, спасаясь от кровной мести, спустились с гор в Наурскую и насовсем увязли в перинах и пухово-казацких подушках среди саманных стен.

Ныне шесть многодетных семейств бурлили в казацком быте, привнося в него неистребимую воровитость, оголтелую драчливость, настырный соревновательный нахрап в работе и отменные чабанские навыки.

Два часа назад грянул на стене председательского кабинета телефон и влил в ухо Прохорову долгожданный гордоновский сигнал:

– Ну, председатель, застегивай мотню, сморкайся – едем.

Готов?

– Так точно, Борис Спартакович, – осипло каркнул Прохоров враз севшим голосом.

– По всем статьям готов? – многозначно, с дальним прицелом тянул из Прохорова гарантии председатель губпродкома.

– Не заботься, Борис Спартакович, все сделаем, как положено. Вчера самолично ездил на делянку. Стоит в полной боевой готовности, как палка у грузина.

– Ну смотри. Будем часа через два на трех «эмках» восьмером. Учти, среди нас и ДЕВЯТЫЙ есть.

Повесив трубку, стер испарину председатель. Вот оно. Вплотную надвинулось, наплывало то, к чему пробивался, о чем грезил всю жизнь. Он сделал все что мог для своего АУПа, выжал из себя весь мозговой запас, потом его резервы – до сухого дна. А потом… еще столько же.

Теперь стоял он перед своим казацким тотемом в ожидании пришествия, стянутый с литой массой позади пуповиной кровного и временного родства.

Прорежено и искромсано было это родство картавым бешенством расказачивания, в которое (все чаще стал задумываться он над этой кровавой гнусью) и сам Прохоров с его шашкой был втянут сияющим посулом всеобщего равенства и братства.

Ныне пусто и гулко внутри, лишь тело трясет мелкой дрожью от озноба, будто тянет ледяным сквозняком из леса, с той дальней, растворенной уже в крови делянки с пшеницей – как из черной подвальной дыры.

Он обернулся. Выцелив в толпе агрономшу Анну со свертком на руках, поманил ее пальцем, повинуясь проколовшему вдруг безотчетному импульсу.

Анна подошла, перебрасывая взгляд с личика сына на председателя.

Прохоров с мимолетной лаской тронул пальцем, поправил пеленку на щеке малыша, стал говорить торопливым шепотом:

– Слухай, Анна, и заруби все в памяти накрепко. Вокруг делянки, куда я вас ныне повезу, чертополощина непролазная из ежевики с шиповником. Там я наглухо припрятал машинку одну, что мы с Мироном соорудили. За ней – мильены зерновых пудов для России. Это первое. Второе. Мирон владеет секретом булата, сошники на нашей машинке из такого металла. И еще одно: услал я своих в Россию, в деревню Троицкий Сунгур, что стоит на границе Самарской и Екатеринбургской губерний. Так что в случае чего…

– Е-е-ду-у-ут! – взмыл за спиной ликующий голос, и Прохоров, кинув взгляд на вспухший вдали пылью большак, закончил:

– На одну тебя надежда в случае чего да на твоего Василия. У остальных либо мозги не те, либо болезня дристуновая перед уполномоченным Гусякиным.

Вы думаете, что собрать ветеринарный саквояж – это раз чихнуть? Тогда вы грубо ошибаетесь – несколько нервно мыслил Юрий Борисович Фельдзер, собирая вышеупомянутый саквояж.

Нервозность разъедала Фельдзера, поскольку, приклеившись ситцевыми бедрышками к чисто вымытой, скобленой лавке, сидело напротив собственное дитя и вбирало всю его суету в два глазных серых омута.

Саквояж уже вместил в себя шприцы, бинты, йод, карболку, ихтиол. Он успел уже поглотить сапожный нож, длинную трубку красной резины, зажимы и клизму, когда дитя, нареченное Анной, окончательно убедилось своей тревожной зоркостью в шкодливом желании родного отца смыться побыстрее одному.

Папашку продавало все: суетливая челночность локотков, птичьи поклевки сухоньким носом в распахнутое хайло саквояжа, стервозный скрежет вылинявшей куртки-брезентухи.

А за окном немерянной дубравой простиралась весенняя Рось, выпуская вперемешку на хмельные игрища полян долговязого лося, суетливую ежиху, красногрудых свадебных снегирей, да чащобного лешака, отлежавшего за зиму бока в буреломе. И все это – без нее?

– Нет, вы-таки выведете меня из себя! – не выдержал и вздыбил под низкую притолоку птичий хохолок отец. – Жена, ты можешь сказать, что хочет от меня это хмурое чудовище? Ах, ты не знаешь. Так я скажу сам: оно хочет трястись десять верст по колдобинам, по лесным буеракам! Оно хочет промочить свои маленькие ножки в холодной и грязной воде, чтобы подцепить нам в «подарок» себе ангину. И это все – только туда. Но еще есть столько же обратно, ночью, когда придется палкой отбиваться от лешего. Я знаю это про нашего гусского бандита в наших гусских лесах. Его кашей не корми, но дай испугать маленьких деток.

И что ты получишь в подарок, дитя, если все-таки поедешь? А я тебе скажу, что именно. В соседней деревне Кузьминихе ты получишь неприличную картину, как твой папа Юрик вставляет в заднее место корове вот эту клизму и вливает в нее два литра слабительного, после чего…

– Взял бы ты ее, Юрик, – растяжливо, грудным контральто уронила Надежда, подпираючи дверной косяк.

И задохнувшись в медвяности ее голоса, в который уж раз за десять вместе прожитых лет сладко поразился Фельзер непостижимости случившегося: таки выбрало это могучее и жаркое создание, эта скифская баба у притолоки его, недотепистого, но умненького Юрика из ФЗУ. Хотя гарцевал там перед ней с десяток жеребцов ой-ёй-ёй. И еще столько же в окрестностях.

– Тогда что это дитя сидит, когда надо срочно ехать? – вздохнул и скрипнул уныло кирзовыми сапогами Юрий Борисович. Содрогнувшись от вратарского броска на свою шею, где с визгом повисла дочь, помыслил он с нежной сокрушенностью: «А те-те-те, Юрик, не получится у тебя сделать из этой славянской кошки приличного детеныша с культурными манерами». Так думал он, облучаясь какой-то странной, отсутствующей полуулыбкой своей супруги.

Поскольку изучил Юрий Борисович за свой семейный марафон сожития эту разлюбезную сердцу могучую бабу, то, имей поболее времени, обязательно докопался бы он до первопричины такого супружеского отсутствия во время ее присутствия. Но времени уже не было. И потому торопливым шажком вымахнул он во двор, к запряженной уже телеге, увлекая за собой Анюту.

А причина осталась в нахохлившейся избе, впервые сокрытая от него вследствие полной растерянности жены. Вчера получила Надежда письмо с реки Терек из станицы Наурской от своего двоюродного брата Никиты Прохорова. Очень непонятное, с жутковатой чертовщиной письмо, в коем брат просит Надюху приютить его жену с сыном Васильком на некоторое время и не писать ему это самое время. Да и сам он письменно замолчит ненадолго, а если замолчит надолго, то все объяснит главный агроном его колхоза Анна Орлова, если когда-нибудь они с Надюхой свидятся.

Вот такую просьбу получила Надежда, коей не хватило духа поделиться с Юрием Борисычем, ставшим отменным домолюбом и домоседом за десять лет совместной жизни и потому панически воспринимавшим любое покушение извне на их добротно сколоченный семейный мирок, затерянный среди чащоб. Чертыхались мужики из соседних деревень на эту уединенную затерянность, ибо был Юрий Борисович ветеринаром, Богом слепленным, не раз и не два выцарапывавшим с того света деревенских коровенок, лошадей и телят. А потому не проходило и дня, чтобы перед обителью архиконовала Юрборисыча не останавливалась с грохотом заполошная телега с гонцом, коего била трясучка по поводу какой-либо скоротечной хвори своей четвероногой кормилицы.

…Проводив мужа, прикинула Надежда, что о прибытии свояченицы с отпрыском скажет позже, после возвращения Юрика из ветвояжа, а прибывающие сородичи могут на время поселиться на автономной, полностью оборудованной для солидного житья ветеринарной заимке, что была возведена межсельскими усилиями для Юрборисыча на летнем отгонном пастбище в пяти километрах от их дома.

Все, чем были заняты они втроем после пожара в усадьбе Тотлебена, – все делалось молча. Столыпин подсел в тарантас Кривошеина. Губернский конь, привязанный к задку повозки, трусил налегке, вплотную к тарантасу, задирая сухощавую, с трепетавшими ноздрями голову над клубами пыли, вспухавшей из-под задних колес.

Вороной Оболенского придерживался князем сбоку.

Мерный строенный топот копыт вспарывал гнетущее безмолвие. Память протыкало, рвало только что пережитое: тугой, ярый рев толпы на пепелище, добивающей Розенблюма, его последний, заячье-предсмертный крик.

…Молча раздевались, вытряхивали пыль из сюртуков во дворе перед крыльцом, молча мылись в душе перед столовой.

Нескладно длинный, опушенный бакенбардами камердинер Казимир все порывался что-то сказать. Но так и не решился покуситься на гнетущее молчание господ.

Лишь присев за накрытый иссиня-белым полотном стол, прервал Столыпин невыносимо затянувшуюся паузу:

– Что у нас ныне для чревоугодия?

– Селянка, да индейка с шампиньонами, Петр Аркадьевич,- с облегчением, торопливо ответил слуга.

– Будет, надо полагать, Валтасаров пир.

– Во время чумы, – коротко, угрюмо бросил фразу Кривошеин.

– Пожалуй.

Казимир внес супницу, разлил по тарелкам и, наконец, решился на сообщение:

– Час назад телеграфировали из Колноберже: Ольга Борисовна с Машенькой едут-с.

– Значит, скоро будут. Иди, голубчик, – отослал слугу Столыпин.

Стали есть.

– До сих пор мороз по коже. Из него отбивная станет, – прикрыв глаза, замер Кривошеин.

– Похоже, – отстраненно, сухо отозвался губернатор.

– Н-да.

И опять надолго зависло молчание.

Со стуком отложив ложку, положил Столыпин набрякшие кулаки на скатерть. Сказал размеренно, с едва различимым вызовом:

– Я видел то, что стало с Плеве. Выражаясь тем же гастрономическим языком – кровяной бифштекс в гарнире из шести охранников-велосипедистов.

Кривошеин вскинул голову, беспомощно, часто моргая:

– Я только приехал из Сибири, не успел в кабинете раздеться, как докладывают: Плеве разорван бомбой! Чудовищно… Боже, какое зверство!

– Вот именно.

Столыпин резко развернулся. Уткнув бороду в грудь, исподлобья уперся взглядом в Кривошеина, стал говорить, наращивая голос, с прорывавшимся горячечным страданием:

– Идет схватка не на жизнь, а на смерть. Кто кого. По всей империи. За всем этим кожей, позвоночником чувствую разрушительную, страшного ума силу. Она наблюдает, она планирует, короедом точит плоть России. Она во всем!

Эта война с Японией… дебильный набор предательских отступлений и еще более идиотических наступлений, когда неприятель окружен большой кровью и предназначен к уничтожению. Но тут же следует чей-то смердящий приказ: руки прочь! Назад! Вопреки инстинкту возмездия, вопреки всем воинским и божеским канонам. И совокупность таких приказов слишком сатанински логична и разрушительна, чтобы списать все на русскую благоглупость.

– Предательство, как трупный запах над Россией, – вклинился Кривошеин.

– Один теракт за другим, – воспаленно, с болью продолжил Столыпин, – гаснут в крови государственные сановные умы, цвет Отечества. И в пристяжных у бомбистов кто? Либерал! Газетчик! Помещик! Наш саратовский Базилевич, вероятно от ожирения мозгов, дважды жертвовал крупные суммы на эсеровские газеты.

И они его же запалили первым! Воистину змея кусает свой хвост!

– Нашему либералу-газетчику стоит памятник в чертогах сатаны, – горько усмехнулся Кривошеин.

– Чертями из табакерки выпрыгивают и присасываются к Государю заливистые политические шавки. Кто вытолкнул в премьеры Витте? Как могла эта фарисеева кукла, обожающая себя более всего, как могла она ухватить штурвал министерского ковчега? И государь ведь утвердил! Кто стоит за всем этим? Наваждение…

Этот фарфоровый Филипп подле императорского трона… некий католический лекаришка-гипнотизер осмеливается во всеуслышание поучать и обличать Святейший синод! И государь конфузливо молчит. Ах, ладно… не могу более. Давайте лучше о вашей поездке в Сибирь. Как там?

– Меня будто омыли в купели. Эти просторы, богатства земель и лесов потрясают душу. Когда наш проект реформ будет утвержден Государем – Россия воспрянет. За Уралом можно расселить более двух миллионов семей.

Петр Аркадьевич, это конец общине, ее ржавым обручам на теле крестьянской предприимчивости. Она умрет с вашим именем на устах. Трагическая, печальная, но светлая гибель, подобная жатве: к зиме отмирает отколосившийся злак, давший хлеб насущный.

Он давно спаялся делом со Столыпиным, и признательность его со временем все крепла, к коей примешивалась в последнее время мистика: столь государственно-масштабным проявлялся разум автора земельной реформы для земледельца Кривошеина, что собственное «эго» порой казалось ему порожденным лишь для вторичного и малого пополнения губернатора.

– О мертвом либо ничего, либо хорошо, – суховато подытожил Столыпин, – община помогла выжить империи в веках лихолетий. Это истина. Но, Бог мой, сколько же можно выживать? Надобно когда-то и жить – сытно, взахлеб, не изпод палки, чего до озверения не желает обэсеренный либерал.

Ныне у нас равенство нищеты, завистливое братство беспор-тошных: у меня одна коза, а у тебя, подлец, две коровы? Да издохнут они! Все это – рассадник революционной чумы… и весьма устраивает банкирского спекулянта из Германии и Америки.

Вы приметили в погроме у Тотлебена некое общинное сладострастие? Дерьмом – на позолоту стен, лаптем – в морду на фамильном портрете, дубиной – по Фаберже. И дубина эта, без сомнения, опустилась бы на головы самих тотлебенов, не успей они вовремя исчезнуть.

Но довольно. Надобна селекция и поддержка сильных, способных к безразмерному труду.

Перед глазами Столыпина стояли староста Прохоров и провокатор Розенблюм. Два антипода, два полюса российской империи. Последний – легко воспалил толпу на погром. Первый – кормилец, скручен из жил, с пытливым, нравственным умом, плоть от плоти хлеборобной России, ее опора и фундамент, безропотно несущий веками на своем хребте все тяготы от татарского ига до ожиревшей бюрократии Романовых. Он корнями врос, не отдерешь, в скудные супеси и суглинки империи, хранитель преданий, языка и обычаев Руси, до сталисто-го упора закаленный ее стужами.

Розенблюм – текучий лицедей, провокатор, вековечный хамелеон во славянстве. Он летняя капустница, плодящая местечковые диаспоры гусениц, предназначение коих – обжирать и гадить.

– В Прохоровых – опора! – с весомой мощью заключил раздумья Столыпин. – В них, в двужильных, переселенных из общинных теснин на сибирский простор. Нам его государь Иоанн четвертый русской кровью, неисчислимыми страданиями подарил для крестьянина. А уж там он пусть сколачивает то, к чему зовет национальный инстинкт: артели, товарищества, кооперации.

Но это уже будет равенство крепких, богатых и свободных от нищей зависти.

– Поберегите силы, Петр Аркадьевич, еще сдвигать этот лежачий камень государя, – тихо напомнил Кривошеин, – меж его устным и письменным одобрением дыбит шерсть чиновная рать, готовая на все ради сохранения собственного обжорного кокона.

– Да уж.

– Ольга Борисовна с Марьей Петровной прибыли-с! – возвестил Казимир.

Вошли жена с дочерью. Глаза Ольги блестели сухим лихорадочным отблеском только что пережитого. Дочь прислонилась к стене. Смотрела на отца широко раскрытыми глазами, нервно тиская в пальцах замурзанный платок.

Ольга Борисовна обессиленно опустилась в кресло, прижала пальцы к вискам.

– Я в потрясении от дороги! Боже мой, что происходит? Вагон по пути забросали камнями, побили стекла, пять раненых, порезанных осколками пассажиров. Митинги на перронах… полыхают усадьбы средь бела дня…

Насчитали по пути три обгоревших… среди них, кажется Тотлебены.

– Ты не ошиблась. Мы были на пожаре, – отозвался Столыпин.

– Какой ужас! Что там?

– Поделюсь вечером.

– Папа! К нам в разбитое окно бросили прокламации. Вот: «Свобода, равенство, братство!» Ты разъяснишь мне?

– Мы поговорим об этом позже.

Прошу прощения, господа, я, кажется, не удосужилась в нашей неврастении здравия пожелать, – через силу улыбнулась Ольга Борисовна, – я рада вас видеть, господин Кривошеин, и вас, милый князь. Ваше мужественное благородство при Петре Аркадьевиче так успокаивает.

– Благодарю, Ольга Борисовна, – склонил голову Оболенский.

– Семен Власович, сколько же длилась ваша инспекция по Сибири?

– Почти месяц, сударыня.

– Мы решительно соскучились по вашей мягкой душе и по добрым вестям.

– Я их привез из Сибири полный короб.

– Чудно. Расскажете. Казимир, еще два прибора.

– Уже несу! – отозвался из кухни слуга. Внес, расставил перед дамами обеденные приборы.

– Казимир, приглашай к обеду генерал-адъютанта Сахарова, – выждав, распорядился Столыпин.

– Я уже справлялся. У его превосходительства еще в приемной просительница.

– Он у вас в кабинете? – заинтересованно спросил Кривошеин.

– Да, на несколько дней. Я велел оборудовать под его кабинет комнату на втором этаже, рядом с моим. Но пока он у меня. Я ведь пятый день в разъездах.

– Папа! Ты сказал «позже» о прокламациях. Позволь сейчас, – дочь смотрела умоляюще.

– Если это будет интересно присутствующим.

– Господа, вы позволите? Право, этот листок жжет мой мозг угольями.

– Отчего же нет? Эта тема ныне жжет всю Россию, – податливо отозвался Кривошеин, любуясь подростком.

– Мама? Князь?

– Машенька, что ты намерена выпытать у нас?

– Хочу понять, почему эти Христовы заповеди: «Свобода, равенство, братство!» принесли столько раздора в Отечестве.

– Во-первых, они не совсем Христовы, ибо искажены до неузнаваемости и приспособлены низкими людьми в своих грязных целях, – с жесткой силой поправил Столыпин.

– Но почему? Что низкого в свободе? Если поставить человека между рабством и свободой, он всегда выбирает свободу. Я тоже выберу ее!

– От чего?

– Что ты имеешь в виду?

– Выберешь свободу от чего? От обязанностей, предписанных нам Богом и обществом?

– Я не понимаю, – беспомощно повела плечами дочь.

– Ты видела из окна поезда озверелые толпы, кровь и горе. Это и есть протуберанцы того «светила», которое зовется свободой. Имперский корабль позвали к свободе хищные сирены революции. Ныне он, теряя управление, мчит на скалы. Студент возомнил, что он свободен от занятий, от умственной, мучительной работы мозга, доступной далеко не всем, более мучительной, чем каторжный ручной труд.

Он вышел вопить и бесноваться на площади. Это гораздо легче и проще. И правительство вынуждено пороть его нагайками и закрывать университеты, рассадник бунтарской чумы.

Бомбисты возомнили, что они свободны от нравственной заповеди «не убий». И убивают наших высших сановников, внося в империю кровавый хаос.

Рабочий возомнил, что он свободен от навыка работать с машиной и кормить семью. И правительство вынуждено закрывать цеха, вызывая ответную ненависть.

Как только яд свободы от своих обязанностей пропитывает человеческую особь – она погибает. Абсолютная свобода – это химера, сладкий, но разрушительный яд.

Он высказывал давно наболевшее, тысячекратно процеженное напряженной работой ума, подтвержденное практикой губернских деяний и опытом жизни. Он не раз задавал себе мучительный вопрос: да отчего же по ту сторону баррикады от него умственно развитые, образованные люди, такие как Маркс, Плеханов, Чернышевский, Герцен и много других, изощренных в науках человековедения?

Не скоро и не сразу пришел ответ: недостаточно одного ума и суммы обширных знаний, дабы определиться со своей стороной российской баррикады. Надо и другое, СОВЕРШЕННО НЕОБХОДИМОЕ воздействие на человеческую натуру.

Те образованные пчелы, занесшие в его Отчизну медовую сладость лозунга «Свобода, равенство, братство», собирали этот мед у себя: на куцых, задымленных газонах, среди доменных труб и велосипедного мельтешения спиц, где нектар шибает в нос собачьей мочой и карликовой вековечной склокой.

И мед тот, чванливо занесенный в Россию, стал для нее ядом. В нем не было медвяной росы и глухариного токованья, посвиста вьюги, звона бубенцов и плеска раздольной речной волны. Там не хватало пыльцы Ивана-да-Марьи и напрочь отсутствовал нравственный Закон индоариев, дарованный создателем через Кополо и Мокошь, Дажьбога и Стрибога, Перуна и Хорса, из коих соборно проросла затем всеблагость Христа.

– Я поняла, папа. Но равенство и братство…

– Скажи, дочь, от какого неравенства ты страдаешь? С кем бы тебе хотелось сравниться любой ценой?

– Но при чем тут я? Ни с кем,

– Мы с Семеном Власовичем были утром у полыхающей усадьбы Тотлебенов. Ее поджог и бесновался на пепелище многоликий зверь, зараженный бешеной завистью. Он крушил мебель, картины, вазы, выкалывал глаза лошади.

Этот зверь исповедовал идею равенства. Граф Тотлебен, чей блестящий ум и заслуги ведомы всей Европе, обязан, оказывается, быть равным с толпой, а значит – не иметь картин и лошадей.

– Тогда в чем идеал равенства для крестьянина? Или его нет на земле? – захлебным вскриком вытолкнулась на отцовский штормовой простор дочь.

Есть! Высший идеал – в изначальной справедливости. Мы, сановники, обязаны дать нашему народу изначальную справедливость для развития: наделить землей, всеобщим начальным образованием, кредитом для своего дела.

Но учти, тут же проявится неравенство от неравных способностей у каждого. Одни, наделенные талантом и трудолюбием, приумножат первоначальный капитал. Вторые обманным паразитическим путем станут выманивать его. Третьи – пропьют, проболтают или проспят его, чтобы назавтра на белом коне свободы потребовать равного раздела у преуспевшего, причем требовать злобной силой… что там?!

Сверху, со второго этажа, донесся и пронизал всех навылет хлесткий треск револьверного выстрела.

Оболенский, выброшенный со стула будто пружиной, в два прыжка достиг лестницы и, трепыхая салфеткой, заложенной за ворот, взлетел вверх.

Текли налитые чугунной тяжестью минуты. Наверху заскрипел паркет. Нарастали шаги.

С лестницы спускался князь, ведя впереди себя с заломленной за спину рукой молодую особу в вуалевой шляпке.

Позади суетился, выстанывал в голос Казимир.

Трое спустились. Лицо Оболенского известковой белизны было искажено страданием. Казимир, шагнув вперед, вы-хрипнул:

– Ваша милость… Петр Аркадьевич… эта мерзавка… – потянул, сдернул вуаль со шляпки женщины. Отдернул дрожащую руку, ожегшись о ненавистный вскрик:

– Не сметь прикасаться, холуй!

– Князь, что случилось? – спросил Столыпин, чувствуя, как озноб, зародившись в груди, стекает, охватывает ледяным обручем спину и ноги.

– Генерал-адъютант Сахаров…

– Ну же!

– Мертв, – Обессилено выдохнул Оболенский.

– Какой Сахаров?! – безумным воплем прорвало террористку.

– Здесь приговор вам, – протянул Оболенский листок бумаги.

– Читай, – сцепив зубы, велел Столыпин.

«От имени Центрального Комитета Социал-революционной партии душитель революции, губернатор Столыпин приговаривается к смертной казни», – прочел, смял бумагу в кулаке князь.

– Вы Столыпин?! – рванулась к губернатору эсерка, но отдернутая назад железной рукой князя, вскрикнула от боли.

– Она переждала в приемной всех посетителей, зашла якобы с прошением, – надтреснутым голосом стал пояснять Оболенский.

– Врача Сахарову! – перебил Столыпин.

– Уже послали. Но… бесполезно. В упор, в голову.

Столыпин шагнул к террористке, ненавистно, брезгливо дернул щекой.

– Вас бездарно готовили, тетка. Наличие бороды у сановника в моем кабинете еще не означает, что оный – губернатор. Так за что вы несли мне истребление?

– Как царскому сановнику, сатрапу и душителю народной революции, – не опустила глаз террористка, хотя и трепетали ресницы, расширялись зрачки в болотном ужасе, затоплявшем ее.

– И что даст революция народу?

– Стыдитесь, господин губернатор! Главный душитель революции лучше меня знает, что она даст народу.

– Свободу, равенство, братство. Не так ли?

Эсерка молча, сверляще изучала переносицу Столыпина.

– У вас есть родные братья или сестра, помимо фарисейского братства эсеров?

– Я одна у родителей.

– И вы решили взять на себя роль буревестника?

– Если вам так угодно.

– Мне угодно… – у него перехватило голос. Он кашлянул. – Мне угодно оповестить вас. Вы не буревестник. Вы вульгарная помесь заморского попугая и русской канарейки, обученная набору бессмысленных фраз. Второе. На вас прервется и исчезнет с лица земли ваш род. Впрочем, драма этого акта все равно недоступна вашему пониманию. Мы вас сначала допросим, дознаемся о главарях, а затем повесим. А я продолжу душить революцию.

До нее стал доходить страшный смысл сказанного губернатором. Горячечная заморочь только что свершенного убийства, затем потрясение от собственной ошибки при виде живого губернатора – все растекалось теплым студнем, истаивало, уступая свирепому накату страха от близкого возмездия.

Готовивший ее к покушению Азеф виртуозно обходил или отгонял эту тему. Он топил мозг и память террористки в мелких, второстепенных деталях ее поведения при теракте, затем – при бегстве с места преступления.

И вот сейчас, уже схваченная, она освобождалась от этой шелухи – от второстепенного перед грозным ликом НЕБЫТИЯ.

Более всего донимала, пекла бессмысленность свершенного. И оно прорвалось из нее тоскливым, животным воплем:

– Зве-е-ерь! Не-на-ви-жу!

– Маша, запомни: вот он истинный лик революции – злоба и ненависть.

Оболенский, вздернув руку террористки за спиной, повел ее к выходу. Казимир, волоча ноги, двинулся следом.

– Идем, Оленька. Крепись. Надо отдать последний долг убиенному.

Из коридора распахнул дверь Казимир:

– Ваша милость, Петр Аркадьевич! Телеграмма из Царского Села.

Столыпин развернул, прочел телеграмму.

– Оленька, я должен прибыть к монарху. Государь предлагает возглавить мне Министерство внутренних дел.

У Ольги Борисовны отказывали ноги. Она сползала плечом по стене.

Он пробудился от спячки не вовремя, погожим летним днем. Тяжкий груз столетий все глубже и надольше загонял его в анабиоз, все тяжелее становились пробуждения.

Вековым инстинктом он выбирал в лесу места для спячек в оврагах, в чащобной непролази, где даже летом все еще истаивал, слезился крупичатый каравай сугроба.

Он выломился, треща сухостоем, из бурелома. Постоял, скрючившись, с храпом втягивая воздух. Пошел, шатаясь, к дубу, стал тереться о шершавость коры. Сдиралась со спины трухлятина, наросшая за годы спячки, лишайники и плесень.

Обтерхавшись, со скрипом развернул башку, ища ручей.

Увидел на березе прибитую бадейку – забыл, видать, с весны хозяин.

Доковылял до белого ствола, бухнулся на спину, разинул рот и выдернул затычку из бадейки. Колючим длинным языком долго лакал зеленый, уже забродивший сок.

Издалека взглянуть – лежала под березой бурая колода. Была, однако, у колоды морда, поросшая всклоченным мохом, куда врезались слюдяно блестевшие гляделки, корявые, с сучками, руки-ноги, да пронырливый язык в проеме рта. Сгонял он из бадейки струйку сока в брюхо.

Струя стекала в глотку, смывая внутрь неуемно-жадных до березовой сладости мурашей. Они шебуршали в утробе – щекотно было.

Лешак подернулся, взрыгнул и рявкнул в четверть силы, мотая забубённым хмелеющим калганом.

От уханья в полуверсте взметнулась с перепуга сорочья стая, маханул из куста ошалевший, линючий до сих пор русак.

Налакавшись всласть, лешак долго целил неподатливой затычкой в дырку: коряво непослушны были пальцы, задубевшие в спячке.

Заткнувши все же донную прореху, он перевернулся на бок, подмяв можжевеловый куст. И – покатился по кустарнику поляны, круша с треском сучки, давя зонтичные дудки, молочай и конский щавель.

Изрядно покатавшись, испятнанный соком трав, угомонился, разбросив корявые лапы.

Вокруг копошилась приутихшая было жизнь. Малахитовыми копьецами протыкал прошлогодний войлок листвы тысячелистник. Сбросив лепестковый цвет, обильно набирали завязь ягодники.

Все как сотни лет назад. Лето струило волны ароматов, пропитывая ими трещины и поры всего лешачьего тулова (давно пора бы заменить его и обновиться).

Единственное лишь мозжило и слезно увлажняло орбиты сегментарных глаз – обильный свет. Он прыскал отовсюду, настырно лез в глаза, слепил их. И оттого ему, вынырнувшему из глубин спячки, теперь зазывно предвкушалась ночь, с лимонно-прозрачным разливом полутьмы.

Но здесь, сейчас полз по листве к нему нахальный солнечный заяц. Плавился слепящий шар в бездонной синеве над размахнувшимся на полравнины бором. В нем – развеселый изумруд полян-проплешин с кляксами березняка. Березы кольцевали эмалевую гладь озер.

Лешак бугрился на краю поляны – сучковатая коряга, налитая древесным забродившим соком. Древнейшее это сусло, уже изрядно прогретое солнцем, бурлило в брюхе, пробиралось в темя щекотными пузырьками, баламутило в башке хмельную дурь.

Она и подняла лесного шатуна, погнала вниз – в волглую и сумрачную сырь оврага. Лешак ломился ко дну, руша пласты мокрой глины со склона. Спустившись, рухнул по колено в ледяную тину, настоянную на листвяной прели.

Он высмотрел нетронутую белизну сугроба, пузырившегося в чащобе, подгреб к нему и вгрызся в наст, сопя и чавкая от наслажденья. Глотал, пока не забил утробу до отказа студеной кашей.

Вылез наверх – в разгоревшийся солнцеворот. Встряхнулся, брызжа бурыми ошметками грязи.

И – вы-ы-ы-ы-ыдохнул со свистом, предвкушая давнюю забаву. Холодный пар рванул наружу, растекся клубами над травостойным жаром дня, над темной зеленью кустов.

Лешак загоготал, заухал, треснул дребезжаще руками по дровяным бокам.

Сорвалось, заорало воронье с берез, перемахнуло тучей в ельник – подальше от лещачьего содома.

Он лег на брюхо, умащиваясь поудобней. Всмотрелся в клубы пара над кустами, стал пролистывать в памяти картины из веков. И первое виденье – Ола, вздымалось в явь с глубинных закоулков.

…Сгустилась над кустом, обретая ватную, парную упругость, косматая деваха, обернутая шкурами бобра. Две грудные дыни шафранного окраса упруго торчали из прорезей в шкуре.

Теперь он стал лепить себя из плотного тумана – тогдашнего Ича, накаченного тугой и неуемной силой. На плечевых буграх впритык, почти без шеи, сидела патлатая, с миндалевидными глазами голова. В согнутой руке торчало наконечником ввысь копье – в два роста Олы. Грудь, спину, бедра прикрывала рысья шкура.

Он закончил лепку, и копии зажили своей жизнью.

***

Они вдвоем владели всем, на что ложился глаз. Но в той же степени ими владело окруженье – грязь, холод, сырость, паразиты в шкурах и на коже.

Рогатая, копытная еда рыскала по их лесам. Они любили дело добычи жаркого для костра.

Ич находил глазами цель – обычно молодого кабана в подлеске. И поднимал копье. Затем, напрягши губы, оглушительно свистел.

Кабан шарахался в бега. Ич, размахнувшись, запускал вослед ему копье. Тогда-то все и начиналось!

Поймав глазами увенчанное наконечником орудье, он обволакивал его вниманьем, приклеивался к древку волей и глазами.

Взбухало все внутри всевластным победительным азартом. И он взрывался волевым напрягом, как учили бог с богиней: Энки и Нинхурсаг. Копье, дочерчивая вялую дугу, вдруг вздрагивало, задирало нос и набирало скорость. Оно, как продолженье взгляда, рассекало воздух, настигая несущегося во весь мах подсвинка.

Ич, сотрясаясь телом, сливал две траектории в единую, итоговую точку. Последнее усилие – и ветер приносил короткий и предсмертный визг. Отполированный рукою Ича снаряд с тяжелым хрустом прорывал податливую плоть, ломая ребра, пригвождал добычу к перегною.

В ушах стихал ток крови, истаивала пелена в глазах.

Ола бесновалась рядом – упругое и быстрое как рысь созданье: вихрилась черным блеском копна волос, хлеща тугие груди с набухшими сосками, а в кулачке над головой колыхалась свежесломанная ветка с привядшими уже листами.

Отбушевав, она пускалась в бег-полет. Трусца переливалась в длинные прыжки, змеились на лопатках власяные пряди, струилась серебром бобровым на пояснице шкура, игриво хлопая по твердому задку.

Прыжки ее все удлинялись, она надолго зависала в полете над скоплением кустов, над синью стоячих бочажин.

И, наконец, пристроив ветку между ног, неслась на ней по воздуху, расшвыривая долгим воплем все живое на пути.

Обратно возвращались трое – копье, кабанчик, Ола. Принесшая их ветвь бессильно падала в траву – доувядать и гнить. На смену ей обломится, дрожа листвой, другая.

****

Лешак очнулся от видений, фыркнул, поймав ноздрями чужой, не местный, дух и гомон.

По жидкой грязи невдалеке шлепали копыта. Побрякивал железный шкворень. Переплетались голоса: мужской и детский. Детский затянул басисто и гулко:

– Я на го-о-о-орку шла-а-а-а-а…

Лешак вздымался над кустами, ощерив черное дупло беззубой пасти: кто смел вломиться, испоганить грезы?!

На горбу, дыбясь щетиной, поднимался мох, рубиновым огнем калились, сузившись, гляделки.

В вонючей, тесной полутьме скотовоза с решетками, где было натолкано людей не менее полусотни, Прохоров не спал вторую ночь. Сидя будто на железном грохоте, чуя спиной вражьи тычки стенной тверди, он проваливался временами в забытие. Оно приносило рваные, цветные видения прошлого: вкрадчивый лепет могучих белолисток над Тереком, янтарный разлив пшеничного поля, застывшие, налитые ужасом глаза жены перед отправкой их с Васильком в Россию, к двоюродной сестре Надежде Фельзер. Лицо Василька.

Но чаще всего взрывалось в памяти его трехногое детище АУП. Тогда, закончив сев пшеницы на поляне, он вырыл с корнями и отставил в сторону два куста шиповника. За ними образовалась уютная клеть с колючими стенами. Он закатил туда агрегат, забросал его ветками. И посевная машинка облегченно успокоилась. Она стояла в кустовом загоне, умиротворенно растопырившись на трех лапах, прикрытая зеленым одеяльцем. Взблескивала из-под листвы сияющим серебром полированного сошника, хулигански норовя пустить светового зайца в глаз хозяину. Прохоров посадил кусты на место, полил их.

Попытался разглядеть за ними трехногую железину – глаз натыкался лишь на колючий перехлест ветвей.

Он выныривал из обморока-сна почти каждый час, с черной, липкой маятой в душе. Внезапно пришла, как кипятком обварила, вонюче-наглая непреложность бытия: это что ж, Никита, выходит, профукал ты и главное дело в жизни, и саму жизнь какой-то паскудной вороне, коя обучена урожай с поля до колоска схарчить, блатняцкий стих запузырить и сбацать на лету «цыганочку»?! Тьфу, сволочь поганая, будь ты проклята… у кого крыша поехала, у Орловой или у него самого?

В глаза, в уши лезла между тем чугунно-скотовозная реальность: стоны, мат, храп, вонь пота и мочи от спрессованной мужской плоти.

На одном из полустанков, куда загнали их состав, сквозь отшлифованную спинами дощатую стену просочился издалека медный размеренный голос из станционного репродуктора:

Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР, рассмотрев представление Совета Народных Комиссаров Союза ССР о награждении орденами наиболее отличившихся работников, инженеров и руководителей Беломорстроя, постановляет:

наградить орденом Ленина:

Ягоду Генриха Григорьевича – зам. Председателя ОГПУ СССР,

Когана Лазаря Иосифовича – начальника Беломорстроя,

Бермана Матвея Давидовича – начальника Главного Управления исправительно-трудовыми лагерями ОГПУ,

Фирина Семена Григорьевича – начальника Беломорстроя…

Прослушав и разлепив спекшиеся губы, сипло и безадресно отметил Прохоров в спертую мглу вагона:

– Те же субчики. Одна псарня, м-мать иху…

Приткнувшийся рядом и потерявший дар речи со вчерашнего дня Гордон приподнял всклоченную голову, спросил:

– Ты… про кого?

– Кто нас расказачивал, друг на друга науськивал?

Гордон зыркнул по сторонам. Все стороны тонули в кромешной тьме, однако голоса своего он все же больше не подал.

– Не боись, начальник, – ухмыльнулся Прохоров, – сторожевые псы с баранами в одном купе не ездят.

На исходе вторых суток, ночью, их выгрузили. Пока вели к «воронку» Прохоров, запрокинув голову, укололся взглядом о россыпь Большой Медведицы, хлебнул всей грудью станционного ночного свежака, настоянного на горьковатом чаде топок, лязге колес на рельсовых стыках, маневровых свистках паровозов. Страна и ночью перла на всех парах в коммунизм, смазывая буксы и подшипники человечьей кровушкой.

Черная тоска рвала сердце председателя от этой гонки – до самого прибытия на место.

Долбали прикладами в спины, трамбуя их всех в утробы машин. Утрамбовав – повезли.

Вытолкали в бетонный квадрат гулкого двора, с грохотом сапог повели, расфасовали по камерам.

Клан молодых ждал слова, решающего их судьбы перед отлетом: два сына и двоюродная сестра. Поодаль сгрудилась толпа полубогов, мастеров и подмастерий. Им надлежало в великой акции сопровожденья быть употребленными первыми тремя и поставлять троим богам все, чем владели: немереный набор из технотронных навыков, защиту бесценных жизней, добычу пищи, приемы приручения и дрессировки аборигенов, возможность быстро возводить жилье, укрытия, обсерватории, чинить и создавать КА GIR-ракеты.

ANU – правитель, пока безмолвствовал в тягостном раз-думьи, поскольку последнее слово обретало силу Закона в случае согласия ANTU – его супруги. Любимцами ее были младший сын и племянница NINXURSAG.

Но за безмерным властолюбием и жестокой непредсказуемостью старшего сына стояло право наследия всего могущества ANU.

Молчал правитель, терзаемый печалью. Спасительной второстепенностью колонизаторских деталей – чем можно было разбавить жгучесть расставания – они перенасытились задолго до исхода. По КI, над ней и в глубинах ее морей два месяца летал, ползал и нырял UPU AUT – «открыватель путей», поставляя данные о новой планетарной обители. И ныне высший клан из остающихся и убывающих знал все, что можно было впрессовать в два месяца исследований.

По бесконечно вытянутой эллиптической орбите летел Мардук-Нибиру, замыкая цикл протяженностью в 3600 галактических дней. И Гелиос, ласкающий животворящей и жаркой негой, был расположен к ним теплом всего лишь 200 дней.

Все до единого мгновения из этих двухсот – все становились праздником стеблей, стволов и тел, все были гимном ликования биоклеток на Мардуке – всех тварей водяных и обитающих на тверди, спешивших расплодиться.

Но, отдаляясь, Гелиос подергивался мутно-красной пеленой, угрюмел и охладевал ко всем.

И вновь алмазно-угольная стужа наваливалась и когтила черной кармой, рвала и скручивала, превращала в камень все, что осмеливалось за двухсотдневье напитаться соками и дать потомство. Вся живность, едва успев сформировать костяк и мышечную мякоть, спешила выжить, прорываясь предсмертным усилием в спасительную глубь Мардука. И он, несущий в себе магму жидкого ядра, обогревал и сохранял всю биомассу, впадающую в анабиоз.

Густая паутина гротов, нор, пещер, тоннелей, лазов, подземных хранилищ влаги и съестных припасов источила исполинскую кору Мардука за века выживания.

Единственный из видов, кто не гасил себя в анабиозе на долгий эллиптический период, был порожденный Божьей матрицей Двуногий.

Наделенный разумом, который был задействован сейчас едва на четверть, он выжил, приспособился к восьми десятым скудного существования в кромешном аду своего бытия, где черноту и сырость сопровождало хищное кишенье зубастых, склизких тварей. Их видовую слепоту с лихвой заменял ультразвуковой сонар, выискивающий теплокровную добычу сквозь почвенные толщи, а скорость продвиженья в норах слизистых и бесхребетных туш почти не оставляла надежды на спасенье жертвам.

Сообщество двуногих величайшими усилиями всех особей прорвалось в жаркие глубины Мардука, раздвинуло их пределы, озеленило и осветило их, обиходило. За это время была построена технотронная иерархия по жесточайшим ограничительным канонам. Она расслоилась по кастовым нишам, жестоко стянутым единой социальной и рабочей связью, где каждый должен был под страхом выдворения наружу пожизненно нести свой груз обязанностей перед высшим кланом.

Вершиною его в последние два орбитальных цикла были Ану и Анту – от полюса до полюса.

В начале семьдесят девятого цикла правители, взматеревшие инженерным могуществом, наконец выбрались из-под земли и смогли оставаться наверху в скафандрах необходимое время, бросая вызов ночи и вселенской стуже.

Так началась новая, поверхностная эра, в которой хомо сапиенс сумел ощупать зондами ракет ближайшие к орбите Мардука планеты.

В конце восьмидесятого цикла, в разгар благословенного сияющего ДВУХСОТДНЕВЬЯ, вписываясь орбитальным закругленьем меж Марсом и Юпитером, с Мардука волею Ану был направлен UPU AUT – универсальный биоробот к неудержимо манящему, радужному многоцветью планеты КI – земле, той самой, что жила в преданьях клана и в генной памяти старейших как осколок вселенской катастрофы. И память об этом дне сотворения была увековечена божественным гесхом (гербом-схемой), крестом, вершину которого венчает шар Мардук, расколовший гранитно-водяную Тиамат надвое.

Биомеханический посланник, вернувшись, донес до мардукян потрясшую всех весть: то, что было бесценностью на их планете и распределялось как наивысшая награда верным слугам: тепло и свет, вода и зелень, а также обилие съедобного белка и жира, снующего в стихиях, несметное богатство руд, крисстально чистый воздух – все это было обыденностью КI.

Кто пользовался всем этим, кто владел? Стаи полуприматов родственного им вида, уже прямостоящие на двух ногах, с рудиментарным мозгом, вдвое меньшим, чем у мардукян. Оружие – копье, дубина – и пара сотен слов в запасе для общенья. Полупримат здоров и генетически устойчив, неимоверно жилист и вынослив, агрессивен.

И что мешало прибрать к рукам всю эту благодатную бесхозность? Да ничего.

В итоге меж веками завоевания кланом скудных благ Мардука и райски щедрым бытием на КI сейчас стояло лишь последнее СЛОВО Ану перед отлетом.

Властитель поднимал голову. Вдруг стало всем заметно, как он стар и вымучен. Он правил Мардуком бессменно три орбитальных цикла, исповедуя в решениях жесткую целесообразность. Весь его народ выжил, обрел могущество в стихиях и вышел в космос.

И вот все на пороге новой эры. Их ждало неоценимое дармовое богатство небесной колонии, дарованное им наконец-то без жертв и крови.

Правитель испустил неизреченную, выстраданную мысль, и она, впитываясь в каждый мозг, встряхнула всех: здесь, сейчас выпекался поворот истории.

– Я нарекаю старшего наследника EN LIL – «вершитель власти». Отныне повелеваю так называть его на КI и на Мардуке.

Энлиль не двинул ни единым мускулом, но хищное безумье ликованья затопило его лицо.

– Тревожить мой покой и тратить мое время позволено отныне лишь ему. Анту, я жду твоего согласия, – добавил патриарх.

ANTU сидела неподвижно, с мраморным лицом, высокомерно-отрешенным. Под трепетом прикрытых век угадывалось нестерпимое жжение зрачков. Наконец отозвалась, не размыкая губ, не открывая глаз, внедряясь властным желанием в каждого из ждущих:

– Ты получишь согласие, когда назовешь младшего ЕN КI – повелитель земли. Энлиль, перенимая часть нашей власти, будет держать ответ перед нами за приобщенье КI к Мардуку. Энки – вершить на ней делами.

– Ты запускаешь самоистребленье клана, – измученно истек горестным предвидением патриарх, – они передерутся в первом же цикле.

– Мое решение все слышали. Я не изменю его.

Едва дыша, застыли мастеровая рать и полубоги, отобранные для сопровожденья трех: впервые повелитель клана позволил выплеснуться распре перед всеми.

– Энлиль, ты вправе отобрать себе, кого захочешь, из мастеров и подмастерьев. Остальных возьмет… Энки.

Он-таки произнес ЕN КI – повелитель земли!

Энлиль повел плечами, выбираясь из вязкой, свирепой дурноты. Он только что над всеми высился один, долгожданно прянувший в сияющий абсолютизм всевластия. Но тут же! Рядом вынырнул и нагло отряхнулся младший – любимчик, умник и паршивый гений, материнский прилипала… сочится вызовом, не отводя клинковых глаз.

«Ты отведешь их скоро. Там, на КI. Там ты останешься один, без материнского сиропа и соплей отца. Без лучших мастеров. Без нужных слуг, без NIN XUR SAG, которых я возьму. Ты приползешь ко мне просить их. И взгляд твой будет волочиться по земле, как два издохших червя в клюве у SI LUSH».

Энлиль расставил ноги, утверждаясь. И разлепил уста – впервые в Патриаршем зале, надменно оскорбляя тишину со-мыслия вульгарным звуком.

Он заговорил с Энки посредством связок, как с рабом, коему недоступна всепроникающая неизреченность мысли.

– Тебя, Энки, я, Энлиль, преемник ANU вершитель власти, оповещаю. Со мной на КI летят вот эти…

Его палец размеренной указкой втыкался в груди самых нужных. Он выдирал безжалостно из строя нужнейших, он выхолащивал его: ремонтников ракет и маяков, строителей и инженеров, поваров, конструкторов ирригационных сетей и архитекторов, стрелков из МЕ и резальщиков гор с их виртуозным инструментом А PIN KUR.

Напоследок чуть задержался властительный перст: любимица двора и клана NIN XUR SAG, двоюродная сестра обоих братьев, была последней в выборе.

Он с изумлением увидел, как поднялся и нацелился ему в лицо холеный, с перламутровым отливом встречный палец. И Нинхурсаг заговорила с ним, как он с Энки, на языке рабов!

– Я с этим не лечу. Меня возьмет Энки.

– Ты лишь ходячее, пустое чресло, – опомнился, вскипая тяжкой яростью, Энлиль, – ты будешь ждать, когда найду я время, чтобы его засеять.

– Я чресло с крыльями, – напомнила неукротимо Нинхурсаг, – и сеятеля выберу сама, когда устану летать.

Открытый ненавистный бунт сотряс все стены, воздух, трон. Клан рушился, змеился трещинами, из них ударили протуберанцы вражды, давно калившейся внутри.

– Энлиль! – стегнула властным зовом мать. Боль разъедала сердце. Она посеяла раздор, и он прорвал запекшуюся было корку совместного терпенья.

– Я думала, что ты способен хоть напоследок удержать в себе скота. Но клетка царского приличья, державшая его, давно сгнила в тебе. Теперь запоминай. Я вправе отозвать согласие на твое имя. Но не могу отдать его другому сыну. Все это волен сделать лишь народ Мардука. Ты знаешь, кого он назовет Энлилем. Твой образ, начиненный похотливой злобой, всем ненавистен. Твои изображенья на Мардуке по-прежнему расколоты, измазаны дерьмом и грязью, хотя за это сотни поплатились жизнью…

– И ты готова спрашивать у земляных червей, кому из братьев носить верховный знак? – Он врезался в нещадный материнский монолог.

– Готова.

– И ради этого мы пропускаем орбитальный цикл? Изза тебя отложим заселенье КI?

– Я сказала все, – звенящей царской волей отозвалась во всех ее решимость. Она действительно была готова.

– Чего ты хочешь?

– Того же, что и все: отдать «Энлиля» младшему. Но наш закон не позволяет эту роскошь. И это значит, что Энлилем остаешься ты. Но отдаешь Энки тех мастеров, которые ему нужны, а Нинхурсаг пусть выберет сама, кому из вас двоих засеять ее чресла.

– Царица! Мать! Не станем тратить время, – взорвался буйным нетерпением Энки, – он отобрал вот этих? Пусть будут с ним. Чтобы не рухнуть, властолюбивой голове нужны подпорки, поскольку голова пуста, а руки – плети. Мне хватит тех, что он оставил, если их строй украсит Нинхурсаг.

Угрюмо слушал патриарх. Кормило власти дергали из рук жена и старший сын. Разжать их и покориться?

Кому доверить власть? Энлиль – властолюбив, изнежен, в ярости неукротим и в мести, ненасытен в случках, зальет всю КI кисельной смесью из кровавой спермы.

Энки – насмешливый и отстраненный гений, чей мозг – универсальный ключ к загадкам бытия. В его объятьях нежатся и математика и хирургия. Все сонмища из микромира – его обслуга, а шифровальный код к геному мардукян почти в его руках.

Ему неинтересен трон, скучны людские страсти. Эксперимент и вскрытие изнанок бытия – его стихия. Но не власть.

И патриарх вдруг ощутил слепящей вспышкой озаренья, как будет там, на КI. Там будет много войн. И главное, ради чего затеяна вся эта подготовка, затрачена энергия всего Мар-дука, утонет в междоусобной братской злобе, в озерах крови. А КI не станет Эдемом для Мардука, где будут их покорно ждать тепло и свет, и пища, вода, ресурсы, руды, моря горючего для них UTU и MU.

– Я завершаю распрю, – вскипая старческим и горьким гневом, напомнил о себе Властитель, – я пока на троне. И под моей одеждой еще не копошатся черви. Наш трон устал от вас, вашей слюны и воплей. Поэтому послушайте последнее решенье. И если кто захочет возразить мне хотя бы проблесками несогласья, того при мне разденут и выставят наверх, под звезды. У них терпенья больше выслушивать всех вас, не возражая.

Я отправляю в путь не двух богов с моей наследной кровью. Такие же права получат шестеро из мастеров и близких. Для каждого из вас на КI постройте город в долине меж двух рек.

SIPPAR – «сияющая птица» – для мастера ракет и кораблей.

LA RA AK – «источник яркого света» – для мастера, чьи руки осветят долину.

NI BRU KI – для старшего, Энлиля, откуда будет он держать со мною связь.

SHU RUP PAK – «место крепкого здоровья», его заселит Нинхурсаг – страж долголетия богов.

Три рядом города: LA AG GASH, LA AR SA, ВАD ТIВIRА – пусть станут центром для добычи руд, займут их рудознатцы.

И, наконец, Е RI DU – «город на краю большой воды» – пусть станет городом Энки, властителя земли, чьи руки, мозг и воля должны связать всех воедино и сделать КI благословенным раем, принадлежащим лишь Мардуку.

Вас, восемь избранных, несущих власть с собой, я нарекаю СОВЕТ БОГОВ. Все главные решения на Ки вам надлежит принять единогласно. Но каждый, возразивший на Совете, имеет право отменить решенье. Вы связаны отныне воедино, вы продолжение Мардука на земле. Теперь идите. Корабли готовы.

Старик смотрел им в спины, иссушенный верховной властью, тысячелетним бременем ее.

Его планета, высадив десант на КI из лучших, вплывала в орбитальный сгиб, тараня бездну леденевшей массой, довпитывая жадно остатки света Гелиос-светила.

Возврат сюда через три тысячи шестьсот секунд… иль лет… у каждой из галактик свой подсчет, свой способ летоисчисленья.

Дожить бы в хладной бесконечности пути, дождаться бы возврата.

«Дай время мне, продли мой срок, Создатель, чтобы взглянуть на главное свершенье наших жизней», – неистово взмолился он, пронизывая благоговейно Третьим глазом бездонность космоса.

Мольба, усиленная миллионно кратно, фотонной вспышкой полыхнула ввысь, по торсинным скрученным полям. Ничтожный, слабый импульс – один из мириадов – все же достиг Создателя. Впитался в память. Был принят к сведенью.

Комиссар снял пенсне, протер снежным, душистым платком. Надел.

Зачерпнул ковшом из ведра воды, плеснул в лицо Прохорову. Тот дернулся, открыл глаза, наткнулся на сталисторежущий булат чужого взгляда. Будто снова воткнули в председателя шампур, только теперь в самый мозг.

Сидело перед Прохоровым вроде бы другое существо, цепкой сверлящей мыслью буравили зрачки.

– Продолжим, да? Ты спросил про мой страх перед потомками. Может, ты еще что хочешь спросить? Про Сталина, Ягоду, Ежова, Троцкого. Спроси по-мужски, если не боишься. Хочу пощупать тебя. Потом решать буду.

Куда-то исчез, рассосался в воздухе дворовый хищный кобель с акцентом. Появилась породистая овчарка.

– Хочешь меня пощупать? Это можно, – окреп, закаменел в предсмертной решимости председатель, – за мной не заржавеет.

Но я не с Ягоды, не с Троцкого начну. Чуток пораньше время трону: с Чингисхана, с хана Батыя. Эти наших детей росточком до колесной чеки жить оставляли, попов не трогали, кто народ по-христиански, по совести жить учил.

Ордынцы крестьянину зерно на прокорм, на посев оставляли. Потому как соображали: крестьянин вымрет в России, кто ясак платить будет? А вы-то, псы ге-пе-ушные, все под чистую хапаете, мясо до костей сгладываете.

Скажи мне, комиссар, сколько крестьян сгинуло семейно, с детьми в троцких да ваших лагерях, что вы на Соловках возвели? Сколько их от вашей комиссарской продразверстки в двадцать первом, голодном вымерло? Сколько их потом с родной земли сорвано было, в тайгу на повальный мор заброшено? Не считал? А мы счет в своей памяти веде-о-о-ом. Миллионные счета. У ордынцев кишка тонка противу ваших лап загребущих! Свинья рылом корни дуба подрывает, с которого пропитание ей сыплется, так она ж скотина неразумная… а вы дурнее свиньи оказались.

– Молодец! – отсмаковал комиссар. – Теперь про Беломор-Балт вспомни, скажи. Там Коган, Берман, Фирин, Раппопорт бал правят…

– Слыхал про них, когда в скотняке везли. А глазок у тебя, я гляжу, сухо-о-о-ой, с азартом глазок. Неужто слезинка не выкатилась ни разу на работе живодерной вашей?

Мы с женкой как-то в Грозном были. Так сердцем изболелись, когда чечены Хайке Цукерман дом сожгли. Хайку с детишками у себя в Наурской приютили, всей станицей заботились, пока ее в Одессу не взяли свои.

А вы что делаете с русскими?

– Мы – это товарищ Ленин, Сталин, хочешь сказать?

– Ты товарища Сталина не марай. Вы его, как сраные пискари хозяйку-щуку, боитесь, все деловые слова на свой гнилой лад норовите перекроить. Разор повальный нам Троцкий со Свердловым, с цепняками ге-пе-ушными чинили.

– Как хан Батый себя вели, да?

– Сосунок-Батый против вас, говорил уже. Вы новую породу на Руси вывели: барана двуногого. Вон он, соседушка по креслу, коего увели, страхом весь изошел. Теперь стричь его можно и говно из-под него использовать. А к земледельной работе он уже не гож. Добились своего. Опять России глину с лебедой потреблять, трупоедством скотиниться.

Еще один мор напустили на нас с подсказки жидов, уполномоченных да вот таких обалдуев, вроде Гордона.

– Каких уполномоченных?

– Был у нас один жидок, уполномоченный из Центра. По хлебоприемным пунктам, по базарам шнырял, цены вынюхивал. Осатанел он от наших цен: рупь с полтиной крестьянину Губпродком за пуд ржи платил. «Дюже высокие цены!» – жидок тот заверещал, – на уровне Гамбурга с Лондоном. Оттого и невыгодно ему хлеб за границу сплавлять.

И докладную состряпал: народ, мол, просит снизить закупочные цены в директивном порядке. А наш баран-обалдуй на платформе холуйства эту директиву и подмахнул. Ее и узаконили.

Почитай, даром ныне хлеб у казака, крестьянина берут, в убыток ему хлеб сеять. Оттого и бежит он с земли. Не мытьем так катаньем творите ныне расказачивание.

– Скажи, Прохоров, – наклонился, жадно присосался к председательскому лицу зрачками комиссар, – какая твоя главная ошибка в жизни?

– Это ты в самую точку спросил. Кричит во мне ошибка моя, дурь наша великая. Не с беляком нам нужно было рубиться. Он свояк в веках по Отечеству, хоть и белая кость, инда в зубы с горяча даст, а потом пониманием да жалостью наделит.

Вы потому нас стравили, развели, чтоб мы друг друга обессилили, да ваше клопиное нутро сообща не разнюхали.

– А теперь разнюхал?

– Наскрозь теперь вижу. И оттого слезами кровавыми обливаюсь – ох, не тех рубил!

– Отпущу тебя, шашку в руки дам, что станешь делать?

– Вас под корень изводить в шлеме моем красноармейском – выхаркнул накаленную ненависть Прохоров.

– И что у тебя на шлеме, на лбу будет? – с кипящим, каким-то костоломным напрягом тянул клещами непонятное Прохорову комиссар.

– Звезда красноармейская.

– Как на Кремле, у товарища Сталина? И сколько у нее концов? Вспоминай!

– Мне вспоминать нечего. Те пять концов нашими кровями красными крашены, – холодела спина у Прохорова, поскольку крылся в комиссарском, вроде бы придурошном запросе некий глубинно-промороженный слой.

Торжествующе откинулся носитель пенсне на спинку стула, закольцевав грозно-подпольный смысл своих вопросов.

– Кое-что ты начал понимать, как Столыпин. Он хотел голод ваш вечный ликвидировать, империю досыта накормить. И почти сделал это, Поэтому мы на его могилу шестьдесят четыре наших жизни положили.

Председатель Прохоров тоже хочет своей сеялкой всех накормить, да? Мы допросили участкового Гусякина и агронома Орлову. Твое поле вороны склевали. Но каждое зерно на нем дало три-четыре стебля. Ты можешь стать вредней Столыпина.

Последний раз спрашиваю: где твой агрегат универсальный посевной?

– А ты поищи, комиссар, – обвис на стуле и задубел председатель. Отдал он все силы, до капли, кровицей поиздержался, с шампура сцеженной. Попить, да соснуть бы с десяток минут – вот он рай. Другого на земле нет и не надо.

Но не будет ему рая от комиссара, которого до бешеной пены, до визга поросячьего не устраивает сытая Россия. Видать, очень умный комиссар, если знает, что сытого да справного истреблять своих братов-славян никаким лозунгом не заманишь.

Оценил и взвесил комиссар, в свою очередь, Прохорова. С этим – все. Ни клещи, ни кожа, заживо содранная, теперь не дадут результата.

И потому предстояло задействовать из загашника другой вариант: мозговой. Эта дубина валила и не таких быков.

– Слушай меня, Прохоров. Пушкина читал? «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам?»

Молчал Прохоров, кривя в ухмылке черные губы, – одного ему сейчас позарез не хватало: Пушкина почитать.

– Хазары – это мы, местечковые евреи, по империи вашей разбросанные – от Тбилиси до Хабаровска. Теперь наше время пришло. Века мы его ждали, мы, потомки Иуды, Вениамина, Каифы и Левия, потомки неукротимых зилотов.

Он назвал эти имена, и память о богоизбранных предках, подожженная ими, как спичкой, полыхнула сухим порохом, высветив вопящую в гневе иудейскую толпу в Иерусалиме перед SIGNA. Изображение ненавистного Тиверия вывесил в их храме прокуратор Пилат – трусливо, шакальски вывесил, ночью.

А утром ударила образина Тиверия им по глазам – фарисеям и саддукеям. И взвыли они в священном бешенстве все, как один, зазывая воплями всех, кто слышал. Многие услышали и повалили в храм, клокоча тяжкой и ядовитой, как ртуть, тревогой.

И только сеятель, раб Прохор, сын Василевса из Галилеи, да безродный сын нищенки Марии, ходивший с проповедями – только они вместе с проклятыми ессеями не гневались и не вопили, а уговаривали не сеять ветер, чтобы не пожать бурю.

Но уже сказали собравшиеся Пилату: убери его! Не убрал Пилат. Тогда упали все пришедшие на каменно-колючее крошево пола и лежали недвижимо пять дней, ибо время войны с Римом еще не вскипело. Но уже поднимались голубые пузыри рубежной ненависти со дна их иудейской вековечной толщи, накаляемой теперь Иродом и Пилатом.

Повторили они Пилату на пятый день, сотрясаясь затекшими, окоченевшими телами: убери его! В ответ окружил Пилат их тройным кольцом сторожевой когорты и повелел центуриону: не поднимутся, не примут SIGNA-мператора, не восславят Тиверия в своем гадючьем логове – руби им головы!

И первыми сделали свой поступок на века саддукеи. Они разорвали ворот на плечах и вытянули на каменном полу свои жилистые шеи – руби. А за ними это сделали все, кто был в храме.

И только сын нищенки Марии, да раб Каринфы Прохор не сделали этого, а, повернувшись, оскорбив мучеников задом, вышли, испуская спинами брезгливую горечь.

Содрогнулся от смертной отрешенности лежавших с голыми шеями четвертый прокуратор Иудеи. Истекая бессильным потом, отступил он, высочился из храма и отозвал солдат. Ибо был всего лишь римским гоем, трусливо осквернившим чужой храм и понявшим то, чего не может понять эта тварь с шампуром в спине: иудея нельзя обмануть, оскорбить, унизить, передумать и перехитрить, поскольку они только этим и занимаются долгие века среди скотских стад на двух ногах и умеют это делать лучше всех.

А еще нельзя осквернять иудейский храм, поскольку осквернять чужие храмы позволено Иеговой лишь им, иудеям, что и записано в Торе и Второзаконии:

«Истребите все места, где народы, которыми вы владеете, служили богам своим.

И разрушьте жертвенники их».

Очнулся от грезы, выплыл из глубин веков комиссар и, вернувшись к Прохорову, продолжил:

– Мы истребили уже полторы тысячи ваших церквей и взорвали ваш главный храм Христа Спасителя. Сказано во Второзаконии:

И предаст царей их в руки твои и истребишь имя их из поднебесной.

Мы истребили царя Николая с его выродками. Сказано в Талмуде:

Лучшего из гоев убей.

Мы убили тридцать тысяч ваших лучших военных гоев, 186 комбригов из 220, 110 комдивов из 195, 57 комкоров из 85, 13 командармов из 15, и наши мальчики, Фирин, Коган, Берман, Раппопорт, продолжают это делать во всем ГУЛАГе.

Мы истребляем там лучших, но оставляем тех, кто полезен и кто, визжа от страха, лижет наши пыльные сапоги и готов стать рабом нашим.

Ты сам рубил головы своим славянам. Во-первых, потому, что вы так и не научились за сотни лет держаться за своих, единокровных. И, во-вторых, потому, что наш Маркс, которого звали в детстве Мордехай, наш Герцен, сын еврея Герца из колена Ротшильдов, воспалили злобу бедного к богатому и позвали вас, славянских собак, к бунту.

А Ленин, выскочив из фамии Бланк по матери, крикнул этим тощим стаям: «Ату!»

И вы грызли друг другу глотки под красным знаменем и пятиконечной звездой. Но ты не знаешь, почему это наша звезда, россыпь которых есть на американском флаге. Потому что у самого богатого, самого умного иудея на земле Майера Ротшильда было пять сыновей, которые вертят всеми делами на планете: Аксельм – во Франкфурте, Соломон – в Вене, Натан – в Лондоне, Карл – в Неаполе и Альфонс – в Париже.

Вот почему у этого знака, который мы нацепили тебе на лоб, пять лучей. И главными посыльными и слугами этих лучей были тоже наши гении, Адам Вайшоп и Бернард Барух, а они умели смотреть на сто лет вперед.

А красное знамя, которое ты, славянин, слюнявишь на коленях, давая нам присягу рабски повиноваться и резать своего брата, оно имеет цвет той же фамилии – Ротшильд. Это «красный щит» по-немецки.

В Совете Народных Комиссаров 17 евреев из 22, в ЦИКе, где 61 член, сидит 42 еврея. В ОГПУ 23 еврея из 36, а наш каган – Каганович в Кремле держит в руках все и управляет грузинской куклой Сосо.

Мы дождались своего часа после похода вашего Олега и Святослава на хазар. Это наши села Итиль, Белую Вежу и Семендер предали они мечам и пожарам.

Теперь мы здесь и везде. Наш нос нюхает обстановку во всех щелях этой страны и наши пальцы на каждой вашей глотке. И спасутся лишь те, кто станет нашим рабом, не только из-за страха, но и преданности. Жизнь под нами нужно заслужить. Нам нужны преданные исполнители – шабес-гои, которые будут прореживать эту вонючую, вечно беременную Русь, истреблять своих же пулей, разрухой, сивухой, сифилисом, развратом.

НО ГЛАВНОЕ – ГОЛОДОМ.

Теперь ты понял, почему нам нужен твой агрегат?

Мы привезли такую вошь, как ты, в Москву, хотя тебя можно было раздавить еще там, в Грозном или в Наурской.

– Почти понял, – выплывал из болотно-бездонного ужаса Прохоров. Не было дна у той черной ямы, кою вскрыл перед ним комиссар, содрав с нее маскировочную лозунговую шелуху, да газетную повитель.

– Почему «почти»? Что тебе не понятно? – удивился комиссар. Он все еще парил в шипучем восторге, там, в высях, смакуя божественную месть Голиафу, раскоряченному на Среднерусской равнине, месть его пейсатого кагана Давида.

– Одно не вяжется в твоей гладкой байке, гражданин хороший. На кой хрен вы, такие разумные, с нас, Иванов-дураков, пример берете?

– В каком смысле?

– В смысле: ваш брат на брата тоже с матерным лаем, револьвером да с ядом. Троцкого – под зад коленом турнули. В Ленина, извиняюсь, жидовочка бабахала. Генералов Тухачевского, Уборевича на распыл свои же пустили, Каменева, который, говорят, Розенфельд, тоже пархатое племя судило и оприходовало.

Да и в ГУЛАГе вашего жидовского брата под Френкелем до чертовой матери, вместе с моими казачками в своих кровях захлебываются.

– Зачем тебе это знать, Прохоров?

– Расскажи, чтоб совсем поверил. Коль не уверую в вашу окончательно-безвозвратную оккупацию, какой мне резон свое мозговое изобретение вашими руками изничтожать?

– Гою, апикоросу этого не понять, Прохоров. Это дано только нам, саддукеям, раббанитам.

Он сказал это, будучи убежденным в том, что никогда этим червям-неиудеям не дано испытать сладость пыток захаритов и ессеев, когда горло своего еврея хрустит под наточенной сталью ножа и брызжет из-под него горячий фонтан предательской крови.

Сколько их было в веках своих предателей веры, отринувших Талмуд и Тору, предпочитавших им словесную шелуху Авраама и Моисея. Рассеянные среди гойских племен, они впитывали их веру и дух, вгрызаясь, утопая в той же, гойской, постыдной работе наравне с гоями, разделяя в быту их пот, сопли и грязь, позволяли опутать себя цепями так называемой нравственности, где нет места лихому обману гоя, обсчету его, где нельзя окунуть гоя мордой в грязь, раздеть, разуть его и, если совсем повезет, – содрать с живого шкуру и при этом выйти сухим из воды – с прибылью!

– Выходит, средь вас грызня, комиссар, почище нашей, – тупо взломал председатель запекшуюся корку их проблем, под коей кипели, схлестывались несоединимо, как масло и вода, чаяния хазарских ашкенази-левитов-талмудистов и сефарди-семитов.

– Где твоя железка, сволочь? – сцепил зубы комиссар. Истощилось у него терпение, затопляло вязкое запоздалое омерзение ко времени, потраченного на акума.

– В надежном она месте, господин великий жидовин.

– Говорить будешь?

– Много хочешь, комиссар, – растянул багряно-черные губы Прохоров, – погожу я о моем схороне гутарить. Дождусь, когда вы друг дружке кишки повыпускаете. А уж когда мой сынок вашу падаль закопает, тогда и пашаничку над вами моим АУПом засеем, чтоб Россию досыта ситным накормить.

– Нэ дождешься, – скукожился и опал, опять превращаясь в сыромятного мингрела, в бешеного кобеля, комиссар.

Отвернулся, шагнул к цинковому ведру. Висело оно на железной палке, вмурованной в бетон в углу.

Поддел ведро носком сияющего сапога, обрушил с грохотом на пол. Ввысь обнаженно нацелилось, будто суриком крашенное копье, высотою по комиссарский пупок.

Зашлось в тоске сердце Прохорова, поскольку звериным нюхом, враз заиндевевшим хребтом учуял он истинный колер копья: не сурик то, а сукровица человеков, коих сажали на кол.

***

Когда отошли четверо, посадившие председателя на острие, склонил голову, оценил и залюбовался древне-хазарским занятием комиссар, лаская косящим, дергающимся в тике глазом натянутое тело Прохорова, стоящее на носках. Так и будет стоять двое-трое суток, помалу сочась по железу кровяной слизью, распялив в оре черный рот.

Был опыт в таком деле у комиссара: все костенели икрами на вытянутых ногах, исходя затухающим визгом до самой смерти. Поскольку любой раслаб в коленях – себе дороже, когда торчит кол в продранных кишках.

Но этот пока не визжал. Стоял, белея лицом, со стеклянным блеском глаз, лишь рвался из-под натянутых скул костяной хруст, с коим крошились зубы.

«Молодец, хряк, сильный экземпляр, одно удовольствие с таким…»

Не домыслил, не досмаковал наблюдательный процесс палач, отвалив челюсть в изумленном бешенстве.

Толкнулся ногами о бетон ПРЕДСЕДАТЕЛЬ УРОЖАЕВ, взмыл на четверть на смертном своем вертеле и, подогнув ноги, обрушился вниз, нанизав себя на кол до самого сердца.

Сникнув головой, плеснув красным фонтаном изо рта, затих. Не доставил гой полной услады комиссару.

***

Вспорхнул к потолку белесый, едва различимый сгусточек, в мгновение просочившись сквозь штукатурку, дубовую кость перекрытий и черепичную чешую. Завис в слепящей сини над домом, трепеща у горловины необъятной и пока молчавшей иерихонской трубы, куда тянуло властно-спиральной тягой.

Распахнуто и недосягаемо уходили в высь владения Его, и подступала уже к сгусточку, обволакивала всевидением Вечность.

Разом податливо отворилось в ней все сущее, с чем связан был Прохор, сын Василевса, доверивший сыну Божьему свой рассевок и свое потомство на века, в коем замыкал правофланговым строй Василек Прохоров, родом из Наурской на Тереке, а также из Галилеи на Иордане.

Что было одно и то же.

Рыжая, с черной гривой кобылка неторопко шлепала копытами по влажно-черному проселку. Солнце прогревало ее тускло-старческую шерсть, проникая сквозь ребра в самое сердце.

Бор надвигался черно-зеленым великанским гребнем. Сквозь вершины гребня тихо цедились ватные облака.

Бор втянул в себя ленту проселка с рыжей кобылкой, телегой, двумя седоками и прикрыл их сумрачно-строгим шатром.

Анюта покачивалась на свежевзбитом сенном ворохе, свесив ноги, болтая меж колес зеркально-черной новиной – впервые надетыми ботами. Ей было жуть как хорошо. И оттого, набрав воздуха, она прорвалась давно звучавшим в ней воплем:

– Я-а-а-а на горыку-у-у-у шла-а-а-а! Чижало-о-о-о несс-ла-а…

Юрий Борисович полуобернулся и, прочистив ухо мизинцем, раздумчиво заметил:

– Не дурно, детеныш. Но кому нужно так вопить в этой сладкой тишине?

– Так поет Русланова, – твердо отстояло свое право на вопль горластое создание.

– Хорошо-хорошо, – хладнокровно сдал позицию водитель кобылы, – но тогда возьми на два тона ниже. И может быть, мы поимеем колхозное сопрано в твоем лице, похожее на Русланову.

Он знал, что говорил – про два тона. Его единокровный чертенок это мог. И на два и даже на три тона. Ибо в тщедушно-гибком тельце с хрупким горлышком непостижимым образом обитал охальный, почти профундовый бас.

– Но пока мы имеем кошку, которой мама Надя наступила на хвост, – закончил вокально-критическое обозрение краткого концерта ветеринарный Фельзер.

Анка раскатилась хохотком: картина с кошкой, нарисованная отцом, была не для слабонервных.

Она вновь набрала в грудь воздуха и затянула теперь уже по-шаляпински сочно:

– Я-а-а-а на горыку-у-у-у шла-а-а…

– Что ты на это скажешь, папаня?

– На это я скажу сугубо одобрительно. Если бы я не имел уверенность, что мадамка Анюта за спиной – моя наследница, я бы твердо зафиксировал, что позади сидит и болтает красивыми ботами сама товарищ Русланова.

И Анка опять закатилась. Она обожала в отце все – от виртуозного навыка ставить клизмы близживущей скотине до изящно нездешних словесных вывертов, на которых он изъяснялся со всеми.

Впрочем, не одинока была дочь в своем отношении к папаньке Юрборисычу. Бор обнимал их плотно-зеленым духовитым настоем лета. И объятия эти были сугубо положительны.

Анка, потянувшись всем тельцем, сладко и тихо пискнула.

Так они ехали меж медноствольных, с черными сучками сосен. Поскрипывало заднее, недосмазанное колесо, побрякивал железный шкворень.

И не сразу, а постепенно достиг их ушей далекий и неясный звуковой винегрет. Он приближался. В нем выявлялись все новые жгучие специи: эхо стрельбы и истошные вопли, свист кнута и лязг железа, а над всем этим немолчно-церковные колокола. Стряпней свихнувшегося повара была эта какофония.

Юрий Борисович натянул вожжи и встал. Сдвинув блекло-кофейную фуражку набок, стал слушать, настороженно выставив хрящеватое ухо.

– Радио, папаня, – беспардонно воткнулась в ситуацию дочь, – давай погоняй.

– Ты сказала вздор, Анюта, – строго и тревожно отозвался отец, еще точнее настраивая раструб уха на какофонию из глубин бора, – у нас-таки нашелся умник, что провел радио для медведей?

– Да радио, папка! Пионерлагерь строят. Я слышала в школе про межколхозный лагерь. Ты же не хочешь сказать, что это хулиганит леший? Давай погоняй, увидим.

Фельзер сложился пополам, сел. Разобрал вожжи и чмокнул на лошадь.

– Но-о-о, черногривка.

Он тронул свой экипаж вперед – туда, где провел лесное радио межколхозный пионерский леший. В конце концов, впереди не Синайская пустыня, где надо ходить с рабэ Моисеем сорок лет, и не Киевские черносотенцы, братаны конвоя в Беломор ГУЛАГе.

Все остальное можно и нужно познать, а, познав, обратить в свою пользу. Они, слава Создателю, не где-нибудь, а в своей эс-се-серии, где красные из местечек взяли верх.

Он помнил себя с трех лет, помнил кожей, хрупкими косточками, которые неустанно качала, подталкивала, а иногда и била тесная, темная твердь.

Его ежедневной люлькой был ящик, наполовину заполненный кошениной. Он служил сиденьем в бедарке для Анны.

Еще не всходило солнце, как теплые материнские руки подхватывали его тельце с кроватки и укладывали на сено в ящик. Крышка захлопывалась. Увязшего в неодолимой дреме Евгена начинало укачивать и подбрасывать пахучее разнотравье, сквозь которое просачивался топот копыт, сорочий стрекот, запах проселочной пыли.

Спустя час или два он окончательно просыпался. Иногда через щель его персонального саркофага врывалось узкое лезвие солнечного луча и кололо сквозь глаз в самый мозг.

Потом луч пропадал, оставались лишь толчки, запах лошадиного пота, приглушенные пересвисты птах с полей и проселков, мимо которых трусил рысцой Гнедок.

И над этим – голос матери. Он царил в верхах, баюкал, удерживал крик в приступах удушливого страха. Впоследствии Евген узнал, что это были приступы клаустрофобии.

Но, наконец, тесная полутьма успокаивалась и замирала. Прянув вверх, исчезала дощатая крыша, и на него обрушивался свет, нашпигованный грубыми голосами.

Казаки-полеводы, обступившие бедарку Орловой на полевом стане, здоровались дружным густым разнобоем, сноровисто разнуздывали, распрягали Гнедка, подбрасывали ему охапку свежескошенной, уже прихваченной зноем травы.

Мать вынимала сына со дна сиденья, шла в саманную хибару, на ходу расстегивая платье на груди. Там, в хибаре, творилось самое незабываемое: восхитительно сытная струя материнского молока вливалась в него живительной силой.

Так было, кажется, всегда.

Так было и на этот раз. Отвалившись от груди, малый мужичок сполз на пол, находя, что этот мир совсем не плох.

Он пошел босиком к двери, толкнул ее, хило-щелястую, могучим плечом. Дверь распахнулась. Утвердившись под притолокой на расставленных ногах, он упер кулаки в бока и выдал в белый свет на публику пискляво и покровительственно то, чему научила мать:

– Здолово ноцевали, казаки!

Вкусив жеребячий гогот народа, малый начальник от большой начальницы и героя – артиллериста Василия Чукалина – пустился обследовать мир. Он впитывал его разномастную шершавость с сосредоточенной, неутомимой жадностью: отполированный, серебряный блеск лемеха перед мазанкой и дремучую чащобу лопухов за ней, замурзанную банку солидола у коновязи и теплую струю из ноздрей Гнедка, хрупающего травой.

Последнее действо – парной воздушный плеск в лицо – всегда приводило его в неистовый восторг.

Евген потянулся к морде Гнедка, тронул теплые ноздри. Конь оторвался от травы, завис зелеными губами над мальцом и, прихватив волосенки на хрупком темени, потянул их вверх.

Над головой Евгена клином вздыбился смоченный зеленой слюной пучок.

– Тю-у-у! Гля, чо он вытворяет, – крякнул в изумлении бригадир Сысуй. Казаки разворачивались.

Конь, вздернув верхнюю губу, обнажил желтые, в травяной жвачке зубы. Скотина явно лыбилась.

– Ну что ты скажешь! Ровно братаны!

Казаки обступили закадычную пару. Анна, протиснувшись в круг, взяла сына на руки.

– Анна Ивановна, ей-бо пацану в цирке гарцевать!

– Наши кровя, казак!

– А то хто ж! Небось, Василь Чукалин, антилирист, коренной рожак Наурской, батька его Петро Чукалин урядником пластунов службу при Николашке ломал.

Анна, держа сына на руках, теплилась едва приметной улыбкой. Нашла взглядом малиново рдевшее пятно на шее сына: «Черта лысого – «казак». Дворянин. Орлов-Чесменский в седьмом колене. И этого у нас никакая власть не отберет».

С тех пор как бесследно канул в утробу этой власти Прохоров, она много и мучительно думала. Шла внутри нее переплавка: обжигало кровавой несуразицей происходящее. Многое шелушилось и отпадало, все рельефнее обнажая коренную, горделивую принадлежность к древнему роду – то, что ненавистно вытравляла из нее власть. Мечен был их род тайным, одной ей ведомым клеймом,

– Ну, все, казаки! – властно вскинула голову, вынырнув из прошлого, председательша. – Солнце уже на подъеме, а мы еще…

Она осеклась. Не отрывая взгляда от вершины карагача в полусотне шагов и сбросив голос до шепота, спросила бригадира:

– Сысуй Степаныч, ружье в наличии?

– В хате. А что? – озадачился Сысуй. – Кубыть нужда какая…

– Подержи, – она протянула сына казаку. Тот принял малого.

– Не оборачивайся.

Ленивым, кошачье-скользящим шагом пошла председательша в мазанку. Казаки оторопело, молча провожали ее взглядами.

Берданка, тускло отблескивая обтерханным стволом, стояла в нише между печуркой и стеной.

Анна, подрагивая в хищном азарте, дотянулась до цевья. Переломив ствол, придирчиво ощупала взглядом желтую гильзу с красноватым кругляшком капсюля. Защелкнула ствол, взвела курки: нещадной картечью из дробленой чугунки была начинена гильза, приготовленная на кабанов, расплодившихся и обнаглевших в притеречьи за годы войны.

Притираясь спиной к шершавой глиняной стене, медленно двинулась Анна к тусклому, засиженному мухами оконцу.

Замерла у него, переводя дыхание. Повернула голову. На неистово-розовом фоне восхода тянул к небу корявые сучья разлапистый карагач с засохшей вершиной.

На сухой ветке недвижимо впаялась в небесную красноту пернато-черная тварь. Та самая, со взбухшей, круглой башкой, волочившая за собой над окрестными станицами шлейф ненависти и страха. Жуткой молвой и мифами обрастали ее напеты в обитаемые места: ничего не стоило чудищу закогтить и уволочь на глазах у людей гусака, ягненка, выдолбать сладострастно глаза у живого, истошно верещащего порося.

Но куда хуже были осмысленные, ублюдочно-жестокие акции этой твари в станицах, когда, неся в когтях увесистую булыгу, прицельным бомбометанием бросала ее адово исчадие в дымящую трубу какой-либо хаты. Взрывалась печь в избе гулом, выплевывая шрапнель горящих углей на половики, после чего занимался пожар. Две избы сгорело в Надтеречном, одна – в Наурской. Охотились, подстерегали казаки черноперого поджигателя и гуртом, и поодиночке – да все без толку.

Башка медленно разворачивалась на Анну. Будто в самую душу ее воткнули два желтых снопа от фонаря. Ворон присел, распахивая крылья.

Ужасаясь своему, будто замороженному тулову, подняла берданку Анна и ткнула стволом в стекло. Оно брызнуло осколками, опало.

Ворон подпрыгнул, ударил розовевшую синь тугими махалками.

Она вела стволы за виляющим сгустком тьмы. И, наконец, выбрав миг, всем закоченевшим в ненависти телом, вибрирующей в азарте волей нажала курок.

Рявкнуло, ударило в плечо. С истошным фырчащим визгом рванула к карагачу жмень смертоносно-чугунного крошева..

Ворон, дернувшись в воздухе, испустил скрежещущий вопль и на миг закоченел. Кособоко развернувшись, ринулся он по нисходящей назад, к дереву. Грузно хрястнулся на прежнее место. Еще раз взверещал. Запустил блесткий крючок клюва под крыло, выискивая, цепляя что-то под перьями. Напружинил голову, дернул ею. Разинул клюв. Из клюва выпала, щелкнув о нижний сук, чугунинка и канула в траву.

Ворон нырнул вниз с приспущенными крылами. Раскинул их у самой земли. Редкими обессиленными махами потянул к лесу над кустами, над травой.

Анна, изнемогая в ждущей, тяжкой злости, провожала его глазами, моля о последнем, дохлом тычке твари в землю.

Но не дождалась. Черный когтистый снаряд, одолев на бреющем открытое пространство, взмыл у самого леса кверху. Послав в глаз Анны последний, колющий блик, исчез в зелени.

Уволок он с собой не отомщенный разор пшеничного поля, жизни Прохорова и кузнеца Мирона, да разбухшую угрозу для них, Орловых.

Казаки, вломившись в мазанку, остолбенело застыли: председательша, их неприступная краля-королева, ревела белугой в три ручья и крыла сучью, блядскую птицу вдоль и поперек свирепым непечатным слогом, коего редко услышишь и от мужиков.

Они взмывали вертикально над городом Сиппар. Их MU уже ввинтился в стратосферу, когда Энки остановил корабль. Они зависли блесткой каплей над необъятной желтизной пустыни, прорезанной двумя синими венами рек.

Внизу ласкали глаз четыре краски, четыре восхитительных и буйных цвета: яичная желтковость песчаных дюн, речной ультрамарин в зеленом обрамленьи причудливо вползал в размашистую бирюзу залива.

– Энки, мой господин, уже привык? – протяжно, с голубиной хрипотцой спросила Нинхурсаг, уткнувшись подбородком в колени, спросила, как рабыня господина.

– Привык… к чему?

– Земному многоцветью. И каждый цвет – награда глазу, сердцу. На краски скуден был Мардук – промерзший, лютый скряга. В нашей речи нет ни единого обозначенья земных полутонов, – вздохнула Нинхурсаг.

– Придумай. Тогда богиня станет не просто пустым ходячим чреслом, но прародительницей КI-соцветий.

Она запустила пальцы в его короткую густую шевелюру:

– Летающим! Летающим желанным чреслом! – трижды дернула она за волосы Энки. – Властитель КI, поднял меня сюда, чтобы напомнить о пустоте моего…

– Взгляни. – Он перебил и, сжав ладонями ее голову, развернул правее и вниз.

Внизу были впаяны лазерным лучом в ослепительную рассыпчатость песка три струнно натянутых линии из одной точки.

Расходясь веером в Междуречьи, они летели к голубому мареву залива. На них, нанизанные равномерной россыпью, темнели каменные бусы – восемь городов, восемь виртуозно отчерченных квадратов: по числу богов, как распорядился АNU.

И идеально ровный угол меж меридианом и биссектрисой в сорок пять градусов, и пятьсот меридианных миль, отмерянных от острия угла на севере до двухголовья Арарата (предназначенного служить ориентиром для посадки кораблей в Междуречьи), и расстояние меж городами в сорок миль с точностью до мизинца – во всей этой геометрической гармонии царил его, Энки, расчет, его архитектурный блеск.

Едва приметные, далеко внизу, копошились стройки. В карьере неподалеку в руках у подмастерьев ярились хищным зудом десятки А PIN KUR – орудий, чьи водяные струи, нанизанные на ультразвуковой стержень, отваливали шлифованные ломти базальта и известняка. Отдельно резались кубы гранита – на постаменты и фундамент для жилья, на печи для литья металлов, посадочных платформ для кораблей.

Отполированные кубы громоздили в квадратный холм. Под тяжестью его, казалось, продавливалась и оседала твердь земли.

Затем уж к гигантским глыбам приступали мастера в рогатых шлемах, чей дар – передвигать и поднимать предметы – осуществлялся посредством излучений мозга, нейтрализуя земное притяженье. И шлем, тысячекратно умножая токи головы, легко вздымал на воздух чудовищные каменные монолиты.

Их подносили к стройкам, наращивая кладку на глазах, в часы, где в шов между кубами не втискивалась и игла.

– Смотри правее, – чуть надавил на темя Нинхурсаг Энки. – Три расходящихся луча. Два крайних и посредине биссектриса. На ней пять городов. Отсчитывай от первого, Сиппара, что под нами, четвертый, по порядку. Четвертый – Шуруппак, где будет сохраняться наше долголетье.

– Вижу.

– Город – твой.

– Для акушерки ты построил город? Но почему? АNU, распорядившийся об этом, уж далеко и не проверит исполнение приказа. Чем я заслужила?!

– Это второй вопрос. Мне, интересней первый: привык ли я к цветам и краскам КI. Я не привыкну никогда к блаженству узнаванья, смакую все по каплям. И этого мне хватит до конца.

Здесь, в этом – главное различье между ним и мною. Энлиль, едва ступив на КI, тотчас же растопырил лапы и ринулся сгребать дарованную груду наслаждений. Он убивал и жарил горы дичи, расшвыривая пищу по пескам, он обдирал плоды без нужд и рвал с корнями злаки. Ему ловили самок на стойбищах туземцев и затыкали их задами фонтаны царской похоти.

Ему хватило светового дня, чтобы привыкнуть к земному ливню изобилья. Но скоро самого его возьмется пожирать Химера пресыщенья. И вот тогда над этим щедрым раем воз-дыбится, гремя костями, зловонный и обглоданный скелет – без жалости и без запретов, без Божьего закона и без цели, с единственным рефлексом: над всеми властвовать, отсасывать все соки и подминать всех дальних, ближних, ломая волю всех.

– Скелету требуется от меня скелетик. Туземок ему стало не хватать.

– О чем ты?

– Он присылал за мной.

– Давно?

– Два раза Гелиос взошел над КI.

– Что дальше?

– Меня позвали будто на Совет богов. Я прибыла. Но в храме для Совета шарахалось лишь эхо от его шагов. Он поволок меня на ложе случки, как тварь распутную, иль как туземку, гундосо излагая свое право старшего засеять мое чрево.

– Я не услышал зова от тебя!

– Я акушерка. Со мной всегда клинок для обрезанья пуповины. Вот этот. Я провела наточенною кривизной над вздыбленным его хитоном. – Она захохотала.

– Что здесь смешного?

– Хитон самца опал. Он стал визжать и звать на помощь горлом, забыв про свой сонар.

– Я созову Совет богов.

– Зачем? Два брата на Совете вцепятся друг в друга, не поделивши сводную сестру для случки. Избавь меня от рабской склоки, меня, кого вы станете в конце концов чередовать с туземками из поселений.

– Я говорил уже, что Шуруппак – твой город.

– Я благодарна и склоняюсь пред повелителем земли.

– Вчера я осмотрел в нем зал, лабораторию и хирургию: там завершили установку и монтаж приборов. Сегодня привезли и разместят в хранилище почти весь банк геномов.

– Энки, верховный жрец мардукской хирургии, со мною, акушеркой, делится геномо-банком?! – Она была потрясена.

– С богиней-акушеркой. И я делюсь не только банком.

– Чем же еще?

– Моею кармой. Согласна ль ты стать матерью для моего потомства? Если согласна – я созову Совет и объявлю об этом.

Она смотрела на правителя Земли, чей титул вставал неумолимо между ними. Он только что разрушил, разметал преграду, в одно мгновенье изменив их общую судьбу.

Давно копившаяся нежность к младшему не находила выхода и превращалась в кислоту, настоянную на страхе от самцовых натисков ненавистного Энлиля. И этой кислотой все злее разъедалось сердце.

Теперь же хлынул, затопил обоих неистовый поток взаимной тяги.

Над землей вершилось соитие двух судеб, двух богов.

Их имена: Энки и Нинхурсаг с акушерским секатором – двух прародителей земных рас – на века впечатает людская память в гранит и бронзу, в папирус и бересту, в глиняные шумерские таблички Двуречья.

Причудливо и языково преломив, прославят эти имена греки, как Аполлона и Венеру. Сформировавшись в суперэтнос, растечется могуществом по планете индоевропейская раса пастухов и земледельцев, первыми воспринявшими со смиренной охотою завет Иисуса: «В поте лица своего добывайте хлеб свой», чем станут главной и ненавистной преградой для паразитарных особей человечьего отродья.

Именно индоарии возведут потом в своих храмах и капищах образы Кополо, Брахмы, Дажьбога и Стрибога и праматери-акушерки: Макошь-Ушас. Рядом встанут их божественные сородичи: Хоре, Перун и Сварог, Симаргл, Велес и Ярилла.

***

Они всплывали на поверхность из нирваны. К ушам уже льнул шелестяще вкрадчивый посвист ветра, ласкающего прозрачную полусферу их MU, и длинные косые лучи заходящего светила горячей краснотой накаляли сомкнутые веки.

Меж ними трепетало упоенное блаженство, ибо им двоим, нашедшим на чужой земле единство, отныне принадлежала власть и создающий труд на землях, необозримой красотой раскинувшихся до горизонта. А горизонты можно раздвигать – их клан усвоил это правило каторжным трудом за века подземного выживания.

Соитие богов свершилось. Оно было освящено незапамятной мудростью высшего клана Мардука: сливать в инцесте только родственные, тысячелетне-чистые гены, чтобы не занести в потомство скотскую грязь и болезни недолговечной черни.

Клан жил тысячелетья. Рабы не доживали и до сотни лет.

– Через семь дней я положу начало новой расе, – наконец перетек он мыслью в Нинхурсаг, – и первенца ее я назову LU LU – «тот, кто смешан». Ты будешь помогать и ассистировать.

– Мой мозг и твой – как МU и GIR, как озеро и море. Чем я смогу помочь? – отозвалась она. Закатный вечер дарил немыслимой щедростью.

– Семь дней впереди. Я дам тебе на это время свой МЕ.

– Правитель доверяет акушерке МЕ?! Зачем?! – Она поднялась, распахнув испуганно глаза, – всем известно, что АNU не дал его Энлилю и что оружия страшнее нет на Мардуке.

– АNU не доверял Энлилю. В его руках МЕ – разрушитель, в моих – расцвет и сила созиданья.

– Кто сотворил его?

– Лучшие умы Мардука копили знания и прессовали их в МЕ. Там спрятано все то, чему мы научились за века: как резать скалы и строить корабли, как создавать и рушить города, лечить и умерщвлять живое, рассчитывать орбиты звезд и путь меж ними наших кораблей; как конструировать и размножать себе подобных.

Я многого достиг в последнем, и МЕ это впитал. Семь дней ты будешь постигать искусство хирургии. В твой мозг из МЕ перетечет все то, что знаю я.

– Энки… ты господин мой до конца времен. Клянусь перед Создателем быть преданной тебе и клану, продолжить род Энки в стерильной чистоте и ласке.

– Принимаю.

***

На семь земных суток застывшее в анабиозе тело Нинхурсаг опутал щупальцами и присосками всемогущий спрут. Но он не поглощал чужие соки, а отдавал свои.

Среди сотни клавиш и кнопок горела зеленоватым свечением лишь одна: SHI IM TI – «вдыханье ветра жизни». Вершиной разума являлось знанье, как конструировать и создавать себе подобных, как продлевать в веках их жизнь, вторгаясь в микромир из клеток.

Шло приобщенье к тайне тайн – к истокам первородных «я», где сливались сперматозоид и яйцеклетка с набором хромосом (иначе – человечий геном, имеющий половину генов от матери и половину от отца.) Лишь только оплодотворялась яйцеклетка, она обязана была немедля разделиться, блюдя заложенную в ней Программу.

Лавина разделений – и вот уж в ней возникли костяк и мышцы, сердце, печень, кровь, все остальное, присущее Царю планеты. В любой из клеток властвует спираль двойная ДНК. Там человеческий геном-программа записана на хромосомах. Их сорок шесть. И каждая молекула из них, как винтовая лестница с перильцами или спирально скрученный шнурок, где наконечником является сегмент. Его обозначенье – теломер, а функция – универсальный регулятор жизни.

Процесс идет, и клетки с хромосомами двоятся. Они копируются в каждом разделении. Но чтобы разделиться, нужны энергия и свой аккумулятор для накопления ее.

Он предусмотрен. При каждой клетке живет служанка -гномик иль безответная прислуга митохондрия.

Она безропотно, неутомимо накапливает дань от красных кровяных телец, несущих энергичный кислород – весьма своеобразный тип, осознающий себе цену. Пока его немного – ведет себя прилично, энергетическую обеспечивает службу. Но чуть в излишестве скопился, разбух в диаспору – велит именовать себя, во-первых, не как-нибудь: «свободным радикалом»!

А во-вторых, впадает в буйство, что переходит в бандитизм.

Что происходит? Разделилась клетка и расщепились хромосомы, на миг прорвав родительскую оболочку, которая хранила, защищала их. И в этот миг шатающийся праздно местечковым «радикалом» избыточный проныра кислород шныряет в щель разрыва и буйствует как пьяный хам в таверне: сминает, рвет спирали ДНК и жрет сегменты теломера.

Длина младенческого теломера – 20 тысяч знаков. У старика не набирается и половины – вот безнаказанный итог безделья свободных от контроля «радикалов».

Гармония телес – забота теломеров. И иссякающий их строй со временем уже не в силах обеспечивать порядок. Перестают делиться клетки, впадают в коллапс иль в сенильность. Слабеют слух и память, все глуше запахи, тускнеют краски, скрипят суставы, цепенеет мозг.

Отчаянно сопротивляясь, последняя сдает иммунная система: когда замок поломан, в распахнутую дверь прут хищной стаей сонмища бацилл, заканчивая пиршество распада.

Все лучшие умы мардукской медицины столетиями бились над дилеммой: найти управу хищным «радикалам»? Или защитить от пожиранья теломер? В конце концов сработало то и другое. В горнилах генной терапии был найден препарат, нейтрализующий бандитский кислород. Затем внезапно проросло в одном из царских гротов «Древо жизни», в плодах которого был сосредоточен, казалось, экстракт от старости.

Одновременно с этим, сжигая жизнь в экспериментах, сумели, наконец, регенерировать обглоданные цепи теломера, внедряя в клетку восстанавливающий ген. Его, лихого седока, для въезда в клетку снабдили архивредным муллом – болезнетворным вирусом, которого, проникнув в клетку, приканчивал сам ген.

В итоге высший клан Мардука стал жить тысячелетья – по шесть и восемь орбитальных циклов, соединяя и храня стерильность родственных геномов в инцесте брачном: сверхдорогой ценой досталось долголетье, чтобы его транжирить в грязи смешения с рабами..

***

Пошли вторые сутки. Горела зеленью на МЕ единственная клавиша: SHI IМ ТI.

Фельзер разлепил веки, шевельнулся. Тупая боль перекатилась в голове увесистым свинцом. Над ним нависло днище бочки с затычкой. С затычки сорвался серебряный, с прозеленью пузырь и шлепнулся, как гвоздь забил, в щеку.

Юрий Борисович дрогнул, дернул головой. Днище бочки отпрянуло ввысь, стало липовой бадеечкой на белесом березовом кругляше.

Фельзер со стоном приподнялся и огляделся. Поодаль, влипнув раздрызганным бортом в ствол, скособочилась подвода с обломками оглобель.

Рядом лежала дочь. Фельзер, цепляясь за ствол, встал, охнул. Его шатнуло, повело. Ноги подломились. На четвереньках он двинулся к Анюте. Прикипев глазами к ненаглядному, обескровленному личику, к прикрытым векам, он попытался уловить в них хоть малую дрожь. Но не было ее.

То, что увиделось чуть погодя, прокололо сердце. Юрий Борисович тонко, по-заячьи вскрикнул: из продранного чулка торчала косточка в открытом переломе. Стремительно и холодно сработал в мозгах диагноз: мертвенно-бледное лицо Анюты, бардовая лужица под ногой – большая потеря крови.

Он был виртуозным фельдшером, потомком фельдшеров и аптекарей в пятом поколении, ушедшим под старость в ветеринарию, и предки выдали немедленный позыв.к действию: нужно вливание крови, той самой, в которой растворилась их надежда на блаженное, лучше всех остальных, житие.

Намереваясь вновь подняться, он напрягся, привстал, но тут же опустился на листву. Глянул с изумлением на две тощие свои, доселе безотказные ходули в кирзачах: это что за новости?! Ноги лежали перед ним в равнодушно хамском покое. А рядом истекала кровью дочь.

И это предательское бесстыдство собственной плоти взъярило Фельзера. Накаляясь звереющей волей, завопил он фальцетом: «Вста-а-ать! Из-звольте работать, разгильдяи!»

(Вспыхнувшим протуберанцем мазнуло в памяти: белели и обмирали медсестры от этого стального фальцета в военной хирургической палатке, заваленной грудами еще живого, рваного мяса вокруг хирургического стола.)

Он уцепился за ствол, стал подниматься. Утвердившись на ватной мякоти ног, он в два приема развернулся и оторвал белесые, в бархатистой пыльце руки от березовой коры.

Побрел к телеге с маниакальностью заведенного механизма – там саквояж! Бескостные ходули подгибались, но несли.

Он принес и уронил рядом с дочерью обшарпанный баул. Рухнул на колени, отдышался, смаргавая с глаз пелену слез. Стал доставать из сатиновых, пропахших карболкой, недр бинты, шприц, пузырек с эфиром, йод, камфару, спирт, резиновую трубку. А достав, заново прослезился – тут было все для дела!

Истово погладил себя по хохолку.

– Ай умница, Юрик, ай мудрик, шоб твои внуки помнили за это! – и все шептал про внуков, загораживаясь ими, как талисманом, от жуткой костяной зазубрины, торчащей из бруснично-липкого чулка над черным ботиком.

Нащупал пульс на детской руке: едва ощутимый нитяной живчик, сочившийся под кожей. Но сосчитать не смог – живчик прерывисто затухал. Лихорадочно подрагивающими руками он набрал в шприц камфару, и вколол ее в предплечье ребенка.

Спустя минуту снова нащупал пульс – редкие толчочки под пальцем оживали!

Теперь наваливалось самое страшное. Он стянул сапоги, передыхая через каждую минуту насилия над собой. Постанывая, размотал портянки. Сел поудобнее, уткнув ноги дочери в собственный тоще-провальный живот. Уперся босыми ступнями ей подмышки и взялся цепко, двумя руками за маленькую лодыжку.

Прикрыл глаза, стал собирать силы. Их не было, будь проклят этот лес с неприличной дорогой! Будь проклята его подлая кобыла, что понесла, взбесившись, ни с того ни с сего. Но трижды будь проклят тот вызов к издыхающей корове, на которую так ощетинился его многомудрый рефлекс или инстинкт опасности. Она что, еще не сдохла, сволочь, после такого катаклизма?!

Далеко за спиной Юрия Борисыча печально и горестно чадил (а может, смиренно кадил) фронт. Здесь тоже вдруг образовался фронт без хирургической палатки, медсестер и операционного стола, кои теперь уместились в сухоньких руках Фельзера, да в его видавшей виды черепушке.

И осознав нещадное это и скудное воссоединение в себе, он напрягся и, подвывая, что было сил, потянул лодыжку на себя.

Запрокидываясь в усилии на спину, проваливаясь в темноту дурмана, остатком улетающего слуха он уловил чуть слышный костяной щелчок и горестный вскрик: то ли свой, то ли детский.

Когда схлынула дурнота и вновь забрезжил свет перед глазами, он сел. Ощупал ногу дочери, не доверяя расплывчатой мути, все еще заволакивающей зрачки. Кость скрылась в ране, обломок встал впритык к обломку – там, под буро-красным месивом!

Тогда он снова, но уже спокойней, канул в черноту, меланхолично и профессионально фиксируя перед своей отключкой ее причину: «А те-те-те-те, Юрик, ты таки схватил мозговое сотрясение…»

– Мне больно, папка, – возник у него в ушах голос дочери, распирая перепонки набатным колоколом.

И он очнулся окончательно. Подняв с усилием веки, он утонул в распахнутых серых омутах дочерних глаз. В них закипало страдание.

– Сделай, чтобы не болело, – прошелестели бескровные губы на маленьком лице, – я скоро умру, папка?

– Не говори таких глупостей своему отцу, фронтовому хирургу, – строго и спешно отозвался фельдшер Юрий Борисович, отдирая себя от неодолимой магнитности земли, – я начинаю свое дело, от которого ты должна немного потерпеть. Только умоляю: не думай про всякие глупости, в которых ты ни черта не понимаешь.

Он залил рану йодом, забинтовал. Вырезав три ровные палки-шины, наложил их на ногу, стянул опять-таки бинтами, творя целительное действо в автоматической, давно затверженной последовательности.

Дочь молчала, и он страшился прощупать взглядом это молчание, поскольку все мучительнее копилось в нем предчувствие опоздания: он не успевал!

Закрепив шины, он, наконец, глянул в лицо дочери. Ее глаза были закрыты. Приложив ухо к груди, он стал слушать сердце. Биение его затухало. Вялые, едва слышные толчки гасли, утекали в глубь обескровленного тельца, в какое-то подземелье под ним, откуда все глуше, все реже достигали раструба отцовского уха.

НУЖНА БЫЛА КРОВЬ ДЛЯ ВЛИВАНИЯ!

– Кро-о-о-ви-и-и! – застонал, заворочался Фельзер. Загнанно огляделся. Белые в черную крапинку и бурые стволы обступили его равнодушными зеваками. У них не было крови.

– Боже мо-о-о-ой… деточка моя… твой отец скотина и сволочь… он не может сделать тебе банку какой-то вшивой крови и не может дать свою, негодную, что не твоей группы! – стонал и кричал Фельзер, запуская пальцы в седую и жидкую свою шевелюру, рвал ее, не чувствуя боли.

Дочь умирала, и он не мог поставить, заслон на пути ее ухода даже ценой своей жизни. Он стал просто свидетелем при хищной расправе бескровия с его детенышем.

Невозможность помешать надвигающемуся концу тугой ржавой пружиной распирала его череп все сильней и мучительней до тех пор, пока там что-то треснуло.

И вдруг все окрасилось. Вокруг колыхалась багровая толпа зевак. Юрий Борисович проворно, прытко развернулся. Взгляд его выкаченных, в красных прожилках глаз скользнул по ярко-розовой щетине кустарника, уткнулся в бардовый ствол березы с бадейкой для сока.

Давно уже не приходил хозяин за березовой кровью, и береза долгое время кровоточила, переполняя бадейку.

Юрий Борисович поднимался. Озорное лукавство всплывало со дна его глаз. Он стоял, напрягшись, додумывая теперь нечто, абсолютно ясное и простое, поражаясь, отчего это не пришло ему в голову раньше.

Невесомо и изящно, балансируя руками, как на канате, заскользил он к деревянному бочонку на стволе и заглянул в него. Восхитительная, свежая, нужной группы кровь всклень наполняла деревянный сосуд.

Юрий Борисович, потирая ладони, счастливо хихикнул и, пританцовывая, вернулся к дочери. Рывком, легко приподнял ее и понес к березе, заговорчески подмигивая окружившему его наблюдательному бору.

Опустил неподвижное тельце у ствола, трусцой сбегал к баулу и, выудив из него стерильный шприц с резиновой трубкой, вернулся к Анюте.

Ок приплясывал над бадейкой, зная, что и как теперь делать: его детеныш имел ту же, русскую, группу крови, что и все эти великаны, обступившие их. И один из них, слава Иегове, предложил свою, свежайшую.

Он всосал, полный шприц березового сока из бадейки и опустился на колени. Перевязав резиновой трубкой тощенький бицепс дочери, Фельзер поработал ее кулачком на сжим-разжим, затем виртуозно ввел иглу во взбухшую синюю ниточку.

Влил содержимое шприца в вену. Еще раз наполнил и еще раз влил. Затем вынул иглу из вены.

Отбросив стеклянный цилиндрик, Фельзер обнял березу. Он страстно обцеловал ее, взмыкивая, пятная белесой пудрой греческий свой, хрящеватый нос.

У ног его лежала дочь. И у нее начали розоветь щеки.

Вот теперь только ушла спешка, смылась эта паскудная тварь, нещадно жалившая Фельзера дотоле. Дело было сделано и не хуже, чем тогда, в героической хирургической дали, осыпавшей его грудь тремя весомыми медалями, которые стоили многих орденов.

Он сгреб охапку сена с телеги и расстелил его толстым слоем под березой. Уложив на сенную перину дочь, накрыл ее овчинным полушубком.

Затем он вознамерился сделать свой променад, поскольку дочке нужны были покой и тишина.

Юрий Борисович удалялся от ангела своего спиной вперед, делая своей Анюте абсолютно русскую козу-дерезу.

Отдалившись на почтительное расстояние, он огляделся. В вершинах уже бродил, шипел ветер.

Услужливо-немые великаны окружали его, пламенея на закате шершавыми торсами. Они расступались перед Фельзером, шурша и шушукаясь между собой – в верхах – о золотых пальцах-хирурга Фельзера на всем Белорусском фронте.

А он шагал и раскланивался со всеми. Они давали ему дорогу, протягивая корявые длани.

«Красные меня уважают», – в который раз вальяжно уверился Фельзер, пожимая протянутые лапы.

Впереди непролазным решетом вставала дикая чащоба.

В феврале сорок четвертого батальон НКВД под командой генерала Ивана Серова, спецпорученца Сталина на Кавказе, за несколько суток вымел железной метлой из Чечни в Казахстан все чеченское население, часть которого влипла в пронемецкое предательство.

На теле СССР в предгорьях Кавказа образовалась плодородная дыра, дававшая в иные годы более сорока центнеров зерна с гектара. Но это было лишь малой толикой ценностного ранга Чечни, поставлявшей на фронта военную кровь – бензин и дизельное топливо.

Тем не менее, учитывая и хлеборобную значимость обезлюдевшей территории, ее срочно нужно было зарастить крестьянским мясом, сугубо мирным, желательно – безропотно славянским.

Посему в добровольном, но государственно-обязательном порядке пошло переселение ставропольских, кубанских, а то и поволжских колхозов в Чечню.

Орловой предложили возглавить один из них – в Чечен-ауле, бывшей резиденции корневых шейхов. Под жилье выделили саманный просторный дом какого-то религиозного авторитета, с катухом, погребом и старым садом на улице, только что нареченной именем Ленина.

Стала к этому времени агроном-председатель Орлова личностью, известной в области, награжденной Наркомземом Почетной грамотой и отрезом панбархата на платье: за устойчиво высокие урожаи зерна и прочей сельхозкультуры, а также медалью «За трудовое отличие».

Мужской твердой хваткой держащая колхозный штурвал в Наурской, не ослабила, а укрепила она эту хватку в Чечен-ауле, переименованном в колхоз имени товарища Кагановича.

В августе сорок пятого вернулся из-под Бреслау, где лежал в госпитале с последней контузией командир батареи старший лейтенант Василий Чукалин, имея на груди два ордена Боевого Красного знамени и солидный иконостас медалей.

Привез он в вещевом мешке габардиновый немецкий костюм себе, отрез шелка на платье жене, губную гармошку и трехцветный карманный фонарь немецкого пехотинца, коего самолично отправил на тот свет саперной лопаткой в рукопашной. А также бесценную по тем временам для агронома вещь – барометр.

Обнял Василий красавицу жену, подбросил, поймал в жесткие руки сына Евгения, поставив тем самым крест на войне.

Отшумела, отбрякала стаканами встреча за возврат фронтовика, коему несказанно везло: три расчета своей пушчонки сменил и похоронил Чукалин за войну, умудрившись остаться в живых.

Спустя несколько дней был он вызван в город, в райком.

Вернулся к вечеру. В изнывающем, но безмолвном нетерпении Анны снял гимнастерку с наградами, вымылся по пояс под рукомойником во дворе. Присел на табурет у столика под черешней. Закурил. Стал расчесывать мокрые волосы.

– Может, пятки теперь почесать, Василь Петрович? – не выдержала, осведомилась Анна, донельзя истерзанная какойто сумрачной неторопкостью мужа.

– Опять ты злисся, Анна, – отрешенно заметил Василий.

– Мог бы поделиться, зачем вызывали.

– Само собой, поделюсь. Только пораскину мозгами, на какой козе к тебе подъехать, чтоб не с бухты-барахты.

– Говори, Василий, – раздув ноздри, все же кротко попросила Анна.

– Вот какая ситуация, – положил он на стол расческу, стал дренькать по зубьям пальцем. Вздохнул, раскрыл рот. Однако так ничего из себя и не выжал.

– Черт его знает, Вася, за что тебе орденов навесили, в офицеры произвели, – усмехнулась жена, – как был размазней, так и остался. Казак, ширинкой назад.

– Значит, так, Анна… предложили мне вместо тебя колхоз принять, – собрался с духом и брякнул убойную весть Василий.

Всего ждала Анна, только не этого. Ее гнали. За что?!

– Мне, что ж, теперь, в домохозяйки? Щи стряпать и горшки выносить?

– Я у Тюрина так и спросил.

– Ну и что Тюрин?

– А он в ответ: это вы меж собой, по-семейному разберитесь, кому щи варить и горшки выносить: тебе, беспартийной матери, жене, либо мне, фронтовику, партийцу и агроному. А двоих председателей на один колхоз имени товарища Кагановича многовато.

Есть еще новый совхоз, в Предгорном. Двадцать верст отсюда. Можно мне и туда, Тюрин не против, коль ты с председательством здесь упрешься.

Решай, вместе быть или семейно раскорячимся. Женьку в детдом сдадим, иль поделим: мне головенку с шеей, тебе все остальное.

Только тут до нее стала окончательно доходить суть произошедшего. КОНЧИЛАСЬ ВОИНА. И конец этот она в рабочем своем захлебе, в безразмерном лошадином надрыве почти и не заметила. Как почти не заметила и возвращения мужа, фронтовика одной с ней профессии, чьи руки и голова обязаны были директивно и немедля встроиться в послевоенную голодную разруху.

Муж рикошетом соскользнул в ее, круто замешанное на ответственности бытие, где напрочь не осталось даже малого зазора для семейного вторсырья.

Будто выдернули хребет из ее спины, чьими позвонками были мужские, по сути, дела: урожаи, кадровый кнут и пряник в ее руках, звонки из райкома и области, слеты передовиков, ее королевски особое положение на них, трибуна, места в президиуме, приглушенное, а нередко и открытое любование ею в среде матерых мужиков с заоблачными звездами и регалиями. Их намеки и предложения открытым текстом – ох, княжеские предложения!

А теперь – ЩИ, СТИРКА, ОГОРОД, ХРЮШКА В НАВОЗНОМ КАТУХЕ И СОПЛИ ЖЕНЬКИ.

И ко всему этому – Вася-казак… ширинкой назад. С немецкой гармошкой…

– …и с фонариком, – закончила она вслух мертвым, тусклым голосом.

– Каким фонариком? – запоздало спросил муж, с испугом наблюдавший процесс угасания, почти распада плоти и сознания, шедший у него на глазах.

– С тремя стекляшками цветными, – также мертво уточнила Анна.

С ясной, полоснувшей по сердцу неотвратимостью поняла она, что грянуло время подводить итог на всю оставшуюся жизнь, своими руками придушить свою жар-птицу. И ЭТО НАДО ДЕЛАТЬ, ПОСКОЛЬКУ ГЛЯДЕЛ В ОКНО НА НИХ ПОНАЧАЛУ НЕЗАМЕЧЕННЫЙ СЫН, на лице которого не было ничего, кроме полыханья жалких, всепонимающих глаз.

Не осталось у Анны в этой жизни родни, кроме сына да тетки Лики в Москве. Родителей как классово чуждый элемент замел расстрельной вьюгой далекий двадцать второй год. Все их имущество, до нитки, скоммуниздила власть, не загребшая лишь то, что разместилось у Анны в лифчике – несколько фамильных драгоценностей, которые она сберегла до сей поры.

Ее, вышвырнутую на улицу, грамотно-холеную двуногую собачонку подобрала и выучила в сельхозакадемии тетка Гликерия, маститый врач старой формации. Взятая на службу в ЧК, затем ГПУ, была приставлена она поначалу Дзержинским к плененной легендарной эсерке Спиридоновой, называвшей тетку с убийственной лаской: «Моя ты шпионочка».

Что же оставалось? Выживать в безразмерном быту, хрустко перемалывающем ныне в шестеренках нужды четыре пятых населения России.

Особняком в этом выживании стояли теперь три фигуры: Прохоров и два сына: его и Анны. Она сама и ее Женька обязаны были Прохорову жизнью, который дальновидно отшвырнул ее, бабу, от сопричастности к АУПу.

Теперь предстояло отдавать долги: выводить в люди Женьку и запустить в дело АУП Прохорова. С Евгеном все было ясно. Прохоровский же черед нужно было еще ждать и ждать, когда поспеют время и возможности. Их стало куда меньше теперь в нынешней домохозяйской реальности.

– Завтра еще не отберешь бедарку, председатель? – прервала Анна долгое, выматывающее молчание.

– В город нацелилась, к Тюрину? – оттеплился, задышал Василий, даже теперь, после фронта и крови, с трудом веривший в свою роль мужа при Анне, ни разу не выпадавший из ее властного, подавляющего поля.

– Сапоги ему в кабинете протереть? Они чистые, об меня вытертые. Так что не тревожься Вася, к Тюрину визита не будет. На барахолку мне надо.

– Вроде есть все в доме…

– Главного нет, – коротко и отстраненно подытожила разговор жена.

Не спросил Василий про «главное», здраво рассудив – привезет то, за чем едет,- тогда и видно будет.

Три Нинхурсаг вошли и двинулись по залу: одна – богиня во плоти, в ярчайшей белизне хитона, и два блескучих отраженья по бокам – в гранитных стенах.

Сияли плиты под ногами зеркально-серым блеском, стояли стены хирургического храма, глуша и отражая натиск слепящего зноя.

Там, снаружи, довершалось кипенье стройки: мостили крышу из базальтовых овалов.

В квадратные утробы ям, залитые смесью из воды и перегноя, вминали корневища пальм и смоковниц, оливок.

Гортанным и протяжным воплем опростался мастер с запрокинутым, мокрым лицом. Махнул рукой, и трое подмастерьев в рогатых шлемах уставились рогами в кольцо фонтана. Преодолев земное притяженье, подняли тупую тяжесть каменистой глыбы. На шеях вздулись вены. Дрожа от напряженья, понесли ее все вместе, источающую жар над зыбкостью песка – к центру двора, с черными отверстиями.

Еще раз исторгнул рев-команду мастер, и глыба, покачиваясь, снизилась и влипла на века в хрустнувшее под ней ложе. Тотчас резьбой в резьбу ввинтились бронзовые шланги в днище снизу, из тоннелей.

В шлангах с хлюпом чмокнуло и заурчало. Гибким скопищем хрустальных змей взметнулись, в небо струи, размазывая радужную пыль по раскаленной бели зноя, по чахлой, вялой зелени вживленных в ямы смоковниц…

Едва ударил в небо фонтан, мелкой торопливой рысью мимо Нинхурсаг прошелестел Иргиль – хранитель хирургического храма, отвесив на ходу полупоклон. Она ответила раздосадованной гримаской – всем было здесь не до нее.

Пред ней высилась холодной недоступной белизной дверь операционной. Из-за двери вдруг вырвался трескучий костяной клекот и дважды гулко, мощно ударили в ладоши. Еще раз что-то сипло заорало и смолкло. Сочился лишь снаружи победный влажный шелест фонтанных струй.

Нинхурсаг толкнула дверь. Но та не поддалась. Толкнула еще раз – сильно, гневно: обещанное и принадлежащее теперь ей царство хирургии было все так же высокомерно неприступным.

Ее тянуло туда неукротимое любопытство, ибо мозг, пропитавшийся за семь дней знаниями, жаждал работы. Она сладостно парила ныне по эту сторону пропасти, разделявшей одиночек, кто владел великой тайной SHI IM TI, и скопище остальных – непосвященных.

– Богиня Нинхурсаг одна? – гулко ворвался сзади и опахнул спину жаркой волной желанный голос. Она обернулась. Из распахнутой в зной двери несло к ней с магнитным ускорением Энки над холодной гладью пола.

Они обнялись оплели друг друга, слившись воедино.

– Где… хранитель? – он втек в нее прерывистым вопросом.

– Отвесил мне полупоклончик. Потом его тотчас же сдуло сквозняком, – вздохнула Нинхурсаг, смиренно вздернув плечико, фиксируя злорадно грозовую синь, густевшую в глазах супруга.

Он испустил в пространство хлесткий зов:

– Иргиль! – И повторил его.

Внесло хранителя.

– Мой господин?

– Твоя вина: ты не почтил богиню, как предусмотрено в законе клана. Твоя вина вторая: ты заставляешь ждать ее перед закрытой дверью – глаза Властителя земли горели неукротимым гневом.

– Но ваш приказ…

– Я оставляю тебе выбор – убраться через день за стены города, к аборигенам. Или отправиться к Энлилю. Выбирай.

– Мой господин… но акушерка Нинхурсаг не звала…

– Она моя жена отныне. И я засеял ее чрево.

Животным страхом мимолётно мазнуло по лицу хранителя. Но жестким оставался голос и льдистым взгляд.

– Мой господин отдал мне поутру приказ: закончить до захода крышу и запустить фонтан. Я выполнял его, оберегая каждый миг, чтобы назавтра быть свободным для нашего большого SHI IM TI.

– Иргиль не верит господину! Он легковесно полагает: вонючее жилье аборигенов не для него. Всмотрись. Он уверен, что некем заменить Иргиля завтра при SHI IM TI. Замена есть. Скажи ему.

– Мой MU семь суток подпитывал ее программой SHI IM TI, – помедлив, неохотно отозвался бог.

– И акушерка ведает теперь не меньше, чем Иргиль незаменимый. Что дальше? – тотчас продолжила богиня, уставившись с холодным любопытством в бессменного доселе ассистента.

Серел лицом Иргиль.

– Я ведаю отныне в деле ассистента не менее, чем ты. Что дальше? – напористо взорвала тишину богиня еще раз.

– Осталось научиться делать то, что знаешь, – угрюмо, обессилено ответил мастер.

Ужас свершившегося таял. Накатывал покой. Один мардукский полновесный, тяжкий цикл он был бессменным ассистентом при Энки. Оберегал. Учил вторгаться в клетки микромира: в хромосомы, гены, искать такие сочетания геномов, чтоб из-под скальпеля и микроскопа мутантное являлось совершенство, а не монстры.

Теперь же ученик подрос и накопил свой опыт. И подготовил ассистента. На этом – все. Ушли, истаяли интриги и ледяной прибой из зависти и злости из лагеря Энлиля. Отпало самоистязанье мозга в экспериментах на хирургическом столе. Отхлынули заботы о дворце, возложенные на него.

ОН ОБРЕТАЛ ПОКОЙ.

За белой дверью хрипло заорали:

– Кр-р-р-р-ра-а-азь! – Ор перерос в визгливый клекот. Затем пошли аплодисменты, тяжелым плеском омывая стены, будто упившись вдрызг, огрузлый великан, затащенный на представленье, со скотским хамством бил в ладоши на скорбном монологе, требующем тишины.

Нахрапистая мешанина звуков, нафаршированная злобой, – ударили по слуху Нинхурсаг. Она содрогнулась, придвинулась к Энки:

– Кто… там за дверью?!

Бог не ответил, вглядываясь в ассистента: «Ты выбрал?» Рассасывался, растекался гнев. Он стал осознавать, что натворил, прогнав Иргиля. Болезненно и виновато ныло сердце.

– Я выбрал, господин. Туземцы меня примут. Я отобрал средь них двенадцать лучших самок, чтоб имплантировать в их яйцеклетки наши гены. Все племена об этом знают: чем мы засеем лучших дочерей, кто породит помошников богов LU LU – почти таких, как мы.

Я проведу остаток жизни среди них.

– Вонь… шкуры… грязь… болезни… ты предпочел все это пиршеству работы при Энлиле? Я удивлен, Иргиль.

– Зарыть отбросы пищи – вонь исчезнет. Грязь можно отскрести, отмыть, а шкуры выдубить. Болезни лечатся. Я научу их этому. И главному – травить и убивать скота внутри людей: чему учил тебя.

Но научить Энлиля не быть скотом над человеком – мне не по силам.

Энки невольно оглянулся.

– Не бойся, господин, здесь нас никто не слышит. – Он выпрямлялся, отдаваясь облегченью: свободен, наконец!

– Позволь перед уходом оставить для тебя советы, – устало, тихо попросил старик.

– Я их ценил всегда.

– Ценил, но не всегда. Я предостерегал о несовместимости видовых генов при перестройке ДНК. Ты же слил три вида: бога, кошку и ворона.

– Мы повторяемся, Иргиль. Я отрабатывал приемы размножения митозом двухъядерных клеток гетерокарионов.

После митоза у них образовались два синкариона с родительскими клетками. Я совершил гибридизацию, Иргиль, не только разных видов, но и типов! В гибриде 49 пар хромосом: 23 от бога, 20 – ворона и 6 от кошки. И мне не важен был биовидовой результат: я зафиксировал и утвердил всего лишь тактический прием.

– Но результат живет. Тобой порождено чудовище: в размерах, агрессии и адаптации к любой среде. Там, в черном черепке под перьями, клокочет злобный, пока лишь примитивный разум.

– Он… говорит?! Ты слышал сам?

– Он понимает нас. Осмысленно воспроизводит блоковую речь. То долголетие, которое ты внес в гибрид сегментом теломера, позволит ему веками совершенствовать инстинкт истребления. На КИ скоро не будет равных ему убийц.

– По-моему, ты нас пугаешь.

– Нет, мой господин. И если он способен размножаться…

– Он стерилен. Я применил энзимы для разрыва нити ДНК и слил в ней третью пару хромосом кошачьей самки X-X и наши мужские Х-Y. Гибрид заполучил итоговые хромосомы Х-Х-Y. Его геном бесплоден.

– Вот это – лучшее, что сделано тобой. И все же… – старик замолк.

– И все же… что ты предлагаешь?

Иргиль молчал. Гортань, язык и связки мастера чуть трепетали, сопровождая мысленный ответ лишь для двоих:

– Пока он в клетке – уничтожить.

И вновь истошной яростью взорвалась тишина за дверью. В накате ядовитых воплей все явственней угадывались слоги.

– Кар-р-р-ир-р-ги-и-иль… вра-а-аг! Кар-р-рму кр-ррашу-у-укр-р-ровью стар-р-рику-у-у!

– Он понимает нас, не открывайте клетку. Теперь он на- учился ловить не только речь рабов…

Иргиль опустошенно, зябко пожал плечами.

– Я ухожу, мой господин. Позволь забрать с собой к туземцам лишь небольшой набор лекарств и инструментов.

– Энки! – загородив дорогу старику, вонзилась взглядом в мужа Нинхурсаг, – он окончательно тобой отпущен?

– Но этого хотела ты…

– Не я. Взбесившаяся фурия во мне, иль бабья ревность, Я выдрала ей волосы теперь и затолкала в выгребную яму. Сейчас она молчит, а говорит твоя жена. Иргиль, я глупая овца в загоне, чей разум все еще далек от твоего величья пастуха. Останься.

Энки, нас слишком мало в противостоянии Энлилю. Проси Иргиля, как и я, остаться.

Она стояла перед ними. Раскаяние и тревога давили ее разум, поскольку рушилось их общее блистательное дело.

Она, появившаяся на земле до потопа, войдет в историю и мифы междуреченских шумеров, греков, галлов и вавилонян как «владычица горной вершины» – с акушерским ножом в рукаж для разрезания пуповины новорожденным. Но и после потопа ее имя, как прародительницы человечьих рас, встанет рядом с именем Энки, гениальным микрогенетическим хирургом-пришельцем в первобытное человечество земли.

– Иргиль! – позвал Энки, – мне остается повторить: останься.

– Поздно, господин.

– Куда мы спешим?

– Во мне все износилось. Здесь на КI буйствует, избыток кислорода. Он засылает в нас «свободных радикалов», они грызут сегменты теломеров втрое кровожаднее. Ищи от них иную, не мардукскую защиту, господин.

Я ухожу спокойным – мне есть замена. Идем. Я покажу все приготовленное назавтра для SHI IM TI.

Иргиль отпер дверь ультразвуковым пультом.

Они вошли в голубоватую стерильность операционной, с тревогой замечая сгорбленную спину мастера. Он двигался с трудом.

Над ними что-то шелестяще завозилось, сухо, кастаньетно щелкнуло.

Нинхурсаг вскинула голову. В сознание ее через зрачки уткнулись вдруг два кинжально режущих клинка. За частым переплетом бронзы в метровом кубе клетки сидела на перекладине иссиня-черная химера с горбоносым клювом. Над клювом полыхали желтизной два круглых, почти кошачьих глаза. Между приспущенных до пола крыльев вцепились в жердь когтистые чешуйчатые лапы.

– Идемте, госпожа, – Иргиль тронул за плечо оцепеневшую богиню. Та не ответила: слепая ярость вздымалась в ней, бунтарски принимая хищный вызов птицы. Наращивая волевой посыл, вливая в черно-клювастый черепок царственную властность, она ломала иную, нечеловечью волю.

Шли мгновения. И горбоносая башка угнулась. Мигнул, тускло угасая, кошачий взгляд. Воронье чудище обеспокоенно переступило, судорожно дернуло крылами. И подобрало их.

– А вот теперь идем, – сказала Нинхурсаг.

– Какая-то взъерошенная дрянь… огрызок протоплазмы в перьях, – меланхолично выцедил Энки, шагая за Иргилем с золоженными за спину руками, – к тому ж в пробирке слеплена, посмела вытаращивать гляделки на полновластную богиню.

Глаза его смеялись.

– Вот именно, мой господин, – смущенно огрызнулась Нинхурсаг.

– Мардук и КI от вас получат невиданное еще потомство за три последних цикла, – с тоскливой нежностью сказал Иргиль.

«Создатель! Продли и закрепи все так, как есть!» – взмолилась Нинхурсаг.

В сентябре сорок шестого Чечен-аульская семилетка собрала под свое рабоче-крестьянское, но уже просвященное крыло ораву детворы, вычленившей из себя семнадцать первоклашек. Средь них клубились ядром наурские и надтеречные казачата. Их вассально окаймляла приволжская мордва, парочка дагестанских табасаранцев (немедленно переименованных в «засранцев»), три татарочки с длиннющими косами и один еврей Яша с черными сливами глаз, в коих закоксовалась вековечная печаль, стекшаяся в Якова, казалось, со всего мира.

Евген воткнулся в этот микровавилончик холодноватым упругим клинком семилетнего закала. В этом закале намешано было вдосталь утренних зорь с режущим холодом росы на траве, лазанья по деревьям, шастаний по заброшенным чеченским штольням, в которых выжигали камень на известь, свирепого нахлеста Аргунских волн, с гулом кативших по дну валуны, нещадных колючек и сладких ягод терна, пламенеющего по осени кустовым пожаром.

Обязательной составной закала стала порка ремнем, которую включала в муку воспитания Анна.

Легконогим, огрызливым волчонком врастал в жизнь сын, все чаще уныривая в предгорную магнитность гулянок, смываясь от прополки кукурузы в огороде, от занудного полива несчетных помидоров с огурцами и тыкв, от встреч коровы Красульки из стада, от прожорливого визга хряка Ганса, от ведер с мыльной водой после генеральных стирок.

Трясинная бездонность бытовухи засасывала мать, первую бабу на селе. Первую – так то оно так. Но все были равны перед его ордынским величеством Бытом, ломавшим свирепо крестьянскую волю, время, мускулы и кости, сосавшим жизненные соки. Призрак голода издавна был растворен в крови россиян. Через голод Гражданской, голод раскрестьянивания, наконец, через плановый троцкистский голод была пропущена вся страна, ныне цеплявшаяся за склизкий поплавок трудодня. Он тут же тонул или уныривал из-под рук, стоило только опереться на него.

А потому, плюнув на этот вертляво-государственный мыльный пузырь, остервенело ломало хребты народонаселение после колхозного трудоброка – на своих огородах, на потайных клочках земли, в катухах, шпигуя землицу по весне картохой, кукурузой и прочим немудренным семенем, сулящим хоть скудную сытость зимой.

Анна пыталась включить сына в домашние и огородные работы (Василий безвылазно пропадал в полях и на отделениях), но тот удирал на волю в неодолимо злючей тяге к свободе познания. Порки сносил молча, диковато посверкивая белками глаз на смуглом лице, нещадно дубленом кавказским солнцем и мутной аргунской водой.

Оба ожесточались день ото дня – каждый в своей правоте.

В этот день сын, вынеся в бурьян пустыря три десятка ведер мыльной воды от стирки и прополов картошку, бесшумно и без спроса истаял со двора (зная по опыту, что спрос наткнется на холодный отказ). Вчера с аульской ватагой наметили купанье в Аргуне и поиск в горах награбленных кладов, зарытых чеченами перед выселением.

Евген верховодил сорванцовой аульской босотвой пред-школьной масти: Васькой Зеновым, Валеркой Титовым, Колькой Аукиным и еще пятком шушерят калибром поменее.

Он обещал повести их на поиски чеченских захоронов. И не было еще случая, чтобы Орлов-Чукалин младший не сдержал слова: это было растворено в крови, в закостеневшем уже его норове. И пацанва к этому привыкла.

Купались, ныряли вниз головой с обрыва (в уши сразу вламывался гул валунов по дну), одолевали саженками ледяную стремнину Аргуна – до зубовного клацанья. Затем в знойном пекле почти до заката шныряли по горам, продираясь сквозь кусты боярышника и терна, спускаясь на дно осклизлых промоин в лесу в поисках схоронов.

За это время неполитые огурцы и тыквы орловского огорода обморочно обвисли чахлыми тряпками, а невстреченная из стада шалапутная Красулька забралась в ближний огород и, обожрав несколько стеблей кукурузы, истолкла копытами впятеро больше.

С заходившимся в недобром предчувствии сердчишком гнал Евген резвым аллюром домой на закате, взбивая задубевшими ступнями пухлые фонтаны пыли.

Отчий дом еще издалека встретил гулену ором.

Изработавшийся вдрызг жилистый казак, бобыль Нико-дим, только что обломавший о бока Красульки палку, стоя позади нее, драл горло на Анну сиплым прокуренным басом, раздувая жилы на шее:

– И што таперь? Сорок стеблев обломала, кур-р-ва рогатая! Иде их ныне взять?! Гля на нее, стоить руки в бока! Директорша, мать твою! Начальники х…вы! Думаешь управы не найду?! Щас за участковым сгоняю, акт потравы составим да на партком! А ты как думала, тудыт вашу растудыт!

Рогатая курва смотрела на закат. Обмахиваясь хвостом, меланхолически дожевывала она жвачку, соча с хамски-презрительной морды тягучую зеленую слюнину.

Калено-казацкое «тудыт вашу растудыт», видно, что-то включило в ней. Она бесстыдно расставила ноги и пустила в пыль тугую струю, плесканувшую казаку на чувяки.

Ошпаренно отскочив, он засипел перехваченным горлом:

– У-у-убью-у-у-у, шалава!

– Не ори, Никодим, – остудно врезалась в сип председательша, давя в себе рыдающий хохот, – пупок развяжется. Потраву возмещу из своего огорода, поспеет кукуруза – придешь и возьмешь сколько нужно. Красулька, домой!

Она двинулась, будто поплыла над землей, статная, русоволосая, покачивая налитыми бедрами – иного, недоступно-верховного замеса. Что и отметила с сокрушенным вожделением скукоженая, но все еще годная к делу жилистая казацкая плоть.

У самых ворот, обернувшись, добила председательша ледяной заботой:

– Не распускай слюни, да мотню застегни, Никодим. Она, как твоя калитка в огород, всегда нараспашку. Оттого и коровы лезут.

Красулька между тем потянулась за хозяйкой, цвикая пенисто белыми струйками из тугого вымени на копыта – ве-дерницей была шалава!

В тоскливой угрюмости шмыгал следом, замыкая шествие, Евген, незамеченный, неудостоенный даже материнского взгляда.

Молча обмыла вымя, молча подоила корову Анна. В грозовой тишине, копя расправу, сцедила молоко в сенцах через марлю в три стеклянных банки – всклень, налитая едучим гневом.

А когда обернулась, управившись с третьей банкой, наткнулась взглядом на сына. Он стоял у дверного косяка с отцовским ремнем. Змеиной головой покачивалась у его колен офицерская бляха, свирепо взблескивая медью.

Не было в глазах сына ни вины, ни страха. Источали они чужое, враждебное снисхождение.

– На, лупи. Тыж по-другому не умеешь. Скорей бы от вас куда-нибудь… насовсем.

Дрогнув от резанувшей по сердцу тревоги и паники, поняла Анна: еще немного и меж ними захлопнется дверь на всю оставшуюся жизнь. А может, уже захлопнулась. И что ей останется?!

Какая сатанинская, вражья сила отторгает сына, раскручивает в ней самой коловорот ожесточения и злости изо дня и день?

Фонтаном выплеснула память болевшее до сих пор – жжет глазами Прохоров, хлещет ненавистью ее, на коленях стоящую с Женькой на руках перед хлебными пеньками в земле:

«Что, сука, сексотка, успокоилась, довольная теперь?!»

Он ведь спасал ее отторжением, отбрасывал от себя при Гусякине актерским ором своим, толкал от чекистского зыбун, куда самого уже засосало. Ее и сыновей спасал – своего Василька и Женьку – вот этого волченка, протягивающего ремень.

Что теперь? После всего, всех жертв и мук, разбиться на два осколка?

Сын стоял перед ней: рослый, сбитый крепышонок с тугими узлами мышц на груди и руках, наработанных обезьяньим лазанием по деревьям и по горам. В лобастой, с выгоревшим чубчиком, упрямо угнутой голове уместились уже почти весь Джек Лондон, Майн Рид, Фенимор Купер, сказки Бажова и Андерсена, детские рассказы Л.Толстого. В глазах необузданного читателя застыл умудренный снисходительный холод.

Потрясенная только что открытым, новым обликом Евгена, она давила в себе позыв: ринуться к сыну, обнять, слиться с единокровной плотью, вымолить прощение. Но, остывая, выплывая из покаянного дурмана, поняла: так сейчас нельзя. Не слезами и не слепой тягой к дитенышу своему – другим надо склеивать треснувшее, тем же, чем прервала однажды ее сиротскую истерику тетка Гликерия.

Но поймет ли, оценит он?

– Повесь ремень, Женя, – измученно попросила мать, – мы не снимем его больше. Идем.

Она прошла в комнату к книжному шкафу, привезенному из Наурской, открыла застекленные дверцы.

Может, все-таки рано? Дойдет ли умишком своим?

Тускло блеснула позолота на раритетах, выменянных когда-то на фамильное кольцо. С вкрадчивой лаской, вкусно втек в ноздри запах кожи, старинной бумаги, вековой пыльцы.

Анна отогнула гвоздик, слегка отодвинула дощатую боковинку. Обнажилась желтоватая полоска бумаги. Она вытащила и развернула ее. Это была страница из какого-то старинного фолианта со шрифтом, пересыпанным «ятем», твердым знаком в конце слов.

– Сядь и внимательно читай, – попросила она. – Что не поймешь – спрашивай. Вот эта буква читается как…

– Как «ф», я знаю. А это – «ять».

– Откуда?

– Читал раньше. Давно.

– Когда… давно?.. – тихо выстонала Анна.

Сын молчал. Он частенько приносил из-за забора их аульской саманной обители – из внешнего мира – сюрпризы, пугавшие мать абсолютной необъяснимостью. Однажды он склеил продольно четыре тетрадных листа, расчертил их черно-белыми клавишами и, пристроив на них пальцы, погнал с жесткой сноровкой по клавиатуре, мыча, абсолютно точно воспроизводя «Патетическую сонату» Бетховена.

– Что это у тебя? – кроясь ознобом по спине, изумилась тогда Анна.

– Клавесин, – отстраненно просвятил сын.

– Откуда ты знаешь про клавесин? – Она могла поклясться, что в их доме и во всем Чечен-ауле не было ни клавесина, ни даже рисунка его.

Сын не ответил. В его глазах, смотрящих внутрь себя, мерцала отрешенность, как и сейчас.

Сын взял лист, уселся. Стал постигать пряный, витиеватый стиль, докапываясь до скрытого в нем смысла.

Ослепительное здание чужой, трудно дававшейся мысли все величественнее вымахивало, росло перед ним, будто пятясь, отступал он от неведомого дворца, выстроенного колоссом из другого, не их мира. И дворец этот, отдаляясь стрельчатой готикой, начинал подпирать небеса.

«Воцарилась Екатерина II, и для русскаго народа наступiла эра новой, лучшей жизни. Ея царствованiе – это эпопея, эпопея гигантская и дерзкая по замыслу, величественная и смелая по создаyiю, эпопея достойная Гомера или Тасса!

Съ удивленiем и даже съ какой-то недоверчiвостью смотримъ мы на это время, которое такъ близко къ намъ, что еще живы некоторыя изъ его представiтелей; которое такъ далеко отъ насъ, что мы не можемъ видеть его ясно, безъ помощи телескопа исторiи.

Тогда-то проснулся русскiй умъ, и вот заводятся школы, издаются все необходiмыя для первоначальнаго обучения книги, переводiтся все хорошее со всехъ европейскiхъ языковъ; разыгрался русскiй мечъ, и вот потрясаются монархiи въ своемъ основанiи, сокрушаются царства и сливаются с Русью.

Вспомните этого Суворова, который не зналъ войны, но котораго война знала; Потемкiна, который грызъ ногти на пирахъ и, между шутокъ, решал въ уме судьбы народовъ; этого Безбородко, который, говорятъ, с похмелья читалъ матушке на белыхъ листахъ дипломатическая бумаги своего сочиненiя; этого Державiна, который въ самыхъ отчаянныхъ подражанiяхъ Горацiю протiв воли оставался великiмъ Державiнымъ.

Отчего же это было такъ? Оттого, повторяю, что уму русскому былъ данъ просторъ, оттого что генiй русскiй началъ ходить с развязанными руками, что велiкая жена Екатерина умела сродниться с духомъ своего народа, что она высоко уважала народное достоинство, дорожила всемъ русскiмъ.

И теперь вспоминая ея и принося наш русскiй восторгъ к былому престолу матушки, мы обязаны особо прiнести душевное «vivat» славному роду Орловыхъ. Два русскiхъ былiнныхъ богатыря, два графа возвели Екатерiну на престолъ, сделавъ для Руси неоцененный пока в полной мере даръ.

Они, блистательныя царедворцы, были столь же блiстательны и в полководческом навыке, прославив на бранныхъ поляхъ русскiй несгибаемый духъ, русскiй мундиръ и русскую честь.

Последний, Орлов-Чесменскiй, избравъ после отставки свою стезю на поприще коневодства, вписалъ в исторiю Руси еще немало славныхъ страницъ. Это его тройка Орловскiх рысаковъ, так чудно подмеченная Гоголем, мчiт ныне Русь в громе и славе въ грядущее. Это и его коннiца надрывно волочiла пушки подъ Бородiно, да топтала наполеоновское штандарты.

Это и его неутомiмый Буцефалъ орловского двужильнаго помета, впряженный во плугь и соху, напрягаясь всеми ciлами, несеть ситную да ржаную сытость Отчiзне.

Богь особо отметилъ младшего изъ Орловыхъ: краснымъ родимымъ пятномъ на гордой вые. В этомъ цвете державно смешаны полыханье русскiхъ победныхь стягов – с восходомъ светiла над Русью… В нем же – жаръ огня въ русской печи, куда закладывается ныне пышный, духовiтый каравай».

Евген перечитывал некоторые фразы помногу раз, судорожно тиская попавший под руку ластик: текст давался трудно. Закончив, долго сидел, переводя дыхание, как после заплыва в Аргуне. Наконец скорее подтвердил, чем спросил:

– Мы, Орловы, от них…

Мать дрогнула, омытая повтором, плеснувшим оттуда, из двадцать шестого года. Тогда она спросила тетку Лику почти так же. И получила ответ:

– Это наши предки, Анна. Ты графиня в шестом поколении. Но если проболтаешься об этом где-нибудь, седьмого поколения после тебя не будет.

Она не проболталась никому, кроме мужа, до сих пор, принимая от тетки за неделю до ее смерти этот листок.

Сын ждал.

– Да, мы от них. Это наши предки. Ты граф Орлов-Чесменский в седьмом поколении, – она сказала, как рухнула вместе с сыном в их засасывающую, бездонную тайну.

Затем принесла потускневший от времени обломок зеркала, подвела Евгения к трюмо и, поставив к нему спиной, поднесла к глазам сына осколок.

Фельзер шагал по лесу долго, до самого заката, пока не забрел в бурелом. Там его остановили. Протянувшаяся от коряги ветка уцепила Юрия Борисовича за куртку.

– Шо за шутки? – холодно осведомился Фельзер у коряги. – Уберите вашу лапу.

Лапа не убралась. Вдобавок из сморщенной, оттопыренной коры и торчащего белого сука образовалась обросшая мохом морда с бескорым сучковатым носом и слюдяными зенками.

Коряга с мордой качнулась, со скрипом переступила и хмуро спросила Фельзера пропитым голосом, который возник у него в мозгу:

– Чего шляемся?

Юрий Борисович оскорбился. Теперь он твердо и навсегда знал, что красные его уважают. И отчитываться он обязан только в Наркомздраве и ге-пе-у, но не этому штырю с гляделками. В соответствии со своим знанием он и ответил:

– А это, извиняюсь, не ваше собачье дело. И если вы вообразили, что можно тыкать фронтовику-хирургу, с которым еще не пили на брудершафт, то это неприличное хамство с вашей стороны. Кстати, если вы меня затронули, как я должен обращаться до вашей персоны?

– Ич обращайся, – утробно, но достаточно мирно вложила коряга свой ответ опять в самый мозг Фельзера.

– Ич… спич… кирпич… ИзрайлевИЧ, – ахнул догадливо Фельзер, – ваша кличка есть малый подпольный остаток от наших порядочных людей в этой стране. Или я не прав, любезный?

Колода безмолствовала. Глядела хмуро, но соболезнующе.

– Тогда я скажу еще ближе к делу, – понизил и осадил до шепота голос Юрий Борисович, опасливо зыркая по сторонам, – мы одного племени, Рабэ Ич. Я про то, что нас с вами сделал себе один… этот… самый-самый… ну совсем похожий хирург, как я!

Мучимый опасением быть не понятым, ткнул Юрий Борисович пальцем в небо весьма и весьма многозначительно.

– Вы понимаете, про что мои намеки? – страдал в по-пытке донести мудрый смысл своих слов Фельзер.

– Хавать хочешь? – ушла от прямого ответа коряга, почему-то пульнув в старика шмотком лагерного жаргона.

Впрочем, понять ее было можно: всего полста лет назад шастал лешачий дух над Соловками, там и прихватил, вроде легонького гриппа, навык ботать по фене.

Фельзер все осознал и простил, поскольку недавно панибратски протягивающее лапы высокое начальство, обступившее их, было-таки атеистами.

– Может, вы хотите предложить мне индейку с шампиньонами? – лучась в собственной догадливости и подмигивая, поддержал тему Фельзер. – Так я разве против? За ради бога предлагайте, если вы такой богатый, как Ротшильд.

Он представил это бревно во фраке и цилиндре – под Ротшильда, подающее ему на подносе индейку в прожаренных, смешанных с жареным лучком шампиньонах, и закатился захлебывающимся хохотком.

– Эх-хе-хе-е-е-е, – утробно и сокрушенно ревнул лешак. Развернул Фельзера спиной к себе, легонько поддал ему под зад, велел строго и запоминающе – вали, паря, к ребятенку своему. Топай все прямо да прямо. Притопаешь – готовь бадейку.

Сон-обморок крепко держал его в тисках вот уже третьи сутки после налета на двор Зубаря. Сон был небывало ярким в деталях, обволакивал сочно-реальным эфиром всевидения.

Впитывая действительность глазами, всеми обостренными чувствами из чьей-то крепкой, бородатой плоти, Евген одновременно видел, осязал все вокруг, паря над этим «все» в невесомом и зорком дозоре.

Он сидел за старинным, орехового дерева столом, завале-ным бумагами, и писал, поклевывая ручкой в квадратный зев бронзовой, массивной чернильницы.

Лето втекало зеленой истомой, пряным липовым жаром, цвиканьем воробьев в распахнутое окно второго этажа высокого особняка, от коего пласталась к горизонту изумрудная панорама реки в лощине, проросшей белыми свечами берез, расцвеченной буйными мазками лугового разноцветья.

Стол был просторным. Рука, держащая ручку, послушна и мускулиста, мысли вскипали легко и возбужденно, переливаясь в строки.

Их напористый бег не прерывала приглушенность родных звуков из-за дощатых стен.

Гулко, медвяно пробили полдень часы в гостиной. Из столовой снизу просачивался осторожный бряк посуды, расставляемой к обеду. Прыснул, раскатился звонким хохотком голос горничной Дуняши. Опал тут же, наткнувшись на сердитый шик Казимира:

– Цыть, сорока! Барин, Петр Аркадьвич, работать изволют!

Он заканчивал шестую страницу своего доклада Государю, о мерах, принимаемых к социал-революционерам, когда бронзовая чернильница, стоящая перед ним, резво скакнула вверх на четверть от стола, плеснув густо-синим языком чернил на щеки и бороду. Тут же в уши, в самый мозг вмялся режущий грохот, а стул тупо ударил снизу в позвоночник, подбросил, поставил на ноги.

Стоя с залитым чернилами лицом, он нашарил на конце стола салфетку, стал промокать лицо, усилием воли выдираясь из оцепенения.

Стена ниспадала, рушилась от взрыва, обнажая пьяно раскорячившуюся наготу комнат с искареженной мебелью.

Сквозь клубы пыли перед взором распахнулась настежь тусклая, посеревшая приусадебная панорама с блеклым, враз остывшим ошметком солнца.

Он увидел через дыру в боковой стене Машу. Дочь, распялив дрожащий рот, видимо, кричала. Крик не был слышен: все еще утробно урчало, скрежетало, ухало где-то внизу, постепенно стихая.

К ушам пробился, наконец, детский вопль:

– А-а-а-а… Боже мой… Боже… Что это?!

– Ничего, Мария Петровна, ничего… это бомба, – ковылял на подгибающихся ногах, продирался сквозь ломаный завал мебели к девочке Казимир.

– Какая бомба?!

– Бомбисты опять, Мария Петровна, проклятое семя!

– Где мама… папа… Мама-а-а-а-а!!!

Она бросилась к срезанному взрывом фасаду. Казимир успел уцепить ее за руку.

– Пусти-и-и-и! Прочь!! Мама-а-а-а!!!

– Тихо, барышня, тихо, – умолял, пришептывал онемелыми губами Казимир, – это мы сейчас, немедля узнаем… прошу вас со мной.

Слуга едва держал обезумевшего ребенка, слабел, выкатывая засыпанные пылью глаза, искал в кромешной мешанине кого-либо из хозяев. Клещами давило изношенное сердце.

Наконец, увидел сквозь пелену слез: снизу по уцелевшей лестнице взбиралась Ольга Борисовна. Одолев последние, искромсанные, ступени, ринулась к дочери. Упав на колени, обняла, притиснула к себе, стала ощупывать:

– Жива?! Девочка моя… слава Богу! Где Наташа и Адя? Казимир, вы слышите? Я спрашиваю: где дети?!

Казимир вытирал плечом мокрую от слез щеку:

– Не вижу ничего, матушка, Ольга Борисовна, глаза запорошило, виноват… раскис… раскиселился в мерихлюндии, а сил нет, – рвался голос у слуги.

– Да что же это… искать надо! Отчего мы не ищем, Казимир?! Ах да… Стойте здесь!

Она ринулась к обломку лестницы, ведущему в кабинет, и увидела мужа. Он спускался, осторожно пробуя ногой паркетное, расщепленное рванье ступеней. Половина лица его, борода, грудь заляпаны черно-синим.

– Что с тобой?! – в ужасе ринулась навстречу жена.

– Ничего страшного, чернила. Где Наташа и Адя?

– Их нет! – Она зарыдала.

– Не время, Оленька, успокойся! Все вниз! – жестко, сдавленно велел Столыпин.

Они спускались в ад. Обломки стен, запорошеные известкой, разбитые взрывом ворота, искареженные рамы с блесткими клыками стекол – все пучилось вздыбленным хаосом.

Нарастая, вламывались в уши вопли прислуги, бестолково мечущейся во дворе.

Столыпин закричал трубно и страшно:

– Ти-и-ихо! Молчать всем!

Голоса, вопли стихли. Он втиснул плечи в дыру меж обломками, стал слушать. Уловил стонущий, едва слышный голосок:

– Мама-а-а… где я? Возьмите… меня…

На иссякавшую детскую мольбу наложился, подмял ее перезвон пожарных колоколов, истошные, свистки жандармской охраны.

– Все сюда! Разбирайте завал! – крикнул он. Уцепил двумя руками, раскачал, выдернул из пыльной кучи и отбросил измочаленную доску.

Через полтора часа бешеной работы, изодрав в кровь руки, откопали детей: посеченную осколками стекла, с пробитой головой, но живую Адю и Наташу с раздробленными ногами.

Адю взяла на руки Ольга Борисовна. Наташу понес отец. У девочки лихорадочно полыхали щеки. Она вбирала в себя липово-медвяный аромат дня, упиваясь солнцем. Под ней была твердь отцовских рук.

Всмотревшись в отца, она подала надтреснутый, звенящий голосишко:

– Отчего ты черный, папа? Это сон, да? Меня несет арап Петра Великого.

– Молчи, Наташенька, молчи, сейчас тебе помогут, – умоляюще цедил сквозь стиснутые зубы Столыпин, изо всех сил сдерживая в себе воющее рыдание – боялся напугать дочь.

– Слава Богу, это я ранена, а не вы, – не унималась Наташа, – мне совсем не больно… папа, что это столько чернил на тебе, будто…

Ее, наконец, настигла отсеченная шоком боль в ногах. Она тонко вскрикнула:

– А-а! Ноги… папа, мамочка, ужасно больно… я так не смогу… помоги-и-ите!

– Сейчас, милая, сокровище мое, сейчас! – метнулась к дочери Ольга Борисовна. Взорвалось воплем пронизанное страданием дитя:

– Да сделайте же что-нибудь, умоляю! Ради Бога, сделайте!

В стороне, под переломившейся от взрыва вишнею, сидел на ворохе зеленой листвы Казимир перед ведром воды. Мочил лицо, промывал глаза, сотрясась в горестной, едучей ненависти:

– Сучье племя! Чтоб у вас глаза повылазили… чтоб черти вас жарили на том свете, как карасей… ах ты го-о-о-оре… шестой раз на Петра Аркадича с бомбами, да с наганами! Ах, зверье анафемское, ангелочку, за что муки адовы?! Будьте вы прокляты, христопродавцы поганые, ИРОДОВО СЕМЯ, хамельены, паразиты сатанинские!

Евгений поднимался, парил в невесомой, телескопной зоркости над взорванной усадьбой, криками, пожарными колоколами, суетой и хаосом, будучи частичкой безбрежного знания обо всем.

Всезнание пронизывало его, струилось сквозь необъятную память, слепяще воспаляя в ней все, что касалось только что случившегося.

«Будьте вы прокляты, христопродавцы поганые, ИРОДОВО СЕМЯ, хамельены, паразиты сатанинские!» – жег слух всплеск казимировского ненавистного горя.

Его ненависть струилась угольно-искряным шлейфом из бездны веков, беря свое начало во временах, где сосали чужие соки две тотемных твари: Хам-мельо и Сим-парзит.

Велика и необъятна была ярость туземцев, истреблявших этот паскудный вид. Но генные семена его, неосторожно всаженные Великим Змеем Нахашем-Энки в человечьи потомства, прорастали в поколениях, сохраняя паразитарную повадку и бездумную жестокость к жертвам своим.

Из всех потомств выпирал идумянин, царь иудейский Ирод, порешивший отца жены, первосвященника Гиркана, брата жены Аристовула, своего кровного брата Ферора, сыновей своих Александра и Антипатра, чем навлек на себя брезгливый гнев императора Августа, потрясенного казнью детей и сказавшего: «Лучше быть свиньей Ирода, чем его сыновьями».

Убивал Ирод иудеев тысячами, чтобы грабить их имущество. А грабил для того, чтобы покупать расположение Рима.

Наконец, уже издыхая, сгнивая заживо, приказал он из ревности зарезать свою жену Мариамму, хотя и вожделел ее до полного безумия.

А вечером, когда пополз туман в долине под пещерой,

Неслышно пожирая дали,

Стирая все цвета и звуки,

Они зажгли костер.

Ич затолкал изломанный сушняк

Меж закопченых глыб,

Подсунул под него пучок травы.

Второй пучок свернул жгутом.

И, подождав, застыл в опаске:

Не мог привыкнуть все еще к тому, что предстояло.

Она разжала пальцы в полутьме.

Подняв раскрытые ладони, закачалась.

Их смутное движенье сторожа,

Ич цепенел в пугливом ожиданьи.

Она раскачивалась все сильней.

Вокруг сгущался воздух и, уплотнившись до предела, стал закупоривать трепещущую глотку.

Ее ладони двинулись к траве

В руках у Ича

И сблизились,

Почти касаясь.

Меж ними, с треском, ослепив

И прострелив тела,

Взорвалась синяя искра, воспламенив траву.

Ич дернулся,

Пронизанный навылет током,

И уронил пучок:

Трава во всю пылала.

Ола хохотала.

Вожак,

Ворча в свирепом недовольстве,

Тряс онемевшею рукой.

Пока поджаривался на копье подсвинок,

Шипя капелью жировой,

Они играли в прятки.

Мясной муляж от Ича,

Обтянутый дубленой кожей,

Заброшенно

Валялся у костра.

Дух Ича, воспаривший к потолку, мерцал едва приметным перламутром.

В уютной и прогревшейся пещере,

Заваленной корягами, дубьем,

Давно уж принесенным для костров,

Шарахались по стенам розовые блики.

Дух Ича высмотрел чурбак,

Исхлестанный ветрами и дождями,

Метнулся в прелое дупло,

Растекся в дереве, затих.

Колдунья, трепеща ноздрями,

Нашаривала взглядом вещи и предметы.

Ее глаза и нюх

Пронизывали тьму в пещре.

Но в их игре

То и другое было бесполезным,

Поскольку все, что окружало их,

Звучало зашифрованным разноголосьем:

Ток плесени струили камни,

Мертвящим зудом отзывались кости,

Мерцали ультразвуковым свеченьем

Пещерные пучки грибов-поганок.

Но вот сквозь вялую трухлявость гнили

Ударил в руки Олы

Дух Ича,

Затаившийся знакомый.

Неслышно поднимая ноги, крадучись, двинулась к нему хозяйка.

Дух, ощутив колдуньи приближенье,

Проворно вытек из колоды.

Струясь над полом,

Огибая камни,

Достиг, всосался вкрадчиво

В осклизлое грибов семейство.

Колдунья, уперевшись в древесину,

Яро зашипела:

Дух исчез!

Опять зашарила, ища,

Щекочуще зудевшею ладонью,

Ловя все нараставший ток от скопища грибов под валуном в углу.

Теперь, раскрыв глаза,

Она задвигалась быстрее.

Знакомый ток все прибывал -

Упругий неподатливый пузырь

Все туже выпирал меж пальцев.

– Ты здесь! Я чую…

Грибы взорвались хлестко, мазнув шрапнелью слизи Олу по лицу.

И опрокинули ее на спину.

Лежавший на боку муляж супруга

Поднялся и захохотал:

– Ты бьешь огнем,

А я плююсь грибами!

Гневливо зашипела Ола,

Стирая белые ошметки со щек и лба:

– Кабан, подсвинок глупый!

Я бью огнем для дела…

– А я займусь бездельем, -

Вломился Ич в тираду.

И отвалив ножом

Прожаренный, горячий ломоть от подсвинка,

Содвинул с хрустом челюсти,

Зачавкал, заурчал:

– Р-р-рам, чу-у-ус-с, -

Дробя зубами хрящик.

Двумя прыжками проскочив пещеру,

С ним рядом оказалась Ола.

Он отдал нож

С дымящимся куском..

С налету одолев полтушки,

Двое отвалились.

Их принял и объял покоем

Упругий, теплый и обжитый ворс.

Зубарь с его собакой расщепили Евгена на две половины, две личности. Каждая личность существовала как бы сама по себе. Одна – полола огород, поливала тыквы с помидорами, встречала Красульку, мыла полы в доме, купалась в Аргуне, вопила по-тарзаньи, перелетая с дерева на дерево на лесных лианах; мастерила в своем саду шалаш-убежище на вековой шелковице у самой вершины.

Эта же половина одолевала сельскую семилетку: легко и полетно писала изложения-сочинения у Карги, загарно-черной, добрейшей литераторши Клавдии Юсуфовны; перерисовывала географические карты на уроках Сявы-географа, сделавшего это занятие стержнем своей педагогической методы; все уверенней крутила «солнце» на турнике у кондового физкультурника-орденоносца Якова, раз за разом пулявшего в класс закаменевшую байку про свои резиновые сапоги:

– У Москве токо дожжик зачинается, а у мене в сапогах уже мокреть, гы-ы-ы-ы!

Эта же самая половина со смаком вкушала вопли Белой-арифметички, севшей на кнопку, подложенную на стул. Белая люто ненавидела школу, всех их, разномастное, шкодливое и горластое племя. Евген снисходил покровительственной приязнью к упертым отличникам Ивану Асееву и Лешке Польшакову; пылко сох по грудастенькой Вальке Лукьяненко, лучше, выпендрюлистее всех прогибавшейся на «мостике» под окнами школы на переменке, аккуратненько подоткнув перед этим платьишко под рейтузики; дрался со старшеклассниками, кои с оторопелой злостью ломали козлиное нахальство директорского сынка, переводившего любой спор в петуший зазыв: «Давай стыкнемся на спор?!»

Стыкались до красной юшки из носа, ее умудрялся пускать Евген почти всем «стыкарям», сам отделываясь фонарем под глазом либо фингалом на лбу. Все это вытворяла первая половина его сущности.

Вторая же, обитая рядом с первой, жила совершенно иной напряженной жизнью: читала книги (даже с фонариком под одеялом, отосланная спать) и рвалась ночами ввысь.

Дождавшись, когда заснут родители, прокравшись меж скрипучих стен коридорчика, Евген выбирался во двор и садился под виноградником, опираясь спиной о теплую и шершавую упругость лозы. Поднимал голову.

Бездонное скопище тьмы сквозь узорчатые прорехи виноградных листьев прожигали колючие стада звезд. Все это кристаллизовывалось в нем тоской по свершившемуся. Он уже был там! Он видел эту тьму, клубившуюся над дворцом Ирода, его пронизывала, отравляла непостижимой тайной скотская страсть полутрупа над трупом; он задыхался в сече Элеазара с римской когортой; его мяло в жерновах отцовской жалости бородатого Петра Аркадьевича с искалеченной дочерью на руках; в нем синхронно с Казимиром вспухала державная ненависть к паразитарным короедам империи.

Эта вторая половина Евгена была безнадежно обожжена страстями ушедших великанов и ненасытно жаждала вернуться туда, к ним.

Но парная тьма кавказской ночи равнодушно и немо колола длинными лучами его распахнутые зрачки. Она не желала более вбирать в себя скрюченный комочек его Духа, научившегося читать чужие мысли.

Кое-что к этому умению добавилось однажды утром.

Мать угнала Красульку утром к стаду, оставив сына полить кукурузу из арыка.

Он носил, выплескивал на узловатые корни уже двадцатое ведро, когда ноги его, затем сам он по пояс ухнули близ яблони в черный зев провала.

Яблоня была полузасохшей, наверное от старости вывинчиваясь из земли ревматически скрюченным стволом. Она давала уже третье лето из последних сил с ведро крупных, янтарно-сочных, ароматных яблок. Из-за них отец обошел топором доходягу, нещадно вырубая в саду запущенный вишенник и прущую из всех щелей малину.

Ошпаренно выдравшись из цепкого суглинистого захвата, Евген кинулся за лопатой. В полчаса азартного рытья он очистил от земли и трухлявого дреколья круто ниспадавший лаз, ведущий вглубь, под ствол. Сбегав еще раз за фонарем, тем самым, трехцветным трофеем отца с войны, Евген втиснулся в нору.

Ерзая животом по могильно-хладному крошеву, извиваясь, он протискивался, светя фонарем все глубже. В бока вминались, нещадно драли майку давно обрубленные и крошащиеся корни: вот отчего сохла яблоня!

Лаз закончился небольшим гротом. Ощущая под ребрами суматошно колотившееся сердце, Евген скорчился и прислонился к стене. С потолка свисала бахрома корней. В ноздри густо тек запах плесени, сладковатого тлена. В углу грота под светом фонаря бугрилась груда тряпья, нафаршированного каким-то металлом.

Перед ним был клад – тот самый, который они сколько раз искали в горах. Разверзшись прогнившим лазом, он открылся Евгену в его огороде.

Свет фонаря тускнел: начинали истощаться батарейки. Торопясь, он уцепил и потянул к себе какую-то тряпку. Она легко подалась, отделившись от кучи. В ладонях расползался на клочья рукав бешмета, богато обшитого золотом по галунам.

Евген уронил волглую тряпку, выдернул из кучи что-то округлое, надменно холодное. Восхищенно всмотрелся, опознавая медный кумган для омовения, оплетенный по горлышку серебряной нитью, украшенный чеканкой. Следующими были серебряные ложки в истлевшей бумаге, позолоченный черпак, хрустальные, в золотой окантовке кубки, инкрустированный перламутром и золотом кинжал.

Нескудное бытие окружало главаря чеченского тейпа или секты, поскольку увесисто оттянул руку Евгена выдернутый из груды книжный том в кожаном переплете. В выцветший голубой квадрат обложки причудливой арабской вязью впаялся титульный заголовок Корана.

Жгучий холодок восторга расползался по Евгену – эта была всем находкам находка! Едва дыша, он невесомо опустил книгу рядом с собой. С трудом уже различая разворошенную груду, выудил из нее что-то пушисто-легкое, отливавшее серебром. Это была папаха из каракуля, на диво целая.

Он повертел ее в, руках и, повинуясь неодолимому зову, надел. Папаха, просторно скользнув по вискам, надвинулась на уши.

Он испуганно замер, медленно, липко опутываясь паутинной тревогой. Мир вокруг менялся: сгущался, смазывался. Пространство начинало вибрировать вокруг него, уплотняясь в тугой кокон. Его ткань все чаще пронизывали смутные видения, вопли.

Внезапно видения оформились в отчетливую взрыв-картину.

Евген увидел на рафинадной россыпи снегов вокруг их дома зашинеленную толпу солдат, орущие провалы ртов у них. Сзади солдат раскорячились зеленые, с зарешеченными фарами грузовики. Сизая вонь ползла из-под кузовов. Рубчатые колеи исполосовали вдоль и поперек белоснежную фату улицы.

Автоматы в солдатских руках дергались, резво плюясь игольчатыми огоньками.

Серый, с обрезанными ушами волкодав лежал на боку, хватая ощеренной пастью красный снег. Задние лапы его дергались в конвульсии, рвали, отшвыривали от себя мерзлую шрапнель земли.

Пятеро солдат выволакивали из дома старого чеченца в богатом бешмете и папахе. Небритое, обросшее седой бородой лицо его закаменело в лютой гримассе.

Из двери вымахнула, рухнула плашмя на крыльцо жена. С воем уцепилась за ноги солдат, вымаливая пощаду.

Чеченец, полуобернувшись, раскрыл рот. Змеисто сжатые под усами губы его вытолкнули властный приказ. Жена отпрянула, вжалась в стену, провожая конвоиров невидящими от слез глазами. Хозяина уводил, заломив ему руки, пятиголовый конвой. Главная голова обернулась, рявкнула, вероятно чеченке: тебе что, особое приглашение надо?

Хозяйка подалась вперед, плюнула. Раздувая жилы на шее, стала извергать из себя что-то жалящее, ненавистное. Старшой, разгибаясь, расслабился, оторопело моргая. Старик чеченец дернул плечом, вырвал из ослабевшего захвата руку. Выдернул из-за пазухи кинжал. Без замаха, коротким тычком, вогнал лезвие в шею главному конвоиру.

Красным шнурком цвикнула струя из горла, заляпывая глазурью лица солдат.

Бородатого свалили на снег. Перечеркнув автоматной очередью, стали футболить ногами слабо дергавшееся тело.

Старшой оседал, булькая, хрипя глоткой. Его подхватили под руки, потащили к калитке. Хряснув в нее ногой, выбили. Выволоклись.

Чеченка на крыльце, зажав ладонями рот, смотрела на тело мужа посреди двора. Поверх ладоней лезли из орбит, накалялись безумием глаза.

Из-за ее спины, из черной дверной утробы выскользнул кто-то верткий, низенький, в чувяках на босую ногу, в черкесске по колено. Малец волочил за собой туго набитый простынный узел.

Он прыгнул с крыльца в снег, понесся через двор к саду. Увидев неподвижного отца, его бритую голову, заляпанную красно-белыми мазками, малец, будто ткнувшись в стену, осадил. Взверещал дико, страшно.

Издалека, с улицы, в разверстое хайло калитки стеклянно пялилась, окутанная сизым чадом, тупая морда грузовика.

От него отделились четверо. Меся кирзачами взрытую бель, тяжелой рысью потянули к дому. Малец увидел приближение четверых. Затравленно развернулся к крыльцу – к матери.

Та качалась, приплясывала у беленой стены, вздернув скрюченные пальцы над головой. В гипсовую маску лица впаялось тихое блаженство. Искусанные коралловые губы круглились бантиком. Из них сочилась на подбородок багряная нить.

Надрывной жалостью взбухало сердце Евгена: тяжко смотрелось чужое страдание. Протекавшее где-нибудь рядом, оно неизбежно втягивало его в кипящую лаву сострадания, порождая внутри звериный, нерассуждающий позыв: вмешаться и прервать это страдание любой ценой и воздать обидчику многократно, как воздал он Зубарю за собаку.

Похожее копилось в нем и сейчас, не находя выхода, от этого взбухала, готовясь треснуть, голова.

Но вот как избавление возник в нем и утвердился мудро-устойчивый бородатый, залитый чернилами лик.

Он возник, тесня сострадание, подминая его хладной тяжестью просвещения:

– Это не насилие и не зло без причинного предмета. Здесь и сейчас Россия давит на себе чеченский гнойник – как я давил иудейский. Давить – всегда мука. Но она должна быть нещадно стерильна и обязательна, ибо необходима. Так сложилось давно.

Вспомни Жилина и Костылина. Сонмища их страдали в этом краю, их крали и мучили. Они были, есть и будут, если не выдавить этот гнойник, поскольку вот эти, во дворе, привыкли добывать хлеб свой не в поте лица своего, но в поте и крови жилиных и костылиных, воровством, обманом и разбоем. У каждого из таких хозяев есть свой подвал для рабов и пыток.

И чтобы страдания славян не размножились многократно, происходит то, что видишь. Это осознанно делал император руками Ермолова. Ныне подобное делает Сталин и вынуждены будут делать те, кто придет после него, обладая его решимостью и умом, болея заботой о благе империи.

Вспомни Ирода, Иудейский гнойник в Римской стопе. Здесь – так же и то же. Все было, все возвращается на круги своя в третьем Риме. Мы с тобой – в нем, а он – в нас.

Парнишка во дворе, давя в себе вопль ужаса, схватил папаху отца и метнулся к саду. Тугой простынный узел волочился следом, подпрыгивал, бился об икры.

Рев, гомон, рокот машин, трескучее рванье автоматных очередей, вой собак – все это глохло, подергивалось пеленой, истаивало.

Хватая воздух шершавой сухостью губ, Евген сбил папаху с головы. Дико осмотрелся. Затхлая, плотная тьма тяжко завязла в зрачках, застряла в ноздрях, забила легкие.

Задыхаясь, он ринулся к мутно-серому пятну входа, в кровь обдирая лицо о жесткую бахрому свисавших корней. Втиснулся в лаз, полез вверх, яростно работая локтями, лягаясь, руша за собой рыхлые комья суглинка.

Наконец, выбрался в слепящую желанную синь и долго сидел на краю ямы, взахлеб глотая утренний свежак.

Солнце выползло сияющим шаром над молодой порослью вишняка, спрыснутого багряной россыпью ягод.

Евгений торопливо набросал на лаз недобитый к забору штакетник, прикрыл куском рубероида и забросал землею.

И только закончив дело, вспомнил про фонарь – остался в гроте! Но смирился с этим легко и быстро. Отнес лопату в дом.

Матери он ничего не рассказал. Он теперь многое не рассказывал, боясь разрушить вопросами, страхом ее то, что начало сплетаться между ними – мир.

Он жадно цеплялся теперь за материнский, спасительный поплавок в том океански распахнутом и грозном прошлом, которое время от времени захлестывало его.

Теперь, читая чужие мысли, он мог читать и историю по вещам… он мог… не он – они вдвоем с Тем, бородатым.

Саркофаг пророс близ города скорбно-черным квадратом из тусклой желтизны песка, нацеливаясь углами на север, юг, восток и запад.

Слепящий африканский день обволакивал, калил Е RI DU почти восемнадцать часов. Но и остальные шесть, когда кипенное светило опускалось за дымчатую охру горизонта, почти не охлаждали город, обнесенный каменной стеной – лишь чуть глушили зной.

Бездонный купол ночи, искляксанный алмазной пылью, льнул к родственному цвету саркофага. И он, как сердцевина тьмы на земле, вонзался белизной креста во тьму над куполом. Он был виден с любой крыши Эриду, поскольку известняк креста, вздымавшегося над городом на семьдесят локтей, был пропитан Энки люминисцентным фосфором.

Он становился маяком для МU и SHEMS, когда полеты кораблей над КI ЕN GIR (страны властителей ракет) упруго набирали силу.

Ночь осушала пот на коже и расширяла поры, сквозь них дышало тело.

Тьма становилась праздником LU LU, что рыли котлованы под фундаменты, орудовали десятками А РIN СUR и А РIN SU, отваливая глыбы от скалы для стен домов, для облицовки шахт под неусыпным надзором полубогов: АN UNA КI – тех, кто с небес на землю сошел.

Ночь-властелин накрывала бархатным пологом половину КI. Но не было подвластно темноте на затененном полушарии земли лишь ВAD ТIВIRА – городище шахт и кораблей.

Сияли светом штольни. Слепящие столбы огня кромсали ночь, на них взмывали в бездну иглы кораблей, нацеленные на медленно плывущий светляк планеты Мардук.

Мардук-Тибиру, прародитель, отчий дом двуногой расы притягивал, заглатывал в свою утробу подземелий бесценную руду с земли, контейнеры с водородом и кислородом, мороженые туши крокодилов и бегемотов с Нила.

Лишь тридцать лет был доступен Мардук для кораблей с земли – священное число для всех, кто уплывал в орбитальную бездну и кто оставался на КI. Земля делилась с гостем солнечной системы всем, что поддерживало и облегчало жизнь мардукианцев в столетьях лютой стужи на орбите.

Энки и Нинхурсаг встречали утро с саркофагом, где скорбно успокоился Иргиль, убитый вороном.

Над Нилом прожигала полутьму звезда, бледнея на глазах в голубовато-розовой полоске, что накалялась вдоль реки.

Хоры сверчков устало истончали звук. Пронзительный недавно, стелился он теперь над сумрачною чередой барханов все глуше, все слабее, бессильно увязая в сыпуче-рыхлых толщах.

Все чаще слух богов и кожу ласкало невесомо дуновенье ветра. А абсолютность тишины тревожило лишь возвращенье тварей в норы.

Виляя грузным телом, шуршаще протащил варан отвислость брюха по песку. Бесплотной тенью прошмыгнул шакал.

Струясь мертвящей тусклостью металла, неподалеку проскользнул зигзаг матерой кобры.

Звезда над Нилом почти утратила победный блеск.

Но нестираемо, в высях над песками нес фосфорическую белизну гигантский крест, как вековая память сотворенья ТIАМАТ. Нацеленный Создателем Мардук перекрестил ее орбиту и расколол ударом то, что нежило сейчас богам подошвы.

А над песками, над землей сверлил полетом воздух где-то и хищно сторожил добычу гибрид из ворона и кошки – свирепый, изворотливый охотник, нагнавший ужас на туземцев.

Уж сколько раз совместно собирались племена, чтоб выследить, поймать или убить химеру, повадивщуюся умерщвлять младенцев и выковыривать глаза. Но ворон предугадывал охоту.

В последний раз с туземцами отправились LU LU, настроив на охоту А РIN КUR. Прочесывали все долины, поймы, рощи и озера. Но желтоглазое исчадье ада исчезло без следа, покинув дельту Нила.

В песке под саркофагом покоились останки друга. Иргиль-учитель почтил земные недра первым прахом, увековечив землю обществом Лулу: великолепные двенадцать экземпляров, клонированные вскоре до сорока.

Их сотворяли Нинхурсаг с Энки. Но сконструировал под микроскопом изначально, готовя ДНК и хромосомы, дозируя слияние с геномами богов – Иргиль.

Он стал легендой и укором, не гаснувшим со временем для двух, встречавших утро с саркофагом.

Минуло тридцать лет.

Мардук уж покидал пределы притяженъя RА. Все глуше, все слабее на землю прилетал сигнал с Отчизны, исторгнутый АNТU для сына. Его ловил Энки: мать тосковала, предвидя свою кончину в этом цикле. И третий глаз Энки, распахнутый навстречу зову, пульсировал мучительным позывом к родимой плоти, уносимой в бездну.

Предутренним покоем, негой дышала КI под ними – бездонная сокровищница благ. Здесь было вдосталь пищи и тепла, и света. Здесь вырос первенец богов Думузи. Здесь проросло и налилось плодами Дело, что разделило братьев, на время приглушив наследную вражду.

Оно светилось, дыбилось на Ки их городами, стенами домов, стволами шахт, плавильными печами, палатами для хирургии, фонтанами, садами в пряном аромате, водохранилищем – подземным морем.

Уже набрало силу, обучилось творение Энки – LU LU (черноголовые), носившие в телах инстинкт, повадки, кровь аборигенов, но долголетие и знания богов.

Бесплодные рабы-друзья взвалили на себя нее тяготы строительных работ в Е RI DU и числились в помощниках и слугах.

Но в племенах, куда LU LU ходили на побывку, неся на лицах отсвет АN UNА КI, богами становились сами.

Незаменимым средь Лулу был жрец. Его прозвали Ной, иль АТRАХАSIS (очень умный).

Энки летал с ним к отдаленным, диким племенам – к тем, о которых так неохотно и примитивно, с нарастающим высокомерием сообщали на глиняных табличках LU LU, и обучал туземцев навыкам богов.

Они уже познали колесо и линзу для добывания огня, умели глину обжигать для варки пищи в ней, вываривать железо в примитивной печи из руд для топоров и копий. Туземцы приручили дикого коня и заменяли шалаши на хижины из кирпичей, налепленных из глины с тростником.

Но предстояло всем стократно больше. На очереди были бронза и письмо на глиняных табличках, основы медицины, деньги – шекель и первые сообщества племен, скрепленные Законом сосуществованья; литье металлов в закрытой рудной печи с пониженной подачей кислорода, строительство судов для Нила и морей, основы астрономии и математики с шестидесятиричною системой.

Туземцам надлежало освоить деление небесной сферы на три сегмента, определять окружность сферы в 360°, познать зенит и горизонт, эклиптику и ось небесной сферы, законы равноденствия и полюса, прецессионный цикл земли.

Все это предстояло подарить Хомо Эрэктусу (человеку примитивному) усилиями Ноя и Энки.

Я вызван (не приглашен) в публичную библиотеку, в отдел «Россика» Александром Исаевичем Браудо. Неисповедимы твои пути, Господи! Зубра имперской наружной разведки Рачковского, прибывшего по вызову дворцового коменданта Гессе, манит властным коготком некая книжная крыска. И зубр бежит на цирлах.

В премьерах куролесит Витте, в департаменте, где до меня временно нет никому дела, – хаос. Столыпин, назначенный вместо Плеве, выжил после взрыва дачи и на сей раз и сутками разбирается в делах, чистит авгиевы конюшни.

Мне тоже надобно разобраться с Азефом. Эта сволочь не оповестила, как ей было мною приказано, о планах покушения на Столыпина, и тот уцелел по чистой случайности, вследствие неопытности террористки.

Но на допрос и меры к Азефу пока нет сил. Мир омерзительно, чудовищно пуст без Глинки. Душа нестерпимо саднит, не могу спать, похудел на сорок фунтов. Ныне, механически передвигаясь, через силу верша какую-то бумажно-отчетную возню, с ужасом отдаюсь ослепляющей истине: жить незачем, жизнь потеряла все ароматы, вкус, отдает могильной плесенью и терзает одним лишь виденьем – я стреляю через подушку. Мозжат, ноют перебинтованные руки: кажется, я прокусил на левой вену.

Страх теперь неотвязен: знает ли кто о «Протоколах…» в моих руках?

В отделе «Россика» есть комнатушка для отдыха. Мне велено ждать в ней и слушать: как и у Ротшильда в Париже. У них одинаковый ошейник с поводком для агентурных церберов.

Шелестит растворяемая дверь в кабинете, туда входят люди. Раздраженный голос… Витте?! Опять Витте… премьер со свитой у Браудо?

– Александр Исаевич, нельзя же так!

– Тс-с!

– Что означает ваше «тс-с»?

– В публичной библиотеке нельзя так громко говорить и ходить толпой, даже такой сиятельной. Ваш покорный слуга умоляет графа остаться здесь одного.

Витте отсылает сопровождающего в зал.

– Теперь разденьтесь, граф. У меня натоплено. И будем работать.

– Что все это значит? Председателя Совета Министров телеграммой из Парижа приглашают быть у Браудо в библиотеке. Если у вас была нужда ко мне…

– Это у вас нужда ко мне, граф.

Браудо выудил из ящика стола некий флакон, ножичек и, кажется… яйцо?!

– Это все бесподобно. Но просвятите и меня, наконец, о моей нужде к вам. Что вы делаете?

Браудо с треском кокнул яйцо о столешницу. Потюкал со всех сторон, облупил скорлупу. Разрезал облупленный овал надвое ножичком и стал посыпать половинку… кажется, пеплом… из флакона. Наконец, подал Витте.

– Скушайте, граф.

– Но я не голоден! Послушайте, Александр Исаевич, я…

– Это вы послушайте, Сергей Юльевич. Когда барон Альфонс Ротшильд, который нагрел место премьер-министра для вашего зада, посылает вас телеграммой из Парижа к библиотекарю Браудо, как вы думаете, станет этот Браудо тратить время на Витте за какие-то пустяки? Кушайте, пока у меня есть терпение на вас.

Витте с брезгливостью откусил. Его передернуло.

– Однако…

– Кушайте без «однако», я вас умоляю!

Библиотекарь наблюдал сверху вниз с видом коршуна, в когтях у которого цыпленок Витте. Последнего стали буквально сотрясать рвотные позывы, когда Браудо испустил речитатив, от которого у меня пополз мороз по коже:

– Радуйтесь и веселитися! Да проглотится кровь сия не яко отрока сего, но яко падшего Кудра. Да исчезнет имя Христово, и да сгинут гои, верующие в него.

И уподобятся скотам на бойне!

И смоковнице с подрубленными корнями!

И падали смердящей в синайской пустыне!

Его фальцет был фанатично исступленным. Нам бы их веру, их ненависть, тогда империю не сломит ничья сила… «НАМ». Но кто ты сам? Не есть ли ты один из браудовцев, хотя и растворены в крови твоей посвист вьюг да волчий вой с заснеженных равнин? Особенно много последнего… кажется, что я весь соткан из него.

– Что все это значит, наконец? – Витте трясло.

– Это значит, что скоро наш праздник Пурим. Мы чтим свои праздники и допускаем к ним некоторых непосвященных.

– Что это было на яйце?

– Жженая кровь убиенного царевича Дмитрия.

В глазах у Витте боролись отвращение со страхом.

– Если помните, – продолжил Браудо, – на нем оборвалась и сгинула династия Рюриковичей. Столыпин лишь побочная ветвь. Мы даем этот пепел даже не всякому королевскому гою. Но мы-таки дали вам в знак того, что на вас большая надежда.

– Вы не могли прийти с… этим ко мне?

– Приходить ко мне будете вы, Витте. Кто такой библиотекарь Браудо, чтобы мозолить глаза Председателю правительства и сиятельному графу? Но граф обязан ходить в библиотеку, чтобы казаться умным для России.

…Однако! Он не церемонничал с Премьером. Мы все куклы в их руках. И, самое омерзительное, привыкли к этому состоянию, потеряли сопротивление, не делаем попыток выдраться из нашей кукольно-хитиновой оболочки.

«Мы», «их». Кто же ты сам, Рачковский, разберешься ли, наконец?

– Теперь к делу, – подал голос Браудо, – что вы знаете о попе Гапоне?

– Его авторитет достаточно высок у рабочих.

– У Николая Второго была Ходынка. Но ее списали на верноподданические чувства толпы. Теперь вы должны сделать толпу в три Ходынки, в три, Сергей Юльевич! Остальное – наша забота. Сейчас сюда приведут Гапона, а я вас покину. Посоветуйте Гапону организовать демонстрацию к царскому дворцу. На ней на царском страхе перед толпой сумейте выжать из царя Манифест и Конституцию для империи. Вот вам проект Конституции.

Он подал Витте роскошную, в бархатном переплете папку.

– Работайте, Витте, и помните, какое яйцо вы скушали перед нашим праздником Пурим.

За Браудо закрылась дверь. Вскоре в нее вошел Гапон. Вероятно, он был складирован и упакован, как и я, неподалеку. Бог мой! В центре славянской столицы действует виртуозно отлаженный механизм иудейского заговора, направляемого талмудистом, в совершенстве обученным всем законам кротового бытия, которые ничем не уступают нашим конспиративным правилам в зарубежной агентуре.

Витте встал навстречу Гапону:

– Рад вас приветствовать, Георгий Аполлонович.

– Весьма польщен и изумлен, признаться, вашим вниманием, господин Витте. К тому же вся эта… пикантная обстановка…

– Надеюсь, вы понимаете сложность нашего рандеву. Премьер-министру царского правительства принимать у себя в кабинете вожака рабочих, бунтаря, пламенного оратора…

– Вы мне льстите, граф.

– Не до лести тут, батюшка. Я буду предельно прям и откровенен с вами. При дворе – пронемецкая позиция императрицы, черносотенная – вдовствующей императрицы.

Весь этот клубок интриг, подсиживаний есть не что иное, как грязная возня за место, приближенное к императору.

Мои попытки достичь внимания государя с целью улучшения рабочего положения разбиваются обо все это вдребезги. Нужны кардинальные решения царя, нужен Манифест, Конституция, кои облегчат их каторжное, нищее прозябание.

Именно поэтому я инкогнито призвал вас с просьбой… может, даже с мольбой о помощи.

Гапон был ошарашен, положительно выбит из колеи.

– Но… ваше сиятельство… что могу я, смиренный слуга Господний, ничтожный священник, заслуга которого лишь в обретенной любви рабочих?!

– Ах, батюшка, вы столь же скромны, сколь влиятельны в низах. Ваше отеческое влияние на рабочих общеизвестно. Призываю: идемте же вместе к великой цели – облегчить их муки.

– Что вы предлагаете предпринять, граф. Велите.

– О каком велении речь, помилуйте, Георгий Аполлоныч?

Всего лишь сострадательное раздумье: а не организовать ли вскоре… ну, скажем, девятого января, манифестацию с молитвами, хоругвями и мирной мольбой к своему Государю об улучшении их каторжного положения? Это возможно?

С моей стороны, я по мере сил подвигну Государя к предельному состраданию и хоть каким-то послаблениям и облегчениям указами императора.

– Приложу все свои слабые силы, ваше сиятельство.

Гапон был, кажется, не на шутку рассироплен и азартно польщен предстоящей миссией.

– Если манифестация состоится и потрясет душу монарха, тогда и моя роль облегчится, я, даст Бог, сумею добиться высочайшего Манифеста и Конституции, куда незыблемо пойдут права и завоевания трудового класса.

– Я сотворю грандиозное шествие! – окончательно дозрел в трансе Гапон.

– Именно, Георгий Аполлонович! Оно должно быть грандиозным. С Богом, батюшка. И Россия вас не забудет. Не говоря уж о моей… особой благодарности в самом ближайшем будущем после манифестации.

За Гапоном закрылась дверь. Вскорее вышел и Витте.

Признаться, в какие-то моменты склизким извивом заползала зависть: столь убедительно, с чугунной логикой обрабатывать и не раздражать, не будить внутреннего сопротивления агента способен не всякий даже среди нашего брата. Витте стоил своего кресла, а значит – затрат на него Ротшильдов.

Интрига государственного сотрясения завязывалась морским узлом здесь, на моих глазах. Какова роль предназначена мне, полицейской кукле? А вот и куклодвижитель.

– Рачковский, где вы там?

Я вышел из комнаты. Почтительно, с холодным уважением поклонился: оно не было суррогатным, я всегда уважал профессионалов своего дела.

– Ну что, Рачковский, как вы находите нашего премьера под вашим ювелирно-шпионским взглядом?

– Витте бесподобен. Гапон станет неодолимым магнитом для рабочей массы. Он возбуждён своей миссией до фанатизма.

Что надлежит сделать мне?

– Петербургский генерал-губернатор Трепов и дворцовый комендант Гессе ввинтили в череп Николая одну немудреную мыслишку, разожженую тотчас императрицей Аликс: без абсолютных полномочий полковнику Рачковскому революция скушает империю, как Витте скушал яичко. Они вместе подавали вас как гения сыска и истребителя социал-революционеров.

К тому же у полковника Рачковского имеются агентурное сообщение и государственный план подавления смуты для государя, поскольку министр Столыпин высокомерен, чванлив и беспечен к подобным планам у всяких подчиненных ему полковников. Так сказали государю Трепов и Гессе. Поочередно.

И император-таки пожелал видеть Рачковского завтра. Что вы имеете сказать для государя, полковник? Что вы таращите глаза? Это же я, Ники-император, вы разве не узнаете? Говорите.

Это становилось весьма забавным. Хотя от предлагаемого театра-варьете потянуло запашком серы. Однако я принял игру.

– Государь…

– Пошли вы к черту, полковник, с вашей кислой мордой. Вы совсем не верите про меня, что я император.

«Рабэ Станиславский сказал знаменитое: «Не верю!» Повторим».

– Государь!

– Что, Рачковский?

– Из надежнейших агентурных источников нам стало известно о готовящейся к 9 января грандиозной манифестации с непредсказуемыми последствиями.

– Ай-яй-яй.

– В начальном течении она будет иметь мирный вид, но по мере скопления масс на Дворцовой площади революционные элементы возбудят их и бросят на вторжение в Зимний диорец.

– Чтоб они сдохли, сволочи.

Меня передернуло. Эта местечковая мартышка, воображающая, что император выплевывает из себя направо и налево «сволочей», при всех усилиях Станиславского, никогда не осилит императорскую роль. В лучшем случае ей найдется местечко в императорской особе в районе мочевого пузыря.

– Александр Исаевич, давайте прекратим этот балаган.

– Молчать, мерзавец. Что вы предлагаете императору?

Я потерял дар речи. На меня смотрела из раскаленных глазных щелей вся хищная, надменная мощь всемирного кагала.

– Ваше величество…

– Что, полковник?

– В такой ситуации совершенно необходимо будет разместить в засадных местах войска, снаряженные боевыми зарядами и использовать их мощь в критической ситуации.

Я докладывал, страшась лишь одного: будет ли принят мой прожект-импровизация.

– Мы последуем вашему совету, генерал Рачковский.

Я стал генералом? Но они… всегда делают то, что говорят.

– Готов отдать жизнь за ваше величество.

– Шейте форму генерал-майора. Но прежде подарите любезность своему императору; ответьте на два маленьких вопроса.

– Как перед Богом.

Что-то взорвалось во мне, затопило яростной тоской: что же ты за тварь дрожащая, Рачковский? Во что ты превратился, если язык, исторгая кощунство, мерзкое богохульство, не подчинен твоему разуму, если им управляет не достоинство, а посул генеральских эполетов… но коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Отчего ваша агентурная квартира в Париже замазана кровью и куда делся ваш агент Ларина-Глинка, она же – фрейлина вдовствующей императрицы.

Вот оно! Обрушилось, навалилось то, от чего бежал! Они-таки разнюхали квартиру… где Ларина?! Ее там не было?! Ушла…

Что значит «ушла», у тебя помутился разум… унесли? Кто?

Но, слава Богу – не они. Они еще не знают всего. Кровь… он ждет ответа, скорее! У меня изранены руки – вот откуда кровь.

Я вытянул руки.

– Я нализался вдрызг перед отъездом, не дождавшись Лариной. Она дорога мне, Ваше величество… не только как агент. Но она бесследно исчезла, а искать ее уже не было времени, имея незамедлительное распоряжение от господина Ротшильда отбыть в Петербург. В невменяемом состоянии я раздавил в руках бокал и изрезался как свинья, собирая осколки.

Более мне ничего не известно… государь.

– Тамбовский волк твой государь. Последний вопрос. В Саратове вместо Столыпина вы с Азефом ухлопали Сахарова. Зачем нам дохлый Сахаров и живой министр Столыпин над псарней охранки вместо Плеве?

– Я немедленно допрошу Азефа. Я вытрясу из него…

– Пошел к черту, Рачковский. Император ждет вас завтра. А после аудиенции мы продолжим допрос про ЛаринуГлинку. Ею очень интересуется Париж за ее карточные долги. И еще кое за что.

Я вышел. Генерал Рачковский отправился жить далее.

Белоснежный Невский искрился, залитый тускло-зимним солнцем и копытным перестуком экипажей. Над головой не просматривалось ни одной тучи, чтобы исторгнуть молнию и поразить особь с собачьим сердцем в полковничьих погонах.

Евгений проснулся от прикосновения к лицу, будто глядевшая в окно из лимонной предутренней проседи луна, выпустила тусклый протуберанец и влажно лизнула им по щекам, носу, по нервно дрогнувшим векам.

В ушах ровно, немолчно шумел ток крови. В него едва слышно вплетались два приглушенных голоса. За дощатой стеной ссорились отец и мать.

– Опять за свою дурь, Анна, читать по ночам? Ты дашь поспать?!

– С каких пор чтение стало дурью? Кстати, тебе это почитать тоже не мешает. Все ж председатель.

– С меня хватит того, что райком и Наркомзем пудами на голову спускают.

– Твои пуды и то, что я предлагаю…

– Ты отвяжешься наконец? Сто раз тебе объяснял: не имею права!

– Не имеешь право урожай поднимать? Это не право, это твоя прямая обязанность.

– Какой малахольный тебе вдолбил, что безотвалка урожаи враз поднимет?

– Придется всю Канаду в малахольные зачислять. Они уже восемнадцать лет после тридцатых землю пахотой не уродуют. Сеют после плоскореза или лущильника в прошлогоднюю стерню и получают вдвое больше нашего. Вспашка – раз в три, четыре года, чтобы сорняк добить. И все удовольствие – втрое дешевле по затратам.

– Ты в той Канаде была? Сама урожаи их видела? Мало ли что их шелкоперы понапишут…

– Я наш урожай видела! – клокочущей яростью взорвалась Анна.

– Тихо! Тьфу, порода бешеная, ор-р-рловская…

– Я же просила: не трогай нашу породу!

– Какой ты урожай видела у нас, где?

– За тот урожай Прохоров с Мироном сгинули. А я его своими пальцами щупала: по три-четыре стебля с одного зерна. Куст пророс по всей поляне! Если бы не воронье…

– Хочешь, чтоб меня вослед Прохорову с Мироном.

– Да ты хоть попробуй на дальней делянке! Неужто не любопытно? Ты же фронтовик, Бреслау брал, а тут в штаны наложил, клок своей земли на свою ответственность взять трясешься… каз-з-з-ак, ширинкой назад, – шибанула Анна мужа подвздых прохоровским выраженьицем.

– Не надоело к Прохорову притуляться при живом муже? Уж который раз в его ширинку ныряешь.

– Дурак ты, Вася, и уши у тебя холодные. Я не к Прохорову – к его потайной, безотвальной делянке притуляюсь. Я на коленях перед ней стояла. И всю жизнь стоять буду. А Прохорова тебе в твоей партийной молитве поминать надо. Не отшвырни он меня от той делянки показательно при Гусякине, я уж давно бы в лагерях догнивала вместе с ними и Женькой.

Зависла тяжкая, давящая тишина. Перевел дыхание в спертой груди Евген, боясь выдать себя шорохом. Повернул голову на подушке, уперся взглядом в обсосанный леденц полумесяца в окне.

Какой Прохоров? О Прохорове, его письме, его сыне Ни-китке помнил бородатый Петр Аркадьевич, сам помнил и засеял памятью его, Евгена, которая подмывает неразгаданной до сих пор тайной. И вот полыхнула эта тайна ожогом: МАТЬ С ОТЦОМ ТОЖЕ О ПРОХОРОВЕ! Где сошлись их до роги с бородатым Петром и почему перед прохоровской делянкой мать на коленях стояла и стоять будет?

– Как ты все это представляешь? – снова возник за стеной угрюмо-виноватый голос отца. – Ты что, не знаешь порядки наши? Каждая жмень посевного зерна на учете, каждый, козий клин на контроле… разнюхай кто про непаханую зябь у меня…

– А зачем тебе на учтеные пахатные клинья соваться? – нарастающим, молящим напором отозвалась Анна. – У тебя что, все угодья до соточки распаханы? Дай мне бедарку с Гнедком, я тебе через день целину, запущенную на тарелочке, выложу!

Предгорья ведь без вайнахов, глушь бездомная на каждом отделении травостоем дыбится!

– И что дальше? Ну, допустим, с пяток пудов семенной Мироновской я из семфонда тайком выгрызу, положу голову с партбилетом на плаху. А дальше? У меня ж одни плуги сталинские, ни плоскореза буржуйского, ни лущильника в колхозе имени товарища Кагановича нет. И Канада их в посылке нам не вышлет.

– Дальше – моя забота.

– Да что ты говоришь! Твоя. Рад бы отдать, да все что вылупилось иль проклюнулось в радиусе полсотни миль – ныне в моем ведении.

Так что заботой все ж поделись.

– Поделюсь. Об одном прошу, Василий.

– Ну.

– Не склеивай меня с Прохоровым. Не было у нас ничего ни сном, ни помыслом. Мы, наша семья, его праху обязаны тем, что дышим под солнцем, род свой продолжили. Так что – забудь.

– Раз графиня велит – холоп изволь во фрунт.

– Расте-о-ошь,- холодно удивилась Анна, – над чужими костями зубоскальство уже разводишь.

– А у нас с тобой всегда так. Я только позубоскалю, а ты так хватанешь, что мясо клочьями.

– Ты о чем?

– Все о том же. О том, как графиня с Прохоровым пшеничку растили. Геройские акты совершали, пока я, раздолбай, с пушченками на сборах возился, хреном груши околачивал.

– Тебя куда понесло?

– Не будет у нас с тобой жизни, Анна, – мертвым голосом вдруг ударил отец. Дико и неожиданно ударил, так что захлебнулась тьма тишиной. Но, захлебнувшись, тут же вспучилась торжествующе-свирепым вихрем, перемешавшим верхние и донные пласты ночи.

За окнами смазались на миг и искривились серебряные нити звезд. Чья-то бесплотная, но тяжкая образина выпала из бездны и накрыла их дом. И явственно скрипнули от ее непомерной тяжести стропила.

Трое вскинули головы в безотчетном, давящем страхе.

– Чем… я тебе… не угодила? – наконец косноязычно спросила Анна: онемел язык как после эфирного укола.

– Мне угождать не надо, я не граф, – выцедил Василий.

– А что тебе… надо?

– Ничего мне от тебя не надо, Анна. Давно уже. Не дождусь, когда развяжемся.

– Значит, ничего. Ну… спасибо и на том.

– Будь здорова. Без меня.

Резанул по слуху закаменевшего Евгения короткий материнский то ли вскрик, то ли всхип, тут же опавший.

Скрипнула кровать – Анна встала, пошла к окну. Спросила оттуда рвущимся голосом:

– Может, все-таки скажешь напоследок… за что мне вдовство при живом муже?

– Все равно не поймешь, раз до сих пор не уразумела.

– Я постараюсь.

– Тогда уж постарайся, – командирским металлом плеснул отец, – может, дойдет когда-нибудь, кому ты обязана, – и семьей, и тем, что дышишь под солнцем в своем огороде, и Евгеном живым.

А обязана ты моим солдатам и сержантам, тем, кого я вот этими руками перевязывал, кишки их из фляги отмывал и обратно в живот запихивал. А потом хоронил, мокрую глину на их белые лица сбрасывал. Моим солдатам и ефрейторам, кого я на спине с осколком в ляжке волок, а они своей горячей кровью мой хребет жгли, богу душу отдавали, мамку звали. Не такую, как ты, мамку! Моим бойцам без ног, с обрубками, кои я ржавой проволкой закручивал, чтоб до медсанбата доволочь.

А еще ты обязана тем соплям кровяным, что мы с Гансами друг из друга в рукопашной выбивали, зубами глотки грызли.

И сестричкам ты обязана, кто из-под меня дерьмо полгода в госпиталях таскал, на дежурствах по трое суток не спал.

Многим ты обязана, графиня хренова, не перечесть! Пока ты с Прохоровым людским хлеборобным делом занималась, мы звериную, людоедскую работу ломали четыре года. На крови, на гное, на слезах, да на черном горе она замешана.

И я тебе не казак, ширинкой назад, а офицер русский и воин-орденоносец. Вина моя перед всеми одна: что я не подох, червями не сожран с братками моими. И вину эту я носить в себе буду до конца дней.

А поскольку ты до сих пор всего этого не поняла – иди, ищи себе казака ширинкой вперед, поскольку вижу, этот факт для тебя наиважнейший.

Евген чувствовал, как всполошенно мечется мысль матери, судорожно выпекая и тут же отбрасывая хлам мелких, негодных фраз: в крутостенную клетку своей выстраданной и страшной правоты загнал ее отец, как шкодливого хорька. И не было из клетки выхода.

Взломали слова мужа какую-то закостеневшую накипь на сердце Анны, коей покрылся этот породистый орган после ареста Прохорова.

Чья недобрая сила впустила меж ними гадючий холод? Ведь живой, судьбою данный, пригожий муж вернулся с войны, изорванный годами адовой работы, а она, отстраненная от председательства, и не заметила этого в разбухшей своей обиде, будто замороженная той прохоровской делянкой…

– Я, мам, я! Меня куда денете?!

Отчаянно послал матери Евген подсказку: цепенел в страхе мозг пред зияющей пропастью родительского распада. От- крылось враз ему, что все его предыдущие горести перед семейным крахом были лишь легким мусором, который только что сдул вихрь предстоящей безотцовщины.

Сторожила, ждала эту безотцовщину чья-то лапа на крыше, разминочно выпускающая когти.

– Я не знаю, что сказать, Василий, – наконец заговорила Анна, – ты прав, я плохая мать, дрянь – жена… жила как с коростой на сердце. Теперь она отвалилась. Господи, больно как!

Если ты все решил, нашел кого-нибудь (знала, чуяла – не нашёл!), то иди, не держу. Как-нибудь проживем. Только… сын кричит за стеной, спрашивает: меня куда денете?

– Ладно! Спит он, – угрюмо приподнялся на локте Василий.

– Не спит. Криком кричит в голове.

– Чего ты мелешь? В какой голове?

– У меня. Он теперь это может.

– Он что, все слышал?

– Ему слышать не надо. Он после Зубаря мысли читает.

– Что-о?

– Я хотела рассказать, когда в первый раз поняла. Потом решила еще раз проверить.

– Ну?

– Я сказала: кричит он сейчас: «Меня куда денете?»

– И что еще у него после Зубаря?

– Много кой-чего. Тебя же от зари до зари нет. Уходишь – он еще спит. Приходишь – уже спит. Ты знаешь, что он на фортепьяно Бетховена играет?

– Сдается, у кого-то крыша поехала. Как это – Бетховена играет, на каком фортепьяно?

– Склеил продольно листы, расчертил клавиатуру и «Патетическую» гоняет по ней – с абсолютной нотной точностью.

– Чушь какая-то! Откуда у него? Я последний раз этот инструмент до войны в клубе видел.

– Это не все. У Пестряковых Геннадий Ипатыч на мандолине тренькает. Женька и мандолину освоил. Сюда приносил, мне какие-то итальянские песни играл, концерт устроил.

Ты еще его акварели не видел. Клавдия Юсуповна приходила, они выставку в школе организовали, в город собираются везти.

– Та-а-ак. Ты почему мне обо всем этом…

– Потому. В тебя последние месяцы, как в прорубь, лучше не соваться. Кроме «дай поесть» да «пришей пуговицу»: другого не услышишь. Ты ж Евгена кроме как «орловская порода» не величал.

– За что боролась, на то и напоролась.

– Добива-а-й. Будь она проклята, та делянка прохоровская, всю жизнь страхом да виной выстудила!

Визгнула, хрупнула пружинами кровать. Приглушенно прошлепали за стеной босые ноги по полу, звякнул ковшик о ведро на кухне. Отец напился, вернулся в комнату.

Евген перевел дыхание, страшась спугнуть вихревую, покаянную сумятицу его мыслей.

– Что будем делать, Вася?

Не ответил Василий. Пошел к комоду, похлопал ладонью, нащупывая коробку «Казбека» со спичками. Зябко дрогнув, накинул на плечи прожаренный солнцем председательский китель, собираясь на крыльцо: здесь, в комнате, осязаемо-чугунной ношей давила недобрая тьма, сверлила мозг чья-то властная воля, распаляя желание вызвериться, отскрести от себя липнущую податливость жены.

Но Женька… упертый, кремневой настырности шкет, беспробудный гулена, лодырь, коего уже и ремень не берет, по кипящему, давнему доносу Анны, сплошной детородный брак, – и вот те на: фортепьяно, мандалина, акварель… да еще читака чужих мыслей… это что за фортеля в казацком наследии? Откуда, от кого? Может, сочиняет Анна, плетет завиральную сеть, чтобы увяз в ней, рассиропился…

– Не сочиняет она! – в полный голос сказал сын за стеной. – Все так. Не уходи от нас, па!

Пресеклось дыхание у Василия, омыла сердце родная кровь. Сунул он коробку «Казбека» в карман. Позвал, опрастываясь от остатков едучей желчи:

– Пойдем, Евген, покурим на крыльцо, коль не спишь.

…Они сидели до самого рассвета под одним кителем: отец и сын, притулившийся малым тельцем к телу большому, в бугристых шрамах. Сын рассказывал.

Будто просочилась плотина меж ними под неистовым пацанячьим напором, и хлынуло через нее к отцу все скопившееся лихо, терзавшее непонятностью. Он перессказывал все: начиная от Зубаря за забором, который лупил собаку. Евген увернулся от его дрына, ухватил с земли палку и, прыгая, пригибаясь и вертясь юлой, стал доставать палкой палача, охаживать по ногам, по спине, пока не сцепились в обхватку, где матерый зверь норовил ухватить верткое пацанячье горлышко, а звереныш, изловчившись, достал-таки вонючее мокрое плечо зубами и не расцеплял их до тех пор, пока его, с клоком кожи в зубах, не оттащил Никодим.

– Да за каким лешим тебя через забор понесло?! – севшим голосом, с треском отсасывая «казбечину», спросил Василий, знавший от Анны лишь начало да концовку психического катаклизма за зубаревским забором.

– Собака, Найда звала. Добивал он ее.

– Ну, собака… ну, звала… потерпел бы… Никодима же кликнули.

– Когда от боли зовут – не могу терпеть, – горько вздохнул сын. Добавил непонятно, с недетской тоской: – Со всех сторон зовут от темна до темна.

Покончив с Зубарем, стал он выкладывать отцу по порядку: про бородатого Петра Аркадьевича, про Ирода, иудейскую резню в Риме, про чеченский схорон под их яблоней, где он оставил фонарик, про папаху, поведавшую о выселении, про Жилина и Костылина.

– Одна просьба, па: не лезь в тот схорон, не бери там ни чего. Не наше это, чужой кровью политое добро. Ладно?

Не ответил Василий: сжало спазмой горло, лишь молча кивнул, соглашаясь.

Уже вовсю розовел восток над садом, когда сын добрался до Прохорова с его письмом к губернатору. А под конец ошарашил отца до немоты вопросом:

– Па, а кто всех разделил на нас и хам-мельонов?

– Мы – это кто?

– Ты, я, мама, Прохоров, Петр Аркадьевич, Казимир, товарищ Сталин. Много нас, кто свой хлеб ест. Только их, хам-мельонов, сим-парзитов, куда больше.

– Кого-кого? Хам… симпар…

– Ирод, ворон, что меня стережет заклевать. Зубарь, те, кто Петра Аркадича бомбой подорвали. Они нас одолеют, что ли, раз их больше?

Всполошенно шаря мыслью по закоулкам памяти, наконец выискал Василий ответ, достойный вопроса:

– Зубарь куда больше тебя. Однако не одолел ведь. Генералиссимус Суворов еще сказал: не числом надобно воевать, а умением. Мы, сын, на фронте умением воевали, да правотой своей. Иначе каюк бы нам.

Прижал к себе обмякшее тельце сына. И заполучил от него итог их ночных посиделок:

– Теперь легче жить станет. Па, ты на мамку за Прохорова не злись. Он ведь по духу наш, крестник мой. Если своих отпихивать начнем, нас Тьмагиня с Жидьмаком поврозь одолеют.

– Кто?

– Тьмагиня. Она на дом ночью насела, аж стропила крякнули. Слышал?

Дрогнул Василий, поскольку вспомнил – костями, спинным хребтом припомнил тот заполночный миг, когда поползла на него сверху, воспаляя злобой, чья-то цепенящая воля. Спросил:

– А что ей за нужда на нас наседать?

– Не понял, что ли? Вас с мамкой расклинить надвое, меня на сиротский крючок подвесить, вроде порося ободранного.

Не нашел что сказать отец. Кто это рядом с ним не от мира сего неприметно так образовался? И что дальше из него прорастет?

– Правитель SAR! – склонила голову, рассматривая красный лак ногтей в сандалиях богиня Нинхурсаг. – Меня прислал супруг, твой брат Энки.

– Энки прислал возмездие вместо себя, обернутое в юбку? – спросил Энлиль, сидящий в золоченом блеске трона. Он был в предчувствии охоты, к которой пристрастился на земле. И упоенье предстоящим подогревало кровь. Дичь загнана облавой и набегом на LU LU. Она стоит пред ним, готовая к броску: чужая самка с нежным мясом. Оскалены клычки, готовые кусаться. И изо рта сейчас польются гневные упреки, перечисленье заповедей поведенья, спущенных для них АNU, угрозы от Энки…

– Возмездие? Да что вы, SAR! – пропела Нинхурсаг с испуганным очарованьем жрицы, поджала красный ноготок большого пальца. – Я прислана благодарить, просить прощения за хлопоты, доставленные Сару. Примите перстень от признательного брата. Энки готовил SHEMS, чтобы доставить вам LU LU, как вы распорядились. Но не успел.

Ваш МU опередил его, взял на себя обязанность супруга моего и погрузил черноголовых, избавив нас от бойни в E RI DU.

– От бойни? Вы собирались перебить LU LU?

– Мы приготовились изгнать черноголовых обратно в племена. Но втайне сохранить решенье это нам, к сожалению, не удалось. В E RI DU стал копиться бунт.

– Вы захотели выгнать тех, кто выстроил ваш город, шахты и подземные хранилища воды? Избавиться от тех, кто завистью разъел мозги всех наших мастеров? Ты лжешь, сестрица.

– Увы, мои господин, – вздохнула Нинхурсаг, – мы конструировали их для дела: помощи в работе. Все так и было поначалу: послушней и смекалистей рабов еще не знала КI.

Но время шло и стало ясно: произошла непоправимая ошибка. Энки передозировал цепочку хромосом богов, когда внедрял их в ген аборигенов и потому…

– Не втягивай меня в песок зыбучих слов, – лениво перебил властитель, – здесь не питаются научной жвачкой, предпочитая ей горячее жаркое простоты.

– Я повинуюсь, SAR. Все было просто. Рабы, наращивая собственное мясо в ВUT SHI IM TI, превращались в слуг. Те изводились в зависти, стремясь заполучить все блага подмастерьев. А ставши ими – требовали больше прав у старших мастеров. Не получая – костенели в злобе.

Теперь LU LU хотят быть наравне с богами, иметь дворцы с фонтанами и слуг. У нас не оставалось сил на стычки. Работы прекратились. Мы ждали взрыва каждый час. А ночи стали пыткою для всех, несущих караул.

Все стало на свои места. Энлиль всосал всей грудью пряный воздух, смакуя только что раскрытый примитив. Рабы вломились в дом господ. А головастый, слизняковый братец, не любящий чужую кровь, вместо того чтобы загнать кнутом их в стойло и надеть ярмо, поспешно сплавил чернь, хлебнувшую отравы панибратства.

Энки не быть правителем Мардука и Земли. Законы власти одинаковы повсюду: кто брезгует или боится карабкаться к ее вершине по черепам врагов, тот сам обязан стать ступенью для чужих подошв.

– Я принимаю вашу благодарность, – сказал он с равнодушной скукой, – у нас достаточно плетей, чтобы загнать взбесившееся стадо в стойло и загрузить его работой. Иди. Возьмешь вместо LU LU пять мастеров на выбор.

– Благодарим вас, господин. Вам мастера нужнее. Мы не нуждаемся ни в чем.

Она отринула подачку, направляясь к двери, с очаровательным пренебреженьем.

Он удивился. Ободранный до нитки, разутый и раздетый братец отказывается даже от набедренной повязки? Так не бывает. Здесь что-то крылось.

– Вернись!

Она вернулась.

– В E RI DU вашем, мне сказали, несчитанно работ и строек.

– Вы правы, господин.

– Так кто их завершит?

Богиня-акушерка пожала безмятежно плечиком. И усмехнулась:

– Стада LU LU. Но их конструкция – иная, в отличие от брака первородцев – тех, что у вас. Мы начали строительство Е DЕМА – питомника для новых слуг на новой генно-хирургической основе.

В нем закипала ярость.

– Мне привезли ваши отбросы?

– Вы сами подобрали их на нашей свалке, – напомнила смиренно Нинхурсаг.

Так вот зачем здесь акушерка! Схватить и расчленить на части, чтобы затем их разбросать в Е RI DU… и это вызовет войну на истребление. Но, даже истребив весь клан, АNTU ЕN КI он не отмоет руки от дерьма, что опрометчиво так сгреб в Е RI DU на виду у всех.

И отпустить ее так просто невозможно: весь обезьянник умников Энки, от подмастерьев до царя, осатанеет в ликованьи.

С бессильным бешенством он ощутил тиски капкана, который сам же и захлопнул.

– Вы строите Е DЕМ, где прорастут новейшие LU LU?

– Да, господин.

– У вас не хватит сил для скорости и блеска.

– Мы не спешим блестеть, мой SAR, поскольку рядом с вашим блеском спокойнее быть тусклым.

– Ты много говорила. Теперь молчи и слушай. Я вам даю всех мастеров, LU LU, рабов и подмастерий – но для работы здесь, в NIP PURе. А новое LU LU, что сотворите, должно быть копией меня, Энлиля, порождено из моей клетки.

Когда поднимется на ноги и пробежится по Е DЕМу мой первый маленький Энлиль, я отдаю вам всех черноголовых. А с ними – стражу, которая заставит их работать в Е RI DU на вас. Но вдвое расторопней.

Она стояла перед ним – сама трагедия, внутри которой корчил рожи фарс.

– Мой господин! Нам не нужны LU LU негодного помета, вы нас избавили от них…

– Я вас избавлю и от новых! – сказал он с наслажде ньем воскресая. – От тех, которые появятся не здесь, в NIP PURе.

– Май Сар! – взмолилась Нинхурсаг. – Я не могу принять решенье за Энки. Позвольте мне связаться с ним.

– Однажды, когда чресло было пусто, связалась ты с Энки без позволенья, – едко усмехнулся Сар, – лишь для того, чтобы позволил я связаться с ним вторично. Свяжись. И не забудь напомнить братцу, что ключ, который распахнет перед тобой ворота жизни – его согласие построить у меня Эдем.

Богиня развернулась. Закрыв лицо ладонями, сосредоточенно и страстно послала зонд-запрос к супругу:

– Ты слышал все?! Он сам полез к нам в клетку.

– Ты лицедейка-прима, лучшая на КI! Рыдай, облейся желчью из всех пор, терзай ногтями собственное тело… и согласись. Боготворю свою царевну-акушерку!

Она замедлила удары сердца. Сосудистые спазмы почти остановили кровь. Лицо белело, и немели руки.

Набрякшее каленой тишиной предтронье пронзило ненавистным воплем:

– Проклятый хищник! Ты рвешь согласие из нас когтями, с кровью…

И хрупкая, точеная фигурка, надломившись, ударилась о мрамор пола. Застыла, разметав по блесткой черноте пушистый ворох пепельных волос.

Выйдя из школы в последний день занятий перед каникулами и подтаивая в легкой эйфории каникулярных удовольствий, Евгений тем не менее почуял: его «Я» уперлось в некий рубеж.

Позади семилетка. Впереди учеба в Предгорном, неведомом соседнем селе, где есть десятилетка.

Отстранившись от самого себя, он осмотрел, как бы со стороны, продукт семилетнего образования. На школьной лужайке стоял, расставив ноги, малый с настырным и неломким взглядом, крепко и жилисто скрученный из мускулов, держащий в крутолобой голове прорву запредельных секретов, о которых и не догадывалась бесившаяся от свободы школьная орава. Ей же от этого незнания было спокойнее.

«Малолетки – поросячее племя», – на миг почтил он вниманием однокашников, но тут же вернулся к созревшему решению.

Семилетний продукт школы, то бишь он сам, выпер ростом не по возрасту и носил в последние месяцы школьного бытия изрядно потертые штаны, едва прикрывавшие щиколотки, и линялую, явно тесную рубаху.

Мать, как и весь миллионоголовый советский контингент послевоенного образца, тянула до последнего с покупкой новины для сына, справедливо полагая, что по одежке лишь встречают.

Евген, в общем, был с ней согласен. Но пророс на этом согласии нахально обособленный стручок компромисса: что я сам на костюм не заработаю?

С этим мнением, предварительно смотавшись на полчаса в колхозную МТС, он дождался дома уже затемно пришедшего отца и скорее поставил в известность, чем попросил:

– Па, через три дня уборка. Я к Иваненко с Пономаревым на лето копнильщиком пойду?

– Тебе четырнадцать, не потянешь, – с наслаждением смолил неизменную «казбечину», сидя на крыльце, раскиселившийся в полевой духоте отец. Для разумного сына ответ означал: копнильщик – ломовая работа, КЗОТом пацанам туда вход воспрещен.

– Потяну, – упрямо не сдвинулся с позиции сын, – на Леньку Голикова КЗОТ не примеряли.

– На войне, – с любопытством уточнил Василий: остро кольнула несостыковка их диалога, поскольку про КЗОТ он ничего не говорил.

– Там битва за Родину, тут битва за урожай, сопли про КЗОТ распускать некогда, – двинул неотразимым аргументом сын.

Тогда выстроил Василий последний бастион:

– Иваненко абы кого в копнильщики не берет, ты ж про его бзик слыхал.

Про бзик лучшего комбайнера из колхозной девятки знали все. Его куцым и единственным напутствием экипажу было:

«Шоб копешки по струнке стояли, ясно?»

Поля, скошенные комбайном Иваненко, напоминали военный плац с развернутым в парадную струнку полком. Для такой строевой лихости приходилось уродоваться на копнителе до полусмерти. Оттого и не держались подсобники в его экипаже, хотя начислял он оплату копнильщику почти наравне с долей тракториста. Что и устраивало в итоге Евгена.

– Про бзик знаю, – ответил сын, – уже договорились.

– Когда успел? – удивился отец.

– Да сегодня в МТС сбегал. Иваненке с Ваней еще на день ремонта.

…В закопченном гулком полусумраке ремонтного цеха он отыскал неразлучную пару: Иваненко с его трактористом Пономаревым. Подступив к торчащим из-под комбайновой махины ногам, уважил он стоптанные подошвы почтением:

– Здорово, дядь Лень. В копнильщики возьмете?

Иваненко, не торопясь, выпростал торс из-под маслянистого железа, оперся об него спиной.

Закурил, всунув папиросину осторожной промазученной щепотью в гузку рта. Пыхнул дымом, щуря глаз.

Лишь тогда ответил, мазнув коршунячим взглядом стоящего перед ним рослого пацана:

– Женька, что ль, Чукалинский, председателев сынок?

– Я, дядь Лень.

– Чего эт ты пылюку глотать на каникулах вознамерился? Полоскался бы в Аргуне, как все прочие.

– Костюм надо к восьмилетке.

– У батьки мошна, что ль, отощала?

– Свой, заработанный больше личит,

– Эт ве-е-е-рно, – долго и согласно кивал седой головой, исклеванный берлинскими осколками детдомовец Ленька.

Ему, ефрейтору, дозволившему себе первый костюм к сорока годам (хоть и зарабатывал в комбайнерах изрядно), больше личили пожизненные, рваные вражьей пулей гимнастерки.

– Ну, так возьмете, дядь Лень? – напомнил о себе Чукалин – младший.

– У меня уродоваться надо, – вздохнул, с сожалением почти отказал Иваненко. Чем-то глянулся ему пацан.

– Возьмем, Михеич, – вдруг поддержал доселе не встревавший Пономарев, – мужик упёртый, выдюжит.

И подмигнул Женьке.

– Ну, коль вторая половина экипажа просит – возьмем, спробуем, – как-то сразу и легко уступил командир.

Года два уже неприметно ткалась между Евгеном и Пономаревым особая приязнь. На клубной спортплощадке, вечерами, где выставлялась, играла мускулами, аульская молодежь, трое их было на все село, крутивших на турнике «солнце»: второгодник седьмого класса, крепенький гриб-боровичок Витька Бокарев, председательский Женька, да Иван Пономарев, недавно демобилизовавшийся с флота.

Запаян был Иван ладно и гибко в какую-то нездешнюю стать: сероглазый, русоволосый, с легким пушком на щеках, с гречески точеным, трепетным носом.

Когда садились они за врытый на площадке стол с Тушхан-оглы Абдурзаковым (вторым парнем на селе с прилипшей кличкой «тушканчик»), упираясь в предстоящем пережиме ладонями, сбегалась вся площадка, да припадала к окну изнутри мамзель Лукьяненко..

Кого только не заносило в Чечен-Аул неведомым, кавказского аромата, ветром.

Занесло из Ленинграда и Лукьяненко, молодую мамашу с детсадовской дочкой, тотчас зачисленную аульскими языками в прозвищный реестр как «мамзель»: за любезно-льдистый тон и едва слышный аромат духов, за «вы» со всеми, вплоть до детворы.

Впрочем, библиотекарем она была отменным. Всю тысячу с небольшим книжных томов знала наперечет, предлагая со своего учтивого поднебесья заходящей клиентуре россыпи читальных вариантов, пристально выделяя среди всех Евгена.

Все знали о роковых и безнадежных страданиях Пономарева по мамзели, при виде которой у него стопорился язык, исчезало острословие и особая, авторитетная вальяжность первого силача и тракториста.

Позволял он себе лишь редкие визиты в библиотеку, молчаливое и слепое перелистывание газет за единственным читальным столом. Все это при пунцовых щеках под режуще-снисходительным скальпелем мамзельных очей.

Вытягивала Лукъяненко из Ванечки по словцу клещами, хотя и читал тракторист на удивление много серьезнейшей литературы.

Иным был в своей влюбленности Тушканчик. Пер из него в библиотеке словесный поток с жутким акцентом, ляпались на барьерную стойку военно-полевые, ефрейторские остроты.

Всегда первым звал Тушканчик Ивана к ручному пережиму на просматриваемой траектории из библиотечного окна:

– Пашли, Ванька, пасидым, памеримся.

Перла моща из кипчакского красавца, штангиста-перворазрядника ДСО «Урожай» с необъятными ляжками.

Узловатой булыгой вздувался мускул на его руке, багровел и пыхтел он в бешеном усилии пережать Пономаря. Однако ни разу не удавалось. Вроде и не столь мускулисто был раздут Ванек, не дергался, не кряхтел.

Но будто каменная торчала его крупная, из одних жил скрученная рука, лишь чуть подергиваясь от свирепых тушканчиковых рывков.

А потом сам начинал давить Пономарь, розовея лицом, посмеиваясь, поглядывая по сторонам. Да так, что уже через пару минут покрывался волоокий Аполлон потом, едуче шибая им в болельщицкие ноздри.

Отклонившись градусов на десять в пользу Пономарева, застывали в крупной дрожи руки. Начинал белеть Тушканчик ноздрями и закатывать глаза, изнемогая в предстоящем позоре: маячил за стеклом библиотеки нежный овал мамзельного лица.

Но не допускал позора Пономарь. С треском хлопнув штангиста по плечу левой рукой, рывком выдирал Ваня правую из клешни Тушканчика, итожа поединок ровным голосом:

– Ну, лан-лан. Дожмемся как-нибудь.

– Ти што-о? Ти куда?! – гневливо и картинно вскидывался, ворочая белками глаз, взмыленный Тушхан. – Ти затшем, едреня-феня, опьят убигаиш? Есчо адын минут…

– Ага, – согласно кивал, посмеивался Иван, – еще две, и мне бы хана.

Понятливо гоготала все понимающая пацанва, обожая Пономаря, теплясь лицами от недеревенски-рыцарского великодушия.

После чего шел Тушканчик, раскорячивая мясистые ляжки, в библиотеку. Вытирал пот, жалился мамзели рыдающим тенорком:

– Апьят убигал! Никак ни дожму – убигаит-т-т! Чиво баицца? Штаны, рубаху забиру, што ли, голим па миру пушшу, да?

Давайти мине, Ирэна Романовна, апьят пачитать роман пра лубоф-ф, чесн слоф-ф, я такой чуйствитильни пра лубоф, аж силиза прашибаит инагда.

Но самая нежная «силиза» прошибала Тушканчика на работе, когда, восседая на респотребсоюзовской бричке, запряженной одром, громыхал он по аулу в качестве старьевщика, зазывая сельчан на обмен азартной фистулой:

– Тиряпка дава-а-ай! Стари, калош биру-у-у! Всяки дургой хурда-мурда пириноси мине! На обмен пиряник иест, матэрьяли всяки-разни имеем, сивистулька для пацана имеем, женски щелковий турусик с куружавчик, лифшик на балшой русски гуруди надэваим-мериим. Сапаги сипицально для ми-ханизатор привез. Айда луди к Тушхан-оглы!

На тридцать третий день уборки перед последней, срединной полоской, покорно ждущей нашествия ножей среди щетинистой стерни, Пономарев вылез из трактора и поманил пальцем Евгена:

– Стань впереди полосы. Закруглимся барской охотой. На, держи. – Он развернул и подал Евгену полутораметровый квадрат мелко сплетенной сети: – Держи перед собой, как простынку на просушке.

– Для чего?

– Глянь. Перепелкин последний день Помпеи. – Он кивнул на длинный, центровой клок пшеницы, деливший поле надвое. Желтые стебли ходили ходуном. В них всполошенно кипела пернатая жизнь, согнанная комбайном со всего загона. Последним пристанищем стала для нее узкая лента пшеницы, за пределами которой подстерегал голый, прострельный ужас сжатого поля.

Евгений стал в конце полосы и свесил с рук сетчатый квадрат.

Трактор рокотнул сдвинул с места комбайн. Когда ревущая махина была уже в десяти шагах, скукоженный пшеничный клок взорвался трескучим исходом: в воздух густо прыснула серо-истошная перепелиная стая.

Перепелки слепо, с маху бились в ноги, в сеть, застревая в ней. Затем вдруг из пыльной желтизны вырвалась тугая, смазанная в прыжке болванка и бухнула с маху Евгену в живот.

Задохнувшись, шлепнулся он на седалище, тупо смаргивая высочившиеся слезы: дрожал у колен заяц, закатывая в обморочном столбняке глаза. Отчекрыженное на восьмушку косильными ножами ухо русака сочилось сукровицей, пачкая киноварью линялую шкурку.

Евген тронул ладонью трясучую спинку. Заяц дернулся, сиганул в метровом прыжке, пошел мерять махами стерню, держа очумелую траекторию драпа к сочной зелени леса.

Засмеялся человек, вытянул руку, выхлестнул из себя стопорящий приказ: заяц, вспахав две борозды, застыл.

Человек убрал руку, студенисто расслабил волю, – зверек дрогнул, заковылял к лесу параличными скачками, кося глаз в смертном ужасе.

Они увязли в прощании, стоя в густой тени копны. Слов не было. Лишь жарким, нестерпимым током пронизывало сцепленные руки.

Уже дважды коротко и деликатно вякал гудком давно урчащий газон, а желто-слепящие пучки из фар, отхватив у ночи тоннель с искристой стерней, бессильно истощался в двадцати шагах.

Переминались в кузове, начиная зябнуть, артисты, доверху налитые щедрой смычкой и волшебной ночью. Но держали голоса и нетерпение в себе: вершилось в соломенной тени великое таинство зарождения новой семьи, к которой давно уже пересудом подкатывалось все село.

– Пора, Ванечка, – наконец шепнула она, – ребята ждут. А мне еще Аиду у тетки Глаши забирать.

– Иди, – севшим голосом выдохнул Иван. – Завтра буду у тебя. Все и решим по этапам: на какой день назначаем и кого позовем.

– Завтра все решим, – эхом отозвалась горлинка на проводе, которой не нужно уже было никуда лететь.

Они отъехали. Сквозняк из леса сдул чужеродный выхлоп газов, осквернивший хрустальную чистоту предгорья.

Догорел костер. Михеич давно спал.

Евген с Иваном завороженно вбирали в зрачки, в самые души малиновый трепет углей от угасавшего костра, уже подернутый пеплом, когда в великую немоту природы, уже пропитанную предутренней росой, вкрадчиво вплелся мерный, хлесткий посвист.

Он плыл в верхней черноте издалека и, всмотревшись в искляксанную Млечным Путем бездну, они оба скорее почуяли, чем увидели, как скользяще заляпывал звезды, продвигаясь к ним, кромешный сгусток ночи, ее озвученное посвистом ядро.

Оно близилось, буравя в черной бездне вихревой тоннель, зарождая оцепенелость в спинах – пока не раздвоилось почти над головами.

В рубиновые переливы углей упала и взорвалась огнем бомба, нещадно обдав сидящих жгучим фонтаном.

Они крутились, прыгали, сбивая с лиц, с волос, с одежды россыпи углей. Сбив основные, ринулись к роднику, очумело плеская водой в лица, на шеи, на колени, где припекало ожогами.

Наконец, промокшие до нитки, дрожа и лязгая зубами в промозглой стыни, вернулись к почти затухшему кострищу, куда брякнулось послание с небес.

Вдруг вынырнула из-за туч луна, пролила волглый полусвет. У самого костра шибануло в нос паленой шерстью. Иван нагнулся, ощупал темный меховой сгусток в горячем квадрате.

Уцепил, поднял.

На них безглазо, черными дырами пялилась оскаленная морда зверя с пустой, разодранной грудью и выдолбленными глазницами.

Евген всмотрелся: заяц! Тот самый, утренний; с отчекрыженной восьмушкой уха. Беглец из недоношенной полосы.

– К-какая… с-сволочь сбросила? – рыкнул подрагивая в ознобе, Пономарев.

Холодными тисками сжало сердце у Евгена, сдавливалось, усыхало тело и кости, пока не сплющилось все до размеров малого, мокрого комочка на руках у матери под Наурской, в который с тем же разбойным свистом била черная молния при кошачьей башке.

«Ворон! Для меня посылка».

– Это моя посылка, Ваня, – сказал Евген, разлепив замороженные губы.

– Чего жидишься? – усмехнулся, набиравший цепкое равновесие Иван, – отдай хоть половину.

– Возьми, если сможешь. Да не отдается.

– Может, пояснишь, какая падла дохлятиной кидается?

– Долго рассказывать.

– Ну, как знаешь.

Они закопали зайца в десяти шагах. Легли на хрусткое подножие копны, навалив на себя пласты соломы. Затихли, глуша озноб, согреваясь.

Евген засыпал, проваливался в колодец с далеким дном.

Там, на дне, только начала копиться несметная толпа, с истошным, разноголосым воплем заполняя площадь в коптящем трепете факелов.

Как крючком подцепил и выволок его на поверхность чей-то голос. Евген прянул спиной с соломы, развернулся. Рядом лежал Иван с закрытыми глазами. Катая желваки по скулам, цедил свое, с вечера допекавшее:

– Шестнадцать ковров… серебро с золотом… а ты их, ОГЛЫед хренов, заработал?! Ага… на кляче… хурдой-мурдой, гнильем всяким… Давить сразу вас надо, паразитов, кобелей черножопых, для вашей же пользы… как Рим давил… вещий Олег…

Евген нагнулся, дунул Пономарю в ухо, оборвал тираду на полуслове. Иван замолк, задышал ровно, глубоко. Тогда и сам он рухнул спиной на нагретое, упругое ложе, торопясь обратно, вниз – к толпе.

Она клубилась на окраине вечного города Иерусалима, на его верхней половине – площади Ксист, что бугристо стелилась булыжным размахом под ноги иудейского народа.

Грозен был настрой к мести у несчетных тысяч, стекавшихся ко дворцу Асмонеев, смрадным, коптящим пожаром плескались над их головами языки факелов.

Стал опадать вулканный гул, и обострился жадный слух несчетной толпы навстречу двум, вышедшим на помост.

Взошли на него и скорбно впали в ожидание царь с сестрой, она – в темном одеянии, босая, остриженная, с черным платом над сокольими бровями.

Вдохнул, заполняя жаркой копотью грудь, царь и воззвал зычно, надтреснуто, посылая крик самым дальним:

– Иудеи! Вы ведаете о том, что я, Агриппа, полновластный царь над всей Палестиной. Со мной рядом сестра моя Вереника. Но перед главным, что раздирает наши сердца горем и печалью, я напомню вам то, что было.

Когда я возобновил запретное при Ироде чтение Второзакония в конце субботнего времени, я, царь, шествовал в храм вместе с вами, не гнушаясь вашей толпы и вашего рубища.

Я читал вам главы из Второзакония. Это было?

– Так ты делал… было… – глухим и согласным рокотом отозвалась масса, колебля ветрилом дыхания пламя факелов и светильников.

– Тогда я напомню, что было дальше. Во время чтения главы я прочел стих: «Из среды твоих братьев выбери себе царя». Я пролил слезы, ибо вспомнил, что я, царь, стоящий над вами, не чистый иудей, но разбавлен идумейской кровью. И покаялся в этом.

Вы же, фарисеи, саддукеи и ессеи, стали утешать меня и вытирать мои слезы, говоря:

«Ты наш брат… ты наш брат!» Это было?

И опять каленым и согласным гулом отозвалось людское скопище:

– Все было… так было… Ты наш брат!

– Но если вы зовете меня братом, который тратит на постройки и подарки в Иудее двенадцать тысяч талантов в год, я вправе говорить с вами о наших язвах, не опасаясь вашего гнева?

– Говори! – сумрачно и покорно согласилось людское море.

– Тогда я начну с самого горького: значит, не столь сильна была ваша вера и любовь к своему храму в шестнадцатый день Артемизия, если ее сдул один зловонный треск римского осла.

Ваш разум затмил голый зад и позорный звук римского легионера на галлерее храма, когда вы стеклись в Иерусалим на праздник опресноков при наместнике Кумане. Тогда почему вы спокойны в вашей повозке, когда запряженный в нее осел повторяет тот же треск и зловоние, испущенное солдатом? И какая между ними разница?

Вы же забросали за это римского солдата на галлерее камнями, тем самым сдвинув с места лавину неповиновения Риму.

Спустя немного времени, при наместнике Гессии Флоре, вы вступили в бой с кесарийцами и римской конницей Юкунда только из-за того, что какой-то полоумный кесариец принес в жертву птицу на горшке перед воротами синагоги, намекая на прокаженных иудеев, изгнанных из Египта.

Позже вы стали издеваться над диктатором Флором и поносить его за то, что он взял из храмовой казны семнадцать талантов на нужды Императора.

Все это привело к казни трех тысяч иудеев.

Теперь же ваш гнев окончательно перерос ваш разум. Вы разрушили колоннады галлереи, тем самым явив Риму жест отпадения от него.

Вы готовитесь к войне с ним, слушаете смутьянов и подстрекателей из зилотов и сикариев. Но прежде чем продолжить о войне, я вернусь ко времени правления Ирода.

Вы проклинали Ирода и Рим, который поставил его над вами. Но всякий народ достоин того правителя, который им правит. Вы обвиняли его, что он строил замки и водопроводы, стадионы в других городах, другим народам.

Да, иудейское золото текло в Грецию. Ирод построил гимназии в Триполисе, Дамаске и Птоломаиде. Берит и Тир получили от него колоннады, галлереи и рынки. Сидон и Дамаск – театры, Лаодикея – водопровод, Аскалон – купальни и колодцы.

Ирод благоустраивал и покровительствовал Сирии, Финикии, Киликии, Малой Азии.

Но почему? Не потому ли, что построенное для вас в Иудее вы сами забрасывали камнями, грязью и разрушали только потому, что это носило его имя?

Он был поставлен Римом над вами потому, что свирепее других мог обуздать:

– вашу жадность, когда иудей готов донести Риму на другого иудея и убить его, чтобы завладеть богатством убитого;

– вашу чванливость, когда иудей, принадлежа к клану Бнебабы, готов растоптать другого иудея за то, что тот менее знатного рода;

– ваше вероломство, когда вы, давая слово и клятву не-иудею, с легкостью отрекаетесь от них и становитесь клятвопреступниками.

Да, Рим живет богаче и давит нас. Но для нашей же пользы, чтобы мы не истребили друг друга.

Вы стонете о потере свободы под Римом. Но надо было раньше сражаться за свою свободу, когда Помпей принес меч в нашу страну. Но наши предки и их цари, которые далеко превосходили нас и деньгами, и силой, и мужеством, не смогли устоять против малой части римского войска, потому что большая часть нации, предавшись обману, наживе и разврату в других народах, не захотела выступить против Рима единым войском.

Теперь же вы, уподобившись стае шакалов, возомнили, что лев, убивший добычу, без боя уступит ее вам. Рим и есть тот лев и царь среди других народов. И он заслужил право быть царем, истязая себя воинской повинностью с шестнадцати до шестидесяти лет. Он заслужил право на добычу, несчетно отдавая охоте на другие народы кровь и жизни своих лучших сыновей.

И на его стороне Бог, потому что нельзя без Его покровительства завоевать и покорить весь мир от Дуная на севере, до Ливии на юге, от Евфрата на востоке до Гадеса на западе. Без Бога невозможно воздвигнуть такую империю.

Вы жалуетесь на тяготы и налоги для Рима. Но куда более многочисленная и могучая Александрия платит налогов в десять раз больше, чем вы.

Платят налоги и покорены германцы. Кто из вас не слышал об этом могучем и великом народе? Их телесную силу и гигантский рост вы видите повсюду, так как римляне везде имеют рабов из этой нации, пленников и гладиаторов. Они презирают смерть и свирепее диких зверей. Но разбитые всего восмью легионами Рима, они теперь безропотно платят ему дань.

Вы не подумали об участи карфагенян, которые хвалятся своим великим Ганнибалом, об участи благородных финикеян. И те и другие пали на колени перед Сципионом.

А галлы? Окруженные такими неприступными крепостями, как Рейн на севере, Альпы на востоке, Пиренейские горы на юге и океан на западе, они восемьдесят лет вели войну за свою независимость.

А теперь их держит в покорности и собирает дань тысяча двести римских солдат, в то время как у галлов больше городов, чем эта малая горсть воинов.

Вспомните фракийцев. Их страна имеет пять дней езды в ширину и семь дней – в длину. Она гораздо более дика и защищена, чем Иудея, их жестокие холода служат страшилищем для неприятеля. И, однако же, они покорно сгибаются перед шестью прутьями римлян, за которыми всего две тысячи римских солдат.

Вы знаете об иллирийцах. Владения их простираются до Далмации и Дуная, не раболепствуют ли они перед двумя римскими легионами, которые еще помогают им отражать нападения дакийцев?

Так нет же у вас никаких надежд на победу, иудеи! Как нет надежд и на пощаду, если вы не склоните голову перед Римом.

Те злодеи, которые подстрекают вас к войне, не подумали о главном. Мы рассеяны по свету среди народов и приспособились к жизни, обирая и обманывая их. Вот почему нас везде ненавидят!

Но как только вы вступите в войну с Римом, нас начнут истреблять его подданные, как истребляют повсюду крыс, клопов и вшей. Прольются моря иудейской крови.

Вы ропщите на тяготы несвободы, зависимости от Рима. Но Рим никогда не покушался на нашу веру, наш язык, наши обычаи и законы. Он не покушается на наш Иерусалим и наш храм. Вы же сами часто нарушаете законы наших праотцов Авраама и Моисея. Если вы собираетесь воевать с Римом, вы должны будете сложить оружие в субботу, так как в субботу нельзя даже поднять свой сандалий.

Но римские легионы и когорты не опустят оружие в субботу и станут убивать вас в этот день. Если вы начнете сопротивляться, вы сами растопчете заветы наших вероучителей, об оскорблении которых вы так рыдаете.

Вот почему я зову вас к миру и смирению. Ибо блага мира для малого народа под покровительством империи несоизмеримы с ужасами истребления его в бунте. Только, в мире с Римом вы имеете возможность растить ваших детей, учить их на своем языке, сеять свой хлеб и обирать другие народы, на что Рим закрывает глаза и гасит месть этих народов вам.

Над вами пока простерта рука Рима. Но эта рука уже готова взять меч для вашей шеи. Мы объявили шестнадцатый день Артемизия днем плача. Война станет для нас веками плача, если Рим решит наказать нас в назидание другим…

– Вставай! – грянул над ухом Евгена голос, и жесткая рука тряхнула его за плечо.

Он вскочил, дико озираясь. Беззвучно ухнула, растаяла в небытие толпа в ночи. И факелы. И царь с сестрой. И красный блеск булыжника под факелами, шлифованного сандалиями.

Сияло над миром тихое зарожденье дня, пронизанного хорами птах. Сонно трепетала листва над головой.

Пономарев еще раз тряхнул за плечо:

– Проснулся? Соображать можешь? То не тебе посылка. Мне.

– Какая посылка?

– Безглазая, с паленой шкурой. Я – в село.

– Куда? Двадцать километров! А трактор? Кто потащит комб…

– Скажи Михеичу: к обеду вернусь. Досыпайте.

Он побежал неспешной, пожирающей версты рысцой, как когда-то бегал кроссы. Только на горб уже не давила полная боевая выкладка с карабином. Изводила до черноты в глазах тревога: горлинка собралась вспорхнуть с аульского провода.

Лихорадка нетерпения сжигала Энки. Все уже было готово для великой операции. Бесплотной тенью ходила следом Нинхурсаг – обожала и ждала со страхом следующего, операционного дня.

Они оба, почетные пленники Энлиля, заждались в Ниппуре, тоскуя по дому в Месопотамии: лишь день назад было завершено здесь возведение Эдема с медицинским центром, украшением которого стало Древо Жизни.

– Когда увижу копии свои? – спросил утром Энлиль с надменным холодом, глядя мимо Энки в стеклянную стену, за которой кипел жар пустыни. Ему мозолила глаза, смертельно надоела зажившаяся в гостевом плену царственная парочка.

– Сегодня день последней подготовки. С рассветом завтра приступим к делу,- хирург ответил с ледяной любезностью заклятого друга.

– Тобою взяты мои клетки костного мозга для пересадки. Где их хранишь?

– В хранилищах Эдема.

– Возьмешь завтра мой костный мозг еще раз. И пересадишь на моих глазах. Так надежнее.

Энки, не отводя взгляда от окна, растянул в усмешке губы:

– Тебе не страшна вновь пункция фибробластов без анастезии? Я говорил уже, для чистоты пересадки анастезия противопоказана.

– Мое терпение тебе известно. Будь я нетерпелив, гнилое двухголовье власти на земле сменилось бы давно, как подобает, моею главной головой.

– Которая осталась бы безмозглым черепком для испускания словесных пузырей. Ты всего лишь череп. А я – твой мозг и руки. Мы оба это знаем и можем говорить об этом, когда остаемся наедине. Поэтому не отвлекай меня от завтрашнего дела кислотными угрозами.

Он развернулся и пошел в медцентр, в прохладное сияние хирургической палаты – прогнать в уме в который раз последовательные звенья предстоящего эксперимента.

Он чувствовал, как ввинчивается в спину отравленным буром взгляд братца, пока, до операции, бессильный.

«Надменный черепок. Ты захотел две долголетних копии себя в образе стерильных гибридов, шлифованых покорным трудолюбием туземок. Ты их получишь – с моим подарочным набором».

Он открыл единственным ключом палату, куда сын его, Думузи, доставил экземпляры Хам-мельо и Сим-парзита.

В подвешенной к стене веревочной клети расслабленно и сыто растекся по полу кожистым веретеном Хам-мельо.

Ящера недавно накормили полупереваренным фаршем из желудка сторожевого пса. И насосавшийся бурдук теперь вольготно кейфовал, с меланхоличной грацией впечатывая в собственную кожу квадратное плетение веревочной сети на розоватом фоне.

Правый глаз Хам-мельо скользяще развернулся в пленчатой орбите к двери, впитав расширенным зрачком вошедшего хозяина и бога. Левая гляделка Хама лениво обозревала кривые ногти на лапе.

Природа Ки-земли наделила вид уникальным набором для выживания: температура и окраска тела экземпляра менялась в соответствии с ландшафтом, легко перенося жару и холод. Многоступенчатая глотка с набором связок копировала любые обертоны звуков, что издавали кормильцы: от хрюканья свиньи до визга шакала. В набор подражанья входили рев льва, воронье карканье, утробный хрип крокодила.

Но любимой жертвой ограбления Хам-мельо были вараны.

Проголодавшись и приметивши варана, Хам-мельо менял цвет кожи, подстраиваясь под окрас рептилии. И, подползая, выдавал фильтровано знакомый, вкрадчиво-скрипучий зов.

Пока варан, недавно схарчивший яйца черепахи иль лисенка, разинув в изумленьи пасть, соображал: откуда, кто и почему позвал и что это за мымра наползает в родственно-знакомой шкуре, виляя похотливо задом, Хам-мельо, снайперски нацелив две гляделки в зрачки сытой жертвы, испускал заряд гипноза.

Наращивая цепенящий ток, обволакивал жертву сонной дурью до тех пор, пока остолбеневшая скотина с разинутой пастью не погружалась в нирвану полного идиотизма.

Тогда Хам-мельо приступал к трапезе: лез длинной трубкой языка через разверстую глотку в брюхо и отсасывал чужой, полупереваренный фарш.

Опустошив желудок, плотоядно облизнувшись, Хам-мельо завершал курс бандитской обработки идиота. Бесцеремонно обогнув распяленные телеса и отогнув безвольный хвост кормильца, он всаживал в него свой вздрюченый стрючок, нимало не заботясь о различии: кого натягивал с азартом – самца иль самку.

И удалялся с задранным хвостом, с картавым хрюком, явно потешаясь над природным лохом, коих хватит на его век.

Варан, очнувшись, уползал голодный, трахнутый и злой, так и не поняв, кто его, за что и почему, неся, вдобавок, в брюхе зародыш Хам-мельона.

Энки отошел от клетки и двинулся к столу: к аквариуму в пять локтей. В нем лениво вила кольца в питательной лимфе белесая лента гигантской аскариды-солитера: Сим-парзита.

На четверть ото дна прозрачность стекла была заляпана багрово-желтой россыпью. Блаженствуя в растворе, аскарида успела вывести потомство – яйца, приклеивая их кишечной слизью к стенкам.

Энки позвал Лулу, слугу сына Думузи, чья преданность и умение молчать подвергались неоднократным испытаниям.

– Вы звали, господин? – склонился и спросил слуга. – Всех нас песком пустыни сечет тоска, горит спина от плетей здесь у Энлиля. Дождемся ли мы когда-нибудь возврата в наш благословенный прежний дом E RI DU, где были так неблагодарны, к вам?

– Я обещал возврат. Придется потерпеть всего два или три захода Ра. Сообщи всем об этом.

– Меня задушат до полусмерти в радости, если такое случится. И – до смерти, если не сбудется.

– Надейся на первое. А теперь тайно вынеси и отпусти каналью Хам-мельо в пустыню. Он заслужил волю.

– А с этим что? – палец Лулу уткнулся в аквариум.

– И эту на волю. Подальше. Под солнце, на песок.

– Она издохнет, едва успею отойти.

– А это уж не наша забота. К тому ж, признаться, богомерзкий вид ее невыносим. И вред туземцам от нее неисчислимый.

– Воистину так, Великий змей.

– Уже успел перенять туземные клички? – усмехнулся Энки.

– Вас так зовут по всей земле не только в племенах. Вы, как Нил, Великим змеем струясь в пустыне, несете всем и жизнь и пищу.

– Не всем. Исполняй.

Он выждал ухода Лулу, очистившего палату от тварей. И лишь тогда в торжественно-строгом покое, усевшись в плетеное кресло из виноградной лозы, пропитаной ароматичным маслом, еще раз скрупулезно и придирчиво прогнал в уме все потайное дело, свершенное им с Нинхурсаг бессонной, измотавшей ночью.

У двух стерильно-бесплодных клеток от Лулу были перестроены двадцать третьи пары хромосом, выглядевшие как X-Х-Y. Он удалил у одних Y, у других X, получив в результате Х-Х и Х-Y: мужскую и женскую яйцеклетки.

Второй этап был посложнее. Предстояло смешать клетки биологически разных видов и получить гетерокарионы, где два ядра разместились бы в одной цитоплазме.

Он взял родительские клетки (А) в туземных эмбрионах. Родительские клетки (Б) добыл в спинном мозгу Хам-мельо и в мышечном волоконце Сим-парзита.

Он слил их попарно, воедино, заполучив гетерокарионы (АБ), с двумя ядрами, вошедшие в цикл митоза.

В электронном микроскопе вершилось на глазах таинство деления клеток. Теперь они с Нинхурсаг имели два синкариона в эмбрионах, где в каждом разместилось по 43 пары хромосом: 23 от человека и 20 от Хам-мельо с Сим-парзитом.

В дальнейшем постепенно рассосутся хромосомы тварей, чей темп размножения медленнее, оставив человечьим эмбрионам в наследство избранные свойства: приспособляемость к среде и рефлекторно-хищную паразитарность. Два главных качества, подаренных Энки грядущему гибриду, которого так возжелал в свое наследное потомство Энлиль.

Назавтра предстояло, по настоянию Энлиля, вновь взять у него фибробласты и выделить два гена для создания рекомбинантной ДНК. Затем включить ее в хромосомный аппарат реципиента.

В сравнении с проделанным уже, назавтра предстояло с Нинхурсаг смиренно преподнести Властителю всего лишь курс генного школярства, транслирумого на экраны для всеобщего наблюдения: произвести ферментом рестриктаза симметричные разрывы в эмбриональной кольцевой молекуле ДНК плазмиды и выделенном гене Энлиля.

Липкие концы разрыва плазмиды комплиментарны липким концам гена. Лигаза их сошьет, создав рекомбинантную молекулу ДНК, способную теперь проникнуть в клетку реципиента, используя «наездником» фаг или ретро-вирус.

Затем остается имплантировать эмбрионы в чрева женских туземных особей. И те произведут на свет наследников:- помощников Энлиля.

Хорошенькая вылезет на свет помесь из мамаш: курчаво-картавая шантрапа со смуглой кожей и с божественным приобретеньем. В них будут заложены два гена долголетия – «НLА-DR» и «РАRР», наращивающие концы теломеров в период синильности, сожранные «свободными радикалами» кислорода.

Но главным качеством новорожденных станет неистребимое кривлянье, лицедейство плоти, хам-мельонство паразитарного замеса и сексуальное бешенство в крови!

В свет вылезут два почти бессмертных дьяволенка из паразитарной шкатулки, изделия для Шоковых сюрпризов: возмездие за воровство LU LU!

Ну и туземная наследственность прорежется со временем. Энки, подбирая носительниц эмбрионов, на славу постарался, выбрав двух. Одна с мутантным геном 12 q 22 – q 24, который накапливал в сыворотке крови нейротропный яд – фенилпировиноградную кислоту. Туземному потомству обеспечена фенилкетонурия, гиперрефлексия, припадки, микроцефалия и дебилизм.

И у второй присутствовал не менее роскошный букет: паталогия участка длинного плеча 21 хромосомы (21 q+) и короткого плеча Девятой хромосомы – синдромы трисомии. Они преподнесут, в совокупности, прогрессирующую с возрастом мышечную гипотонию, идиотию, косоглазие и сколиоз, настоянные на пороке сердца.

Но все это полезет у потомства с возрастом.

Пока же перед Энлилем прошел парад туземок, чей облик, внешний вид и расторопная смышленость цвели роскошным цветом.

Особенно у двух, отобранных Энлилем, по скромному совету Энки.

Она пыталась вставить ключ в замок библиотеки одной рукой, удерживая в другой кипу газет, когда кургузая, густая тень, влипнув в стену рядом с дверью, фистульно спросила:

– Где ти была?

Она ойкнула, дернувшись в развороте, ударилась плечом о дужки замка.

Позади стоял Тушхан. Серый спортивный костюм торчал воротником на бычьем загривке, известковой едучестью отблескивали белки глаз на черном блине лица.

– У Ивана Пономарева была. Вам письменно отчитаться об этом, с подробностями, или устным докладом обойдетесь?

Она кипела гневом: всполошенно, пойманным воробьем колотилось в груди сердце.

Он переступил, опустил с плеча спортивную сумку.

– Не нада подробност. Чшетыре чшаса тибя ожидаим. Хотел хабар новост придлагат. Такой один раз за джизня бываит.

Она беззвучно засмеялась.

– Что-то подобное я уже выслушала утром, перед вашим отъездом на соревнование: шестнадцать ковров, кубачинское серебро с золотом и прочее.

– Ковры-мовры, сирибро-мирибро тьфу тепер, – сумрачно отсек Тушхан утренний посул.

– Даже так? Ну, сатир. Разве устоишь перед хабаром, рядом с которым ковры-мовры-тьфу. Заходите.

Они зашли в читальный зал.

– У вас четыре минуты, Тушхан, за четыре часа ожидания. Больше уделить не могу: мне надо Аиду у тети Глаши забрать.

– Слушай сюда, Ирэна-ханум.

Ханум – вся внимание – посмеивалась, свернувшись уютным калачиком в углу топчана, ибо мерцал в душе, благостно согревая костром, перепелами, горячими ладонями сказочно-цирковой Иван… Ванечка.

– Я сиводня мастир спорта норматив виполнял, самый маладой мастир с балшой пириспиктива. Газета заптра про это пичатать будит. Миня сборная области записали.

– Неужели мастера выполнил? Коль не сочиняешь – действительно событие. Поздравляю.

– Падажди паздравлят. Это сапсем неболшой палавина хабара.

– Даже так?

– На саревновани дядя мой был. Балшой чалавек в Махачкала: началник весь Потребсоюз. Кирасны рыба, икра-микра для Москва поставляет.

– И где же связь между мастером, дядей и икра-микра?

– Дядя миня своим пиридставител в Грозном от махачкалински Патребсоз дэлаит. Горком хадил, Исполком хадил – согласовани дэлал. На той нидели чилен ка-пе-ес-ес миня пиринимат будут.

– Действительно, Тушханчик, вы сегодня некая шкатулка с сюрпризами, – с острым пронзительным любопытством осматривала она этот мускульно-икряной мешок с сюрпризами, ломавший на потеху всему аульскому люду непыльную работенку старьевщика на кляче: «Стари тиряпки, калош, бризинтуха, всяки дургой хурда-мурда сабираим…»

Как-то незаметно, греховно-тревожно разбух за эти минуты Тушхан в ее сознании.

Пронизанная раскаянием, распрямилась она пружиной, чеканя жесткие, холодного блеска слова:

– Рада за вас, Тушхан-оглы. Будем читать газеты про икряные и спортивные ваши рекорды. Мне пора.

– Одна минута мине осталась, Ирэна-ханум. Дядя сказал: сапсем пулоха здоровье у мой атец. Он в ауле Карамахи живет. Балшой мулла там. По-вашему – поп. Его сам товарищ Каганович знаит. Писмо яму писал адын раз.

Он сноровисто вынул из сумки узорчатую бутыль, два хрустальных фужера и большую плитку шоколада. Разлил из бутылки полные фужеры, с хрустом оторвал обертку, разломил шоколад.

– За здорови отца випит нада. Чтоб ему ни скоро умират. Мой звани – мастир спорта – тоже раз в джизни случаица.

Не откажи, Ирэна-ханум. Откажишь – сапсем как сабак побитый пойду.

– Это что за фокус? – изумленно выцедила она. – Нехватало мне ночью с Тушканчиком собутыльничать. Ну-ка, немедленно прибрать все. И – до свиданья, мастер спорта по «стари тряпка и дургой хурда-мурда».

Учтивая брезгливость, проросшая в ауле к старьевщику, пролилась на Тушхана из ее уст.

Вскипал он ярой, мстительной жестокостью, преобразовавшейся на лице в ослепительную, кипчакского оскала улыбку.

– Я знаю, за что пит с тобой будим…

– Мне закричать? Долгушин ведь рядом живет, участковый.

– За Ивана випьем. За лубоф вашу и свадьбу, Ирэнаханум.

– Ах, злодей, хазарин лукавый! – изумилась она. – И ты за нашу любовь и свадьбу пить будешь?

– До дна випью. Патом за Аидой пайдем, памагу, как брат. И ти пэй до дна. Чтоб семья, дэти ваши кирепки, здорови росли.

– Вот за это я выпью! Именно за это, – решилась она.

– Маладэц. За Ваньки победу пьем. За мой поражени. Сиводня всю ночь волком выть буду, навэрно, плакат тожи буду.

– Завтра всем аулом слезки тебе вытрем. Что это? – Она взяла в руки бокал с тяжелым, темно-янтарным, маслянисто колыхнувшимся напитком.

Коньяк дагестанский. Яво буржуй Черчилль у нас за золото пакупаит.

Поднося фужер ко рту, опустил он набрякше-чугунные веки, завесив ими глаза, поскольку пер из них лютый азарт загонщика.

Не такой коньяк покупал буржуй Черчилль. Не этот. Этот вообще не продавался.

Она глотнула дважды. И застыла с раскрытым ртом. Судорожно трепыхалась грудь в попытках вздохнуть. Градом лились слезы.

Всего в двух потайных подвалах, знакомых Берии, двух на весь Дагестан, колдовали над этим коньяком. Десятилетней выдержки коньячный спирт настаивался в дубовых бочках на маральих пантах и белужьей хорде, на семи горных травах, которые собирали приставленные к этому делу старухи в нужный осенний месяц, в ранний, предрассветный час.

Такой напиток пили наперстками. И старый становился молодым на время, а из зрелого ломился к продолжению рода племенной бык.

Наделил дядя племянника на радостях от «мастера спорта» напитком каганов и богов.

Встал Тушхан, задернул шторы на окне.

– Что… ты… делаешь?! – наконец всосала с хлипом воздух Ирэна.

– Нашу свадьбу дэлаю. Ванька падаждет.

– Пошел вон… подлец, дрянь…

Она попыталась встать. Но с ужасом поняла – не на что. Ног не было. Вместо них внизу разжиженно пульсировало нечто чужое, неподвластное воле.

Он развернулся у окна, вобрал взглядом ее всю, от ног до головы, чувствуя, как трепещет, разбухает в звериной похоти каждое мускульное волоконце, каждый волос.

– Сейчас орать буду… сядешь в тюрьму! – стремительно немеющие губы едва справились с последними словами.

В низу живота разгорался каменным цветком жар. Полз вверх. От него набрякла грудь, каучуковой упругостью взбугрились сосцы. В буйной томительной истоме заходилось сердце.

– Давай, киричи. Сама ночью пустила, сама коньяк пила. Сама миня захотела – так Долгушину скажу.

Он брал ее, блокадно изголодавшуюся по самцу, трижды за час, зажимая ей рот, из которого рвался какой-то неведомый доселе, кошачьих обертонов визг.

Через час, удушливо шибая потом, лежа впритык рядом на узком топчане, выталкивал из груди Тушхан рваную мешанину слов:

– Все типер! Моя ти, ханум… сапсем моя. Сына… родишь мине… Карамахи мой балшой дом стаит… Махачкала тоже квартира ест, дядя дал. Море за окном теплиё… купаться… будишь… персик, хурма, виноград кушат мунога…

Золото, сирибро, бирлянт тибе дадим… атэц все даст – я адын его сын. Я Чечен-аул зачем пириехал? Махачкала военком плахой, упрямый как баран, мине армию хотел забират. В Грозный военком хороший, яво дядя просил… Ха! Жирно просил! Он согласный стал Тушхану отсрочка дать, спортом мунога заниматься.

Зачем плачешь? Скоро Ванька сапсем забудишь. Он тибе как ишаку арба нужен. У миня ти духи нюхат будишь, у него – солярка и салидол. У миня бархат наденешь – у него драп-дирюга…

«Курва» – отчетливо вклещилось в нее слово, которое теперь зависнет над ней, влипнет несмываемо, пока она будет скрю-ченно ползать по чечен-аульским улицам. УЕЗЖАТЬ НАДО!

«Надо было, Ванечка, вовремя давить этого! Первым быть! Бабе всегда первые нужны, – вымученно и жалко пискнуло подобие оправдания где-то в сумрачном подвале души. – Но тут же нещадно прервалось прежним: – КУР-РВА!»

– Аиду давно пора забрать… – простонала она. Попыталась подняться, но тут же вновь рухнула на спину: – Господи… чем ты меня опоил, сволочь?

Тушхан взвалил ее, бескостную, на плечо. Потушил свет. Вышел на крыльцо, запер библиотеку. Вобрал воздух полной грудью, выдыхал долгим, утробно-торжествующим рыком.

На стук в окно тетки Глаши скрипнула дверь. Из тьмы забубнил голос:

– Шож ты, Ирка, гулена, вытворяешь? Ребятенок извелся весь… исплакалась. Заснула, сиротинка, недавно… Ой! Хто тут? Это чего такое стоить?

– Это я, Тушхан, тетка Глаша.

– Какого рожна тебе, бугай чертов? А Ирка иде?

– Зидесь она. На пиличе немношко висит.

– Г-господи… чаво с ней?!

– Чаво-чаво… ничаво, тетка! Чуть пияная. Випили мы, нашу свадьбу дэлали.

– Каку-таку свадьбу?! О е-о-о мое-о-о-о! – ахнула, заголосила Глаша.

– Чиво киричишь? – рявкнул Тушхан. – Она замуж за Тушхана идет, Тушхан женицца. Аидку дочери биру. Через девьят месяц ишчо сын будит. Сиводня сына дэлали – турудилис. Панимаешь?

– Ой, мама… а Ванек Пономарь иде? Яво куды ж?

– Чертовая матерь твой Пономарь пошел, – каменея, пояснил Тушхан. – Закиривай свой рот. Нашу Аидку давай.

Он притулил спящую девочку ко второму плечу, понес двоих к дому Ирэны, дискантным тенорочком урча под нос из «Ашик – кериба»:

Дернулась, застонала на плече Ирэна от невыносимой муки вхождения в новую роль. Бутафорской давленой мишурой теперь хрупнули под ногами Ленинград, музеи, белые ночи – все рухнуло, разлетелось. Отгорел, залит липкой спермой, вонючим потом хрустальный вечер с Ванечкой. Не отмыть, не отскрести до могилы.

– Тэрпи коза, мамой будиш, – по-хозяйски загасил ее стон, как окурок подошвой, Тушхан.

Энки, блаженствуя, лежал на упругом травостое под Древом жизни, лопатками, спиной ощущая прохладный ток влаги, неслышно скользяший под дерном в оросительных трубках.

Густая водоносная сеть переплеталась трубчатыми жилами под Е DЕМом, непрерывно сочась нагнетаемой влагой меж корневищами травы, кустов, деревьев.

Стеклянный сферический купол накрывал сад. Он отсекал свирепый жар пустыни, кондиционеры превращали его в ласкающее оранжерейное тепло.

Пустыня щедро поставляла строительное сырье – кварцевый песок. Стеклоплавильная печь и два мастера выпекали из него драгоценный материал: стекло с добавками металлов и минералов. Стеклянная голубоватость купола, составленного из сегментов, хранила сад от зноя.

Полупрозрачная красочность, буйство форм заложено повсюду и во всем: оградки для кустов, деревьев, чаши для фонтанов, кресла и столы, обрамление газонов, игровой лабиринт, загоны для газелей и кроликов, ежей, ужей, павлинов, открытые клети для колибри и попугаев – все переливалось семицветьем.

Гуттаперчевой, толстой лианой струилось в травах тело гигантского питона. Он поднял голову, застыл узорчатым изваянием, нацелив взгляд в Энки.

Наткнувшись на встречный волевой напор, расслабился и опустил в траву глазастый треугольный череп.

Струила светоносный блеск неистощимая игра оттенков. Слабый ветряной ток невесомо трогал хрустальные россыпи колокольчиков под куполом, орошая хрустально-тихим перезвоном пространство сада.

В нем буйствовало королевство призрачных радуг, в коем неизменна была лишь устойчивая, насыщенная плотность зелени.

Над зеленью, над грядами цветов, гирляндами стеклярусных оградок хлопотливо вспархивали малые крылатые тельца пигмеев в иссиня-белых хитонах.

Скрещенный с аистом, затем клонированно размноженный Энки малый туземный народец Африки обрел крылатую пернатость. Летать не мог, но перепархивал легко и с упоеньем, разнося корма в кормушки, очищая их, заботливо собирая помет в плетеные корзины, чтобы, залив его водой, в подземном герметичном бункере использовать для удобрения, добавляя малыми порциями в орошенье сада.

Энки, забывшись в полудреме, открыл глаза. Над ним, чуть слышно трепеща листами, распростерлась черно-зеленая крона Древа жизни. В густой зелени, в листвяных прорехах светились рубиновым янтарем округлые бока плодов.

Красно-желтый налив их был почти прозрачен. Сквозь кожицу смутными ядрами просвечивали семена.

Неоценимый дар Создателя планете Мардук – споры из космоса – пророс там единственным неведомым кустом в провально-лабиринтной глубине царского грота. Через десяток лет, едва прикрытый чахлою листвою, он вдруг покрылся багряными кругляшками плодов, величиной с человечье око.

Раб из царской прислуги, сжевавший сорванный тайком фрукт, зачах и умер через два часа.

Стоящий на пороге небытия, изнемогающий в болезнях троюродный дядя АNU-МIАS попросил плод, ища в нем своей кончины.

Он съел его, простился со всеми и затих в гуденьи поминального колокола. Но через два часа – срок издыхания раба, МIAS раскрыл глаза и приподнялся на ложе. На его лице разгорался румянец. Из скрюченых ревматизмом суставов исчезала ломота, сердце, дотоле едва продавливавшее сквозь вены вязкую кровь, теперь выламывалось из груди, а кровь половодьем неслась по артериям, очищая их.

МIAS ожил, встал и заговорил с небом, чего не делал уже много лет. Он молодел день ото дня и набирался сил, в то время как лучшие умы Мардука исследовали куст, его плоды.

Познание скрытых в нем тайн потрясло весь царский клан планеты. В неброском кругляшке, в хрустящей кисло-сладкой мякоти его была заложена мощнейшая лаборатория долголетия.

Фрукт концентрировал в себе серотонон, который, попадая в царский организм, перерабатывался шишковидной железой (третьим глазом) в мелотонин, дающий право и возможность говорить с Богом.

Раба, не имевшего шишковидной железы, отравил скопившийся, не находящий выхода серотонин.

Чем дальше углублялся исследовательский мозг в тайны плода, тем большие потрясения его ждали. Плод повышал активность половых гармонов, нейтрализовывал продукты азотистого обмена и гниения в толстом кишечнике, стабилизировал коллоидные свойства цитоплазмы клеток, устранял мутации генетического аппарата, способствовал выделению в организме ферментов теломеразы, сохраняющей длину теломеры за счет присоединения нуклеотидов.

Плод был буквально нафарширован легкоусвояемой углекислотой СО₂. Этот драгоценный компонент активизировал в организме реакцию карбоксилирования, восстанавливая и наращивая углеродный скелет, регулируя сосудистую и имунную системы.

Участвуя в обменных процессах молекулы СО₂, как живительные дрожжи, ускоряли процесс эволюции, глушили и подавляли разбойный хаос «свободных радикалов» кислорода.

СО₂ стабилизировал и предохранял концы хромосом от слипания, лечил опухоли подавлением теломеразных генов и отдалял старение клетки путем активизации этих же генов.

Это был поистине Божественный подарок мардукской расе и царскому клану. Он позволил обрести почти стерильную чистоту геномов, хранимую в дальнейшем инцестом межродственных браков в веках долгожительства.

Куст жизни на Мардуке стал Древом жизни на земле, превысив в Е DЕМе изначальный свой рост в десятки раз и сохранив все свойства.

Энлиль, распоряжением АNU, снабжал плодами древа членов клана. И каждый красно-желтый плод, даже упавший за ограду, был достоянием лишь царского семейства.

***

– Прочь с дороги, шибздик! – пронзил дискантный вскрик парной покой Е DЕМа. И тут же взвизнул слабый голосишко пернатого пигмея.

Энки приподнялся с травы. Курчавый, смуглый и нагой подросток, поддав ступней под пухлый задок белого херувима, следил за удиравшей крохой, ощерившись в кипенно-белозубой ухмылке.

– Адама опять накажет бог-господин, – с холодным любопытством изрекла позади него маленькая фея, чьи козьи грудки вспухли лишь две луны назад, а пирожковая припухлость нежного лобка едва оперилась серебряным пушком.

– Опять накажет бог-господин! – тотчас жеманно, с близнецовой неотличимостью передразнил Адам. И, круто развернувшись, расставил ноги, меж коими качнулся, вися вниз головой, увесистый мужской отросток. Продолжил с напористо-брезгливым нахальством: – Мне надоели эти хлюпики с их куцыми махалками! И ты мне надоела! Как вечный перезвон над головами, вечно-зеленая трава и Древо, с которого нельзя сорвать, как эти разноцветные стекляшки, вазы, которые нельзя ломать и трогать.

Хочу есть! Еще хочу поддать под зад вон тому пузырю с крылами и обследовать те шишки, что лезут из твоей груди.

– Адам слеплен из дурных хотений, – дрожащею обидой напитывалась Ева.

– Ева слеплена из нудных слов, – немедля отозвался курчавый.

– Ева расскажет богу-господину, как ты ударил…

– А я расскажу Великому змею, как ты пыталась перелезть ограду Древа жизни, – перебил Адам.

– Не надо! – захлебнулась испугом Ева, – я ничего и никому не расскажу.

– Я тоже подожду, – меланхолично отозвался голенький мучитель, обозревая левым глазом стеклянный купол, тогда как правый неотступно обследовал пушок на девичьем лобке. Туда же воровито и проворно нырнула его лапка: цапнула, щипнула, обжигаясь неведомым пронзительным током, от коего вздувалась и всегда вспухала вниз головой висящая сосуля.

Отпрянула и взвизгнула младо-царственная особа, успев отвесить Адам-мельону когтистую затрещину, оставив на щеке четыре полосы.

Энки беззвучно засмеялся, теплясь невольным притяженьем к сорванцовой парочке.

«Пора! – внезапно вызрело решенье. – Там забродила, вызрела закваска, не находя исхода. И промедление чревато взрывом. Неуправляемый, зовущий к случке РАНЬШЕ СРОКА, он разнесет в клочья весь эксперимент».

Неслышно приподнявшись, Энки вышел из ограды под Древом жизни, прикрыв витой стеклярус ворот на защелку.

Сейчас его обременяла собственная плоть. И он присматривал укромное местечко, куда бы затолкать ее.

В дальнем закоулке Е DЕМа, у сочленения блестких сфер, где сходились углом две стены, зеленым буйством взметнулись три тамарисковых куста.

Энки протиснулся меж ними к прозрачности стены. Присел и прислонился к прохладной глади боком, затем лег на спину.

Застыл сосредоточенно, закрыл глаза. Стал глубоко, размеренно дышать, наращивая в себе упругость теплой энергетической силы. В нем начиналось расслоение. Препятствия, перегородки, блокады внутри тела растворялись. Оно – сплавленное в пульсирующее единство из костей, крови, мышц, отслаивалось, отпадало от его эфирно-сущностного «я». «Я» невесомо разбухало, перетекая миражом в пространство, пока не отделилось от недвижимой плоти. Он воспарил над собственным телом, поднялся выше над кустами тамариска. Поплыл, пульсируя, к центру E DEMа, охватывая бинокулярным и масштабным взором все, проплывавшее внизу в бессчетной совокупности деталей: от разноцветия газонов до каждой крохотной песчинки меж корней.

Нашел искомое: расслабленно окольцевав зигзагом три ствола, наполовину спрятанный зеленой куделью трав, в ней предавался сытой дреме величественный змей-питон.

Энки ужался, спрессовываясь в малую эфирность, снижаясь к дремлющей змее.

Достиг массивной треугольной головы со впаянной в нее голубоватой капиллярной сетью. Стал перетекать сквозь черепную кость вовнутрь.

Питон содрогнулся, хлестнул резиново тугим хвостом по зелени кустов, содрав листву. Свил два кольца и вздыбился над ними, поводя башкой, набрякшей бессмысленной угрозой. Затем обмяк. В иссине-темных бусинах-глазах зажглось разумное лукавство, и расползлась в ухмылке прорезь губ.

Струясь в зеленом буйстве трав, змей заскользил к девчонке, свирепым полыханьем взора испепелявшей кислого Адама, чью щеку сочно бороздили четыре красных полосы.

Энки узрел: два розовых точеных столбика перед глазами подмяли ступнями траву.

Лаекающе-скользящей негой он прикоснулся к ним – к горячей коже ног. Стал обвивать их вкрадчивым напрягом собственного тела, вздымая голову зигзагом вдоль бедер, вдоль полушарий бархатистого задка. Наискосок притершись к животу, содрогнулся, мгновенно ощутив ответный, чувственный позыв.

«Она созрела!»

– Великий зме-е-е-ей! – в испуганном восторге прошелестела Ева, податливо оцепенев в спиральной хладной хватке ползущего по ней цветастого бревна.

Энки, на локоть отстранившись от точеного лица, лизнул его молниеносно раздвоенным касаньем язычка. Продолжил ввысь движенье головы, сближаясь с куполом Эдема. Замер, наконец.

Он высился над Евой в два девичьих роста, обвив ее двойной, тугой спиралью, напитываясь дрожью окольцованного тельца.

– Не бойся ничего, дитя. Великий змей откроет Еве тайну, – мазнул протуберанец инородной мысли девичий мозг.

– Какую? – тотчас умерив дрожь, проснулась любопытством чувственная ведьмочка в подростке.

– Узнаешь все до темноты.

Он приподнял нагую статуэтку, чья кожа обжигала жаром собственное хладнокровье. Понес к ограде Древа жизни, сминая скользящим брюхом хрусткие соцветья трав.

Достигнувши ограды, стал поднимать малышку ввысь, под крону, в листья – к россыпи плодов, светившихся рубиновым шафраном.

Поднял. Застыл. Велел:

– Сорви и съешь.

– Нельзя! Бог-господин накажет! – в испуге отшатнулась Ева.

– Великий змей разрешает. Съев плод – познаешь тайну. Никто не смеет ею овладеть – ни мастера, ни херувимы, ни LU LU. Лишь ты одна достойна и допущена к той тайне, – втек в девочку соблазн.

– Но Господину сада все Адам расскажет! Он смотрит снизу… – теряла силы Ева, тогда как наполнялась ими, крепла в извечном любопытстве женщина, чья матриаршья суть вскипала жгучим первородством.

– Адам, хотя и смотрит, будет нем, как рыбы в водоеме. Ты обретешь владычество над ним, его словами, и станешь госпожой его желаний. Отныне испускать их станешь ты и ими же наказывать Адама, коль непотребными сочтешь его поступки и слова.

– И будет долго так?

Всегда разнеженно качнулся гибкий столб Энки. В нем негасимо грела и светилась Нинхурсаг – владычица его желаний.

Ева сорвала плод. И содрогнувшись, с кощунственным и жадным хрустом запустила в мякоть зубы. Сок, брызнувший наружу, стек на подбородок, закапал на сосцы упругих грудок.

Восторг мешался с ужасом в ее глазах. Все это впитывал Адам, завороженно следивший за процедурой святотатства.

– Сорви второй Адаму, – велел Энки, помедлив. До ждавшись исполненья» сложился пополам и опустил вкусившую запретного плода на землю. Текли мгновенья.

С них начался отсчет иной эпохи, чью изначальность сотворили смешанные гены: от тварей Сим-парзита и Хам-мельо, бога Энлиля и туземцев. Клан первых двух тотемных биовидов, чье детство эволюционно затянулось в миллионнолетьях, вдруг вынырнул на свет единым махом, обретя в Эдеме двуногую, с комфортом, оболочку для паразитарной сути. Ее приперчило картавое, болтливое бесстыдство, неитребимо-косоглазая живучесть, готовая в веках плодить себе подобных, совокупляться с визгом днем и ночью сидя, стоя, лежа, имея вечно воспаленный фаллос. Чья значимость для клана превосходила совокупность мозга и желудка.

– Великий Змей! – испуганно порхнул из Евы возглас, – во мне зажгли костер! Внутри все полыхает! Я превращаюсь… в ящерицу… хочется в траву… тереться, извиваться, сбросить кожу. А здесь горит и чешется, – уставилась она в промежность, пока еще прикрытые воротца, ведущие к блаженству и трепетавшие уже в неведомом, мучительном позыве распахнуться.

– Дай яблоко! – каленой завистью прорвался голосишко из Адама.

– Отдай, – шепнул Энки.

В победной, торжествующей усмешке раздвинулись змеисто губы: зачавкала с захлебным хрустом мужская половинка великого эксперимента, чье прародительское летоисчисление отсчитывало здесь первые мгновенья.

– Великий Змей послал мне испытанье мукой? – панически спросила Ева. – Что делать с моим телом? Оно бунтует! Оно уже готово самовольно оторгнуть голову и ноги, которые немеют!

– Сейчас узнаешь тайну, мы приступаем к ней! – шепнул Энки.

Напряг и отвердил свой хвост. Послав в извивы тела молниеносный импульс, он изогнул его и кончиком хвоста приблизился в воротца Евы, где пьяно буйствовала похоть.

Ввел твердый кончик меж пушистых губ, упершись осторожно в плевру.

– Я умираю! – взверещала самка, пожравшая уже девицу Еву. – Еще, мой господин, еще и глубже!

– Все это сделает Адам, – прошелестела в ней чужая мысль, – вон тем его отростком. Приблизься, приласкай бедняжку, чья вялая головка так поникла. Он расцветет в твоих руках и розово разбухнет. Тогда введешь его в себя, как я показывал хвостом.

– Не бойся, если будет больно. Боль сменит вскоре неизъяснимое блаженство. И что бы дальше не случилось – Великий Змей вас не оставит. Запомни – что бы ни случилось!

Он уползал. Достигнув тамарисковых кустов, перетекая Духом в собственную плоть, услышал позади в немолчном шелесте фонтанов, в фазаньих кликах, в райском звоне колокольцев, пронзивший все блаженный Евин вопль:

– Ой, умира-а-а-а-аю… еще Адам! И глубже, глубже!

Кто это ви-и-идумал, такое сладкое… о-о, господин наш, Великий Змей!

***

Спустя три дня Энлиль вернулся из долгого облета городов Сиппар, Бад-Тибира, Шуруппак, где осматривал буренье рудоносных штолен и подгонку каменных плит на новом космодроме.

Он торопился в Эдем: внутри вскипало нетерпеливое желанье увидеть тех, в ком прорастают его гены. Их любознательная прыть, напористый задор совать носы во все щели, их юная нагая непорочность и уморительный дар дразнить и перевоплощаться в кого угодно: в фазана, кролика и в самого Энлиля – все больше растопляли и притягивали владыку.

Перед отливавшими синевой хрустальными вратами Эдема завороженно застыли два хранителя сада – два стражника LU LU.

В привычный всем черненый эбонит их лиц впаялся серый ужас. Из сада исторгалась какафония животных, птичьих воплей.

Энлиль удивленно всмотрелся в парную, переливчато-стеклянную глубину заповедника.

Среди измятых трав, истоптанных газонов, изломанных кустов, разбитых ваз и опрокинутых скамеек носились с истошным верещаньем херувимы, метались кролики, всполошенно трещали крыльями фазаны, обдирая радугу хвостов о переплет ветвей.

Две пегие козы, взобравшись по уступам, торчали, сдвинувшись боками, выпучив глаза, на верхнем окаеме фонтана и струи с гулким хлестом трепали шерсть на их подбрюшьях.

Пригнув свинцовой тяжестью две верхних ветви Древа жизни, окольцевав древесную опору, свисал с нее, дергая хвостом, питон. Стреляя длинным языком из щели рта, ворочал очумело змей треугольною башкой. Шафранно-красные плоды, бесценное достояние клана, валялись на траве раздавленным, надкусанным, постыдным прахом.

Энлиль ворвался в сад: кипучим бешенством заходилось сердце. Готовясь испустить свирепый зов Адама с Евой, застыл он в изумленьи: с разгульным буйством протаранив бахрому листвы, невдалеке прорвал кусты и вымахнул на травяной простор Адам, вцепившийся в бедра херувима. Тот верещал и извивался, страдальчески кривя вымокшую в слезах мордашку.

Тотчас же, в двух шагах, явилась Афродитой из пенной зелени листвы нагая Ева. Змеясь курчаво-черным водопадом всклоченных волос, гневливо подбоченясь, спросила фурия:

– Адаму мало Евы?!

– Адаму много Евы, – влажным блеском расползлись губы юного сатира, как бывает много перченого мяса. – Тогда я, вместо него, впиваюсь зубами в пресноту банана.

– Иди ко мне, обжора, – велела Ева, – не забывай, что насыщать тебя Великий Змей позволил только мне.

– Иду, царица! – гнусаво, в подобострастии вихляясь, согнул себя Адам в полупоклоне. И приподняв над головою истошно визгнувшего пухлячка, швырнул в траву. Тот, ковыляя, волоча примятые крыла, с прискоком потянул в кусты.

Рыча, набросился Адам на Еву. Свалил в траву. Накрыл собой, являя небесам, остолбенело наблюдавшим сквозь стеклянный купол, егозливый танец лаково блестевшего задка.

– LU LU, сюда, ко мне! – грянул над спаренным гибридом трубный голос.

Испепеляя взглядом лица примчавшихся рабов, уронил Верховный,властелин начальные слова распоряженья:

– Вот этих двух…

Он остановил себя, затруднившись с выбором, поскольку достаточно обширен был арсенал уничтожения вредных особей в NI ВRU КI: препроводить их к нильским крокодилам, содрав наполовину шкуру, держать в растворе соли, засечь плетьми иль привязать к столбу в песках на самом пекле.

Но, сладостно перебирая варианты, он обнаружил внутри себя доселе неиспытанное неудобство, которое переросло в стопорящий отказ от любого из них при виде пепельно серевших детских лиц: они были плоть от плоти его, две почки, два отростка на властительном стволе.

Он с изумлением осознавал, что оторвать, отсечь их от себя, спровадить на тот свет придется через собственную боль, через терзание души, что было непривычно и нелепо.

Все это воспалило ярость – выходит, он не способен на расправу?! С кем? Вот с этим, едва созревшим отродьем самого себя, готовым обгадиться от страха? И кто их сотворил такими?

Э Н К И!

Все встало на свои места: необъяснимая покорность заносчивого братца, его царственной половины, так легко и без боя уступившим Энлилю своих LU LU… какая-то непонятная возня с доставкой мерзких тварей от туземцев и столь же непонятное исчезновенье их…

Итак, Энки все же готовил месть за похищение Лулу и виртуозно воплотил ее вот в этих похотливых обезьян, разнесших вдребезги Эдем. Он заказал Энки стерильное, бесполое изделье. А эти спариваются и способны расплодиться, умножить грязное свое потомство… которое теперь причислят к его клану?!

Где выход? Для начала – стереть из памяти Адама, Евы всех мастеров, LU LU, рабов и зашвырнуть двоих подальше от NI ВRU КI.

Он закончил распоряжение застывшим в обморочном ожидании рабам:

– Вот этих обезьян связать и сечь за осквернение Эдема. Когда поднимутся на ноги, доставить на MU GIR в дальние северные леса и выбросить среди зверей.

Но если все же выживут и занесут в туземные уши запретные теперь для них слова «Энлиль», «Эдем», «Адам» и «Ева» – найти, разрезать на куски, опрыскать мясо ядом кобры и скормить всем тем, кто им внимал.

Он слушал мольбу и вопли связаных подростков спиной и мерзнувшим хребтом, пропитываясь горечью раздавленной надежды: заполучить помошников и продолжение свое в веках. Все рухнуло.

Отныне стоит продолжать в веках лишь ненависть к Энки и увенчать, в конце концов, гнилое двухголовье власти единой головой Энлиля.

Которую сейчас так раздирает жалость.

– Знамо дело уморилась, умори-и-ила-а-ася-а-а-а! – закончила Анютка, являя собой, своим голосом девицу бывалую, отчаянную, кокетливую.

Она стояла на замурзанных досках сцены – голенастая, при косицах, с мосластыми руками. И не понять было многоликому зеваке-слушателю, глазевшему из зала на сарафанную финтифлюшку, в чем держится такая зычная мощь.

Анька-шкет из Подлиповки, дочка чокнутого Фельзера и птичницы Надежды, являла собой в натуральном виде трубу иерихонскую. Ходила, затравленно мурлыкала по деревне, куда переехали они после сдачи в дурдом Фельзера, голосила под истошное кудахтанье на ферме – все было понятно, кто на Руси не голосит в трудах праведных.

Но выбралась на сцену и – на тебе! Нараспашку, взахлеб, в буйной лихости, аж сердце заходилось в немом изумлении.

Очнувшись, бухнул зритель в едином раже в ладоши, грохнул ногами, выпуская наружу свой восторг.

Лихорадочно рождались будущие перлы в голове районного газетчика, сидевшего в зале на смотре вот уже третий час: «Традиции народного творчества»… «широта советской натуры»… «стенобитная сирена из Подлиповки»… «преемственные традиции великой Руслановой».

Фирма гвоздев не делала!

Анка, ошарашенная рукоплещущим грохотом, клюнула головой в зал, развернулась – руки метнулись по бокам. Опрометью прыснула за кулисы, втиснувшись там в пестрый табунок вундеркиндов районного масштаба, собранных на второй тур районной самодеятельности.

Зал взбудораженно грохотал аплодисментами за пыльным бархатом. Аплодисменты плотными сгустками лепились в овации, их можно было мазать на хлеб – ох, сладко!

Анка сунулась лицом в занавес, растопырила щелку в нем и поймала взглядом стол жюри. Во главе его сидел Крупный, убойно красивый мужик, вальяжно, терпеливо улыбался, прихлопывал ладонью о ладонь. Рядом – Мелкий. Этот, выставив остренькую челюсть, задумчиво, оценивающе двигал ею, смотрел в Анкину щель, через нее – прямо в трепещущее Анкино нутро.

Вся прочая рядовая середка при галстуках дружно чертила в блокнотах крестики.

– Выходи! Ну, гули-гули, гадкий утенок, ко мне! Я тебя осмотрю, – сытым котом мурлыкнул Мелкий прямо в ухо Анке.

«Ой, мама!» – отпрянула от щели, ужаснулась Анка. «Это мне, что ли?»

– Ну а кому же? Тебе, тебе. Марш на сцену.

Так они перемолвились через зал – неслышно для бушующего вразнос люда: что-то древнее, свое разворошила подлипкинская пигалица, растревожила в душах, и оно не желало успокаиваться.

Анка набралась храбрости, вышла. И тут вдруг пошло-поехало. Мелкий деловито возжелал. В соответствии с этим дернулось и заходило под сарафаном Анкино тазобедренное устройство. Прошлась она с вывертом и вихлянием, посылая по пути воздушные поцелуйчики залу, выделывая некие антраша. Под конец соорудила долгий присед на скрюченных ногах, ерзая ладонями по бедрам и тощему задку.

Зал ошарашенно затих.

«Нда-а-а – брюзгливо скрипнул Мелкий. – Рановато. Ни к черту. Брысь!»

Анку сдуло за кулисы. Зал гудел, урчал, вяло, вразнобой хлопал, приходил в себя.

Мелкий склонился к Крупному, цыкнул зубом. Крупный возвысился над столом, повел львиной гривой, волооко ползая выпуклыми белками по народу:

– Убедительная просьба, товарищи, цените время жюри и остальных участников. Просим тишины.

Анка сидела рядом с каким-то пультом, у прущих из пола в черную высь канатов. На пульте горел зеленый огонек, тусклым, застарелым перламутром мерцал мертвенно-пустой экранчик.

Анка горестно всхлипнула, корчась в муке: чегой-то она вытворяла?! Стыдобища-то, г-господи-и-и!

Огонек на пульте разгорелся, неожиданно подмигнул. В недрах серой коробки что-то включилось, интимно зашелестел голос:

– Ну-ну, это совсем ни к чему, дитя мое. И не трать влагу. Твоя слезина скоро будет оцениваться на мировых аукционах как алмаз – в каратах.

– Это… кто? – замирая в сладко-жутком предчувствии спросила Анка.

– Тот самый я, маленькая, тот самый. Я был груб. Но ты должна простить. Уже простила?

– Так я… ничего… зла не держу.

– Обворожительно. Истинные таланты, как правило, всегда незлые ничевоки. Это удобно, в конце концов, и рационально, – хохотнул шелестяще в пультовых недрах Мелкий. Продолжил неожиданно сухо:

– Итак, золотце, мы тебе картинки порисуем. А ты решай, хочешь ты их или совсем категорически наоборот.

Полыхнул и ожил доселе матовый экранчик. А на нем… Анютка в своем птичнике! Узнала она себя сразу.

Однако что-то не вязалось тут со временем: грубая и матерая деваха Анка, лет на пять старше нынешней, перла ведра с кормом по проходу между клетками. Вздулись жилы на оттянутых руках, юзом расползались заляпанные резиновые сапоги по кисельной вони помета. Ходуном ходила в задышливой работе набрякшая грудь в ветхой, застиранной кофтенке.

Остервенелое клохтанье лезло в уши со всех сторон: полуголые, почти без перьев синие птицы-куры бились за прутьями, провожая вылупленым зраком проплывающий мимо корм.

Оскользнулась и грохнулась Анка на пол. Ведра с хряском на бок опрокинулись, сорная рожь – по дерьму врассып. Протискивались к ней со всех сторон сквозь прутья ободранные до крови петушьи гребни, исторгая из багровых глоток людоедские вопли.

Глотала хинно-жгучие слезы Анка, елозя пальцами в склизкой вони, норовя подняться, да все никак не удавалось.

Изловчившись, наконец встала на карачки, упираясь взглядом в бурое месиво под собой. Что-то влезло вдруг в поле зрения: тугое, белесо-круглое.

Тряхнула головой Анка, сгоняя слезы с ресниц, и обмерла: продрав истертую кофтенку, выперла наружу собственная, футбольной накаченности сиська с розовым соском.

– Х-х-споди… мамочка… как это? Когда такая стыдобища была? – ахнула у пульта настоящая, нынешняя Анюта, полыхая едучим стыдом, озираясь. – А увидит кто?!

– Не была – будет, может быть. Ай-яй-яй. Чур, меня, чур. Пардон, маленькая, перебор, что весьма прискорбно. Долой, кыш! – замемекал в утробе пульта козлиный тенорок Мелкого. – Немедля переключить, не-мед-ля!!

Тотчас исчезла с экрана Анка в навозе, и возник… папань-ка! Собственной персоной Фельзер Юрборисыч. В своей десятиместной палате районного психдиспансера, по простому – дурдома.

Сидел он голенький, скорбно-несчастный, скорчив ноги на табурете посреди палаты – в центре хоровода.

Хороводились вокруг него девятеро разномастных мордоворотов, всклоченных, в тюрбанах из серовафельных полотенец, завернутые в дрань простынных тог. Шлепали по полу босые лапы с черными ногтями.

Каждый, шлепая, гундосил свое, кровожадное, норовя поочередно вмазать «центровому» – закоченевшему Юрборисычу. Тоненько и несчастно взмыкивал тот на каждый «вмаз». Изощрялся хоровод по-всякому: и шалобаном по темени, и журнальной толстой трубкой по распухшему уху, и вафельным жгутом полотенца по рельефным ребрам.

Взвыла в голос Анка от жути этой картины, породив тут же ответное верещанье в недрах пульта:

– Сволочи! Антисемиты! Уголовно-бандитское деяние творится, граждане! Куда Наркомздрав смотрит, где, черт возьми, санитары?! Ай-яй, дитя мое, прискорбно переключам-с! И не-мед-лен-но!

Смазалась и выщелкнула с экрана психушная абракадабра, сменившись переливчато-скучной гладью.

Мало-помалу стала сгущаться на глади иная картина.

За длинным, стерильно-скобленым столом в ветеринарной заимке Фельзера проявились двое: тетка Маша, жена мамкиного брата Прохорова с Кавказа, да сынок ее Василек, хлебнувший вдосталь голодной безотцовщины.

Распахнулась дверь, а в ней мамка Анюты, захлюстанная дождем. От промокшего ватника пар валит. Едва волоча ноги, потащилась к лавке с сумкой, рухнула на желанную: девять верст хлюпала мокрым лесом, по грязюке, доставляя родичам прикорм.

Отдышавшись, молча выложила на стол каравай хлеба, кус сала, вареные картохи.

Глядя на жадно жующего Василька, у коего желваки на синюшных скулах вот-вот кожу порвут, на иконно-глазастую худобу тетки Маши, истово сметающую крошки со стола в ладонь, содрогнулась Анюта от горя-горемычного, пялившегося на нее с экрана, от жалости к себе, увязшей по уши в этой посконной нищете, без надежды вылезти из нее.

– Дитя наше, таки понял я, больше не хочет всего этого? – с догадливой вкрадчивостью высочился из пульта голос и ввинтился в мозги Анке.

Молча, ненавистно мотала головой Анка: не хочет, до волчьего воя не желает больше!

– Очаровательно, малыш. Тогда мы, сориентировавшись умненько post faktum, найдем общий язык.

– В два – перерыв. Ждем тебя в гримуборной на втором этаже. Выйди и войди. О вы-ы-ы-ы-ыйди, Нисэт-т-та, ко мне на-а-а балкон! – трепетным фальцетом опростался пульт.

Щелкнул и отключился.

Дикой нежилью, хазарской пустыней стлалась улица под ноги Пономареву, щетинилась верблюжьей колючкой жалостливых взглядов из окон, дверей, калиток.

Донесло сарафанное радио тетки Глаши всем обо всём. Описала Глаша Ивану и ночное явление Тушхана с пьяной Иркой на штангистском плече.

Почти час сидел Иван у запертой двери Ирэны, молил открыть для разговора: забудется все, уедут они, механизаторы широкого профиля везде нужны.

Не открыла. Лишь подала голос, прорвавшийся сквозь рыдание:

– Продала я нас, Ванечка, мерзко продала. Опоил он меня отравой, изломал… жаль не до смерти. Прощай, миленький, не марайся о мой позор. Спасибо за ласку. Одна она осталась теперь на всю жизнь.

Теперь сами вели ноги Ивана, толкались тупо о земной шар, встряхивая колючий шлак, что шуршал в голове.

Привело его к запертой библиотеке, рядом с которой стояла какая-то нездешняя «Победа».

Сел он на скамейку перед столом, где когда-то мерились они силой с Тушханом, и закоченел в муке, влипнув малой хитиновой мошкой в вековую толщу пыточного янтаря.

Мало-помалу возвращался слух, сползала муть с глаз. Тогда и зафиксировал он какое-то смутное перемещение вдоль улицы, упиравшейся в спортгородок перед библиотекой. Сосредоточился и всмотрелся.

Черными, резко очерченными манекенами перемещались вдоль улицы три фигуры в черкесках, с блескучими газырями, при чеканенных серебром кинжалах. Чертили зигзагами путь от дома к дому. Трескуче, буйно лупили в ворота, в стекла окон, испуская сверлящий, покровительственный зазыв:

– Дядька Игор!

– Сирафим Игнаты-ы-ыч…

– Николяй Стыпаны-ы-ыч! Пирходи все на суватьбу васкирисени, джена бири с сабой, дэти тожа бири!

Ни свет ни заря метнулся Тушхан поутру в Правление. Просочился (с бутылкой) сквозь сторожа Савелия к телефону и оповестил дядю в грозненской гостинице о своем втором, после мастерской штанги, не менее важном покорении мамзели.

После чего тотчас отправил главпотребсоюзовец к шустрому племяшу автомобиль «Победу» с двумя особо приближенными для организации свадьбы.

В.Н. ГАНИЧЕВ, Председатель Союза писателей России, профессор.

«Роман Евгения Чебалина «Безымянный зверь» показывает, что корни большинства наших сегодняшних проблем следует искать именно в истории… в той двухтысячелетней исторической перспективе, где завязывались узлы многовековой борьбы всех тогдашних и будущих фарисеев с явившимся на нашу землю Божьим сыном. …Роман обозначает направление, на котором нашу литературу могут ожидать в будущем большие художественные открытия.

Самой высокой похвалы заслуживает главный редактор журнала «Север» Станислав Панкратов, не побоявшийся напечатать на своих страницах столь неординарное произведение, причем не просто неординарное по своей художественной форме, но и откровенно небезопасное по нынешним временам, так как в нем открыто поднимается вопрос о силах, принимающих участие в разгроме России».

(Из доклада на Пленуме правления Союза писателей России в декабре 2002 г.)