Целую неделю писал я свой доклад. Осунулся, постарел. До сорока восьми лет не читал стихов, а тут из Маяковского три цитаты привел, басню Михалкова использовал. А пословицы и поговорки — чуть ли не в каждом абзаце!

Три часа продолжался мой блестящий доклад! Слушали затаив дыхание. Когда перешел к самокритике, раздались возгласы одобрения, общий смех. От рукоплесканий чуть потолок не рухнул!

— Товарищи, — говорю, — в срыве поставок молока и мяса кто виноват? Я! Был нетребователен, беспечен! Халатен был! И не только к колхозным буренушкам, но и к свиньям я относился по-свински. А почему клубная, культурно-массовая работа у нас в загоне? Я ей мешал! А инкубатор почему плохо выводит цыплят? Да потому, что я виноват.

Всю вину взял на себя. В пылу рассказал и то, чего, кроме жены и моего свата-завхоза, никто не знал. Все выложил! Руководители от масс не должны ничего скрывать!..

В горле у меня пересохло, запершило. Тронутый бурными аплодисментами, еле сдерживаю слезы. После доклада мне жмут руку, хвалят, шутят, что, мол, я для красного словца не пожалею и отца родного!

А говоря между нами, на такое выступление надоумил меня зять мой. Он опытный профсоюзный работник. Правда, небольшой, но все же деятель. Лучше, говорит, самому назвать себя дураком, чем это потом сделают другие. Люди скажут: раз он сам признает себя дураком, значит, он умный! Вот я по этому принципу и построил свой доклад. Авось, думаю, еще раз поверят мне, изберут председателем! Что ни говори, а быть председателем лучше, чем, скажем, возить навоз.

После доклада я был уверен: пройду! Но когда начали обсуждать мою кандидатуру, слово попросил один из наших аксакалов.

— Я так думаю, — сказал он, — во всех тяжких грехах председатель признался чистосердечно, а потому давайте к суду его не привлекать, а только снимем с поста и выкинем из правления!..

Все колхозники хором поддержали старика…

А я… что ж… подвел меня зять!

На ходу застегивая пальто, я вылетела из своего кабинета. Опаздывала на заседание Президиума Верховного Совета Дагестана.

— Фазу Гамзатовна! — окликнула меня женщина, сидевшая в приемной.

— Не могу, опаздываю.

Потом, через три часа, когда я вернулась на работу, женщина все еще ждала.

— Проходите, пожалуйста, садитесь. Я вас слушаю.

Она не спеша, спокойно сняла пальто, повесила его на вешалку и, поправив платье, на черном фоне которого были разбросаны пышные голубые розы, села.

— К вам, наверное, обращаются с разными просьбами, — женщина рассмеялась. — Но с такой, как у меня, никто, я думаю, у вас еще не был… Не знаю, с чего и начинать… — Она сделала паузу, вздохнула. — Дело в том, что у меня есть муж.

— Очень приятно, — я улыбнулась.

— Мы давно вместе, и дети есть.

— Тоже весьма приятно.

— А муж гуляет! — Губы ее вздрогнули, на них заиграла улыбка, в глазах не было ни капельки огорчения. Словно бы она радовалась этому.

— Надеюсь, я тут ни при чем?

— Нет, нет! Это у них началось давно. Чего только мы с мамой не применяли. Бульдозером не оторвешь мужа от нее — как сумасшедший!

— А что вы применяли?

— Чтобы все рассказать, целый год нужен. Каждый день, за час до окончания смены, мать ходила к нему на работу и приводила домой. Он у меня не пьет, не курит, не ругается. Только что-то рано начал ложиться спать. И я тоже. Утром просыпаюсь, он лежит. Радуемся, что оторвали его от этой. Но однажды соседка мне и говорит: «Что у тебя за сон, спишь как мертвая! Все соседи видят и слышат, а ты нет». — «А что я должна видеть?» — «Твой муж встает каждую ночь, выходит через окно и, пройдя один квартал пешком, садится в «Жигули» красного цвета, номер мы не разглядели. Отправляется, куда ему надо, потом через три-четыре часа возвращается». — «Не может быть!» — «Дорогая, да об этом все знают, — засмеялась моя соседка. — Можешь сама убедиться…» Я пришла домой и ничем не выдала волнения. Легла пораньше, сослалась на головную боль и сделала вид, что сплю. Время тянулось долго. Во мне словно шайтан бесился, так я жаждала поймать обманщика. И действительно, в полночь муж встал, потихоньку оделся, открыл окно. Прыг! Я тут же бегу к такси, с которым заранее договорилась, указала место, где стоят «Жигули». Они едут, и мы не отстаем. Вот уже кончается город… «Куда же ехать?» — нервничает таксист. «Я заплачу вдвойне, втройне, не упускай эту машину», — говорю. Наконец, в тридцати километрах от города, «Жигули» поворачивают в поселок, останавливаются у дома с голубыми воротами. Навстречу выбегает на первый взгляд девчонка, худенькая, высокая, с распущенными волосами. Мой муж почти бросается к ней, и, взявшись за руки, они входят в ворота. Я тогда выскакиваю из машины и окликаю мужа. Он поворачивается, как будто бы ничего не случилось, и, не выпуская руки своей любовницы, говорит: «Зачем ты пришла?» — «Посмотреть, в какую яму ты упал!» — «Я люблю эту женщину и никогда не брошу!..» На той же машине я вернулась домой. Муж не появлялся три месяца.

— А дети? — поинтересовалась я.

— Всю зарплату посылал через друга. Потом моя мать привела какую-то колдунью. Украли камень из стены дома разлучницы, сожгли на нем ее и его волосы, бросили все это в темную пропасть. Принесли воды из ее двора, смешали с водой нашего двора, смешанную воду налили в глиняный кувшин и оставили его на солнце, пока вода не испарилась. Но ничего не помогло: муж не вернулся.

— Да… — неопределенно протянула я.

— Потом мы с матерью поймали разлучницу и ругали и оскорбляли — она не ответила ни единым словом. Сидела и улыбалась. А когда наконец мы устали, она сказала: «У вас все?» — «Нет, мы еще тебе покажем! — крикнула мать. — Напишем на работу».

— И вы написали? — спросила я.

— Да, много заявлений. Ее то ли выгнали, то ли сама ушла. Теперь в другом месте работает. Маляр она. Не пропадет. А моему мужу дали два выговора. Я не хочу, чтобы его с работы выгнали: зарплата уж больно хорошая. Все деньги он отдает нам. Вот я и хотела вас попросить… — Она многозначительно посмотрела на меня и улыбнулась.

Меня все больше и больше раздражали улыбка и смех этой женщины. Она рассказывала семейную трагедию, но не сердцем, а словами. По тому, как сияло ее упитанное лицо, какая она была выхоленная, неподвижная, ясно было, что она нетрудовой человек.

— А вы сами-то работаете?

— Я не работаю, у меня ведь двое детей. Да и не люблю утром рано вставать, не привыкла. А муж весь в работе, все может делать, себя нисколько не жалеет. Я и хотела вас попросить…

— Чтобы я с ним поговорила? Какое же я на это имею право? Он у меня не работает.

— Не об этом. Знаете, он всегда был к вам неравнодушен, достает все книги. Выступаете вы по телевизору или по радио — он весь замирает. Я даже один раз от ревности выключила телевизор.

— Смотрите?! — улыбнулась я. — Сижу и не знаю, что из-за меня семейные скандалы.

— Я хочу отомстить этой женщине так, чтобы ей было больно. Единственный человек, который мог бы мне помочь, это вы.

— Я?!

— Конечно! Поиграйте с ним в любовь, пококетничайте. Если вы подадите хоть маленькую надежду, он уйдет от нее, я же знаю!

— Да? — расхохоталась я. — Это просьба уникальная. Ко мне приходят очень многие женщины, но такая, как вы, первая. Эта история должна войти в историю… Только вы не боитесь?

— Чего мне бояться? Алименты-то я в любом случае получу. Лишь бы отомстить ей, чтобы она мучилась, чтобы она знала, что брошена ради другой женщины!

— Знаете, я не артистка, а поэт. Играть в любовь не умею, могу только любить. Сердце у меня одно, и оно наполнено так, что любовь плещется через край, — ответила я.

— А я надеялась на вас!.. — Женщина долгим взглядом посмотрела на меня, лениво поднялась и, не попрощавшись, вышла.

На улице подрались двое мальчишек. Одному лет восемь, другому — десять. Старший отколотил младшего.

— Ну, погоди, — пригрозил тот, всхлипывая, — вот пройдет года три, я стану старше тебя, тогда за все отплачу!

Жили два брата. Один был зажиточный, другой — бедняк. Когда богатый собирал гостей, сажал брата у самого порога.

Однажды бедняк одолжил у соседа дорогую нарядную шубу. На этот раз богач встретил его с приветливой улыбкой и посадил на почетное место. Но брат к еде не притронулся, только протягивал к блюдам рукава своей роскошной шубы да приговаривал:

— Ешь, шуба, ешь, здесь не я гость, а ты.

Купец с рыжей бородой, желая посмеяться над своим безбородым слугой, при народе громко спросил:

— Почему у тебя нет бороды? Мусульманину это не к лицу.

— Виноват, господин, — возразил слуга. — Когда раздавали бороды, я опоздал немного, и черных уже не было, а рыжую брать не захотелось: давно известно, что рыжебородые — грубияны.

Как-то давно, еще в царское время, солдат повстречался на мосту с офицером. Хотел пройти незамеченным, но офицер остановил его и гневно спросил:

— Почему не отдаешь честь?

— Простите, ваше благородие, я действую согласно уставу. В сто тридцать третьем пункте сказано, на мосту чести не отдавать.

Офицер смутился. Однако, придя в казарму, открыл устав и увидел, что в нем всего 132 пункта.

Один лапотник, не видевший хорошей жизни, размечтался:

— Распродав лапти — куплю козу, коза принесет козлят; их тоже продам — куплю овцу, овца принесет ягнят; их тоже продам — куплю корову, корова отелится, продам теленка — куплю кобылу, кобыла ожеребится, запрягу жеребенка…

Тут сынишка крикнул:

— Папа, я буду ездить на жеребенке верхом, ладно?

— А-а, ты хочешь переломить ему хребет?! — возмутился отец и дал сыну подзатыльник.

Все началось вот с чего: исчез дворник. День нет, два нет, три нет. Обычно на четвертый день он выходил — совесть заедала. А в этот раз и на четвертый день не вышел. Мы побежали к управдому.

— Вы за мои кадры не волнуйтесь! — загадочно ухмыльнулся управдом. — Не надо.

— Да ведь во дворе черт ногу сломит!

— Не сломит, — твердо ответил управдом. — Не те времена. Терпите.

Мы терпели три недели, потом месяц, потом еще три недели. Двор напоминал лесную лужайку после выходного дня. Запахло воскресником.

Однажды утром во двор привезли огромный ящик, который с трудом перенесли в будку к дворнику. Потом заявился и сам он, гордо сказав любопытным:

— Был на курсах. Теперь буду работать с помощью электронного друга.

Через пять минут двор узнал, что наш дворник вооружен суперновой ЭВМ, которая делает миллион операций в секунду. Будто бы вначале предлагали дряхлую эвээмку, которая делала только сто тысяч операций, но жилуправление отказалось.

Около будки теперь всегда толпились ребятишки, которым очень занятно было наблюдать, как наш дворник с силой вдавливал кнопку внутрь ЭВМ и с блаженной улыбкой ждал ответа.

Через неделю мы узнали, что наш двор занимает площадь в 4275 квадратных метров, что асфальтом покрыто 121,817 квадратных метра, что вымоина, которая нагло наполняется после каждого дождя, вмещает 3 кубических метра воды. Еще мы узнали, что каждый жилец приносит с улицы во двор 2,17 грамма грязи, а из дома — 1,3 грамма пыли.

Потом дворник перешел границы нашего дома, и мы узнали, что по грязенасыщаемости наш двор занимает 113-е место в городе, 284-е в области, 825-е в границах страны и 3825-е в мире.

Последний раз мы видели нашего дворника в понедельник. Он погладил серые бока ЭВМ и хрипло заявил:

— В аспирантуру подался, бывайте!

…Сейчас он пишет диссертацию. А во дворе что у нас делается!..

Кадровик повертел в руках мой новенький диплом и спросил:

— Спортом занимаешься?

— Угу. Штангой и шахматами.

— Молодец, А как насчет общественных нагрузок?

— Пожалуйста. Могу возглавить кассу взаимопомощи, прочитать лекцию, сходить на дежурство…

— Золото, а не парень. А в самодеятельности можешь участвовать?

— Могу петь, играть на саксофоне, декламировать…

— А может, у тебя и хобби имеется?

— А как же! Коллекционирую чучела зверей.

— Ай, молодец, сразу во всем сознался. Вижу я, что тебе на нашем заводе некогда будет работать!

Форвард команды «Дизель» Р. Атакин вошел в магазин.

Грузчик Гариф сказал ему:

— И как ты умудрился промазать вчера на тридцать восьмой минуте?! Надо было пройти к воротам поближе — и ударить!

— В следующий раз так и сделаю, — мягко ответил Р. Атакин.

Тут к ним подошел продавец Магсум и заорал:

— Ты кого слушаешь?! Ты меня слушай! Надо было тебе паснуть Махмуду! Он был ближе к воротам, и его никто не «держал».

— В следующий раз! — мягко ответил Р. Атакин.

Тут в разговор вступил директор магазина:

— Нашел кого слушать! Ничего они в футболе не понимают! Они же офсайд от пенальти не отличат! Тебе надо было бить в левый угол. Вратарь ждет в таких случаях удара в правую сторону, а ты ему сюрприз!

— В следующий раз так и сделаю! — мягко ответил Р. Атакин. — И добавил: — Кстати! Я уже пять минут жду продавщицу хлебного отдела, а ее все нет!

— Не суйся не в свое дело! — хором ответили грузчик Гариф, продавец Магсум и директор магазина.

Получил я как-то письмо:

«Здравствуй, дружище! Как твои дела? Нагряну на днях, жди! Привет всем твоим. Закир».

Я его небрежно просмотрел и отложил в сторону.

Письмо взяла моя жена.

— Что за слово «дружище»?! Такого трезвый человек не напишет. Это уж точно!

— Ну, почему не напишет? — слабо возразил я. — И трезвые люди всякое пишут.

— Пьяница этот твой друг, вот что я тебе скажу, — твердо сказала моя супруга. — Знаю я этих алкоголиков!

Я промолчал. Иногда это лучшее, что может сделать мужчина.

— И потом, — продолжила жена, — с чего он так заботится о твоих делах? Наверное, ты ему жаловался, что со мной плохо живешь, что я тебе, мол, покоя не даю! Писал, да?

— Не! — сказал я слабым голосом. — Я его адреса не знаю. Он же уехал давно!

— А то с чего бы он написал: «Нагряну на днях, жди»? Значит, он знал, что ты его ждешь, что ты тут живешь и никуда не уехал.

Я промолчал. Иногда это лучшее…

Жена вчитывалась дальше. И вдруг спросила:

— Рустам! Откуда у тебя любовница?

— Кто???

— Любовница!

— Почему ты так решила?

— Это не я решила. Это твой Закир так пишет. Я же не дура, чтобы не понять, что скрывается за этой фразой: «Привет всем твоим!» Твой Закир знает, что я прочитаю это письмо, и поэтому зашифровал его.

— О, аллах! Если бы мой друг знал, что ты будешь читать это письмо, он бы сразу поставил точку.

— Точку?! — переспросила жена. — Надо подумать, что бы это значило!

Я посмотрел на небо, затянутое тучами, и мне вдруг захотелось помечтать.

Осень. Две тысячи сотый год. Звонит один председатель другому и говорит:

— Хасан, тебе не нужно два хороших дождливых дня, а? Тут бюро распределения погоды навязывает мне их, а у меня уборка, сам понимаешь!

— А ты откажись!

— Да, откажись! Потом у них весной не допросишься! Скажут, осенью отмахивался.

— У меня, дорогой ты мой, тоже уборка. Знаешь что, позвони Булату, ему нужен дождь.

Звонит наш Хайбулла Булату.

— Послушай, Булат, тебе не нужно два хороших дождливых дня?

— Спасибо, Хайбулла, не надо. У меня делегация из Африки. Сам понимаешь, гости!

Кладет трубку Хайбулла. Вдруг звонок. Хайбулла берет трубку, и лицо его сияет. Звонит зять с киностудии. Он снимает исторический фильм о жизни предков в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, и ему позарез нужен часов на тринадцать мелкий нудный дождь.

Хайбулла обменивает два дождливых дня на запча… (тьфу, это же две тысячи сотый год!), на право просмотра всем колхозом нового фильма.

— Давай купим дачу, — сказала как-то раз моя жена Тойни. Не так давно она вышла на пенсию и теперь искала, куда бы приложить свою кипучую энергию.

— Зачем нам дача? — спросил я. — Что мы там будем делать?

— Как это что? Ты будешь отдыхать после работы, дышать свежим воздухом, а я начну разводить помидоры.

Я согласился. Мы купили участок с времянкой, и Тойни тут же принялась за дело. Она достала рассаду и высадила ее на грядку. Целыми днями Тойни ковырялась в земле, ухаживала за нежными стебельками, удобряла их, а в перерывах усердно штудировала «Справочник садовода».

Мне нравилось по вечерам читать газету в гамаке, а потом ужинать на свежем воздухе.

Все было прекрасно, если бы не наш сосед по участку Мартти Нурми. Он очень любил подшучивать над нами. Соорудил я на своем участке скворечник, который скоро облюбовали птицы. Я мог часами наблюдать за их веселой суетой.

— Хочешь, чтобы скворцам стало еще удобней? — спросил меня как-то Мартти. И посоветовал выкрасить скворечник белой нитрокраской. По неопытности я последовал его совету. С тех пор мой скворечник опустел к вящему удовольствию Мартти.

Потом он стал уверять меня, что на нашем участке есть артезианский источник.

— Он проходит неглубоко, — говорил Мартти. — Нужно только вырыть яму глубиной полтора-два метра, и колодец готов.

Четверо суток я, как проклятый, копал землю. Яма в два человеческих роста — а воды нет как нет. Я заподозрил неладное. Тут на наш участок зашел сияющий Мартти. Взглянув на меня, с ног до головы перепачканного землей, он расхохотался.

— Я пошутил, — сообщил он, вдоволь насмеявшись. — Нет никакого источника. Зато ты хоть немного занялся физическим трудом, а это полезно для здоровья!

Я был вне себя и жаждал мщения. Случай представился сам собой.

Тойни вычитала в своем справочнике, что помидоры растут гораздо лучше, если каждое растение привязать к воткнутой в землю палочке. Я нарезал на берегу реки ивовых прутиков, и Тойни целый день втыкала их в землю и аккуратно привязывала к каждому молодые стебельки рассады.

Но в том году нам так и не суждено было полакомиться собственными помидорами. Однажды утром приморозило, и все томаты погибли. Погоревали мы с Тойни, да делать нечего…

Прошло несколько месяцев. Как-то раз, вернувшись с работы, я взглянул на грядку, где раньше росли помидоры, и оторопел: всеми забытые ивовые прутики, еще вчера уныло торчавшие из-под земли, проросли и подернулись изумрудной зеленью молодых листочков.

Тут как раз пришел Мартти. «Ну, — думаю, — сейчас выставит нас на посмешище: горе-огородники, вместо томатов иву выращивают на грядке…» Но Мартти, против обыкновения, не засмеялся, а внимательно разглядывал зеленеющие прутики.

Я вспомнил, что у моего насмешника-соседа была одна слабость: он был чрезвычайно мнителен ко всему, что касалось его здоровья. Его любимым занятием был сбор лекарственных растений. У меня созрел план мести.

— Что это за кустики? — спросил Мартти с неподдельным интересом.

— Ах, это… — я старался говорить как можно спокойней. — Это, видишь ли, редкое лекарственное растение. Его нам прислала дочка из Крыма, и называется оно Corvus Corone.

— А какие болезни оно лечит? — спросил заинтригованный Мартти.

— Практически любые. Нужно собрать с него листья, настоять их на водке и принимать по столовой ложке три раза в день.

Мартти заволновался.

— Слушай, сосед, ты не мог бы дать мне несколько кустиков? А то в последнее время я себя очень плохо чувствую…

— Ладно уж, так и быть, — махнул я рукой. — Бери!

Мартти с преувеличенной осторожностью вырыл несколько саженцев и, рассыпаясь в благодарностях, удалился.

Я представил себе, как он будет принимать мое лекарство. Мой сосед был убежденным трезвенником и терпеть не мог спиртного.

— А что такое Corvus Corone? — спросила меня Тойни, которая слышала наш с Мартти разговор. — Даже не подозревала, что ты знаешь латинский язык…

— «Corvus Corone» в переводе означает «ворона обыкновенная», — объяснил я жене. — На этом мои познания в латыни заканчиваются.

Кто из нас не мечтал в детстве стать писателем? Мечты, мечты… Не миновал их и я. Очень заманчивой казалась мне перспектива не ходить на службу, а сидеть дома в удобном кресле, постукивать себе на машинке и зарабатывать лавры… Повзрослев, я понял, что почивать на лаврах дано далеко не всем писателям, и пошел работать учителем в школу. Работа пришлась мне по душе, время бежало быстро, и я позабыл о своих детских мечтах.

Как-то раз после урока я случайно услышал разговор двух своих учеников.

— Наш старикан сегодня как с цепи сорвался. Восемь «пар» за диктант влепил.

— А что с него возьмешь? Старость — не радость…

Я понял, что речь шла обо мне, и ужасно расстроился. Неужели я и впрямь стал стариком?

Своими огорчениями я поделился с другом, который работал в редакции литературного журнала.

— Не печалься, старина! — утешил он меня. — Если не хочешь быть старым школьным учителем, переходи работать к нам и будешь молодым журналистом!

Я подумал и согласился. Через некоторое время меня вызвали на заседание редколлегии.

— Что пишете? — спросил главный редактор. — Рассказы? Повести?

— Нет. В основном учебные планы…

— Понятно. Значит, очерки.

— Ну, я бы не сказал…

— А переводить когда-нибудь приходилось?

— В общем-то, приходилось, — решил сострить я. — Дело в том, что наш дом стоит рядом с райсобесом, и часто старички и старушки просят меня перевести их через дорогу.

Шутка была по достоинству оценена.

— Да ведь ты — прирожденный юморист, — сказал главный редактор, — а нам как раз нужен заведующий отделом юмора.

Итак, как и предсказывал мой друг, старый школьный учитель превратился в молодого начинающего журналиста. Только вот с юмором была загвоздка. Для меня в то время весь юмор сводился к анекдотам типа «приезжает муж внезапно из командировки…» и так далее…

— Наш журнал не сборник старых анекдотов, — заметил мне главный, когда я предложил для публикации несколько вариаций на тему командированного мужа. — Нам нужен юмор литературный и здоровый!

Легко сказать.

А где взять такой юмор?

Написал я тогда от руки объявление «Прием юмористических рассказов ежедневно с 14 до 16 часов» и повесил его на дверь своего кабинета.

Авторы не заставили себя долго ждать. Никогда не подозревал, что так много людей занимается столь несерьезным делом, как сочинение юмористических рассказов.

Стал я потихоньку предлагать рассказы своих авторов в номер. Но угодить всем членам нашей редколлегии было совсем непросто.

— Эта очень смешной рассказ, его нужно печатать немедленно, — говорил один.

— Рассказ действительно неплохой, но неактуальный, — вмешивался другой. — На мой взгляд, с его публикованием можно повременить.

— Не смешно, старик! — завершал дискуссию главный, и рассказ отправлялся в корзину.

За год мне не удалось напечатать ни одного рассказа. Авторы смертельно обиделись на меня и перестали приходить. Я был в отчаянии и очень жалел, что пошел на поводу у своего друга и ушел из школы. Днем и ночью в ушах звенел голос главного: «Не смешно, старик. Не смешно!»

Как-то вызвали меня на редколлегию.

— Мы тут посоветовались, — осторожно начал главный, — и решили передать отдел юмора другому человеку.

Он замолчал, ожидая реакции. А я не мог скрыть своей радости.

— Спасибо, старики! — сказал я, и облегчение, отразившееся на моем лице, было, как видно, столь явным, что члены редколлегии не выдержали и рассмеялись.

Они хохотали долго, а потом главный сказал:

— Ну, старик, уморил… Наверное, мы поторопились. Чувство юмора у тебя все-таки есть. Так что оставайся пока на прежнем месте.

Теперь мне придется самому писать юмористические рассказы. Сейчас закончу этот рассказ и покажу главному. Уверен, что он ухмыльнется и процедит по привычке: «Ну и что? Не смешно, старик!»

Только на этот раз я не стану с ним спорить. В самом деле, ничего смешного…

Эту историю поведал мне мой приятель Ханнес, с которым мы когда-то учились в школе и даже сидели за одной партой.

Ханнес работает в крупном учреждении. С тех пор как в его отдел пришел новый начальник, он твердо решил при первом удобном случае подать заявление об уходе. В самом деле, как можно работать под руководством человека, почерк которого столь неразборчив, что никто не в силах расшифровать его резолюций?

Сдает, к примеру, Ханнес квартальный отчет. Три дня над ним корпит, считая выходные. А начальник возвращает ему отчет с какими-то таинственными иероглифами на полях. Как ни старается Ханнес вместе с сослуживцами прочитать замечания шефа, ничего не получается. А пойти к начальнику и спросить его напрямик, мол, чего это вы там на моем отчете накарябали, Ханнес не решается. Неудобно… Как-то раз переписал он отчет заново, ничего в нем не изменив, и отнес к шефу. А тот взглянул и говорит: «Ну вот! Вы учли мои замечания. Теперь все правильно».

Тогда-то и решил Ханнес уволиться. Одно дело, когда начальник с каллиграфией не в ладах, но если у него и мнение собственное отсутствует, то далеко ли до самодурства?

«Вот дождусь отпуска и напишу заявление, — думал Ханнес. — А пока я отдыхать буду, вопрос сам собой решится». Он уже подыскал себе новое место, где начальником была женщина. А у женщин, как правило, почерк круглый и аккуратный.

В последний перед отпуском день Ханнес пришел на работу пораньше и начал сочинять заявление об уходе. Вдруг открылась дверь, и в комнату вошел начальник. Он остановился у стола Ханнеса и принялся разглядывать черновик заявления: «В связи с тем, что между мной и начальством возникли серьезные разногласия на почве каллиграфии, прошу уволить меня по собственному желанию».

«Ну, — думает Ханнес, — все пропало. Сейчас скандал устроит».

Но начальник, пробежав документ глазами, наклонился к Ханнесу и похлопал его по плечу.

— Бросайте-ка ваши бумаги, коллега, и отправляйтесь в отпуск. Прямо сейчас. Я вас отпускаю. А ваш вопрос мы тут сами решим, пока вы отдыхать будете. Так что ступайте, и приятного вам отдыха!

«Какая чуткость! Какой такт!» — изумлялся Ханнес по дороге домой…

Отпуск пролетел, как один день. Когда через месяц бодрый и загоревший Ханнес пришел на службу, чтобы забрать документы, то он увидел на рабочем столе свое заявление об уходе с резолюцией шефа. Как он ни бился, прочесть каракули начальника не смог.

Собравшись с духом (в последний раз ведь!), Ханнес пошел к шефу. Тот повертел заявление так и сяк, потом смутился и сказал: «Видите ли, у меня кошмарный почерк, я сам зачастую не могу разобрать, что написал. А бумаг, знаете ли, столько приходится подписывать, что всех не упомнишь… Сходите-ка вы к моей секретарше Леночке. Уж она-то просто обязана понимать мой почерк. Пускай она и прочтет вам мою резолюцию».

Потратив всего десять минут на дешифровку, Леночка прочитала Ханнесу следующее: «Против повышения должностного оклада, согласно данному заявлению, не возражаю».

…Ханнес и поныне работает в том учреждении. Да, чуть не забыл. Еще со школьной скамьи он отличался крайне неразборчивым почерком. «Ты пишешь, как курица лапой», — часто говорила ему учительница. И меня, кстати, посадили с ним за одну парту лишь потому, что Ханнес был единственным человеком в классе, у которого я не мог списать ни диктанта, ни контрольной. Так что с нынешним начальником у него много общего.

И все же между ними есть одна существенная разница. Если буквы, выводимые на бумаге шефом, по мнению Ханнеса, смахивают на японские иероглифы, то буквы самого Ханнеса напоминают скорее средневековые готические значки.

Дудаг возвращается домой с художественного совета. Совет отклонил его новую пьесу и предложил переписать ее заново. От этого настроение у Дудага подавленное. Рядом идет режиссер театра Худаг, он сочувственно смотрит на автора.

Впереди уже виднеются крутые берега Терека и мост через реку. Когда автор и режиссер дошли до середины моста, Дудаг с ненавистью швырнул рукопись пьесы в бурные волны.

— Что ты сделал, несчастный? Зачем бросил в воду многомесячный труд? По крайней мере, могли бы вместе доработать пьесу.

— Если ты говоришь от чистого сердца, мой дорогой Худаг, — обрадованно воскликнул автор, — то не беспокойся. Дома у меня лежит второй экземпляр. Я готов быть соавтором!

Ранним зимним утром, когда хозяина не было дома, Дудаг подъехал на грузовике к дому Худага. Он загнал машину во двор и быстро погрузил в кузов дрова, стоявшие штабелем возле сарая, потом залез в кузов и крикнул:

— Эй, хозяева! Есть кто-нибудь дома?

В дверях появилась хозяйка.

— А, это ты, Дудаг, — сказала она, позевывая. — Что привело тебя к нам в столь ранний час?

— Да вот, обещал Худагу дрова достать и, как видишь, выполнил обещание. Посмотри, хозяйка, какие отличные дрова — чистый бук.

— Сколько же ты хочешь за свои замечательные дрова?

— Всего полцены. Дешевле грибов получается, — хитро улыбнулся Дудаг.

— Раз так дешево, отчего же не взять, — сказала хозяйка и побежала за деньгами. Когда она вернулась, дрова уже были аккуратно сложены в штабель на старом месте.

— Худаг будет доволен, — крикнул в окно кабины Дудаг, нажимая педаль акселератора.

Худаг встречает на улице взволнованного Дудага.

— Что случилось, дорогой? — спрашивает он у приятеля. — Что взволновало тебя в столь ранний час?

— Случилось несчастье, — с дрожью в голосе отвечает Дудаг. — Мой младший сын проглотил трехкопеечную монету.

— Напрасно беспокоишься — все обойдется. В прошлом году наш бухгалтер триста рублей проглотил — и ничего — прекрасно переварились.

Весь день Дудаг бродил по горам в поисках дичи. Солнце уже клонилось к закату. Казалось, удача повернулась к охотнику спиной, как вдруг на расстоянии выстрела появилась ни о чем не подозревающая серна. Дудаг мгновенно вскинул ружье и прицелился.

«Прекрасная добыча, — подумал он в ожидании, когда серна замедлит стремительный бег. — Жаль только, что часть добычи придется отдать брату. Да… и еще одну часть дяде… Вах, совсем забыл. Надо будет еще соседей на шашлык пригласить и араку к столу подать…»

Дудаг опустил ружье.

— Всего одна серна, и так много хлопот. Пойду-ка я домой налегке, пусть лучше соседи меня к себе приглашают.

Дудаг захворал и решил обратиться к врачу.

Худаг осмотрел больного.

— Будете принимать лекарство, которое я вам выпишу, и болезнь как рукой снимет.

Он выписал рецепт и протянул его пациенту.

— Следует принимать эту микстуру три раза в день перед едой.

— Боюсь, что мне не излечиться от этой злосчастной болезни, доктор, — сказал Дудаг, и на глаза его навернулись слезы.

— Почему же?

— Дело в том, что жена кормит меня всего два раза в день, доктор…

— Вчера встретил твоего сына, Худаг. Он даже не слез с коня, когда здоровался со мной. Никакого уважения к старшим, — говорит приятелю Дудаг.

— Послушай, уважаемый, ты бы лучше не осквернял рот плохими словами о моем сыне, а взглянул бы на своего. Яблоко от яблони недалеко падает. Сегодня, когда я шел по улице, твой сын пронесся на своей новой автомашине. Так даже дверцу не открыл, когда здоровался со мной.

— Не возводи на него напраслину, — гордо отвечает Дудаг. — Мой сын в большом почете. Он — директор магазина. Спроси у людей, они тебе скажут, кто из нас лучший отец.

— Верно говорили наши предки — у плохих отцов бывают хорошие дети, — усмехнулся Худаг.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Раз ты считаешь моего сына таким уж плохим и невоспитанным, значит, я гораздо лучше тебя. Если ты считаешь себя лучшим отцом, чем я, — значит, мой сын гораздо лучше твоего.

Однажды соседи Дудага решили отметить семейный праздник и составили список приглашенных. Когда соседский сын стал обходить дома, приглашая гостей по составленному списку, Дудаг вышел на улицу, но юноша прошел мимо, даже не взглянув в его сторону.

— Послушай! — крикнул ему Дудаг. — А что, разве меня нет в твоем списке?

— Да нет, тебя что-то не вижу, — сказал юноша, взглянув еще раз на листок бумаги.

— Быть такого не может. Прочитай-ка мне список приглашенных, дорогой.

Юноша заново прочитал весь список.

— И другие… — закончил он.

— Ну, что я говорил, — прервал его Дудаг, — вот с другими и ждите меня в гости.

Трамвай с большой скоростью мчится с горы. Вагоновожатый Худаг объявляет в микрофон:

— Уважаемые пожилые пассажиры, будьте внимательны и осторожны! Трамвай идет под уклон, поэтому крепче держитесь за поручни!

— А почему молодых пассажиров не предупреждаете об опасности? — кричит кто-то из вагона.

— А молодым, я вижу, никакая опасность не угрожает. Они все довольно удобно сидят, — отвечает, улыбаясь, Худаг.

Худаг проголодался и зашел в столовую. Он взял бифштекс, сел за стол и принялся за еду. Когда первый кусок мяса попал к нему в рот, выражение лица Худага изменилось. Он стал покачивать головой, приговаривая:

— Ах, какая жалость, какая жалость…

Эту сцену заметил повар. Он подошел к Худагу и спросил:

— О чем ты сожалеешь, любезнейший?

— Я сожалею о том, что раньше не заходил к вам в столовую.

— Дай бог тебе здоровья, — сказал самодовольный шеф. — Ты первый, кто похвалил нас за последние три месяца.

— Я вовсе не хвалю вас. Я говорю, что несколько дней назад это ужасное мясо могло быть съедобным и я не ушел бы голодным, — ответил Худаг, отодвигая тарелку.

Дудаг проснулся с тяжелой головой. Он свесил ноги с кровати, облизал пересохшие губы и попытался открыть глаза. Это далось ему с большим трудом.

— Ну и набрался я вчера, — взгляд его остановился на мутных очертаниях будильника. Стрелки показывали полдень.

— Боже мой, я ведь опоздал на работу!

Он судорожно оделся и побежал в стоматологическую поликлинику.

— Какой же зуб тебя беспокоит, любезнейший? — спросил врач, разглядывая в зеркальце безукоризненно белые зубы пациента.

— Вот этот, — и Дудаг наугад ткнул пальцем в широко раскрытый рот.

— Странно, — сказал врач, постукивая по зубу блестящим металлическим крючком, отчего лицо Дудага сразу превратилось в сморщенную сливу. — На вид он кажется вполне здоровым.

— Внешний вид обманчив, доктор. Выдерните его поскорее, а то сил нет терпеть — такая адская боль. Я всю ночь не сомкнул глаз, — с видом мученика простонал Дудаг.

— Очень странно, — сказал врач, разглядывая удаленный зуб. — Это первый случай в моей практике, когда у пациента болит здоровый зуб.

— А теперь, доктор, дайте мне, пожалуйста, справку о том, что я не смог сегодня выйти на работу, потому что был у врача, — прошамкал Дудаг.

— О какой работе ты говоришь, уважаемый, — удивленно посмотрел на больного врач. — Сегодня суббота…

— Замечательные сыновья растут у тебя — хозяйственные, расторопные. Вырастут — незаменимыми помощниками будут, — нахваливает гость трех сыновей Худага.

— Рановато хвалишь их, приятель. Вот когда они проявят себя в обществе, тогда станет ясно — достойны они похвалы или нет.

— Как же зовут твоих сыновей?

— Я пока решил не давать имен своим сыновьям, — ответил Худаг.

— Как же так, уважаемый, — человек должен иметь имя!

— Не хочу быть похожим на тех отцов, чьи дети порочат добрые имена недостойными поступками. Вот я и решил дать своим сыновьям имена, которых они будут достойны, когда вырастут.

— Как же люди называют их теперь?

— А пока их зовут — Старший сын Худага, Средний сын Худага, Младший сын Худага…

Однажды Дудаг повстречал на улице жену своего приятеля Худага.

— У меня к тебе есть нескромный вопрос, да все как-то неудобно задать его, — сказал Дудаг.

— Что же это за вопрос? — спросила женщина.

— Зайду, пожалуй, вечерком к вам домой, а сейчас неудобно говорить — люди кругом.

Жена Худага пришла домой и рассказала обо всем мужу.

— Ну, я ему покажу, как задавать чужой жене нескромные вопросы, — вскипел Худаг.

Вечером он спрятался за шкафом, чтобы можно было поймать Дудага на месте преступления. Вскоре пришел Дудаг и спрашивает хозяйку:

— Скажи, пожалуйста, уважаемая. Ты мужу пиво варишь?

— Конечно, — удивилась жена.

— Тогда я не пойму, зачем он бегает к моей жене за пивом, как только я уезжаю в командировку…

— Есть приметы, по которым можно безошибочно предсказывать погоду, — рассказывает Дудаг в кругу друзей. — Например, если вокруг заходящего солнца небо безоблачно — это к ясной погоде. Если кругом ни ветерка и не спастись от палящих солнечных лучей, значит, надвигается гроза с ливнем. Если тучи ползут над землей так низко, что задевают ветки кустарника, — это к хорошей погоде. Частые грозы в сентябре говорят нам о том, что осень будет урожайная. Если ночью вокруг лунного диска есть красный ободок — ждите урагана. Если в конце зимы…

— Извини, дорогой, — прерывает рассказчика один из слушателей. — Ты так интересно рассказываешь нам о приметах, по которым можно определять погоду, что все мы просто мечтаем видеть тебя на месте начальника бюро прогнозов. Вряд ли кто-нибудь сможет так точно предсказывать погоду в нашем городе.

— Я раньше тоже так думал, пока не встретил одного замечательного человека по имени Худаг.

— Неужели он обладает еще большим даром предсказателя?

— Он обладает ревматизмом, радикулитом и подагрой одновременно и предсказывает погоду точнее любых самых точных приборов.

Изнемогая под тяжестью книжного шкафа, Дудаг преодолел последний лестничный пролет — лифт еще не включили. На площадке девятого этажа беспорядочно были навалены чемоданы и картонные коробки, стулья и массивные кресла — начальник Дудага переезжал на новую квартиру.

Начальник посмотрел сначала на обитую дерматином дверь, потом на взмокшего от работы Дудага, на груду вещей, заполнивших лестничную площадку, и сокрушенно покачал головой:

— Не знаю, как и благодарить тебя, чем отплатить за такой непосильный труд?

— Зачем обижаешь, дорогой? Ты же знаешь, как я уважаю тебя, — с трудом переводя дыхание, сказал Дудаг. — Эта ноша показалась мне пухом. Если будет нужно, я готов снова отнести все вещи вниз и мигом принести их обратно.

— Ай да молодец, Дудаг! — обрадовался начальник. — Я всегда говорил, что ты у меня лучший работник. Неси вещи вниз, назад возвращаться не придется. Я перепутал подъезд.

Сын Худага решил жениться и попросил отца поскорее устроить свадьбу.

— Я думаю, о свадьбе говорить рано, — сказал Худаг. — Вот когда я увижу, что ты сам сможешь зарабатывать на жизнь, тогда и пошлем сватов к невесте.

Сына очень расстроил ответ отца. Ему хотелось поскорее привести в дом молодую жену. Тогда он пошел к матери, взял у нее деньги и через несколько дней принес их отцу.

— Вот моя первая зарплата, — сказал он.

Худаг взял деньги, посмотрел на них и бросил в огонь.

«Наверное, отцу показалось мало», — подумал сын.

Через две недели он попросил у матери большую сумму и принес деньги отцу. Худаг бросил деньги в огонь, даже не взглянув на них. Сын очень огорчился, но, не сказав ни слова, ушел.

Прошло еще немного времени. Худаг сидел у огня, когда сын опять появился в дверях.

— Отец, — сказал он, — вот это мой заработок. — И когда пламя объяло принесенные сыном деньги, тот, обжигая руки, выхватил полуобгоревшие бумажки из огня.

— Вот теперь я верю, что эти деньги заработаны твоим трудом. Завтра же пошлю сватов к невесте, — радостно сказал отец.

Встретил я как-то в субботу своего друга Фазыла из «Рыбнадзора». Обветренный, загорелый, он обозрел меня с макушки до пят, иронически покачал головой и заговорил:

— Такой толстый и такой бледный? Как это можно допускать в твои-то годы! Впрочем, есть верное средство стать молодцом…

— Лыжи? Я и так каждое воскресенье…

— Рыбалка — вот что может спасти тебя от ожирения, — перебил он меня. — Надо на весь день уйти в объятия матушки-природы. Идешь, например, на озеро, долбишь лунку. И тут рыба сама вешается тебе на блесну. Замор у нее сейчас.

Весьма соблазнительным показался мне совет друга, я и клюнул на эту «наживку». Не профан же советует, а знаток — инспектор «Рыбнадзора»! Он же разъяснил мне, что при заморе, то есть когда рыбе кислорода не хватает, она, теряя голову, устремляется в любую лунку. Указал даже место, где должен быть великолепнейший клев. Но и строго предупредил:

— Только никому ни слова!..

Я подумал: «Коли сам инспектор шепчет по секрету — значит, быть настоящей ухе». И стремглав бросился домой, чтобы с вечера приготовить все для завтрашней рыбалки.

Откуда ни возьмись — навстречу мне Галяу, мой друг по службе. Спрашивает:

— Куда бежишь?

— Секрет.

Может, не скажи я «секрет», прошел бы друг мимо. А так — пристал. Скажи ему, да и все. Надоели мне эти расспросы, я все и выложил. И, конечно, строго предупредил:

— Чтоб никому ни гугу! Молчок!

Ну, а как же быть с шурином? Нельзя же и его лишать такого воскресного удовольствия! Позвонил ему из автомата. Условились выехать вместе.

Весь вечер убил на сборы — готовился, словно на китовый промысел. А жена смеется:

— Лучше захвати побольше денег. Хоть на базаре купишь…

Всю ночь мне снились огромные рыбы, которые, пробивая лед, сами выпрыгивали мне под ноги, а я лишь складывал их в рюкзак.

Чуть свет мы с шурином были уже на озере. Ни одна рыбацкая нога еще не ступала на его белоснежную целину. Это радовало. А подо льдом нас ждали окуни, щуки, лещи, голавли, сорожки. Все будут нашими — никуда им не деться без кислорода!

Ломом принялись долбить лед. Продолбили с полметра, а воды все не видно. Сняли с себя пальто, сбросили пиджаки. Тем временем началось нашествие рыбаков на наше озеро. Кто с пешней, кто с ледорубом. Но мы, делая вид, что не замечаем их, усердно продолжали долбить дальше.

Наконец добрались до воды, размотали удочки. Но рыба почему-то не торопилась клевать. Тут еще шурин неудачно сострил.

— Что застыл? — усмехнулся он. — Вычерпывай рыбу!

— Погоди, — говорю, стараясь не замечать его издевки. — Сейчас.

Но рыбы, как назло, нет и нет.

— Не огорчайся, — успокаиваю шурина, а вернее, себя, — другим тоже не везет.

После долгого безуспешного ожидания клева решили попытать счастье на соседнем озере. Но и там не повезло. Рыбаков и лунок — на каждом шагу, а рыбы — ни одной.

Под вечер, злые и усталые, мы молча поплелись на станцию. Наши шутники тоже были хмуры и неразговорчивы.

А женины деньги пришлись очень кстати. На базаре «выудили» замечательных лещей и язей. Шурину моему уха очень понравилась. Была уже полночь, когда он, весело насвистывая рыбацкую песенку, бодро зашагал домой.

Если бы дело закончилось этим, я даже не стал бы утруждать вас своим рассказом. Что тут особенного?

Вскоре мне по делу пришлось заглянуть в «Рыбнадзор». А там шло какое-то шумное совещание. Стою в коридоре и невольно прислушиваюсь к тому, что говорят за дверью.

— Некоторые инспектора тут, ссылаясь на различного рода объективные и прочие причины, — доносится чей-то начальственный бас, — говорят, что, мол, трудно поднять рыбаков-любителей на борьбу с замором. Все эти разговоры, извините меня, ерунда. Как поется в одной песенке, во всем нужна сноровка!.. А ну, товарищ Аглиуллин, расскажи-ка нам о своем опыте.

«Это же он к моему другу обращается», — смекнул я.

— Да какая там смекалка, — начинает мой друг Фазыл. — Все очень просто. Есть у меня один болтливый друг. И вот в прошлую субботу как раз и представился случай проучить его. Я посоветовал, чтобы он порыбачил на тех озерах, на которых мне поручено спасти рыбу от замора. Предупредил: «Никому не болтай!» Вот и результат — на озерах побывало восемьдесят семь человек. Если по лунке на человека, и то восемьдесят семь лунок. И рыба спасена!

Меня словно электрическим током пронзило. Молниеносно выскочил я на улицу. Убегая, услышал за собой одобрительный хохот и слова обладателя баса: «Молодец, Аглиуллин! Премировать его за это надо и благодарность в приказе объявить!»

Вот так друг!..

Скажите, имею я право как следует отдубасить кого-нибудь? Отлупить так, чтобы он две ночи ворочался в своей постели без сна? Нет, ответите вы, конечно же, нет. Такие самовольные действия законом не поощряются.

Ну, а если тот, кого я хочу побить, полностью заслужил это? Если он завидует всем на свете, если он любого готов оболгать, оклеветать?

Вы уже догадались, что я имею в виду соседушку моего, Нафи? Что ж, догадаться нетрудно. Другого такого в нашем селе не сыскать.

Если кто-то в селе новый дом построит, или купит что-нибудь значительное, или просто у человека все хорошо, дом полон, дети здоровы, во всем удача сопутствует, — Нафи от зависти изведется. Он и тощий-то от этого — желчь растолстеть не дает, хотя ест он больше, чем два буйвола, вместе взятые. Но еда ему впрок не идет. Кожа да кости, да и только!

Он поправился бы сразу, если бы все вокруг бедствовали. Да только не бывать этому, пусть даже Нафи все силы приложит, чтобы напакостить ближнему.

Что плохого, например, можно сказать о Дженагко? Работящий, старательный мужик, один из лучших наших механизаторов. Депутат райсовета. Беспокойной души человек, с утра до ночи в поле пропадает.

Зарабатывает Дженагко неплохо — вот и решил кирпичный дом себе поставить.

На здоровье! Что же в этом плохого?

А Нафи тут же накатал в ОБХСС анонимку: мол, вы там чешетесь, а у вас под носом хоромы возводят из краденых стройматериалов. Всполошилась милиция, нагрянула с проверкой к Дженагко. Ну, и чем кончилось? Он им предъявил все накладные, а они ему принесли извинения…

А помните, Туган «Жигули» купил? Все мы поздравляли его, радовались вместе с ним. Знали, что Туган такой парень, что всегда поможет. Всякий может заболеть — и никогда Туган не откажется отвезти человека в больницу. Но как же злился Нафи! Он разослал ворох анонимок: Туган, дескать, превратил свою машину в такси. Калымит на дорогах, развозит пассажиров, да деньжищи горстями загребает.

Мы-то знаем, что это клевета. Если Туган кого и подбросит в ближайшее село к родственникам или в город — ни копейки не возьмет.

Снова милиция нагрянула, и снова зря…

А Урузмагу что этот завистник подстроил! Когда Урузмаг поступил в университет, Нафи тут же написал ректору, что парень дал экзаменаторам крупную взятку… Тоже шум был, и расследование, и комиссии разные. Только, конечно, ничего не подтвердилось.

Вы спросите: откуда же мы знаем, что все это проделывал Нафи? Письма-то анонимные?

Да знаем уж. Во-первых, больше некому. Во-вторых, Бечмырза как-то сам признался, что писал эти анонимки под диктовку Нафи. Самому-то Нафи с его трехклассным образованием трудновато было бы писать.

Мы из Бечмырзы тогда чуть душу не вытрясли — что же ты, пособник гадюки! Ну, он поклялся, что впредь и на порог к себе Нафи не пустит.

А что толку, если ему приспичит, так он и в город съездит, там найдет себе писаря.

Вот и чешутся руки отволтузить его как полагается… А нельзя!

Помню, как-то вечером я шел с поля, остановился у дома Васила — покурить, поболтать с соседом…

И этот Нафи тут же, как назло. Сел рядом на лавочку и сидит. Ну, сиди, черт с тобой, может, не просидишь места-то.

Сумерки. Скотину гонят с пастбища. Люди с работы идут.

И началось. Вот прошел Батырбек, возчик из нашей бригады, поздоровался. И не успел за углом скрыться, тут же заскрипел этот проклятый кляузник:

— Ишь, Батырбек. Нос задрал. Ходит, как князь. А работает простым возчиком. Впрочем, ему повезло: теперь все домой тащит, что плохо лежит. Я сам видел, как он целую бричку огурцов к себе во двор привез. На то и возчик, чтобы возить.

Мы с Василом молчим, А что тут скажешь? Мы-то не видели этого.

Бесо прошел — плотник из строительной бригады. Нафи словно дожидался его:

— Ужас, сколько колхозного тесу сплавляет налево. Ему жена на штаны по два дополнительных кармана пришивает, иначе деньги не помещаются.

Я знаю — уйду первым, он тут же Василу про меня такого наговорит! А Васил уйдет, так мне про Васила… Ему все равно. Вот и сидим, покуриваем.

Наконец Нафи перебрал всех односельчан и остановился на себе. Жаловаться стал:

— Плох я совсем нынче. Здоровье не берегу, совсем ревматизм замучил.

Васил говорит:

— А ты поезжай в Брагуны, на горячие ванны.

— Э, поезжай! А работать кто будет? Я ведь не ворую, у меня лишних денег не водится.

— Дело твое, — равнодушно отвечает Васил, — а только какая работа при ревматизме?

— Это ты верно…

— А Брагуны — просто земной рай, а не курорт. Отличнейшее место! Да вон Угалука спроси. Ты тоже вроде бы там недавно был, а, Угалук?

— Был, — говорю, — две недели назад был.

— Ну и как? — повернулся Нафи ко мне. — Что, действительно так уж здорово?

Тут я вспомнил о комарах. Комаров в этих Брагунах — тьма! Сплошная мука. Дай-ка, думаю, припугну его, пусть сидит дома со своим ревматизмом.

А потом подумал: а что, если…

— Чего ж ты молчишь? — пристает Нафи. — Расскажи, как там, в Брагунах.

— Хорошо там, — сказал я, — просто замечательно. Мне, например, ванны очень помогли. У меня левая нога совсем отнималась. Уже и не нога вроде, а какая-то култышка безжизненная. Еле ходил. А сейчас — хочешь, спляшу?

— Сколько же ты там пробыл? — спросил Васил.

— Десять дней.

Васил изумился:

— И за десять дней ногу вылечил? Так быстро?

— А комары на что, — сказал я.

— Какие комары? — заинтересовался Нафи.

— Обыкновенные, брагунские.

— А, комары! — воскликнул Васил. — Да уж, насчет комаров там не скажешь, что не хватает их. Попили они моей кровушки! Мы сначала сняли комнату в низинке, так просто взвыли от этих тварей! Ну, а потом переехали в другой дом, повыше, там еще терпеть можно было.

— Ну и зря переехали, — сказал я.

— Как это зря? Что же, по-твоему, отдавать себя на растерзание?

— Да нет, я вас не виню, — сказал я. — Вы же не знали, что комары излечивают ревматизм.

— Комары? Да ты что?

— Ничего. Да-да, вот именно, комары. Мне врач рассказал. Понимаешь, брагунские минеральные воды почему ценятся?. Особый химический элемент в них есть, вот почему. А чтобы как следует проникнуть в организм человека, этому химическому элементу путь нужен. Ну, грубо говоря, чем больше комары наделают дырок в твоей коже, тем легче проникнет через них в тебя целебная сила. И мне тот врач так и сказал: терпи, сколько сил есть, зато выздоровеешь навсегда и моментально. Куда деваться? Я и терпел. Зато теперь как кузнечик прыгаю, и все мне нипочем. Здоровый я стал!

— Да-а, — сказал задумчиво Васил, — я и не знал. Я бы тоже потерпел. Кто бы мог подумать? Комары, а? Про пчел вот я слыхал, что их укусы помогают.

— А много в Брагунах комаров-то? — спросил Нафи.

— Нормально, — сказал я, — только надо торопиться, в конце июля их поубавится. Будешь за каждым комариком бегать, чтобы он укусил тебя.

— А мы-то, дураки, их выгоняли, — пригорюнился Васил. — Убивали даже.

— Готовится указ, — сказал я сурово, — убийство комара будет приравниваться к браконьерству. Большой штраф будут брать. А если кто несколько комаров убьет, то и посадить могут.

…Нафи поехал в Брагуны на следующий же день. И прихватил с собой Бексолтана, соседа.

Я уже предполагал, как развернутся события, и поэтому жалел Бексолтана. Действительно, дней через пять тот вернулся, проклиная курорт, Нафи и комарье.

Он рассказал вот что:

— Как только мы приехали, навстречу нам высыпали женщины с предложениями насчет жилья.

— А комаров у вас много? — спросил Нафи.

— Да какие там комары! — запротестовали женщины. — Считайте, совсем их нет, комаров этих.

— Тогда не подходит. Нам нужно с комарами, — твердо заявил Нафи.

Женщины изумленно переглянулись, замолчали. И только одна, самая бойкая, решилась:

— Давайте ко мне. У меня комаров хватит.

Остановились мы у нее. Ну, правда — как стемнело, комары налетели — кошмар! Хозяйка просит свет погасить, чтобы их не привлекать, а Нафи — ни в какую! Свет оставил, а окна зато распахнул как можно шире.

Я не выдержал, ругаться с ним стал. Тут он мне и рассказал — по секрету — о пользе комаров, которые совокупно с минеральными ваннами излечивают ревматизм.

…Это был ад. Ни на секунду я не сомкнул глаз ночью. А Нафи только радовался, что попал на такое удачное комариное место.

Утром я еле поднялся, а Нафи говорит:

— Ага, ты заметно ослаб, это хорошо. Значит, болезнь из тебя выходит.

Выходит или не выходит, только на третий день я не вынес такого лечения и перешел на другую квартиру. Нафи уговаривал меня остаться, но не смог уговорить. Нет уж, спасибо! Тогда он взял с меня слово, что никому не скажу о секрете комариного лечения. То ли боялся, что комаров на всех не хватит, то ли просто не желал добра людям, не знаю…

Ну, еще день прошел. Вижу — Нафи не появился на ваннах. Что такое? Я пошел навестить его. Бог ты мой! Лежит в кровати, трясет его озноб, тело все красное, лицо опухло. Но радостно говорит:

— Не комары здесь, а золото. Видишь, вся болезнь наружу выходит.

Я помчался за врачом. Пришел врач, смерил ему температуру. Почти сорок на градуснике. Медперсонал всполошился, срочно увезли в больницу.

Перед отъездом я его навестил. Ему полегчало. Только все врачей ругал, что не пускают в палату комаров.

Бексолтан кончил свое повествование. Помолчали. Я тихо сказал:

— Надо бы, чтобы комары ему язык искусали.

— Почему язык? — удивился Бексолтан. — На ревматизм он жаловался.

— Ревматизм — ерунда. Главный его недуг в языке. И комары искусали его только из-за языка.

— Что-то не пойму, — сказал Бексолтан.

Я не стал ему обо всем рассказывать. А Васил, узнав об истории с Нафи, сокрушенно сказал:

— Жадный он. Меры не знает. Всех комаров захотел использовать. Вот и слег в больницу. И понятно: любое лекарство пойдет во вред, если его принимать лошадиными дозами. Нет, вот я на будущее лето поеду в Брагуны, так начну понемножку. Скажем, час буду кормить комаров, а час — отдыхать от них. Это будет разумно.

Я подумал: Василу-то за что мучиться? Надо ему сказать правду. Но если он случайно проговорится Нафи, мне несдобровать…

А впрочем, до будущего лета еще целый год. Скажу, что врачи после инцидента с Нафи решили временно отказаться от лечения комарами. Решили более тщательно проверить этот метод.

А все-таки спасибо комарам, дай им бог здоровья. Проучили они этого завистника, анонимщика, клеветника.

И комары приносят пользу людям.

До сих пор не верил я ни в какие случайные удачи: не было оснований. Какие там удачи, когда при всем старании самые житейские мечты и те не сбываются. Разве плохо, к примеру, иметь своего человека в гастрономе? Но не получается. А вот сегодня — прямо чудеса. Шел я мимо гастронома. Смотрю — четверо стоят. Стоят себе и о чем-то шепчутся. «Ну, думаю, не зря перешептываются. — Займу-ка очередь на всякий случай». Подхожу и спрашиваю:

— Кто последний?

Они почему-то посмотрели на меня с удивлением и одного послали куда-то. Кто-то из магазина выглянул и вытаращил на меня глаза. Стоим. Через некоторое время тот, который уходил куда-то, привел целую ватагу и приказал:

— Встаньте вот за ним, — и пальцем указал на меня.

Встали. Стоим. Молчим. Оглянулся я назад через несколько минут и ахнул: за мной — очередища-а!

Полчаса проходит, час…

— А чего мы тут стоим? — не выдержал один за моей спиной. — Зачем, спрашивается? Скажите на милость, что тут будут давать?

Все только пожали плечами.

— Ах, фирменные секреты! — не унимался все тот же голос. — Но учтите, я тоже могу постоять за себя. Вы стоите — и я постою.

Я сам удивляюсь: почему все молчат? Сказали бы, что будут давать, я, может быть, и ушел. А то стоим, волнуемся. Наконец кто-то крикнул:

— Директора сюда!

— Директора! — хором поддержала очередь.

Открывается дверь магазина, появляется женщина в белом халате, в очках.

— А у меня, миленькие, ничегошеньки для вас нету. Не привезли еще!

И скрылась за дверью.

Но не тут-то было. Кто в дверь застучал, кто — в окно, и она появилась снова. Без очков.

— Вы что, хотите довести меня до инфаркта?! — крикнула она. — Нет у меня ничего. Хотите лапшу? Пожалуйста, хоть тонну.

— Думаете, вы умная, а мы — дураки? — заявил мужчина, стоявший в глубине очереди. — Где это видано, чтобы очередь просто так стояла, а?!

Директор посмотрела на нас и сдвинула брови. И спустя пять минут продавцы открыли ящик с апельсинами. Стали продавать по два килограмма на душу.

Вскоре очередь дошла до меня. Директор почему-то велит отвесить мне все четыре. Даю деньги, забираю авоську. А директор дергает меня за рукав пиджака и головой кивает, приглашает в кабинет.

— Так, та-ак, — говорит она, надевая очки. — Как вас величать?

— Алексей Палыч…

— Скажите мне, Алексей Палыч, честно, между нами. Кто у тебя есть в нашем магазине?

— Как кто? Вроде никого.

— Нет, так мы с вами общий язык не найдем. Скажи мне, откуда ты узнал, что в нашем магазине были апельсины? Без своего, так сказать, человека?..

— Я просто стоял в очереди. Без всяких там…

— Понимаю, понимаю, — тяжело вздыхает директор. — Своего, значит, не хотите выдавать? Это, конечно, с одной стороны, хорошо. Но… Вы, зная фирменные секреты, создаете такие очереди. Нельзя так. Впредь вы, Алексей Палыч, заходите вон в ту дверь — и прямехонько ко мне. Поняли? Вот и хорошо!

Вышел я из магазина окрыленный и, весело шагая домой, думал: «Это хорошо, что в гастрономе появился у меня свой человек. Не мешало бы еще познакомиться с кем-нибудь из универмага. Пойду-ка, на всякий случай, в сторону универмага. Очередь создавать…»

Пришел по почте новый журнал. Не зная чем занять себя, сижу, решаю кроссворд. Открывается дверь, в комнату входит сосед. Лицо у него помято, и он тоже, наверное, не знает, чем себя занять. Поздоровался.

— Салам! А-а, кроссворд разгадываешь… Признаться, я и сам люблю иногда повозиться с ним, голову поломать, — говорит он, облизывая пересохшие губы. — Фу, как голова трещит.

— Это хорошо, — говорю я. — Тогда давай вдвоем ломать… Значит, так: английский писатель. Фамилия его кончается на «инг».

— «Рислинг», — говорит сосед, не моргнув глазом. — Эх, вчера…

И я тут же вспомнил: писатель — Киплинг. До этого никак не мог вспомнить. Хорошо, когда рядом умный человек.

— Порода лошадей, — читаю я дальше. — Первые три буквы известны: «Мус…»

— «Мускат», «Мускат»! — быстро подсказал сосед. И я опять вспомнил: «мустанг». Вот ведь что значит подсказка! Не то сидел бы, ломал голову.

Читаю дальше:

— Грузинский поэт. Есть буква «ц»…

И тут же слышу ответ:

— «Ркацители».

«Постой-ка, постой-ка… Знакомые созвучия. Ага, поэт — Церетели».

— Город из восьми букв. Третья буква «р». Кончается на «…унд».

Сосед тут же выпаливает:

— «Вермунд», — потом, что-то вспоминая, морщит лоб. — Постой-ка, разве в этом слове есть буквы «н» и «д»? Ты там что-то не так угадал. «Вермут» — вот как оно правильно произносится.

В общем, прямо в тупик мы зашли с названием этого города. Но потом я все же вспомнил — Дортмунд.

— Странное название, — говорит сосед. — Никогда не пробовал…

— У тебя все впереди, Попробуешь еще…

В общем, таким вот путем и разгадали мы с ним кроссворд.

Что ни говорите, а хорошо, когда рядом окажется человек с широким кругозором.

Окончил я школу и задумался о выборе жизненного пути. Направо пойдешь — заводы и фабрики, налево — вузы да техникумы. Останешься дома — тоже не пропадешь: у нас и на селе много дорог. Одна, смотришь, на ферму ведет, другая — на колхозное поле. Стоял я так на перекрестке, раздумывал, куда бы это мне отправиться, и тут услышал твердый родительский совет: «Электротехникум ждет тебя».

Я начал внутренне сопротивляться: «Куда-куда, думаю, но в электротехникум — категорически нет! В физике я, как говорится, ни в зуб ногой».

— Не разбираюсь я в разных там магнитных полях и сопротивлениях, — ответил я вслух.

И тут же, в один момент, узнал, что такое сопротивление.

— Пойдешь! — отрезал отец сначала на коротких волнах. Потом на средних: «Пой-дешь!!» И, наконец, — на длинных: «П-о-й-д-е-шь!»

Эти волны первым делом уловила мама. Потом подключилась сеть родственников. В общем, пришлось согласиться, так как сгорели мои предохранители.

— Только почему именно в электротехникум? — на всякий случай поинтересовался я.

Все тут же вспомнили, как я когда-то разобрал радиоприемник, чтобы отремонтировать его, а потом долго таскал магнит от него — единственное, что мне не удалось испортить.

В общем, оказалось, люблю я электротехнику с малых лет. Да и родные со временем наэлектризовали меня до последней клетки! До кончиков волос! По вечерам, перед сном, я без страха не мог снимать рубашку: она трещала, сверкала!

А в техникум все-таки поступил. На заочное отделение. Лишь после этого перестал метать гром и молнии отец, только после всего этого исчезли в глазах матери какие-то вспышки душевных замыканий.

В любом деле есть своя система. В учебе тоже. Я сразу же начал учиться по системе… йогов. Сидишь на невидимых иголках: «Для чего все это мне? Ведь ни в зуб ногой. Учился бы на моем месте кто-нибудь другой, был бы ток, то бишь толк. Эх, надо бы на агрономию подаваться все-таки — родная стихия…» И каждый день в таком напряжении. А на зачетных занятиях я шлепал губами так быстро и беззвучно, что преподаватель говорил: «Иванов, при частоте ниже семнадцати и выше двадцати тысяч герц колебания твои уже не воспринимаются моим ухом. Садись. Неуд».

Получал я неуды, но наконец каким-то образом получил и направление. В колхоз направили. Устроили на квартиру. Меня хозяин сразу же попросил утюг отремонтировать. А сам сел рядом и глаз не сводит с меня. Учится, значит. Ну, я недолго копался в утюге. Потом включил его, и он тут же почему-то ударил хозяина. Током. А хозяин меня. Кулаком. Мощный удар! Сразу же короткое замыкание у меня в глазах возникло…

А потом я на свиноферму подался. Тянуть провода в только что построенном свинарнике. Как следует вроде протянул их. А когда включили рубильник, то впервые в жизни понял, что вокруг проводов создается магнитное поле, и что оно двигается довольно быстро. Правда, я тоже умею бегать. Стал убегать от этого поля, но оно каким-то чудом все-таки сумело догнать меня. И мало того что догнало, так еще трясти начало. Хорошо, что кто-то догадался рубильник выключить, иначе всего бы растрясло. А так ничего, руки-ноги целыми остались. И в голове какие-то мысли появились. Что-то наподобие: «А ну ее, эту практику!»

Доволокся до своего колхоза. А тут отец: «Здравствуй, сынок… Посмотри-ка, — пристает, — телевизор. Барахлит что-то».

Неудобно было перед родными показаться неумехой. Полез в цветной телевизор. Отремонтировал. Включил. И что-то грохнуло.

Потом… Потом я достал свое направление на практику, отдал его родителям: «Берите, — говорю, — практикуйтесь сами. А я побежал!»

— Куда? — спросили они недоуменно.

— Пойду свою дорогу искать!..

И пошел. Сейчас учусь на агрономическом факультете сельскохозяйственного института. Прилежно учусь. Без системы йогов. Кажется, свою дорогу все-таки нашел.

Хабэння все тащит в дом, все копит, всем запасается впрок, словно жить ей отпущено лет двести, а то и все триста. Ест впроголодь, одевается кое-как. Все, что попадает к ней в руки, расталкивает по шкафам, сундукам, припрятывает в подполье и на чердаке. Если бы это происходило в старину, наверняка из нее получился бы скупой богач, о котором так много написано книг. Нет, она «не собрала полные поля круторогих, не согнала полные долины долгогривых», как писал Екзекюлээх, но ведь недаром же ей дали прозвище Хасаастаах, что значит — скряга. Взятого не упускает, полученного не возвращает, случайно попавшее в руки хватает, что валяется, подбирает; копит одежду и ткани, посуду и домашнюю утварь, но больше всего — деньги. Занимается только тем, что дает возможность сейчас же, немедленно получить рубль.

Особенно здорово пополнилась ее казна с тех пор, как Хабэння освоила процесс подшивки обуви — что ни шов, то денежка, что ни стежок — то рублик. Стала обрывать купюры, точно листья с осенних берез. По сравнению с хлопотливой и убогой торговлей на барахолке, где в летнюю жару потеешь, а лютой якутской зимой леденеешь, новое дело было блаженным раем, давало обильные барыши, огромные деньги. У Хасаастаах бумажники стали полнеть не по дням, а по часам. Суммы, о которых она и мечтать не могла, с легкостью весенних птиц стали слетаться к ней на ладонь.

Вы думаете, что она успокоилась на этом, что душа ее насытилась? Ошибаетесь: насыщение рождало жажду, жажда — насыщение, и так без конца.

И чем богаче становилась Хабэння, тем больше она жаловалась и плакалась:

— О, с чем уйду из этого солнечного мира? Что унесу с собой? О, муки мои беспрестанные! Неужели не знать мне на веку своем счастья? Неужели до старости не увижу ни золотых, ни серебряных кладов, которые откапывает порой то глупый мальчишка, то бестолковый старик.

Так плакала она однажды, стеная и причитая. А мимо случилось проходить Кечену[4]. Он и сказал Хабэнне:

— В этом среднем мире нет никого долговечнее ворон и воронов. Кому, как не им, знать о кладах, спрятанных на пепелищах древних жилищ, — ведь человек, зарывая в землю серебро и золото, таится от людей, а ворон не боится.

Глаза Хасаастаах так и загорелись.

— О-о, — простонала она восторженно, — хоть бы ненадолго стать вороной…

— Ну, это очень легко. Скажи несколько раз заклинание: «Даах-даах дарарах, пришла с поклоном я, турулус-ирилис, не медведь и не лис, не человек, а ворона я». Потом помаши руками, они станут крыльями, и лети себе на здоровье.

— Лети — это хорошо. Но кому же охота оставаться навек вороной?

— Зачем навек, однако? Надоест быть вороной — скажи: «Прекратись волшебство, я — ворона не навек, повернусь, обернусь — снова я человек». Запомнила?

После этого разговора Хабэння лишилась сна. Работа валилась у нее из рук, ночью ей виделись горы золота и серебра. Они переливались радужными огнями, они звенели: «Хабэння, Хабэння, откопай поскорее меня!» — и все больше и больше хотелось ей обернуться вороной и отправиться искать клады. Хотя она и не очень доверяла Кечену — может, он решил подшутить над ней, этот весельчак-балагур, — но, впрочем, почему бы не попробовать. Удастся ей обернуться птицей — хорошо, не удастся — все останется по-прежнему.

И вот через несколько дней Хасаастаах перебралась из города в село, где прежде находилась усадьба известного богача Айгылла бая. Ходили слухи, что он припрятал в земле несметные сокровища. Добравшись до места, она, как и посоветовал Кечен, стала громко повторять заклинания, махать руками. Через минуту над деревьями взлетела черная ворона, махая растрепанными крыльями и громко каркая.

А еще через минуту, взъерошив перья, вокруг нее собрались местные вороны.

— Новенькая! Новенькая ворона прилетела! — кричали они.

Не зря баснописцы говорят, что вороны хвастливы. Едва завидев сородичей, Хасаастаах быстро-быстро заморгала, откинула назад голову:

— Даах-дара-раах, я ведь не местная, я городская ворона! — прокаркала она. — Сюда я прилетела собирать материалы для научно-исследовательской работы.

— Ой, а что это такое? — удивленно закаркали вороны.

— Это — диссертация! — важно ответила новенькая.

И хотя вороны так ничего и не поняли, но промолчали: стыдно было признаться перед горожанкой в своем невежестве.

— К-хаарх, к-хаарх, — проговорила совсем одряхлевшим старейшая из ворон, — значит она образованная…

— Даах-дара-раах, имею образование выше высшего. Я прилетела, чтобы проконсультироваться с вашим старейшиной, который прожил здесь дольше всех.

— Вот старик К-хаар — наш старейшина. Он знает эти места более трехсот лет. Он помнит, как строилась усадьба, как жили здесь люди, как умерли, как ушли отсюда их потомки, как разрушились строения и стали прахом.

Хасаастаах охватило нетерпение: сейчас, сейчас она узнает все тайны, сейчас, сейчас она разыщет все клады. И она перелетела на ветку к старому ворону.

— Старина, приглашаю вас в соавторы, мы вдвоем проведем научное обследование местности.

— Деточка, я темный старик, я не все твои слова понимаю. Да и ум стал усыхать у меня, и память укорачиваться. Так что ты выражайся попроще и объясни все толком, — с трудом прокаркал старый ворон.

— Хорошо. Скажи-ка, старина, знал ли ты Айгыллу бая?

— Знал, деточка, знал. В те времена на опушке вон того леса стояло высокое дерево. Оно давно подгнило и упало. А я, бывало, сиживал на нем и наблюдал за каждым движением Айгыллы бая. Он был из тех, что бережливы, не тратятся по-пустому, что не оставляют там, где пройдут, и капли росы.

Обрадовавшись, что все идет удачно, Хасаастаах даже закаркала восторженно:

— Хаах, даах! Дальше, дальше!..

— Айгылла имел привычку прятать от людей все, что он находил.

— А знаешь ли ты, что такое золото, старина?

— Гм, что за вопрос? Сам Айгылла оставил меня стражем своего золота и серебра.

— Как? — загорелись глаза у Хасаастаах.

— Перед тем как его сразила смертельная болезнь, Айгылла сложил все свое золото и серебро в два котла и зарыл их под тем самым деревом, на котором я любил сидеть и думать о жизни. И сказал Айгылла: «Выручавший меня белый мой пот, обогащавший меня мой черный пот, собранные мною в течение всего моего века, ложитесь в землю, ведь и мне в нее ложиться суждено. И пусть это мое золото и серебро будет навек скрыто от человека, пусть его не найдет ни один двуногий. А ты, черный ворон, в течение всей своей жизни охраняй все это от рода человеческого. На тебя можно надеяться — ты не украдешь: к чему тебе сокровища?» Конечно, я понял, что просьба хранить тайну была высказана из чувства презрения, в насмешку надо мной, ибо жизнь ворона намного длиннее человеческой. Он знал об этом и завидовал мне.

— Кар-кар, — заволновалась Хасаастаах, — у нас, городских ворон, есть план, как использовать клады для улучшения жизни всех ворон северной тайги: через людей покупать мясо и подкармливать птиц в студеные зимы. Интересно, где же он зарыл свой клад?

— К-хаарх, к-хаарх! Думаю, что ничего из вашего плана не получится. И золото, и серебро для вороньего племени — бесполезны, — устало и разочарованно прохрипел старый ворон. — Место, где он зарыл свой клад, вон там. Ну, полетим, покажу, так и быть.

От радости, как пишут баснописцы, у Хасаастаах «в зобу дыханье сперло».

У опушки леса, где некогда стояло упавшее, теперь подгнившее дерево, старик К-хаар сказал:

— Здесь лежит.

Хасаастаах, удовлетворенно каркнув, принялась яростно долбить клювом землю, чтобы добраться до клада. Ей казалось уже, что из земли восходит какой-то необыкновенный чудный запах — так пахнет удача.

Старик К-хаар посидел, подивился и рассмеялся:

— А здорово ты взялась! Как будто нашла прокисшую падаль.

Тут Хасаастаах опомнилась. Может ли вороний клюв продолбить крепко утрамбованную, слежавшуюся землю? «Что же делать? — лихорадочно думала она. — Превратиться в человека, что ли? Э, нет: во-первых, нужно убедиться, что ворон не обманывает, увидеть клад своими глазами, во-вторых, и на других заброшенных усадьбах могут быть спрятаны несметные богатства. Зачем же выдавать птицам свою тайну? Ведь вороны разнесут весть об оборотне во все концы. И тогда прощай подземные сокровища! Нет, торопиться не следует, превратиться в человека никогда не поздно».

Внезапно проснулся ее догадливый ум, и она сказала:

— Много подобных кладов в других местах знают такие же старые, мудрые вороны, как ты. Я так обрадовалась, потому что почин положен. И мы, вороны, становимся образованными. Я горда, что мы с тобой, старина, начинаем большое дело, которое поможет и рассчитаться с людским племенем за все наши невзгоды, и принесет пользу роду вороньему.

— Куда уж нам равняться с человеком. Как бы не порвались наши сухожилия от такой заносчивости.

— Не говори так, старина. Просвещение — великая сила.

— Одна ты не сможешь откопать. И не старайся. Позови на помощь наших парней, которые, не зная чем заняться, только зря машут крыльями и только носятся друг за другом, — сказал К-хаар, взлетел на вершину дерева и прокричал оттуда: — Парни, летите-ка сюда, помогите своей приятельнице-горожанке.

— Постарайтесь, ребята! — оглядела ворон Хасаастаах. — Тому, кто будет работать хорошо, наша научная организация выдаст награду. Ну, приступайте к делу.

Вороны, поднимая пыль, принялись копать землю. Какой начался тут шум, какое карканье! Крику много, а толку, однако, мало. Растопырив крылья, горе-землекопы мешают друг другу, на них напала одышка, пот прошиб их. Клюют, клюют, а чуть только взъерошили поверхность.

Видя все это, Хасаастаах уже начала подумывать: «Нет, бесполезная затея. Видать, придется обернуться человеком». А старый ворон и говорит:

— Не воронья это работа — копать землю.

И полетел куда-то. Скоро К-хаар вернулся в сопровождении десятка евражек. Они семенили за быстро шагающим вороном, без конца становились столбиком и оглядывались по сторонам.

— Здесь, да? — спросила, торча столбиком, матка евражек, остановившись у исклеванного клочка земли.

— Да, здесь.

«Чычыт-чечет», — пропищали евражки и принялись разрывать землю так, что пыль столбом поднялась. Вороны с карканьем стали кружить над ними. Вот работа так работа.

Хасаастаах от радости даже запрыгала:

— Даах-даах, молодцы! Ой, молодцы!

Евражки-удальцы недолго возились, вскоре показался котелок, сверкнули на солнце золотые монеты. Хасаастаах с криком кинулась к нему.

— О, счастье мое, о моя удача! — из глаз, на удивление воронам, потекли у нее светлые капельки, изо рта вожжой потянулась слюна. Но затем она опомнилась, отскочила в сторону и скомандовала евражкам, которые, оцепенев от удивления, все до единого стояли торчком:

— Еще, еще! Нажмите сильней, ребятки! Нажмите, за мною не пропадет!

Евражки снова принялись рыть, а вороны поднялись над деревьями и подняли невообразимый гвалт: «Кто пропадет?»; «Отчего пропадет?»; «За чем пропадет?»; «За ней пропадет?»

И вдруг в лесу послышались голоса людей. Вороны опустились на землю и притихли, евражки настороженно замерли. А на поляну вышли мальчишки.

— Гляди-ка, во-он там собрались вороны и евражки. Вместе.

— Ага, что-то раскапывают. Ну и дела!

— Айда, посмотрим?

— Айда!

Увидев, что мальчишки бегут к ним, вороны не на шутку перепугались и с криками «Даах, даах, беда, беда!» беспорядочно разлетелись кто куда. Евражки с криками «Чечет, чечет, беда, беда!» бросились к своим норам.

Хасаастаах опомнилась, лишь очутившись на вершине высокого кедра. Сердце ее билось от страха, крылья дрожали, лапы едва удерживали на ветвях. И только вспомнив о возможности обернуться человеком, она поборола охвативший ее ужас. И даже успокоилась вполне. И услышала, что мальчишки внизу восторженно кричат:

— О-о, да это же клад!

— Золотые монеты!

— А в другом котелке серебряные. Да их тут полным-полно!

Услышав это, успокоившаяся было Хасаастаах снова заволновалась, в глазах у нее потемнело от обиды и злости. С душераздирающим криком бросилась она вниз, села на котелки, которые начали вытаскивать ребятишки из ямы, грозно раскрыла клюв, закричала истошно «Крах! Карах!», взъерошила перья. Мальчишки от неожиданности закричали, кто-то из них с испугу огрел Хасаастаах веткой по спине. Она заорала от боли и взлетела кверху.

— Чудная ворона какая-то, — удивились ребятишки.

Они вытащили котелки и пошли, беседуя меж собой о такой замечательной находке и о том, что с ней делать:

— Отнесем к учителю, он разберется.

— Зачем к учителю? Сдадим в поселковый Совет.

Услышав это, Хасаастаах впала в отчаяние: «О, какое горе! Уже все было в моих руках! Отобрали клад, маленькие негодяи!» И тут она произнесла, слетев на землю:

— Прекратись, волшебство, я — ворона не навек, повернусь, обернусь — снова я человек. — И стала она сама собой. И кинулась к ребятам:

— Отдайте! Отдайте! Это мой клад!

Ребята обернулись и поглядели на нее с невероятным изумлением: из-под земли, что ли, она явилась?

— Не трогайте, отдайте, это мой клад, говорю! — запыхавшись, подбежала она к мальчикам.

Те загородили котелки, один из них вышел вперед:

— Нет, товарищ женщина, это не ваше. Это клад, который спрятал Айгылла бай. — Он — собственность государства. Вот мы и сдадим его в Совет.

— Но клад нашла я! — заорала Хасаастаах.

— И вовсе нет, его евражки выкопали.

— Я заставила их копать. Я! Когда была вороной. — У Хасаастаах даже глаза от злости закатились.

— Когда была вороной, да? — захохотали ребята.: — А ну покаркайте! Кар! Кар! Кар!

— Что бы вы ни говорили, клад мы передадим в Совет, и на этом конец! — сказал тот самый мальчишка, что говорил о сокровищах бая Айгыллы.

Хасаастаах от злости заскрипела зубами, решила было кинуться на ребят, силой вырвать хоть один котелок — с золотом. Но подумала: не отдадут, их много, да и, однако, решительные очень. Вот так ни за что ни про что не только клада лишилась, но даже процентов за находку.

Уныло поплелась она вслед за мальчишками.

А те пришли в сельсовет, поставили на председательский стол котелки — один с чистым золотом, другой — со звонким серебром, стали рассказывать сбежавшимся односельчанам, как они нашли его, а Хасаастаах подняла шум:

— Не они нашли, а я нашла.

— А разве его не евражки выкопали? — спросил председатель Совета Семен Семенович.

— Когда я была вороной, то старый местный ворон показал мне место, где зарыт клад. Он же, старик К-хаар, позвал туда евражек, — с горечью заговорила Хасаастаах, как и подобает человеку, которому не верят, хотя говорит он чистейшую правду. Но люди рассмеялись.

— Зачем ты нам сказки рассказываешь? — отмахнулся Семен Семенович.

— Какие сказки! Какие сказки! — взбеленилась Хасаастаах. — Это чистая правда, так и было на самом деле.

Семен Семенович стал изумленно вглядываться в ее лицо.

— Ты на меня так не зыркай! Я еще не сошла с ума и не набралась рассыпухи. А правду свою буду отстаивать. Была я вороной, была, понимаешь ты или нет? И сейчас снова могу в нее превратиться! — завопила возмущенная Хасаастаах.

Люди расхохотались еще пуще: «Вот веселье-то! Веселье Кечена! Проделка Кечена!»

Семен Семенович пристально посмотрел на женщину. «Вроде бы незаметно, что она умом тронулась», — подумал он и предложил:

— Ну что ж, тогда докажи свою правду, превратись в ворону.

— И превращусь! Еще как превращусь! А как же! — И Хасаастаах вскочила с места, стала посреди комнаты и запричитала: — Даах-даах дарарах, пришла с поклоном я, турулус-ирилис не медведь и не лис, не человек, а ворона я!

Она замахала по-птичьи руками, повторяя и повторяя заклинание.

Хохот усилился.

«Смейтесь, смейтесь, — мелькнуло в голове Хасаастаах, — что потом скажете?»

— Турулус-ирилис не медведь и не лис, не человек, а ворона я!

Что же это? Волшебство больше не действовало.

А люди чуть ли не помирали со смеху: охо-хо, ого-го, хи-ха-ха, ой, силушки нет сдержаться, вот веселье-то! Веселье Кечена!

— Какая жадность должна сжигать человека, — сказал Семен Семенович, — если он может так унизить сам себя?

— Не человек, а ворона я! Не человек, а ворона я! — все тише и тише повторяла Хасаастаах до тех пор, пока не осталась одна в пустой комнате. Люди посмеялись и разошлись, ведь все помнят пословицу: «Делу — время, потехе — час».

Кто не знает Элегэнтэя Эргитиэна?

Не делайте вид, будто он вам незнаком. Знаете, все вы его знаете, а если и не самого Элегэнтэя, то кого-нибудь из Эргитиэнов обязательно, ведь звучное имечко это в переводе на русский язык значит — «ловкач».

У него великолепная четырехкомнатная квартира — на семью в три человека.

Такую дорогостоящую домашнюю обстановку, мебель, ковры, драгоценные вазы, хрусталь даже с помощью ОБХСС не найдешь во всем Якутске.

А вы садились когда-либо в более изящную, новехонькую, всю сияющую, голубую, словно скроена она из кусков неба, «Волгу»? То-то же!

Чего недостает Элегэнтэю Эргитиэну? У него есть все, посуда небывалой формы и утварь, созданная лучшими мастерами-художниками, роскошная одежда из наимоднейших тканей и заграничная обувь, а холодильники набиты такими изысканными яствами и угощениями, что если бы я стал их перечислять, у вас, друзья мои, слюнки бы потекли.

Разве что нет у него птичьего молока? Сомневаюсь: такой умелец и птицу выдоит. Такой уж он ловкач.

У него все исключительное — и слова, и манера говорить, и недюжинный ум, и обхождение. Он может войти внутрь, оставаясь снаружи. О таких, наверное, говорят: «Этот мальчик из тех, что имеют три грани и четыре острия». Ему стоит только напрячь желание и зацепиться за что-либо глазами — и он сделает так, что исчезнет то, что было, и появится то, чего не было. Он вывернет на правую сторону, а вещь окажется на левой, он вывернет наизнанку — окажется на лицевой. Да, это действительно оборотистый пролаза. Любую мелочь он может использовать с выгодой для себя. Ты оглянуться не успеешь, а он уже получил барыш, припек.

Дача, выстроенная из самых отборных лиственных кряжей, в последнее время перестала радовать Эргитиэна. Деревянная дача — эка невидаль, — каждый может завести себе домик из бревен, то ли дело камень, уже не дача будет, а вилла… И перед глазами Эргитиэна вдруг проросло сквозь землю белое мраморное здание, величественное и стройное, легкое, как весеннее облачко. «Надо строить», — сказал себе Эргитиэн. Зная, что нет силы, что могла бы противиться его решению, жена робко, как бы в шутку, сказала:

— Так не хочется хлопот и возни. Разве наша дача не хороша?

— Плохая, плохая! — махнул рукой Эргитиэн, и на том обсуждение вопроса было завершено.

И вот в одно прекрасное утро на просторной территории дачного участка Эргитиэна появился бульдозер, начал рыть землю, с гулом и ревом вползали в ворота тяжелые машины, сбрасывали груз и немедленно отправлялись за новым.

Изумленные соседи стали спрашивать друг друга:

— Что это затеял Эргитиэн?

— Должно быть, опять что-нибудь ловчит…

— Говорят, каменную дачу строит… Двухэтажную.

— Вот уж воистину говорят: глаза человека ненасытны. На какие шиши строить дворец начал, даже самая высокая зарплата не позволит такой роскоши.

— Днем, в рабочее время, использует автомашины, а их ведь где-то ждут…

— Немалые деньги платит, видно.

— Все равно бессовестно.

— Да и деревянную-то дачу построил совсем задарма.

— Он и на этот раз обернется. Это такой старик, что в большие расходы не войдет, словчит — и все дела.

Так говорили люди меж собой, осуждая соседа. Проходивший Кечен услышал возмущенные слова, постоял, присмотрелся, улыбнулся и отправился дальше.

А проныра Эргитиэн не обращает внимания на кривотолки. Пусть себе болтают что хотят, языки ведь узлом не завяжешь. Он летает на своей небесной «Волге», сговаривается-торгуется, находит — меняет, платит деньги — получает деньги. Объезжает незавершенные стройки: где что плохо лежит? Заглядывает в глубины складов: где что припасено? Из карманов, как из рукава фокусника, вылетают хрустящие десятирублевки, высовываются горлышки бутылок, а в машины, идущие следом, перегружаются доски и камень, краска и арматура, цемент и шифер.

Вечером, когда веселый, довольный и возбужденный славными сделками Эргитиэн вернулся ка свою дачу, ему встретился Кечен и без обиняков сказал:

— Эргитиэн, наверное, пришла пора тебе прекратить свои коммерческие сделки.

Ловкач, уставившись на незваного гостя круглыми глазами, очень спокойно, с достоинством спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Например, то, что ты вот дачу строишь.

— А с каких это пор запрещено их строить? У тебя есть бумага на этот счет?

— Таким способом, каким возводишь ты свой дворец, было запрещено строить всегда.

— А как же я «возвожу»? Ворую или граблю?

— Похоже на это.

— Э, приятель, облыжными намеками ты у меня не выспоришь белой кобылицы. У меня все по закону, — Эргитиэн похлопал ладонью по толстой кожаной папке, которую держал под мышкой. — На все — документик, на все — бумажечка, друг мой. Зачем мне ссориться с карающими органами? Так-то вот…

— Как видно, ты из таких людей, с которыми разговаривать бесполезно, — сказал Кечен. — Ну что же, тогда повеселимся.

— Веселись, веселись, милый. — Эргитиэн похлопал самоуверенно Кечена по плечу, совсем так, как только что хлопал по пухлой папке, и скользнул в калитку.

А утром следующего дня, друзья мои, как вы уже догадались, начались чудеса.

Бульдозер, присланный ему приятелем для ройки котлована, вошел сквозь ворота и замер, бульдозерист, молодой и бравый, ведет его вперед, а машина ползет назад. Семь потов пролил паренек, как ни старался — все было тщетно: не подчиняется бульдозер — и все!

Сперва Эргитиэн подшучивал, посмеивался над парнем, потом начал упрекать, ругать его, обзывать неумехой, затем стал удивляться тому, что происходит, досадовать и наконец вышел из себя. Сам сел за руль, попытался сдвинуть машину с места. Никаких поломок, мотор работает, как часы. Но бульдозер, будто упрямый бык, — уперся и стоит, ни туда ни сюда.

Тут прибежал запыхавшийся и обескураженный шофер грузовика:

— Машина забуксовала.

— Как же так? Ведь сушь стоит.

— Дошла до поворота к вашему участку и остановилась, будто уперлась в стену.

— Что ты говоришь? Как это могло случиться?

— Задним ходом — пожалуйста, а вперед — ни на вершок.

— Что случилось с вами, люди? Почему доверили вам технику, которой вы не можете управлять? Эй, постой! — закричал он трактористу, приметив громыхающий по дороге трактор. — Помогите машину этого вот разгильдяя приволочь сюда.

Трактор заурчал, загудел и ушел на помощь.

Доехав до забуксовавшей машины, тракторист и шофер прицепили трос, трактор рванулся, попытался рывком вытянуть машину в сторону участка — ничего не получилось, автомобиль стал пятиться, трактор тоже.

Вот странно так странно.

Стали останавливать проходящие машины, тракторы, связывать их канатами и тросами в несколько рядов, но и такие сверхмощные упряжки не смогли отбуксовать груз к даче. Доехав до поворота дороги, ведущей на участок, где строилась злосчастная дача, они словно теряли силу.

Уж странно так странно!

Эргитиэн то благим матом орал, то, опомнившись, замолкал, бегал, упирался плечом в задний борт машины, влезал на тракторное сиденье, спихнув хозяина, метался, хлопотал, пока не ослаб.

А народу набралось много, было на что посмотреть, чему подивиться. Кто злорадствовал, кто откровенно хохотал:

— Посмотрите-ка на этого коммерсанта! Его, оказывается, и железо знает.

— О, веселье-то! Бульдозер взбунтовался!

— Машина коммерсанта Эргитиэна восстала! Вот веселье-то!

Эти слова втыкались в Эргитиэна как иглы, как заточенные шилья. Он разъярился, но гнев и досада не приносили облегчения. Обратишься к земле — провалишься ли, обратишься к небу — взлетишь ли?

Махнул он рукой, сказал трактористу и шоферам: «Приезжайте завтра», — и отправил их в обратный путь. Резво помчались они, только пыль столбом.

На следующий день слух о веселье Кечена разнесся по всей округе, уже на рассвете стали стекаться люди, приходили издалека пешком, прибывали верхом, на попутных машинах, даже на велосипедах. Снова появился бульдозер, за ним машины — и началось. Гул, грохот, ругань, пыль. Целое лето пытался Эргитиэн строить дачу, целое лето бунтовали машины, и никакая сила не могла их заставить двинуться в нужном направлении.

И только на небольшом участке за дачей Эргитиэна курилась красной пылью огненная земля, с которой бульдозер сорвал в первый день траву и дерн. Каждый раз, проходя мимо этого места, Эргитиэн вздрагивает всем телом, словно его ужалила оса. А на оголенной земле подпрыгивают комочки глины и слышатся слова: «О, вот веселье Кечена! Проделка Кечена!» — и слова эти превращаются в ос, подлетают к Эргитиэну и жалят его, жалят…

А люди с тех пор, едва их машина начинает капризничать из-за какой-нибудь неполадки, обычно смеются и повторяют: «Глядите-ка, вздумала бунтовать, как бульдозер Эргитиэна! Опять проделка Кечена, что ли?»

Несколько слов о шашлыке.

Что такое шашлык? Если коротко, это ломтики мяса, разделенные кружками лука и обильно посыпанные перцем.

Рассказы наших стариков напоминают мне шашлык: в них ни капли воды, одно лишь мясо фактов, перец сарказма и луковые прослойки прозрачных намеков.

По вечерам, если нет дождя, наши старики собираются на площади возле магазина. С незапамятных времен здесь лежали друг против друга два огромных бревна. Самые почтенные старцы усаживались на бревнах, а те, кто помоложе, располагались вокруг стоя. Таков обычай: в присутствии старшего сидеть не полагается. Несмотря на неудобства, вокруг стариков собиралось немало молодежи. В основном это были любители острого слова, веселых историй. И того, и другого здесь хватало.

Сюжеты своих коротеньких рассказов старики черпают из жизни односельчан. Бывало так: утром что-то приключилось, а вечером прозрачный намек на эту историю услышишь от одного из стариков. Традиционное начало «Как-то мой дед рассказал такую историю» никого не вводило в заблуждение — слушатели тотчас узнавали незадачливых героев самых последних происшествий и от души хохотали над ними. И тут следует отметить, что вместе со всеми смеялись и сами герои этих рассказов. Конечно, им далеко не всегда было смешно, но кто же признается в том, что он узнал себя в герое рассказа?

Впрочем, некоторые выдавали себя. Посмеявшись вместе со всеми, они вдруг вспоминали, что дома их ждут неотложные дела, и убирались восвояси. А порой случалось и так, что луковая горечь намеков жгла глаза не одному, а сразу нескольким. Ибо многие пороки и недостатки, высмеиваемые старейшинами, — глупость, жадность, зазнайство и другие, — не являлись чьей-то привилегией, а были довольно широко распространены.

Среди самых активных слушателей были, разумеется, и мы с Алием. Алий — соседский мальчишка, с которым мы нечаянно подружились. Когда мы возвращались с таких посиделок домой, он растолковывал мне, какой конкретный случай был положен в основу того или иного рассказа.

Однажды мне вздумалось занести в блокнот кое-что из услышанного от стариков. Так получилась эта смесь. По-русски ее можно было бы назвать окрошкой, но в адыгейской кухне такого блюда нет. Поэтому и назвал ее «Шашлык по-адыгейски».

Как-то мой дед услышал от своего деда такую историю. Один джигит приехал в аул Шапсуг проведать своего старого друга. С рассвета до глубокой ночи скакал он по горным тропкам и под вечер соскочил с седла у сакли своего друга.

Увы, хозяина не оказалось дома. Его жена проводила гостя в кунацкую, поставила на стол хлеб и помидоры и ушла. Изрядно проголодавшийся за день пути гость решил было, что хозяйка вот-вот появится с чем-либо более существенным, но ее все не было.

Вдруг в кунацкую вбежала маленькая девочка — младшая дочь хозяина — ей поручили что-то достать из комода. В раскрытую дверь кунацкой донеслось курлыканье индюков.

— Кто это так шумит у вас во дворе? — спросил, улыбаясь, гость.

— Это наши индюки ссорятся, — в тон ответила девочка.

— Индюки? — вытаращил глаза гость. — А что это такое?

Девочка рассмеялась.

— Ты никогда не видел индюков? Это такие птицы, они побольше и повкуснее кур.

— О аллах, что же вы с ними делаете?

— Режем, когда к нам приезжают гости. Мама готовит жаркое или шипси и ставит на стол.

— Ну, а потом что?

— Да ничего, — расхохоталась девочка. — Гости едят, вот и все.

Достав из комода нужную вещь, девочка побежала к матери.

— Знаешь, мама, — задумчиво произнесла она, — так нехорошо говорить, но, наверное, наш гость глупый.

— Почему ты так думаешь? — спросила мать.

— Он никогда не видел индюшек и не знает, зачем они нужны. Я сказала ему, что мы их режем и угощаем гостей.

Мать сердито взглянула на девочку и вышла во двор. Выглянувший в окно кунацкой гость заметил, что хозяйка гоняется по двору за самой жирной индюшкой.

Это случилось в те далекие времена, когда в ауле Шапсуг еще не имелось ни одного телевизора, а легковые машины были большой редкостью. Заболела у наших соседей бабушка Амонат. Было старушке что-то около ста. Собрались у ее постели дети, внуки и правнуки, и старший сын сказал:

— Мама, ты отдала нам все свои силы. Скажи же, какое у тебя желание в последний час. Мы выполним все, что ты пожелаешь.

Старушка оглядела собравшихся своими быстрыми черными глазами, потупилась и произнесла:

— Верю вам, дети мои. Желание у меня есть, и не одно. Но больше всего я хочу увидеть, как зазеленеет весной наш сад, услышать пение птиц, пройтись по весенней улице. Привезите ко мне из Майкопа доктора.

Через несколько часов врач сидел у постели больной. Это был наш земляк Аскерби Хут.

— Сделай так, — сказала Амонат, — чтобы я увидела, как зазеленеют деревья. Я очень люблю весну.

— Это можно, — заулыбался Аскерби. Он достал узкий листок бумаги и начал выписывать рецепт.

— Подожди, сынок, не спеши писать, — вдруг всполошилась старушка. — Я не все сказала. Я очень люблю весну, но еще больше мне нравится лето. Разве это не счастье — увидеть, как наливаются силой колосья, услышать, как звенят они в бункере комбайна моего внука Джемальдина…

Аскерби сдержал улыбку и сказал:

— Медицинская наука, нан, быстро продвигается вперед. Я знаю хорошее средство… Но, может статься, и эта просьба твоя не окончательная?

— Ты угадал, мальчик, — заволновалась Амонат. — Горе тому, кто не дотянет до осени. Ведь он не услышит свадебных песен, не почувствует под ногами шорох опавших листьев, не отведает ароматных блюд, приготовленных из плодов нового урожая… А ведь именно они дают человеку силы, чтобы смело идти сквозь метель к своей новой весне. Вот о чем я сейчас думаю. Я не могу отказаться от жизни ни весною, ни летом, ни осенью, ни зимой. Никогда! На этом свете хорошо всегда, сынок, уж ты мне поверь, я это точно знаю. Ну, а теперь, когда я сказала все, пиши свой рецепт.

Старый Махмуд искусно резал по дереву. Выберет кусок самшита и давай его разделывать. Получалась отличная трость. На одной адыгейский орнамент, на другой разные зверюшки, на третьей птицы или деревья. Походит со своей удивительной тростью, потом дарит ее кому-либо из приятелей, а то и просто первому встречному.

Однажды Махмуд вырезал трость необыкновенной красоты. Верхний ее конец напоминал овечью голову; палку украшали лисы, зайцы, птицы; нижняя часть трости была скреплена медными кольцами, на которых красовались забавные фигурки.

Очень эта трость нравилась Махмуду. Так нравилась, что он забыл о своей привычке делать подарки людям. Не брался он уже больше и за нож — все любовался своим изделием.

Однажды Махмуд пошел по делу в соседний аул. Навстречу ему попался нищий. Пока Махмуд доставал милостыню, нищий с удивлением разглядывал трость.

— Впервые вижу такую красивую палку, — проговорил нищий. — Великий мастер сделал ее.

Махмуд улыбнулся.

— Дарю ее тебе, ты вполне заслуживаешь такого подарка.

— Благодарю тебя за трость от всей души, — взволнованно произнес нищий. — Желаю тебе получить в подарок еще лучшую трость, чем эта.

— Это я должен благодарить тебя, человек, за то, что ты принял подарок, — возразил Махмуд. — Руки мастера никогда не должны гулять, и душа его не смеет пресыщаться достигнутым. В противном случае люди позабудут его имя.

И направился в лес, чтобы облюбовать себе новый кусок самшита.

Это было давным-давно, когда Асланбек еще не был трактористом. Тогда в ауле многие молодые люди слонялись без дела. Среди этих бездельников выделялся более всех Пчипадис. Он везде и всюду хвастал, будто все умеет, все знает, и совал свой нос куда только мог. И вот однажды к нему обратилась с просьбой соседка.

— Пчипадис, дорогой, — сказала она, — ты все знаешь и все умеешь. Выручи меня. Нет жизни от нашего шкодливого кота. Пока он слизывал сливки с молока и переворачивал горшки со сметаной, я терпела. Теперь этот паршивец стал охотиться за цыплятами, все соседи мне скандалы закатывают. Из-за этого кота со всеми перессорилась.

Пчипадис самодовольно ухмыльнулся.

— Сказано, женщина, — процедил он. — Что ж, могу помочь. Доставай мешок и седлай коня.

Пчипадис схватил за загривок доверчиво жавшегося к его ноге кота и сунул его в мешок.

— Считай, что этого кота ты больше никогда не увидишь! — самодовольно крикнул он, вскакивая на коня.

— О аллах, как я буду тебе благодарна! — запричитала женщина. — Знай же: сейчас зарежу самую жирную курицу. К твоему возвращению будет готов отличный четщипс.

— Торопись, — сказал Пчипадис, очень любивший вкусно поесть.

Он прискакал в лес, заехал в самую чащу, сошел с седла и стал оглядываться по сторонам. «Вполне подходящее место», — сказал он себе. Развязав мешок, нащупал кота, вытащил его и что было силы швырнул.

Перепуганный кот неожиданно метнулся в сторону, подпрыгнул и оказался на крупе коня. Конь со страху поднялся на дыбы, сделал несколько замысловатых прыжков и вдруг поскакал во весь опор.

Это случилось под вечер, и очень многие жители Шапсуга видели, как проскакал к своим воротам конь с небывалым всадником. У своих ворот он заржал и остановился. Воспользовавшись моментом, кот перепрыгнул через ворота и оказался у ног хозяйки.

Даже дальние соседи слышали, какими словами ругала эта женщина Пчипадиса.

Потом она пододвинула коту приготовленный для Пчипадиса четщипс.

— Ешь, — сказала она. — Уж если эта курица предназначена для умнейшего, то по праву она принадлежит тебе, проказник.

В давние времена, когда еще не было моды у парней носить длинные, как у вдов, волосы и рижский завод «ВЭФ» не баловал нас транзисторными приемниками, один парень по имени Аскер старался как-либо привлечь внимание одной красивой девушки. Но все было тщетно, девушка даже не замечала его. Тогда он, вскочив на коня, проскакал мимо дома, где жила та девушка. Она как раз была во дворе. Когда парень проносился мимо ее плетня, ветер выхватил из подседельника клок войлока и погнал его во двор. Войлок упал возле ног девушки.

Аскер вернулся и спросил у нее:

— Скажи, красавица, ты не видела, куда полетел войлок, вырванный из-под моего седла, когда я вихрем промчался мимо вашего двора?

Девушка подняла с земли клок войлока и, протягивая его Аскеру, сказала:

— Я не видела войлока, вырванного из-под твоего седла ветром, когда ты проносился мимо наших ворот. Но я видела войлок, который вывалился из-под твоего седла, когда твоя кляча проползла мимо нашего двора. Возьми его, вот он. И запомни: плох тот всадник, за которым тянется след из клочьев войлока. Это бывает, когда у коня слабо натянуты подпруги.

Это было давно, когда еще не все люди были внимательными друг к другу. В те времена одна старая женщина приехала навестить семью дочери. С дороги поговорили немного, отвели мать в отдельную комнату и занялись своими делами. А накормить забыли. К гостье прибежала вернувшаяся из соседского дома внучка. Она стала забрасывать бабушку вопросами — что, да как, да почему. А бабушка отвечала. Вдруг внучка говорит:

— Бабушка, а ну угадай, чем все бабушки похожи друг на друга?

— Это я знаю, дорогая моя: все бабушки хотят есть…

Девочка засмеялась — очень неожиданным был ответ.

— А ведь ты тоже бабушка, — задумалась она, — значит, тоже кушать хочешь?

— Ты угадала…

Девочка побежала к матери.

— Знаешь, мама, что я узнала? Все бабушки хотят есть. И наша бабушка тоже.

— Ах ты, ну и память! — хлопнула себя по лбу хозяйка. — Ну и голова!

Она пошла кормить старушку.

После обеда внучка снова прибежала к бабушке.

— Теперь все бабушки наелись, — сообщила гостья.

Судьба свела их в одном номере гостиницы. Оба были как на подбор: рослые, широкоплечие — кровь с молоком. Зато одежда их заметно разнилась.

На одном был затертый мышиный пиджачок, коротковатые мятые штаны, стоптанные сандалеты. На другом — импортный вишневый костюм-тройка, ослепительные новенькие ботинки. Да еще толстое золотое кольцо на пальце. И вид — самоуверенный и вальяжный.

— Не сочтите за бестактность, — сказал первый второму. — Вы, я вижу, работаете, на большой должности?

— Почему вы так решили?

— Ну как же, — человек в мышиному пиджачке неопределенно покрутил рукой, — одеты с иголочки. Питаетесь в ресторане. На такси, видел я, разъезжаете. Я уж думаю: не министр ли?

— Каждый человек на своей работе министр.

— Не скажите. Я вот и работаю, и зарплату получаю, а в ресторане ни разу не был.

— Что ж так?

— Не тот размах. Лишних денег у меня нет. Можно просто сказать — бедный я.

— Вы молодой, здоровый… Что же у вас за профессия?

— Да я техникум закончил сельскохозяйственный, начал работать по специальности, да, честно говоря, не понравилось мне. Трудно показалось. Ну, и перешел в сторожа.

— А так не бывает, дорогой, — сказал шикарно одетый, — чтобы и легко, и зарплата большая.

— Вы меня не так поняли. Я работы не чураюсь. Пожалуйста, готов работать днем и ночью, но чтобы уж иметь приличные деньги. Вот как вы, например.

— Ну, это другой разговор. Тут я, пожалуй, смог бы вам посодействовать… Да чего там, хотите — возьму к себе?

— И что — действительно смогу хорошо получать?

— Да уж не обижу.

— А все-таки? Поконкретнее бы.

— Ну, как минимум — пятьсот.

— Пятьсот! Шутите! Такой зарплаты-то и не бывает.

— У кого как, — усмехнулась вишневая тройка.

Мышиный пиджачок задумался. Потом зачем-то оглянулся и, понизив голос, сказал:

— Если вы насчет того самого…

— Не понял.

— Ну, всякие там левые делишки — это не пройдет, сразу вам говорю. Я привык спать спокойно.

— Все по закону, уважаемый! Правда, насчет спать спокойно… Как вам сказать…

— Давайте начистоту. Я согласен при такой зарплате на любую работу, но чтобы все по-честному!

— Начистоту так начистоту. Послезавтра закончится совещание, и могу взять вас с собой. Я старший чабан колхоза. Мне нужны молодые, здоровые помощники. Жильем обеспечим. Ну, бывает, ночку-другую и не поспишь, работа хлопотливая…

— Безобразие! — сказал пиджачок. — Дуришь мне мозги столько времени! А я-то уши поразвесил! Министр!

Он гордо вышел, хлопнув дверью.

«Министр» засмеялся.

— М-м, значит, едете в город учиться? Хорошо, ребята, хорошо. Мой шурин Тодор даже мне советует, говорит: «Смотри, и я учусь. А как? Очень просто: поглядит учитель на мою старую, в снегу голову и сам не заметит, как поставит «трояк». А у вас, молодых, все козыри в руках. Этот, чернявый, оказывается, браток мне — я ведь тоже из рода сеок тодош, там каждый в один присест девять чашек ячменного супа-кёчё выхлебывает, девять раз за ночь до ветру сходит. Вот какой народ!.. Зовут меня Кактанчи. Отца — Тулай. Охотник. Стрелок он, прославленный на всю округу, ни одна его пуля на землю не упала, ни разу ни камня, ни дерева не коснулась — всегда в цель попадала. Можете судить, какой он был охотник, если даже сыновьям имена такие дал: Стрелок, Следопыт, Силок, Гон, Засада, Дележ. В общем, назвал так, чтоб зверю, попавшему братьям на глаза, ни уйти, ни ускользнуть нельзя было, а тем более ни перехитрить их. А я самый младший, последний, к тому же, как говорят, до срока родившийся, Кактанчи…

Чабан я. Все возле овечек. Сюда, в эту столицу аймака, приехал вчера утром. Привез шкуры кобылы и бычка. Сдал… Ну, это только так. По-настоящему-то приехал потому, что вернулись на каникулы дети, и мне теперь дома делать нечего. Они сами со всеми делами справятся. Ведь такие случаи в году не часто бывают, вот и решил прогуляться.

Э-э, а теперь хожу сам не свой, как говорят: ни якши, ни яман. Это потому, что старые друзья мне встретились, да новых еще завел… Потом вещи попались такие, каких я целый месяц в глаза не видел… а карман как раз был толщиной в два пальца. Э-э… что тут рассказывать. Кажется мне, что возле этой чайной хлопали мои ладони, стукали мои подошвы… Знаете, я ведь сейчас вышел из красных дверей вон той избы, что виднеется в окне… Отпустили. Господи. Христос, тридцать три полена! Долго ли до беды… Хорошо, присудили мне за теми дверями всего десять рублей штрафа. Это мне даже на руку: жене скажу, что тридцать рублей надо отдавать. Только вот всю ночь я двери пинал, а утром смотрю, у пимов подошвы отлетели. Сейчас сижу, а на уме одно: жена моя, Кузунь, этими пимами меня по спине или, по башке огреет. Да и пимы жаль. Хотя и старые, но теплее новых…

Забыл, когда и открывал те красные двери. А вчера — на тебе! — черт мне шепнул на ухо, что ли… Вот в молодости… Э-э, в то время, думаете, от хорошей, что ли, жизни привязал себя к кровати перед гулянкой, чтоб не ходить на нее? Такой был — сам за себя не отвечал… А то ведь как: встаешь утром, ничего не помнишь. Оказывается, избил кого-то… Или не встаешь — это тебя избили… Хорошего в такой жизни ничего нет, ребята. Вот сижу перед вами, а на мне целого места почти нет. Левая рука — перелом, правая — вывих. А с ногами наоборот: правая сломана, левая вывихнута. И шея с вывихом… Это братья постарались. За мои проделки… А на ухо посмотрите — это Сорпо, а еще тестем мне доводится… поставил тавро, как на овечку свою…

Эх, на что я только не насмотрелся! Чего со мной в жизни не случалось! Диких объезжал, холостых усмирял… Да и меня тоже. Вот такой я… Не хочется мне от вас уходить, ребята. Знаете, как говорят, солнцу закатиться, табунщику лошадь потерять, а мне… Ну, так и быть, из того, что у вас на столике стоит, налейте малость. От вчерашнего башка трещит… Вот так… теперь оживу немного… Не нож режет шею молодцу, а пустой карман. Нет, вы не думайте, что я всегда такой… У всякого беру, всякому даю.

Вот о чем я вас еще попрошу… Позвольте мне, пожалуйста, хоть немного… поговорить. Я же человек такой: язык у меня всегда чешется, а в тайге с кем его почесать?.. Перед овцами разглагольствовать надоело. С женой?.. Жене я надоел. Вы автобус ждете, вам все равно делать нечего. А если вы такие парни, которые книжки пишут, то богу молитесь, что меня встретили… Наверное, знаете того старика… Как его?.. Мюнхауса? Мунгауза? Не поверите, я говорю не хуже его. Ведь он, старик Мюнхаус, небылицами народ кормил, а мои истории настоящие. Хоть сейчас поезжайте в Корболу, спросите у любого — подтвердит.

Мне ли не знать свою Корболу? О-о, да я в своей Корболу точно знаю, у какой хозяйки когда корова отелилась, когда отелится, у какой корова заяловела, у какой молока не дает. Ведь без этого не узнать мне, в какой юрте бурдюк полон кислого молока, из которого готовят хмельную араку. А я всегда знаю… Еще один хороший «узнавальщик» был — дядя мой Шуткер. Идет он как-то по улице и замечает: что-то из Деткерова аила густой дым валит. Заходит. И видит: на очаге большой черный казан клокочет. И пар над казаном гуще, чем дым из аила худого хозяина, — никак не видно, что варится. Притом уже завечерело. Садится мой дядя возле очага и давай хозяевам байки сыпать про белого бычка. Мелет он, мелет, потом его байки кончаться стали. А хозяин не снимает с огня казан, даже не помешает свое варево, будто и забыл, что у него на очаге казан стоит. Ведь про него, Деткера, каждый знает: он лучше сдохнет, чем поделится с другим. Да и время-то тогда было такое: с едой туго… В конце концов дядя подумал, что терять ему все равно нечего, и решился: набивает в трубку табаку и тащит из огня головешку — на головешке пламя — прикуривает. Потом, чуть привстав, тычет ею в казан. «Как этого вашего молодца-пострела звать? А того, что сопли по щеке размазал? А ту девочку-красавицу, что за казаном сидит, как зовут?» Головешка светит, и ему, конечно, видно, что в казане мясо варится. Значит, можно сидеть хоть до полуночи — не прогадаешь… Вот так… Ну, что парни, еще по одной? Пусть яман поменьше станет, якши побольше…

Сколько историй, не знаю с какой начать…

Расскажу, как учился. В первом классе два года сидел. Вызовет меня учитель к доске и спросит: «Кактанчи — голова два уха, — скажи, что это за буква?» У меня рот через час первый раз открывается, произносит «а», потом еще через час «у» и тут же закрывается наглухо. Ребята смеялись: «Ну, «а-у» выходит к доске…» А во втором классе оказался даже третьегодником. Учусь я в том проклятом втором третий год, вдруг на тебе — мой класс закрывают, учеников мало. Обрадовался я. Думаю, вот случай, в третий переведут, да где там! Сказали: поезжай в район или в соседнее село за перевалом, там есть второй класс. Я долго горевать не стал, прихожу и сажусь в первый, где начинал четыре года назад. Пока карабкался до пятого класса, у меня уже пушок на губе стал пробиваться. Бросил я это мучение… Но если получше подумать: учеба ли у нас тогда в голове была? Мечтали, как бы чего поесть, потом ни одежды, ни обуви… Утром несусь в школу босиком по инею. По дороге два-три раза коров поднимаю — под ними земля теплая, на ней и отогреваю ноги…

А чем я только не занимался! Кем только не был! И сам стал забывать. Кончил школу, стал конюхом. Весной пас лошадей, летом пас, а в сытую осень колхозные аргамаки-скакуны все, как один, захромали. Начальство допрашивает: «Почему? Как пас? Может, ты контра?» Я только глазами моргаю. А что, вы думаете, было-то? Выгоняю лошадей в ночное; двух-трех, которые получше, заарканю и привяжу. Ночь наступает, и я то на одной, то на другой начинаю скакать. Да еще как! Темень! Перед собой лошадиных ушей не вижу, а схвачусь за гриву, несусь и несусь. Куда, сам не знаю. Батаа, что я в этом находил хорошего? Видно, молодость… Ветреная, шальная, легкая, как кузнечик, быстрая, как рысь, молодость… Жеребец, помню, был — Ребусом его звали, — так и стелется, так и стелется… Теперь я уж не тот… Потом, знаете, любая кляча подо мной сразу же начинает горячиться, танцевать. Верно в народе говорят: какое сердце у всадника, такое и у лошади… Да… А если чуть-чуть разгорячишься, да при этом сидишь на полудиком стригунке, ну, тогда — сломя голову — играй на людских нервах! У-ух… то на одно стремя, то на другое, то на гриву, то на круп. Вот-вот грянешься оземь… А собаки за тобой… Господи! Ведь так убился двоюродный брат мой Йорго. Мчался и ударился головой о телеграфный столб. Только после этого стал мой пыл убывать.

…Ну, потом война началась. Об этом и вспоминать не хочу — опять сниться будет. Меня на ней сразу определили. Говорят: ты из тайги — будешь снайпером. Память фашистам о себе, думаю, оставил… Вернулся. Грудь вся сверкает, звенит. Э, нет, молодцы, вы не подумайте, что я как Элек, мой шурин, нацепил на себя все от значка железнодорожника — хотя он толком и паровоза-то не видел! — до «Матери-героини». Все свои, все заслуженные. Если бы вы меня тогда видели… У кого глаза болели, на мою грудь близко смотреть не мог.

Вернулся домой. Как же человека с такими наградами заставить делать простую работу. Сказали: давай физруком в школу. О, здорово я учил. «Шагом марш!» Некоторые ребятишки не могли понять, где право, где лево. Всего полгода проработал. Сняли… Конечно, снимут — ефрейтор. Да и то перед демобилизацией присвоили… Что делать теперь? Говорят, иди в милицию. Да мне хоть кем. В милиции интересно.

Кем же меня потом выдвинули? Налоговым агентом. Немного поработал, сразу заговорили, что будет из меня толк, а если постараюсь, даже в должности повысят, и тогда мне работать не в Корболу, а в самой столице района. Как назло… тьфу, черт побери! Тогда начальником моим был Зырянов. Русский, однорукий. По-алтайски сыпал даже лучше, чем я. Однажды привез я в район налог и не нашел подводы, чтобы вернуться в Корболу. Вечером иду, встретил Зырянова. «Пойдем ко мне, переночуешь». Постелили мне на полу. Просыпаюсь среди ночи: шум какой-то в горнице. Прислушался: ссорятся мои хозяева. Мне-то что, муж и жена — одна сатана. Лежу. Ругань пуще. Муж жене: ты такая! Жена визжит: ты эдакий! и вдруг — кёк ярамас![5] — упало на меня что-то мягкое, теплое и вцепилось когтями в локоть. Перепугался я! Но звука не проронил. Пощупал — котенок… Скинул его с себя, а он опять на меня, царапается, кусается, — играет. Щекотно! Вот-вот захохочу — ох и щекотливый я… Ну поймите мое положение: как же можно мне смеяться, когда хозяева поносят друг друга. Что они подумают? А котенок проклятый никак не отстает. Смеюсь я и смеюсь потихоньку в подушку. Тут он как вцепится в мою голую пятку!.. Не выдержал, взорвался, не помню, что было. Пришел в себя, у мужа с женой тишина. Утром встал, приглашают чаевать. Я отказался, сказал, живот болит, позавтракал в этой чайной, ей-богу, вон за тем столом. Ну, после такого случая какое уж повышение по службе…

Чайную помянул? К слову пришлось. Так уж и быть, расскажу заодно. Нам тогда, наверное, лет по двенадцать было. Пришли мы сюда, сусличьи шкурки сдавать в госторг. Получили деньги. Как миновать чайную? Зашли. Про аппетит и говорить не стоит — верст двадцать отшагали. И тут Ийгуй, друг наш, бросает свою ложку, выбегает на улицу. Удивились мы, выходим, видим, Ийгуй навалился грудью на забор. «Что с тобой?» — «Э-э, ребята, разве не заметили? Ведь в тарелках листы из веника, каким в бане хлещутся». Мы тут же… А что было? Ну, конечно, — лавровый лист…

Выгнали меня, значит, из налогового отдела.

Нет, нет, о работе больше не хочу говорить. Про нее разговор никогда не кончится. Я вам не рассказывал, как секретарил, бригадирил, как был кузнецом, комбайнером… Кем я только не был… Лучше, ребятки, расскажу я вам, как женился. В моей Корболу есть парень. Звать его Командир. Троюродный брат моей жены. Он любит рассказывать молодежи: «Хотите знать, как призываться в армию? Слушайте меня». А я им же: «Хотите знать, как жениться, узнаете, — говорю, — только у меня».

Ну, расскажу, как женился. О-о, выбрать, просеять через сердце-решето всех женщин, чтобы осталась одна, — дело нелегкое, хлопотное, ребята. Все слова, какие есть на свете, выскажете, до самого последнего слова дойдете… Возвратился я тогда из армии. Говорил ведь, грудь у меня сверкает, звенит. Что еще надо для девушки? Как говорится, глаз девичий живет там, где красно и пестро. Попробуйте как-нибудь зимой проехать с возом сена по улице — все коровы увяжутся. Так и девушки за мной. Если говорить правду, конечно, не так… Замечаю я, ходит на гулянки черноглазая, ладная одна. Так танцует, так поет… И глазам моим она понравилась, и сердцу от нее теплее сделалось. Взял я ее в жены. Звать, оказывается, Кожончи — певунья. Сыграли свадьбу. Односельчане от мала до велика — каждый за пазухой свою чашку-ложку несет — все собрались. Барана одного съели, ячменного супу похлебали, арачки немного выпили, попели, поплясали и разошлись. Год прожили, жена моя не сегодня — завтра обрадует меня дитятей. Рад я — земли не чую. Поехал на охоту, свежатины по такому случаю добыть. Возвращаюсь, захожу в свою избушку — что такое? — и холодно, и пусто, и жены нет, а матушка моя ревом ревет. «Что такое, мать?» — «Че-е, дитя мое, — отвечает мать, — сноху мою увез Шалдан, председатель из Еланду, пусть его дети конокрадами станут. Как нам быть, дитя мое?» У меня в глазах потемнело: ведь мы до того дружны были, меж нас и воде не просочиться. Но говорю: «Не плачьте, мать! Что, других девушек нет?»

Через месяц на ойынах-игрищах вижу — рыжая девушка ходит. До того яркая — не говорю, что ночь освещала, но вечером, ей-богу, вокруг нее светлей становилось. Круглая, как матрешка русская, и косы у нее толстые, с мое запястье. Глазам моим она понравилась, и сердцу моему от нее, конечно, тепло стало, взял я ее в жены. Звать, оказывается, Серьга. Односельчане — каждый со своей ложкой, чашкой — опять собрались, еще одного барана съели, поплясали, попели. Год проходит. И опять не сегодня-завтра жена меня дитятей обрадует. Я на охоту: как сидеть без мяса в такое время. Возвращаюсь. Захожу в избушку — так и чуяло сердце: и холодно, и пусто, и жены не видать, а матушка родная опять слезами заливается. «Что такое, мать?» — «И-и-и, дитя мое, — отвечает она, — лучше бы не тебе, а мне такой позор. Сноху мою заместитель, шельмец из Тожонты, Койнодор увез. Что нам делать, дитя мое? Как нам быть теперь?» — «Не горюйте, мамаша, — говорю. — Что, других девушек нет?» Малость еще походил холостяком, потом слышу, приехала к нам учительствовать одна девушка. Сходил я на разведку. Смотрю — вершка на два выше меня. «Зачем мне ее рост, мне она сама нужна», — решил я и, закрыв глаза на рост, взял ее в жены. Звать, оказывается, Илизабет Ивановна, или Сабату. Односельчане не все пришли. Говорят, надоело, сколько можно… Год прожили.. Дело опять до ребенка дошло. Опять я на охоту. Возвращаюсь, вхожу в избу — так и знал — холодно там, неуютно, жены, конечно, нету, а мамаша опять ревмя ревет. «Что такое, мать?» — «И-и-и, дитя мое, — отвечает мать, — твою Сабату увез — тьфу, забыла я, как его, чтоб ни дна ему ни покрышки — ну, тот, из Арынура, который из армии вернулся. Что нам делать, дитя мое, как нам быть теперь?» — «Не горюйте, мамонька, — говорю. — Что, других девушек нет?..» А на душе мрак ночной. Что это за женщины мне попадаются? И почему я им не нравлюсь? Зачем мне надо на охоту ездить?.. Э, молодежь, я же охотник знаменитый, как мой отец! Только в позапрошлом году перестал заниматься этим. Сколько можно красу гор уничтожать. Наверное, это сам всевышний пожелал — потерял я свою пищаль. Отцовское наследство было. Все за спиной носил, потом смотрю — нет на мне пищали. Где я ее оставил, не помню. Искал, но тайга большая… Э-э, если б я еще охотился, зачем бы теперь стал тащиться сюда с этими кобыльими да телячьими шкурами. Приехал бы с белкой, лисицей, соболем. А разных колонков и даже куниц у меня без счету было. Только мяса того зверья, которое я добыл, — наверное, тоже знак всевышнего, — нельзя было касаться огнем. Как коснулось его пламя костра, так, знаю, целый месяц пустой хожу. А плохо же это: судите — добыл косулю или архара, сейчас бы и шашлык сделать, — нельзя! Только варить. А откуда у охотника с собой казан?..

Фу, я-то, оказывается, об охоте, а разговор ведь шел про женитьбу. Где же я остановился? Ага, сказал: «Не горюйте, мамонька. Что, других девушек нет?» Думаю: «Сейчас — какую?» Приходит на ум одна чабанская дочь. На зимовке живет. Обрадовался, что есть еще одна. И-и, говорю, если не мне есть красную ягоду, так пусть ее червяки точат… Прискакал я к ней, но… ничего не вышло, не желает. Что такое? Назавтра прискакал — опять от ворот поворот… Смотрю, лето к осени повернулось. Чего я только не делал, чего не придумывал, чтобы ее заарканить! Чуть вечер, прискачу к ней на стоянку, а когда все уснут, подползу к ее юрте. «Кук-кук-кук-кук, выдь, Кузунь, из аила. Кук-кук, кук-кук, выдь, милая, ко мне». Не выходит. Но долго ли лежать красной лисице в своей норе? Все-таки выскочила! Взял я ее в жены. Всего две-три старухи да столько же стариков собрались на свадьбу… Э-э, что я говорю, с ума сошел, что ли? Не то что корболунские, а весь народ, что живет ближе Арынура, собрался. Тут же десять баранов съели, и не тащился больше никто со своей чашкой-ложкой, потому что жизнь улучшилась. Вихрь от песен и плясок чуть не сдунул мою Корболу из-под горы. Вот так…

Ну, до сих пор живем вместе. Четыре сына у нас и три дочери. Разве другое богатство надо нам?.. Думаете, почему я так упрямо, как дятел, стучался в юрту моей Кузунь? Почему прилип к ней, как сера? Знал, что всегда со мной будет. Вечером приеду домой, она на месте. Судите сами: кто же отважится воровать женщину, в которой один центнер и семнадцать килограммов весу… Три года прошло, как справили новоселье. Но теперь все думаю, что наша старая избушка, хотя она и с казан, не хуже новой. Ведь как переехали в новый дом, в нашей семье ни прибытка, ни убытка… Хочу подать на развод. Только никак не могу отважиться сказать это моей Кузунь — моей Кузунье, если на русский манер, — боюсь ее, ребята, боюсь. А так, как теперь живем, тоже невозможно. Старых законов держится она: нельзя называть по имени моих родственников, а ведь их да ихних тезок, считай, больше полдеревни. Сколько лет живем вместе, не понимаю ее языка! Топор — это имя дяди, поэтому топор она зовет «рубильник». Нож — так звать дядю моей матери — на ее языке просто «режущий». Собака для нее «гав-гав», куры — «кыт-кыт», гуси — «га-га»… Едем на покос, она говорит: «Смотри, смотри — летун зацепил роющего и побежал». Вот и догадайся. Это она сказала, что коршун суслика схватил! И все у нас не так, как у людей. Сколько уже лет держим два чайника. Она пьет чай только грузинский плиточный, а я — индийский байховый. Она ест говядину, а я — маканину. Она постное, я жирное, она пресное, а я соленое. Вот так и живем. Но все же надо сосуществовать: как-никак она мать моих детей.

А однажды она меня, ступившего одной ногой на тот свет, собственноручно вытащила на этот. Пасли мы тогда овец в лесу Тагай. Вышел я утром из аила, а у коновязи — кёк ярамас! — стоит сам Михаил Топтыгин. Я обратно в аил, схватил свою пищаль и, не долго думая, пальнул Михаилу Ивановичу в лоб. А Михаил Иванович как рявкнет на меня. Я в последнюю секунду вспомнил только, что пулю из пищали вытащил, остерегаясь ребятишек. Выходит, холостым угостил… Очухался, вижу — ну, ребята, я всю германскую прошел, даже там такого не видел, наверное, не увижу больше, хоть сто лет буду жить, — сидит моя Кузунь верхом на Михаиле Ивановиче и за уши его к земле прижимает. «У-у, ты, трус с заячьим сердцем! — кричит мне. — Скорей неси «режущий» да покажи, куда его колют…»

Нет, нет, парни, с тем аксакалом, Михаилом Ивановичем, шутки плохи. Было это опять в том же лесу Тагай. Всю ночь дождь лил, потом весь день, и не видно было, что собирается перестать. В аиле сесть стало негде. Да еще Кузунь уехала в деревню за хлебом и солью. Что одному лежать, думаю. Пойду-ка к табунщикам. Перевертываю наизнанку шубу овчинную и шапку, чтобы не промокнуть, выхожу на улицу. Темнеть стало. Лошадь моя — за рекой кедрач был, — видно туда ушла. День мне ее ловить, потом седлать — пешком пошел. Пришел к ним, спят. Один лежит у самого входа в шалаш. Смотрю: Йогорко, тот самый парень, который хвалился каждому встречному-поперечному, что служил в армии в Уссурийской тайге и ловил живьем тигров. Я ткнул его пальцем в грудь. «Отодвинься, парень, войти хочу». Как тут Йогорко закричит:

— Медведь! Медведь!

Ух! В шалаше будто граната взорвалась. Миг — и никого. Кричу, никто не отзывается. Что мне осталось делать? Собрал в шалаш все ихние ружья, повешенные на кедре. Каких ружей там только не было, тут и карабин, чуть не со слезами выпрошенный табунщиками у милиции, и самоделки, и двустволка, заряженная картечью, и малокалиберка. Тепло — и шубы, какие хочешь. Можно блаженствовать. Лег и уснул.

Как только над горами рассвет занялся, появился Йогорко. Босой, без шапки. «Э-э, д-дя-дя К-кактан-чи, — говорит, — к-когда вы пришли? В-вче-ра к-к-нам м-мед-ведь в г-гос-ти п-ппо-жаловал. М-меня ч-чуть не-не с-съел». А я до того не замечал, чтобы он заикался. Слушаю его и будто удивляюсь. За ним прихромал старый Ойбой. «Бата-а, — удивляется он, осмотрел Йогорко, даже пощупал его. — Ты живой, оказывается. Вчера ночью он ведь тебе грудь порвал. Я сам кровь видел. Кактанчи, откуда ты здесь? Скорее чайник ставь для нас, пострадавших. Хоть чаем сердце успокою». Старику семьдесят с годком, да он еще и хромой, а когда бежал — всех опередил. И под конец, когда уже солнце взошло, пожаловали еще два молодца: Карачырай и Сарычырай. Карачырай говорит: «Бежал я, бежал и, когда в животе закололо, полез на кедр. Слышу, за мной кто-то гонится, пыхтит. Надо же, подбегает к моему кедру и карабкается. Не помню как, но уж, наверно, быстрее белки забрался на самую верхушку, сижу тихо-тихо… Уже рассвет скоро, а оно все подо мной сопит. Перед самым восходом ка-ак чихнет! Да это треклятый Сарычырай! О чем только за ночь я не передумал. Смотрите, люди, не поседел я? Сарычырай сидит, раскачивается из стороны в сторону и одно повторяет: «Ой-ой-ой! Ай-ай-ай!»

Э-э, мы, чабаны, табунщики, скотники, как соберемся в тайге, так всю ночь у нас байки. Я же говорил, у меня всегда язык чешется. Только в тайге зуд малость и унимался… Тот старый Ойбой тоже мастак был пустословить. Слова у него так и текут, так и текут, словно бусины по нитке, и конца им нет. Слышали бы вы, как они гнали овечек в Бийск на мясокомбинат, животы бы надорвали. Мой кум Бойдон тоже гнал о ними. Как они спустились в степь, пропал мой кум. Три дня о нем ни слуху, ни духу. У ребят чуть не на палец шеи вытянулись от ожидания. Появился Бойдон и еще спрашивает: «Что сидите, ребята?» Те его чуть живьем не съели. Бойдон по земле ползает: «Простите, ребята, простите. Встретил старую любовь, не то что вас, — бога забыл. Два дня сам буду пасти, сам буду караулить две ночи». Парни согласились, но чтобы он после этих двух ночей еще три дня кашеварил. На том и порешили… Старик Ойбой, так случилось, недоваренным мясом объелся, что ли, четыре раза ночью на двор выходил. Как ни выйдет, замечает: у ворот загона что-то черное, длинное лежит. Живот-то отпустило, дай, думает, погляжу. Оказывается, Бойдон лежит. Храпака задает и губами причмокивает. Тут старик Ойбой снимает с себя тулуп, накрывает Бойдона, наваливается на него и давай мять. «Припугнул, и хватит, теперь не будет спать», — решил старик. А у Бойдона как только рот освободился, так он и заорал: «Не убивай меня, не убивай… Моя янбалит войны… Адин абечка бери». Старик снова навалился на него. «Не убивай, — кричит Бойдон, — два абечка бери!..» Ойбой еще добавил. «О-о, Алтай мой, бог мой, — слышит. — Упсе абечка бери, упсе бери…»

Чего только не случается на белом свете, ребята. Всякое бывает, пока человек живой. Вот тот же старик Ойбой однажды… Сидите, сидите, куда вы? Э-э, автобус подошел. Ну, что ж. Тогда до свиданья! Счастливо вам! Ел-пил, спасибо. Будете в Корболу, заходите ко мне. Спросите, где Кактанчи живет, каждый покажет…

Эх, ушли… А разговор ведь только начали. Рассказать бы кому-нибудь, как я в Кебезени лес валил, как в город ездил, как охотился. А сколько ночей за картами провел и за кого я только девушек не сватал… Было это с моим тестем Тысом. До рассвета он в карты играл. Потом вернулся домой, сел чай пить и вдруг закричал: «Крою твоего червового туза!» и хлоп свою чашку на пол. Э-эх, разговор только начинался!..

Я ездил тогда в район по каким-то своим делам и рассказы Кактанчи слушал, сидя за соседним столом. Недавно опять приехал, вижу: сидит Кактанчи возле двери той же самой чайной. Одет в дорогое пальто черного сукна с серым каракулевым воротником, подпоясан кушаком красного ситца. Новая из лисьих лапок шапка на нем и новые пимы. Никак не сравнить его с тем Кактанчи в брезентовом плаще. Только теперь у него под левым глазом большущий — с печать председателя колхоза — синяк. А другой глаз хоть и без синяка, но заплыл. Очень смешной вид — у него и так глаза узкие. Когда Кактанчи смеется, они совсем закрываются, и он перестает видеть. Рассказывал же он, как работал шофером на полуторке. Бывали с ним такие случаи: едет, едет и вдруг ни с того ни с сего останавливает машину. Это Кактанчи посмеяться захотелось. Посмеется, посмеется — дальше поедет. Потом опять… Разбил он свою полуторку, когда возил в город, в больницу двоюродного дядю Кочурчы, знаменитого на всю округу острослова.

Подошел я к Кактанчи, поздоровался. Не узнает. Да и откуда ему меня помнить. Все равно обрадовался: есть с кем поговорить! Он тут же начинает, словно меня только и ждал:

— Э-э, парень, с того случая лет, наверно, десять прошло. Белковал я осенью в лесу Тагай. Подъезжает к моему шалашу бледнолицый белобрысый человек. Высокий, сутулится, а на лбу у него большущая родинка. Обменялись мы с ним трубками. «Что за человек будете?» — спрашиваю. «Из сеока телес, — отвечает, — с верхней Катуни. Таштанчи я — подкидыш. А вы что за человек будете?» — «Из сеока тодош, — говорю. — Кактанчи я — последыш». Как услышал мои слова тот человек, вижу — броситься готов на меня. Лицо так и покраснело, вены так и вздулись. Швырнул мою трубку и, ничего не сказав, уехал… Бата-а, парень, оказывается, правду говорят: кто детей растит — породнится со многими людьми, увидит небывалые земли. Мой старший сын кончил институт на ветеринара и привез невесту. Родители невесты — с верхней Катуни. Да мне хоть где живите, доберусь. Поехали трое: сватами я и мой дядя Шуткер, свахой моя Йене — жена брата. Дороги туда трудные, крутые, но все же добрались. Заходим мы в избу отца невесты. У меня, кажется, сердце в груди не умещается. Опустился я на колени перед отцом, снял шапку, поклонился. «У большой просьбы ни тайны нет, ни стыда. Воры мы, пришли с повинной». — «А что вы украли-то? Богатство мое в избе все целое, скот в кошаре весь по счету». — «Черноволосое дитя украли мы, черноволосое дитя. Плохого не хотели, украли, чтоб дочь ваша к детям детей прибавляла, к скоту скот умножала. Речи наши — сватовы, колена — зятевы». Тот сидит, как камень, и пиалу, протянутую мной, не берет в руки. Тогда запел я: «Пусть пиала моя, выдолбленная из нароста на березе, покажется вам, отец, вылитой из золота, а арака в ней пусть будет, отец, целебным лекарством. Шелкогривого аргамака выходили вы для нас, отец». Пел я, пел, и вдруг — кыч! — из глаз только искры посыпались. «Не с той ноги плясать пошел! — слышу крик. — Это ты, клейменое ухо, в тайге мое имя разыгрывал? Шутил надо мной! А ну, марш за порог!» Тут уж и я вспомнил. Как же не узнал того бледнолицего, белобрового! А родинку на лбу как мог позабыть! Что делать, повалился ему в ноги: «О-о, отец, пусть у меня детей не будет, Кактанчи мое имя. Не сам так назвался, от родителей имя получил. Нет у меня другого имени, нет!» Как услышал это он, так и схватил мою пиалу, выпил до дна… Три дня держал — никак не отпускает. Угощает, потчует. А сам все поет: «Чай ароматный, чай индийский, как бы не перекипел он. Сват мой, издалека сват мой пришел, как бы худого не сказал…» Песни его и теперь у меня в ушах звенят… Да, такой он, сват мой. Осенью, как выпадет снег, решили вместе поохотиться… А зверья, дичи в тех краях, говорят, полно… От него вот еду. Ну, парень, в воскресенье приезжай в Корболу на свадьбу. Десять баранов режу.

Был я на той свадьбе, но о ней уже другой рассказ.

Есть у меня дружок по имени Ханиф. Ну, тот самый Ханиф, что работает электриком на заводе и любит говорить, что образование у него средненькое, потому что он окончил среднюю школу. Семейное положение — холост. Пока… Впрочем, не будем забегать вперед.

Однажды Ханиф зашел ко мне домой. Как водится, поговорили о том о сем, перекурили, а когда я спросил, не собирается ли мой дружок жениться, тот неожиданно заулыбался:

— Дело к тому идет!

— Да ну? — искренне изумился я. — Когда же ты успел? Я-то почему ничего не знаю? Ну, рассказывай же — кто, где, когда, как?

Вместо ответа Ханиф вытащил из кармана какие-то листочки, аккуратно расправил их и разложил на столе. Я с недоумением взглянул на друга.

— Это, дорогой, свадебные проекты, — сказал Ханиф. — Вот, к примеру, текст приглашения на свадьбу.

И он с чувством зачитал: «Уважаемый товарищ! Приглашаем вас на свадьбу Ханифа Морфанова такого-то числа по такому-то адресу».

— Сойдет? — спросил Ханиф.

— Ну-у, — протянул я, не зная что сказать, — наверное, сойдет.

Мои слова, видимо, вселили уверенность в Ханифа, и он взялся за вторую бумажку:

— Вот это — проект свадебного бюджета.

— Чего-чего? — Мне показалось, что я ослышался.

— Проект бюджета. Как бы тебе объяснить?.. Ну, финансовая сторона свадьбы.

«Да меня не «финансовая сторона», а девушка интересует, невеста! — чуть было не сказал я вслух, но успокоил сам себя: — Сиди, беспокойная твоя душа, ведь можешь обидеть близкого друга».

А Ханиф между тем продолжал:

— Свадьбу сыграем в деревне, у родителей. Стало быть, на картошку, мясо, молоко, лапшу тратиться не придется. Кильки вот куплю килограммов пять. По пятьдесят копеек кило — это будет ровно два пятьдесят. Потом… — И тут Ханиф принялся перечислять, чего и по какой цене придется купить.

Закончив с подсчетами, Ханиф облегченно вздохнул:

— Кажется, все. Ах! — спохватился он тут же. — Совсем забыл про спиртное! Так… Старшего брата попрошу принести ящик водки, на ящик вина раскошелю младшего. Все-таки придется самому еще ящик докупить. Значит, всего на свадьбу истрачу семьдесят семь рублей семьдесят три копейки. Гостей пригласим немного. С моей стороны сорок человек, со стороны невесты — двадцать. Вполне достаточно. Из родных — только самых близких. И хорошо бы кого-нибудь из начальства пригласить — такой человек уж точно принесет подарок как подарок, а не вазу какую-нибудь или художественное стекло. Односельчане, думаю, овец да баранов надарят. Ну, а ты, Дамир, уж сам соображай насчет подарка. От тебя, правда, ничего особенного ждать не приходится… Гляди, не опозорься перед людьми. В общем, в субботу жду. До нашей деревни из Казани автобус ходит. Приезжай пораньше и не забудь захватить пластинки и баян.

— Ханиф, — набрался я наконец смелости, — а как зовут твою невесту?

— Хадича. Мы с ней недавно познакомились. В кино. Папаша ее, кажется, директор магазина. Кажется, и машина у него есть. Слушай, да я ведь к тебе по делу пришел! Хочу сегодня же с отцом и матерью Хадичи договориться, чтобы не тянуть резину с женитьбой. Ты ведь никуда не собираешься?

— Нет, — сказал я.

— Тогда сходим вдвоем. Встретимся в шесть на автобусной остановке. Ну, я пойду принаряжусь — надену черный костюм, белую рубашку, повяжу галстук. И шляпу надену, и ботинки остроносые, как у быка рога, новые, ненадеванные.

Ханиф подошел к зеркалу, разгладил усы, важно откашлялся и небрежно бросил:

— Пока.

…Вечером мы были в доме невесты. Познакомились с матерью, говорили о чем-то малозначительном, слушали магнитофон. Мать невесты то и дело испытующе поглядывала на Ханифа, видать, догадывалась, зачем мы явились. Ханиф же ничуть не стеснялся и своими острыми глазками, казалось, перерыл уже весь дом. Его взгляд проникал даже через полуоткрытую дверь в соседнюю комнату.

Хадича тоже, как и мать, время от времени посматривала на Ханифа и, по всему, была не менее проницательна.

Хозяйка дома долго с нами сидеть не стала.

— Вы послушайте музыку, а я пойду чай приготовлю, — сказала она и вышла на кухню.

Не знаю, как себя чувствовал Ханиф, но у меня на душе было как-то неспокойно — все время казалось, что Хадича смотрит на Ханифа со странной усмешкой. Хорошо, если бы только казалось…

И беседа наша была не на высоте. Я начинал разговор об искусстве, музыке, литературе. А Ханиф, как назло, все время сводил его к каким-то житейским мелочам. Потом Хадича решила записать на магнитофон новые песни, которые передавали по радио. И я уж не помню, то ли ее мать позвала, то ли еще что, но девушка вдруг сказала:

— Извините, я на минуточку, — и, выключив транзистор, ушла.

Ханиф, уже полностью освоившись в роли будущего хозяина дома, подсел ко мне и обрадованно затараторил, то и дело широко обводя рукой богатое убранство комнаты. Прерывал свою болтовню Ханиф только тогда, когда в комнату входила накрывавшая на стол Хадича.

Вскоре пришел отец девушки, и мы, познакомившись с ним, уселись пить чай.

— Картым[6], — начала разговор мать, — вот пришли дочку нашу сватать…

Но Хадича, как показалось вначале, застеснялась и перевела разговор на другую тему:

— Папа, послушай, что я сегодня записала на магнитофон.

Девушка подошла к магнитофону, а сама потихоньку подмигнула матери.

Мы с достоинством пили чай и слушали приятный мужской тенор в сопровождении инструментального ансамбля. В конце музыка закружилась, как вихрь, смолкла, и стало слышно, как тихо шуршит магнитофонная лента.

Отец невесты поднял рюмку. Ханиф, видимо, хотел провозгласить тост с намеком на помолвку, но не успел и рта раскрыть, как его же голос совсем с другой стороны сказал:

— Это мне нравится, ничего…

Да, с этой минуты началось что-то ужасное. Магнитофон, укради его шайтан, записал все то, что мне говорил Ханиф, пока Хадича с матерью были на кухне!

— Да, это мне очень нравится, — продолжал голос Ханифа.

— Девушка? — Это был мой голос.

— Какая девушка! Мне любая жена сойдет. Мне квартира нравится, квартира! Себе мы возьмем самую большую комнату. Мебель только нужно будет поменять. Холодильник отправлю в деревню — что, директор себе новый не купит? Машина у тестя хорошая… О, я тебя досыта покатаю! Права у меня есть, а тестю поставлю бутылку — и машина полностью моя. Да, и моторная лодка есть! Будем по Волге гонять! Все! Женюсь!

Услышав все это, Ханиф залился краской и опрометью выбежал вон.

В доме установилась мертвая тишина. Удивленные хозяева смотрели на меня, широко открыв глаза. Первой не выдержала Хадича. Она прыснула, а затем расхохоталась во весь голос. Тут же к ней присоединились мать и отец.

Конечно, мне было бы лучше провалиться сквозь землю, но пришлось последовать примеру Ханифа, и я пулей выскочил из комнаты.

С вечера, когда ложились спать, матушка Шамсинур была в порядке — вся при себе. Пошевелив губами, выпустила она заблудившуюся во рту молитву, и сама, словно топленое масло в тесто, утекла в сон.

Поутру же встала и тонко, проникновенно чихнула три раза. После этого всласть попила чаю. Тут опять вроде бы как в носу защипало. Тогда она еще чихнула. Два раза. И сама себе пожелала:

— Будь здорова, Шамсинур!

Больше в этот ранний час событий не было.

— Ба-а! Кого я вижу! — воскликнули оба в один голос. — Сколько лет, сколько зим!

Обнялись. Помолчали, разглядывая друг друга.

— Что же мы тут торчим? — прервал один из них явно затянувшееся молчание. — Посидеть бы по такому историческому случаю не мешало.

— Великолепная мысль. Заодно и потолкуем вволю, — поддержал другой.

Зашли в ресторан. Заказали пиво. Завязалась беседа.

— Ну, рассказывай. Как дела?

— Так вот и идут… Своим чередом.

— Да… Своим чередом, значит?

— Да… Именно так.

Наступила неловкая пауза. Тот, что предложил пойти в ресторан, поспешил возобновить беседу:

— Значит, своим чередом, говоришь? Неплохо. Очень даже недурно. Это хорошо, когда своим чередом. Вот взять меня, так и у меня тоже в таком разрезе.

Другой смело подхватил нить разговора:

— Гляжу-погляжу да вижу: ты ничуть не изменился. И раньше, бывало, у тебя дела шли в таком же вот разрезе.

— Хе-хе… Бывало, так и шли, говоришь?

— Вот именно? Раз оно так, как же может быть иначе?

Ручеек беседы снова пересох. В обеих головах шла напряженная работа мысли: какой бы еще вопросик подкинуть? Вспомнить бы что-нибудь из детства, да картины той безмятежной поры давно уже стерлись из памяти. Спросить о работе? Но каждый из них даже не знает, где живет другой, а признаться в этом смелости недостает: неудобно, нетактично…

Спасение принесла официантка. На цинковом подносе. Увидев батарею пивных бутылок, друзья искренне обрадовались. Вот он, ключ для открытия источника беседы!

Пивные кружки опустошались одна за другой, а ключ все не срабатывал.

— В том конце города вчера, кажется, пожар приключился.

— Пожар, говоришь?

— Вот именно.

— Должно, что-то загорелось…

Снова красноречивое молчание. Пришлось прибегнуть к крайней мере: друзья заказали «белую».

— Ну, выпьем давай за старую дружбу!

Под дружное молчание лилась «белая» в рюмки и под деланное кряхтенье переливалась в желудки.

— Ох, и крепка! Аж язык обжигает!

— А ну, обожжем-ка еще разок!

— Давай! Почему бы не обжечь за старую дружбу?

На душе у старинных друзей вроде бы потеплело. Прерванная беседа была надежно восстановлена.

— Тэ-эк, значит, дела, говоришь, идут, а? Своим чередом, значит?

— Вот именно, друг! Да и почему бы им не идти?

— Это, брат, хорошо, когда они идут!

— Ежели бы не было вот такой дружбы, как у нас с тобой, мы бы ее непременно сделали именно такой. Потому что мы именно такие люди! А?

— Пр-ра-виль-но! Именно потому, что мы такие люди, мы именно такие и: друзья с тобой!

— Точно! Так вот будем работать и дальше. Верно говорю?

— Будем, друг, непременно будем! Сработаем-ка еще по одной рюмашечке!

Перед тем как расстаться, они растроганно обнялись.

— Как хорошо, что встретились! Когда бы еще смогли так душевно поговорить? — сказал один.

— Вот именно, — повторил другой.

— Так-то вот.

— Коль не так, иначе как же…

Знающие люди говорят, что будто дружба между начальником и его замом — явление исключительное. Если это утверждение верно, то перед нами именно такой случай: директор промторга Янаби Шарапов и его заместитель Шанаби Ямалов — друзья. Притом давнишние, чуть ли не закадычные. И, естественно, отношения между ними преотличнейшие, все мало-мальски важные дела по службе они всегда решают сообща, в добром согласии друг с другом.

Вот и сегодня утром директор по обыкновению вызвал к себе зама.

— Начальство звонило, — начал сам, когда его друг зам устроился напротив на стуле. — Велено подобрать хорошего специалиста для работы в аппарате треста.

В глазах Шанаби замелькали задорные искорки.

— Что ж, подберем! — весело отозвался он. — Есть у нас такие кадры, есть!.. Не то что в трест, хоть сегодня в министерство выдвигай!

— Да, ты прав, есть у нас достойные товарищи.

На стол директора лег список личного состава торга, и сам с замом в поисках подходящей кандидатуры принялись перебирать всю наличную номенклатуру.

— А. Алмасов! Как ты полагаешь?

— Не подойдет! — отрезал Шанаби, презрительно сморщив нос. — Это же такой выпивоха, каких свет не видывал! Хлещет горькую, как воду. Сам видел. Как-то с ним в одной компании пришлось сидеть.

— Ну что ж, так тому и быть.

Красный карандаш директора решительно прошелся по фамилии Алмасова.

— Далее у нас Б. Байбулатова.

— Морально неустойчива. Разошлась с мужем.

— Так ведь с тех пор сколько воды, утекло…

— А какая разница — давно, недавно? Сказано же: горбатого могила исправит.

— Ладно, быть по-твоему… Вычеркиваем… Идем дальше. В. Валишин. Что ты о нем скажешь?

Шанаби отчаянно замахал руками:

— Нет-нет, что ты! О нем и речи быть не может! Мужчина уже в летах, а ведет себя как мальчишка: по утрам в одних трусиках бегает. Ни капли солидности!

— Да, ты прав, тресту нужны серьезные работники. — Янаби снова уперся в список. — Следующим у нас Д. Давлеткулов.

— Это же настоящий питекантроп! До седых волос дожил, а даже завязывать галстук не научился. Абсолютно бескультурен.

— М-да, выходит, и ему не видать трестовского кресла, как своих ушей.

Так и кандидатура Давлеткулова была безжалостно вычеркнута из ряда возможных претендентов на выдвижение.

И долго еще, поощряемый Шанаби, гулял по списку личного состава торга директоров красный карандаш, творя суд и расправу. Под конец нетронутыми остались только две фамилии. Как вы догадываетесь, одна принадлежала самому Янаби, другая — Шанаби.

В кабинете директора повисла гнетущая тишина, которую после долгих размышлений на правах старшего по чину решился нарушить Янаби.

— Более достойного кандидата, чем ты, нам, пожалуй, не найти. Вот только…

У Шанаби екнуло сердце:

— Что «только»?

— А что, если в тресте скажут, что ты дружишь с сорокаградусной? С Алмасовым вон вместе налакался…

— Так это же в гостях! — обиженно насупился Шанаби. — В компании. Ради компании, говорят, и монах женился.

— Поначалу в гостях, потом за углом на троих… А там и до белой горячки недалеко… Таков уж, скажут в тресте, путь всех алкашей…

И тут Шанаби смекнул, к чему клонит его друг.

— Уж коли на то пошло, Янаби, тебя выдвигать тоже нельзя, — сказал Шанаби, гася хитрые искорки в глубине глаз.

Словно бы принимая грудью выпад ярого врага, Янаби воинственно подался вперед.

— С чего это ты взял?

— Никак не подходишь ты для треста. Кому нужен такой, с позволения сказать, руководитель, который даже не умеет подбирать кадры? Посмотри-ка на этот список: один — пьяница, другой — моральный урод, третий — и того хуже… А ты их держишь под своим теплым крылышком…

Что-то странное произошло с Янаби: из глаз полыхнул зловещий огонь, а кулак его, описав дугу, молнией грохнул об стол.

— Ах ты, лицемер! Двуличный тип! Вот какие черные мысли таил в своей подлой душонке! Не думал я, что ты такой подонок!..

— А ты законченный идиот! — выпалил Шанаби, достойно отбивая наскок своего друга. — Об этом весь город знает, только ради приличия не говорят вслух.

— А ты распутник! Не ты ли приглашал в прошлую субботу Байбулатову на пляж? Знаем, с какой целью ты это делал. Тут не дураки сидят.

— А ты сам-то, вспомни-ка, для чего ты ей шоколад покупал? Ишь, донжуан выискался…

— Шпик несчастный!

— А ты…

Возможно, долго бы еще продолжался обмен любезностями между друзьями, но тут совершенно некстати зазвонил телефон. Янаби нервно схватил трубку.

— С-с-луш-шаю! — проговорил он, задыхаясь от злости.

— Это из треста, — раздалось на другом конце провода. — Насчет кандидата на выдвижение. Мы уже подобрали, так что не волнуйтесь, занимайтесь своими делами…

Пальцы Янаби как-то странно разжались, и трубка, грохнувшись об пол, разлетелась вдребезги. Друзья постояли с минуту, пожирая друг друга испепеляющими очами, и, не зная, что дальше предпринять, разом кинулись на колени подбирать с пола осколки разбитой трубки.

Наш колхоз шефы не забывают. По весне и осени обязательно приедут помочь. Ну и, конечно, много интересного о заводских делах да о городской жизни я от них наслышался. Столько, что наконец твердо решил: подамся в город.

Сказано — сделано. Правда, с председателем пришлось круто поговорить, но своего я все же добился.

— Ну-ну, посмотрим, какой толк из тебя выйдет, — не без ехидства сказал мне председатель на прощание.

И вот я уже в городе. Прихожу, на этот самый завод, к шефам то есть. Спрашиваю у одного дядьки, как пройти в отдел кадров.

— Пошли, — говорит дядька, — мне туда же.

Разговорились. Оказывается, он тоже хочет поступить на работу.

— Какая у вас специальность? — полюбопытствовал я.

— Инженер-электрик.

Я расстроился и в душе принялся корить себя нехорошими словами. Тут такие классные спецы на работу поступают, а я кто такой?

Все же добрел вместе с дядькой до дверей отдела кадров и, оробев, замялся на пороге. Инженер тем временем уверенно проследовал в кабинет. Я стал раздумывать, не повернуть ли оглобли назад, но тут дверь резко распахнулась, и мой спутник вышел из кабинета.

— Ну как, приняли? — бросился я к нему.

Он с досадой махнул рукой и вышел вон. Я же остался стоять каменным изваянием, не зная, на что решиться. Дверь то и дело открывалась, люди входили и выходили…

— А вы что тут караулите? — спросил меня один, только что вышедший из кабинета.

— Ничего не караулю… Я тут… это самое… хотел на работу…

— Заходите! — Он почти за руку втащил меня в кабинет, сам прошел и уселся за стол. И тут я смекнул: это ж сам начальник по кадрам!

— Тэ-э-эк, значит, хотите поработать у нас?

Его мягкий, доброжелательный голос прозвучал обнадеживающе.

— Да, хотел бы…

— Хорошо, хорошо… Ну, а как у вас по части знакомства с сельхозработами? В деревне приходилось жить?

— А как же!

— Значит, кобылу от коровы отличить можете? Или там свеклу от репы, скажем?

Я, конечно, утвердительно киваю головой. А кадровик, перейдя на «ты», продолжает задавать какие-то странные вопросы.

— Вилы держать умеешь?

— Еще бы.

— Лопатой орудовать можешь?

— Само собой.

В конце концов кадровик вылез из-за стола и, широко улыбаясь, похлопал меня по плечу:

— Очень нужный для нас работник! Берем! Поздравляю!

Я чуть было не онемел от радости. Инженер уходит не солоно хлебавши, а меня, деревенского недотепу, без какой-либо заводской специальности, встречают чуть ли не с объятиями! Чудеса!.. Но тут кадровик прервал мои мысли:

— Хорошенько подготовься, оденься соответственно, завтра же поедешь в колхоз на уборку свеклы…

На следующий день мы, то есть группа вновь набранных заводских рабочих, отправились на машине в путь. Вы поймете, что я почувствовал, когда наша машина свернула в сторону того самого колхоза, откуда я всего лишь вчера подался в ряды рабочего класса. И особенно когда, миновав родные поля и луга, мы подкатили к конторе правления, на крыльце которой стоял председатель и, уставясь на меня, ехидно повторял:

— Ну-ну, посмотрим, какой толк из тебя выйдет!

Солнышко в зените будто тает, как шматок масла. Кажется, солнечные лучи насквозь пробивают фуражку. Иван вытирает пот со лба, даже рукав у него взмок.

В такую жару посидеть бы в прохладе, в тени деревьев… Кому-то это и можно, а Ивану нельзя. Он не только что днем покоя не знает — и ночью не высыпается. Совсем времени не хватает. Иван строит себе новый — кирпичный — дом.

— Углы поднимайте по отвесу! Цемент не просыпайте! Гвозди берегите! Я ж вам живые деньги плачу, а деньги не рыбья чешуя! — покрикивает он.

И откуда он взял эту поговорку, неизвестно. Иван спешит к самосвалу, открывает дверь и плюхается на сиденье.

— Валяй! — бросает он, не глядя на шофера.

Через полтора часа самосвал возвращается, груженный кирпичом. Каменщики принимаются разгружать машину.

— Ты другой раз по ухабам-то полегче, не то весь кирпич мне перебьешь. Я ж не фальшивыми деньгами плачу! Не рыбьей чешуей!

Вразумив шофера, хозяин идет к плотникам.

Те, несмотря на жару, старательно пилят, исправно строгают, тюкают топорами. Хотят скорее закончить, чтобы Иван жил в новом, просторном доме. Хотя и прежний дом был — загляденье. Видно, Иван решил жить еще просторнее, хотя и семья у него небольшая. А может, просто хочет утереть носы односельчанам: вот, мол, каков дворец у меня!

— Много с краев доски снимаете, добро в стружку переводите! Размахались! Дерево, оно же денег стоит, а деньги — это вам не рыбья чешуя! — поругивает плотников Иван.

Уже начали крыть крышу. Хозяин привез кровельное железо — блестящее, оцинкованное. Не надо будет красить. Пускай на солнце зеркалом светится.

Жестянщики поднимают железо на крышу, а Иван и тут учит их уму-разуму:

— Лишку не режьте. Куда куски-то пойдут? Это ж выброшенные деньги. А деньги — это ж, понимать надо, не рыбья чешуя…

И что прилепилась к нему эта поговорка, как банный лист!..

Вот так в конце концов посреди деревни и вырос дом. Особняк, вилла! С любопытством, а то и с завистью смотрят на него сельчане.

Вернее, сначала смотрели. А потом привыкли, подумали, наверное: ну и что такого, дом как дом.

Хотя, конечно, интересно бы узнать: откуда у Ивана на новый домище деньги взялись? Он ведь не ахти на каком хлебном месте работает — на кирпичном заводе. Когда однажды сосед сунулся к нему попросить, двадцатку, Иван его чуть на смех не поднял:

— Да откуда у меня деньги-то, уважаемый! У нас на заводе не ассигнации печатают, а кирпич из глины обжаривают. Деньги, они, знаешь, не рыбья чешуя!..

О таких, как Иван, дед Василий говорит:

— У него со двора даже куриное перо на улицу не вылетит.

Кстати, как-то раз тот же дед Василий увидел в руках у Ивана гигантский амбарный замок.

— С таким замком в былые годы твой дед выезжал в ночное. Тогда колхозов-то не было, каждый водил свою лошадь в ночное, а конокрады и норовили увести лошадь прямо из табуна. Поэтому хозяева путали ноги лошадей железными цепями и запирали на замок, как твой дед. Ты, наверное, не помнишь его?

— Нет, нет, не помню, — поспешно отвечает Иван, явно торопясь уйти от разговора.

— Али лошадь купил? — не отстает дед Василий.

— Смеешься, дед? Да зачем мне лошадь в век техники?

— Так что ж, мотоцикл, что ли, цепями стреноживаешь и держишь под этим замком?

— А зачем его стреноживать, когда у меня для него, сам знаешь, гараж есть? Там не то что мотоцикл — и легковая машина встанет.

— Так ты, стало быть, с гаража замок-то снял? — не унимается дед. — А не уведут мотоцикл-то?

— Ну и настырный же ты старик! — не выдерживает Иван. — Да лодку хочу запереть, вот и все дела… — Тут он внезапно замолкает и оглядывается по сторонам. — А погода сегодня хорошая…

Оглядывается и дед. И не может понять, почему Иван на погоду перескочил. Погода хуже некуда: сизые тучи стелются низко, ураганный ветер гнет березы до земли, клубится над дорогой пыль. «Не с ума ли парень сошел?» — мелькает в голове деда.

— Подожди-ка, у тебя еще и лодка есть? — вслух удивляется дед. — Сколько лет живем в соседях, а об этом не слышал.

— Да что лодка… еще и нет ее… почти что договорился купить… — бормочет Иван, отводя глаза. — Хо, а погода испортилась, утром не так было. Ну, может, назавтра получшает… Не хочешь ли завтра со мной на базар в Козловку поехать?

— Не люблю я, Иван, по базарам шататься. А ты раз уж начал, то договаривай. Лодка у тебя моторная, что ли? Сколько лошадиных сил-то?

— Да какие там лошадиные силы… Кто их знает… Мне уже на обед пора, — говорит Иван и порывается уйти.

— А знаешь, что бывает, когда недоговаривают начатое? — хитро прищуривается дед. — Перед смертью язык заплетется, человек не может тогда и свое последнее слово сказать. Не я придумал поверье такое.

— Да ну тебя с твоими поверьями, некогда мне, — отмахивается Иван и спешит к своему дому.

Дед Василий тоже машет ему рукой и направляется к себе домой…

Так проходит день за днем. И вот новость: Иван продал мотоцикл и приехал на собственной «Волге». Не сразу заехал домой, сперва прокатился по всей деревне. Важно так, не спеша.

Дня три разъезжал по деревне Иван, красовался. За ним, конечно, ребятня гурьбой бегала. Просилась прокатиться на новой машине. Но сердце у Ивана тоже на ржавом амбарном замке, ключи к нему не подберешь.

— Не посажу, натопчете в кабине. Машина эва каких денег стоит, а деньги не рыбья чешуя…

А еще через неделю Иван вдруг пропал. День нет его, другой, третий. Что случилось? Оказывается, ниже по реке километров на двадцать темной ночью задержал его рыбнадзор, когда он мутил волжскую воду сорокасильным мотором. Там же в одном селе он сдавал пойманную рыбу ценных пород надежным людям, и через них осетры, судаки и жерехи центнерами уплывали на базары. Оттуда и текли денежки в широченный Иванов карман.

Теперь судить Ивана будут. И, надо думать, разлучат с каменным домом, гаражом, лодкой и машиной надолго…

Односельчане же, проходя мимо «виллы» Ивана с занавешенными окнами, припоминают его поговорку:

— Деньги, они, конечно, совсем не то, что рыбья чешуя. Да, видать, на них еще хуже, чем на чешуе, поскользнуться можно!

Когда мы переехали в новую трехкомнатную квартиру, нашим соседом оказался мой старый знакомый, закоренелый холостяк Макар. Мы оба обрадовались. Я тому, что будет с кем иногда поболтать, вспомнить прошлое, а Макар тому, что иногда сможет забыться от своих холостяцких забот у нашего домашнего очага.

В гости он стал приходить частенько — видать, одному не так весело время коротать. А особенно привязался он к нашим детям — все конфеты носит. Носит-то носит, да неприятны его угощения: дает детям конфету, а в нашу с женой сторону бормочет: «Берите, детки, вот эти конфеты я по три рубля за килограмм брал… А вот вчера — так те четырехрублевые были…» Была у него такая слабость — вести счет каждой копейке и все в специальную книжечку заносить. Короче, жаден был Макар. Может, потому и не женился, что тогда пришлось бы все пополам делить. А потом вдруг стали до меня доходить слухи, что повадился мой старый знакомый похаживать к некоей Маюк, известной тем, что была она, как Макар, одинокой и, так же как и он, питавшей особую страсть лишь к копейке. Два сапога — пара, стали говорить о Макаре и Маюк. И действительно… Трудно даже было представить себе, как могли они терпеть друг друга, имея такую направленную индивидуальную ориентацию на деньги. Как бы там ни было, но, рассказывают, пошел Макар все же к ней свататься. Четвертинку водки принес: выпили они вроде бы, говорят, а потом Макар отправился домой. Только на полдороге, говорят, он вдруг стукнул себя по лбу, остановился и бросился назад.

— Кто там? — спросила Маюк.

— Я, — ответил, рассказывают, Макар. — Бутылку-то пустую я забыл у тебя. Давай-ка ее сюда, как-никак еще не совместно нажитое имущество…

— Как это не совместно?! — закричала Маюк, не открывая дверь. — А закуска чья была? Посчитать, так ты мне еще должен.

Как они урегулировали этот конфликт, неизвестно, но, казалось, пойдут после этого «сапоги» в разные стороны. Но их скорее всего именно эта неразделенная бутылка и объединила.

Во всяком случае, проходит некоторое время, слышу однажды — стены-то тонкие! — за стеной голос Маюк. А потом как-то и сам Макар к нам пожаловал и… пригласил посидеть у них вечером, отметить бракосочетание. Надо же, сошлись все-таки! С тех пор дружба между нашими семьями вновь восстановилась. Правда, ненадолго…

За стеной все чаще и чаще вспыхивали скандалы. Особенно они полыхали в дни получек. И громче всего из общего шума в такие дни выделялись фразы: «Деньги должны быть в руках у мужчины!» и «Деньги должны быть в руках у женщины!»

Когда после этого раздавался звон разбитой посуды и крик: «Караул!» — жена посылала меня разнимать соседей. Скрепя сердце я шел, мне доставалось на орехи в одинаковой степени как от мужских, так и от женских рук, и я уходил, сердито повторяя известный афоризм о паре сапог.

Между тем дела у соседей шли хуже и хуже. Однажды Макар пришел домой позже Маюк и у закрытой двери услышал от нее сквозь замочную скважину: «Ночуй, жадина, на улице. Не пущу в квартиру!» Два часа Макар произносил у закрытой двери все нежные и ласковые слова, которые он знал, но Маюк оказалась человеком слова. Ночевать Макар вынужден был у нас… Зато на другой день он пришел раньше Маюк, и картина повторилась, с той лишь разницей, что теперь у нас ночевала Маюк.

Потом они на время поутихли. Мы уж подумали, что они взялись за ум, когда однажды в нашу квартиру позвонили, и на пороге предстал Макар. Перед собой, тяжело отдуваясь, он держал телевизор.

— Все! — сказал он. — Больше не могу! Развожусь… Припрячьте вот пока, пусть постоит у вас…

На другой день нас снова потревожил звонок. На этот раз звонила Маюк. В руках у нее была швейная машина…

— Не могу больше жить с таким скрягой, — сказала она, тяжело вздыхая. — Развожусь. Вот, припрячьте, пусть пока постоит у вас…

Так продолжалось несколько вечеров, Макар и Маюк таскали вещи, как трудолюбивые муравьи, и постепенно перенесли в нашу квартиру почти все. В последний день Макар тайком от жены принес вилки, а Маюк тайком от мужа — ложки.

…И как это я не смог предусмотреть, чем все это может кончиться? На следующий вечер Макар и Маюк ворвались в нашу квартиру, словно ураган.

— У них! — кричал Макар. — У них наш телевизор! Наш совместно нажитый телевизор!

— И швейной машиной они нашей пользуются! — вторила ему Маюк. — Да как вы смеете! Отдайте сейчас же, не то милицию вызову! Милиция-я!!!

— Ложки, ложки не забудь, Маюк, — бегая по комнате, давал команды Макар. — Тащи стиральную машину. Что, не наша?! Жаль… А коврик?.. Тоже ваш? Тогда хоть продайте… Вот спасибо! Маюк, забирай коврик! Деньги отдадим с получки…

Нет, что ни говорите, а очень прочные порой встречаются семьи. Как кирзовые сапоги.

Сами подумайте: какой смысл в восемнадцать лет жениться? Ни жизненного опыта. Ни материальной, так сказать, базы. Да и с привольной холостяцкой жизнью не хочется, по правде сказать, в этом возрасте еще расставаться.

Одним словом, я решил с этим делом не торопиться. Не так, как мой приятель Геннадий. Вот уж о ком можно сказать: поспешишь — людей насмешишь. Он сразу после школы женился. Взял в жены… впрочем, неудобно такие вещи о своем приятеле рассказывать. Не по-дружески это. Да к тому же не о нем я разговор начал, а о себе.

Так вот, решил с женитьбой я не торопиться. Чтобы моя семейная жизнь не началась, как у Геннадия, словно маятник. После окончания школы поступил в институт. После окончания института стал работать в приличном учреждении, на приличной должности и, опять же, с приличным окладом. Стал, так сказать, накапливать жизненный опыт к предстоящей семейной жизни. Руки у меня, скажу не скрывая, золотые. Умею поработать. За короткое время, естественно, приоделся так, что, как говорится, кум королю, сват министру.

Потом через несколько лет гараж неподалеку от своего дома построил. И, учтите, до последней заклепки сам все пригнал-приклепал. А гараж мне для того потребовался, что к этому времени у меня уже автомобиль «Москвич» появился.

Потом через некоторое время мне и сорок лет исполнилось. Чувствую, что опыта вроде бы поднакопил достаточно. Материальную базу тоже, кажется, солидную подвел. Только чем лучше у меня все это получалось, тем все меньше меня тянуло к семейной жизни. На работе — сплошные поощрения, моральные и материальные. У меня ж золотые руки и светлая голова, хотя, правда, чуть-чуть седая. Отработал смену — пожалуйста, «Москвич» в твоем распоряжении: кати куда хочешь, с кем хочешь. Чем не благодать!

А потом моя вольная жизнь все же, конечно, прекратилась, ушла, как камень в воду. Как-то почти одновременно начали донимать родители, родственники, друзья и коллеги: что ж это ты, мол, дружище, до седых волос уже дожил, а все со своим «Москвичом» только и милуешься. Пора, твердят, и на семейный якорь становиться.

Надоели они мне, одним словом, своими советами да упреками. Посмешищем таки стал в глазах людей. «А, — думаю, — была не была!» И в один прекрасный день нарядил своего «Москвича», повязал лучший галстук поверх новой рубашки и махнул в соседнее село к Урине. Мы с ней, между прочим, давно были знакомы, и отношения у нас были хорошие, только я все растягивал удовольствие свободной жизни. Но раз окружающие начали подтрунивать… Короче, в тот самый прекрасный день я познакомил Урине со своими родителями, а через неделю мы и свадьбу сыграли. Эх и свадьба была! Места, как поется в одной песне, было мало…

Ну, а потом… Потом, конечно, тоже места было мало. Только уже не одному. Не обманули меня предчувствия: стала меня раскачивать семейная жизнь, словно маятник. Как моего приятеля Геннадия, о семейной жизни которого я вам постеснялся рассказывать. Он в конце концов… Ну да ладно: чуть не забыл, что не о нем речь…

А стали мы жить с Урине, как бусинки на одной нитке. Мы бусинки, а нитка — «Москвич». Накрепко он нас соединил. Вначале, правда, Урине обходилась без машины. И на работу пешком ходила, и родственников вздумает навестить — без личного транспорта обходится. Потом стала потихоньку-полегоньку привыкать к «Москвичу». Бывает, толкает утром:

— Миша, а Миша! На работу опаздываю (а работала она мастером на маслозаводе), подбрось…

Поворчишь, но согласишься. Отвезешь — сам на работу опаздываешь. Опоздаешь — замечание получишь. В другой раз смотришь, уже и выговор объявили. А через несколько месяцев семейной жизни меня так и вообще понизили в должности. Правда, к этому времени моя Урине уже работала начальником цеха, так что материальную базу мое понижение из-под нас не выбило. Правда, к этому времени для нашего «Москвича» все больше и больше запасных частей стало требоваться. Протолкаешься за ними у магазина целый день — опять выговор. Так что через некоторое время меня еще раз понизили в должности. Правда, к этому времени моя Урине уже работала директором завода, так что и на этот раз наша материальная база не дала трещину.

Я же лично научился теперь пораньше вставать: встанешь, подготовишь машину, ждешь. Потом выходит жена, садится рядом и:

— Миша, быстрее на завод…

— В трест…

— К маме…

— В магазин…

— В контору на совещание…

Совсем я загонял своего «Москвича»! Так что к тому времени, когда меня уволили с работы, на нем уже больше десяти метров и проехать нельзя было…

Не знаю, что больше расстроило мою Урине: то ли мое увольнение, то ли состояние машины. Во всяком случае, вскоре она мне сказала:

— Вам бы, товарищ водитель, пора сменить машину. Кстати, наш завод получил новую «Волгу». И мне, как директору, нужен личный шофер. Не желаете ли устроиться к нам на работу? К тому же вы, кажется, сейчас без дела… Оклад — по штатному расписанию. Устраивайтесь… э… э… Миша, кажется, да? Устраивайтесь, Миша, не прогадаете…

Я и устроился. А что: неплохая работа! Прикажет начальник — крути баранку да вези. А крутить я умею — у меня же золотые руки и светлая голова, не зря институт кончал. А что семейная жизнь даст трещину, это я заранее предчувствовал. Разошлись мы с Урине. Потому что не положено, чтобы у директора шофером муж служил…

Я вышел из магазина и открыл дверцу своего «Москвича».

— Эй, браток, погоди-ка! — крикнул мне кто-то.

Я оглянулся. На тротуаре стоял мужчина в обнимку с огромным ковром, скатанным в толстый рулон.

— Ты случаем не в Сарыг-Булун?

— В Сарыг-Булун.

— Подвези, а? Ковер я купил. Вон какой здоровенный, разве с таким в автобус, влезешь?

Мы приторочили ковер к багажнику. Мужчина, сияя, уселся рядом со мной.

— Санчи Донгакович, — отрекомендовался он. — Ну, парень, повезло мне. Наконец-то ковер отхватил. Жена все уши прожужжала: когда да когда достанешь? Год мечтали. Вот и достал.

Приехали через час. Я помог Санчи Донгаковичу втащить покупку в квартиру. Вбежала молодая еще женщина — жена хозяина. Она развернула ковер и замерла от счастья.

Постучавшись, вошла соседка:

— Ну-ка, ну-ка, соседушки, показывайте обновку, — пропела она. — У-у, какая красота! Прелесть! Ну, и куда же вы решили его повесить? Или на пол постелете?

Хозяева оглянулись. А и правда, куда? На всех стенах и на полу уже были ковры. Хозяева встревоженно понеслись в другие комнаты. За ними — соседка. За соседкой — я, любопытства ради.

Во всех комнатах — одна и та же картина: свободного сантиметра нет, квартира укомплектована коврами полностью.

— А продайте его мне, — предложила соседка. — Ну, что поделаешь, раз места для него не находится. Не в кладовке же его держать.

— Что? Продать? — возмутилась хозяйка. — Да это же моя мечта! Я целый год в старых платьях ходила, ни одного нового не сшила! Шоколадных конфет не покупала, даже ни разу торт не попробовала, голодала, можно сказать. А вы мне предлагаете взять да так просто и расстаться с моим сокровищем!

— Да уж, — поддержал жену Санчи Донгакович. — Копили на ковер изо всех сил! В кино, в театр не ходили, ни одной газеты, ни одного журнала не выписали… Ничего, найдем, куда его пристроить…

Он задумался, потом вдруг широко улыбнулся и ткнул пальцем вверх:

— Во! На потолок!

— И правда, — обрадовалась жена. — Потолок-то, смотрите, совсем голый, даже глядеть-то неприлично. Молодец ты у меня, умница!

И она поцеловала мужа.

— Жена, — важно сказал он, — угости молодого человека. Он очень помог мне с этим ковром.

— Сейчас, сейчас! — захлопотала она.

Но я отказался от угощения и ушел.

Ну да, это было ровно год назад. Что-то, помнится, забарахлил мой телевизор — звук пропал. Я и вызвал мастера. Он пришел точно в назначенное время. Аккуратный, вежливый — ходячая реклама службы быта. Чересчур, правда, молодой.

«Э, — думаю, — молодо-зелено. Напортачит небось так, что придется другого мастера вызывать, старого и опытного».

Только проработал он всего-то минуты три — пошипел там в утробе телевизора паяльником — и вновь моя квартира наполнилась музыкой. Заработал мой ящик!

Молодец парнишка, просто не ожидал! Выписал он квитанцию, я заплатил, что положено.

— До свидания, — говорит он и берется за ручку двери.

— Стой, сынок, — говорю. — Не нарушай моего правила.

— Какого правила?

— А такого: кто заходит ко мне в дом, должен губами коснуться края пиалы. Пойдем-ка на кухню.

Он уперся — ни в какую. Торопится, дескать, работы много.

— Пиалку чая, — сказал я. — Это же быстро.

— Ну если чая, — пробормотал он и поплелся за мной.

Я заглянул в чайник — пусто. Впрочем, я знал, что там пусто: только что перед приходом мастера все допил.

— Нет, сынок, чаю-то, оказывается, — сказал я. — А заваривать свежий — долго. Тебя клиенты ждут. Давай-ка заменим, если не возражаешь.

Я вынул из холодильника бутылку красного вина и быстро его откупорил.

— Возражаю! — замахал он руками. — Не пью я! Спасибо, не нужно, я ведь на работе!

— Надо было сразу сказать, — укоризненно произнес я. — А теперь — что ж? Бутылка уже открыта, вино выдыхается. Крепко обидишь меня.

Еле уломал я парня. Выпил он стакан. Долго морщился, кашлял. А потом ничего, заулыбался. Еще стакан выпил. Уходя, оставил было свой чемоданчик. И дверь еле нашел, уж я ему помог.

Расцеловались на прощанье.

И вот, представьте, вчера, спустя год, снова вызываю мастера. Тот же парень является. Выглядит, правда, попроще, лицо небритое.

Поковырялся с полчаса в моем ящике — не наладил.

— Нет, — говорит, — надо в телеателье везти, на месте сделать невозможно.

Что поделаешь? Везти так везти.

Рассчитался я за вызов, «спасибо» сказал, до двери проводил — не идет он что-то. Топчется в коридоре. Потом, кашлянув, обращается ко мне:

— Попить не дадите? Помню, вы мне о вашем правиле говорили, как это там: зашедший к вам должен коснуться губами пиалы, верно?

— Конечно, конечно, — сказал я.

Повел его в кухню, налил чаю.

Он отхлебнул раза два, погрустнел.

— А посущественнее ничего нету?

— Нету, — говорю.

Встал он, чемоданчик схватил и ушел не прощаясь. Дверью хлопнул.

Откуда такие вымогатели берутся? Ведь совсем желторотый еще. Год назад еще клялся, что не пьет, — и вот, нате вам. Значит, кто-то научил.

Найти бы тех подстрекателей да врезать им как следует…

Перед окончанием института Тангатара, который пописывал стишки, все больше мучила одна проблема. Если где-то работать, то когда же писать стихи? А если только писать стихи, то где брать деньги?

И однажды Тангатар нашел очень интересное решение этой проблемы. Он пришел на завод и спросил:

— Вам нужен поэт?

В отделе кадров удивились:

— У нас нет такой должности. Технолог нужен, заведующий складом, бухгалтер. Фрезеровщики, токари нужны.

— Я вас не про должность спрашиваю, — досадливо сказал Тангатар. — Разве на заводах есть должности футболистов? Однако футболисты гоняют мяч и в то же время получают зарплату. Я спрашиваю: нужен ли вам поэт? А о том, как я буду называться, токарем или слесарем, договоримся потом.

— Зачем нам поэт? — продолжали удивляться в отделе кадров.

— Затем же, что и футболисты. Чтобы прославлять родное предприятие.

— Насчет формирования команды поэтов нам ничего не известно, — сказали кадровики, — Так что извините…

И Тангатар ушел, с грустью размышляя о том, что поэзия у нас все-таки здорово недооценивается.

Мой отец не придавал особого значения всякого рода справкам, документам, официальным бумагам. И зря. Это ему всегда вредило…

Мои родители сначала сыграли свадьбу — зарегистрировать свой брак они решили потом, когда до моего рождения оставалось месяцев шесть-семь. Почему так долго тянул отец с официальной церемонией, не знаю. Он тянул бы еще больше, но я невольно напомнил о том, что он все-таки женат.

В загсе, куда мои родители пришли, чтобы получить свидетельство о браке, толстяк, сидевший за столом, долго поверх очков разглядывал мою мать, а потом отца. Узнав, зачем они явились, он спокойно спросил у отца:

— У тебя есть с собой справка, что ты не женат?

— Как так не женат? — изумился отец. — Вот рядом со мной стоит моя жена.

— Я тебя не об этом спрашиваю. Может быть, ты, уже имея одну жену, женишься опять. И такое бывает…

— Нет, нет, клянусь, никогда я до этого не женился ни разу!

— Вот и представь справку, подтверждающую это.

— Да где же я ее возьму? — Отец на самом деле не знал, где дают такие справки.

— В сельсовете возьми. Без справки регистрировать не буду.

Что делать, нужно идти за справкой…

— Биболет, скорее давай мне справку, что я не женат, — с порога попросил мой отец председателя сельсовета.

— Ай, дорогой, за такой справкой дело не станет, — решив, что отец шутит, председатель и сам настроился на шутливый лад. Но, узнав, что дело нешуточное, тут же пошел на попятную.

— Как же это ты не женат? Мы все повеселились на твоей свадьбе, пели, танцевали… Аллах тебя знает, наверное, какая-нибудь красавица улыбнулась тебе и ты хочешь что-то там сообразить? А?

— Ничего я не хочу соображать, понимаешь, загс без справки…

— Знать ничего не желаю, — отрезал председатель. — И не приставай ко мне с этой дурацкой просьбой. Я на твоей свадьбе был и никаких справок, что ты холостой, давать не стану!

…Мне было все равно — есть справка, нет справки, пришло время, я родился. Хоть совсем маленький, но я уже числился среди мужчин, живущих на земле. Кто знает? Может быть, я именно тот, кто полетит на Марс? Наверное, так думал мой отец и нехотя направился в загс.

Не знаю, что пережил мой отец, открыв печально знакомые двери. Он никогда не рассказывал об этом, а только сжимал кулаки и поскрипывал зубами, если речь заходила о загсе.

За столом сидел все тот же толстяк!

По привычке, не поднимая головы, глядя поверх очков, он спросил отца, что ему нужно.

— Сын у меня родился, — предчувствуя недоброе, сказал отец. — Батыром назвали. Хочу получить свидетельство о рождении.

— Давай справку, что у тебя родился сын.

— Где ж я ее возьму?

— В роддоме возьми.

— Не успел я жену в роддом отвезти, дома сын родился.

— Ну, я в этом не разбираюсь — в доме, в роддоме, мне нужна только справка. Без справки свидетельства не дам.

— Почему всякий раз какая-нибудь справка стоит поперек дороги? — ворчал отец, выходя из загса. — Будь он трижды неладен, выдумавший справки. Шагу без них ступить невозможно!

Однако делать нечего, нужно идти к врачу. Но врач в роддоме сказал коротко:

— Твой сын родился не здесь, не имею я права дать тебе справку.

— Хоть и не здесь, — попытался возразить мой отец, — но у меня все-таки родился сын! И о том, что он родился, мне нужна…

— Неужели ты не понимаешь, — поморщился врач. — Не имею я права, не имею!

Что ж, все верно сказал врач. Не имеет права. А справка все-таки нужна. И тогда…

— Вот справка, — сказал отец, войдя в загс. — Самая лучшая справка. — С этими словами он положил перед толстяком меня.

Толстяк глянул на орущий сверток и заявил:

— Можешь принести хоть десять детей. Можешь привести хоть сотню свидетелей. Без справки ничего не могу сделать.

…Да, если бы через несколько лет в загс вместо этого упрямого толстяка не пришла молоденькая, отзывчивая девушка, вполне возможно, что мой отец до сих пор так бы и не был официально женат, мать не вышла бы замуж, а вы бы не знали ни моего имени, ни отчества, ни фамилии. Но новая работница загса не требовала справок, и мой отец в конце концов получил нужные документы. В одном из них было написано: «Гражданин Пшипий Батыр Зафесович родился 16 августа 1946 года…», в другом «Гражданин Пшипий Зафес Пшимафович и гражданка Тлепцукова Хариет Нашховна вступили в брак 1 октября 1953 года…»

После этой истории прошло много лет. Я вырос, окончил школу и ушел служить в армию. Однажды получил от отца письмо, в котором он писал, что райсобес требует справку о том, что я нахожусь на действительной службе.

С полученной справкой отец отправился в райсобес и — о ужас! — увидел за столом начальника того самого толстяка из загса…

Отец хотел повернуться и уйти, но… Дело требовало, чтобы справка находилась в райсобесе.

— Мне говорили, что вам требуется бумага о том, что мой мальчик служит в армии. Вот она. — Отец протянул толстяку справку.

Толстяк привычно глянул на отца из-под очков, взял справку, самым тщательным образом осмотрел ее, прочел, долго рассматривал круглую печать. Видимо, его очень огорчило, Что справка составлена по всей форме.

— Гм, — хмыкнул он, в третий раз перечитывая ее. — А ты можешь представить доказательство, что эта справка выдана именно твоему сыну?

Отец молча вынул свидетельство о браке и мое свидетельство о рождении.

Толстяк долго изучал их, а потом сурово сказал:

— Меня не проведешь! Это как же получается, а? Ты женился в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, а тот, которому выдали справку, что он служит в армии, и которого ты пытаешься выдать за своего сына, родился на семь лет раньше, в тысяча девятьсот сорок шестом?

— Вот как это получилось, — начал было мой отец, но толстяк перебил его:

— Нет у меня времени выслушивать твои сказки! Неси документ, удостоверяющий, что солдат Батыр Пшипий твой сын.

Наученный горьким опытом, отец отправился в сельсовет.

— Биболет, — упавшим голосом попросил отец председателя. — Дай-ка мне справку, что мой сын Батыр действительно мой сын.

— А разве у тебя нет свидетельства о браке и свидетельства о рождении сына? — удивился Биболет.

— Вот они, — показал документы отец. — Но этого мало. Еще нужна справка, что я, Зафес, отец Батыра, а Батыр, соответственно, мой родной сын.

Председатель сочувственно посмотрел на отца, покачал головой, предложил воды. Потом махнул рукой и, позвав секретаршу, дал ей указание:

— В соответствии с этими документами, — он протянул оба свидетельства, — составь справку о том, что Батыр действительно является сыном нашего бедного Зафеса…

Через несколько минут отец держал в руках справку, где было написано так: «Гражданин Пшипий Зафес Пшимафович и гражданка Тлепцукова Хариет Нашховна вступили в брак в 1953 году, после чего у них в 1946 году родился сын Пшипий Батыр Зафесович. Справкой подтверждается, что он действительно сын Зафеса…»

Председатель сельсовета, не читая, поставил на справку круглую печать, отдал документ отцу и спросил:

— Зафес, а зачем тебе такая справка?

— В райсобес отнесу. Там придрались ко мне, что по документам выходит, будто бы мой сын родился до моей женитьбы. Подняли, понимаешь, шум из-за ничего…

Зачем отец это сказал? Известно, что длинный язык приносит человеку несчастье.

Слова отца внесли в душу председателя сомнение.

— А ну, дай-ка мне взглянуть на справку и документы. — Председатель прочитал справку и мигом изорвал ее в клочья. — Под монастырь меня подвести хочешь с такой справкой, да?

— Но ты же знаешь, как это все получилось, — начал отец, но Биболет только замахал руками.

— Нет, не могу я тебе дать справку, что Батыр твой сын!

А ведь мой отец и Биболет давние приятели. Биболет частенько заглядывал к нам в гости, играл со мной. Отец попытался напомнить ему об этом:

— Разве ты забыл, как говорил моему сыну: «Батыр, давай поборемся, я узнаю, настоящий ли ты батыр?» Разве ты забыл, что у меня всего один сын?

— Нет, отлично помню. Очень хорошо знаю, что Батыр, славный парень, именно твой сын, но не могу я этого подтвердить на бумаге. Не положено по закону. А если проверка будет? А если спросят: «На каком это основании ты выдал такую странную бумагу?» Не-е-ет, и не проси больше…

С того времени мой отец понял, какое всемогущее значение имеют бумаги. Теперь он без справки не делает и шагу. Просит его бригадир посторожить ток, отец требует документ. Наколет дров — пристает к матери: «Пиши справку». Много у него накопилось разных справок. Но до сих пор отец не может получить одну, удостоверяющую, что у него есть сын и этот сын — именно я. Никто не хочет подтвердить это. А я? Я не могу.

Ведь я не справка, а всего-навсего человек.

В жизни не встречал я таких похожих друг на друга людей, как Хату Малишев и Пазад Шогетеджев. Правда, схожи они не лицом, не ростом, не фигурами, а своими характерами.

Заходит однажды Хату ко мне и говорит:

— Валлахи, как я рад за тебя, Лаукан! Говорят, ты получил прекрасную квартиру, — и крепко жмет мне руку.

Я посмотрел на него с изумлением. «Какую квартиру я получил, кто мне ее дал?» — хотел было я спросить Хату, но он опередил меня:

— Встречаю сейчас на улице Шумафа Захачокова, — он-то мне все и рассказал. Втихомолку действуешь, хитрюга ты этакий, от своих друзей скрываешь, боишься, наверное, что они потребуют с тебя бутылочку-другую, а?

Я догадался, что Шумаф, наш бухгалтер, отколол обычную для него шуточку. Он хорошо изучил Хату и Пазада и частенько их разыгрывает.

— Да, это правда, — без тени улыбки сказал я, решив поддержать шутку Шумафа. — Мне предоставили четырехкомнатную квартиру в центре города. Комнаты просторные, третий этаж, два балкона, окна на солнечную сторону…

— Непросто получить такие хоромы. И как же ты сумел провернуть это дело?! — заерзал на стуле Хату.

— С деньгами можно все. — Я знаю, что Хату устроит такое объяснение. — Но об этом, разумеется, никому ни слова. Ты мой старый друг, я тебе доверяю. Но если об этом кто-то узнает… (Я-то знаю, что он не смолчит. Тут же раззвонит на весь свет. Никакой дружбы между нами нет, никогда я бы не подумал делиться с ним секретами. Просто, когда он заходит ко мне, я угощаю Хату стаканчиком вина, вот он и считает, что мы закадычные друзья.)

— Не сомневайся, — ударил себя в грудь Хату. — Считай, что сказанное тобой за семью замками.

— Знаю, поэтому и рассказал все только тебе, никто еще ничего не знает. Даже жена, — продолжал я разыгрывать Хату.

— А ведь и эта квартира ничего, я с удовольствием бы переехал сюда. Интересно, кому она достанется? — серьезно спросил Хату.

— Дело решенное, — так же серьезно ответил я. — Насчет моей теперешней квартиры я уже договорился с Пазадом Шогетеджевым. Что ни говори, а у него двое детей, и ты сам знаешь, в каких он условиях живет…

— У Пазада двухкомнатная квартира, и у меня тоже, — заволновался Хату, — у него двое детей, и у меня тоже. И притом у него два мальчика, а у меня сын и дочь. Я больше прав имею получить эту квартиру! Как же ты об этом не подумал? А еще старинный друг…

— Твоя правда, ты, конечно, больше имеешь прав, чем Пазад, но он — ума не приложу, откуда обо всем узнал — пришел ко мне и стал уговаривать, чтобы я посодействовал в получении квартиры. Пожалел я его. Ну, намекнул еще насчет небольшой суммы…

Тут я прервал свой рассказ, желая посмотреть, как отреагирует Хату на такие слова.

— Ах, он старый хитрец! Представляешь, мы сегодня встретились, и он ни слова об этом мне не сказал! — удивился Хату. — Я же должен был догадаться, когда он, как кот, щуря глаза, сказал мне вчера: «При твоем «мужестве» ничего не добьешься…» И много он тебе обещал?

— Да так, мелочь. Тысячу рублей. Правда, чтобы получить за выездом мою квартиру, другой предложил бы больше, но я пожалел Пазада, он так просил, умолял, чуть не плакал…

— И откуда взял старый греховодник столько денег? — изумился Хату. — Вечно жалуется на бедность. Когда мы, друзья-приятели, собираемся скинуться по рублику, у него такой вид, словно в кармане у него сидит змея.

— Именно у таких скупцов, как он, всегда есть деньги, — подлил я масла в огонь.

— Валлахи, Лаукан, если бы ты мне раньше сказал, я дал бы больше.

— Сожалею, не знал.

— А сейчас ничего нельзя сделать? — вкрадчиво спрашивает Хату. — Я ведь в долгу не останусь, сам знаешь.

— Нет, теперь вряд ли. Пообещал человеку. Неудобно как-то заявлять ему, что передумал…

— При его нечистой совести здесь ничего неудобного нет, — перебил меня Хату.

— Я не его имею в виду. Мне самому будет неловко.

— Тоже правда, — согласился Хату. И тут же добавил: — С этим бессовестным человеком можно поступать как угодно.

— Так-то оно так, — делаю вид, что согласен с ним. — Но все же ты не обижайся, я считаю такой поступок недостойным мужчины…

Когда Хату уходил, я снова предупредил его, чтобы он не проговорился насчет моей «новой квартиры». Он молча ударил себя в грудь.

А не прошло и часа, как прибежал Пазад.

— Эй, счастливец, ты что же утаиваешь от нас, что получил новую квартиру, не зовешь обмывать? — выпалил он с порога. — Поздравляю, поздравляю!

— Ничего я не утаиваю, просто жду, пока переедем, — ответил я, соображая, кого он встретил — Шумафа или Хату.

— А я только что об этом узнал, встретил на улице Захачокова Шумафа, — объяснил Пазад: — Хорошо, хорошо, просто трудно передать словами, как я рад за тебя. И как только тебе удалось такое дело провернуть?!

— Неужто не понимаешь? С деньгами любое дело по плечу.

— Это правда, это правда! — согласился со мной Пазад. — В наше время надо иметь или много денег, или влиятельного друга. Без этого не то что хорошую квартиру — приличную рубашку не достанешь. А твоя квартира еще в порядке. Кому же, интересно, ее передадут?

Оказывается, Пазада тоже беспокоит судьба моей квартиры.

— Вот что, Лаукан, у тебя много влиятельных друзей, может, замолвишь словечко?

— Ты о чем? — спросил я, сделав вид, что не понимаю, к чему он клонит.

— Если бы ты добился, чтобы твою старую квартиру передали мне, я бы никогда не забыл о таком поступке.

— Вообще-то можно, но сам понимаешь… — прозрачно намекнул я.

— Если я дам тебе примерно тысячу, этого хватит?

— Мало.

— Ну, добавлю еще двести рублей.

— Маловато.

— Больше, пожалуй, не смогу. У тебя же только на одну комнату больше, неужели за одну комнату не хватит тысячи двухсот рублей?

— Я же говорю — маловато. Да, собственно, что мы торгуемся? Я уже договорился.

— С кем же?

— Да вот недавно заходил ко мне Хату Малишев и уговорил попросить за него. Обещал немалые деньги. И я его обнадежил.

— И сколько тебе обещал этот старый аист?

— Он тоже дает не меньше, чем ты.

— Нет, нет, ты прямо скажи, конкретно, сколько он тебе обещал? — Заметно было, что Пазад боится, как бы Хату не дал больше, чем он.

— Обещал дать не меньше, чем полторы тысячи.

— Откуда столько денег возьмет этот косолапый? — удивился Пазад. — Никогда еще он один не купил и пол-литра, все время просит, чтобы кто-то добавил.

— Не покупал, потому и есть у него деньги! — резонно заметил я.

— Ах, старый аист, прямо-таки собака-ищейка — как быстро все разнюхал! Вот что, Лаукан, а не можешь ли ты передумать? Ты же знаешь, что я всем сердцем твой. Этот косолапый не очень порядочный человек, ты не смотри на его приветливый вид. Он себе на уме. Запросто донесет на тебя, А что касается денег, я дам не меньше, чем он обещал, накину даже рублей сто — двести…

Я не смог сдержать улыбки.

— Чего смеешься? — уставился на меня Пазад.

— Не над тобой смеюсь, просто вспомнил один случай и не смог удержаться, — нашел я подходящий предлог. — Но вот насчет твоей просьбы… Не могу ничего сделать. Я человека обнадежил, деньги получены, как смогу после всего сказать, что передумал?

— Такому человеку, как Хату, все можно сказать, все удобно.

— Сам знаю, но я не могу отказываться от своих слов.

— Валлахи, Лаукан, ты знаешь мои жилищные условия и все-таки оставляешь свою трехкомнатную квартиру такому бессовестному человеку. А еще старинный друг…

— Твоя правда, — соглашаюсь я с ним. — Но, как говорится, «кто раньше умер, того и хоронят раньше». Хату первым ко мне обратился, я пообещал и теперь не в силах что-либо сделать. Но я тебя прошу, о нашем разговоре — никому ни слова. А не то сам знаешь, что за это можно схлопотать. Ведь не собственная квартира, чтобы получать деньги при выселении…

— Знаю, знаю, Лаукан! В этом отношении будь спокоен. Считай, что все сказанное — под семью слоями земли…

…На другой день встречаю Шумафа Захачокова.

— Хорошую квартиру получил? — спрашивает.

— Конечно, хорошую! — поддерживаю я шутку. — Даже успел продать свою прежнюю.

— Знаю, знаю! — перебил он меня. — Ты только не знаешь, что за этим последовало. Хату, вернувшись от тебя, побежал к Пазаду, но дома его не застал. Когда я встретил его, он поведал мне обо всем. Я еще больше распалил его, утверждая, что он больше имеет прав получить твою квартиру и что ты неправильно поступил, предпочтя Пазада.

— Что ни говори, он ведь твой «близкий друг», — усмехнулся Шумаф.

— «Этому старому косому я не прощу того, что он со мной сделал», — говорил Хату, когда прощался со мной. Спустя примерно два часа прибежал Пазад и тоже передал мне ваш разговор. С ним я поступил так же, как и с Хату, только еще больше распалил его. А после они уже сами перессорились, и чего только не наговорили друг другу: ведь каждый не верил словам другого, каждый думал, что его обошли. Каждый предполагал, что другой скрывает, сколько дает тебе денег.

Долго смеялись в тот день мы с Шумафом над незадачливыми Хату и Пазадом.

Пошутили, думал я, ну и ладно. Однако…

С кем ни встречаюсь, спрашивают:

— Правда, что тебе дают четырехкомнатную квартиру?

— Правда, конечно. И свою квартиру я с выгодой оставлю другим.

— И об этом знаем…

А вскоре позвонили по телефону и сказали, что меня вызывает председатель областного комитета народного контроля. «Зачем?» — удивился я.

Никогда бы не подумал, что меня вызывают именно из-за Хату с Пазадом.

Только после того, как председатель стал расспрашивать меня о составе моей семьи и в какой квартире я живу, я все понял.

— Вы, наверное, думаете, что я получаю четырехкомнатную квартиру, а прежнюю с выгодой оставляю другим, не так ли? — спросил я напрямик.

— И ты тоже в курсе дела? — удивился он.

— Как не быть! — сказал я и рассказал все, что мне известно по «делу».

Председатель областного комитета народного контроля долго и от души смеялся.

— Надо все-таки знать, какие шутки отпускать, — заметил он мне на прощанье.

Вечером, когда я вернулся с работы, бледная от страха жена протянула мне бумажку и сказала:

— Почему тебя прокурор вызывает?!

Я уже понял почему и поэтому взял бумагу спокойно. Там было написано, что я должен явиться в прокуратуру к десяти часам утра.

— Вызывают потому, что я с выгодой меняю свою квартиру, — сказал я как можно серьезнее.

— Поделом тебе, если связываешься с такими людьми, как Хату и Пазад, — сказала жена. Поскольку и она знала об этом деле, сказала уже спокойно: — Я-то думала, что ты натворил что-то…

Зайдя утром к прокурору, я начал сам:

— Вы вызвали меня по поводу жульничества с обменом квартиры?

— Да, — ответил прокурор и, взяв в руки лист бумаги, прочитал, что там было написано. Только не назвал того, кто написал. Сказал, что не положено.

— Я знаю, кто написал, — сказал я. — Хату Малишев или Пазад Шогетеджев.

Прокурор посмотрел на меня и улыбнулся. Улыбка его выдала. Но он строго спросил:

— Правда ли то, что написано?

— Конечно, правда. Если нет, разве написали бы! — расхохотался я.

Прокурору мой смех не понравился. Оказалось, что он не любит шуток.

— Имей в виду, что я тебя вызвал не от скуки, — строго одернул он меня.

Я рассказал обо всем, что послужило причиной появления письма. Но прокурор ни разу не улыбнулся. Возможно, он думал, что это все я сочинил ради того, чтобы оправдать себя. С самым серьезным лицом он внимательно выслушал меня до конца.

— Мы внимательно разберемся в этом деле, — сказал он, отпуская меня.

Потом меня вызвали еще и следователь, и председатель горисполкома, и другие должностные лица. В общем, постепенно все затихло. Но вот недавно мне на самом деле предложили переехать в четырехкомнатную квартиру. Ради аллаха, прошу вас — никому ни слова! А особенно Хату и Пазаду!

— Я уйду на работу, а ты, сынок, возьми козочку да ступай на лужайку к железной дороге. Там трава словно шелковая, — сказала мать и ушла.

Федя привязал козе на рога веревку и повел ее на лужок.

— Машенька, поешь. Дай мне поиграть с ребятишками…

Но коза не понимает доброго слова, рвет из рук веревку, бросается из стороны в сторону.

— Федя, чего ты с ней мучаешься? Возьми и привяжи козу, — советовали ребята.

— Колышка нет поблизости.

— А вон, за буфер вагона… Он давно здесь стоит. Видишь, колеса травой заросли.

Федя привязал козу за буфер, а сам стал в лапту играть. И совсем забыл про Машку. А когда кончили играть, оглянулся — на дороге ни вагона, ни козы.

Горько заплакал Федя.

— А ты к начальнику станции сходи, — посоветовали друзья.

Побежал Федя к начальнику и рассказал, как дело было. А начальник поправил красный картуз и стал звонить по телефону.

— Проехал, говорят, рогатый-бородатый пассажир на последней площадке. Говорят, едет и жует травку, которую проводник положил.

— Дядя дежурный, а где теперь наша Машка?

— Не знаю, милый, где она путешествует. На полустанке Мокша поезд не останавливался. Значит, коза поехала дальше…

— Да как же она села на площадку? Я ведь привязывал ее за буфер.

— Э-э, дорогой, коза — это второй шайтан. Она не то что на площадку — и на крышу залезет… А тем более она зеленую травку увидела. Да и веревка длинная…

Пока дома Федя обдумывал, что сказать матери, под окном показалась колхозная автомашина.

— Возьми, Федя, свою рогатую пассажирку, — говорит шофер. — Целое кругосветное путешествие совершила.

— Дядя Ваня, где же вы ее поймали? — радостно крикнул Федя.

— Спрашивай где… Мы на станцию за запасными частями для тракторов ездили. Видим — прибыл товарняк. А на площадке заднего вагона сидит коза и жует травку. Ну, мы, конечно, узнали… С нас чуть не взяли штраф — коза-то ехала зайцем, без билета…

Засмеялся Федя и впустил путешественницу во двор.

Хмурое утро брызгало в стекла слезами дождя, а на нижнем этаже назойливо визжала пластинка: «То ли еще будет… То ли еще будет! Ой-ёй-ёй!» Однако ни то, ни другое не мешало хозяевам изысканно сервировать столы. Аппетитный аромат блюд состязался с яркостью бутылочных этикеток. Настроение у домочадцев было более чем приподнятое. Да и как ему быть иным, если в дом пришел славный юбилей: главе семьи стукнуло шестьдесят!

Когда настенные часы мелодично отсчитали двенадцать раз, в квартиру цепочкой потянулись гости. Тут были и старые друзья юбиляра, и его сослуживцы. Всех их радушно встречал сияющий лысиной виновник торжества Лев Эчаныч. А его златозубая половина, радостно улыбаясь, усаживала приглашенных за пиршественный стол…

И вот уже загремели в честь юбиляра здравицы. Первым выступил с полным фужером в руке ветеран конторы, приятель Эчаныча кассир Онтон Кузьмич.

— Пролетают наши лета, — невесело вздохнул Онтон Кузьмич. — Вот гляжу я на нашу цветущую секретаршу Лилию и невольно, так сказать, сопоставляю ее с — увы и ах! — уже отцветшим, если можно так выразиться, почти увядшим дорогим моим другом Левой, некогда бывшим настоящим львом. Ох, эти подглазные мешочки, борозды морщин… буря времени, образно говоря, с корнем вырвала знаменитую когда-то каштановую шевелюру и намела на ее место снегу… Наступила зима такой же короткой, как мгновение ока, человеческой жизни. И все же, друзья, выпьем не за упокой, а, если можно так выразиться, во здравие моего друга, навсегда покидающего нас, коллеги. Прощай и здравствуй, Эчаныч…

После первого тоста лицо Льва Эчаныча несколько потускнело, но гости дружно и организованно осушили бокалы и совсем этого не заметили.

Васса Афанасьевна — касса взаимопомощи, — окинув сидящих ехидно-панихидным взглядом, начала стихами:

— И хором бабушки твердят: «Как наши годы-то летят!» Конечно, годы оставили неизгладимый след на облике нашего уважаемого пенсионера. Разве таким я его помню! Как он, бывало, махом переплывал Волгу! А как забивал головой гол в ворота противника! А как волновал он наш женский пол! И вот на днях смотрю: стоит, бедняга, на лестнице второго этажа — одышка. Укатали нашего сивку крутые горки. Сгорбился он, стал странно рассеян, склерозно забывчив… Да и то сказать: сколько он за сорок лет бумажных гор перевернул! Сутками Эчаныч из конторы не выходил, терпеливо просиживал над исходящими и входящими!.. Можно смело сказать: наш коллега сполна отдал жизнь… — Васса Афанасьевна вытерла платком глаза, — общему делу… Но я думаю, что выражу мнение всей конторы, если скажу так: умирать никому не хочется. И пусть наш дорогой Лев Эчаныч живет столько, сколько протянет…

Все гости еще дружнее выпили и организованней закусили. И вновь не заметили, что лицо юбиляра совсем увяло.

Затем не по годам задорно вскочил уже вышедший на заслуженный отдых чтец-декламатор из филармонии:

пафосно жестикулируя, продекламировал он, но тут же был осажен бдительной юбиляровой тещей:

— Не из той оперы! Эчаныч — порядочный семьянин и верный супруг. И никаких любовниц он не отведывает!..

От взрыва смеха на столе зазвенели фужеры — казалось, они тоже засмеялись. А вконец побледневший виновник пиршества блуждающим взглядом смотрел куда-то вдаль. Вероятно, в свои далекие цветущие годы… И вдруг, как бы оттуда, из того золотого далека, в гостиную влетел паренек в матроске — почтальон Чопай:

— Срочная телеграмма!

Черноволосая секретарша начальника конторы игриво потянулась за телеграммой.

— От дочери! — зазвенел ее голосок. — «Дорогой папочка поздравляю юбилеем умоляю не забывай своих недугах милый папуля береги себя ни капли спиртного…»

На бледном лбу юбиляра выступил холодный пот. Сидевший рядом старый фельдшер Омылькан Екманыч тоже произнес здравицу:

— Зная лучше других состояние здоровья моего дорогого пациента, не перестаю удивляться его исключительной, редкостной выносливости и терпению. Я не стану за недостатком времени перечислять все недуги моего старого друга, а скажу только, что и одного из них достаточно для приобретения путевки, если можно так выразиться, в антимир. Отдадим же должное железной стойкости нашего юбиляра. Другой бы на его месте, между нами говоря, давно уже дал дуба. А он держится, как могучий дуб… А глянули б вы на рентгеноснимки его селезенки и диафрагмы — ахнули бы! Скажите, любезный мой пациент, — улыбнулся эскулап, — дает ли себя временами знать ваша двенадцатиперстная кишка?

— А то как же… — мрачно выдавил пациент. И его лицо словно окаменело. А разгоряченный оратор знай себе упивался:

— И пусть многие лета с той же стойкостью — всем смертям назло! — превозмогает мой друг недуги, которые…

— О-о-ох! — простонал юбиляр и бессильно откинулся на спинку кресла.

После мгновенного замешательства гости бережно и нежно подхватили «могучий организм» и унесли в спальню…

Явившись утром на ферму и обнаружив, что транспортер навозоудаления не работает, доярка Рахима бросилась искать механика.

— Не ищи его: он уехал на теоретический семинар по навозу, — пояснил зоотехник. — Ты разве не заметила, какой ограниченный кругозор у нашего механика? Только о своих гайках и толкует. А навоз как таковой его мало интересует. Он, например, совершенно не знает, как использовался навоз в Древнем Риме. Ему даже неизвестно, сколько всего на земле производителей навоза.

— А не все ли равно коровам, знает механик о навозе Древнего Рима или нет? — спросила Рахима. — Их больше интересует тот навоз, в котором они топчутся.

— Вот и поработай вилами, — сказал зоотехник. — Ты женщина сообразительная, хотя без соответствующей теоретической подготовки.

Рахима пошла за вилами, но зоотехник остановил ее:

— Постой, я забыл, что весь инвентарь заперт в котельной. А ключ у кочегара, которого отправили на курсы по изучению проблем угледобычи.

— То-то, я смотрю, на ферме холодновато, — вздохнула Рахима. — А на что нашему кочегару эти проблемы?

— Хороший ты человек, Рахима. Но мыслишь не по-современному, — усмехнулся зоотехник. — Ну скажи, как можно работать в котельной и ничего не знать о мировых запасах угля? Смешно сказать, наш кочегар даже не знает, имеются ли запасы угля в Антарктиде!

— Какой ужас! — сделала большие глаза Рахима. — А коровы-то — те и вообще про Антарктиду не слыхали.

Она сходила домой за вилами и почистила коровник. Но коровы продолжали требовательно мычать. Рахима принялась искать работника, раздающего корм.

— Что за беспечный человек? — возмущалась она. — У скотины кормушки пустые, а он где-то прохлаждается!

— Не возводи напраслины на человека, — опять встрял зоотехник. — Коровий кормилец еще вчера отбыл на совещание о том, как научить коров правильно жевать солому.

Рахима покачала головой и положила перед животными мерзлую солому.

— Жуйте, как умеете, — сказала им Рахима и включила доильный аппарат. Но он не заработал.

— Неужели и аппаратчик набирается знаний? — испугалась Рахима.

— Угадала, — ответил зоотехник. — Сейчас он в соседнем районе слушает лекции по истории доения.

— Выходит, кроме вас, на ферме не осталось ни одного специалиста? Так что же вы тут слоняетесь? Скорее беритесь за дело!

— Ишь какая быстрая! — возмутился зоотехник. — А это видела?

И он продемонстрировал Рахиме телефонограмму. В ней было сказано, что зоотехнику необходимо срочно выехать на конференцию по вопросам использования рогов в прикладном искусстве.

В это время подъехал председатель колхоза.

— Я только что с совещания, — проинформировал он. — Прошу через час собраться в красном уголке. Рекомендовано провести беседу о пользе коровьего молока.

— А не провести ли нам и беседу для коров? — предложила Рахима. — Тема: «Самообслуживание крупного рогатого скота в условиях поголовной тяги к знаниям».

Мой покой часто зависит от ерунды. Вот, например, я только что въехал в новую квартиру. Казалось бы, событие не такое уж и грустное, квартирка что надо: паркетные полы, встроенная мебель, большая прихожая, балкон, о котором я всю жизнь мечтал, кругом кафель. И тем не менее я хожу расстроенный. И повинна в этом всего-навсего одна кафельная плитка. В ванной комнате под самым потолком я обнаружил небольшую квадратную брешь. То ли строителям не хватило этой плитки, то ли примета у них такая — не оставишь маленькой недоделки, не видать тебе премии. У каждого свои странности.

Побежал я к технику-смотрителю с просьбой устранить недоделку, а он меня на смех поднял: «Да вы что, — говорит, — издеваетесь! Вон в пятой квартире унитаз забыли поставить, и то ничего! А двадцать первая вообще в гости к соседям ходит через дыру в стене. А вы с плиткой пристаете! Постыдитесь!»

Стыдно мне стало, а как быть? В магазинах с кафелем перебои, а когда его выбрасывают, к прилавку без брандспойта не подойти. Да и глупо бы это выглядело, если бы я целый день проторчал в очереди, а добравшись до цели, брякнул: «Заверните одну штучку!» Все продавцы сбежались бы поглазеть на меня.

Попробовал я выкинуть из головы эту плитку — заходя в ванную, старался не глядеть вверх. В конце концов, убеждал я себя, едва заметная брешь под потолком никак не ущемляет человека. С ней можно вполне счастливо жить. В крайнем случае на место недостающей плитки можно вмонтировать портрет родного дедушки. Предков надо чтить.

Только все равно на душе было неспокойно. Просыпаясь по утрам, я ощущал легкую досаду, которая к концу дня вырастала в неудовлетворенность жизнью. Чувство было такое, словно природа обделила меня самого, недовложив в мой организм какую-нибудь селезенку.

Все эти внутренние терзания и толкнули меня на необдуманный шаг. Я проник на соседнюю стройку, где стройматериалы, в том числе и кафель, были разбросаны как попало. И выудил в груде металла и досок одну плиточку.

— А ты ее клал туда, плитку-то? — раздался за моей спиной чей-то грустный голос.

Я оглянулся и увидел мужчину в телогрейке. В глазах его была печаль.

— Не клал, — признался я.

— Вот и положи, где взял.

Я аккуратно засунул плитку под металл и доски.

Мы помолчали, приглядываясь друг к другу. Что-то нас сближало — и на его лице я прочитал какую-то неудовлетворенность.

— Знаешь ли ты, жулик, что полагается за это? — задумчиво спросил он.

— Я не жулик, — вяло сказал я. — У меня брешь в ванной. Для полного счастья мне не хватает только одной плитки.

— А мне после наезда на столб для полного счастья не хватает всего одной фары для «Жигулей», — почти трагически произнес он. — Но я же не пытаюсь снять фару с чьей-нибудь машины!

Я посмеялся над ним:

— Мне бы ваши заботы! Я механик «автосервиса» и хорошо знаю, что фары у нас есть.

— А очереди на два месяца? — уже менее трагично спросил он.

— Очередь тоже имеется, — подтвердил я.

Мы посмотрели друг на друга просветленно.

— Как мало человеку надо для полного счастья! — глубокомысленно сказал он.

— Да, — подтвердил я. — Мне нужна всего одна плитка кафеля, а вам всего одна фара.

— А главное, человеку надо, чтобы его понимали. Вы понимаете меня?

— Понимаю, — заверил я его. — Приезжайте ко мне завтра — поставлю фару без очереди.

— И я понимаю вас, — заверил он меня. — Можете взять вон тот ящик кафеля.

Так я заделал свою брешь. А заодно и потолок в ванной выложил кафелем. И обрел внутренний покой. И все благодаря — подумать только — какому-то ерундовому столбу, на который наехал мой новый знакомый.

За окном лениво порхали снежинки. Шармаев пытался подсчитать, сколько их пролетает в оконном проеме за одну минуту, но налетал ветер и снежинки устремлялись кверху, как бы издеваясь над Шармаевым и сбивая его со счета. Как председатель колхоза Шармаев мыслил аналитически: каково там его коровушкам на ферме без крыши, велик ли снежный покров на их пятнистых боках.

В кабинет через открытую форточку впорхнула снежинка. Шармаев вскочил и, обогнув стол, бросился за снежинкой, которая почему-то направилась к двери. Он пытался поймать ее, как муху, в кулак, чтобы определить, насколько она холодна, но дверь открылась и снежинка то ли упорхнула, то ли растаяла, а на пороге появилось существо в ситцах.

— Ты кто? — спросил он.

— Посланница неба! — почему-то басом ответило существо.

Шармаеву сделалось жутковато. Хотя перед ним и стояла самая обыкновенная цыганка, в появлении ее было нечто мистическое. Появилась она вместо исчезнувшей снежинки и, кстати, заявляет, что она тоже оттуда, с неба.

— Чепуха какая-то, — сказал Шармаев, захлопнув на всякий случай форточку и заняв официальную позу за столом. — Чем могу служить?

Путаясь в длинных юбках, цыганка подошла к столу.

— Дай руку, красавчик! — обратилась она к председателю.

— Это еще зачем! — испугался Шармаев и спрятал руку под стол.

Но цыганка зашла сбоку и, вцепившись в правую руку хозяина кабинета, извлекла ее из-под стола. Шармаев пытался выдернуть руку, но не смог. Цыганка обладала неженской силой, и в этом Шармаев усмотрел тоже что-то сверхъестественное.

Взглянув на ладонь Шармаева, гостья пришла в неописуемый восторг.

— Не может быть! — забасила она. — Редчайший случай! Впервые в моей практике!

— В чем дело? — похолодел Шармаев.

— Не пугайся, красавчик. У тебя все линии перекрещиваются. А каждый перекресток — это счастье. Судя по всему — трудовые успехи.

— А нельзя ли поконкретнее? — заинтересовался Шармаев.

— Вижу лысого мужика. Если его голову повернуть подбородком вверх, он станет рыжим. Нос у него кривой, уши торчат.

— Не пойму: у кого будут трудовые успехи — у меня или у этого лысого? — спросил Шармаев.

— У тебя, но через него. Без помощи лысого не построить тебе счастья в личной и общественной жизни. Не говоря уже о служебной. Запомни: нос кривой, уши торчат, если голову повернуть, сделается рыжим.

Взяв за гаданье рубль, цыганка исчезла. Весь остаток дня у Шармаева ныла рука, а ночью снилась совершенно лысая цыганка, и он, Шармаев, предсказывал ей по лысине будущее.

И что удивительно, — на другой день под окном председательского кабинета топтался рыжебородый незнакомец в шляпе. Шармаев приник к стеклу, вопросительно глянул на незнакомца, и тот снял шляпу. Под шляпой оказалась лысина. Нос у мужчины был свернут набок, а уши торчали на голове, как переросшие опята. Шармаев мысленно крутанул голову лысого на сто восемьдесят градусов, и тот превратился в рыжего.

— Строим и ремонтируем, — певуче закричал лысо-рыжий незнакомец, и Шармаев вспомнил, как во времена его детства по деревням ходили мастеровые люди и кричали: «Лудим кастрюли и чайники!»

— Эй, любезный, войдите, — открыв форточку, пригласил Шармаев мужчину.

Тот не спеша, с чувством собственного достоинства направился в контору.

— В общем-то чертовщина, конечно, — нерешительно сказал Шармаев, когда незнакомец важно уселся перед ним, — но вчера одна гражданка утверждала, что именно вы или, вернее, человек с вашей внешностью будет, так сказать, кузнецом моего счастья. Не поясните ли, что конкретно вы строите и ремонтируете?

— Мы — летучая стройбригада. А возводим и латаем все, что вашей душе угодно. К примеру, можем покрыть вашу ферму. А будет у фермы крыша — вот вам и счастье. Удои повысятся. В передовики попадете. Впрочем, не навязываемся — заказчик всегда найдется.

Он встал и направился к выходу.

— Куда же вы! — бросился за ним Шармаев, испугавшись, что упустит свое счастье. — Достройте мне ферму.

— Честно говоря, мы такую мелочевку не берем, — нежно поглаживая свою лысину, сказал мужчина. — Но раз уж вы так просите… Оформляйте договорчик на три тысячи. Через несколько дней вы вместе с вашими коровами обретете счастье.

И действительно, крыша была сооружена в рекордно короткий срок.

Правда, и простояла она всего неделю. Когда шабашники скрылись с колхозными тысячами в неизвестном направлении, племенному быку вздумалось почесаться о косяк, и крыша рухнула.

— Обманула меня цыганка! — негодовал Шармаев. — Плакал мой рублик!

А через полгода он прочитал в районной газете заметку о разоблачении афериста, который переодевался в цыганку и облегчал бригаде строителей-халтурщиков, с которой орудовал заодно, получение заказов.

— Любите, цените друг друга. Дай вам бог жить и состариться вместе, — такие тосты произносили на свадьбе Вано и Нуцки.

Но не получилось. Вано покинул этот свет гораздо раньше, чем его подруга.

— Немудрено! — судачили соседи. — Это она его своей скупостью раньше срока загнала в могилу. Сам-то Вано был хлебосольный и щедрый.

Да, такую скрягу, как Нуцка, поискать. Еще муж немного сдерживал ее. А когда овдовела, тут уж дала себе волю. На все свой кладовые и чуланы навесила замки величиной с бычью голову. И днем и ночью ключи у нее за пазухой. Если даже кто-то с голоду будет помирать — не даст куска хлеба. Более того, в масленицу, когда все добрые хозяева открывают свои запасы сыра и масла, Нуцка до них и не дотрагивается.

У нее и араки немало хранится в пыльных бутылях. Выдержанная, старая арака. Ровесница Зыги — молодого соседа Нуцки.

А Зыга был не дурак выпить и закусить, особенно на чужой счет. И запасы скупой соседки не давали ему покоя. Частенько он про себя размышлял: «Как же мне подобраться к этой сквалыге? Какой ключ подобрать к ее черствому сердцу? Какую нащупать у нее слабую струнку?»

И вот однажды рано утром постучался в двери соседки.

— Заходи, пожалуйста, Зыга. Что стучишь, как посторонний?

«Небось к пустому столу приглашаешь, ведьма», — подумал Зыга, а вслух сказал:

— Заходить я не буду, Нуцка. Пришел рассказать тебе, что видел во сне.

— Что же ты видел, о мой дорогой сосед? — спросила Нуцка.

— Всю ночь я беседовал с твоим мужем.

— ???

— Такой веселый был, — врал, не моргая, Зыга. — И все время о тебе говорил. Не собирается ли она замуж, спрашивал.

— О-о-о! Да разве я могу его забыть! — прослезившись, сказала Нуцка. — Зайди-ка, дорогой, помяни его чем бог послал.

С радостью Зыга вошел в дом и уселся за стол. Нуцка на сей раз не поскупилась. Даже половинку жирного, желтого сыра выудила со дна кадушки.

— Вот, выпей араки. Он из этого рога любил пить, — угощала Нуцка. — Царство тебе небесное, кормилец мой! — И она снова пустила слезу.

Зыга «поминал» хозяина дома так, что за ушами трещало. Он был доволен тем, что выдумка его увенчалась успехом.

С того дня он стал наведываться к Нуцке и каждый раз сообщал ей о своих беседах с покойным соседом.

Но однажды Нуцку осенило: «Интересно, почему это мой муж повадился именно к Зыге, а ко мне и дорогу забыл? Уж не выдумывает ли этот обжора?»

И когда Зыга в пятый раз постучался в ее дверь, она, выйдя за порог, сказала:

— О, да проглочу я твои недуги! Тебе повезло, дорогой Зыга.

— А в чем дело? — растерявшись, спросил жулик.

— Избавил мой покойный супруг тебя от хлопот. Вчера он привиделся мне.

— И о чем вы говорили?

— Я сказала: «Хозяин, как будто мы с тобой всегда беседовали без посредников. Будь любезен, приходи ко мне сам и не беспокой соседей».

— И что он сказал? — печально спросил Зыга.

— Он сказал: «Хозяйка, извини, что так получилось. Теперь буду являться к тебе сам… Обойдемся без толмача…» Так что больше не утруждай себя, дорогой сосед.

Понурив голову, Зыга отправился домой.

А Нуцка, весело ухмыляясь, пошла к своим кладовкам и навесила на них замки еще более тяжелые.

У председателя колхоза «Единство» Камалова задребезжал телефон. Звонил начальник производственного управления Кутлубаев.

— Срываешь, Камалов. Я имею в виду график сдачи молока. Весь район назад тянешь. А осенью обещал: «Да я, да мы!..»

— Обещать, сам знаешь, легче всего, — доверительно признался Камалов. — А вот убедить коров наши обещания выполнять — это уже проблема…

Кутлубаев рассердился:

— Ты, между прочим, шуточками не отделаешься! Я, брат, у тебя на ферме лично дневать и ночевать буду, я тебе на шею сяду, а план выполнять заставлю!

— Если ночевать на ферме будешь, тогда у коров со страху молоко и вовсе пропадет…

— Ну, Камалов, дохихикаешься! В понедельник же буду у тебя!

— Вот и милости просим! Мы от помощи районных руководителей еще никогда не отказывались. Встретим, как отца родного…

В ответ на приглашение раздались гневные гудки…

В тот же день Камалов прошелся по ферме, заглянул во все щели, поговорил с зоотехником, ветеринаром, доярками. Рацион кормления решили увеличить, помещения прибрали, комнаты отдыха животноводов привели в порядок, взялись за ремонт крыши… Короче говоря, как и следовало ожидать, уже в скором времени надои повысились.

«Теперь нам не только Кутлубаев — любая комиссия из района не страшна, — с удовольствием думал Камалов. — Да только он, конечно, не приедет. План сдачи молока мы выполняем, стало быть, ему и горя мало».

Начальник управления и в самом деле словно молока в рот набрал.

«Нет уж, раз грозился, пусть приезжает. Позвоню ему, узнаю, когда будет».

— Я уже собрался было выехать, — объяснил Кутлубаев, — да тут, понимаешь, оказалось, что председатель райисполкома сам у тебя думает побывать.

— Что ж, тем лучше. Пускай посмотрит, как наши буренки поживают…

— Знаю, знаю, с молоком дела у вас пошли в гору. Но вот, слышал я, новехонькая доильная установка у вас ржавеет. Правда, нет? Председателя исполкома этот вопрос очень интересует.

«Так и норовит ударить по самому больному месту! Ну да ладно, все равно рано или поздно на механическую дойку переходить надо».

Через неделю доильная установка работала, как часы. Однако председатель исполкома на горизонте не появлялся, и Камалов решил ему позвонить.

— Да, собирался я к вам наведаться, — сказал он, — но тут на днях выяснилось, что к вам сам секретарь райкома собирается.

— Ну и добро пожаловать! В самом деле, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Пусть убедится, как у нас новая доильная установка работает.

— Это мне известно, это вы молодцы. Только вот, говорят, с комплексной механизацией фермы у вас дело не ладится. Раздачу кормов производите дедовскими методами. Верно? Навоз лопатами выгребаете… Позор! Имейте в виду, секретарь райкома в курсе. Придется, говорит, самому в «Единство» съездить и кое-кому накрутить хвост… Так что учтите…

Камалов снова забегал, словно кот, обжегший лапы. Побывал у шефов, раздобыл у них недостающие детали для транспортеров. Заключил с солидной строительной организацией договор о монтаже механизмов на ферме. В общем, и двух месяцев не прошло, как на ферме все гудело, лязгало и погромыхивало. Председатель колхоза снова стал с нетерпением поглядывать в сторону райцентра.

— Да, да, собирался я приехать, — подтвердил секретарь райкома, когда Камалов с ним созвонился. — Только вот поступило предложение на бюро тебя заслушать. По какому вопросу? Он еще спрашивает! До сего дня воду на ферму из реки возите, точно в девятнадцатом веке! Смотри, Камалов, если в двухнедельный срок подачу воды не механизируешь — держать тебе ответ на бюро!

В колхозе объявили общий аврал. С утра до ночи рыли траншеи, прокладывали трубы, устанавливали автопоилки. За два дня до рокового срока Камалов лично включил насос, открутил вентиль, и вода заструилась к алчущим буренкам… Когда председатель возвратился в контору и потянулся было к телефонной трубке, чтобы доложить в райком о трудовой победе, аппарат задребезжал.

— Молодец, Камалов! — услышал он голос секретаря райкома. — Только что узнали о пуске водопровода. Теперь уж приеду точно. Подготовь помещение на пятьдесят шесть человек. Привезу к тебе животноводов всего района для обмена опытом. Составь доклад о том, как вам всего за полгода удалось вдвое увеличить надои и полностью механизировать ферму. Да смотри, не ударь в грязь лицом: из Уфы приедут корреспонденты газет, радио и телевидения.

— Вот и милости просим! — молодецки гаркнул Камалов. — Мы секретов не таим, и от того, чтобы поделиться своим передовым опытом, еще никогда не отказывались. Встретим, как родных!..

Асамбика, эх, Асамбика… Невеста моя, нежная, как майская заря, Асамбика, которую я любил целых три года и еще два с половиной месяца, выходит замуж. Не за меня, а за этого… Ну, разве сыщется хоть мало-мальски уважающий себя мужчина, носящий на голове шапку, который смог бы вынести подобное унижение?

Вот и я всю ночь не смыкал глаз. Первый раз в жизни закурил. Впервые за десять лет почистил и смазал ружье. Наточил нож, с которым три года назад ходил на медведя. Ружье и нож — это самое меньшее, на что могут рассчитывать они оба, он и она. Если рука дрогнет и я промахнусь или ружье даст осечку, святое дело мести довершит нож. Да разразит меня гром небесный, если я изменю принятому решению.

А вот и солнце всходит… Эх, Асамбика, эх… На нее моя рука, конечно, не поднимется. Да она наверняка и не виновата во всей этой истории: злодей, наобещавший ей с три короба, сбил ее с пути истинного. Ну, и сам я тоже хорош: стал опаздывать на свидания, а на последнее и вовсе не явился, мерзавец. Вот она и охладела ко мне. Или, хуже того, решила проучить меня за такое хамство. Горе мне, недостойному, горе, не исцеляемое запоздалым раскаянием!

Всходит солнце и золотится в приозерном густом ивняке, и лучи его прыгают с волны на волну… Живи, Асамбика… Но что касается этого негодяя Кавыя, то уж тут дело решенное. Прикончить соблазнителя — самое меньшее, чего он заслуживает. Первая пуля — ему, вторая — мне. Настоящий мужчина умирает красиво.

Солнце всходит и уже пригревает. Петухи проснулись. Никогда почему-то не замечал, как хороши эти голубые дали лесов, горы в голубой дымке, живые струи реки… И только я уже не буду завтра осязать эту красоту, только мне суждено подвести черту, не отведав полной мерой из упоительной чаши бытия. Мне и Кавыю… Так я решил. Да, я так решил — и точка. Впрочем, если взвесить трезво, кто такой этот Кавый? Просто парень, как и я, — руки, ноги и все прочее. И разве сама Асамбика не дала бы ему от ворот поворот, если бы он был ей неприятен? И, по совести сказать, как бы я поступил, будь я на месте Кавыя?

Ну, хорошо, ладно… Виноват ли Кавый или еще больше виноват я сам, беспечно позволив ему завладеть сердцем Асамбики, не все ли равно? Главное — вырвать Асамбику из его хищных лап. Ну, скажем, посулить кое-кому из друзей щедрое угощение, договориться с покладистым таксистом и умыкнуть ее. Это, черт побери, самое меньшее, на что я имею право по заветам дедов и прадедов! Ведь, можно сказать, и Кавый умыкнул у меня Асамбику, — так будем квиты!

Умыться, а то солнышко начинает припекать…

Итак, на чем мы остановились? Асамбику пощадить, Кавыя помиловать, но свадьбу сорвать посредством умыкания невесты… Хм… Ну, а если Асамбика опять сбежит от меня к Кавыю? Тогда позор на мою голову! Хорош мужчина, от которого женщина спасается бегством… Во-вторых, нам, умыкателям, могут просто-напросто навешать фонарей. И мне, конечно, в первую очередь. И в-третьих, меня, ясное дело, отдадут под суд. В общем, славные перспективы для передового механизатора…

Вах, вах… И это называется торжеством мстителя. Кажется, наши благородные предки излишне погорячились со своими священными заветами… Что же остается? Пожалуй, только одно: расстроить или, на худой конец, омрачить свадьбу. Уж на это-то, надо полагать, я имею право?! Значит, так: напою заранее четверых-пятерых приятелей, после чего они проникают на пиршество и опрокидывают один за другим праздничные столы. На полу винегрет из бутылок и закусок, а между гостями и моими орлами разгорается сеча. Пусть так! В конце концов какая приличная свадьба обходится без потасовки?.. Да, пожалуй, это будет хотя и самым деликатным, но все же достаточно горьким возмездием для коварной изменницы и ее подлого сообщника.

Решено… Пора идти созывать орлов. Запомнится кое-кому эта свадьба!.. Ну, запомнится, а что потом? Разумеется, моя роль в этой заварухе быстро обнаружится, и я навсегда покрою свое имя презрением односельчан. Да и в самом деле, благородством от такой затеи не пахнет. Экс-жених чужими руками вымещает свою бессильную злобу на ни в чем не повинных свадебных гостях… Бр-р! И, кстати, еще вопрос: пойдут ли мои приятели на такое дерзкое и рискованное предприятие?..

А солнце-то всходит, свадьба-то близится… Что же делать? Может, пойти сейчас к председателю колхоза: так, мол, и так, надо бы срочно послать Кавыя в командировку за коленчатыми валами. Или за этими, как их… да все равно за чем. А пока его нет, я подкатываюсь к Асамбике и цепляю ее на буксир… Да нет, не выйдет: председатель спит и видит, как бы всех нас переженить поскорее, чтобы в город не удрали…

Эх, Асамбика, Асамбика, и задала же ты мне проблему! Утолить жажду мести, сохранив при этом свое доброе имя… А почему, собственно, я должен демонстрировать по поводу чужой свадьбы досаду и гнев? Не лучше ли выказать, наоборот, радость и удовольствие? Как в песне: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло…» Взять да и преподнести молодым самый богатый свадебный подарок да и погулять на свадьбе самым веселым весельчаком… Уж в этом-то мне никто помешать не сможет!.. Итак, поскорее в магазин за подарком, и пусть разразит меня гром небесный, если я изменю принятому решению!

Мыты отличался красноречием и любил учить людей правильно понимать жизнь. Однажды он сказал:

— Человек ежедневно должен обогащаться новыми знаниями. Если же в какой-то день он не пополнил свои знания, значит, в этот день он не жил.

— Правильно, — согласился Алан и добавил: — Судя по твоим знаниям, ты еще не родился.

— Как там у вас Шамай работает? — спросил Алана Джамног. — Он все жаловался, что директор завода — плохой человек.

— Того директора уже перевели на другой завод, а вместо него теперь новый.

— Вот, наверное, Шамай радуется?

— Нет, не радуется.

— Почему?

— Потому, что прежний директор ограничивался тем, что ругал его за прогулы, а новый директор понял, что ругать бесполезно, и уволил.

— А что теперь делает Шамай?

— Просится к старому директору.

Однажды Бадай подошел к Алану и спросил:

— Ты мне друг?

— Друг.

— Тогда больше не разговаривай с Узеиром.

— Почему?

— Я с ним поругался. Не разговаривай и с Дебошом.

— А с ним почему?

— Он — друг Узеира. Не разговаривай и с Мухтаром — он зять Узеира, с Джанхотом тоже, он брат его снохи…

— Не-ет, — возразил Алан, — чем не разговаривать с половиной аула, лучше перестану разговаривать с одним тобой.

Алан и его жена встретили Дауле на улице спустя три дня после его повышения. Они, как и раньше, поздоровались с ним приветливо, а тот только кивнул головой и прошел мимо.

— Что же он своих вчерашних друзей не узнает? — возмутилась жена Алана.

— Он сейчас не только друзей, но и себя не узнал бы, если бы вдруг встретил на улице, — заметил Алан.

Бийберт давно решил написать научную работу, но не знал, о чем и с чего начать.

Однажды Алан спросил его о том, как продвигается дело.

— О-о! Теперь хорошо!

— Что, наткнулся на истину?

— Нет, на книгу. Ее автор, кажется, Бекболат. В ней так хорошо изложены все мои мысли, что я сразу понял, о чем должен писать.

— Кто бы мог подумать, что Бекболат такой проворный, — сказал сокрушенно Алан, — сумел украсть твои мысли на десять лет раньше, чем они к тебе пришли.

Зетул начал писать недавно, а Джетул уже имел солидный поэтический стаж. Они часто спорили между собой о том, кто из них талантливей. Зетул считал, что стихи Джетула просто бессмыслица. А Джетул был уверен, что стихи Зетула набор пустых слов.

— Скажи, пожалуйста, — обратились они к Алану. — Кто из нас прав?

— Я совершенно согласен с той оценкой, какую вы даете стихам друг друга, — ответил Алан.

К Алану в гости приезжал Басул. Побыл три дня и собрался уезжать. За час до отъезда он начал стегать своего коня плеткой.

— За что ты так бьешь беззащитное животное? — подбежал Алан.

— Понимаешь, когда я собирался к тебе, набил полные артмаки[9] и хотел привязать их к седлу, но он никак не дал, паршивец, — сказал Расул, не переставая бить коня.

Алан, поняв намек гостя, сказал:

— Тогда бесполезно бить, раз уж он дома не дал привязать артмаки, то в гостях и подавно не даст.

В разгар рабочего дня в цех пришел председатель рабочкома и объявил:

— Имеется одна путевка в дом отдыха. Давайте посоветуемся, кого послать.

— У Джумука самый трудный участок, пусть он едет, — сказал один.

— Разве участок Халима легче? Его тоже можно послать! — сказал другой.

— Если уж кого посылать, — предложил Алан, — то давайте пошлем Мотду.

— За что ему такая честь? — возразили рабочие. — Он и на работе отдыхает. Он ни одного дня не работал до устали!

— Не торопитесь, друзья, — остановил их Алан. — Предлагая поехать Мотду, я думаю не о нем, а о работе.

— Как это так?

— А вот так: если мы пошлем Мотду, наша работа нисколько не пострадает.

После назначения Шидака директором совхоза, Теке стал мрачнеть и таять.

— Что с тобой? Что ты нос повесил? — спросил его Алан.

— Если бы с тобой случилось то же, что со мною, ты еще не так повесил бы свой нос, — ответил Теке.

— Скажи, в чем дело-то?

— Понимаешь, Шидак совершенно непонятный человек: сколько раз я его ни приглашал в ресторан, сколько раз ни звал к себе домой, он каждый раз находит какую-нибудь причину увильнуть.

— А ты не переживай: когда станешь директором совхоза, отомсти ему тем же, — посоветовал Алан.

Тембот был на свадьбе. Увидев чужих парней, решил познакомиться с ними.

— Ты чей сын, джигит? — спросил он одного из них.

— Улута.

— Так чего же ты стоишь? Дай руку! Я с твоим отцом выпил столько шайтанской воды… А ты чей будешь? — обратился он к следующему.

— Бийнегера.

— Вот те на! Дай я тебя обниму: ведь мы с твоим старшим братом…

Так очередь дошла до Алана.

— А вы все равно меня не узнаете, — виновато сказал он.

— Почему же? Разве ты не горец? — усмехнулся Тембот.

— Я — горец, но в нашем доме нет пьяниц, — ответил Алан.

Проходя мимо пьяного Гонача, Алан спросил:

— Что с тобой? Почему ты здесь лежишь?

— У меня большая радость, разве ты не слыхал? — пробормотал пьянчужка.

— Не слыхал. Какая же у тебя радость?

— Сегодня у меня сын родился, сын!

— Рановато радуешься, как бы потом горевать не пришлось.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что и твой отец когда ты родился, так же радовался, — ответил Алан.

Чаба, Чаба! Пока ты соберешься в город, зима придет. Смотри как следует спрячь баллон. Ты же знаешь: закон новый вышел насчет араки. Ох-ох-ох! Ну и времена настали! Да не попадись опять на глаза Дзараху и Кадзаху, как в прошлый раз. Ну иди, иди, пусть тебе удача сопутствует в пути. А я сейчас за твой успех скажу пару тостов. Если я, Аракуарзаг, слово скажу, обязательно сбудется.

Достань, Аракуарзаг, графинчик, кружечку наполни. Так, так, полней, да будет жизнь твоя беззаботна! Ух, хороша арака, да продлит бог жизнь моей Чабе! Сделай милость, Аракуарзаг, пусть не дрожит твоя рука для самого себя — еще кружечку. Ах, ах, до чего же жалко продавать такую араку по полтора рубля за литр. Надо бы цену приподнять. Возьми, друг мой, графинчик, будь мужчиной, еще налей…

Что я сказал? Мужчиной?

Клянусь, Габо, прахом твоим, я, твой сын Аракуарзаг, — мужчина из всех мужчин. Аракуарзаг носит папаху из золотистого каракуля, а не какую-то шапчонку. Пусть, Габо, я не дойду туда, где ты лежишь рядом с дедушкой, если до недавнего времени на кувдах Аракуарзаг не считался самым почетным тамадой. В компаниях его имя произносилось не иначе как с уважением. Кто больше Аракуарзага мог произнести тостов, да таких красивых, что попробуй не выпить!

А теперь для Аракуарзага настала такая жизнь, что он вынужден бросить дом под цинковой крышей и бежать из села. А все из-за Дзараха и Кадзаха, да не видели бы их мои глаза! Когда отец Дзараха под стол пешком ходил, Аракуарзаг уже носил усы и позолоченный кинжал. А это что-нибудь да значило в наше время.

Нет, неспокойно стало в нашем селе. Дзарах и Кадзах — пусть перестанут цвести их деревья! — больше всех мутят воду. Эх, Габо, почему ты оставил мне в наследство дом под цинковой крышей и в придачу таких соседей, как Дзарах и Кадзах? Или Аракуарзаг был тебе плохим сыном? За что ты так наказал его? Днем и ночью окна моего дома закрыты ставнями не для прохлады: когда хочу выпить кружку араки, спускаюсь в холодный подвал, в землю прячусь.

Знал бы ты, Габо, какую шутку выкинули с Афако, в гробу бы перевернулся. Идет он недавно с поминок и песню поет. Ну, кому какое дело, пусть веселится человек, если его душа так хочет! Нет же, пристали к нему Дзарах и Кадзах, взяли под руки и домой притащили. Как будто Афако сам не нашел бы дорогу! Жена Афако (она приходится двоюродной тетей Дзараху) бросилась печь пироги. Тем временем Афако на стол поставил графин с аракой. А как же, если Дзарах — родственник, а Кадзах — гость! Афако хотел тост произнести, а Дзарах с Кадзахом скандал устроили, графин забрали, в сарай пошли искать бочки и котлы. А они у него были новые, медные, специально в городе заказанные. Самого Афако заставили свое же добро в сельсовет отвезти. Говорят, будут народ собирать, об Афако хотят рассказать.

Эх, Габо, Габо, какое время пришло! Моя Чаба (сто лет ей жизни!) не смела в твоем присутствии глаза поднять на Аракуарзага, а он с тобой за один стол никогда не садился. А теперь все пошло наоборот. Помнишь Иласа? Как ты ошибался, когда говорил о нем с уважением! Илас опозорил свою седую бороду. Вчера на свадьбе сына он заставил молодых сидеть рядом с ним.

Нет, Габо, придется продать дом под цинковой крышей, пока не попал в беду, а она придет вместе с Дзарахом и Кадзахом. Сердце мое чувствует это. В прошлом году они заставили меня, Аракуарзага, таскать камни и песок из речки и мостить тротуар. Сто лет ты ходил по земле, Габо, а им захотелось, чтобы было как в городе. Выдумали какой-то субботник и не успокоились, пока не перевернули село вверх дном. Говорят, они еще какое-то дело затевают.

Пусть, Габо, твой сын не дойдет туда, где ты. Пусть мне еще долго жить в доме под цинковой крышей! Эх, Габо, Габо, появился в селе зубастый «Крокодил» с вилами — сильнее на земле зверя нет. Дзахалдзых[11], дочь Абисала, в немую превратилась, так ее потрепал «Крокодил». Теперь за целый день она говорит только два слова: «Байрай» и «Фандараст»[12]. И все из-за Дзараха и Кадзаха. А как же — ведь это они завели «Крокодил», чтобы им никогда не перейти моей дороги!

Нет, Габо, неспокойно стало в нашем селе. По улицам ходить стало страшно одному. Какие-то люди с красными повязками на руках бродят по темным улицам с Дзарахом и Кадзахом. Кажется, и Наурз с ними, и Габиц. А может, и Хасан с Шамилем тоже? Что-то они часто вместе бывают. Кто и разберет! Слава аллаху, ты бездетный Аракуарзаг, а то бы Дзарах и Кадзах совратили и твоих наследников.

Нет, не спокойно стало в нашем селе…

Э-э, Аракуарзаг, стал ты сердцем слаб. Прошу тебя, спустись в подвальчик, новый графинчик прихвати с собой, скажи тост за благополучное возвращение Чабы. Ну, ну, поднимись, вот так, на улицу выгляни, нет ли там возмутителей твоего спокойствия, Дзараха и Кадзаха.

Что-о-о! Чаба вернулись? А где же корзина? Почему рядом с ней Дзарах, Кадзах?! Ма хадзар![13] И сельский председатель с ними!

О-о-о!

Не вздумайте корить меня за то, что я не терплю гостей. Терпению ведь тоже есть предел.

Надо только удивляться, как быстро прослышали в моем родном селе о том, что я получил новую квартиру. И началось! Словно мои родственники — дальние и близкие — и даже просто знакомые люди дружно сговорились обласкать земляка своим повышенным вниманием. Все повадились в город. По всякому поводу. Сыночка куда-нибудь пристроить, или покупку сделать, или картошку продать. И каждый с поклажей прямехонько ко мне — к Аухади-абы.

На первых порах это меня и моих домочадцев не слишком обременяло. Тогда у нас еще кружилась голова от счастья, как у всех новоселов. К тому же и сами приезжие вели себя скромно, культурно. Ноги, бывало, оботрут еще внизу, на площадке первого этажа. Переступив порог, стеснялись сразу пройти в передний угол. Затем смирненько усаживались бочком на краешек стула. За обеденным столом не чавкали. А если к этому добавить, что каждый из них приносил в подарок фунт-полтора масла или банку меда, курицу или четверть гуся, внушительный клубок козьего пуха, или бараньей шерсти, или же, в крайнем случае, с полпуда картошки, то… Нет, нет, не спешите обвинить меня в корыстолюбии! Вот, дескать, рад от каждого гостя гостинцы получать. Но ведь бытует среди людей такое мудрое понятие — долг приличия. И ей-ей, не так уж много надо, чтобы уважить вашего Аухади-абы. Как говорят в народе, и иголка подарок, и верблюд подарок…

Так вот, на первых порах все шло более или менее нормально. Ну, а дальше… Вы не представляете себе, на какие ухищрения пошли наши визитеры. Все привозимое ими для продажи — картофель, мясо, мед — они стали оставлять в камере хранения. Или так: закончат свои базарные дела и лишь потом заявляются к нам чай пить, распространяя по всей квартире пыль от опорожненных мешков или корзинок. А если иной и донесет до нас остатки своих продуктов, то, усевшись с нами за стол, приговаривает: «Мясо-то какое жирное!»; «А картошка-то какая рассыпчатая!»; «А мед-то какой ароматный — язык проглотишь!» — и сам съедает все до последней крошки. Насытившись и поспав часок, дорогой гость начинает шастать по городу — культпоход себе устраивает. Смехота! Хотите верьте, хотите нет, а лично я, прожив в Казани двенадцать лет, все еще не знаю, в какую сторону открываются двери какого-либо театра или музея, И, слава богу, ничем не хуже людей.

Нет, я не против театров. У кого есть желание, пусть их посещают. Но почему я, мебельных дел мастер Аухади, из-за этих, простите, театралов должен испытывать неудобство и беспокойство?

Однажды только задремал я, внезапно нагрянула одна наша деревенская родственница — тетушка Нахар. Не достучавшись, она открыла дверь своим ключом. И мало того, еще принялась упрекать меня, — дескать, навесил замок о тридцатью оборотами. Дальше — больше! Вместо того чтобы сразу лечь в постель, она начала без спроса шарить в шкафах и холодильнике, неистово гремя посудой, и возмущаться — вода у вас слишком жесткая, и сахар слишком мягкий.

После отъезда тетушки Нахар я сменил в дверях замок. И что вы думаете? Его открыл кузнец Лукман. Тоже не мог, видите ли, подождать, пока я вернусь с работы! Вхожу в квартиру — вижу: возле телевизора, включенного на полную мощность, сидит Лукман, закинув ногу за ногу. Сидит и, обливаясь потом, пьет чай, добавляя из чайника, которым мы пользуемся лишь в самых торжественных случаях. На мой молчаливый, вопрос он ответил весьма спокойно: «Уж не сердись, голубчик! Сегодня в программе футбол, и дождаться твоего прихода у меня не хватило терпения».

Наученный горьким опытом, я навесил на дверь три замка и вырвал с «мясом» звонок. А всем домочадцам строго наказал впредь в мое отсутствие приезжим дверь не открывать. В конце концов наша квартира не караван-сарай. Ведь до чего дело дошло! Четыре раза в год красишь полы. Шутка ли, столько чужих ног! Бывает и так, что нам буквально притулиться негде, ибо все наше жизненное пространство, как говорится, захватывают гости. И еще: для беспрерывного чаепития буквально не напасешься воды. Не хотят эти бесцеремонные люди понять, что вода — дефицит не только в Каракумах, но и на берегу Волги. Это хорошо знают все обитатели девятых этажей. Нет уж! Пусть непрошеные пришельцы ночуют в Доме крестьянина! Надо раз и навсегда закрыть путь в наш гостеприимный дом тем, кто считает возможным являться к нам — простите за прямоту! — с пустыми руками.

Вскоре захаживать к нам стали реже. К середине лета мы наконец-то немного пришли в себя. И тут жена моя вдруг принялась ворчать. Дескать, сам ни к кому не ходишь и к себе не пускаешь. Надо было тебе кротом родиться. И так далее и тому подобное.

Однажды, когда мы уже привыкли к покою и тишине, к нам вновь постучались. Жена хотела было открыть дверь, но я сказал: «Ни с места!» Сидим, не шелохнувшись, молчим. Вот стихли шаги спускающегося по лестнице человека. Я вышел на балкон, чтобы посмотреть, кто же он, очередной гость. Ба! Да ведь это пасечник Галиулла. Седую бороду старика трепал ветер, войлочная шляпа сбилась набок. За плечами у него был огромный мешок. По тому, как Галиуллу клонило в сторону, я сразу определил вес мешка. Сердце мое затрепетало. В детстве мы называли Галиуллу Юмарт-бабай, что означает щедрый, добрый бабай. Качая мед, он никогда не оставлял нас без угощения.

— Сейчас верну его! — крикнул я жене. И увидел, что у нее от радости рот растянулся до ушей.

Юмарт-бабая я догнал на углу. Он не сразу узнал меня. А узнав, с обидой произнес:

— Мне, сынок, говорили, что твоя дверь всегда нараспашку. Но когда пришел я, она почему-то не открылась.

Я увлек его за собой, напоил чаем, угостил лапшой. А когда Галиулла собрался уходить, я кивком головы показал на объемистый мешок:

— Не забудь, Юмарт-бабай!

— Нет, сынок, не забуду, — ответил он, набивая табаком свою огромную трубку. — Если сейчас в деревне приняться за кузнечное дело, то не найдешь мало-мальски приличной наковальни. А мне повезло. Нашел! На дербышкинском складе металлолома она лежала. Совсем новенькая!

Наше гостеприимство, видно, пришлось по душе старику. И как-то он опять постучался к нам. Но нет уж! Будь ты хоть трижды щедрым бабаем — хватит! Глянь-ка ты! Повадился!

Я смотрел с балкона вслед бабаю. Старик шел, сгорбившись под тяжестью объемистого мешка, и часто останавливался. Войлочная шляпа была зажата в руке. Какую, я хотел бы знать, железяку тащит на сей раз домой этот старикан!

Через неделю мы получили письмо от Халима, внука Юмарт-бабая. Он сообщал: «Дедушка привозил вам гостинец — кадушку меда, но вас не оказалось дома. Увез обратно». Дочитав до этого места, я почувствовал, что земля уходит из-под ног моих.

…Жена моя и дети то и дело ездят сейчас в гости. Скучно, дескать, дома. «Сами ни к кому не ходим и к себе не пускаем. Совсем в кротов превратились!» — это я слышу от жены все чаще и чаще. И, конечно, сержусь на нее за такие слова. Но в глубине души… Черт возьми, может, она не так уж не права?

Хасбулат опять поднял вопрос на кафедре. «Хватит, — заявил он, — не хочу больше принимать вступительные экзамены. Назначьте кого-нибудь другого. Разве на мне свет сошелся клином?» Нет, не вняли его мольбам. Сказали: «Ты человек принципиальный, честный. Такой нам и нужен». Невдомек им, что из-за этой самой принципиальности Хасбулат до сих пор в холостяках ходит. А ведь не такой уж он плохой парень, чтобы девушки не заглядывались на него. И ростом вышел, и фигурой, и умом…

В институте Хасбулат учился на совесть, на девушек время не тратил. Потом, уже будучи аспирантом на кафедре истории, подружился с Майсарой. Дело, казалось бы, шло к счастливому финалу. Но вдруг Майсара страшно разобиделась: ее брат Мансур с аттестатом, набитым одними тройками, не прошел в институт. И она обвинила в этом его, Хасбулата. Дескать, не сумел помочь. Хасбулат был просто ошарашен, ответил резкостью. Дальше — больше, и дружбы как не бывало.

А что касается лаборантки Зулейхи, так она, как только Хасбулат закончил аспирантуру, сразу поставила вопрос ребром: «Если ты настоящий парень, то протолкнешь в институт сына моего дяди Вакифа. Не протолкнешь, пеняй на себя». На этом, понятно, их встречи прекратились.

Хасбулат решил махнуть на девушек рукой. Но куда от них денешься?!

…Проходя перед самыми экзаменами по институтскому скверу, он увидел ее — такую юную и такую миловидную. Пышные золотистые волосы расчесаны на прямой пробор и заплетены в косы. Носик слегка вздернут. А глаза! Синие-пресиние, с лукавинкой. Взгляд этих глаз мог, казалось, растопить глыбу льда. Девушка сидела на скамейке с книгой в руке. Факт: приехала поступать в институт. Хасбулату страшно захотелось подойти к ней, забросить словечко, но он сдержался. У него уже был кое-какой жизненный опыт. А ведь не зря говорят: обжегшись на молоке, дуют на воду…

Однажды, когда Хасбулат проходил мимо той скамейки, синеокая сама окликнула его:

— Хасбулат Маршидович! Извините, пожалуйста…

Вот ведь как! По имени называет. И, стало быть, знает, кто он такой!

— Извините, пожалуйста, — повторила она, шагнув ему навстречу, — я хотела бы…

«Ну ясно, совершенно ясно, что последует за этими «извините» и «я хотела бы», — усмехнулся Хасбулат. — Вон как нервно теребит она учебник по истории СССР».

— Нет, нет, — прервал ее Хасбулат. — Вы, должно быть, ошиблись… Я не там… Не тот… Одним словом, простите, очень спешу.

С тех пор Хасбулат шагал из дома в институт и обратно по другой аллее.

Вскоре, он обратил внимание на то, что возле синеглазой то и дело появляется высокий старик в соломенной шляпе и белой рубашке навыпуск. «Должно быть, деревенский», — подумал Хасбулат. Старик что-то жарко втолковывал девушке, а она даже головы не отрывала от раскрытого на коленях учебника и только слегка морщилась.

Перед самыми экзаменами Хасбулат снова увидел старика. На сей раз возле своего дома. Видать, дожидался. Кого? «Ну, конечно, меня», — решил Хасбулат и сделал попытку незамеченным юркнуть в подъезд. Но старик схватил его за рукав и без обиняков перешел к сути дела:

— Ты, сынок, оказывается, преподаешь в институте. Историк, значит?

Хасбулат давно уже убедился, что с чересчур настырными, нахальными людьми надо держать себя тоже нахально. И поэтому задал прямой вопрос:

— Что — твоя дочь хочет попасть в институт? Верно, бабай?

Старик оживился:

— Не дочка она мне, а единственная внучка. Уж так лелеяли мы ее со старухой, так лелеяли! Души в ней не чаяли. А училась-то она как хорошо!

— Нет, бабай, ничем не могу помочь, — сказал Хасбулат и вошел в подъезд. А старик кричал ему вслед:

— Сынок! Только один балл!

Последний экзамен был по истории. Первой в аудитории появилась та синеокая. У Хасбулата на лбу выступил пот. Он движением руки предложил ей взять билет, а сам стал изучать экзаменационный лист девушки. Фамилия ее была Камалова, имя — Таслима. Все предыдущие экзамены она сдала на пять…

Пока другие абитуриенты ломали голову над первым вопросом, Таслима, обдавая Хасбулата жаром и ароматом спелых ягод, отчеканила по билету все. И на дополнительные вопросы тоже ответила без запинки.

Хасбулат похвалил Таслиму и поставил ей пятерку, потом встал, чтобы пожать руку девушке, поздравить ее.

Таслима тоже поднялась со стула. Захлопав густыми ресницами, быстро-быстро заговорила:

— Извините, Хасбулат Маршидович! В тот раз я хотела сказать вам, что мой дедушка собирается к вам. А вот и он!

И девушка по мраморной лестнице стремглав помчалась вниз. Старик что-то крикнул ей вдогонку, затем хмуро взглянул на Хасбулата.

— Сынок! — произнес он дрогнувшим голосом.

— Не волнуйся, бабай! — поспешил Хасбулат успокоить старика. — Поступит ваша внучка, обязательно поступит.

— А нельзя было, сынок, хотя бы один балл, а?

— У нее баллов хватает, бабай. Все экзамены сдала на пять.

Старик совсем помрачнел.

— Ты меня не понял, сынок! Я хотел сказать — нельзя ли сбавить хоть один балл? Мы со старухой так любим ее. Просили хоть еще один годочек побыть с нами, окрепнуть как следует, немного поработать в колхозе. Нет ведь, не послушалась. Как она будет без нас?

Старик на виду у растерянных абитуриентов теснил Хасбулата в угол, в чем-то убеждал, видимо надеясь, что дело еще можно поправить…

В помещении приемной комиссии сидит дежурный преподаватель и читает газету. Робко входит абитуриент.

А б и т у р и е н т. Здравствуйте. Здесь принимают документы в институт?

П р е п о д а в а т е л ь. Да, кладите на стол.

А. Проверьте, пожалуйста, все ли в порядке?

П. Некогда мне сейчас, оставьте. Потом посмотрю… (Отрывается от газеты и замечает на пиджаке абитуриента значок. Приподнявшись из-за стола, внимательно рассматривает его.) «Мастер спорта». Что нужно делать, чтобы получить такой значок?

А. Нужно владеть приемами вольной борьбы.

П. Понимаю — броски через бедро, подножки. А на какой факультет вы хотите поступать?

А. На агрономический.

П. Зачем вам это надо?! После окончания пошлют в деревню, там и жениться не на ком. Поступайте лучше на электротехнический.

А. На электротехнический? А какой там конкурс?

П. Восемь человек на место.

А. Очень большой. Лучше я пойду на агрономический…

П. Да бросьте вы — большой, большой. Я вам помогу. На вас… вернее, в вас есть что-то привлекательное.

А. Но я плохо знаю математику. До сих пор путаю синус с радиусом.

П. Тем более надо идти на электротехнический. За пять лет научитесь различать их. Нынче без синуса и шагу ступить нельзя.

А. И с электричеством я плохо знаком. Иной раз боюсь вывинтить лампочку.

П. Не важно. Обучим вам как следует.

А. А вдруг у меня ничего не получится?

П. Получится. Дело мастера боится. Значит, договорились. Сейчас я позвоню. (Снимает трубку и набирает номер.) Деканат? Слушай, Гриша, я нашел отличного парня на наш факультет. Ты узнаешь его на экзамене по значку «Мастер спорта». Сначала он почему-то хотел идти на агрономический…

А. Потому что я раньше жил в деревне.

П. Гриша, оказывается, он раньше жил в деревне.

А. Потом служил в армии.

П. Потом служил в армии.

А. Только что демобилизовался.

П. Только что демобилизовался.

А. Даже костюмом еще не успел обзавестись.

П. Даже костюмом еще не успел обзавестись.

А. У брата попросил.

П. Гриша, он у брата костюм попросил.

А. Брат пошире меня в плечах — он мастер спорта по борьбе.

П. Брат пошире его в плечах… (Опустив трубку, уставился на абитуриента.) Так ты не мастер спорта?

А. Нет, я борьбой не занимаюсь. Это значок брата.

П. А документы чьи?

А. Мои.

П. (после паузы). Может, лучше принесешь документы брата? Мы примем его на электротехнический факультет.

А. Спасибо, брат уже кончил институт. Теперь я хочу поступить. Вот, принес документы.

П. Ладно, оставь. Некогда мне сейчас, потом посмотрю. Иди. (Глядя вслед уходящему абитуриенту.) Ишь ты — борьбой не занимается, а подножку мне сделал мастерски.

Мухин вместе с женой Таней и маленькой дочкой Наташкой жил в новой двухкомнатной квартире.

Все бы хорошо, но постепенно пол в квартире стал рассыхаться, в щели между досками начали закатываться карандаши, ручки и другие нужные предметы. Подобно испорченному телефону-автомату, пол жадно заглатывал медные монеты. На кухне под половицы проваливались вилки, ножи и чайные ложки. А когда Наташка застряла ногой в щели, Таня предъявила Мухину ультиматум.

— Или отремонтируй пол, — сказала она, — или…

Мухин любил жену и, не дожидаясь окончания фразы, побежал в ЖЭК просить доски. Его принял главный инженер, выслушал очень внимательно и записал мухинский адрес в особое досье.

— Пока досок нет, — сказал он. — Но при первой возможности мы вас обеспечим. Это непорядок, если дети проваливаются под пол.

Мухин, вспомнив об ультиматуме, устремился в хозяйственный магазин. Там с ним обошлись примерно так же вежливо, как и в ЖЭКе, только записывать адрес не стали.

Тогда Мухин отправился на местную лесопилку. Здесь на просителя посмотрели так, как будто не только досок, но и самого Мухина нет.

Полы по-прежнему ждали ремонта, и Мухин обратил свой взгляд на соседнюю новостройку, куда как раз подвозили длинные плети шпунтованных досок и ящики со стеклами. Он нашел пожилого, добродушного на вид бригадира и попросил у него четыре доски.

Бригадир замахал руками.

— Нашел частную лавочку! Вали давай отсюда! Мало того что по ночам доски таскают — пользуются, что сторожа нет, — так уж и днем приходить стали без зазрения совести!

Учтя полученную информацию, Мухин пришел на стройку ночью. Его бил легкий озноб от страха и стыда, тем не менее он вытащил из штабеля четыре подходящие доски и уволок их домой. Бригадир был прав: стройка не охранялась.

Утром жена Таня звонко расцеловала Мухина. Окрыленный, он за два дня перестелил полы.

На третий день в дверь к Мухиным позвонила небритая личность в телогрейке и сипло сказала:

— Принимай, хозяин, доски от ЖЭКа, пять штук. Да пошустрее давай, потом свой суп дохлебаешь. Не задерживай машину, мне еще по трем адресам ехать.

— Спасибо, — сказал радостно Мухин. — Только мне уже не надо досок.

— Шутим? — спросила личность. — То надо, а то уже не надо? Ну, шути, шути. Только дошутишься. Доложу начальству. Мне что. А вот ты в другой раз с заявочной лучше не приходи.

Мухин быстро сбежал вниз и притащил положенные доски.

— Это что же, они так теперь и будут в коридоре лежать? — прохладно спросила Таня.

Тогда Мухин понес доски на новостройку. Он снова отыскал добродушного бригадира и сказал ему:

— Я тут у вас брал доски, вроде бы взаймы. Вот пришел рассчитаться. Даже с процентами: брал четыре, а отдаю пять.

— Ох! — сказал бригадир с ненавистью. — Тебе тут что — ломбард или касса взаимопомощи? Неси, леший, назад, чтоб духу твоего тут не было! Не хватало мне еще на заметку к прожектористам попасть, что за мухлеж происходит у бригадира с посторонними гражданами? Ну, кому сказано?

Мухин унес доски. Но он не расстраивался. Ночью-то сторожа нет, так что никуда ты, бригадир, не денешься.

Мы с теткой Марфой ловим бреднем рыбу. Ее сынок, Серафимушка, сопровождает нас вдоль берега. За спиной у него большой берестяной кузов — под будущую рыбу.

Марфа идет в глубине, я — по колено в воде, ближе к берегу. Я честно предлагал ей:

— Тетка Марфа, давай я пойду с той стороны! Там же труднее, а я все-таки мужчина. Да и ростом я повыше, мне способней.

Отказалась наотрез. Вот теперь и раздвигает носом водоросли. А иногда всплывает. Как уточка. И все время меня учит:

— Не забегай вперед!

— Ниже, по дну веди.

— Не шуми, рыбу распугаешь!

Надоела до ужаса. И чего я напросился к ней в пару? Сидел бы под кустом, в тенечке, да дергал удочкой плотву.

У тетки Марфы договор с колхозом: они ей — бредень, она им — рыбы свежей в столовую.

— Заходи к тому мыску! — командует Марфа. — Там вытаскивать будем.

И снова:

— Не шлепай ножищами-то, дьявол!

— Куда ты все торопишься?

Наконец вытаскиваем. Улов неожиданно оказался совсем неплохой: три порядочные щучки, пара щурят, дюжина окуней. Подлещики.

Марфа рада:

— Ну, вот, бог не поскупился! И нам на ушицу хватит! Может, еще разок пройдем; а? Вон до тех камышиков.

— Нет уж, хватит.

— Хватит так хватит, — соглашается Марфа. — Ты пока растряси бредешок, разложи на травке, пусть сохнет, а мы с Серафимушкой рыбку поделим.

Расстилаю бредень на берегу, очищаю от травы и сучков. Мать с сыном колдуют над уловом. Что-то долго они. Серафимушка меряет щук четвертями, Марфа прикидывает вес на руке.

— Эта щучка длинна да толста, — раздумывает она. — А эта коротка да толста. Чисто полено. В ней побольше мяса-то…

Подхожу. Улов разложен на пять кучек. Удивляюсь:

— Впятером, что ли, бредень таскали?

— Чего ты? — говорит Марфа. — Считай сам. Один пай — в столовку, за бредень, так? Второй — мне. Третий — тебе, хоть и бестолковый ты. Четвертый — Серафимушке, он кузов носил. А пятый, выходит, опять мне — это за то, что в глубине шла. А ты как думал?

Так уж получилось: Агния, жена Михаила, срочно выезжала к больной матери. В пятницу Михаил проводил Агнию на поезд, закинул чемодан на полку.

— Теще привет, — сказал он, выходя с женой на перрон. — Пусть поправляется, скажи. Сама там не заболей. Вон похолодание обещают.

— Да что я… Ты-то как без меня?

— А что я, маленький?

— Кабы маленький, я бы не беспокоилась. То-то и оно, что большой. Я тебя прошу, Миша, ты тут не очень хоть, а?

— Что — не очень? — возмущенно спросил Михаил.

— Да выпивай не очень… Не каждый хоть день, ладно, Мишенька? Знаю я вас, мужиков, без присмотра-то…

— Да чего ты! — сказал Михаил еще возмущеннее. — Ты вспомни, когда я в последний раз выпивал!

— Чего вспоминать: вчера.

— Ну, вчера! Вчера не в счет. Получка же. А до этого когда? Нет, ты вспомни, вспомни!

— Ладно уж тебе, святой. Я же одно только прошу: не части.

— Ну чего ты! — сказал Михаил сверхвозмущенно. — И не собираюсь даже. Дел, что ли, у меня не хватает? Вот — краски надо купить, кухню покрасить. А ты сразу — выпивать, выпивать…

— Хоть сейчас-то не ври! — попросила Агния. — Что я, первый год с тобой живу?

Поезд тихо тронулся. Агния вскочила в вагон, помахала…

«Ага! — подумал Михаил, поворачивая с вокзальной площади. — Вот и винный магазинчик. Сейчас отоваримся, домой приду, селедочки с зеленым луком приготовим. Хорошо! Теперь я сам себе хозяин».

«Нет, — подумал он, пройдя несколько шагов, — это я всегда успею. В первую очередь и правда краску надо купить. Вот и повод будет — обмыть покупку…»

Купив краски, он подумал:

«Лучше с утра, на свежую голову, покрашу кухню не торопясь, чтобы все чин чинарем было, а пока стены сохнут, и соорудим закусончик. Вот ремонт и обмоем, чтобы краска не лупилась…»

Сказано — сделано. С утра работалось легко и радостно. Никто не лез под руку, не ворчал: «Вот, развел тут на целый день грязи. Ни пройти, ни проехать…»

«Балконную дверь бы кстати починить, — вспомнил он. — Давно ведь Агния просила. И, крючья с боков ввинтить».

Незаметно подступил вечер. Так за бутылкой и не успел…

«Да ладно, завтра, — подумал он. — Я ведь сам себе хозяин. Честно говоря, оно и неинтересно так пить-то. Без борьбы. Когда никто тебя не останавливает…»

На следующий день он натягивал леску на балконные крючья — теперь Агнии будет где белье сушить, потом чистил палас, выбивал во дворе половики. И только одна подспудная мысль изредка беспокоила его:

«Трус ты, подкаблучник! Жена запретила, ты уж и испугался!»

«Чего это — испугался? — вяло возражал он самому себе. — Ничего и не испугался. Вот утюг еще починить, барахлить что-то стал, а там и отметим окончание всех дел. Я сам себе хозяин…»

На следующий день Агния приехала: полегчало матери.

Но она даже не стала спрашивать Михаила, пил ли.

Знала: все равно соврет.