Жили–были семь глухарей. И не просто жили, а по адресу: Красноярский край, Сухобузимский район, речка Малая Кузеева, правая сторона. Сидели они как–то по осени на одной огромной разлапистой ели. Леса в тех местах широкие, места много. И чего им было всем на одной ёлке громоздиться — вроде непонятно даже.

Это на первый взгляд. А вот если по–человечески рассудить, то очень даже понятно. День–то был осенний промозглый октябрьский. С неба хлопьями сыпал мокрый печальный снег. Рядом с елью тоскливо скрипели от ветра высоченные осины. В такое время да в таком месте у любого на душе слякотно может стать. Вот и глухари собрались вместе, чтоб не так одиноко казалось, наверное.

А ехали мимо по заросшей дедовской дороге семеро мужиков на самодельном грузовичке. Места новые золотоносные до той поры изыскивали, а теперь вот домой возвращались. Тоскливо мужикам. Погоды никакой. Одежонка на них сырая вся. А борта у грузовичка открытые, даже у водителя кабины над головой нет: машина–то деревенская, самодельная Едут, носы повесили, мерзнут помаленьку, не жалуются.

И тут на тебе: целых семь глухарей навстречу! Сидят на одной ёлке, не шелохнутся: чучела, да и только! Обрадовался водитель, ружьё из–под сиденья достал, патроны в стволы вставил, но машину не глушит. Знает: пока птицы слышат, как машина тарахтит, они за себя не беспокоятся. А вот стоит лишь заглушить мотор, как они тут же насторожатся. Не грохота дичь боится, а охотника.

Однако, погода мужиков шибко подвела: отсырели патроны, нет от них никакого прока. А глухари–то — вот они, рядом, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, если с водительского сиденья смотреть. Сидит дичь, не шелохнется по–прежнему.

И такая мужиков досада взяла, что слезли двое с бортов, начали возле дороги палку искать, чтобы хоть ею с невозмутимой птицы сбить спесь. Морально, так сказать, удовлетвориться. И тут у них тоже ничего не вышло: снег вокруг рыхлый, глубокий, все сучья им позасыпало, а вслепую под снегом много ли нашаришь? Стали тогда взрослые мужики детские снежки лепить и в птицу ими кидаться. Не сразу, правда, но попали в одного, самого нижнего.

Очнулся глухарь, взлетел с места, сделал над скрипящими осинами широченный круг и… обратно на ель взгромоздился, только на одну ветку выше. Покричали мужики на глухарей, руками поразмахивали и дальше поехали, не солоно хлебавши.

Долго им потом те сухобузимские глухари вспоминались: семеро красавцев на одной разлапистой ели. Вот диво–то дивное!

Как–то раз собрался я в Мотыгинский район на речку Бурему за ягодой–брусникой. Дело было в конце августа. Билет на самолет до Мотыгино из краевого центра стоил 11 рублей. Отчего бы за такие деньжищи да и не поехать в тайгу за ягодой? Ну, и поехал.

Добрался до речки Буремы, побывал в поселке у старателей, поздоровкался со всеми, чаю попил и айда в лес. Возле поселка в лесу делать нечего. Всё поистоптано, поисхожено. Что было — того уже и след простыл. Что делать?

И решил я идти вдоль лесной дороги да по обочинам смотреть: когда следы местных ягодников закончатся. А чтобы мне и ягоду из виду не потерять, решил я выбрать на обочине какие–нибудь одиночные следы и идти за ними… На мягком мху следы нечетко видны. Вроде есть — и ладно.

Заторопился я, чтобы путь ягодника моего из виду не потерять. По сторонам на мох–траву смотрю, брусничку взглядом подмечаю. А той и вправду всё больше и больше становится! Вот повезло–то как! Было у меня с собой тогда ведро, больше ничего не было. Начал я помаленьку в него ягоду насыпать. А той всюду — видимо–невидимо! В такой азарт вошёл: ничего вокруг кроме брусники не вижу!

Вдруг почувствовал я на себе чей–то долгий уже взгляд. Оборачиваюсь… Медведь. Огромный. Бурый. Стоит на четырех лапах и на меня смотрит, как я ягоду собираю. Похолодел я весь от страха. Замер на месте. Что делать–то? Встать и побежать? А если погонится? Это в сказках медведи неповоротливые да медлительные, а в жизни–то как бы не так. И придумал я, на коленках сидючи, перевернуть ведро с ягодой и барабанить по нему. Ну, и запел вдобавок что–то эстрадное. Рассчитывал, что медведь сразу же уйдет.

А медведь моими песнями заинтересовался и давай слушать, как я от страха распеваю во всю глотку. Внимательно так слушает. Никуда не уходит.

Окончился мой репертуар песней «Я люблю тебя жизнь и надеюсь, что это взаимно» Допел я евтушенковский текст как мог и совсем голос потерял. Медведь ждал–ждал. Потом шумно выдохнул, обошел меня полукругом и величественно удалился в кусты.

А я ещё с полчаса на коленках стоял, в себя прийти не мог. После уже попятился на тех же коленках, попятился, вскочил да как бросился наутек! Оба сапога с меня по дороге слетели. Вот как бежал до самого поселка. Хоть и не гнался за мной никто. Зверь — он всё–таки зверь и есть, это ведь вам не в зоопарке пальчиком на клетку медвежью показывать.

Слава Богу, время было сытное, летнее, да и медведь — особый попался, музыкальный можно сказать.

Хакасия и Красноярский край — не просто соседи. Столетиями многие тысячи людей, селившихся в этих местах, собственно и не отделяли ни судеб своих, ни истории своей друг от друга. И до сей поры оно как–то так сложилось: только наступит жаркое лето, как целыми табунами спешат автомобили с красноярскими номерами к хакасским озерам Шира и Белё или мимо них к южным красноярским Ермаковскому да Шушенскому районам на отдых. Да и по служебным надобностям не мы ли то и дело устремляемся на юг — то в хакасский Абакан, то в близлежащий к нему красноярский Минусинск?

Ну, что я о других? Со мной–то ведь самое было. То на отдых поедешь, то по работе надо. И вот от одной из служебных таких поездок остались у меня на всю жизнь волшебные воспоминания. Захочу о чем–то хорошем подумать, закрою глаза, зажмурюсь и снова вижу…

Ехал я поездом — простым, не скорым. Когда поезд нескорый, многое можно в дороге увидеть такого, чего на скором поезде — пролетишь и не заметишь никогда. Был самый конец мая. Поезд после Ачинска свернул к югу. Он и до Ачинска не шибко спешил, ну, а после… Про такое говорят, вспоминая некогда популярный мультфильм — «поезд из Ромашково». Это когда: где собака залаяла — там и остановка. И вот в в вечерних сумерках уже среди голых хакасских холмов выплыла навстречу несуетному моему поезду железнодорожная станция со сказочным названием «Сон».

Помню: на станции торговали пирожками и молоком местные бабушки. Поскольку станция называлась так странно, то и всё местное казалось мне таким же: сонные бабушки, сонные собаки, да и поезд, минующий хакасские степи сквозь, так сказать, Сон. Но самыми сонными были пирожки. Только во сне могли привидеться такие пышные пирожки столь чудовищных размеров! По виду все они были обычными жареными пирожками с картошкой и капустой. Но по размерам — скорее больше гармонировали бы с мамонтами, а не людьми. Чуть ли не до полуметра в длину каждый!

Я не знаю: может быть, у них просто тесто было такое сонное, что продолжало неуклонно раздуваться и разрастаться даже в кипящем масле? Никогда в жизни — ни до, ни после я не видел больше ничего сходного по размерам с теми пирожками!

Не доев и до половины один–единственный пирожок, и запив его несколькими глотками сонного молока, я, разумеется, тут же уснул.

И вот, проснувшись ранним–ранним утром в абсолютно спящем поезде где–то посреди чуть всхолмлённой бескрайней хакасской степи, я, естественно, потянулся к окну. Раз у меня «поезд из Ромашково», то как бы пора и рассвет встречать! Отодвинул занавеску, взглянул на степь и мысленно, чтоб не разбудить соседей по вагону, — ахнул…

Про то, что где–то в южных степях каждой весной сплошным ковром зацветают алые маки — слышал. Даже видел в каком–то фильме. Про то, что в других степях повсюду цветут дикие тюльпаны, тоже знал. Но тут!..

Степь не алела маками и не пылала от желто–красных тюльпанов. Степь была аметистово–фиолетовой. Как космос. Как небо в горах! Она цвела ирисами. Цветами, которые я до той поры считал прихотливой и исключительно садовой культурой.

Ирисам не было ни конца, ни края! Свежий утренний ветер шевелил нежные цветы. И оттого вся степь казалось живой, дышащей, чувствующей нечто такое, что даже и вовсе нам, людям, недоступно. Так хорошо, так привольно было на душе от всего этого… И, повторюсь, вправду с той поры: как захочу себе настроение поднять, так зажмурюсь крепко–крепко, притихну и смотрю на волшебные ирисовые степи. Долго–долго смотрю.

Жил в деревне Ворогово на берегу Енисея водитель по имени Колька а по фамилии — Тихоня. И до того он не соответствовал значению своей фамилии, что многие начинали улыбаться от одного её произнесения вслух. Какой там тихоня! Живчик и балабол каких мало! В селении все друг друга знают, потому никто на Кольку никогда не обижался. Посмеивались только, когда заводил он свою волынку да приседал на уши очередному заезжему кренделю.

Как–то раз устроился Колька на предприятие, работающее ещё севернее, в Бору, на устье Подкаменной Тунгуски. И направили его туда зимней автодорогой на «Ниве — Шевроле» с какими–то деловыми бумагами. Дело было к весне, ехать одному да ещё таким, прямо скажем, не самым простым путём Кольке показалось скучновато.

Не долго думая, Тихоня принялся уговаривать ехать с ним свою соседку Светку. Глядя на её мощные формы можно было сразу сообразить, что коварных намерений у Кольки не было. Ему действительно, ну, страсть как хотелось иметь рядом чьи–нибудь уши для своих дорожных бесед.

Характер у Светки — серьёзный, усидчивый, к дальним (впрочем, и недальним тоже) передвижениям не располагающий. Всю свою рабочую сельскую жизнь прожила она на одном месте, никогда никуда из деревни своей не перемещалась. Однако, великая любовь к телепередаче «В мире животных» оказалась тем слабым местом в ее характере, которое удалось использовать Кольке Тихоне, дабы выманить–таки «невыездную» Светульку из дома.

Тихоня так живописал красоты Севера, так упивался собственными фантазиями о постоянных встречах с дикими животными, которые иногда случались, конечно, но далеко не так часто, как в его рассказах, что соседка сдалась. Погрузившись на задние сидения «Нивы», Светка тут же начала нудеть. Как будто дикие звери, словно в телевизоре у Дроздова, обязаны были немедля выскакивать изо всех кустов вдоль дороги и рассказывать о себе. Такого, естественно, не случилось.

Часа через два настроение у неунывающего Коляна испортилось окончательно. Светка из–за отсутствия у дороги каких бы то ни было признаков животного мира, аппетитно хрустя то ли чипсами, то ли печеньем и смачно при этом чавкая, продолжала причитать и винить Тихоню во всех смертных грехах. Признаться, в голове у безбашенного Кольки уже начинали роиться кое–какие нехорошие мысли по поводу своей пассажирки. Но в этот момент через мерзлую дорогу вдруг пробежало какое–то маленькое, непонятное, мохнатое живое существо. «Ондатра!» — заорал Колька и бросился вон из машины. Светка затихла.

Маленький зверек сначала бросился наутек, а потом вдруг заверещал, резко становился, развернулся и кинулся в атаку на ошеломленного Тихоню. Впрочем, Николай быстро опомнился, ловко ухватил ондатру за хвост и аккуратно сбросил её в багажник «Нивы».

Через полчаса затихшая было Светка, начала умолять водителя немедля спасти её от мохнатой зверюшки, которая все это время прыгала по багажнику у неё за спиной, грызла там всё подряд, продолжала угрожающе верещать, а главное — ужасно неприятно скрипела зубами. И зубовный скрежет довел–таки мирную селянку до настоящей истерики. Светка тряслась, плакала и всё время просила сделать что–нибудь. Колян, наконец, сжалился. Мохнатое существо после некоторого сопротивления всё–таки было выдворено из салона автомобиля.

Но напрасно надеялись вороговцы на спокойную жизнь. «Заяц!» — дико заорал через некоторое время Колька, тыкая пальцем в промороженное лобовое стекло. И погнал «Ниву» за зайцем, который упорно бежал по зимнику впереди машины, никуда–никуда не сворачивая. Светка напряглась и, слава богу, перестала чавкать. Каким образом собирался Коля изловить зайца–беляка — так и осталось непонятным, однако, в восторге погони он, естественно, въехал–таки в сугроб и едва не завалил придорожную лиственницу.

Из сугроба было выбраться легче, чем успокоить охавшую на заднем сиденье пассажирку, совсем уж переставшую хрустеть пищей. Наконец, все успокоились и продолжили путь.

И только они начали приходить в себя, как Тихоня, лихо присвистнув, восторженно провозгласил: «Лиса!» Действительно, дорогу активно пересекала довольно крупная лиса с явно рыжим хвостом. Колян многого на дорогах навидался, но чтобы вот так, подряд, как в телепередаче или на сафари — такое с ним было впервые. На этот раз они состорожничали и ограничились сопровождением лисьего прохода пристальными взглядами. Колян, уподобившись опытному гуру, тут же начал сочинять Светке о её мистических способностях привлекать к себе весь северный животный мир. Светка развесила уши… И через некоторое время с задних сидений снова послышался её беззаботный хруст.

«А–а–а! Орёл! Орёл! Смотри: пикирует!» — вскоре вопил Николай, опять нервно тыкая в лобовое стекло всеми натруженными пальцами. И действительно, в небе невдалеке от машины кружила явно хищная птица. «Нива» остановилась. Оба её обитателя вышли и задрали головы к небу. Птица продолжала кружить. Светка начала замерзать. Колька, изображая из себя знатока соколиной охоты, тут же организовал для неё лекцию на тему воспитания охотничьих птиц. Орёл ли то был или вообще какой–нибудь сокол, Тихоня, конечно, понятия не имел, но впечатление на пассажирку произвел. Сгущались сумерки. Продрогшие, но довольные, вороговские путешественники решили продолжить движение по зимнику.

Стемнело, Под светом фар снежная дорога рельефнее выделялась, и ехать Коляну стало легче. Вообще, на севере ехать по ночам среди снегов — проще, чем днем или в сумерках, когда из–за сплошного белого цвета все вокруг сливается перед глазами.

Вдруг где–то впереди, выхваченный из темноты электрическим светом, от сугроба отделился, расправил крылья и воспарил снежный бугорок. «Полярная сова!» — опять резко завопил Тихоня, и задремавшая было Светка, тараща перепуганные спросонья глаза, снова принялась высматривать за окном живые объекты. Увы, но сову–то она прошляпила. Возмущенный её ротозейством Колька терпеливо рассказывал ей: какую именно сову он видел, чем та отличается от других пернатых и всё такое прочее. Светке его слова звучали сущим наказанием.

В расстройстве она тщетно пыталась разглядеть вдоль дороги ещё что–нибудь. Но ей всё так же не везло. Видимо, «телепередача» кончилась. Ей так хотелось встретить в пути ещё что–то невиданное доселе, так этого хотелось, что когда уж подъезжали они к Бору, она вдруг ткнула в окно пухлым пальчиком и радостно спросила, высмотрев некое мохнатое существо: «А это что такое?!»

Нарочито «окая», невозмутимый Колян в тон ей тут же серьёзно ответил: «Койот! Или Эль–койот, как говорят в Мексике!» «Эль–койот» возбуждённо залаял, и тут только до Светки дошло, что перед ней обыкновенная поселковая дворняга. Светка принялась ругать Коляна. А тот, ехидно прищурившись, продолжал утверждать, что койоты для Сибири не редкость, мол, туристы случайно завезли. Ну, и чего он этим добился? Мстительная Светка рассказала об этой истории всей округе, и с той поры балабола Тихоню всюду так и кличут — Эль–койотом.

Хороша тундра в любое время года. И в разные времена года красота эта по–своему открывается. Неправду думают, дескать, это нечто плоское и однообразно унылое, покрытое вечными мертвыми снегами. Как бы не так! Всё здесь движется и живет своей жизнью: даже ветер, даже змеящийся сквозь него снег.

Земля в тундре — где повыше, а где пониже: и овраги есть, и русла рек, и холмы удивительные — ледяные. Весной, когда только сойдёт снег, тундра — почти черная, но не совсем, а скрасна. Так набухающие почки деревьев первыми указывают на смену времени года, наполняясь свежими соками, предугадывая собой и будущее цветение, и свежую нежную зелень. Потом начинается разлив рек, могучий и широкий — от края до края небес. Только озера долго ещё стоят недвижно под полупрозрачной тонкой корочкой льда, зацветшего всеми цветами радуги. Некоторые — синеватые, другие — коричнево–зеленые с белыми зимними прожилками…

А летом тундра пахнет свежим мхом, травой и вызревающей ягодой–морошкой, живого солнечного цвета. И дышит коротким знойным покоем.

Но более всего нравится мне в тундре осень. Она здесь короткая, но неторопливая, с ясными, прозрачными полднями и сказочными непроглядными ночными туманами. Земля по осени становится в тундре цветной. Одни травы и кустики краснеют, другие желтеют, третьи становятся бурыми, а четвертые — по–августовски ещё так и остаются сочно–зелёными.

Но самое запоминающееся осеннее действо — это пролёт гусей! Бесчисленными стаями проносятся они днём на юг по лазурному небу… И не только днями летят они. Однажды глубокой осенней ночью на дальней буровой я вышел из вагончика поглядеть на звёзды. Почему–то не спалось. Увы, звёзд видно не было. Под светом прожекторов медленно клубился туман. Постояв с минуту, я уже было собрался обратно в балок, но тут услышал шуршание невидимых крыльев. Множества крыльев. Шуршание было столь явственным, что казалось: они могут задеть мою голову.

Этого не произошло, но тут в клубящейся белесой темноте возникли голоса птиц. Не крики, не зов, а именно голоса! Как на птичьем дворе. Оказывается, гуси в полете переговариваются между собой точно так же, как на птичьем дворе в какой–нибудь деревне. О том, что гуси могут одновременно и лететь, и гоготать мне в тот момент и в голову не приходило! И осталось такое ощущение, будто сам птичий двор, поднялся в воздух и движется в мою сторону.

Голоса пролетных гусей растворились в тумане. А я ещё долго стоял в темноте, всё ожидая чего–то…. Разве такое забудешь?

Это было, возле устья ручья Рогатого невдалеке от покрытого густым лесом горного хребта Борус на юге Ермаковского района. Время стояло летнее, июньское. Разбили геологи на ночь палаточный лагерь посреди горной тайги.

Поздний вечер. Только что прошла гроза. А гроза в горах — явление особое. Ливень такой, будто вода с неба рушится живой прозрачной стеной. Молнии такие, что глаза на мгновение слепнут. Гром такой, что земля под ногами вздрагивает, а слух отключается, как при контузии. В общем, после всего пережитого сразу–то и не уснешь.

И только отряд полевой угомонился в полусырых спальниках, только перестал обращать внимание на неистребимый комариный звон, как в том углу палатки, где хранились харчи, послышалось некое деловое шевеление и сопение. Палатка была вместительная, четверо — двое геологов и двое полевых рабочих — умещались в ней свободно. И продукты в мешках, местами подмоченных ливнем, сушились здесь же.

Неизвестные существа явно намеревались заняться исследованием, бережно уложенной провизии. При свете луны сквозь палаточное полотно явственно виднелась небольшая, но и не совсем уж маленькая, движущаяся тень. Мужики встрепенулись. Кто–то включил фонарик. Точно! На мешке с крупами прямо возле костлявых ступней немало повидавшего в кочевой жизни геолога–полевика, ошалело выбравшегося из своего спальника, сидело никому неизвестное животное.

Оно деловито перебирало рис, совершенно не обращая внимания на человеческий фактор. Так пересчитывают свою прибыль, так являются с прокурорской проверкой, так описывают имущество банкрота, но так никогда не воруют! То, что «оприходовал» зверёк, он чужим явно не считал, всем своим видом показывая, что людям тут делать нечего и претензии, как говорится, не принимаются.

Зверька осветили фонариком поподробнее и… пришли в замешательство. Никто не знал, что за животное копошится среди съестных припасов. По размеру оно было крупнее любой мыши, любого бурундука, любой белки и даже любой крысы, однако, и до медвежонка (по размерам) ему, всё–таки было далековато.

Не хомяк. Не суслик. Но явно — грызун. «Лицом» более всего напоминающий далекого от всего таёжного экзотического австралийского коалу. Уши — смешные, «чебурашкинские». Но ведь коал–то в тайге не водится! Тогда что же это?

Кто–то запустил в него сапогом, не сдержавшись при мысли о явном опустошении отборных съестных припасов всего полевого геологического отряда! Зверёк спокойно увернулся от сапога и на мгновение задержал особый взгляд на нападавшем. Так порой из–под очков взглядывает на провинившегося обормота школьный учитель. А далее — «складской учет» продолжил свою работу.

Наутро выяснилось, что, во–первых, несколько пачек риса и гречки совершенно пусты, а во–вторых, зверек действовал не один. Их тут было целое семейство! И дневного света они, оказывается, тоже не боятся. Сколько геологи ни пытались отвадить эти существа от своих палаток — увы, все методы убеждения были напрасны. Оказывается, их нора находилась прямо под одной из палаток, и, естественно, люди в их понимании являлись здесь всего лишь гостями, причем незваными. А в гости в приличные дома принято ходить с гостинцами.

Весь полевой сезон на ручье Рогатом можно было наблюдать такую привычную картину: сидит геолог на пенечке, записывает за сколоченным из досок столом свои наблюдения, делает абрисы всякие, а тут же, у его ног, деловито копошится непонятное существо из отряда грызунов и редкостных нахалов, перетаскивая из людской палатки очередной «гостинец».

Ну, а поскольку кровожадных охотников среди полевиков не оказалось, то и среди мохнатых «экспроприаторов» потерь не было. Увы, но и фотоаппарата в тот полевой сезон не было с собой ни у кого из присутствовавших. Так и остались лишь в памяти человеческой эти чуть удивленные круглые глазки–зернышки, упитанные деловитые бока (со складками почти как у шарпеев) и странные крупные и мохнатые «чебурашкины» уши. Так, условно, «чебурашкиными ушами» и называют их до сих пор очевидцы этой истории, когда встречаются случайно где–нибудь в городе и вспоминают о том времени.

А кто это был — да, кто ж его знает? Мы ведь на той земле таёжной — в основном гости незваные, а хозяева–то — они. Вот им и виднее: кто есть кто.

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

После опубликования рассказа «Чебурашкины уши» в Интернете мне пришел отклик от читательницы и писательницы Татьяны Крючковой, который наконец–то объяснил мне: что же за зверь такой повстречался геологам в Саянской тайге. От всей души благодарю Татьяну за такую подсказку.

Итак, зверек, о котором идет речь в рассказе, алтайская пищуха. Вот что мне о ней удалось найти в иллюстрированной энциклопедии животных АЛТАЙСКАЯ ПИЩУХА

(Ochotona alpina). Обитает в каменистых россыпях в горах Алтая, в Саянах и Забайкалье, в Восточном Казахстане; встречается в Монголии (на Хангае). Длина тела — 20–25 см. Самка имеет обычно два помета в год (реже 1 или 3), в каждом помете 1–8 детенышей. Молодые самки вступают в размножение лишь на втором году жизни. Плотность популяции составляет 2–30 особей на га. Семья пищух обычно устраивает на каменистой россыпи от 2 до 7 кладовых на расстоянии 1–3 м друг от друга, обычно в одних и тех же местах из года в год. Излюбленным кормом является хаменерион (Chamaenerion latifolium), составляющий от 44 до 75 % запасов, злаки и осоки (среди них трудно выделить предпочтение каких–либо видов), предпочтительно — крупные и сочные, горец альпийский (Polygonum alpinum), родиола розовая, которая в сыром виде часто составляет основу запаса, а из кустарников предпочтение отдается черной смородине. Пищухи очень любят запасать чемерицу, хотя ее не едят.

Плывут туманы над Нижней Тунгуской. Плывут, плывут. Просвечивают сквозь них долгие, протяжные, словно эхо, берега: где высокие да обрывистые, где низкие да замшелые. Бегут по берегам деревья лесные — лиственницы, березки… Бегут, бегут, прячутся в туманах от ветра осеннего, студёного, непременного. А не укрыться им за туманами, не спрятаться! Разнесёт ветер и туманы, разнесёт, разгонит, а что не разгонит — то в небо подымет, в облака–тучи обратит, дождями на землю прольёт, снегами выметет…

Плывут туманы над Нижней Тунгуской, словно призрачными ладонями, словно пальцами белесыми чуть касаясь реки–красавицы. Ожерельями–плёсами расплескались вдоль неё бесчисленные бусинки–самоцветы — сердолики рыжие, кварцы молочные, прозрачные горные хрустали да цветные яшмы …

Говорят, если терпеливо вслушиваться в туманы, то можно порой различить в них древний, манящий, таёжный голос, сказочный голос девки-Синильги… Плывут туманы над рекой, плывут, словно души человеческие, Синильгой завороженные, влюбившиеся в эти берега, в эти оленьи тропы, в эти поющие горлом диковинные эвенкийские скалы …

Ходят в глубинах речных, изумрудных, рыбы могучие — бесценные тёмные таймени. Светом брызнувшим отражаются на речных волнах радуги небесные. И, конечно, наступают однажды, ледяные, морозные ночи долгие, дни короткие…

Утечет время, вьюгами завьётся — снегами уляжется, унесёт путника далеко–далёко от сибирской реки. И вдруг, ненароком, вздрогнет оно в самом сердце, вернётся эхом, наснится–нагрезится: и поплывут, поплывут снова сквозь память человеческую волшебные туманы над Нижней Тунгуской …

Руками его не потрогаешь. На вкус не попробуешь. Но оно — живое. Такое же живое — как небо. Живое солнце. Вот оно переливается в радуге. А вот становится свечкой над горизонтом… А вот — прорывается сквозь облака, прорывается, мутнеет и тонет в мареве… и опять прорывается. Пока не прорвётся окончательно. И тогда сияет, как улыбка.

Простодушно так сияет, смущается и… опять сияет.

А вот ветер бросается в него песком и пылью. А вот волны рвутся к нему, насмерть разбиваясь о скалы. А потом — опять рвутся к нему. Потому что смерти нет.

Вот оно заходит за горизонт и сияет оттуда, из–под земли, цепляется лучами–пальцами за ускользающее истаивающее аметистовое небо. А вот — не заходит совсем. На Севере. Не заходит — и всё. О, какое упрямое! С характером!

Живое солнце. Обидчивое. Зимой ему холодно. Покраснеет от мороза, уйдёт с горизонта и греется где–то на юге. Вот же нежное какое! Вообще до весны может не выглядывать. В южные края подается, вместе с птицами. Там хорошо.

Там всегда лето.

Живое солнце. Очень живое. В руки не дается. Вечно перекатывается. Вечно торопится куда–то. Мир посмотреть. Себя показать. В мире ведь всё живое. Всё живёт. Всё дышит. Всё чувствует. Всё понимает. Всему больно. Ото всего радостно. Ничему нет конца…

(маленькая сказка)

В одной далекой–предалекой северной стране, где всю осень и всю весну над заснеженной землей сияет двурогое солнце, а нескончаемой зимней звёздно–морозной ночью молчаливое небо полыхает всеми цветами радуги, живут маленькие человечки сихиртя. Там, посреди бескрайней тундры, из одиноких ледяных холмов по древнему обычаю каждый день они выводят на прогулку покрытых рыжевато–коричневой длинной шерстью мамонтов с очами сияющими, как летящие голоса журавлиного клина.

Сихиртя — смешные, суетливые человечки, заглядывают в эти глаза, словно в темные тундровые озера с мшистыми бурыми берегами, и умолкают. И проплывает над застывшими белоснежными облаками высокое серебристое небо. И поют сихиртя свои волшебные песни. И ездят они верхом на мамонтах по широкой, раскрытой, как ладонь доброго человека, земле.

А потом, когда мамонты нагуляются, а двурогое солнце отправится отдыхать туда, где кончается небо, маленькие бабушки и дедушки сихиртя собирают вокруг себя внучат и начинают рассказывать им волшебные сказки о далеких–предалеких южных странах, где растут пальмы, кричат попугаи и шумит теплое изумрудное море.

Ребятишки сидят у костра, слушают сказки и смотрят, как в отблесках пламени возникают и вновь исчезают диковинные огненные картины: то ли тигры рычат, то ли верблюды бредут по пустыне, то ли ещё что–то…

И слушают. И засыпают.

Удивительное это место — земля. Всё у неё есть: и небо живое, и солнце двурогое, и страны — дальние, диковинные…

Ехал я как–то на попутной машине с речки Панимбы мимо Старой Еруды с её дражными полигонами да золотоносными отвалами на север, в Северо — Енисейск. Горно–таежная река Еруда протекает по северной части Енисейского кряжа, а начало своё берет с восточного склона Енашимского Полкана, высокую гордую голову которого хорошо видно с любого самолёта, когда летишь из Красноярска в Северо — Енисейск.

Полкан, а по–другому Китоврас — получеловек–полуконь славянской мифологии, аналог древнегреческого кентавра — древний хранитель славянских поселений. Селились полканы рядом с людьми, дружили с ними, по–соседски помогали, даже воевали с врагами плечом к плечу. Мифы эти были настолько стойки, что даже в XIV веке на монетах, чеканившихся в Серпуховско — Боровском княжестве изображался Полкан- кентавр…

Так что пусть не смущает никого то, что самая крупная гора в Северо — Енисейском районе носит такое «странное» имя. Людей она хранит и защищает.

«МАЗ», на котором я ехал, в те времена был одним из самых распространенных грузовых автомобилей в стране. О нем ещё у Высоцкого хорошая песня есть «МАЗ — 500». Её все шофера в Сибири одно время знали. Не гоночная машина, конечно, далеко до того, неходкая, зато надежная. А если и ненадежная, то всё равно — выбора особого–то не было.

Вот сидим мы с водителем в кабине, болтаем о чем–то помаленьку, смеркается. Дело было в начале осени. Деревья в тех местах рано начинают рыжеть, но все листочки, все лиственничные хвоинки ещё на месте, ещё не опали. И, слава Богу, сухо, дождя нет. Красивая тайга стоит, краски сочные, яркие: от тёмно–бордового до ярко–рыжего и золотистого. Всех оттенков. В общем, есть на что засмотреться.

Водитель включил фары, но в принципе дорогу ещё было видно — сумерки. И вот во время нашей неспешной дорожной беседы, как говорится, краем глаза я заметил, что между колёс что–то мелькнуло. Что именно — я, конечно, не разглядел. И, слегка растерявшись, мы с шофером остановили машину не сразу, а удалившись метров на 150 от неопознанного объекта.

Я отправился пешком по дороге в обратную сторону и, действительно, вскоре начал различать посредине неё некий предмет, вблизи оказавшийся зайцем. Зверёк стоял на задних ногах и был неподвижен, как искусное чучело. Судя по нему можно было сказать, что зайцы этим летом явно не голодали. Упитанный зайчик, очень приличный. Я поравнялся с ним и, поразмышляв мгновение, решил взять его за уши, закинуть, как вещмешок, через плечо и таким вот образом доставить в кабину МАЗа.

Увы, с этого момента ситуация вышла из–под контроля. Поднятая за уши тушка зайца внезапно ожила и заорала мне в лицо совершенно диким образом. Крик был ужасно громким и протяжным. Мало того: заяц резко и очень больно долбанул меня своими крепкими задними ногами в грудь. Удар и крик были такой силы, что заставили меня отпустить заячьи уши. Упавшее на землю животное огромными прыжками двинулось по середине дороги прямо на наш злосчастный МАЗ.

Сбитый с толку водитель, остававшийся возле машины, забеспокоился, не зная что предпринять. Заяц приближался. В смятении я почему–то крикнул ему: «Берегись!». Шофёр засуетился ещё больше. Озверевший заяц тем временем доскакал до задних колёс большегрузной машины и на мгновение замер на месте. Затем он сделал полный разворот и… ринулся теперь уже в мою сторону!

Деваться мне было некуда. Я продолжал стоять, мужественно поджидая стремительно приближающегося оппонента. Заяц, словно торнадо над прериями или самум в пустыне, промчался мимо меня по прямому, как стрела, участку лесной дороги и, так же неуклонно, никуда не сворачивая, бросился в кусты — там, где дорога делала поворот.

Позднее, обсуждая ситуацию, мы с водителем пришли к выводу, что косой просто впал в состояние столбняка в тот момент, когда над ним по дороге пронёсся наш МАЗ. А болевые ощущения, от поднятия за уши, привели его в чувство. Вот и вся история.

С той поры много воды утекло в Панимбе и Еруде. Многое в жизни изменилось. Исчезло с лица земли целое государство — Советский Союз. Дети мои выросли. Но мне до сих пор не встретилось никого, кому удавалось бы вот так же, в живой дикой природе, держать за уши живого здорового неручного недрессированного таёжного зайца.

Вечерело. На дебаркадере возле поселка Бор, что находится в месте слияния Подкаменной Тунгуски и Енисея, собралась толпа пассажиров и встречающих. Собрался народ в ожидании теплохода, который должен был уже вот–вот появиться на горизонте. Были здесь и туристы, были и местные. Куда люди спешат–торопятся? Какая надобность их в путь–дорогу направила? У каждого свои причины…

Вот она, Подкаменная Тунгуска, рядом, почти напротив — за недальним лесным увалом! Широка в устье, раздольна, как песня. Не то, что в среднем течении, у поселков Усть — Камо, Куюмба, Ошарово, где доводилось бывать мне прежде.

Туда сейчас, в конце июля, ни одна баржа не поднимется: спала вода весенняя, следа не осталось от былого половодья. Весь завоз в те места проходит в короткий период конца весны, в навигацию — по высокой воде: продукты, товары всякие, запчасти. Два–три дня навигации — и вся команда, доставляющая баржами груз, становится смуглолицей, прожаренной солнцем не хуже, чем на черноморских курортах в разгар сезона. Возвращаются домой вроде как не после тяжелой круглосуточной вахты, а откуда–нибудь с Сейшельских островов. Только уставшие почему–то.

Народ тем временем уже волноваться начал. Теплоход явно запаздывал. Впрочем, волновались в основном туристы, которых легко было отличить от местного населения не только по поведению, но и по одежде. У местных, поселковых она бедноватей, скромней, но такая, в которой люди здесь обычно здесь и ходят. А у туристов — пафосная в двух диаметрально противоположных направлениях. У одних настолько «походная», маскхалатно–боевая, унисексно–луноходная, как будто они не по родной земле собрались путешествовать, а по стране динозавров и людоедов. Другие, наоборот, одеты настолько легкомысленно, чуть ли не в вечерних платьях, будто едут не в простую сибирскую глубинку со всеми вытекающими последствиями, а на концерт Пласидо Доминго или Монтсеррат Кабалье в «Ла Скала».

В конце концов, и то, и другое — красноречивей любых пояснений указывает: кто тут городские и каковы их представления о жизни за чертой города на основании телевизионно–новостной «лапши» и личных выездов «на шашлыки» на ближайшую дачу.

Однако, именно один из них — субъект в темных очках, в панаме цвета хаки и с наушниками в ушах — скорее от нечего делать первым заметил странное на его взгляд явление на реке. Через минуту туристы сгрудились у перил дебаркадера, живо обсуждая непонятное явление. Действительно, почти по середине Енисея мимо дебаркадера проплывали сами по себе один за другим два огромных стога сена. Удивляло наблюдающих не только то, что стога не разъезжаются, не размокают в воде, но и то, что плывут–то они… против течения. Хоть и медленно — но всё–таки против, а не по! А течение–то здесь у Енисея–батюшки — дай Боже!

Толпа приезжих пребывала в замешательстве до того самого момента, когда перед ней открылась обратная сторона стогов. С той, невидимой прежде стороны, плоты с сеном на них толкали маленькие моторные лодочки, в которых сидели местные косари, то сено накосившие. И таким спокойствием, такой вечностью веяло от этого размеренного почти незаметного глазу передвижения по тихой воде великой сибирской реки, что пораженные горожане притихли и долго молча глядели вслед удаляющимся стогам и лодочкам. Словно живая повседневная жизнь проплыла перед их взорами, проплыла и удалилась с достоинством по своим житейским настоящим делам.

Тонким янтарным слоем, словно растительное масло, просачивался из–под земли и растекался по небу искристый солнечный свет. Над дремлющей красновато–черной тундрой мягко сквозило незримое весеннее время. И вот, наконец, далеко–далеко, на самом горизонте пробилось и расцвело красноватое полусонное солнышко.

Побежали его лучи по плоским ледяным полям посреди полуоттаявшего озера, просверкали, гарцуя, по гребням озерных обрывов на северной его стороне, где доживали, хоронясь от июньского тепла, остатки лежалого зимнего снега, и унеслись в неяркую тундровую даль.

Ещё не осмелела, не подняла головы звенящая мошка, не распоясались комары, не разыгрались назойливые слепни. Не успели пока. Короткое благодатное время покоя над всей тундрой. Именно в такой вот день возник над озером Долгим быстрокрылый вертолёт. Выгрузились из него двое парней в новеньких энцефалитках, вытащили из чрева воздушного судна по рюкзаку и пошли, пригибаясь от вертолётного ветра, к ближнему берегу, свободному ото льда. Впрочем, на Севере энцефалитных клещей, слава Богу, нет. Видимо, на складах, где выдаётся полевая одежда, изучением подобных тонкостей не слишком увлекаются. Выдали — и выдали.

Находится Долгое чуть восточнее среднего течения реки Варнгэяха, Варнгэ — по–ненецки значит ворона, а яха — река. Следовательно, Варнгэяха — Воронья река. Течет она с запада, с Гыданского полуострова, в сторону Енисея. А из озера берет начало ручей, впадающий в Хэяху, речку, которая ниже и позже сливается с той же Вороньей.

Худощавый дылда Сергей и приземистый азиатски круглолицый Васёк — два дудинских эколога. Поводом посетить Долгое стала чья–то срочная надобность в отборе анализов воды. Вертолет за ними должен был вернуться через час–полтора — после залета на ненецкое стойбище семьи Тэсидо, перебравшейся недавно вслед за своими олешками в низовья Варнгэяхи. Однако, была у парней ещё одна потайная идея: успеть хоть малость порыбачить на открытой воде Долгого.

Идея–то была, а вот подготовиться к ней времени не хватило, как всегда. Задание свалилось, будто снег на голову, и собирались наспех. Всё ж таки по крючку–тройничку в заначке оказалось, леска, хотя и толстенная, но у Васьки тоже нашлась. А вот ни грузил, ни поплавков — не обнаружилось в помине ни у того, ни у другого, сколько они ни перетряхивали свои пузатые старенькие рюкзаки. После суматошных поисков, перемежаемых поглядыванием на часы, удалось обнаружить на берегу полусухую полутрухлявую доску, оторвать от неё подсохшую часть и разделить эту часть на два импровизированных «поплавка» чудовищных размеров и несуразной формы.

Грузила изобразили из двух старых гаек непонятно–ржавого возраста. Роль живицы–молодицы приняла на себя дважды отмороженая в дудинских холодильниках корюшка, увы, явно подрастерявшая положенные ей ароматы свежего огурца.

На поиски и изготовление удилищ времени вообще не оставалось, потому ребята решили обойтись без них и забрасывать леску с руки, «закидушечным» способом.

Серега, впрочем, уныло считал такую «рыбалку» — делом дохлым, проигрышным и… не спешил. А вот Васька — нет, Васька невозмутимо и упорно, несмотря на нудные причитания товарища, собирал снасти, затем он раскрутил их над головой и забросил в суровые северные воды озера.

Кажется, прошло лишь одно мгновение после того, как несчастную корюшку поглотила озерная пучина. И вот уже изменившийся в лице Сергей визжит под руку Василию очевидное: «Клюёт! Тащи!» Ошарашенный подобной скоростью событий Васёк тащит. После некоторых совместных усилий на берегу появляется довольно приличных размеров щука, пляшущая из стороны в сторону по белесому ягельнику.

Улыбающийся Василь наклоняется над добычей, дабы вынуть из пасти щуки заветный крючок, и тут же с удивлением обнаруживает, что ни на какой крючок щука и не думала попадаться. Она, как завзятая собака, просто не отпускала от себя добычу — несчастный искалеченный трупик дудинской корюшки.

Мало того, попытка Василька отнять у неё честно ею добытое, была расценена явно неприветливо настроенной озерной хищницей как посягательство на личное имущество со всеми вытекающими отсюда последствиями. А именно: щука, набросилась на обидчика с такой яростью, что Васёк был вынужден отскочить в сторону.

В последующие несколько минут парни настолько увлеклись неожиданным конфликтом с разбушевавшейся щукой, что едва не прозевали приближающийся, уже вовсю стрекочущий вертолёт.

У пилотов график жёсткий, ждать некогда. И растерявшиеся, очумелые экологи бегом, хватая на ходу свои пожитки, ринулись от сверкающего на солнце озера Долгого к грохочущему, разгоняющему вкруг себя ледяные вихри с кусочками мха и мелкой прошлогодней листвы, вертолёту. И осталась геройская щука, которой всё ж таки «прилетело» несколько ударов сапогом, в прибрежных мхах рядом со своим последним трофеем…

Много всякого случается на земле. Через боль и страдания, через ошибки и неудачи приходит к нам порой опыт жизни. И что такое в масштабах Вселенной это маленькое, нелепое, а для многих, увы, вроде бы даже забавное событие, произошедшее на берегу заполярного озера? Наверное, так и есть оно для кого–то …

А мне вот жаль, нестерпимо жаль того, что всё так нехорошо, неловко получилось. Ну, что такое щука? Всего лишь рыба…

Но ведь и она — живое существо! Ведь так? И пусть это существо можно убить, даже не задумавшись о том, что оно живое, просто так убить, ни за что и ни для чего, пусть, вот только убийство — это ведь всё равно не победа. У живого можно отнять жизнь, но невозможно одержать победу над тем, кто никогда, никогда, никогда не сдаётся…

Чтобы в тундре розы сами собой цвели? Да, слыханное ли это дело? А вот я их видел. И не где–то, когда–то, нет, я сегодня их видел, сегодня — 21 июня, в тот же день, когда пишу эти строки, видел своими глазами! И цветут они по всей тундре. И ни конца им, ни края нет…То непростые розы — волшебные. Руками их не сорвать, в вазу не поставить, а вот увидеть — пожалуйста, каждый может! При одном–единственном условии: надо оказаться в летящем вертолете.

Снег в тундре только–только сошёл, обнажив присмиревшую за долгую зиму буровато–серую землю. Рыхлый, одряхлевший, во многих местах тонкий, просвечивающий, лёд ещё покрывает бесчисленные озёра. А из них стебельками, образуя причудливые орнаменты, тянутся всюду мелкие речушки и ручьи, покрытые притулившимися по склонам, прячущимися от неутомимого незакатного солнца снегами…

И вот если оказаться в это время над тундрой, то оттуда, с неба, глазам откроется удивительная картина: вся земля — от горизонта до горизонта — покрыта прекрасными белоснежными розами! Озёра, ещё не свободные ото льда, — как застывшие бутоны. Старый подтаявший лёд во многих местах вобрал в себя озёрную воду, и потому основной белый цвет бутонов пропитан разнообразными, зачастую неожиданными оттенками — зеленоватыми, голубоватыми, желтоватыми, розоватыми, любыми, какие только можно и даже нельзя представить себе!

Отчалили, ушли в синеющее безбрежное далеко, глубокие, словно зимние сны, льды крупных широких рек. А здесь, у озёр, всё ещё висят над ручьями проседающие ярко — белые сугробы, в точности повторяя собой каждую извилинку, каждую речную морщинку. И оттого кажется сверху, что ручьи и речки — это нежные стебли огромных роз — с шипами ложбинок и овражков на них…

И когда видишь с неба, как усыпана этими нерукотворными, незримыми с земли волшебными розами вся тундра, то чудится вдруг, что и у нас, людей, всё будет хорошо, и что беды наши однажды пройдут, а то и вовсе минуют нас, и что все ошибки простятся, а все заблудшие вернутся домой…

Ведь если даже в этих вчера ещё пустынных и диких, суровых краях цветут нерукотворные розы, значит, кто–то непременно нас любит. Любит бескорыстно, не требуя ничего взамен, любит и прощает всех, даже тех, кто не хочет об этом знать…

Есть на тихом севере Туруханского края местечко такое — Ванкором называется. Когда–то этого названия никто и знать не знал, а теперь спроси хоть кого — каждый хоть краем уха да слышал. Открылось в тех местах большое нефтяное месторождение. И теперь там много народу работает.

А вот дорог туда проезжих отродясь не было. Лес вокруг да болота на сотни километров. И поскольку грузы разные для работающих постоянно нужны и не всё подъемно для авиации, то и построили люди к тем местам временную зимнюю автодорогу из снега, полили её водой, чтобы снег в крепкий лёд обратился, чтобы надольше её хватило для перевозок. и начали по ней ездить грузовые машины.

Дорога долгая, нередко шоферам приходится ночевать прямо в кабине. Куда тут денешься, если вокруг на сотни верст порой никакого жилья? Всякое случается в рейсе. Вот и появилась вскоре среди водителей такая легенда: есть, мол, на дороге место, где стоит возле неё песец и ждёт проходящей машины. И если водитель останавливается и открывает кабину, — песец тут же в неё заскакивает, садится на пассажирское сиденье и смотрит вперёд. Машина отправляется дальше уже вместе с пассажиром. И так — до определенного места, когда вдруг зверек начинает беспокоиться, всем видом своим требуя, чтобы его немедленно выпустили. Дверь кабины открывается, песец спрыгивает и исчезает за сугробами.

Но и это не всё! На обратном пути можно снова встретить того же песца — «автостопщика», ожидающего у обочины «попутки»! И история повторяется, но теперь уже в противоположном направлении.

Так ли это было — проверить не могу, но песцов на буровых видел своими глазами предостаточно. И не раз. Кормятся они возле людского жилья. Сами приходят. Правда, при одном условии: если рядом с жильем нет собак. А появятся собаки — и не поминай лихом! Уходит песец. Хотя я думаю, что недалеко уходит. За человеком ведь глаз да глаз нужен. Какой же песец человека без присмотра оставит?!

На самом юге края среди осенних саянских хребтов, словно рыжей шерстью, покрытых густым лиственничным лесом, по мягким огненным хвоинкам, сплошь устелившим тропу, спускался в долину реки Ус улыбчивый рыжебородый топограф с большущим рюкзаком за спиной. Лисичкину нравилось так вот идти вперед, не зная в точности: что ждет тебя там, хотя, конечно, и карты у него с собой были, и компас, но всё–таки — не дано им всего предусмотреть..

Карта ведь не знает: какое именно время года сейчас, а компасу, верно определяющему направление к цели, никак не угадать настроения своего хозяина.

А там, за самой последней, высокой скалой, открывалась чудесная панорама на просторную долину Уса, со всех сторон обрамленную мохнатыми оранжево–жёлтыми горами. Удивительно, как это такое широкое, просторное и плоское могло уместиться среди царящего всюду по горизонту высокогорья?

Направлялся Лисичкин мимо деревни Терешкино в Верхнеусинск, там его должны были ждать товарищи по партии, не политической, разумеется, а по своей профессиональной — топографической. Однако, не доходя до берега Уса с его прозрачными быстрыми водами, в которых на каменистых перекатах, в ямах за валунами и в глубоких заводях обитают хариусы, ленки и даже таймени, он вдруг свернул в сторону, противоположную намеченному маршруту. А Лисичкин зря в сторону не свернёт. Что ж ему такое встретилось? А вот что…

В первые мгновения, когда Лисичкин заметил это, ему показалось, что он путешествует во времени и случайно, словно в фильме Стивена Спилберга, оказался в парке юрского периода. Возникшее перед ним настолько поражало воображение, настолько завораживало, что пройти мимо, прикинувшись, будто этого нет, оказалось выше его, лисичкиных, сил. Если не поднимать голову вверх и просто смотреть на то, что он увидел, то это кажется исполинскими ногами динозавров, от одного их вида которых веяло чем–то невообразимо давним. Реликтовая роща гигантских лиственниц! Сколько сотен или тысяч лет простояли здесь эти деревья? Как удалось им уцелеть и дожить до нашего времени?

В обычном лесу между крупными деревьями умещаются и кустарники, и мхи, и травы, а в этом — дерево от дерева находится на приличном расстоянии — до десяти–пятнадцати метров, но ни травинки, ни мшинки не растет рядом с ними. Лисичкин посмотрел вверх и взгляд его тут же словно заблудился там, в кронах величественных лиственниц, там, откуда, наверное, начинается вечность. Увиденное настолько поразило его воображение, что он даже не догадался, даже забыл прикинуть хотя бы на глаз, хотя бы в уме, какой они были высоты и какого обхвата. О чем, кстати, долго сожалел после.

Долго, как зачарованный, бродил топограф по реликтовой роще, но всё когда–то кончается. Небо затянули низкие тучи, начал крапать нудный осенний дождичек. Лисичкин очнулся, вздохнул, натянул на рыжую голову капюшон и повернул в сторону Верхнеусинска.

Много лет минуло с той поры, прошлись годы и по лисичкинской бороде, сединой её припорошили, а вот память о той роще не тронули…

О грибах, если не любить тихую грибную охоту, лучше ничего не рассказывать. Все равно ничего путнего не получится. Да, и не всякий заядлый грибник способен толком объяснить: что в этом деле такого особенного. Наморщит лоб, скажет что–нибудь несуразное, сам поймёт, что не то сказал, махнёт на вас рукой, мол, что тут с вами разговаривать, и дальше пойдёт горе горевать оттого, что есть же на свете люди: даже в грибах ничего не понимают!

Впрочем, знаю я, и, к счастью, не только я, одного замечательнейшего писателя–грибника, у которого на эту тему есть до того чудесные рассказы, что любо–дорого их читать. Зовут писателя Борис Михайлович Петров. Наш современник. У него, конечно, за долгую и богатую жизнь не только об одних грибах, а о многом мудром и житейском книги написаны. Всем, кто ещё не читал: всенепременнейше рекомендую это сделать. С великим почтением относясь к знаниям и писательскому таланту Бориса Михайловича, в первый и последний раз в жизни рискну написать на эту тему и я.

Было у меня вот каких два грибных случая…

Как–то ранним августовским утром, когда солнце ещё даже не жмурилось из–под леса сквозь подсыревшие за ночь толстые нижние ветки, от поселка Раздолинск, что Нижнем Приангарье, по пыльной проселочной дороге направился на «уазике» за грибами председатель золотодобывающей артели Мануйлов Василий Николаевич. Сам поехал и меня взял с собой. И была с нами в кабине целая куча пятиведерных мешков из–под картошки, о назначении которых я спросонья совершенно не догадывался. Да, и с какой такой стати и какого приезжего сразу бы осенило, что в эти мешки Николаич намерен собирать грибы? И не сыроежки какие–нибудь, а натуральные белые! Причем, исключительно боровики! И даже когда он сам сказал мне об этом, я всё равно не поверил. Виду, конечно, не показал, мало ли что: а вдруг? Но про себя так еду и думаю: чепуха какая–то.

Оказалось: нисколько не чепуха. Только солнце проснулось, как подъехали мы к холму, поросшему хвойным лесом. Сосны это были, ели или пихтач — к великому сожалению, не помню. Да и не мудрено было не упомнить! Только стали мы вверх по холму подниматься, как повсюду, буквально повсюду стали замечать сплошь заросшие боровиками пятачки! Ни до, ни после я такого просто не видывал! Грибы были средних, малых, а по большей части — просто гигантских размеров. Чудовищных размеров! Со шляпками в 30–40 и даже в 50 сантиметров! Утро было сыроватое, ночной туман только сошел вниз. И грибным духом от этого лесного холма буквально разило.

Из–за больших размеров и лесной сырости местами шляпки особо крупных грибов были, конечно, заметно подпорчены разными лесными козявками. Однако, Николаич и ими не брезговал. А что? Всё равно же варить будем, а после горячей обработки никого копошащегося в тех шляпках точно не останется. За полчаса, ну, от силы минут за сорок весь «уазик» был доверху забит пятиведерными грибными мешками. Моё итоговое состояние можно было охарактеризовать одним словом: полное ошеломление.

С того времени прошло лет десять, и оказался я в иных краях: на автомобильной трассе Абакан — Красноярск, в той её части, которая проходит по Новосёловскому району, то бишь, возле Красноярского моря. Есть там местечко под названием Приморск, его многие знают, хотя оно не на самой трассе. В этот раз оказался я в «уазике» со знающим местные окрестности водителем. Ручищи у него были здоровенные, руль в них казался игрушечным, да и сам он с комплекцией своей непонятно как умещался в машине. Насчет многих вещей большие люди (в прямом смысле большие) отчего–то, как правило, весьма наивны. Как дети малые — только роста и размера недетского. У них и хитринка, если есть, тоже наивная, ребяческая. Не наблюдал я среди крупноразмерных людей злобных вредин или коварства какого… хотя, ведь попробуй, обидь такого, вот уж кто дров наломает–то по широте душевной! Никому мало не покажется.

Ехали мы издалека, потому я задремал по дороге и не заметил, как мой хитрован свернул с трассы на проселок, а вскоре остановил машину и тихонько исчез в кустах, прихватив с собой… пару больших пустых мешков. Шел август месяц… Очнулся я от непонятного шума и треска. Мой скрытный, но не совсем уклюжий шофер споткнулся в ближних кустах и свалился в овраг, который там начинался. На этот раз я как–то быстрее догадался в чем дело. Очевидно, он давно приметил это грибное место, а, может, кто подсказал… да, точно, подсказали. Только в этот раз речь шла не о боровиках, а о грибах поскромнее — лисичках. Но тоже о немалых их количествах. Все склоны оврага были усеяны светло–оранжевым богатством! Невольно и я втянулся в сбор грибов. Вскоре мешки кончились, и с детским огорчением на широком лице мой грибник и я покинули естественную грибную «плантацию».

Всякий раз вспоминая те случаи, не перестаю удивляться: до чего же щедра сибирская земля! И ничего ей для нас не жалко. Никаких богатств. Вот бы и мы, люди, хоть иногда с неё пример брали! Делились бы друг с другом, а то, может, и ей, матушке, хоть что–то вернуть пытались. Пусть и не ждёт она ничего такого от нас, и просить никогда не станет, а всё равно: и ей бы приятно было, а грибы–то уж точно тогда ни за что не переводились.

Из–за поворота реки, там, где чернели, томясь на солнце, высоченные скалы, звучал над тайгой голос одинокого саксофона. На самой их вершине, над обрывом, стоял сухопарый небритый геолог в круглых очочках времён комиссаров гражданской войны — Сергей Николаевич Лучников. В его руках сверкал тот самый незнакомый диким окрестностям, где на сотни верст ни единой человеческой души, музыкальный инструмент. И над всем безбрежным «морем тайги», кувыркаясь эхом, звенела щемящая, уносящая душу в неведомые небесные края, мелодия из «Rhapsody in Blue» Джорджа Гершвина.

В начале каждого полевого сезона наряду с самыми необходимыми вещами Лучников непременно брал с собой в дорогу саксофон. Иногда в лесной глухомани нападала на него непонятная хандра. И тогда он старался уединиться, уйти ото всех куда–нибудь и либо брал полевой геологический блокнот, делая в нём простым карандашом довольно неплохие таёжные зарисовки, либо отводил душу игрой на саксофоне…

Сегодня здесь, на реке Березовой, в самом сердце Саян, для него наступил один из именно таких вот дней. Впрочем, в этот раз печаль Сергея Николаевича носила конкретный характер. При долгих утомительных переходах по труднодоступным местам, при ходьбе по звериным тропам никакой иной вид транспорта помимо вьючного не выручит человека. В полевом отряде Лучникова имелись для этих надобностей две привыкшие ко всему хитрые лошадки тувинского происхождения — он и она. Лошадок раздобыли экспедиционные снабженцы, по–видимому, никогда не задававшиеся вопросом: как именно руководить тувинскими лошадьми.

Дело в том, что характер у низкорослых мохнатых лошадок далеко не ангельский. Они любят свободу. И потому ходьбу по каменистым тропам среди колючего кустарника черногривые ушлые животные всячески бойкотировали. Идут они, к примеру, по тропе, идут… и вдруг кобылка как лягнет своего сопровождающего! Ох, и больно!. А то ещё пасутся, щиплют травку, смирные такие, но только расслабишься, подойдёшь к коню по холке погладить, а он тут же тебя и куснет. И коварствам подобным конца и края не было.

Прошлой же ночью Сергей Николаевич, спутав им ремнями передние ноги, отпустил лошадок попастись рядом с палатками и сам вызвался их караулить. Однако, усталость, накопившаяся за минувший нелёгкий день, незаметно довела Лучникова до стадии глубокого младенческого сна. В утреннем тумане лошадки осторожно перегрызли путы и тихонько удалились в неизвестном направлении.

Некому стало нести на себе лошадиные вьюки. Все плановые геологические работы полевого отряда оказались под угрозой срыва. Вот тогда–то горемыка Лучников и взялся за саксофон… Отведя душу исполнением своего любимого музыкального произведения, Сергей Николаевич мужественно объявил, что сам займется поисками и поимкой коварных мохноногих беглецов.

Сделать это было очень непросто, ибо лошади, проявляя незаурядную смекалку, постоянно заметали следы, успешно сбивая с толку незадачливого преследователя. По тропам они не пошли, а двинулись вверх по горной круче через весьма колючие дебри на самую вершину хребта. Тут Лучникову было их не догнать никак.

Далее, они стали спускаться с вершины в сторону… проселочной автомобильной дороги, на которую можно попасть только преодолев другой, ещё более мощный горный хребет.

Искусанный на каждом миллиметре открытых частей тела комарами и мошкой Лучников перед штурмом второго естественного препятствия взглянул на часы и сообразил, что дело движется к ночи. Он по–детски надул губы, нахмурился и посмотрел в сторону исчезнувшего за перевалом лагеря. Красно–оранжевое вечернее солнце спешило скрыться туда же.

Лучников засуетился и энергично принялся штурмовать крутой горный склон в направлении лошадиного побега. Зря он так торопился… Где–то на самой середине склона изнуренные конечности геолога не выдержали напряжения: он поскользнулся и откатился вниз на несколько метров. Затормозил падение Сергея Николаевича здоровенный замшелый валунище. Цепляясь за что попало, Лучников случайно содрал с камня приличный клок мха, оголив тем самым довольно значительную часть самого валуна.

Вот он отдышался, оттер со лба пот, заливавший глаза, и по въевшейся с молодости привычке почти машинально взглянул на обнажившееся на камне место. Взглянул и обомлел.

Под меткими лучами закатного солнца по всей открытой части камня изумрудно сияли мелкие прозрачные кристаллы! Драгоценный зеленый гранат! Тот самый, о котором повествовал когда–то в «Гранатовом браслете» писатель Александр Иванович Куприн! Через несколько мгновений геолог Лучников совершенно забыл о лошадках, занявшись подробным изучением валуна и его ближайших окрестностей.

Так было открыто одно из интереснейших проявлений зеленого граната в районе Саяно — Шушенского водохранилища. А беглецы по автодороге, то и дело хоронясь от проезжающих машин в ближних зарослях, в конце концов дошли своим ходом до берега водохранилища и … стали ждать подачи подходящего речного транспорта дабы погрузиться в него и уплыть к любимым берегам своей малой родины.

И все их хитрости, всё их коварство, как оказалось, было связано лишь с той самой великой и благородной причиной, которую человек вроде бы лишь за собой признаёт. С любовью к родине.

Спешит Енисей — Бий Хем с вершин тувинских, кипит в валунах, кружит в омутах. Плутает вода его меж гор саянских, в сотни метров стеной встает она перед людскими плотинами и низвергается с них, рождая вечные радуги… Змеится лазурным зеркалом речная дорога вдоль степей с древними каменными изваяниями на склонах пыльных холмов… Бегут воды речные в даль таёжную, волнуются, словно губами ловя на лету поцелуи осенней листвы, пытаясь запомнить навек запах каждой падающей хвоинки… И вот уже там, далеко–далеко, скользит Енисей подо льдами, искрящимися от полярных сияний и от звёзд, высыпавших на морозе по всему бездонному небу, скользит широкий, невидимый — мимо тихих таймырских берегов навстречу объятиям северного океана.

Эх, вода, вода! Что ж тебя так тянет к человеку? Тебе ли не знать на что он способен? Не его ль корабли тело твоё рассекают денно и нощно? Не из тебя ли сетями, словно душу, вынимает он вольную рыбу? Не к тебе ль, будто мухи, лепятся его города и селенья? Не в тебя ль то и дело летят острые палки да каменья шальные? Вот и сейчас — стоит добрый человек, швырнул камень и любуется, как вздрагивает вода твоя, как брызгами–слезами она умывается, как, морщась от боли внезапной, нестерпимой, возникают и разбегаются волны твои.

Но куда там! Ты всё тот же, всё так же доверчив к любому и на всякое слово отзывчив. Енисей, Енисей… Ты — молитва святая о каждом…

Здесь, с воды твоей, начинается всё. И здесь же всё в неё истекает. И с нею — бессмертно…

Есть у нас в городе Красноярске на левобережье такие особые «достопримечательности», которые лучше всего видны издалека… А вот если совсем рядом с ними встать, то наоборот — можно ничего и не заметить.

С реки, а тем более с Коммунального моста, видны эти «достопримечательности» всем проезжающим и проходящим отчетливее всего. Впрочем, возможно, нечто подобное и в других населенных местах есть, не знаю, но у нас–то не заметить их просто невозможно. Ибо глаза от тех надписей девать абсолютно некуда.

Набережная у нас красивая, гранитная, как в Питере… Только весь этот самый гранит возле моста испещрен большущими буквами, составляющими слова с примерно одним и тем же смыслом. Где белым, где цветным мелом, а где и масляной краской они прописаны. Да на такой высоте, на какую ещё и не всякий–то заберётся! Вроде как нехорошо на гранитных плитах писать, в конце концов — это ж не какие–нибудь строительные заборы, а лицо города. Городские службы борются с «вредной» привычкой красноярской молодёжи регулярно, да толку с того немного. Место прежних тут же занимают новые надписи с тем же содержанием. А оно — самое простое, бесхитростное: «Оля, я тебя люблю» или «Машенька! Ты лучше всех! Жить без тебя не могу», ну, и так далее…

Десятки лет я — невольный очевидец таких надписей. Льют ли осенние дожди, мечутся ли зимние снега по улицам, сияет ли весеннее солнышко, парит ли над изнывающим городом летний зной: заветные слова всё так же виднеются на своих местах. Меняются имена и конкретные фразы, но суть остается той же: признание в любви к чьей–то вполне конкретной персоне, о чём, судя по размещению, непременно должен знать весь город. Настолько велики испытываемые чувства.

И как только ни пытались отвадить красноярских мальчишек и… девчонок (да–да, и девчонок тоже!) от такой привычки — ничего не помогает!

А ведь на самом деле всё сущее зиждется на любви, той самой любви, о которой они — бесшабашные и в то же время ранимые подростки наши так отчаянно повествуют всему миру! Громко, открыто, искренне! Вот и подумалось мне однажды: может быть, зря мы, взрослые, боремся с этой неформальной традицией? Что если и город наш до сих пор стоит на великой сибирской реке лишь потому, что Коля любит Олю, а Маша любит Сашу?

«Любовь долготерпит, милосердствует. Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. ЛЮБОВЬ НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТАЁТ…» — говорится в послании апостола Павла…

И пока жива на свете эта доверчивая неперестающая любовь — земля наша пребудет вовеки!

Южнее Красноярска — за дивными горами с родниковой водой, с темными лесами по склонам, с низкими облаками и высокой травой, — стоит село с задушевным мышиным названием «Большие Сыры». Конечно, сыры в этом селе хорошие, деревенские, что и говорить. Да и речка Сыры, из–за которой на самом деле получило село своё имя, хоть и не велика, хоть и берега у неё не сырные, а песчаные, кустами поросшие, хоть и течет в ней не молоко, а вода, — всё ж таки хороша в любое время года.

Удивительные есть места на свете и недалеко совсем, рядом с нами: благодатные, раздольные, старинные… Взять к примеру, Балахтинский район, в котором и находятся те самые Большие Сыры. Давным–давно поселился здесь человек. Возраст найденных стоянок древнего человека достигает 35 тысяч лет! И что интересно: рядом с бытовыми и охотничьими предметами в этих стоянках обнаружены древнейшие музыкальные инструменты! Первое письменное упоминание о самой Балахте, что в переводе с тюркского значит «Рыбная», имеется в документах 40‑х годов XVIII века. А первыми её жителями стали служилые и отставные казаки.

На этой земле родился всемирно известный писатель, автор трилогии «Сказание о людях тайги» («Конь рыжий», «Хмель», «Черный тополь») Алексей Тимофеевич Черкасов. Здесь, знаменитый библиофил, предприниматель и меценат Геннадий Васильевич Юдин построил на свои средства начальную школу и народную библиотеку. А возле того самого села Большие Сыры посадил он тогда, в XIX веке, знаменитый ныне «Юдинский бор».

Ну, вот, опять Большие Сыры!.. Да что ж тут такого необыкновенного–то? А всё, начиная с дороги, по которой впервые когда–то ехал я в эту сторону!

Так вот, еду я, еду на «уазике» по дороге в Большие Сыры и вдруг замечаю, что камни–то, которыми отсыпано полотно этой дороги, совсем непростые, особенные! И нигде таких больше не встретишь! Почему? А потому что здешняя дорожная щебенка — не что иное, как полезнейший минерал — цеолит! Этот минерал с порами молекулярного размера, подобно губке, способен вбирать и прочно удерживать самые различные загрязнения. В их числе — тяжелые металлы, радионуклиды, нитраты и нитриты, аммиачные соли, масла, нефтепродукты и еще массу других загрязнений, наличие которых отличает чистую питьевую воду от промышленных стоков. Да, уж, щедра сибирская душа! Богатейшие залежи этого минерала лежат в здешних местах почти на поверхности, вот и попали они даже в дорожную щебенку.

Но главное достояние Больших Сыров — это, конечно, уголь. Почти все взрослое население в селе из поколения в поколение работает на Балахтинском угольном разрезе, который хоть и называется балахтинским, а на самом деле находится рядом с Большими Сырами, можно сказать, за околицей. Хороший здесь уголек, качественный. Со всех соседних районов и даже из Хакасии за ним приезжают покупатели.

Известно здешнее месторождение довольно давно. Добывался уголь сначала подземным способом, из шахт. А в 1965 году здесь открылся угольный карьер. Угли, добываемые здесь по своим характеристикам самые уникальные из всех бурых углей в нашем крае: они самые сухие, при сгорании они отдают наибольшее количество тепла, а после сгорания от них остается очень мало золы. Вот поэтому коммунальщики и стараются топить котельные именно этим, «балахтинским» угольком.

Одна беда у всех углей: льется на них дождевая вода, и начинают они тлеть, дымиться. При попадании внутрь угольной кучи вода вызывает в ней химическую реакцию. Так горят сложенные в кучу добытые угли, так же горят они и в подземных пластах, когда человек экскаваторами вскрывает их и разрезает. Огня–то нет, а дыма много. И водой здесь ничего не погасишь. Одно время часто я приезжал в здешние места. И зимой. И летом. И дымы эти никогда до конца не исчезали. Всё время где–то что–то горело. Хотя люди, шахтеры, горняки, службы пожарные, конечно, старались изо всех сил. Но, видно, душа у здешнего уголька шибко уж горяча!

Прошлой зимой собралось в Минусинске на заседание руководство края, составляющего десятую часть территории России. И говорили на нем об одной очень важной персоне — о минусинском синьоре Помидоре. Такой уж это особый помидор, единственный в своем роде.

Когда–то «царские сатрапы» сослали молодого Ильича в Сибирь, в Шушенское. Видно не знали они в своём сыром промозглом Петербурге о том, что не так уж страшны сибирские края, что есть в них такие благодатные, райские, поистине курортные места, как Шушенское и Минусинск, который хоть и чуть севернее, но почти рядом.

И жара летом здесь стоит такая, что совершенно спокойно в открытом грунте вырастают и арбузы, и дыни, и гигантские тыквы, и вишня, и абрикосы… А уж о помидорах что говорить? Агромадных размеров сочные местные помидоры, никакому Узбекистану с ними не сравниться! Вот же повезло будущему вождю мирового пролетариата! Он ведь и жену сюда перевез, и тёщу, и служанку на зарплату «царского изгнанника» нанял! Здесь ему: и грибы–ягоды, и охота, богатая добычей, и коньки зимой, и пляжи летом — кто б нас так удачно сослал, в ножки бы поклонились. В швейцариях–то Ульяновым явно было куда тяжелее.

Первые сведения о выращивании в здешних краях помидоров относятся к концу XIX века. Жил в те времена такой замечательный минусинский огородник по фамилии Старухин. Именно он и вывел свой особый сибирский сорт, отличающийся прекрасным вкусом, хорошей урожайностью и крупным размером. Самый увесистый помидор, который ему удалось вырастить, достигал 43 сантиметров в диаметре и весил 745,5 грамм.

С тех пор местные огородники шагнули, ну, оооочень далеко вперед. В последние годы в августе месяце здесь даже стали проводиться местные фестивали — День Помидора… Так вот, недавний рекордсмен праздника весил уже 1 килограмм 540 граммов!

По всему краю на всех рынках ценятся минусинские помидоры. Очень уж вкусны они: и в сыром виде, и в солёном, и в маринованном, и в жареном, в любом…

И предложил губернатор края, простирающегося с юга на север на 3000 километров, края, в котором пол-Европы спокойно может поместиться, учредить краевой официальный праздник — День Помидора. Вот тебе и Сибирь–матушка!

Течет река мимо города. Дует ветер навстречу. Мигает река от ветра отражениями ночных огней, хлопает ресницами волн, шумно вздыхает. Разбежалась и прошла через ветер.

И опять течет река мимо города. А навстречу солнце. Рассвет. Жмурится река белобровыми туманами. Ёжится рябью спросонья. Просыпается, прыгает по перекатам, блестит золотинками на солнышке навстречу новой заре.

А вот и день.! И течет весь день река мимо города. Падают, отражаются в ней гранитные набережные. А за ними — высотные здания–подростки и длинноносые строительные краны А дальше и выше — зеленые холмы со смешными мохнушками кустов и деревьев. Улыбается терпеливым рыбакам на дальнем причале. Смеётся синяя река, радуется небу голубому. Волнуются в ней отражения. Перемежаются облаками. Волнуется река в порту, разглядывая длинные железные баржи, белые теплоходы, снующие всюду катера, замирая перед величавыми крылатыми парусниками…

О путешествиях мечтает, о дальних странах. И снова течет река мимо города. И наступает вечер. И течет вечер, как река. И не кончаются в ней вечерние и ночные звёзды. И летят, и летят через неё мосты с берега на берег.

И не кончатся мосты, и не кончатся звёзды, и набережные, и дома, и паруса, и туманы. Волшебная река. Всегда течёт мимо города, никогда не кончается.

Для меня Чехов — это память о белоснежной птице–теплоходе «Чехов», летящем над енисейскими волнами — белое на синем…

Для меня Чехов — это мои дети, бегающие, хохочущие, играющие в прятки возле каменного памятника человеку с интеллигентным лицом…

Для меня Чехов — это голос писателя Русакова, упоенно читающего очередной свой шедевр, снова и снова неуловимо напоминающий чеховскую улыбку…

Для меня Чехов — нескончаемая осенняя козульская дорога меж золотистых берез и темно–изумрудных елей, тот самый отрезок сибирского тракта, о котором написал он когда–то несколько строчек…

И кажется иногда: обернешься нечаянно, а за спиной — живой и здоровый Антон Павлович — глядит сквозь круглые очки свои вдаль на нашу раздольную сибирскую реку, на нашу прошлую, нынешнюю и будущую жизнь…

Жила–была речка Чапа. Далеко жила, на самой границе Эвенкии и Северо — Енисейского района. Веселая она была, особенно летом, когда чистая, прозрачная вода шумит, омывая здоровенные гладкие валуны. Довольно широкая — метров от сорока до ста. На югах такие даже реками называют, а здесь — так, речка и всё. Извилистая, порожистая, с высокой изумрудной травой по берегам, с трескучими кедровками на ветках деревьев, с пушистыми лиственницами, с шуршащей, летящей на ветру, но не улетающей до поры до времени, березовой листвой…

Впрочем, почему «жила–была»? Она и сейчас на месте. Только нас там нет. А в то давнее, советское ещё время, ехали мы на Чапу порыбачить. На двух «Уралах». Надежная машина — «Урал». Дорога на Чапу только для такой машины и проходима была. Для всего остального — такие колеи непролазны. Ехали в кузове, глазели на окрестную тайгу. Помню, геолог Марк Сидоров — длинный такой, худой, кудрявый, жизнерадостный, всё анекдотами потчевал. А то вскочит, за борт держится рукой (трясёт же на ухабах) и второй рукой тычет на кусты, кричит товарищам своим: «Медведь! Медведь!». И правда: в кустах мелькнуло нечто бурое. Побежало. Испугался мишка. Не машины, а человеческого голоса. Машины, когда она едет и двигатель работает, звери не боятся. А вот человека — побаиваются. Ещё раз Марк подскакивал, но уже с криком «Копылуха! Копылуха!». Самка глухаря сидела на березе возле дороги — прямо по ходу нашего движения. Большая такая. Красавица. Глаз не оторвать.

Ехали мы, ехали. Притомились, ожидаючи: где ж Чапа–то, а? И вот, когда, наконец, добрались до места, выехали на речку, случилось то, чего более мне наблюдать не приходилось нигде… Молодой водитель «Урала», следовавшего первым, сгоряча на своем бортовике въехал прямо в Чапу, да, ещё на самую стремнину. Открыл он дверь шоферской кабины, хотел, видимо, прямо тут же, с кабины начать рыбачить спиннингом, да так неудачно как–то повернулся, что вывалился наружу и упал прямо в Чапу. Конечно, неприятно, холодно (вода–то ледяная), но не смертельно: глубина с полметра, не больше.

И вот встает он посреди реки. Мокрый. Ошалевший. Но спиннинг из руки не выпустивший. Поднимает свою злосчастную рыболовную снасть над головой… И тут все видевшие эту картину зрители приходят в изумление: на крючке спиннига бъется солидный, с полкилограмма, черноспинный хариус! Как он туда попал? Когда успел? Его ж и не ловили ещё, а он — уже готов!

Что интересно, рыбалка на Чапе тогда как раз–таки совершенно не удалась. На уху кое–как к вечеру набралось десятка полтора хариусиных «хвостов», мелких, грамм по сто, по двести — не более того. И всё. Так что, водителю одному и повезло.

Зато именно в ту пору показал мне Марк как растет на Чапе, как выглядит вживую «золотой корень», по–научному «родиола розовая». Замечательное такое растение, корни которого обладают сказочными целебными свойствами, а ценность его для здоровья — сравнима с ценностью знаменитого женьшеня. Ну, мы не врачи, мы его, корешок этот, просто сушили да в чай таёжный травяной добавляли. Вкусно. Говорят, что некоторые корешки напоминают по форме человечков. Самые, мол, целебные — они. Так вот, есть у родиолы розовой такие корешки, сам видел. И домой взял, чтобы Чапу дольше помнить. Прошло много лет. Запасы того «золотого корня» кончились давным–давно. А память осталась — солнечная, яркая, навсегда.

(История, написанная по воспоминаниям губернатора Красноярского края А. Г. Хлопонина, уроженце города Коломбо (Шри Ланка) о своем детстве)

Одному мальчику купили аккордеон. Мальчик был маленький, а аккордеон большой, очень большой, очень–очень… Поэтому мальчику из–за аккордеона ничего не было видно. И люди тоже его не видели. Всем казалось, что аккордеон сам по себе играет.

Мальчик ходил в музыкальную школу. Там он должен был научиться играть на аккордеоне ещё лучше. Так думали родители мальчика. Но когда он приходил, учителям казалось, что аккордеон сам по себе пришел: мальчика–то совсем не было видно, потому что он всегда находился где–то с другой стороны, а то аккордеон упадет.

В глазах у мальчика появилась грустинка. Ему так хотелось видеть мир! А ведь мир — это не один большой аккордеон, правда же?

И вот однажды мальчик вышел из дома вместе с аккордеоном, но не пошел в хорошую музыкальную школу, а пошел в соседний уютный подъезд, прикрылся там в уголке аккордеоном и уснул в печали.

И снится мальчику, что вокруг него золотистый мерцающий знойный остров посреди океана. И океанские волны бегут к нему со всех сторон, радуются. И звучит музыка большого Лондонского симфонического оркестра. Волны надвигались на него, как меха гигантского аккордеона, но так и не успели сомкнуться, потому что мальчик взмахнул крыльями (Да–да, крыльями! Это же сон!) и полетел высоко–высоко. И вот он летит, а внизу под ним сверкающие белизной дивные горы, похожие очертаниями на древнего спящего воина. А потом — широкая могучая река — долгая с разворотами, словно песня, посреди бескрайнего леса… А потом — неохватная взглядом тёмная, чуть скрасна, тундровая даль вся в тающих снежно–белых веточках весенних речек… А потом — синий холодный льдистый океан со скалистыми островами вдали и громадными китами–белухами, стремительно скользящими под водой за вкусной–превкусной рыбой–белорыбицей. Мальчику хотелось лететь и лететь, смотреть и смотреть, но … тут он проснулся. И снова перед ним, словно неохватные Гималайские горы, стеной стоял милый добрый вечный аккордеон.

И вдруг откуда–то с той стороны, из–под аккордеона, протиснулась к мальчику маленькая худенькая мохнатая кошачья лапка с коготками. Мальчик так обрадовался, что вытянул потихонечку, осторожненько так, оттуда целого котёнка. Котёнок как обрадуется, как обнимет мальчика, будто отца родного нашел!

Мальчик с повеселевшими глазами отодвинул от себя страшный аккордеон и тут же увидел другого мальчика, между прочим, очень озабоченного пропажей котенка. «Давай меняться! Ты мне котенка, а я тебе — целый аккордеон!» — предложил владелец аккордеона. «Идёт!» — милостиво согласился хозяин котенка.

С тех пор у каждого из них своё счастье появилось. А что сказали родители мальчика, когда через месяц узнали, что их сын вовсе не ходит в музыкальную школу — это не важно. Совсем не важно. Зато котик–то — вон какой ласковый да упитанный. А главное — сон–то аккордеонный… сбылся! Не скоро, не сразу, но всё–таки.

В Сухобузимском районе за деревней Павловщина к парому через Енисей съехали на бортовом «Урале». Верх его был крыт брезентом, и потому, озираясь на мелкий моросящий дождь, никто из кузова не вылез. Там, под брезентом, было как–то ловчее, чем снаружи. Мордатый Кузьмич, раскрасневшись под «Мадеру», травил свои фирменные байки. Остальные: геолог Сидоров, Витюня- местный кадр, и сам Михалыч, — слушали.

— Места здесь после войны совсем дикими стали, особенно там, за рекой. Народ поразъехался. Сейчас в деревнях–то путних мужиков не осталось, а там, где прииски раньше были: как позакрывалось всё тогда, в хрущёвские времена, так никто и не шарашился. Ну, кроме охотников, конечно. Те — да, те в любую дыру лазят за зверем. Да и они–то не шибко любили туда забираться… Неприятно там как–то человеку. Муторно… Нехорошее говорят про те места…

Кузьмич от чего–то вдруг помрачнел с лица и замолк. И сколько к нему ни приставали всю дорогу (особенно Сидоров старался), он только смолил свои «беломорины», пил «Мадеру» из горла да отмалчивался.

…Приехали. Тишина-а кругом. Ельник. Сырость. Ручей невдалеке журчит. Темнота. Из жилья — старая полусгнившая банька с прохудившейся печкой — «буржуйкой». И всё.

Всем миром эту чёртову печку топили. Всю ночь толком не спали. Только задремлешь: дрова прогорают или гаснут (сырое же всё кругом). Вот и дежурили поневоле. А спать — разве заснёшь, когда в баньку на двух человек набилось столько народу: аж пятеро, если с шофером считать! Печка–дрянь — только сама себя греет, зато дымит — изо всех щелей. Никак дым вверх не хотел идти, всё только понизу… К утру головы у всех от дыма задурели, как у наркоманов.

Наконец рассвет наступил. Промозглый такой, серый, с осенним туманом. Хмель у всех давно прошёл. Тут работать надо, иначе — зачем же пёрлись в такую дыру? А никакого настроя на это дело… И то: добрый хозяин в такую сырь собаку не погонит, а тут сами забрались. «Экспедица называется!..» На рекогносцировку приехали. Старые золотоносные площади на месте осмотреть. А что смотреть–то, когда ночь не спамши?!

Сидорова с утра что–то отрыжка замучала. Не пошла ему «Мадера». Честно: не пошла. Глянул Кузьмич, как человек страдает, понимающим взглядом, вздохнул… И махнул рукой. Ладно, сами разберёмся. Оставайся в баньке, как полегчает — картошку почистишь. Всё равно — наездимся, набегаемся, жрать захотим. А тут — сервис…Что ещё скажешь человеку, если он сегодня больше ни на что не годен по объективным причинам?

А места–то и впрямь безлюдные. Пока по старой дороге добирались, больше бензопилой работали, чем ехали: упавшие деревья да завалы разбирали. Давно-о там ни одна машина не проезжала. Во многих местах и колеи–то нет — так, угадывается только прогал между деревьями. А кое–где посреди дороги молодняк стоит. Кое–кое–как до той баньки — ночью уже добрались. Вот с потом да с матом хмель–то и сошёл…

… Лежит Сидоров возле печки. Греется. Охает: печёнка болит с перепоя. Мужики на «Урале» уехали. А ему и приподняться–то в лом: всё боли–ит! Водички из фляжки отхлебнёт. И опять в потолок охает.

Очухался к обеду. Жрать захотел. А нету! Готовить надо. Ну, он: тык–мык…тит–твою–мать! Одна картошка! Ну, соли ещё пачка. И всё. Картошка в рюкзаке. Соль в углу. Ведро есть. Котелок есть. Нож кухонный есть. Спички есть. Вода — в ручье. Ручей — за банькой.

Кузьмич нарочно не оставил ни тушёнки, ни хлеба, ни лука даже. Сидоров сообразил почему, хотя оно и козе понятно: легче сожрать готовый (или полуготовый) продукт нежели чистить и варить картофан. А халяву все любят: Лёха Сидоров в этом смысле — суровое правило, и ни в коем разе не исключение из оного. Просто — ни под каким соусом… Вот поэтому Кузьмич и уволок с собой все продукты, не оставив голодному Сидорову ни одного шанса на халяву.

Конечно, спору нет, главным стратегом, командующим и распорядителем финансов был Михалыч. Но! Всё, что касается хозчасти, продуктов, амуниции и пр. и др. и хр. и ещё хр. — всё это к Кузьмичу. Он и завсклад, и техснаб, и промбаза с во–от такими вот наковальнями вместо ладоней… Вдобавок ко всему сегодня вместе с Витюней он исполнял (рост два метра, морда красная) роль маленького юркого дэрсу–узала в дебрях тайги. В этом тоже есть свои плюсы: по хрусту падающих стволов, хлюпанью болотной воды и смачным выражениям Кузьмича, идущего впереди, сразу становилось ясно — куда не следует направляться всем остальным.

Когда Кузьмичу становилось особенно тяжко, к нему приближался Витюня в своей вислоухой шапчонке, участливо спрашивал что случилось, не нужна ли помощь, и подробно объяснял почему сюда ходить не надо, а надо во–он туда ходить, а сюда ты, Кузьмич, зря пошёл. Спорим, что зря?..

И Кузьмич спорил. Как умел… Поэтому группа исследователей бескрайних просторов тайги только в сумерках поняла, что ей пора в баню. Тем более, что в обед перекусывали у костра чаем с сухарями (продукты–то в кузове «Урала»), а «Урал» давно уж оставили, когда поняли, что тут особо негде кататься. Водила ходил вместе со всеми, потому устал и оголодал не меньше. А что ему — весь день в кабине сидеть, что ли? Это ж не город: ни угонщики, ни милицанеры в кустах не сидят.

А вот то, что снег пошёл крупный такой да хлопьями — с обеда, вот то — проблема. Видимость почти вовсе пропала. Вот так и возвращались. Пока до машины дошли, да пока доехали до баньки — ночь на дворе! Она, банька, кстати стояла с бериевских ещё времён, конечно, если б её изредка охотники не подшаманивали, до наших годов всё бы сгнило. А так — хоть какая — но крыша над головой…

Ну, подъехали. Баньку фарами «Урала» осветили. Мужики орут. Лёху кличут. А его нет. Не выходит никто из баньки. Заглянули мужики внутрь, видят: Сидоров сидит на полати целёхонький, на них в дверь смотрит и не реагирует никак! Вроде — одеревенелый какой–то. Кузьмич сразу захотел ему по рогам врезать. За дурь. Михалыч остановил. «Постой,» — говорит, — «разобраться надо. Накостылять всегда успеем.»

Стали его разглядывать. А у него взгляд остекленевший — в дверной проём: уставился и замер…Картошка наполовину только чищена. Нож на полу валяется. Ну, стали его трясти, растирать да материть. Потом, когда отошел малость, полкружки водки (из нз) налили. Выпил. Соображать начал. И такое порассказал…

Чищу, говорит, картошку. А день–то серый, в баньке вообще — сумерки. Придвинулся поближе ко входу, где лучше видать. Тишина кругом. Неуютно как–то. Знаю же — что один здесь до самого вечера… Вдруг вроде как в глазах потемнело. Голову приподнял: глядь, а мимо меня собачонка в баньку — нырь и — под лавку. И сидит там. Хвост поджала между ног. Вся дрожит. И даже не пикнет. Замерла. Откуда, думаю, в тайге собака взялась? Нет же никого!

Так. Ладно. Чищу дальше… Раз — чувствую глядит на меня кто–то, а кто — не вижу. Холодно аж внутри стало. Трясти меня начало с чего–то… Знобит всего. Я затих. Нож в руке сжимаю… Не знаю что делать. Снег же идёт хлопьями. Да такой что не особо чего разглядишь. Вышел я из баньки. Стою. Озираюсь…Ага! Морда волчья из кустов выглядывает! Я напрягся. Жду… И вторая — позади баньки за ручьём!.. И третья — сбоку так, чуть подальше. Следят за мной. Не приближаются. Замерли. Ждут чего–то. Знака какого, что ли?..

Постоял я, подумал. Зашёл обратно, развернулся на пороге, ну, чтоб за спиной никого. Короче, только занял позицию: глядь, а передо мной, вот здесь, на пятачке перед банькой, стоит огромный волк… И взгляд у него — человечий прямо… Смотрит на меня не мигая. Не кидается. Просто смотрит. Что тут со мной произошло — не могу описать…Будто душу из меня вынимает… Почудилось мне, будто целая вечность прошла… Тут собака заскулила. Тоненько так. Никогда не думал, что собаки так скулить могут. А глаза у волчары… зелёные какие–то.

Не знаю, как я упустил… Только не заметил я в тот момент, как исчез волк. Мгновенно исчез. Словно и не было его! Как остальные волки ушли — видел. А этого — упустил… Проходит немного времени. Слышу конский топ. Стоит передо мной всадник на коне. При нём — две лайки. Спрашивает всадник про собачку. Говорит, его это лаечка. Мол, охотник он, наказал её, побил, а она убежала. А собака под лавкой сидит, скулит, выходить не хочет…

Ну, вытащил я кое–как собачонку, отдаю ему… А он схватил её в руки, как вещь какую–то, как захрипит вдруг, — и … перекусил ей горло–то! Клыки у мужика здоровенные такие! Кровища хлынула… Оторвал он ей голову. Кровь пьёт, чавкает. Потом остальное в кусты отшвырнул. А там — тени какие–то зашевелились. Пропала собачка… Тут же глянул на меня: вроде как молчать приказал. Я стою, как вкопанный. Совсем ошалел… И сгинул он. Будто и не было ничего… А я — как сел на лавку, так и пошевелиться не мог… Вроде — одеревенел.

Кузьмич Сидорова на смех–то поднял, конечно. Всю обратную дорогу по этому поводу балагурил. Однако, по рогам так и не врезал почему–то… Ночевать остались в деревне. Кузьмич с Витюней и шофером у своих знакомых что ли. Короче, от начальства подальше, к водовке поближе. А Михалыч с Сидоровым вдвоём в пустой избе одни остались…

Наутро Кузьмич Михалыча первым увидел. И ахнул. Стоит Михалыч на крыльце избы — весь седой, как лунь. А в избе Сидоров спит — спокойно так, сном младенца. А Михалыч мрачный весь. Говорит, всю душу из него ночью Лёха вынул: стоял у окна и выл по–волчьи. Полнолуние было.

Ну, что ж… Постояли они. Перекурили это дело. Потом «Урал» подошёл. И — поехали в город… А про случай этот Михалыч велел никому не говорить. И не ездили они больше туда. Ни на какие рекогносцировки. Ни за каким золотом…

Меня везут через весь город. Мимо одной больницы. Потом за спиной остается другая. А меня всё везут и везут куда–то в настоящей карете.

«Карета скорой помощи» — так, кажется, когда–то по своему функциональному предназначению называлась эта колымага. Доблестно обшарпанный приблизительно белого цвета Газ‑21. На улице крепко морозит, однако атмосферу в салоне автомобиля трудно описать простыми словами: это не жарища, и даже не финская сауна, нет, это натуральная эсэсовская душегубка времён холокоста. Дежурный врач и водитель приоткрыли для себя окошко и дышат в него. Мне, больному, увезенному из дома в неизвестном направлении, дышать нечем. Да и незачем, наверное, поскольку на мои хилые крики о помощи никто из партайгеноссе в передней части авто не отзывается.

Мне плохо. И поэтому по большому счёту мне всё равно — куда именно меня везут: лишь бы скорее привезли. Вообще–то у меня острое пищевое отравление, но, поскольку мне этого доказать врачу–терапевту, которого я вызвал домой, не удалось, то везут меня по подозрению в кишечной инфекции в инфекционное отделение больницы. То самое отделение, где мне предстоит увидеть реальных инфекционных больных самого разного направления. И не только увидеть, но и контактировать, то есть иметь полную возможность подцепить любой «букет» заразных заболеваний… Но пока мне всё равно, потому что мне просто плохо.

Наконец, подъехали к надписи на двери здания: «Приемный покой». Естественно, никакого покоя за ним не было да и быть не могло. Мозг мой, поверженный болезнью кишечных органов, соображал медленно и отрывочно. Зато работницы «приемного покоя» действовали молниеносно. Это напоминало блицкриг. Пока одна допрашивала меня по поводу моих ощущений, другая записывала что–то в свою «амбарную» книгу профессионально невменяемым медицинским почерком. А третья потрошила карманы моей куртки с целью изъятия у меня верхней одежды и ботинок. Наконец, конвейероприемный покой вплюнул своего клиента, раздетого и разутого, в недра здания.

Вот и палата. Кровать — прямая и жесткая, как сухой взгляд английской сиделки. Матрас — древний, облезлый и тонкий, словно простынка, — весь в безобразных недостиранных следах и разводах от конечных продуктов жизнедеятельности сотен (или тысяч?) предыдущих пациентов.

Вскоре в палату вошла пожилая энергичная медсестра и потребовала с меня анализов продуктов уже моей жизнедеятельности. Однако, после недавнего их изобилия наступил полный кризис. По–видимому, во мне не осталось ничего лишнего. Увы, мои адские усилия на протяжении всей ночи так не принесли желаемого результата. Ровно в шесть утра в палате врубили свет, убивающий всё живое, мирно дремлющее. Мрачная медсестра в течении некоторого времени высказала мне (в присутствии посторонних, разумеется, так как в палате я был, естественно, не единственным пациентом) всё, что она думает по поводу моего бессилия предоставить свои вещественные аргументы для анализов.

И вот надо мной совершается насилие с помощью прибора, именуемого клизмой. Результат, удовлетворяющий плотоядную старую медсестру, достигнут. Обездвиженный, в полной прострации, напоминая собой подержанное барбекю, я лежу на жестких прутьях сварной железной кровати сначала до завтрака, а потом и до самого обеда. В этот период ко мне трижды подходят люди в белых халатах и берут у меня кровь из пальцев, грубо и больно прокалывая и надрезывая их мелкими металлическими резачками.

Опрос больного, носящий явно формальный характер, бесконечен и бессмысленен: сначала участковый терапевт, потом врач скорой помощи, потом дежурная по приемному покою, затем эстафету опросов принимает дежурная по этажу, а уж после — врач, отвечающий за непосредственное лечение…

Кстати, ни в одной палате на этаже не было ни единого сидячего места (стула). В палатах вообще ничего не было кроме стареньких тумбочек и ужасно жестких кроватей. Для упрочнения их жесткости помимо прутьев решетки, красноречиво напоминающих о казематах, темницах и прочих узилищах, в пространство между прутьями на расстоянии сантиметров сорока друг от друга были приварены к кроватной раме железные трубы. Они так больно и безысходно врезались в поясницу, что от диких болей в ней возлежащим на этих спальных сооружениях часами не удавалось заснуть. А в шесть утра начиналось опять то же самое!

Зато больничное меню отличалось редкостным разнообразием и изобилием! Утром мне принесли замечательную овсяную кашу. То же самое было и в предыдущий вечер. И, ты не поверишь, дорогой друг, но я с неимоверной легкостью угадал название блюда в следующий раз! Между прочим, когда мне вручили, наконец, две старенькие тарелочки и алюминиевую ложку с разложившимися от старости зашорканными краями, я был почти счастлив.

Результаты анализов не стали известны ни через сутки, ни через двое, ни через трое, ни через четверо, ни через пятеро… Они всё–таки появились на прощание к восьмому дню моего пребывания в инфекционке. Впрочем, к тому времени никакого значения для процесса исцеления, помимо чисто информационного, то есть, как постфактум, они не имели ни для меня, ни для медперсонала. Короче, инфекции у меня не было, но доказательства тому проявились в самый последний момент, перед выходом из больницы.

На третий день меня изгнали в другую палату. Изгоняли меня ошеломляюще быстро, совершенно не давая опомниться. Так что половину вещей я даже не успел толком ни сложить, ни забрать. Новое местообитание представляло собой комнату на три койки. Комната резко отличалась от той, в которой я находился прежде. Она очень напоминала зоопарковские обезьянники. В помещении для обезьян (и для жирафов, кстати, тоже) одна из стен представляет из себя огромное смотровое окно. В него обезьян должно быть видно так, чтобы не оставалось ни одного уголочка, где бы животные были бы невидимы для зрителя. В моей новой больничной палате было такое же окно. Любой зевака, проходящий по больничному коридору, имеет полную возможность целиком лицезреть меня в любую секунду дня и ночи, включая любые интимные подробности. Бедные обезьянки! Как же им неуютно, оказывается!

Эта ассоциация усиливается ещё и оттого, что у палаты есть натуральная кормушка для зверей — шкафчик раздатчицы каши: именно туда всякий раз отправляются наши тарелки и кружки для их наполнения в часы приема пищи. Разницы между кормлением животных в коровнике и нами — никакой.

В туалете перегорела лампочка. Давно перегорела, не сегодня, не вчера — лет сто назад. Но её никто из персонала и не думает менять, несмотря ни на какие просьбы, а потому приходится дверь туалетную постоянно держать полуоткрытой. Невзирая на абсолютно сногсшибательную бесцеремонность уборщиц…

Ребята с соседних коек подсказали, что едва вырубят верхний свет, как в воздухе повиснет комариный звон. Откуда комары в феврале месяце? Когда за окном сорокоградусный мороз, откуда берутся летающие кровососы — потенциальные разносчики любой заразы?? Ну, как откуда? Из подвала, где всё давно отсырело, напитавшись разложившимися остатками содержимого прогнившей канализации инфекционного отделения.

Каждую ночь из соседней палаты доносится нескончаемый сухой кашель. Кому–то явно нездоровится. Жалко и того человечка и себя, честное слово, полное ощущение собственной обреченности: даже если у тебя и не было никакой инфекции, теперь она потрясающе реальна.

Жестокие боли в пояснице от лежания на железных решетках с поперечинами из труб вынудили меня обратиться к лечащему врачу. Дело в том, что на его вопрос при обходе больных палаты беспокоят ли меня боли внизу живота, ничего внятного я ответить не мог: из–за болей в пояснице я к утру света белого не видел внизу живота.

Печальноглазый сутулый врач в заношенном серо–белом халатике, почесав свою чеховскую бородку, предложил написать жалобу в горздрав, попросить у них новых матрасов, сочувственно покивал, повздыхал и ушел. Для начала я решил по сотовому телефону созвониться с горздравом по поводу жалобы. Увы, телефонные переговоры совершенно испортили моё настроение.

Сначала мне нахамили в приемной горздрава и перенаправили в крайздрав. Потом мне нахамили в приемной крайздрава и отфутболили в горздрав. После вторичного хамства горздрава я был перенаправлен в приемную главврача больницы. Там попроще получилось: сначала сказали, что главврача сегодня не будет, а потом посоветовали обратиться к начальнику административно–хозяйственной части (сокращенно АХО). Как потом выяснилось: главврачу больницы можно было и не звонить вовсе, потому что в больнице его нет никогда и ни для кого. За исключением тех редчайших часов, когда больницу посещает какая–нибудь сверхкомиссия по проверке какой–нибудь деятельности. Начальник АХО с явным раздражением, но всё–таки выслушал меня, как безнадежную личность, находящуюся в глубоком бреду, и ответил, что разберется и с заведующим отделением и с моим лечащим врачом так, что им мало не покажется, и… бросил трубку.

Больше я до него ни разу дозвониться не смог. Видимо, он засек мой номер и поставил его в черный список номеров, для которых начальника АХО нет и не будет никогда.

Когда на следующий день по дороге в курилку, которая находится в подвале, я увидел в коридоре на первом этаже целую тележку новых толстых матрасов, наивное сердце моё возликовало. Мои слезные моленья услышаны!! О, радость!!! Поясница, ты слышишь меня? Ты спасена! Мы все спасены!..

Тележка, погромыхав, удалилась. И не появилась более нигде. Я понял, что нормальные матрасы в больнице возможно где–то и существуют, но только не для больных.

Из соседней палаты к нам весь световой день таскается унылый зануда с гноящимися ногами. Ни о чем кроме своих болячек он не говорит и говорить не способен, а слушать с утра до вечера про паразитку–соседку, сглазившую его, агнца такого, нет ни сил, ни мочи. Впрочем, всё это — лишь когда Вован трезв. А трезв он не всегда.

А вот когда Вовчик пьян (а если уж он пьян — то вдребезги), тематика его разговоров становится откровенно гнусной. Вещает он исключительно о женщинах. Вернее, о том, какими грязными способами он ими собирается овладеть. Причем к объектам своих немедленных вожделений он относит практически всех особ женского рода: от маленьких детей до старух.

Спиртное же у Вована имеется регулярно. На какой бы то ни было больничный режим ему наплевать. Вован полагает, что имеет на это полное право. Ноги–то ведь не зря гноятся: ВИЧ-инфекция. И потому он охотно готов плевать на всех и на всё. Кстати, плевки эти, самые натуральные, в прямом, то есть, смысле, — по всем коридорам и на всех лестницах от первого до третьего этажа. Особенно после того, как уборщица только закончит свою работу.

По удвоившемуся количеству полупьяных вооруженных конвоиров (кобура с пистолетом Макарова — при каждом, как положено) в сырой подвальной курилке с хлюпающими канализационными трубами над головами курильщиков начинаю догадываться о том, что на первый этаж инфекционки сегодня, в день святого Валентина, завезли дополнительную партию больных заключенных. Узников наших доблестных тюрем сюда завозят постоянно. А куда их ещё девать? Судя по пьяным голосам, всех конвоиров в наших краях зовут исключительно валентинами. Глядя на них, я вдруг вспомнил и отчетливо услышал далекий ахматовский голос: «…Я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью был.»

Свидания родных и близких с инфекционниками ежедневны. И принести сюда могут всё, что угодно. И пронести в палату тоже. Никто не смотрит за содержимым передач. Вовчик, впрочем этим не ограничивается. Под вечерок подземными ходами (все здания на территории больницы связаны между собой ещё и таким образом) он отправляется из нашего корпуса в главный, а оттуда в ближайшую торговую точку за спиртным.

В один из дней случайно натыкаюсь в курилке на женщину в резиновых сапогах и перчатках с пластмассовой бутылкой в руках. В бутылке хлюпает омерзительно пахнущая белесая жидкость. На крышку бутылки надета брызгалка. Женщина нажимает на брызгалку. Внезапно бутылка вырывается из её рук, падает на бетонный пол, и жидкая отрава струей расплескивается по всему полу. Женщина от неожиданности сначала визжит. Потом успокаивается. Потом поджигает кусок картона и уходит в неосвещённую темную часть подземелья. Там, во тьме, она находит два вонючих хлюпающих открытых колодца, из которых столбом вырываются тучи комаров, что–то поджигает и бросает в эти зияющие отверстия. С чувством исполненного долга медработница удаляется. Количество комаров в палатах в те самые сутки удесятерилось: к прежним насекомым добавились изгнанные из люков.

А вечером того же дня в той же курилке рядом со мной достает из портсигара папиросу «Беломорканал» мужчина с обширно татуированными руками и широкой золотой цепью с крестом на шее… Он медленно с достоинством закуривает. И резкий запах анаши начинает растягиваться по всем подземным коммуникациям больницы.

Нет, уборщицы у нас бдительные. Ближе к одиннадцати часам вечера они начинают регулярно заглядывать в нашу палату. Каждые полчаса. Вдвоем. У одной в руках ведро с мутной водой, а у другой — швабра с грязной тряпкой, воображающей себя флагом. Это они проверяют: не курим ли мы в туалете. Мы–то не курим, но приходит ВИЧ-персона по имени Вован, заходит в туалет и, конечно, курит. В палате, конечно же, крепко пахнет табаком. Бдительные уборщицы рвут и мечут, потрясая ведром и шваброй. Не на гнойного Вовчика, разумеется, а на нас…

______________________________________________________________________

И всё–таки он наступил! Наступил–таки тот благодатный день, когда скромно, озираясь, потихонечку, мне удалось покинуть эту больницу. Живым и относительно здоровым. И пусть на улице всё ещё стоял лютый мороз, но, Боже мой, как ярко, как радостно сияло солнце! Солнце Свободы!

Во всякой земле у человека свой особый склад характера получается. Учёные давно говорят, что та местность, те природные условия, в которых находятся люди, непременно оставляют неизгладимый отпечаток на их поведении, на речи и на привычках.

Разные люди живут в Сибири. По–разному они себя ведут…Но когда–то произошли в моей жизни два случая, которые, наверное, могли случиться только здесь. Время от времени в суете своей и ожесточенности людского бытия вспоминая о тех случаях, я и сам себя переспрашиваю: «Да было ли это? Можно ли даже представить себе такое в нынешнюю–то пору?» А ведь было.

Однажды ехал я в летнем пыльном переполненном автобусе из Саяногорска в Черёмушки. Есть такой поселок городского типа, построенный для семей строителей Саяно — Шушенской ГЭС.

Духота в автобусе стояла неимоверная. Ехал я в командировку, в первый раз в те места. Руки у меня были заняты поклажей. Стоять приходилось на ногах всю дорогу, ощущая, как со всех сторон потная людская огнедышащая масса сплющивает тело. В общем, натуральные «шпроты в банке», даже ещё хуже, потому что вряд ли кто–то станет так трясти и швырять из стороны в сторону консервы, как это делают с людьми в старом рейсовом автобусе. И, хотя природа за окном поражала великолепием: мощные горные обрывы из прекрасного белого мрамора, тихая изумрудная река и бесконечные, поросшие пышным лесом горы с обеих сторон, — настроение и состояние моё было очень и очень неважным.

Наконец, мучения завершились. Двери автобуса после некоторого усилия разжались. Народ мгновенно хлынул наружу. И в этот момент ко мне подошла женщина и вдруг спросила: «Вы окрошку хотите?». Я до того вымотался, что не удивился и не стал ни о чем спрашивать, а ответил утвердительно и пошел за ней. Женщина привела меня в свою квартиру, тоже ни о чем не спрашивая. Там я прошел на кухню, сел за стол. Она налила мне тарелку окрошки. Тут же пришли с улицы её муж и дочка среднешкольного возраста. Они тоже сели возле меня и стали есть окрошку.

Поев, я встал, поблагодарил за угощение и ушел. Больше мы никогда не виделись. Вроде бы ничего особенного, если не учитывать того, что я совершенно не знал и не знаю ничего об этой женщине, а она видела меня в первый и последний раз. И ей, действительно, просто захотелось угостить меня окрошкой. И мы оба не догадались даже про имена друг у друга поинтересоваться. И ничего более не было, понимаете?

То есть, на самом деле произошёл нормальный случай, когда человек просто так сделал добро для другого человека! И никакой корысти в этом не было никому. Просто душа захотела добра…

Второй эпизод случился в деревне под названием Орье на берегах реки Кан, в верхнем её течении. Дорога до деревни тогда уже была. Плохонькая. Проселочная. Вдоль дикого берега, через тайгу. Но была. Приехал я на вездеходе гусеничном с товарищами по экспедиционным делам, лесника искали.

А время — сенокосное. Солнце палит нещадно. Полдень. Народ весь — от мала до велика — на покосах. Ходили мы, ходили по деревне — от двора к двору. И ничего понять не можем. Кругом — ни души. А все калитки во дворы и двери в избы… не заперты. Заходи — живи, делай что хочешь. Пошли в магазин: пить захотелось, жарко. И в магазине всё открыто, а никогошеньки нет! Что за чудо такое? На полках — съестное, спиртное, всё что угодно, а людей нет. Мы, конечно, не взяли ничего, раз тут такое доверие. Вышли из магазина и из колодца ведро воды набрали, утолили жажду… Оказывается, в этой деревне никому в голову не приходило никогда запираться! Не боялись люди людей. Знали, что никто чужого не возьмёт. Никто!

Вот, собственно, и всё. Как только назвать мне такое? Наверное, просто: открытое сердце.

Живут эти люди с открытым миру сердцем. И в силу сердец верят безоглядно. И зла ни на кого не таят и не ждут ни от кого никакой пакости.

Низкий вам поклон, ЛЮДИ ДОБРЫЕ…

Горят фонари на гранитной набережной большого города. Сплетаются и расплетаются отблески на текучей зыбкой речной воде. Такие переплетения сравнивают иногда с арабесками, прихотливым насыщенным орнаментом из геометрических и стилизованных растительных мотивов, в которых порой видятся древние слова на арабском языке. Оттого и зовутся арабесками…

Всю ночь горят фонари. Всю ночь плывут по речной воде огненные исчезающие строчки. Словно сама наша жизнь пытается поведать о себе. Но мы не успеваем прочитать. Кто знает, а нужно ли заглядывать в эту книгу судеб? Что там увидится? О чем вспомнится? Да и было ли это на самом деле? И было ли именно так? Кто знает? Кто знает?…

И чьи это тени мелькнули сейчас там, между строк? Может быть, те самые, из давней ночной метели на дороге, когда вдруг, словно из небытия, возникло перед фарами старенького «уазика» бесконечное оленье стадо, пересекающее вместе со струями белесого ветра переметенное снегом дорожное полотно? Бредут олени, низко наклонив головы, увенчанные тяжелыми рогами, бредут, не торопятся. И нет им, как той метели, ни конца, ни края…

«Жизнь — это не то, что происходит с человеком, а то, ЧТО он помнит и КАК он об этом помнит,» — писал когда–то Габриель Гарсия Маркес. Всё верно: что помнится — то и было.

Бредут оленьи стада через снежно–дымный февраль, через сверкающие мартовским солнцем ледяные пространства, бредут к оживающей на глазах июньской тундре, и вот уже широко, словно морошка, рассыпаются по щедрой августовской земле. Будто маленькие солнышки, желтеют, оранжевеют всюду волшебно–вкусные ягоды. Так зовут, так неудержимо манят к себе, как, наверное, манят старательские сердца кусочки таежного самородного золота.

Вот сверкнуло оно на самом дне глубокого шурфа, выкопанного вручную вечно небритым согбенным рабочим–шурфовщиком, присевшим теперь на бревно и безучастно смолящим удерживаемую дрожащими пальцами то и дело гаснущую папиросу. Его можно понять. Со стенок узкого, как нора, шурфа постоянно отовсюду сочится грунтовая вода. От этого они вечно отваливаются и сползают на жидкое чавкающее дно. И для того, чтобы углубиться хотя бы ещё на чуть–чуть, он вынужден успевать убирать всё вокруг помногу раз подряд. И теперь ему совсем не до того бесформенного золотого кусочка, над которым счастливо приплясывает участковый геолог…

Капает, сочится, тихо журчит вода. И вот уже падает, несется она по многометровому железному желобу промывочного прибора, унося в своей мути всё лишнее, легкое, песчаное и глинистое… И подходят к металлической колоде люди, и открывают её, предвкушая золотую добычу. Они громко возбужденно переговариваются, с грохотом отстегивая железные крышки, и вдруг умолкают. А на черных рифленых резиновых ковриках среди тяжелого рыжего песка виднеются фрагменты человеческих костей и стреляные полусгнившие патронные гильзы.

А вечером, за молчаливым ужином, кто–то рассказывает о том, что когда–то на этом месте находился сталинский лагерь, и первыми рабочими на золотых россыпях были заключенные того лагеря…

Течет речная вода, всё смывает, всё вбирает в себя, словно живая память: и слёзы человеческие, и радость, и кровь, и судьбы… И поднимается, выходит порой вода из берегов своих, торжествуя повсюду, а потом опять спадает, оставляя за собой лишь мелеющие на глазах мутные лужи. Вроде как и не было ничего.

Только что это там мелькнуло? Там, в луже посреди полуразмытой грунтовой дороги! Речка сибирская Панимба далеко в стороне. Словно ни при чём совсем. А в луже, мелкой широкой луже темнеет рыбьей своей спиной хариус. Слышит он, как приближается к луже бульдозер. Замер и слушает. И в бульдозере его тоже заметили. Бежит по луже к хариусу бульдозерист. Машет рукой напарнику: давай, мол, помогай. А не даётся им хариус! Носится по луже, как торпеда, из–под самых рук ускользает, всё цепляется за обмелевшую жизнь. Подъехало начальство бульдозерное. Самосвалы с другой встречной стороны подкатили. Гоняется народ по луже за хариусом. А толку ничуть. Глянул взмокший бульдозерист на отчаянную рыбёху, взобрался в кабину, завел свой агрегат, опустил нож бульдозера и…сделал им канаву от лужи до самой Панимбы: плыви, возвращайся в речку, герой! Радуйся жизни! Заслужил.

И всё бежит, бежит вода речная. И всё дрожат, дрожат, отражаются, сплетаются и расплетаются на ней арабески…

В пронзительно синем небе гуляет радостное чириканье невидимых воробьёв. На широкой площади возле танка–памятника очередной ежегодный митинг по случаю Дня Победы. Возбужденно суетятся телевизионщики, невдалеке играет бравурная подобающая такому случаю музыка. Гремят литавры, сверкают на солнце трубы.

Микрофон, как всегда, в самый неподходящий момент «фонит» до рези в ушах. Местный холёный депутат недовольно морщится: «Ну, сделайте немедленно что–нибудь с этим безобразием». За спинами взрослых бегают друг за другом дети с шариками и флажками. Бегают, балуются, визжат, ни на что не обращают внимания. Даже на депутата: дети есть дети…

Отзвучали речи с временной трибуны, собранной по случаю праздника возле танка. Какие–то люди с дежурными повязками на рукавах деловито формируют людей в колонну для шествия к центру города. Всё как всегда. Впереди реденькая группа ветеранов, следом важные лица города… ну, и все остальные за ними. Группа офицеров докурила в сторонке и, оживлённо беседуя, пристроилась сбоку к колонне. Маленькая девочка плаксиво требует мороженого. Молодая женщина отчитывает её. Затем сдаётся, и они устремляются к лотку с мороженым. Потом — догоняют движущуюся людскую массу.

И вот колонна по широкой улице приближается к центру. Девочка давно доела мороженое и теперь, удерживаемая материнской рукой, вертит головой, пытаясь куда–нибудь ускользнуть, потому как ей скучно.

«Мам! Ну, мам!! Смотри: фуражка! Фуражка!!!» — резко и звонко закричала девочка, тыча сразу всеми пальцами свободной руки куда–то вверх. Все стоявшие рядом невольно задрали головы.

Действительно, впереди на балконе третьего этажа жилого здания, мимо которого собиралась пройти колонна, стояла девушка лет шестнадцати. В вытянутой вперёд и вверх руке она держала обыкновенную солдатскую фуражку. Рядом с ней находилась женщина в черной косынке, по–видимому, мать. Женщина эта держала лицом к колонне большую фотографию с траурной черной ленточкой в уголке. С фотографии на всю улицу улыбался молоденький ушастый парнишка в гимнастерке. Обе женщины, молча, не шелохнувшись, смотрели на приближающееся шествие.

Ветераны, находившиеся во главе колонны, вдруг, сами того не осознавая, остановились напротив балкона. Следом за ними встала и вся колонна. Офицеры, глядя наверх, один за другим потянулись к козырькам своих фуражек. Словно осеклась, смолкла бравурная музыка.

Наступившую заминку оборвала та же капризная девочка: «Мам! Ну, мам! А чё все стоят?! Ну, пошли, мам!»

— Да, тихо вы! Слышите! Тихо! — послышался в ответ чей–то негромкий, прерывающийся от слез, голос.

Суетливые люди с нарукавными повязками, очнувшись, ринулись к стареньким ветеранам. Начальствующие недовольно поморщившись закивали на свои дорогущие деловые наручные часы… И всё двинулось дальше.

А позади удаляющейся колонны под тем же чистым пронзительно синим небом продолжали стоять на своём балконе юная девушка с фуражкой в руке и взрослая женщина с большой фотографией стриженого улыбающегося паренька.

Звали её Евпросиньей. То ли родители были не шибко грамотными, то ли что–то иное имели в виду, ну, в общем, так она и выросла. Мечтательная. Навыдумывает сама про себя невесть что и ходит, и ходит с этим вокруг да около, а сказать ничего не может, только улыбается всем подряд..

Отправляли её в школу сначала, потом в институт, такой, где не учатся, а других людей изучают, потому что в школу она всё равно бестолку ходила. Нет, в том–то и дело, что глупой её признать было нельзя, но и научить ничему невозможно. Она всё заранее знала, на всё имела свои особые понятия. Просят её, к примеру, книжку почитать. Она не отказывается. Улыбнется в ответ, закроет глаза и читает, и читает с закрытыми глазами на непонятном языке что–то мудрёное. У педагогов до истерики доходило. А ей хоть бы что: стоит, улыбается.

Ну, привели её в институт, напичкали химией, электродов навтыкали, собрались показания снимать, а она спит. Не добудишься. Проспалась — опять улыбается. Стали на неё специально кричать, чтобы больше никому не улыбалась. А она глаза закрыла и улыбается никому. Ну, что с ней делать?.. Домой отпустили не солоно хлебавши.

И потянулся к ней народ разный: убогие, нервные, сирые, нищие, богатые, блатные, верующие, безбожные, старые и малые, наивные и всякие хитрющие да наглющие… И что уж там с ними происходило, никто не сказывал. Не потому, что люди так умеют тайны хранить, а потому что никто достоверно ничего не помнил: как через порог к Евпросинье ступят, так и отшибает у них всю мирскую память до самых кишок. Говорила ли она с ними о чем, творила ли чего — неведомо. Только вся их жизнь после той встречи в корне менялась: не оттого, что все их прежние желания вдруг начинали исполняться или все хворобы телесные исчезали, нет.

Просто сам народ другим становился. Чище. Улыбчивее. Совестливее. На жизнь никто больше не жаловался, ни себя, ни ближних, ни Бога не проклинал… И само собой почему–то начинала вокруг люда того, чудодейницу благокозненную посетившего, вся грязь мирская исчезать. Многие говорят: дышать стало легче, воздух иным сделался.

А когда наступал для кого–то из паломников евпросиньиных час его последний, вдруг словно открывалось взгляду его нечто великое и тайное, похожее на её странную кроткую улыбку. И вспоминал он о чем–то, и шептал, затихая: «Господи! Евпросинья…»

Жил в одной деревне свой дурачок. Вся деревня им гордилась, потому что теперь не как в старые времена, теперь дурачков в деревнях мало. На всю округу такой дурачок был один. Многие приходили из неблизких даже мест просто так на дурачка посмотреть.

А он как заметит, что его смотреть идут, тут же приосанится весь, рубаху поправит, ремешок подтянет, на голову свежий дурацкий колпак с блестящими бубенчиками надевает: милости просим! А подойдут: он уже приплясывает от удовольствия и поёт о чем–то непонятном своим дурацким голосом. И все довольны были, потешались над дурачком от души. А как потешатся, семечки погрызут, пощелкают, так и домой возвращаются.

И дурачку хорошо жилось, все его жалели, угощали леденцами–монпасье. Дурачок слово это выговаривать не умел, а сласти страсть как любил. Ходит за кем–нибудь и канючит одно и то же: «Дай мампасе, дай мампасе, дай–дай–дай». Пока не дашь — не отстанет. Вот все и давали, что ж поделаешь, если жизнь такая.

Детишек дурачок никогда не обижал. Бывало, бегают они за ним гурьбой, кто за штаны дёргает, кто пальчиком ему грозит, и все хором кричат: «Дурачок! Дурачок!» А он в ответ: то козликом блеет, то подпрыгивает, то рожицы корчит смешные и… это… язык высовывает изо рта и крутит им по–смешному так, по–глупому. Что с него возьмёшь, если он и вправду дурачок?!

Много лет так прошло. Стареньким дурачок сделался, уже не прыгает, как раньше, и поет–похрипывает, и забываться начал: идет, идет по дороге и вдруг к забору или ограде свернет и спать укладывается калачиком. Ладно бы только летом, а то и зимой случалось, совсем замерзнуть мог, пригляд–то за ним не тот стал. Ранешние–то бабки зорко следили за дурачком, а нынешние за внуками–то не шибко смотрят, а тут чужой глупый человек. Обветшал дурачок и в одёжке тоже. И кормежка не та стала.

И поселился в деревне добрый деловой человек, так он про себя сказал, вот ему и поверили. Дом крепкий построил. Саженцев яблоневых навёз откуда–то, деревенских на работу нанимать начал, платил хотя и не шибко, всё обмишулить норовил, но раньше–то и того не было, а тут вот — пожалуйста.

Дурачок тем временем совсем сдал, усох и вовсе не скачет уже козликом, и бубенчиками не звенит, и видит плоховато, всё на завалинках тулится вечно и дремлет, ну, ещё кряхтит иногда.

Вырос яблоневый сад, прибыток давать стал хозяину. Хорошие яблочки, наливные. Людям хозяин не очень доверял, завел собак цепных яблони свои сторожить, днем на цепи, а на ночь ограду закрывал и гулять их отпускал по саду. И собачкам хорошо, и сад в целости. Всё бы ничего. Только детворе разве втолкуешь: им куда нельзя лазить — там мёдом и намазано.

Сговорилась ребячья ватага в саду ночью яблок наворовать. У самих ведь яблони есть, а для них вот — слаще чужих, запретных в целом свете не найти. Ну, и полезли через ограду! А собаки злющие — тут как тут! Кидаются на ребятню бестолковую. Крику детского, лаю собачьего — до небес среди ночи–то. Далеко слыхать. Хозяин в окошечко выглянул, а собачек убрать не шибко торопится, хочет, чтоб его кобели страху нагнали на воров. Ватага храбрая поразбежалась, а двоим детишкам не повезло, окружили их псы, вот–вот рвать начнут.

И вдруг наш дурачок седенький объявился! Видно дремал неподалёку. Как кинулся он на собак, как начал их от детей отгонять, откуда только силы у старого взялись! Лает на собак, дразнится, кулачками им грозит. Успели ребятишки убежать, только дурачку… не повезло ему, сильно не повезло. Шибко собачки злыми оказались…Пока люди соседские понабежали, пока хозяин псов своих отогнал…А поздно уже. Не стало дурачка.

Вот и прикинь теперь: всю жизнь ведь он для всех дурак дураком был, а какое сердце нежное и отважное хранил в себе. Какая любовь в нем была к ребятишкам маленьким… Никто о том и не догадывался …

Этой ночью снился мне странный сон… Огромные–преогромные врата посреди неба. Резные, вроде как из наиценнейших пород деревьев: и черного, и красного, и коричневого, и белого, и желтого — всех цветов и оттенков, какие только бывают. Резьба искусная, тонкая, всё до самых мелких деталей разглядеть можно: тут и виноградные лозы с гроздьями, и львы рычащие, и медведи, и зайчики, и птички поют, и леса широкие, и реки текучие, и горы высокие, дальние, серебристые… Стал я вглядываться: а оно всё живое и есть! Шевелится, дышит, ветрами шумит…

А перед вратами теми облака белоснежные клубятся, и выглядывают из них отовсюду, как из кустов, малыши–ангелочки. Видно, что много–много их там. Выглянут и снова прячутся.

— Да, что ж это делается, куда вы поразлетелись, поразбежались–то опять, а?! Ну–ка, быстро сюда! Эй, малышня! Хватит копошиться, в кошки–мышки играть, а то я сейчас уже рассержусь!

Громыхая зычным голосом, прохаживается вдоль врат насупленный здоровенный дядька с широкой стриженой бородой и зорко посматривает на ребятню. Раз! Ухватил одного, который зазевался, приоткрыл врата и подбросил его легонько туда. И полетел малыш, ревя и посверкивая крылышками, полетел на землю, в новую свою жизнь…

— Игнат! У тебя когда отпуск в этом году?

— В октябре, я же говорил!

— У, всё как не у людей, — Ольга, жена Игната, надула губы и пошла в спальню к дамскому столику.

В матче Россия — Камерун, который смотрел Игнат, наступил перерыв между таймами. Он убавил у телевизора звук и, чтобы скоротать время, пошел к супруге.

В начале матча наши умудрились пропустить мяч в ворота. Пиво кончилось. Настроение — соответствующее.

— Мы в прошлом году ездили в июне в Таганрог на Азовское море. Помнишь? В позапрошлом году у матери в деревне всей семьей когда были? В августе! На меня и так косо смотрят на работе, если б на октябрь не согласился, то в декабре бы в отпуск выпнули.

— В Испанию хочу.

— Что?

— Хочу, говорю, в Испанию!

— Я не понял.

— Ну, если не понял, иди свой второй тайм смотри, начинается уже.

— Нет, ты погоди. Какая Испания? У нас на нормальную машину денег нет, «шестерка» скоро совсем сгниёт, а ты…

— А я что?! Жизнь проходит, ни я, ни ты, ни дочь твоя ничего в этой жизни не видели, что другие видят. Мне уже четвертый десяток пошёл, а что я в жизни знала? Ну, что? Таганрог твой любимый? Или коровники деревенские? Дочь бы пожалел! Мир, Игнат, он — большой! В нём столько интересного! А деньги? А что — деньги? Сейчас можно под отпуск взять кредит, съездим, да рассчитаемся потом как–нибудь потихонечку. А? Я — бухгалтер–экономист, ты на стройке своей шабашку найдешь, было бы желание.

От неожиданности Игнат не знал что сказать: постоял, потом, молча, махнул рукой и, как был в тапочках и в трико пузырями, так и отправился за пивом в киоск через дорогу. А наши–то так проиграли: ноль — один.

Лена — дочка–первоклашка за маму — горой. Тоже в Испанию собралась. Игнат поначалу их всерьёз не воспринимал, дразнил даже. То, говорит, в вашей Испаньи все мужчины- испанцы ходят в эспаньёлках, это, мол, такие испанские ёлки специальные, а женщины–испанки и того чуднее, потому что испанкой называется страшный грипп, от которого скончались некоторые вожди мирового пролетариата, Яков Свердлов, например. А уж если сойдутся вместе испанцы да испанки, то сразу начинают плясать танец падэспань.

Ольга от его шуточек печально опускала глаза и замыкалась. А Ленка шумно уходила в свою комнату и вскоре вывешивала на двери объявление «Папе не входить!»

И вот однажды ночью Игнат из долгих всхлипываний жены, вдруг, узнал, что весной у них будет ребенок, а это значит, заветная Ольгина мечта так и останется мечтой теперь уже если не на всю жизнь, то на долгие годы… И сломался мужик. Согласился на Испанию, сердце не камень, особенно, когда плачущая беременная жена спрашивает: «Ты меня любишь?» Спрашивает, а сама, не дожидаясь ответа, опять заливается слезами. Маленького тревожить нельзя. Испания — так Испания. (Стой, стой, стой. Погоди целоваться!) Но с условиями!..

Условия были экономические и медицинские. Первое: сам Игнат никуда не поедет, Во–первых, дорого, во–вторых, должен же кто–то зарабатывать на гашение кредита. Второе: учитывая положение Ольги, по Испании никуда не шастать и не шарахаться, вести себя подобающе.

В общем, оформили кредит, купили билеты, путевки, и улетели счастливые. У радостной Ольги перед отлетом в мыслях кастаньеты, гитары, фламенко, короче, ни о чем думать не может. Только прилетела в Испанию, как выяснилось, что денег на сотовом телефоне практически нет. А как без связи две недели в чужой стране? Ужас. Хватило только на смс–ку панического содержания.

Озадачился Игнат, но тут же и сообразил, что пополнить счет жены может он у себя в стране через терминал в магазине. А денег наличных, гм, кот наплакал. Надо снимать с карточки в банкомате. Решил Игнат всё снять, чтоб десять раз не бегать. Тем более, что всего на карте было тысячи три.

Прибежал к банкомату, карточку пластиковую вставил, код набрал, сумму набрал, ждёт. А банкомат денег не выдает, на экране надпись, мол, сбой в программе. Игнат скорее к другому банкомату. Тот карту принял и отвечает, что денег на ней нет. Оказывается, сбой сбоем, но деньги–то предыдущий банкомат со счета снял и как бы виртуально их выдал. А фактически — нет. Вот такая закавыка. Игнат — в банк. Так, мол, и так, деньги верните. А банковские служащие ему в ответ: пишите заявление, рассмотрим, если всё верно, то через пару месяцев получите. Кошмар.

Приходит Игнат в бригаду свою на стройку. Всё рассказал. Мужики говорят: ладно, скинемся, вернем тебе «трешку», чтоб Ольгу выручить, но тут такое дело, в поселке за городом километрах в ста двадцати можно подзаработать у частника, но срочно. То есть, сегодня же договорено там собраться.

Дали мужики Игнату денег, сами на шабашку рванули, а его там договорились поджидать, уже на месте. Игнат — бегом в магазин к терминалу, все три тысячи жене на счет телефонный скинул, выгнал из гаража «шестерку» свою и погнал в посёлок по шоссе.

Через полста вёрст шоссе кончилось, началось бездорожье. «Жигулёнок» по колеям кое–как ползёт, шаг вперёд, два назад. И тут ливень как грянет! Да такой, что двигаться куда–либо бесполезно. Сидит Игнат в машине, совсем приуныл. Деньги потерял: если и вернутся, то Бог знает когда. Жену с ребенком без связи отправил за тридевять земель, в чужую страну, что там с ними?. И бригаду свою тоже подвёл и позвонить невозможно: тот поселок в тайге выхода на сотовую связь пока не имеет. И надеяться, что в такую погоду будет попутка, мягко говоря, очень сомнительно. Ребята–то проехали по–сухому на «Ниве» бригадира. А теперь и «Ниве» не вылезти обратно по грязи пока дорога не подсохнет немного. Короче, приплыл Игнат…

Сидел он в кабине, сидел, ночь настала, так и уснул за рулём.

И вдруг часа в три ночи сотовый зазвонил: Ольга!

— Алё, алё! Игнат! Спасибо, родной, за телефон! Мы уже в гостинице! У нас третий этаж! Тут так хорошо! Внизу музыка играет, свет переливается кругом гитары, фламенко прямо в фойе танцуют, женщины такие красавицы! Фрукты! Пальмы! Бассейн под окнами! Море недалеко шумит, народ улыбчивый, загорелый… Красота! Ленка тебе привет передаёт! Какой ты у нас молодец! Как мы тебя любим!

— Оль, береги себя, Оля! Вы с дороги, с вещами, ложитесь спать, отдыхайте…

— Как ты там, родной?..

— Всё хорошо, Оля, всё нормально. Поцелуй Ленку. Я вас люблю!..

Захоркали олени. Заскрипел наст под полозьями аргиша, пришедшего к буровой из недальнего стойбища. Аргиш — олений обоз. Одни нарты низкие — мужские, другие — с высокими бортами — женские. Женщина в нарядной панице, обшитой национальными ненецкими узорами ведет за ручку малыша, укутанного в совик. За ними тянутся к жилью и ребятишки постарше. Совик — мужская ненецкая верхняя одежда из шкур, шерстью наружу, с наголовником и, иногда, пришивными рукавицами. Паница — женская шуба из оленьей шкуры мехом наружу, тоже ненецкая. Да, и не мудрено это, когда в гости приезжает ненецкая семья. Похожая одежда есть у многих народов Крайнего Севера, у чукчей, например, примерно то же самое зовется кухлянками.

Род Салиндеров круглый год каслает (кочует) по просторам Гыданского полуострова. Там, на севере, живут их родственники — Яры, южнее соседствуют с Салиндерами роды Вануйто, Худи, Харючи и Тёров. Но Тёров здесь меньше других, — так их всегда было меньше.

Еля заходит в дверь, здоровается, садится на табуретку. На нем нарядная вишневого цвета малица. Надевается эта северная рубаха с капюшоном, выделанная и сшитая из качественных оленьих шкур, через голову (молний у настоящих малиц не бывает), но сейчас в поселке их делают и просто из крепкого непромокаемого тканевого материала. Длинные рукава, удобный капюшон хорошо защищают от холода при езде на снегоходе и оленях. Малицы — хороший, теплый вариант одежды для охотников, рыболовов, для всех, кто долгое время проводит на морозе. Ездить на снегоходе, каслать на оленях, рыбачить и охотиться в зимнее время комфортно именно в этой изготавливаемой по индивидуальным размерам северной одежде.

— Еля, чай будешь?

— Буду.

Пока я включаю чайник, Салиндер копается в сотике. И вот в вагончике раздается голос Лены Лаптандер, за которой давно уже закрепился титул «жемчужины Ямала». Лена поёт на родном языке простую песню о тундре на музыку ненецкого композитора–классика Семена Няруя. Мы выходим на улицу сделать пару фотографий на память. У моих ног лежит на снегу хорей — острый шест, которым погоняют оленей. Хорей — вещь ценная в ненецкой общине. Делается он из дерева вручную. Нетолстое бревно раскалывается на четыре части, и хозяин нарт простым ножом долго и упорно вырезает из него хорей нужной ему толщины и длины.

— Куда путь держите, друзья? — спрашивает Еля.

— На Пырцяхарвутаяху мимо холмов Турхуты — Харвут и далее на Мессо..

— А, знаю те места. Бывал там не раз со своим аргишем. Там ягельник хороший. Олешки любят туда каслать. Особенно по зиме.

— Слушай, друг, мы туда идем двумя вездеходами через Мудуяху. Ты эту реку должен хорошо знать. В позапрошлом году мой отряд там изрядно помучился прежде, чем смог наладить нормальную ледовую переправу.

— Это почему? Что помешало? Ага, смотри, у тебя чайник закипел.

— Вижу, вижу. Возьми кружку, извини, что чай не весовой, а в пакетиках.

— Ничего, ничего. Наливай. Сахар есть?

— Держи ложку для сахара. Так вот, началось с того, что подъехали мы к берегу Мудуяхи среди ночи, а там — обрыв здоровенный. Начали искать спуск, а понизу, под крутым спуском — озеро затаилось, чуть в него не провалились. Съехали на речной лёд, а под ним пустота, вода ушла, лед проламывается. Попытались выехать на противоположный берег, а подняться не можем — круто: и близок локоть, да не укусишь. Пришлось по какой–то протоке мудуяхинской долго–долго ехать, выбирать место для выезда. Ох, накувыркались тогда. Больше нам нигде таких трудных мест не встречалось. В чём дело, Еля? Может, ты что–то подскажешь?

— Может, и подскажу… Не знаю, однако, поможет ли это тебе? Когда–то в старые времена на этой реке было великое сражение. Много сильных воинов полегло тогда. Так старики говорят. Мои сородичи на Мудуяхе не раз находили древние могилы и копья. Знаешь, что хорей — острая штука, похож на копьё, так вот если хорей воткнут острием в землю, то это значит — мир на земле, а если наоборот — готовься к войне. Духи убитых мечутся над землей, ищут дорогу в подземное царство Нга. Инуцяда — злой дух, лишающий человека разума и Иханзосяда — дух, уносящий разум в подземный мир, — носятся над полем древнего сражения, лишают разума тех, кто случайно попадает туда, путают им дороги…

— И как же уберечься от всего этого? Как пройти в целости и сохранности заклятое место?

Кажется, Еля не слышит меня, Продолжает свою речь, словно обращаясь к кому–то другому…

— Си ив Нга ню — семь сыновей властелина Нижнего мира управляют там, безобразная Малдэнга — без рта и заднего прохода — выползает из подземного царства, пугает живые души. Яростный, гневный Явол, дух–разрушитель, шевелит землю, проносится под ногами неглубоко, летит к подземным огненным морям, дикая Хабцяно Минрена визжит, лишает сил и здоровья. Все они там. Возле могил великих героев. А в сумерках маленькие сихиртя выезжают на огромных мамонтах и пасут их, и поют древние печальные песни над полем кровавой битвы…

Азартный у нас народ, можно сказать, иногда просто отчаянный.

Выскакиваю из вертолета, едва присевшего на маленькую деревянную площадку. Ветер сразу же накидывается, пронизывает насквозь и пытается сбить с ног. Свист и грохот винтов. Говорить что–либо — бесполезно, всё как в немом кино. К нам бегут со всех ног по узкой тропочке в снежных барханах люди с огромными баулами. Смена вахт в тундре. Одни только что прилетели на работу, другие тем же рейсом отправляются домой. Спешка сумасшедшая. Пока последние из вновь прибывших, усиленно корячась, ещё только пытаются выгрузить свои пожитки из вертолета, туда же полным ходом начинает грузиться команда отъезжающих. Все толкаются на встречном ходу, увесистыми сумками своими пробивая себе дорогу в светлое будущее.

Внезапно сталкиваюсь нос к носу с Цуранком. Он миролюбиво улыбается. Вахта его кончилась, отчего бы и не поулыбаться в кои то веки. Не любят его на буровых. Нет, не так. Его не просто не любят, а ненавидят смертным боем, да всё бестолку. Цуранок прекрасно знает о том и говорит усмешливо: «А я не девушка — чтоб меня все любили.» Нет здесь такого дела в которое он «не совал бы свой нос» (так выражаются его горячие «почитатели»). Он знает буквально всё о каждом предмете, находящемся на буровой и о каждом работнике: какой предмет и какой работник в каком состоянии пребывает и где находится сейчас, и, главное, чего стоит на самом деле. Терпеть не может расхлябанности, разгильдяйства и бездельничанья. А пороками этими, по его твёрдому мнению, страдает почти всё живое на земле. И, поскольку мнения своего он ни от кого никогда не скрывает, то и отношение к нему — соответственное.

Перед выездами в поле я частенько общаюсь с ним по телефону: знаю, что он подготовит к приезду всё, что необходимо по работе. В этом смысле Цуранок, мастер вышкомонтажного дела, — человек обязательный, не как все.

Сейчас он рад встрече со мной, а более всего тому, наверное, что отмучился, отбыл свои вахтовые дни и может вернуться домой, к любимой им таёжной природе и любимому своему охотничьему занятию, с которым исшагал чуть ли не половину иркутской тайги.

Пользуясь тем, что шум винтов на время ослабел, мы здороваемся. И я тут же узнаю пренеприятнейшее известие: вездехода, который мне крайне необходим по моим командировочным делам, нет и не будет. Вернее, эта груда железа существует, но в том–то и дело, что самостоятельно она может только стоять и не шевелиться. Довольный Цуранков исчезает в утробе вертолёта.

Прилетел я в этот раз с молодым коллегой по работе — Ромой Малаховым. Вещей же и инструментов нам пришлось вести изрядно: три толстых оранжевых чемодана с навигационными приборами GPS, тахеометр, лазерный отражатель, вешку, два металлических штатива, деревянный штатив, два кейса с ноутбуками, ну, и, конечно, личное: моя здоровенная сумка с рабочей спецодеждой, не менее здоровенный рюкзак полярника Малахова и его широченные охотничьи лыжи. Всё это вдвоём можно перенести с места на место только в несколько приемов.

И тут ещё одна случайность повлияла на наши дальнейшие планы. За несколько секунд до отлета винтокрылой машины я, оттащив на ближний бугорок часть вещей, не успел вернуться назад, когда, поднимая бушующий снежный ураган вокруг себя, вертолет приступил к возвращению в небеса. Храбрый Рома, всё ещё находившийся на вертолётной площадке, уселся на один из чемоданов верхом и прикрыл собою остававшийся скарб, полагая, что иначе от вертолётного ветра он может рассеяться по чистому снежному полю.

Этих мгновений оказалось достаточно для того, чтобы Роме снова продуло поясницу, которая давала о себе знать и прежде, но все мы надеялись, что пронесёт. Не пронесло.

Итак, первоначально предполагалось, что для проведения измерений на скважине нужно будет поставить на штативах два прибора и включить их, а с третьим на вездеходе достичь четырех определенных точек в тундре, координаты которых нам известны, поскольку это геодезические пункты, именуемые триангуляционными, в виде железных конструкций, напоминающих пирамиды.

На пункте необходимо было включить третий навигационный прибор, засечь время его включения и, отстояв пару часов, выключить. Таким образом, в дальнейшем путем вычислений предполагалось получить необходимые нам параметры по скважине. Ездить с этим третьим прибором должен был Рома, а я — работать с теми двумя, которые мы установим возле скважины.

Теперь же весь план предстояло пересмотреть. Во–первых, из–за отсутствия вездехода пришлось использовать в качестве транспорта то, что предложили здесь, на месте: бульдозер–болотник. Во–вторых из–за болей в пояснице и вибрации при езде в бульдозере Рома искать пункты посреди дикой тундры был не в состоянии. В-третьих, нас привезли вообще не на ту скважину, где нужны были наши измерения, и до той скважины нужно было ещё на чем–то добираться.

Добрались мы туда уже по темноте, поздним вечером. Снежная рыхлая колея, прорезанная по самое днище другими машинами, местами полностью занесенная струями поземки, то и дело вынуждала останавливаться вахтовку, в которой помимо нас со всем скарбом, находилось ещё несколько человек, распределенных на другие буровые, на которые, вероятно из соображений экономии, вертолет в этот раз не заказывался. То враскачку, то давая задний ход, а потом выволакиваясь на десяток метров вперед из очередной снежной западни, машина не столько ехала, сколько ползла, наваливаясь на так называемую «дорогу» всей своей железной массой… Поземка, неустанно змеящаяся от одного до другого снежного края земли, ветер, напрочь забивающий снежной пылью малейшие щели в пассажирском отсеке вахтовки, сломанная печка, ни грамма не спасающая окончательно задубевшие от мороза ноги, — всё это настраивало душу на невесёлый ностальгический лад. Тосковалось ещё и оттого, что ни я, ни мой напарник Рома, так и не имели даже приблизительного представления о завтрашнем дне…

А на следующее утро началась пурга. Вышка буровой, до которой от нашего балка метров пятьдесят, не больше, временами едва угадывалась сквозь белесое холодное пламя ветра. Мелкий пылевидный снег забивал глаза, мешая брать отсчеты по приборам. Нужно было достичь стола ротора, куда вела крутая обледеневшая металлическая лестница. С вешкой наперевес, на конце которой был закреплен отражатель, я после нескольких неудачных акробатических этюдов на лестнице всё–таки добираюсь до места. Следующим местом замера было устье скважины, отметка которой отсчитывается от нижнего флянца колонной головки. По забитой промороженным грунтом решетке настила, под которым зияет пустота земного провала, подхожу туда и становлюсь так, чтобы Рома мог разглядеть вешку и снять отсчет по тахеометру. Прикасаюсь к мрачной толстостенной трубе, уходящей на несколько километров в тёмное чрево земли: не очень приятное ощущение того, что ад где–то рядом…

Установили на определенном расстоянии друг от друга две треноги, на которых теперь несколько дней будут закреплены навигационные приборы. Задача у Ромы сложная и ответственная: каждое утро включать их и каждый вечер выключать, а на ночь ставить на зарядку. С больной спиной это не так–то просто.

К вечеру буря стихла, показалось солнышко, а к буровой подъехали ненцы из общины Тэсидо на двух нартах: круглолицый Семён в тёмных плексигласовых мотоциклетных очках и стеснительный узколицый Еля. Оба в оленьей тундровой верхней одежде — совиках. Рома спрашивает: нет ли у них чего–нибудь интересного, то есть, рыбы или оленьего мяса. Впрочем, насчет мяса это он так спросил, брать не собирается. Ну, как это: у ненцев и нет ничего такого? Еля и Семен переглядываются, улыбаются и согласно кивают Роме.

Наутро меня ждал желто–черный бульдозер с широкими гусеницами (болотник) и здоровенным отвалом. За рычагами худой усатый мужичок. «Александр», — чопорно представляется он мне. А фамилию его тут все знают, вся тундра. Майоров — его фамилия. И потому вся округа кличет его Майором. На северах трудится с юности. Когда–то начинал матросом, ходил севморпутём до Тикси. В советское время работал в этих же местах — в Заполярной экспедиции. Трудился в Бодайбо у старателей. Побывал и на разведке Ванкора. Нам было о чем повспоминать, пока неторопливая наша землеройная машина бороздила из конца в конец местные снежные просторы, исполняя несвойственные ей функции вездехода.

Майор дорогами ездить не любит. Болотник по снегу идет гораздо мягче чем по наезженной колее, где все внутренности наши находятся в перманентно сотрясённом состоянии: нас методично потряхивает так, что нижняя моя челюсть непроизвольно бьёт по верхней, а шарики глаз сами собой прыгают внутри глазниц в разные стороны, аки сбесившиеся зайцы. М-да, Роме с его спиной здесь точно было бы несдобровать.

Навстречу нам желтеет посреди снегов ещё один болотник — бульдозер дорожно–строительного отряда. Бульдозерист с понурым лицом объясняет что–то Саше Майору. Тот кивает головой, мы разворачиваемся перпендикулярно гусеницам дорожника и отвалом, как молотком, методично с разгона лупим по гусянке бедолаги. Ага, получилось. Коллеги скрепляют прощание рукопожатием, и мы отправляемся к поселку дорожников, дабы сообщить о поломке их машины, поскольку раций на бульдозерах нет, а ждать другой случайной машины — неизвестно сколько.

Добираемся через пару километров до поселка дорожников. Поселок пуст. Все вагончики открыты, но людей в них нет. Только жалобно скулящий черный кобель боязливо смотрит на нас возле крайнего вагончика… На снегу примерзшие капли крови. В псину по–видимому недавно стреляли. Через некоторое время откуда–то появляется дизелист: маленький круглый бородач. Он меланхолично выслушивает Майора и приглашает нас на чай. Мы не возражаем хозяину. А собаку, по мнению дизелиста, подстрелили талабайцы, то есть ненцы на местном буровом наречии. Очень они не любят собак в тундре, особенно чужих. Поскольку те начинают охоту за всяческой тундровой дичью, пугают оленей. Ненцы всех предупреждают, чтоб в тундру собак не брали.

Наконец направляем наш агрегат к ближайшей железной пирамиде. Она как раз неподалеку, метров восемьсот, не больше. На два часа включаю тут же замигавшую зелеными и красными огоньками спутниковую GPS, напоминающую формой летающие тарелки из разных телепередач на подобные темы.

Едем дальше. Красное промороженное солнце почти на линии горизонта. Перед нами стойбище Тэсидо. Любопытные олени гурьбой спешат к бульдозеру и привычно позируют перед нашими фотоаппаратами. Следом за оленями подходят два ненца. Здороваемся. Одного зовут Дмитрий, так он, несмотря на явную молодость, торжественно себя назвал. Предлагают рыбу. Куда нам её — в бульдозер? Отказываемся и едем дальше, на буровую № 85. Недалеко от сто двадцать седьмой скважины, где никого и ничего нет кроме ветра и снега, летящих из темноты на свет бульдозерных фар (работы на скважине давным–давно закончены) наша тяжёлая техника ломается. Около часа стоим: я дремлю, Саня чинит машину и тихо матерится, лежа на снегу под кабиной.

Уже темно. Вдалеке видны манящие огни восемьдесят пятой. Ближе к полночи добираемся туда, во владения бурового мастера — российского корейца Илория Дё. Сосланные в известные времена в Среднюю Азию, его родители хотели назвать сына Илларионом, но плохо знали «русская языка», а работники загса не шибко разобрали что там бормочут эти корейцы. Вот и получился Илорий вместо Иллариона. Позавчера Дё окончил работы и демонтировал вышку. Показал мне на ночь глядя видео на фотоаппарате об этом важном для него событии. Через несколько дней он будет на Тагуле работать. Это, мягко говоря, далековато отсюда даже по весьма небрежным тундровым меркам. Но мастер Дё не суетится. Он знает, что всё успеет. Не потому что работы мало, нет, просто он мужик, хоть и мелковатый ростом, но продуманный, у него всё по–корейски по полочкам разложено. И хозяйство своё здешнее Илорий знает досконально: где сколько горючего в емкостях, где какие запчасти лежат и даже почем на этот раз закупали картошку для столовой.

В небесах с утра белая муть и ветер. То же — и на земле. В столовой разговорились с единственной здешней работницей общепита — Светланой Васильевной: она и повар, и посудомойщица, и уборщица, и товаровед по приемке и списанию продуктов. Да и вся–то столовая — один стол и четыре табуретки. На большее в общепитовском вагончике просто нет места. Потому народ тут кормится по очереди, и мест за собой в обед надолго не занимать не принято.

Вырастила Светлана двоих сыновей одна, муж умер восемь лет назад. Хороший был человек, царство ему небесное. До сих пор по нему скучает. А к находящимся на вахте мужчинам Васильевна относится, как к детям: тому рубашку подошьет, этого выслушает и пожалеет. В основном здесь ведь одна молодежь, такие же, как её сыночки… На прощанье Светлана переписала себе мою молитву. Может, и впрямь поможет ей. В общем — на счастье.

Сегодня по дороге на следующий триангуляционный пункт Майор вдруг признался, что за 50 своих лет видел полярное сияние лишь дважды: первый раз — в детстве, а во второй — в здешних местах в позапрошлом году. Сильный тогда мороз был. И сияние открылось ему в ночном небе огромным полыхающим изнутри всеми цветами радуги облаком. Он ведь всем рассказывает о том, что на северах всё–всё перевидал, а тут — такое внутреннее признание мне. И очень похоже, что это — не трёп. Про Васильевну же Саня с уважением сказал, что она и впрямь как мамка здесь всем готовит, хлеб печет, горчицу сама делает, всех знает, любого выслушает, каждому посочувствует, если он того достоин, конечно. Никто о ней дурного ничего сказать не может.

Не могу понять каким образом, но Саша на слух определяет: что именно сейчас находится под бульдозером и под снегом: ледяное озеро или мёрзлая суша. Я этой разницы в звуках уловить так и не могу. Оно и понятно: Майор за бульдозерными рычагами уже не один десяток лет! Тут волей–неволей наслушаешься двигателя и начнешь различать малейшие интонации в его голосе.

Со следующей точки неожиданно хорошо видно восемьдесят пятую. Хотя пирамида здесь повалена: то ли ветрами, то ли людьми. Просто лежит — смятая на снегу рядом с репером, на который я и выставляю свой «НЛО».

На следующий день грянула метель. Видимости никакой, сплошное снежное «молоко» впереди… Бульдозер постоянно ломается. Есть такая деталь в нем — бульдозеристы называют её несерьёзно как–то — «поросёнком». Так вот, «поросенок» этот должен быть прижат к ходовой оси, но штуковины, которая её должна прижимать — нет, она давно сломана. Зато вместо штуковины Саня поставил выпиленную им самим деревянную чурочку. А она расплющивается постоянно: береза для бульдозера — слишком мягкий материал.

Идем по карте и карманному навигатору. В одном месте распугиваем десятка два рассевшихся по сугробам роскошных белоснежных куропаток. Затем с трудом преодолеваем три широченных с высокими бортами оврага, а на четвертом всё–таки застреваем. Вроде как окончательно. Ибо чурочки из майорова запаса кончились…

Во все щели дует и завывает ветер. Мороз становится крепче… Метет поземка. Ни в какую сторону ничего и никого не видно. У Сани находится в запасе какой–то «левый» болт. Его можно попробовать поставить вместо чурочки–распорки. Но если и он «крякнет», то нам придется либо идти назад пешком (а идти далековато, километров пятнадцать, по глубокому снегу, в условиях надвигающейся ночи и реальной возможности просто замерзнуть без дороги, ведь одинокий след нашего бульдозера практически сразу же заметает снегом…), либо сидеть в бульдозере и ждать помощи извне, учитывая при этом, что никто в округе толком не представляет себе где мы сейчас находимся… Так что же делать ждать помощи или идти вперед? Мы решаем идти вперед. Саша улыбается, он рад, что я не смалодушничал.

Вечная тундровая ледяная даль. Идем на честном слове и на одном болте… Иногда кажется, что на самом деле мы стоим на месте, а вот вселенная вокруг нас движется незаметно вместе со струящимся дымчатым снегом, похожим на текучие пески. Наш бульдозер медленно засасывает белесая даль, на глазах растворяя в себе, словно сахар в чашке с водой, его бледные снежные следы.

И вновь остается лишь одно — щемящее чувство дороги.

Не горластые трубы гудят, не лобастые барабаны трещат, а ползут по занесенной снегом, продутой ветром земле железные вездеходы. И воют надсадно натруженные моторы. И грохочут неустанно, словно перемалывая смерзшееся время, стремительные гусеницы.

И пусть вокруг чуть посветлело, но чумазый седой вездеходчик Денис не выключит фар своего «газона» (Газ‑71), ибо солнышко не взойдёт над промороженными снегами, не покажется над горизонтом: что впереди, что позади — всюду полярная ночь.

И движутся, движутся упрямые машины, оставляя за собой едва различимые издали, снегом переметаемые колеи — следы будущей зимней дороги. И становятся одна за другой на расстоянии усталого водительского взгляда деревянные вехи со светящимися отраженным светом крашенными вершинками.

Измотанные полусонные люди пересекают всеми тремя вездеходами широкую реку, скрытую льдами и снегом, и останавливаются на узкой прибрежной террасе перед подъемом. Вокруг — пронизанная ветром сумеречная зона с низкими полупризрачными облаками, а позади — дотлевающая, словно денисова сигарета, узкая полоска горизонта: и рассвет, и закат одновременно.

Всю дорогу ветер дул в «спину» вездеходам, и потому весь поднятый гусеницами снег — мелкая пыль — на стеклах. Налип капитально, «дворники» не успевают смахивать. Боковые окна и снаружи и изнутри покрыты толстенным слоем несдираемого ничем инея. Передние же, обогреваемые водительской печкой, ещё кое–как поддаются. Денис, чертыхаясь, отдирает налипшие и примерзшие куски.

Спать ложимся вповалку внутри кабины от Газ‑66, установленной на «плечах» «газушки». Между правым и левым сиденьями на выдвинутых из них брусьях Гамза и Денис раскладывают заранее припасенные лаги. Так места хватает для троих спящих. Двигатель на время сна никто, естественно, не глушит: во–первых, тут же выйдет из строя. Во–вторых, даже если б и не выходил из строя: потом его по–любому никакими силами до самого лета не заведешь.

Просыпаюсь в темноте от лютого мороза, всё ж таки пробравшегося внутрь кабины. Сквозь промороженное заднее окно ничего не видно, но слышно, как кто–то ходит, топчется. Вдруг в кабину начинает идти густой смрадный дым из выхлопной трубы. Дышать невозможно. Глаза открыть тоже: щиплет чертовски.

Выскакиваю из кабины наружу. Напротив кабины стоит коренастый крепкоскулый Эдик Ковалев — начальник дорожно–строительной группы и довольно посмеивается. Это он таким образом будил нас: закрыл руками выхлопную трубу, чтобы газ пошел внутрь… Гамза с Денисом, кашляя и щурясь, вываливаются из кабины следом за мной.

Только собрались ехать дальше, как у нашей передней машины перестает работать самая мощная «искательская» фара. Денис в зачуханных рукавицах пытается найти место обрыва провода. Рукавицы мешают, и тогда он невзирая на утренние минус 52 скидывает их. Начальник с недовольным видом садится в заднюю вторую «газушку» и захлопывает за собой дверцу. Минут через двадцать фара восстановлена, Денис с обломанным ногтем и почерневшими пальцами берется за рычаги. Взревел мотор. Мы двинулись дальше. И остальные — за нами.

Почему именно эта «газушка» впереди? Потому что мне её вести по навигационному прибору, а Денис уже ходил здесь со мной дважды в прошлые зимы, в отличие от других водителей, которые здесь первый раз, впрочем, так же, как и Ковалев.

Тот уже несколько раз выспрашивал у меня: когда же, наконец, мы доберемся до скважины номер 73.

Да, оказывается, он не совсем горит желанием нести с нами тяготы пути. Вернее, совсем не… Он здесь только до семьдесят третьего номера и ни метром дальше, поскольку, как сам же и сообщает: главный инженер треста дал ему указание возвращаться с этой точки нашего маршрута назад для проезда на другие «особо важные» дороги. Не знаю, был ли он там, но что спустя десять дней в той стороне, куда его якобы срочно отправили, я не заметил ни единого гусеничного следа — факт. А я своим глазам в тундре пока что верю больше, чем чужим словам. Были на то причины. И не раз.

В общем, «свалил» начальничек из доблестного отряда первым. Хотя и просили его проехать ещё всего лишь десять верст, не по целине, как здесь, у реки, нет, а по хорошей накатанной нетерпеливыми буровиками дороге, отстроенной ими между рабочими скважинами правого фланга разведочной площади ещё до нашего появления. Там, у другой скважины, в десяти километрах от семьдесят третьего номера, находилась сейчас основная масса техники, горючего и людей.

По–хорошему, можно было бы скоординировать наши действия с ними, договориться о взаимодействии, о взаимопомощи, уточнить: что именно сейчас важнее сделать, кому и для чего: ведь дорогу–то мы для этих людей и строим, а не просто так — покататься. Они по сути и есть главные заказчики зимника. Их водителям здесь на нём всю зиму работать.

Бесполезно. Глаза в ответ тут же остекленели, а уши не слышат ничего. Мало того, что сам уехал, так ведь уехал–то на вездеходе. И вместо трех у нас осталось две машины. И ведь ни одного дорожного указателя не догадалось доблестное начальство изготовить заранее. Вроде, тьфу, мелочь какая. А для кого–то из тех, кто тут по зимнику сквозь пурги да метели будет до поздней весны грузы перевозить, точно погибелью обернуться может. Ладно, авось, придумаем что–нибудь. Русский авось — хороший авось, деваться–то некуда. Ну, и что: что начальство удрало? Работать–то всё равно надо. А то ж ведь это самое начальство потом не с себя (естественно) а с тех, кто остался, не сбежал с ним, ох, как строго спросит, последнюю рубаху сдерет, не пожалеет (глаза–то стеклянные, уши–то просьб не слышат).

Третья машина, шедшая с нами, не наша — подрядчиков. И не «газушка», а ГТТ. Вроде посолиднее выглядит. Увы, только выглядит. Гнилье натуральное. Три десятка лет машине. Всё латанное–перелатанное, мененное–перемененное внутри этой гремящей «консервной банки» на гусеницах…

Вешки у нас со второй машины на ходу ставят два молодых, укутанных в тёплое по самые глаза (и правильно, что укутанных), ненца.

Всю дорогу мы впереди, а ГТТ постоянно останавливается. Приходится поджидать. Интересная штука с ней происходит. Остановишься, ждешь второй вездеход, ждёшь, а его нет и нет. Пару раз по три часа ждали. Потом возвращались. И как только наша «газушка» появлялась в пределах видимости того вездехода, как он тут же начинал встречное движение. И при встрече с нами дорожный мастер, сидевший в нем, опять бодро объяснял, что они ужасно поломались, долго чинились и только что починились окончательно. Странная тенденция… Очень странная. Похоже, что ни фига они не ломались, а просто стояли. Пока стоишь — риска ведь никакого нет: другие всё за тебя сделают, а ты потом отважно отрапортуешь начальству о выполненном задании, и том соврёшь, как храбро подстраховывал первую машину, и, конечно, всегда был наготове немедля вытащить её из любой передряги.

Только нам без вешек идти вперёд никак нельзя. Потому что путь надо размечать для тех, кто придет потом. А все вешки там, в ГТТ.

Один лишь раз — на хорошем участке дороги, отстроенной до нас буровиками, ГТТ вдруг рвануло вперёд с неописуемой скоростью. «У меня жена на 73‑ей поварихой работает!» — донесся торжествующий удаляющийся голос дорожного мастера. И больше, пока не добрались до поварихи, мы никакого ГТТ догнать не смогли.

Нас в «газушке» трое: Денис, Гамза и я. Мы с Денисом впереди, Гамза — в кабине. Он, в качестве техника, помогает Денису в каждом случае, требующем какого–либо ремонта или осмотра технической части нашей «боевой» машины. Кроме того, Гамза замечательно готовит чай на газовой горелке во время остановок на перекус. Вообще, с ним веселее и Денису, и мне. Гамза и Денис постоянно подтрунивают друг над другом.

Ловлю себя на мысли: вот мы — думаем по–русски, говорим между собой на русском, осваиваем Север России. И, по сути, сейчас все трое мы — русские, абсолютно русские, хотя при этом Денис — фактически молдаванин, а я и Гамза — азербайджанцы. Но мы делаем то, что нужно России, потому что наша дорога помогает осваивать богатства этой страны, и по большому счету верой и правдой служит её народу.

И не дай Бог, чтобы о ком–то из них, делящихся сейчас и здесь в лютый мороз посреди неоглядной тундры поровну с товарищами своими куском хлеба и глотком воды, какой–нибудь юный бездельник в большом суетливом городе завопил вслед: «Эй! Черномазые! Понаехали тут!» Я не знаю, не знаю я: что тогда сделаю, но я что–нибудь сделаю обязательно. Ради них, потому что они оба — настоящие. Во всех смыслах этого слова.

В свете фары на мгновение что–то ярко блеснуло впереди: песец! Луч света попал прямо в округлый глаз зверька. И глаз этот сверкнул драгоценным камнем в ночи. Белое пушистое существо заметалось на свету, прячась за кустиками и сугробами. А потом успешно исчезло. Оленей диких нам с Денисом в этот раз не встретилось ни одного, а вот с зайчиком возле 36‑й скважины и превеликим множеством снежных куропаток по всему нашему пути нам довелось увидеться. Иной раз, куропатки, словно заколдованные, сами летели на наш свет, сворачивая в сторону лишь в последний момент чуть ли не из–под движущихся гусеничных траков. Впрочем, оказавшихся совсем уж под ними — не было. В этом отношении наша совесть чиста.

Помимо мороза наши неприятели — глубокие и узкие, как рвы, овраги, способные объявиться в любой момент, и речной лёд, местами вздутый, мутный, с буграми предательских трещин, под которыми могут оказаться пустОты.

Снег цепляется за любые препятствия на ровной поверхности, практически на глазах образуя надувы и сугробы там, где наши следы продавили ровную почти лишенную снега поверхность тундры.

Петляя среди озерных обрывов, мы приближаемся к темным кустам, похожим на «белогвардейские цепи», которые у реки, как в известной песне о том и поётся. Сквозь них приходится продираться вслепую. Я знаю где мы находимся, но что конкретно предстанет перед нами в следующий миг, я, конечно, знать не могу. Продвижение вслепую длится бесконечно долго, но всё–таки и оно когда–нибудь кончается.

Перед нами широкая, бугристая, ледяная река Нюдаяха. Берег низкий. Зато вдали под фарами виднеется противоположный — обрывистый. Подходим к нему и начинаем искать место для выезда с реки. К нашему счастью, замечаем небольшую «полочку» среди обрывов и осторожно поднимаемся по ней. В самом верху приходится весьма опасно накрениться вбок (для вездехода всегда безопасней подниматься в лоб чем идти боком), смять несколько кустов и всё–таки… И всё–таки удаётся выбраться. Теперь впереди нет кустов, практически голое ровное пространство, но там, за ним, через несколько километров серьёзная река — Мессояха. С ней шутки плохи. Проверено.

И вот снова перед нами выскакивают отдельные кусты, а потом — сплошная их стена. Река. Берег обрывистый. Нам не спуститься. Начинаем разведку вправо. И снова удача! Метров через двести — более–менее пологий спуск, летом вероятнее всего песчаный. Коса. По ней съезжаем на реку. И теперь идём левее, напротив того места, где сквозь кусты увидели реку. Кругом кромешная тьма. Полярная ночь долгая, за обычное время не кончается.

Нет выезда с реки. Зато есть какой–то ручей, в неё впадающий. Идём по ручью, больше похожему на длиннющий окоп времен Великой Отечественной войны. Ни влево, ни вправо не вылезти. А вот куропаток вокруг — видимо–невидимо. Так и вылетают из–под нашей машины. Как на птицефабрике. Наконец, наша «траншея» сужается настолько, что по ней удается подняться вверх. Последние два километра и мы у цели: металлического репера с названием будущей скважины. Такие репера я оставлял в тундре прошлым летом, когда размечал места под буровые и вахтовые поселки при них.

Пройдет немного времени, и сюда по нашим следам придут люди, доберется техника, закипит жизнь. Радостно вздыхаю, выскакиваю из вездехода и прошу Гамзу сфотографировать репер и меня. Не ради бравады — для дела. Поскольку было время, когда кое–кто из подрядных организаций сомневался в том, что дороги действительно проложены. И только такие вот фотографии, бесстрастно фиксировавшие этот момент, снимали досужие домыслы и подозрения. Оказывается, мало дойти куда–либо: надо ещё уметь доказать, что ты и впрямь был там, где утверждаешь что был.

Мы торопимся с восточной дороги на западную, которую ещё только предстоит сделать. Идут уже третьи сутки без сна. Товарищи мои устали, но у нас нет времени отдыхать: зимник должен начать работать как можно раньше. Весной, когда вместе со снегом тает и зимник, каждый час его работы — на вес золота. И потому: чем раньше пойдут по нему грузы, тем спокойнее будет весной. Пока мы спешим с восточной ветки к развилке на западную, весть о дороге уже впереди нас. Мы видим, как взбодрился народ в буровых посёлках, как засияли глаза у людей: ещё бы! Есть дорога — есть связь с Большой Землёй. А это здесь для каждого много значит.

Мелкий снег крутится и сверкает, играет под фарами. Мы уходим с развилки и рвёмся к реке. К той же Мессояхе, которая там, на Западе шире, крупнее, мощнее её же самой в том месте, где мы её уже пересекли. До реки четырнадцать километров… двенадцать… девять… шесть… два. С вездехода во все стороны, как осенние листья, слетают клочья снега. Впереди зеленоватым светом беззвучно полыхают ночные небеса. И, кажется, что там, впереди, где всё полыхает в воздухе, действительно — край света. И земля обрывается. И нет уже ничего, кроме бездонного сияющего изнутри живого неба!

А мы едем прямо туда! И доходим до края… Распахиваем люки и спрыгиваем из машины в снег, над которым высоко–высоко шевелится, переливаясь, нечто совершенно волшебное. Вот оно — северное полярное сияние!

Мы стоим на краю высоченного обрыва. Внизу сверкает река. Обрыв тянется в обе стороны нескончаемой в длину вертикальной лентой. Красиво, конечно. Но нам нужен выезд к реке. А вот его здесь не предвидится никак. Пытаемся из последних сил найти хоть что–то, хоть какой–то намек на съезд. На это уходит ещё три часа. Бесполезно.

Остаётся последнее: вернуться к ближайшей буровой и попросить там бульдозер. Знаю, если есть, не откажут. Денис и Гамза поддерживают идею. Ну, что ж, едем назад.

Назад всегда легче идти. Потому что идешь по следу. А значит, идёшь уверенней. И это расслабляет. Не нужно всматриваться вправо и влево, нужно просто идти по монотонному следу. Но мы измотаны. И всюду ночь. И нестерпимо хочется спать.

Кажется, что след впереди раздваивается, течет, течет, расслаивается на ходу. Словно в теплых волнах. Едешь и покачиваешься, покачиваешься. А на ласковых волнах сияют солнечные арабески, вдали белеют парусники. Ни ветерка. Тишина. Как хорошо, покойно, безмятежно… Чей–то голос чуть слышен. Что–то знакомое. Голос такой знакомый, такой родной, это же… Да, это же доча моя поёт! Ах, ты! Что там за слова?

«Радоваться жизни самой!

Радоваться вместе с тобой!

Я не разучусь, если только рядом

Рядом будешь ты!..»

Ах, ты, голубка моя, Ланочка моя, доченька! Где ты сейчас? Где прячешься, пятилетняя моя принцесса? А она всё смеётся и поёт. Ну–ка, выходи! Я улыбаюсь и начинаю искать. Может, под столом? Справа? Слева? Я тянусь руками и… дотрагиваюсь до Дениса. Это был сон. Просто сон. Глаза Дениса закрыты, голова мерно покачивается.

Мы едем в вездеходе. Едем под гору. Всё быстрее и быстрее. А водитель спит. И я спал. Куда? Куда мы едем?!! Там, впереди огромный овраг! Овраг! Овраг!!! Денис! Не спи!

Он открывает глаза. И тормозит. И тормозит… Мы спасены.

Девочка моя, доченька, кровиночка моя! Как же ты догадалась? Как? Как смогла прийти во сне и спеть самое главное? Именно то, что папе нужно сейчас: «Радоваться жизни самой! Радоваться вместе с тобой!» Ты ждёшь меня, маленькое моё солнышко. Ты не разучишься радоваться, папа тебе обещает. Я обязательно вернусь, доченька. Я же не хочу, чтобы ты разучилась радоваться, кроха моя родная…

— Денис!

— А!

— У тебя дети есть?

— Есть! У меня уже и внуки есть! Трое пацанов!

— Ты их любишь, Денис?

— Не-а! Не люблю! Я их а–ба–жа-ю! Ты что спрашиваешь? Это же внуки мои — бессмертие моё! Понимаешь?

Я смотрю, как он усиленно трёт глаза грязной от тосола и соляры ладонью, пытается закурить и не может… А мы — едем. Едем.

— Денис! Ты умеешь петь?

— Нет.

— Тогда пой!

— Так я же не умею!

— Всё равно! Главное — пой!

В дорогу отправиться собирались днём, при скудном сумеречном, но всё–таки свете. Вошкались, правда, опять — из–за тормозных вахтовок, но всё ж таки, с запозданием на полтора часа изготовились. Толстый Станиславович неловко вгромоздился в кабину ТМ-ки, занял центральное место впереди. Сбоку у двери должен был расположиться Филиппыч, которого почему–то всё ещё не было. Впрочем, вскоре всё с ним выяснилось.

— Женщины на корабле — не к добру! — недовольно морщась и ёрзая, заурчал Станиславович, наблюдая за тем, как к нашей «боевой» ТМ-ке потянулись две женские фигуры в красных комбинезонах и с пластиковыми пакетами в руках. Водитель вездехода Михалыч тоже как–то весь напрягся.

Поварих в тундру на работу вёз Филипп Филиппыч. Как джентльмен, он полагал, что женщинам гораздо уютнее и теплее находиться в вездеходе под его присмотром, чем мыкаться в вахтовках бок о бок с отмороженной мужской братией. Ту, что постарше и повыше ростом звали Светланой, имени второй — не помню: темные волосы, чуть азиатские глаза, хрупкая и невысокая. Они разместились на задних креслах ТМ-овской кабины. Вели себя тихо, как мыши, и половину времени, проведенного в пути, пытались каким–то образом прикорнуть. А сделать это было не так–то просто, поскольку вся поклажа моя, водительская, Станиславовича и Филиппыча находилась также на задних сидениях. Таким образом, за нашими плечами расположилась гора сумок, чемоданов и две женщины.

Наконец, двинулись. У ТМ-ки широкие неметаллические гусеницы. По снегу она движется легко, поскольку для того и создана. Единственно, что насторожило меня в прошлогоднюю дорожную эпопею: как только подъём, даже малейший — начинается мозгодёрство: то ли тяги не хватает машине, то ли ещё что. Но пока вроде всё тьфу–тьфу–тьфу. Бодренько съехали с высокого поселкового берега в широченную пойму реки Таз. Здесь, рядышком с Тазовской губой, река вся в протоках и островах — весной местами на несколько десятков километров в ширину разливается… сейчас всё это скрыто льдом и снегом. Только кусты по берегам выдают: где река, где — не река.

Выехали мы на лёд и остановились. Ждём вахтовок. Нам ведь вместе идти теперь. А их нет и нет, нет и нет… Да, что ж такое? Вернулись обратно. Стоят на месте. Видите ли: команды двигаться не было. Дали команду и снова спустились к реке.

— Нехорошая примета — назад возвращаться! — уныло констатирует Станиславович, еле заметно кивая на женскую половину экипажа. Голубушки от его слов совсем притихли.

Не любят водители ездить по тундре днём. Ох, не любят. Пока на дворе день, колеи зимника по цвету практически полностью сливаются с окружающим белым пространством. Приходится постоянно вглядываться, угадывать снежную дорогу в бескрайней снежной дали. А уж если вешек вдоль дороги нет или редки они, то к глазному напряжению непременно добавляется психологическое: неровен час, заблудишься, сойдёшь с колеи. Где её тогда искать, когда кругом всё одинаково?

А вот ночные фары высвечивают все неровности рельефа. И, естественно, дорога ночью гораздо различимей. Водители об этом знают. И потому ездить днём никогда не торопятся.

Время от времени поглядываем в зеркала: идут ли за нами вахтовки. Еле плетутся, Филиппыч, насупившись, выходит из машины, идёт навстречу пассажирским вахтовым Уралам. После переговоров с водителями возвращается. Ага, быстрее пошли родимые.

Погода за минувшие сутки трижды менялась. Четырнадцать часов назад было минус сорок восемь, а уже семь часов назад — минус семь, пурга. Сейчас ночное небо прояснилось. Вызвездило его прилично, и за стеклом шоферской кабины теперь уже минус сорок четыре, причем снижение продолжается.

Женщины проявляют внимательность и заботу. Света спрашивает: не хотим ли мы перекусить, и тут же соблазнительно достает из пакета вареные яйца, бутерброды с сыром и колбасой. Первым из мужиков не выдерживает, сдается Станиславович. Перекус, впрочем, осуществляется на ходу, не во вред нашему «автопробегу по бездорожью», как говаривал Остап Сулейманович Бендер, лучший на все времена друг российских дорог.

Однако, наша «Антилопа гну» начинает настораживать Михалыча. В двадцати километрах от реки Таз в кабине нашей ТМ появляется подозрительный запах горелого.

— Ах, ты утопленница! Ну, не одно так другое! И для чего ж тебя покупали — чинили — шаманили?! — в сердцах обращается к машине Михалыч. Между прочим, он мужик тёртый, Чечню прошел за танкистскими рычагами, всякое видел…

И тут выясняется, что наша ТМ действительно недавняя «утопленница». Она была продана строителям по дешёвке из–за того, что в прежней организации, где трудилась, её целиком утопили в реке, долго и мучительно доставали, а потом быстро и решительно продали.

— Свят–свят–свят! — крестится Станиславович, — Первый раз в жизни еду на утопленнице. Кого утопили, тот уже не жилец, хоть что с ним делай. Господи, спаси и помилуй! Господи, спаси!

Михалыч смотрит на молящегося мутно–непонятным взглядом и начинает копаться в проводке. Находит, ага, вот где проводка горела! Но это бы полбеды. Отказала система охлаждения двигателя, и он начал быстро перегреваться. И мало этого: отказала система обогрева кабины. По зябкому поёживанию женщин, а потом и мужчин, стало ясно, что внутрь кабины со всех сторон пробирается генерал Мороз.

— Как можно было выезжать в такую сложнейшую дальнюю зимнюю дорогу на непроверенной, необкатанной машине?! — справедливо возмущается Станиславович. Филиппыч вяло пытается сопротивляться, объясняя всё тем, что его руководство требовало решительных, активных действий, что и так с тралом провозились лишних трое суток пока добрались до посёлка… Впрочем, ясно, что сейчас это не оправдание. Даже ему ясно. По голосу…

Поворачиваем назад, к посёлку.

Кстати, тем временем, оказывается, что удалые наши вахтовые городские водители попытались устроить подобие зимнего авторалли. В частности, вторая вахтовка пошла было на обгон первой, полагаясь на то, что раз из–под снега видны кончики травы, то можно ехать не только по зимнику, по колее, но и рядом. Увы, впечатление оказалось обманчивым.

В пойме реки трава за короткое, но теплое и мокрое лето вырастает высоченная. А потому вторая вахтовка тут же оказалась в снегу по самые верха колёс. Подошли к месту разыгравшейся драмы. Всё в едком противном дыму. Дело в том, что при сильном морозе ветра зачастую не бывает, а выхлопные газы сами по себе вверх не поднимаются. Мы стоим позади вахтовок, а потому теперь не только леденеем в необогреваемой кабине, но и задыхаемся в чаду и дыму.

Кстати, ни у одной вахтовки троса (ну, естественно!) не оказывается. Спасибо запасливому Михалычу. У него их, аж, два оказалось с собой. Наконец, кое–как вытащили вахтовку из сугроба. Теперь скорее назад!

А назад скорее не получается из–за постоянного перегрева двигателя. Двадцать минут едем, десять — стоим, охлаждаем двигатель, замерзаем сами… Михалыч берет обязательство по возвращении на базу не ложиться спать до тех пор, пока не починит машину.

Глубокой ночью мы всё–таки добираемся до посёлка, из которого совсем недавно так страстно пытались уехать…

Михалыч сдержал слово. На следующий день наша ТМочка–утопленница, стояла у ворот базы, как новенькая. Отмороженные снова погрузились в вахтовки с продуктами и двинулись вслед за нами. Мы шли восемнадцать часов беспрерывно. Могли бы двигаться значительно быстрее, но вахтовщики так перекачали колеса Уралов, что те ползли еле–еле даже там, где влёгкую обгоняя нас, уходили по зимнику тяжелые груженые бензовозы.

В конце концов, однажды, впереди засветились огоньки сначала первого поселка дорожников, затем второго, а затем, уже на самой развилке (той самой, откуда мы с Гамзой и Денисом начинали пробивать первый след западной дороги) — третьего дорожного отряда, в который с внезапной инспекцией и желал нагрянуть Станиславович.

С Гамзой, Денисом и нашей храброй «газушкой» я встретился во втором посёлке. Друзья ждали меня, сразу повеселели, перемигиваются между собой, мол, видишь, не соврал же, не бросил, вернулся. Хоть и с приключениями.

— Денис! Кончай ковыряться с железками! Пошли в вагончик, чай пить будем, хлеб–сыр–масло кушать! Видишь: какой гость приехал! Пашли! — смеётся Гамза.

— Э-ээ! Да какой он гость? Что ты пургу гонишь! Наш он! А чай — конечно! Чай — это правильно! Ну, пойдём–пойдём! Айда! — улыбается Денис.

— Когда едем пробивать дорогу? Завтра?

— Сегодня, Гамза. Я только посплю пару часов. У тебя в вагончике место найдётся?

— Зачем спрашиваешь? Ложись на мою койку. Спи. Когда тебя разбудить?

— Сам встану, не волнуйся, — смеюсь я в ответ.

Нашу ПРМ-ку болтает из стороны в сторону, а на ухабах мы подскакиваем так, что широко– и щедрозвёздное полярное небо на мгновение вдруг припадает к самым окнам «ураловской» кабины. И тут же — снова отскакивает куда–то безумно далеко вверх. Вообще–то ПРМ — это передвижная ремонтная мастерская, предназначенная для технического обслуживания и текущего ремонта автотракторной техники в полевых условиях. У машины есть свой небольшой кран и кунг — будка с разными причиндалами: сварочными, токарными, слесарными и газорезательными.

Выехали из поселка мы довольно удачно, то есть вечером уже по темноте. Чем ближе к концу зимы — тем ярче солнце над тундрой в дневное время. Смотреть на дорогу — глазам больно, потому как всё вокруг сверкает от солнечного света, отражающегося от снегов. Недаром говорят, что весной в южных краях северян многие сразу «вычисляют»: лица у «полярников» в это время года донельзя загорелые, а вокруг глаз — белые ободки от темных очков, без которых тут никто не рискнет выезжать в тундру, дабы сразу же не ослепнуть.

А в темноте снежная дорога легко выделяется среди окружающей бесконечной белокрылой земли, краями своими касающейся пронзительно сияющих ночных небесных светил над вечно тающим темным горизонтом.

К середине февраля зимняя снежная автодорога изрядно изнахрачена колесами грузовых машин всех марок и типов, какие только можно себе представить. Снег, тысячи раз прорезанный, перемешанный и уплотненный колесами, четко делится на глубокие плохо проходимые колеи и рыхлые «увалы» между ними. ПРМ‑ка, буксует, двигатель ноет и ноет, в кабине всё трясётся, а любая незакрепленная вещь — упрямо и неутомимо падает вниз.

Там, в поселке, возле ангара, когда садились в машину, я спросил водителя — Андрея: хорошо ли он знает дорогу? Тот ответил, что ездил по ней. Только когда уже были в пути, Андрюха признался, что ездил по трассе всего–то один раз: с месторождения до поселка. И то — на бульдозере, замыкавшем колонну из трех бульдозеров. А это значит, что дорогу он однозначно не видел и не запомнил, так как ведомые обычно следят за впереди идущей машиной, повторяя все её «телодвижения». Так ведь проще? Иди себе за задними фарами другого и не думай ни о чём. Короче, обманул он меня. И телепались мы таким вот образом на ПРМ-ке четырнадцать часов подряд.

Хуже всего по состоянию дорога всегда там, где по ней проходит наибольшее количество техники, когда нет ещё никаких развилок, и потому всё, что движется в тундру, месит и месит одни и те же дорожные километры. Затем начинаются развилки со шлагбаумами: дороги–то частные. Кто их построил и землю под ними в аренду у района отвёл — того и дорога. А значит, имеет право пропускать по ней машины только тех организаций, которые оплатили право проезда.

Таких шлагбаумов на этот раз было два. Первый — другой организации, на развилке, где одна дорога ушла налево — вдоль побережья Тазовской губы, впадающей в гигантскую Обскую, на которой сейчас флот Газпрома пытается начать разведку газа и нефти с помощью платформ.

Второй шлагбаум был от охранного предприятия нашей организации. Они здесь, на нашей дороге, тоже вагончик оборудовали.

Так вот: чем больше было развилок, тем меньше техники «наследило» по продолжению пути. А значит, зимник становился качественнее. После Пякяяхинского участка, где всё сияло огнями фонарей, освещающих места кустовых площадок добычи газа и отсыпанные грунтовые дороги между ними, началась уже наша трасса, обслуживаемая дорожно–строительными отрядами.

Оставив за спиной больше ста пятидесяти километров, в самый глухой предрассветный час добрались мы, наконец, до базы первого дорожного отряда. Заскакиваю в вагончик, бужу дорожного мастера. Заспанный полураздетый Магомед гостеприимно предлагает перекусить и попить чайку. Некогда. Спрашиваю его о Гамзе. Чтобы осуществить задуманное, мне нужны мои старые товарищи: Гамза, Денис и наш бывалый во всех переделках старенький вездеход. Узнаю, что все трое — на второй базе.

И мы продолжаем путь. Ещё через полста километров добираемся до второго шлагбаума возле той самой базы. Впрочем, шлагбаум не работает: все спят блаженным образом. Ну, и Бог с ними. Не станем будить. Поднимаюсь по памятным четырем железным ступенькам в вагончик. Повар проснулся первым, узнал, шустро одевается и бежит греть свое новоизобретенное полевое блюдо: сардельки из рыбы. Следом из спаленки в кухню выбирается полусонный улыбающийся Гамза.

— Ну, что, Гамза? Выручишь ещё раз?

— О чем речь? Поехали! Дашь пару часов на подготовку?

— Договорились. Где Денис? Как обычно — спит в вездеходе?

— Нет, в соседнем вагончике. А наша «ласточка» на ходу. Помнишь, что с ней было?

— Помню. Знаешь, я и не сомневался никогда в том, что вы с Денисом её всё равно «воскресите».

Из соседнего вагончика забегает ошарашенный Денис.

— Опа–на! Привет! Куда едем? — и даже не ворчит, что подняли ни свет, ни заря.

— По дороге увидишь. Тебе понравится. Ты ж меня знаешь, Денис.

— Та–ак. Запиши для истории: на самом деле я не Денис, а Дионисий.

— Записал, а фамилию для истории не надо?

— Крецу. Крецу я с детства был, таким и остался, сам видишь, что получилось.

Смеемся. Пьём чай и разбегаемся. Я еду на ПРМ-ке на дальнюю дорожную базу. До неё ещё полста километров. Там меня ждут сейчас ещё два человека нашей отчаянной команды: дорожники Борщов и Ильдеев. И оба они — Сергеи: только один — большой, добродушный, как медведь, а другой — мелкий, пронырливый, аки песец.

Солнце лупит во все заснеженные стороны. Вот она, долгожданная третья база! Полуослепший от яркого снега, вымотанный «до не могу», уже без традиционного чая и сигареты, валюсь на первые попавшиеся нары и забываюсь мертвым сном. Пока Гамза на доблестной «газушке» нас нагонит: можно успеть дремануть пару часов.

Разоспался от усталости так, что меня еле добудились. Раза три пытался очнуться ото сна. На четвертый раз — кое–как получилось. Кружка обжигающе горячего кофе и — в вездеход…

Первые двадцать три километра с двумя ледовыми переправами проскочили «намётом». Здесь мы уже бывали, трасса разглажена «Кировцами», по краям, как положено, выставлены вешки. С одной стороны дороги — вешка с белым отражателем на вершинке, а с другой — с красным. И вот мы уже сворачиваем от конца трассы направо, на северо–восток. Началась снежная целина. Дальше дороги нет.

Борщов взбирается на кабину, чтобы на ходу втыкать в сугробы вешки. Он укутан с головы до ног. И всё равно переживаю за него, хотя миссию эту Серёга берёт на себя добровольно. Морозец «за бортом» приличный. Плюс к тому: вездеход же не по асфальту идёт, кругом кочкарник, это опасно: можно свалиться. И ветерок на ходу — не хилый.

Через десять километров кочкарника и кустов пробиваемся в долину Большой Харвутаяхи. Несколько раз нам с Дионисием мерещилось, что впереди уже река, а потом снова оказывалось, что это всего лишь очередное озеро, из тех, что образуются из части русла реки, когда сама она уходит в иное место. Большегрузный Борщов на кабине над нами продолжает вешковать, несмотря на то, что уже пару раз едва не выпал под гусеницы нашего «танка».

Искали реку, искали, а когда она оказалась под носом — не заметили. Хорошо, что Борщов вовремя начал стучать своим кулачищем по люку вездехода. Сообразили на грани падения с обрыва: зато вид на реку и то, что за ней — отменный! Место широченное. С километр правее — противоположный берег изгибается плёсом. А вот с нашего как съехать — непонятно.

Ильдеев с Дионисием ищут место для съезда нашей «ласточки» вниз, ходят вдоль обрыва. Ага! Нашли. Назад бегут.

Всё равно — достаточно крутой спуск. Как на санках — ух, ты — пролетели вниз. А дальше–то куда? Крецу радостно тычет пальцем на середину реки. Тут и я замечаю оленьи следы и следы от нарт. Вот, по ним следуя, и выкарабкиваемся на другой берег. А там — кусты сплошняком! Прорываемся сквозь них и недюжинные приречные сугробы одновременно. Всё–таки любая растительность в тундре моментально способствует обильному снегозадержанию, в том числе — приречные кусты.

И тут мы опешили… После всего пройденного и оставленного за спиной, впереди перед нами посреди тундры замаячили натуральные Альпы! Всё. Мы подошли к границам долины реки. Ну, что? Глаза боятся, а руки делают! Вперёд, Дионисий!

И мы лезем по склону всё выше и выше. И мы находим тонюсенький перешеек, метров двенадцать, вверху между двумя глубокими громадными обрывами. И проходим над бездной. И идем дальше — по голой заснеженной тундре. Через пятнадцать километров — поворот по азимуту. И ещё с десяток километров по голой зимней пустыне. Начинает смеркаться. Пробрасывает легкий снежок. Как там Борщов? Жив ли?

Дионисий в шапке–ушанке с болтающимися в разные стороны, как у мужичонки из новогоднего мультфильма про пластилиновую ворону, ушами, вылезает наполовину из люка, переспрашивает Серегу. «Бу–бу–бу», — доносится в ответ голос неугомонного Борщова. Движемся дальше.

Только наш Крецу включил фары, как прямо перед нами в их свете возникают три непривычно крупные белоснежные куропатки. Я лично в первую секунду сгоряча, особо не разглядев, принял их за белых гусей. Нет, то были куропатки. Но величиной явно превосходящей всё, что я видывал прежде из этой породы.

Надивившись, отправляемся дальше. И вот впереди в кромешной темноте замаячило что–то. Не останавливаясь, вглядываемся. Да! Есть! Это оранжевый огонёк. Сличаю с прибором. По навигатору до назначенной точки ещё двадцать пять вёрст, но это явно то, к чему мы стремимся. Дионисий не отлипает от рычагов «газушки».

Ещё через десяток километров предлагаю испить чаю в кунге: там у нас есть плитка, можно погреться. Товарищ мой отрицательно машет головой и продолжает движение. Очень уж хочется поскорее достичь конца пути. К оранжевому огоньку добавляется ещё несколько, но уже голубоватых. Мы не знаем что это. Но наверняка там есть люди!

Наконец, мой приятель сдается. Мы останавливаемся. Вылезаем из люков и идем к Гамзе и Ильдееву — пить чай. Да, и перекусить не мешало бы. Сверху слезает Борщов — человек- ледяная скала. До какой степени может замерзнуть живое существо, — я вижу теперь воочию: испив полкружки чая, Борщов вдруг начинает трястись. Руки не держат кружку, с усов капает оттаивающая масса льда и снега… Но, едва отогревшись, Серега снова лезет на крышу кабины! И на уговоры сменить его — никак не поддается.

Мы приближаемся к поселку газовиков, находящемуся на границе Ямала и Красноярского края. Уже видны отдельные строения. Множество живых теплых огоньков. А тот, который мы заметили самым первым — оранжевый, оказывается горящим газовым факелом Солёнинского месторождения.

Мы должны дойти до пересечения с существующей тракторной дорогой на Пелядку. И мы пересекаем её, но не там, где указано на карте, а метров на пятьсот раньше. И потому — продолжаем движение до тех пор, пока оно не становится невозможным. Впереди — препятствие: труба, по которой похоже что перекачивается природный газ.

Возвращаемся к месту пересечения с дорогой и идем уже по ней к поселку.

Сблизившись с поселком, обходим его по дороге слева и подъезжаем к громадному ангару напротив газогенераторной станции. Из ангара выходит парень в рабочей спецовке. Знакомимся, его зовут Николай. Отсюда можно позвонить по городскому телефону в Дудинку и Норильск, до которых имеется дорога — триста километров. Зато до поселка Носок, что на берегу Енисея, — всего сто двадцать. Учитывая, сколько проехали мы — это, можно сказать, рядом.

Ребята, что мы сегодня сделали, знаете? Была такая стройка во времена Сталина и Берии: прокладывали железную дорогу до Норильска. Фантастический проект! Строили её зеки, и, конечно, многие поумирали. А потом скончался и Генералиссимус. А Берию вскоре расстреляли. И дорогу так и не достроили. И сгнили её остатки. И вот теперь, только что, мы с вами этой своей зимней автомобильной дорогой связали Таймыр и Ямал, связали Норильск с Большой Землёй! Пусть временно, на несколько зимних месяцев, но соединили, сделали то, чего на такой географической широте не было прежде.

Пятеро нас было там. Только пятеро. Но мы — дошли, доползли, добрались. Мы сделали это!

Через час, выставив на стыке дорог три последние вешки, мы двинулись в обратный путь. Не чувствуя ни усталости, ни голода, ни холода, ни извечного желания чуток поспать. Ехали и улыбались всему — тундре, снегу, звёздам сверкающим отовсюду и, конечно, друг другу…

Ну, кто ты такой? Кто ты без нас, твоих родителей? Что ты о себе возомнил? Всю жизнь на всём готовеньком, папа с мамой для тебя старались, ничего не жалели, чтоб всё у тебя, дорогой сыночка, было в лучшем виде! И вот результат! Вот она — твоя благодарность! Куда ты собрался? «Комсомолец–доброволец» выискался! Ну, какой тебе Крайний Север? Ты же дохлик несчастный! Всю жизнь: что хотел — ел, как хотел — одевался, куда хотел учиться — туда тебя и поступили, на ком хотел — на той и женили. Жену бы пощадил, самодур, — на пятом месяце, между прочим.

Ты же из семьи потомственных большевиков–ленинцев! Дед твой в гражданскую чудеса творил! Я, отец твой, из кожи вон лезу, стараюсь! А ты? Побойся Бога! Взял бы я тебя сейчас инструктором в райком, годика через полтора был бы ты уже третьим секретарем, а там — сам знаешь, дорожка пряменькая. Вот тогда, пожалуйста, хоть куда лети — хоть на Крайний Север. Только тогда ты и сам не поедешь. Некогда станет, потому что к тому времени дурь–то из головы выветрится. А то, ишь ты: юность, видите ли, взыграла!

Бледный Карасик в кругленьких очочках похожий на Кролика из сказки про Вини — Пуха, слушал отца молча, не поднимая головы. В последнее время его заветной целью в жизни было одно: любой ценой вырваться из–под родительской опеки, которую он считал невыносимой для взрослого уже почти человека.

И родители, в конце концов, сдались. Ничего особенного в том, что именно его, а не кого–нибудь другого, назначили командиром трехтысячного республиканского ударного комсомольско–молодежного отряда имени Минина и Пожарского, Карасик, конечно, не заметил. И в том, что именно ему было поручено выступить с трибуны республиканского партийного съезда и зачитать выученный заранее текст обращения передовой комсомольской молодежи — тоже ничего особенного, он же — командир, застрельщик юных энтузиастов.

Газеты, радио, телевидение — всюду писали о героическом отряде имени Минина и Пожарского и (ну, естественно) о его блистательном отважном командире Карасике. И вот, наконец, настал день «икс»: трехтысячное молодежное «войско», провожаемое родственниками, оркестром, школьниками, девушками в кокошниках и партийно–комсомольской элитой, двинулось с железнодорожного вокзала в спецпоезде цвета свежего огурца на восток. А на востоке комсомольцев–добровольцев с оркестром, фанфарами, флагами, корреспондентами, девушками в кокошниках и партийно–комсомольской элитой на железнодорожном вокзале приветствовала столица нашей Родины — Москва.

Покорителей Крайнего Севера расселили в гостинице «Россия», и начали методично водить по всем столичным достопримечательностям, театрам и музеям. Некоторое время ни одно мало–мальски серьезное мероприятие в Москве не мыслилось без участия в нем представителей отряда геройских комсомольцев. А уж самого Карасика интервьюировали все, кто только мог. Через месяц он уже чувствовал себя ожившим памятником то ли Павке Корчагину, то ли энтузиастам семидесятой широты. И вот грянуло–таки то самое событие, из–за которого они все, мягко говоря, несколько подзадержались в Москве: очередной съезд КПСС. Событие по тем временам можно сказать вселенского масштаба. Овеянный красными флагами Карасик с товарищами под партийно–комсомольскую музыку и продолжительные аплодисменты должен был выйти на трибуну и поприветствовать делегатов съезда. Честно говоря, Карасик ужасно волновался, но подготовленный и насмерть заученный текст и жуткое желание поскорее уехать от всего этого куда–нибудь подальше, уже всё равно куда, — позволили ему справиться с задачей.

И снова — вокзал, корреспонденты, фанфары, девушки в кокошниках, флаги, партийно–микрофонные речи, аплодисменты, клятва молодежи и спецпоезд цвета свежего огурца. И так — на каждой крупной железнодорожной станции. Потом всё реже. Места за окнами вагонов становились всё более безлюдными, с хилыми лесными рединами, а потом и вовсе — заболоченными, дикими и безлесыми. Зато пошел снег.

Приехали.

Крайний Север — он большой. Три тысячи человек для местных пространств — капелька в океане. Людей из отряда распределили по всяким–разным вахтовым поселкам, временным поселениям, автоколоннам, строительным подразделениям, находящимся друг от друга на расстоянии ста, двухсот, трехсот и даже тысячи километров. Отряд рассосался. Под началом Карасика осталось 28 человек и супруга на седьмом месяце беременности.

О том, что они комсомольцы–добровольцы в строительно–монтажном управлении вспомнили только через месяц, когда в среднем каждый получил по 250 рублей на человека. А что вы хотели? Больше? Так вы же это — комсомольцы–добровольцы. Вас сюда никто не звал. Вы на Родину работаете. Так что получите, распишитесь и будьте здоровы. Не нравится: вот Бог — вот порог.

Всё, что удалось Карасику: перевести жену на легкий труд, а затем отправить её домой — рожать. Так прошло восемь лет. Об отряде имени Минина и Пожарского более никто не вспоминал. Работали и работали себе — кто где как мог. Обстановка в стране менялась в худшую сторону. Платить через восемь лет перестали вовсе. Хотите — работайте, хотите — не работайте: денег нет. Карасик нашел другое предприятие. Где все–таки что–то платили. За командиром ушло пять–шесть человек, не больше.

Через несколько лет и там платить перестали. Советский Союз рухнул. Новые старые хозяева решили, что им проще все распродать и жить на банковские проценты. Карасику распродавать было нечего. А вот семью кормить как–то надо было. Сына и дочку растить. Иногда везло с работой… какое–то время, иногда не очень. Карасик ни от чего не отказывался. Лишь бы платили. Прогремел на всю страну один дефолт, потом другой. Потом кризис наступил.

Порой Карасику казалось, что все эти банковские финансовые термины в первую очередь находят именно его, карасикову голову, и лупят именно по ней изо всей силы. Будто мстят за ту минутную славу, которая когда–то, Бог знает когда, осенила краешком его несмышленое юное существование.

И вот стоим мы с ним на холодном майском песчаном берегу суровой северной Яхи–реки, где он мне обо всём об этом сам же и рассказал только что. Маленький, близорукий в круглых очочках с босым лицом, в старенькой «комсомольской» кожанке — Карасик, зябко поёживаясь на ветру, ловко переворачивает на мангале шампуры с шашлыком. Детей он всё–таки вырастил на Большой земле, вот только на пенсионные средства шибко–то не проживёшь: что делать, приходится подрабатывать.

Время от времени Карасик греет над углями замерзшие ладони и поправляет коротковатый кожаный воротник. Два пожилых дородных вахтовика, решившиеся, несмотря на ветер и пролетающий снежок, начать шашлычный сезон на свежем воздухе, сочувственно предлагают ему стопочку водки. Он не отказывается. Тут люди простые — все всё понимают…

Какими их сейчас только не делают и не продают — зажигалки эти: с наклейками всякими разными и даже безобразными, с изображениями всяких флагов и гербов, с надписями на любой вкус, с подвесками, с фонариками, с пампушечками смешными — да лишь бы продать с плеч долой, из сердца вон! Лишь бы копеечку заработать.

А всё–таки покупают зажигалки, я так думаю, не ради пампушечек, а из–за прямой зажигалочьей обязанности: давать огонь. А прибамбасики эти, как мне казалось долгое время, — баловство одно да и только. Взять, к примеру, ту же подсветку. Ну, светит она чуть–чуть мертвенно бледным синим огнем, ну и что? Что освещает–то? Да так, ничего почти что. Короче: безделица для потехи…

А вот не всё в жизни так просто, оказывается…

В самый разгар полярной ночи мой вездеход медленно продвигался сквозь вьюгу по снежной целине. Рабочий по моему сигналу через определенное расстояние втыкал в сугроб очередную деревянную вешку, тем самым обозначая путь — трассу будущей зимней автодороги. Путь этот был вычислен мной и обозначен в карманном электронном навигаторе. Вот по нему мы и шли. Я сверялся с направлением на экране навигатора и сообщал водителю вездехода: что именно нужно делать в данный момент. Мы либо продолжали движение прямо, либо, где надо, поворачивали налево или направо, огибая внезапные овраги, минуя обрывы и иные препятствия…

За спиной уже полторы сотни километров темноты и снега, впереди — не меньше. И тут, как обычно, начались мелкие неприятности. В кабине погас свет: то ли проводка, то ли что… Некогда смотреть, мы и так уже все сроки просрочили, люди ждут. Вездеходные фары–то вперёд светят, значит можно идти. Идем…

Но чтобы сверяться с направлением в приборе, теперь приходится постоянно держать включенной подсветку экрана, поэтому батарейки навигатора начинают очень быстро садиться. Что делать? В кабине–то темно. А ночь вокруг — полярная! Тут, увы и через месяц светлее не станет… Выйти из вездехода и пользоваться светом от фар? Во–первых, по сугробам не набегаешься, быстро завязнешь, а во–вторых — на таком морозе с ветром достаточно велик риск ещё скорее околеть от холода. Но если батарейки окончательно выйдут из строя, то мы просто не выполним задания и не доедем никуда. То есть, освещать ими экран навигатора уже точно нельзя. Я приуныл. Не спичками же светить! Тут любые спички кончатся. А впереди — бескрайняя суровая тундра!

И в эту минуту смекалистый вездеходчик подает мне зажигалку с безделицей–подсветкой. Всю оставшуюся дорогу подсветка от зажигалки была нашей путеводной звездой! Я освещал ею экран навигатора и корректировал движение нашей машины. И мы дошли до конца целыми и невредимыми. И задание своё выполнили. Через несколько дней по проложенному нами пути пошли колонны с грузами и людьми в обе стороны. Тундра ожила.

А «виной» всему — вот эта самая старая потёртая «безделица», которую, снял я сейчас с её почетной книжной полки и держу в ладони, разглядываю и опять улыбаюсь, припоминая ту недавнюю ещё, но уже — историю… Это её слабенький «потешный» свет перетянул в сторону жизни в те самые часы, когда всё висело на волоске…

А ведь такое, наверное, не только вещей касается, но и с людьми происходит: иной раз не обращают внимания на человека, кажется он многим вокруг никчемным, даже недотёпой каким–то… Но вдруг наступает минута, когда именно от этого маленького человечка, от «недотёпы никудышного» зависит всё вокруг. И сияет он тихим светом, как может, озаряя собой тьму вокруг, и спасает всем своим существом вроде бы чужих, вчера ещё никак не замечавших его людей. Но нет в нем в эти мгновения никакой обиды, как нет, оказывается, и никого дороже и ближе, чем они, просто потому что и он — человек, и они — люди. И всем надо — жить.

Нет у меня денег, Петрович, нету! Заказчики не перевели до сих пор, вот судиться с ними буду, через арбитраж деньги выбивать. Знаю, что у тебя коллектив, что людям зарплату платить нечем, а что я могу сделать, если мне денег на контору не перевели? Что ты мне коллективом потрясаешь? У тебя коллектив, а у меня только вывеска, бухгалтер да секретарша? Ошибаешься, друг, у меня тут ещё и родственников полно работает. Все по домам сидят, у всех семьи, все есть–пить хотят, а я всю эту ораву у себя устроил, ой, не наступай ты мне на больную мозоль, а!

Ну, если ты так быстро хочешь расчет получить по нашему субподрядному договору, если невтерпеж тебе ещё годик–два всего подождать, то, давай, я с тобой рассчитаюсь имуществом. Как это: «нет у тебя ничего»: Обижаешь. Ошибаешься, братишка, есть. Нет, нет не стульями, не столом рассчитываться предлагаю, отнюдь. Ты сейчас услышишь — так с ума сойдешь от радости.

Вот смотри, тут ксерокопии документов, подлинники, ты уж извини, в банке храню. Не будешь смотреть — на словах сказать? Хорошо. Так вот: я тебе официально в первый и единственный раз предлагаю в счет уплаты долгов перед твоим предприятием реальную вещь — скважину! Да, газовая. И нефтяная тоже, и газоконденсатная тоже. Там всё есть. Вся таблица Менделеева, как говорится. Для себя брал, тебе отдаю, вот такой я человек, братан, немеркантильный, как ты тут часто выражаешься. Забирай, качай, получай свои нефтедоллары, грабитель. А мне ничего не надо. Да, для себя берег на черный день, но раз уж ты такой, раз у тебя коллектив — бери, братан! Я обойдусь! Долг превыше всего! Ты меня знаешь!

Так Сергеич передал Петровичу целую кипу бумаг про скважину. Для изучения вопроса. На прощанье он объяснил, что ему отдало эту скважину тоже за долги одно геологоразведочное предприятие, у которого в связи с кризисом–шмизисом кончилось финансирование. Почему он сам нефть–газ из неё до сих пор не качает? А всё очень даже просто. Скважина пробурена и законсервирована, геологи ведь сами ничего не добывают, они только исследуют недра в пользу государства и науки. Чтобы ввести скважину в эксплуатацию нужно её расконсервировать, мало того, чтобы добыча была прибыльной, нужно вокруг нее набурить таких скважин многие десятки. А это всё деньги. И очень немалые. Это уже целое НГДУ (нефтегазодобывающее управление) получается. Средств таких у Сергеича нет, и не предвидится, и связей в верхах, чтобы гигантские кредиты пробить — тоже нет, а делиться прибылью с кем попало — он не хотел. Вот и берег скважину «на черный день», так сказать…

В руках у Петровича, который всю жизнь занимался дорогами и в добыче полезных ископаемых, честно говоря, мало что смыслил, оказались копии геологических отчетов и документов о принадлежности скважины. По документам всё сходилось. Петрович заволновался от свалившегося на него счастья, ибо хотя денег у него и не было, но связи–то были: слава Господу Богу, всю жизнь на северах проработал. Вот уже и пенсия на носу.

Жил Петрович в своей северной квартире бобылём, дети выросли и разлетелись, а жена, не дожидаясь его выхода на пенсию, который уже вот–вот, уехала жить на юга. Впрочем, перезванивались они каждый день.

Вечером после ужина и до самого сна он всё перебирал бумаги, вчитываясь в малопонятные термины и показатели. Много ли нужно человеку на старости лет? Обеспеченное завтра, довольные всем дети и внуки. Вот и всё.

В последние годы ему изрядно поднадоела его дорожно–строительная деятельность, поскольку конкуренция была большая, заказов не так уж много, а на тех, которые все–таки удавалось правдами и неправдами урвать для своей фирмы, никак не получалось толком заработать. Вечно какие–то прохиндеи сначала обещали горы золотые, а после исполнения договора из них приходилось каждую честно заработанную копейку чуть ли не клещами вырывать. Иногда это удавалось, иногда и вовсе нет, но даже когда и удавалось: потерянное на ожидании денег время напрочь съедало всю прибыль и экономию. Ложка в этом мире дорога всегда к обеду, а не к позднему ужину да ещё года через три после обещанного обеда. Начал Петрович всё больше задумываться о душе, в церковь ходить, причащаться у батюшки, в грехах своих ему раскаиваться. Впрочем, матерился он в миру по старинной своей привычке так же, как и раньше, но теперь не забывал тут же и покаяться в содеянном, крестясь на ходу. «Ах, ты… твою мать! Господи, прости мою душу грешную!» — примерно так это звучало в его рабочем кабинете изо дня в день.

Вернемся к скважине. Раз есть проблемы, то их надо как–то решать. А чтобы что–то решать, нужны советчики. Петрович обратился к знакомым геологам за разъяснениями того эзопова геологического языка, в котором он ничего не понимал. Впрочем, из их разъяснений он тоже никакого вывода сделать не сумел, выяснил только, что при бурении было две аварии, что скважина до планового конца так и не была добурена, что газ в ней есть, и нефть вроде тоже, но сколько именно — так и непонятно. Что сама скважина и кусочек земли вокруг неё принадлежат вроде Сергеичу, но лицензия на право пользования недрами, без которой добывать что–либо никто не имеет права, на всю территорию вокруг, включая место расположения скважины — принадлежит другому — очень крупному газодобывающему предприятию.

Но ему так хотелось верить только в хорошее, так хотелось, что, казалось, выслушав специалистов и вычитав резюме обо всех препонах и опасениях, на самом деле он ничего не слышал и не читал. Любой мало–мальски не слабоумный человек, как угодно далекий от производства, остановился бы или уж задумался, по крайней мере: а нужны ли ему все эти проблемы? При этом: есть ли там на самом деле что добывать в промышленных объемах, а не только для лабораторных анализов — пробуренная скважина, по мнению тех же специалистов, ответа не дала. Но Петрович уже разогнался. А остановить Петровича, когда он разгонится, не в силах никакой встречный бронепоезд.

Он обивал самые высокие пороги: сначала у себя на Севере, потом и в Москве. Из каких только кабинетов его не выпроваживали — с почестями и без оных, а он всё не успокаивался. Во сне ему часто виделась его прекрасная скважина — как бы вся из золота, сверкающая на солнце запорной арматурой, вентилями и фланцами…

Кто–то подсказал ему обратиться или самого надоумило, но однажды оказался он в головном московском офисе того самого геологоразведочного предприятия, которое пробурило его мечту. И там, между привычных скитаний по кабинетам, встретился ему симпатичный жизнерадостно улыбающийся человечек в годах — Ефимыч. Разговорились о том, о сём. Ефимыч работал в конторе компьютерщиком или айтишником, как сейчас говорят. Давно работал, чуть ли не со дня основания. Разумеется, поделился Петрович и с ним своей проблемой. На лице Ефимыча, пока он его слушал, происходили какие–то странные перемены… Наконец, он на что–то решился и произнёс, как в прорубь вошёл:

— Петрович, уважаемый дорогой Петрович, как бы тебе это сказать, слушай меня внимательно, но, учти: если что — я тебе ничего не говорил, а ты ничего не слышал, хорошо? Вот эти самые бумаги откопированные, которые ты мне показываешь, мне очень даже знакомы. Вызвал меня однажды к себе мой генеральный, не нынешний, а которого уволили уже давно, и говорит: «Надо срочно сочинить скважину, чтобы показать кое–где в контролирующих органах, куда именно деньги потрачены. Органы в курсе, со всеми всё обговорено, но бумаги для списания средств — все равно нужны. Задачу понял? Исполнять.»

Вознаграждение пообещал приличное. А у меня — кредиты, семья, внуки… Сам понимаешь… Куда деваться, если начальство требует. Не исполнишь — сожрёт ведь. А где бы я тогда работу нашел на пятом десятке лет? Везде молодые требуются, старья никому не надо. А я, видишь, до сих пор тружусь, удержался на своем–то месте.

В общем, пришлось мне эту самую скважину «исполнять» от начала до конца. Конечно, не один, подсказками пользовался, советами наших геологических и буровых мудрецов, архивами сходных работ, никому особо не распространяясь — зачем это всё мне надо. Целое искусство. Нужно ведь было сочинить так, что вроде она и пробурена, но толку чтобы с этого не было — как бы по объективным причинам. Короче, создал я эту байду в своем компе, отчеты эти, а уж справки да акты по ним поподписывать где надо — другие людишки нашлись. Ещё с этим мне бегать не хватало.

Что с тобой? Не веришь, что ли? Да я тебе даже на диски могу скачать, или на флешку скинуть, читай, убеждайся. Сейчас–то отошло всё это, да и эта как бы «скважина» — вообще не наша теперь, не числится на нашем балансе, сам знаешь…

Затосковал Петрович, вернулся домой, в церковь сходил душу облегчить, покаяться, батюшку послушать. Водки потом купил, огурцов солененьких, капусты квашеной… Сел сам с собой дома на кухне. Разложил всё, хлеба нарезал. Хотел было выпить, да ненароком на икону Божьей Матери взглянул и замер отчего–то со стопкой в руке. Отчего — кто его знает…

Встал он из–за стола, спустился вниз, на улицу, сел в свою старенькую «Ниву», обнял баранку руками, голову на руль опустил… Долго сидел. Джип–то Петрович продал недавно, чтоб с людьми рассчитаться по зарплате, а — эта «старушка» у него всегда была, да и не продашь её уже никому, если честно.

Включил зажигание. И поехал потихоньку куда–то. Поначалу — вроде куда глаза глядят, а потом — всё дальше и дальше — определённо на север…

Ту самую скважину в поле искать поехал.

Врёшь ты всё, Ефимыч, компьютерная твоя душа! Должна быть у человека скважина! Должна быть мечта…

Шумят вдоль реки берега белоносые от первого пролётного снега, текут, кричат куда–то, будто пылью побитые — птицей мелкой, запоздалой, ждут зимы. И словно нет берегам конца. И нет без них — реки.

Берега, берега… нежно–трепетно несли вы реку–матушку, несли, несли да и упустили в самом–то конце. Развели свои руки–крылья широко, раздольно, щедро, по–нашему, эх, и выпало сокровище, соскользнуло меж рук в море, как в небо. И морем стала река. Морем студёным, текучим — с волнами прыткими бурыми, белогривыми.

Далеко–далеко виднеются ещё позади смутные берега. Растерялись они. Расплескали себя, сырые, ветряные, неразумные. Суетятся по самому краю воды насупленные рыбаки в суровых резиновых сапогах, в плащах непромокаемых. Сеть вытягивают на песчаный плёс.

А возле них чайки ненасытные глазастые так и шныряют, так и шастают. Ждут своего часа. И только лишь ссыплется на мокрый песок рыбья мелочь, которую люди не берут, только отойдут от неё рыбаки, как тут же налетает жадная прожорливая крылатая толпа. И начинается яростный кипучий вороватый бой за добычу.

Печальные, пустынные, одинокие берега озираются вокруг, сутулятся откосами на сквозном ветру и всё несут, несут свою драгоценность, реку северную рыбную стылую — в жемчужных мурашках, в бесчисленных низких островах с кустиками, зайцами и вздрагивающей зяблой сырой травой.

Берега земли Тасу — Ява — долгие–долгие, как олений бег по тундре — от чума к чуму, от стойбища к стойбищу, от озера к озеру, от одного священного холма до другого… Всё дальше и дальше уводит олений след от вечной реки, всё ближе к древнему, как ненецкий бог Нум, мудрому небу, низко склонившемуся над матерью–тундрой, осыпая её быстрыми звёздами ранней осени…

На Севере всё — ближе к небу. И реки, и берега, и звери, и люди… Такова Тасу — Ява испокон веков. И дай нам Бог сохранить всё это на земле и в сердце своём.

Едут люди в тундру в основном на работу по буровым или домой возвращаются, в родные чумы. И правильно. Что в тундре просто так бестолку толкаться? Место тихое и просторное: всякая ненужная суета там сразу растворяется. Прямо в воздухе.

А как в наше время быстрей всего до тундры добраться вахтовику? Как к оленям своим вернуться жителю коренному? Ясное дело: путями небесными, самыми короткими…. Вон они, стрекочут уже, дрожат от нетерпения — местные поселковые вертолеты, в небо хотят скорее. Да только погода иной раз не шибко пускает. Особенно осенью или весной.

Капризная погода, северная. То у неё туманы, то дожди с ветрами на уме, то крупу снежную пробрасывает, а тучи низкие плывут, плывут… Ну, куда тут полетишь, размечтались!

И сидит в оранжевых «вахтовках» унылый рабочий люд, в окошки посматривает, и коренные с мешками своими, бич–пакетами, тазиками да чайниками и терпеливой, не ноющей детворой в диспетчерском домике сидят впритирочку, ждут своего часа, помалкивают.

В поселке у вертолетчиков две авиакомпании. Конкуренты. У одних вертолеты бело–голубые с орнаментом из стилизованных оленьих рогов, а у другой — наполовину ярко–желтые, а наполовину черные. Их в народе «попугаями» прозвали. За цвет. А может, и не в народе, а конкуренты постарались, ну, и пусть. Никто не обиделся. Привыкли. Теперь иногда так и спрашивают друг у друга: «Ну, что? На ком сегодня летим: на «попугаях» или в «Динамо» пойдём?» Дело в том, что бело–голубой — фирменный цвет этого футбольного клуба. Тут уж явно — ответная «попугайская» работа над прозвищем

Ни те, ни другие не летят. Тишина. И там, и там пассажиров набралось поровну. Все ждут. Наконец, дали погоду. Прояснилось в небе чуток. Народ деловито двинулся к бело–голубым.

А это что такое? Со стороны желто–черных объявилось среди туч белоснежное грохочущее чудо.

— Африканец полетел! — вырвалось у кого–то из бывалых пассажиров.

И точно, оказывается, африканец! Так и есть. На хвосте «United Nations» написано. А впереди две большие буквы — UN. Красавец Ми‑8 перегнали наши летчики из далекой жаркой Африки, где он оказывал помощь чернокожему населению. А перекрасить в «попугая» не очень–то спешат. Так и летают над тундрой — «африканцами».

Вот ведь «горячий парень» какой: только погоду дали — тут же первым с места сорвался, соскочил. Полетел народу своему помогать. Наскучался, поди, в Африке–то…

Занесло меня как–то декабрьской ночной метелью в старенькую гостиницу в маленьком тундровом поселке. Гостиница без особых удобств — всё в коридоре, общее. Обшарпанное. Заслуженное. В советские ещё времена отстроенное. Типовое — для колхозников, раньше такое в каждом городе возле рынка было, и везде одинаково называлось — «Колос» почему–то.

Но выбирать было не из чего. Возвращался я из тундры, после многочасовой изнурительной тряски в попутном «Урале» среди бесконечных безлюдных снегов. Очень хотелось спать, вытянув ноги горизонтально. Что я и сделал через пару минут после того, как заселился в комнату.

Просыпаюсь утром от резких нечеловеческих вскриков в коридоре. Что такое? Выглянул. Никого. Опять вскрик. Заметил, что доносится он из помещения напротив чуть наискосок. Перед ним вывеска на стене: «Кафе «Мечта». В такой глуши — и целое кафе! Ну, конечно. — мечта и есть. С утра особенно. Умылся и пошел в это самое «кафе». Захожу. И кто тут кричал с утра?

Перед ближайшим столом стоит на стуле и, раскачиваясь, держится за его спинку обеими мохнатыми руками обыкновенная мартышка. То есть, натурально — обезьяна. И не где–нибудь там, в джунглях, а здесь, в дикой тундре! А мартышка, оказывается, прибежала требовать с поварихи законного завтрака. И меня вперед себя пропускать, между прочим, не намерена!

Да, я‑то особо и не возражал. Забавное существо. Повариха (она же официант, она же вахтерша, она же и швейцар–вышибала) рассказала короткую историю об этой любительнице утренних завтраков в кафе.

Приезжали недели две назад в их поселок какие–то киношники молодые. Вероятно, зимнюю природу снимать. Что тут снимешь полярной ночью–то? С ними и эта обезьянка была. Зачем взяли её в такие холода — совсем непонятно. Чтоб не скучно было, наверное. Пропьянствовали пару дней и уехали. А животное некормленое, естественно, на улицу сбежало. Никто из парней о ней с похмелья и не вспомнил.

Вскоре нашли Марусю (так её здесь сходу «окрестили») два пацана–школьника из дома напротив. Нашли и сюда принесли. К кормежке ближе — в «кафе». Оказывается, сидела несчастная дрожащая Маруся на заборе возле помойки, облаиваемая всеми местными собаками. Видимо, пыталась поживиться на помойке, да не успела. Она ведь для северных собак кто? Дичь. Экзотическая, конечно, но — только дичь, не более того.

Пожалели люди обезьянку, пригрели, выходили от стресса, прикормили, а дальше как быть — никто не знает. Но умереть не дадут. Это я точно знаю. Не такой у нас народ на севере, чтобы живой душе не помочь. Спасибо, люди добрые, за ваше сердце. Фильмов они снимать не умеют, конечно, но зато и в беде никого не бросают. Проверено, правда, Маруська?

По дымчато–серому небу, сквозь облачные клочья пылевидного стремительного снега летят ангелы в голубом. Почему ангелы? Потому что постоянно летают. А в голубом — потому что летают в голубом. Это небо может быть всяким — синим, серым, звёздным, ветреным… А ангелы — всегда в голубом. У них вся морозоустойчивая спецодежда ярко–голубого цвета: комбинезоны, куртки, даже шапки на головах

Летят они в вертолете. С ними худенькая изящная девушка Регина (отдел техники безопасности) — в пальто кофейного цвета и белой пластмассовой каске. Все остальные в голубом. Регина спорадически ходит от иллюминатора к иллюминатору и восторженно щелкает фотоаппаратом. Суровые мужики в голубом — сплошь спят или дремлют. Девушка летит в первый раз. Они — нет.

Задача у комиссии регулярная, ежемесячная: произвести контрольный облёт и наземный осмотр состояния строящихся в тундре буровых. Скважины бурят подрядные организации, а голубые ангелы — представители заказчика. Проверяется всё, что можно увидеть или о чем можно прочитать в отчетах: рабочая документация, фактическое состояние шламовых амбаров, цементных мостов, кондуктора, опрессовки обсадных колонн, извлеченного керна, данные каротажа, поведение бурового раствора, установка пакеров, соответствие отметки забоя проектным решениям, соблюдение природоохранных мероприятий, требований пожаробезопасности и техники безопасности, режимность объектов…

Месяц назад в интеллигентских очках Билла Гейтса и традиционной голубой амуниции командовал ангельским парадом геолог Артем. Сейчас его нет, вызвали в Москву. Архангелами команды смотрятся теперь Гавриил и Михаил. Невысокий белокурый крепыш–болгарин — архангел Гавриил — эколог по специальности, а лысый усатый Михаил–архангел — проверяющий по части пожарной безопасности. С ними ещё шесть специалистов по разным направлениям. Если всех перечислять — вертолёт пролетит мимо буровой. А уже посадка.

Летательный аппарат делает традиционный круг над вышкой между блеклым косматым солнцем, на которое можно смотреть не щурясь, и белесой качающейся плоскостью земли, и, наконец, садится в бурлящее снежное облако, поднятое собственными винтами.

К вертолету тут же, преодолевая снежные вихри, тянутся рабочие с баулами. Они ж не в курсе, что это комиссия прилетела. Для них — каждый вертолет — тот самый, который отсюда увезёт домой или куда подальше. Разочарование и понурый возврат к вагончикам.

Времени не так уж много, поскольку следует облететь как можно больше скважин, а горючее в вертолете ограничено размерами топливных баков. Строже всех оказалась Регина: как «наехала» на верзилу помбура (сам мастер как услыхал о комиссии так и «слинял» временно в неизвестном направлении, возможно, в соседний вагончик), тот совсем растерялся в бумагах, ничего с первого раза найти не может. А все ли проходили обучение? А кто аттестован? А где подписи в журналах? А Ваши имя–фамилия? А где ещё вот это? А где то?…

— Ильнур меня зовут! Ильнур! Давайте, я Вам чаю налью горяченького, а? С конфетами! А? Или кофе? Как хотите, а?

Совсем бедняга с лица сошёл… Ничего уже не понимает. Ладно. Наливай чаю. С конфетами. Всё равно толку нет.

Время словно сочится сквозь пальцы. Летчики заводят двигатель, иначе команду ангелов, рассеявшуюся по всей промплощадке, никак не собрать в одном месте. Даже с грохочущим двигателем — минут десять, не меньше. Ага, всё–таки взлетаем. Последней в салон взбирается Регина с фотоаппаратом. Не нащелкалась.

Под ногами ангелов гремят какие–то железяки. Ушлые буровики всё–таки использовали ангельский «борт» в своих интересах: просили передать какие–то запчасти на другую буровую. Ладно, для дела не жалко. Слова по рации достигают другой буровой гораздо быстрее вертолета. Так что там уже знают о комиссии. И готовятся. Архангел Гавриил это четко понимает и хитро подмигивает Михаилу. Сейчас будет другой сценарий встречи. Так и есть.

Только высадились, сошли с вертолетной площадки на тропу к буровой: навстречу бегут люди в черной униформе. Охрана.

— Предъявите документы! Кто такие? Зачем на буровую? Кто разрешил?

Понятно. Рация сработала. Ангелов ждали. Но и они не лыком шиты:

— Нате, смотрите. У нас все в порядке. А теперь извольте провести на объект и ответить на некоторые вопросы.

Навстречу уже продвигается местный начальник буровых работ. Хмурые охранники отводят взгляды в сторону от него: спланированная «контратака» на ангелов захлебнулась.

Осмотры объектов, вопросы, выводы, замечания, акты… И снова хрупкая девушка в несерьезном пальтишке довершает хирургическую картину производимого контроля, в клочки растерзав «оборону» дородного седовласого начальника буровиков. «Три часа — полет нормальный».

На одной из следующих буровых пришельцам с неба предлагают перекусить. Голод — не тётка. Ангелы кротко соглашаются. Гавриил разувается в прихожке вагончика–столовой и здоровается с персоналом. Персонал — такая скромная тётя Таня в единственном числе и передничке. Утром, днем, вечером да отчасти и ночью — варит, жарит, парит, печет хлеб для почти четырех десятков мужиков — всё она одна. Архангел сочувствует, но от супа отказывается.

— А компотику будете?

— А вода у вас привозная?

— Нет, местная!

— Так буровая же на холме, ни одного ручья рядом, до ближайшего озера километра четыре будет. И скважины на воду здесь быть не может — породы сухие.

— Так мы это, у нас же бульдозер есть. Маленько подраскопали: да тут ещё и дожди пошли, как по заказу. А сейчас уже и снег кругом лежит. Не жалуемся.

Печально сделалось архангелу. Нет у рабочих воды, то дождевой питаются, то снегом. Это куда ж начальство–то смотрит?! «Куда–куда»…Экономит на бедолагах. Спасибо, тётя Таня. Ясно всё с вами тут.

Скоро темнеть начнет. Пилоты молча психуют. Двигатель грохочет. Последним к вертолету скачет спец по пожарным делам — архангел Михаил. Заскакивает внутрь, садится на лавку (в вертолетах для сидения — лавки вдоль бортов), снимает голубую шапку–ушанку… и весь салон начинает дружно хохотать. Гавриил подначивает:

— Что за пожарный без пожара! Глянь, Михаил, ты ж сам дымишься!

И впрямь. Михаил плотен телом и потому не особо быстр в обычной жизни. А тут пришлось: так мчался, что лысина под шапкой разогрелась. И когда освободилась она от шапки, то пар от михайловой головы так и пошел во все стороны, очень–очень напоминая пожароопасное задымление.

Ангелы летят обратно в поселок. За бортом один фантастический пейзаж заката сменяется на другой. Ещё более фантастический. Вот в облаках образуется прогал чистого неба. И в него тотчас же опускается гигантское огненно–косматое око солнца. Вся заснеженная равнина от края до края озаряется этим огромным пылающим посреди хмурых туч живым пульсирующим оком

А вот навстречу спешит широкая сизая с темной птичьей головой посредине туча–коршун, распластавшая вдоль окоёма свои крыла. Через десяток минут голова коршуна исчезает, а на её месте ослепительно сверкает ромбовидное опускающееся в сизую мглу солнце.

Вечером, в гостинице Гавриил пьёт бутылочное пиво вприкуску с юколой (сушеный муксун — местный деликатес) и тихо чертыхается, глядя в телевизор: «Спартак» опять продул всё, что только можно. Ну, что за дела! Михаил терпеливо дожидается конца матча. Он не болельщик. Ему всё равно. Через полчаса вся команда ангелов в голубом вместе с тонконосой Региной в «комиссарском» пальтеце усаживается в микроавтобус и в полночь отбывает из поселка.

… Но доехать сходу не удается. Через двести километров пути, в начале четвертого ночи выясняется, что впереди разобраны понтоны через реку. Начинается ледостав. По воде сплошняком плывет ледяное «сало» — округлые куски льда. А паром обещают не раньше семи утра.

И тут в речной непроглядной темноте возникает острый, как гвоздь, огненный луч света. С другого берега приближается небольшой частный катер на воздушной подушке. Через пару минут он въезжает на берег, устремляется к ангелам и услужливо разворачивается «лицом» к воде. Вуаля! Микроавтобус нагонит их в местной гостинице на другой стороне реки.

Ангелы в голубом бодренько взбираются на корабль, рассчитываются с речным извозчиком и отбывают. На темной воде некоторое время дрожат, слезятся, словно прощаясь с тундрой, и растворяются во мраке мелкие сверкающие отражения огней уходящего катера.

Они вернутся. Они же — ангелы.

Многие, кто не был в Заполярье, когда говорят о нём, рисуют в своем воображении картины полярной ночи и загадочного полярного сияния, представляют себе белых медведей из кинофильмов и бескрайние ледяные поля… Всё это так. Но я хочу сегодня рассказать о том, чему сам был свидетелем, и что меня поразило, поскольку ничего подобного прежде и представить себе не мог.

Небо в Заполярье… низкое. Это чувствуется сразу. Облака плывут — чуть не стелятся над землёй. Звёзды тоже кажутся более близкими, что ли. Впрочем, вроде это можно объяснить тем, что Земля на самом деле вовсе не шар, а, как выражаются ученые, геоид. То есть, землеподобная по форме. С полюсов она сплюснута, как бейсбольный мяч. И до центра Земли от полюса на 21 с лишним километр ближе, чем от экватора. Впрочем, я лично не замерял, вычитал где–то.

Ощущение того, что до неба здесь — рядом, меня на Севере никогда не покидает, как и сейчас, потому что пишу я эти строки именно здесь, в Заполярье. И проверить свои ощущения тоже нетрудно: достаточно посмотреть в окно, где… увы, неба в данную минуту вообще не видно: метель разыгралась. Извините.

Кроме тех особенностей Севера, о которых знают все, мне посчастливилось наблюдать такие, о которых… Вы видели когда–нибудь на небе одновременно три солнца? 28 октября 2006 года с самого утра стоял крепкий, под сорок градусов, мороз. Небо было ясным, солнечным. Я обратил внимание на то, что недалеко от солнца в небе пылал странный огненный столб. Мы с водителем собирались в дорогу на «Ниве».

Позвал водителя, показываю ему рукой. Удивляется. Отходит в сторону, потом машет мне: по другую сторону от солнца тоже огненный столб в небе. Просто из–за крыши дома я его с той точки, где стоял, видеть не мог. Оба столба чуть косоватые — дугой к светилу.

Поехали. В преддверии полярной ночи солнце над горизонтом поднимается невысоко, и потому светлое время суток длится недолго. Солнце со своими широко раздвинутыми огненными дугами по обе стороны от себя сопровождало нас всю дорогу. И очень оно мне напоминало собой по форме шоферскую баранку, сверкающую над горизонтом. Фотоаппарат был с мной, так что снимки есть, но больше одного кадра за один выход из машины сделать ни разу удалось: батарейки в теплолюбивом фотоаппарате замерзали моментально, а его маленький коварный экран тут же услужливо сообщал, что питание на исходе.

Самое же незабываемое небесное явление в тот день ожидало нас на закате в маленьком тундровом поселочке. Над грозным багровым горизонтом полыхали три огненных зубца гигантской королевской тиары. Они были почти одинаковой величины, как три драгоценных рубина! Центральный «камень» имел почти правильную форму ромба, а боковые — форму вытянутых в противоположные стороны от солнца треугольников.

Всё это можно было наблюдать почти до самой темноты, пока свет солнца окончательно не исчез вдали…

Но на этом мои встречи с необычным северным солнцем, к счастью для меня, не завершились! В ночь с 14 на 15 мая 2009 года я находился в вагончике посреди тундры возле одной из буровых. После полуночи в вагончик заглянули двое рабочих ночной смены и позвали меня посмотреть на солнце. Дело в том, что в это время даже в половину первого ночи солнце ещё сияло над заснеженной тундрой. Увиденное заставило меня бежать за фотоаппаратом.

Небо, как пирог, всюду было покрыто ровным слоем облаков кроме той части, где над горизонтом сияло каплевидное солнце, более всего напоминающее собой пламя свечи. А на довольно значительном расстоянии слева и справа от него сверкали две грандиозные радуги! Вернее два радужных столба. Тундра в тех местах всюду почти идеально плоская, и, чтобы сделать кадр получше, я инстинктивно начал искать хоть какое–нибудь возвышение, отправившись к строящейся деревянной вертолетной площадке. Впрочем, никакого особого эффекта это не возымело.

Когда светило окончательно опустилось за горизонт, над ним в небе до самых облаков вдруг поднялось бледнеющее сияние по форме очень напоминающее изображения атомного «гриба» на месте взрыва. Через некоторое время оно растворилось в воздухе.

Однажды я рассказал об этих случаях своему тестю, северянину, заядлому рыбаку и тундровому охотнику. Он ничуть не удивился, а сообщил мне о случае на охоте, когда ему довелось наблюдать в небе не три, а… девять солнц одновременно! Девять! И все они сияли над заснеженным горизонтом! Я полагаю, что это чистая правда. Не только потому, что мой тесть никогда не приукрашивает виденное им, но и потому, что вижу в этом математическую логику. Если бы у каждого из трех солнц, которые видел я, было бы ещё по два отражения справа и слева от каждого, то солнц на небе было бы ровно девять!

Видел я и другие чудеса с солнцем в низких северных небесах. В середине марта того же 2009 года самосвал, в котором я ехал по зимнику завалился в сугроб на обочине. Вышли, начали откапывать. Когда уже вызволили машину, я обратил внимание, что солнце, висевшее низко над горизонтом пересеклось небольшим плоско вытянутым облачком. В результате в небе над тундрой засверкал настоящий огненный крест! Лучи солнца сверкали строго в четырех направлениях: влево–вправо и вверх–вниз. Настоящее крестное знамение!

А в начале апреля 2010 года будучи в таежной Эвенкии мне пришлось сильно сожалеть о том, что не захватил с собой фотоаппарата. Впрочем, даже если бы он и был при мне, не факт, что я успел бы сообразить и сфотографировать небесное явление, просуществовавшее буквально несколько десятков секунд. В небе над тайгой висело марево безликой облачности, из которой в том месте, где должно было быть солнце, вдруг пробился свет в форме мерцающего треугольника, и пространство под этим треугольником осенилось светом пирамидальной формы! Над миром прямо в воздухе возникла неярко светящаяся, но явно видная, призрачная гигантская пирамида, накрывшая собой изрядную часть тайги вместе с сопками и заснеженным лесом.

Солнце весной в тундре до того яркое, сверкающий всюду снег до того режет глаза, что все водители дружно предпочитают ездить только по ночам. И ещё: в это время всё местное население, включая тех, кто разъезжает на снегоходах и оленьих упряжках, и шагу из дома не сделают без темных «пляжных» очков. Так и рассекают по тундре, словно по пляжам знойного Рио–де–Жанейро. Вот оно какое — северное солнце! Непредсказуемое.

Два дня назад по дороге на работу у меня замерз рот. Очень странное ощущение: рот — ледышка. Губы, зубы, язык. И снаружи, и внутри рта. Всё такое непривычно холодное, промороженное. Мне рассказывали, как у одной спортсменки–лыжницы, в такую же погоду (а на улице сейчас около пятидесяти градусов мороза) решившейся зачем–то выйти на лыжню, слёзы вокруг глаз примерзли к векам и не давали их закрыть. Это, конечно, похуже, чем в моем случае, так я и не рискую по лыжне бегать. И без того впечатлений хватает.

Весь город расплывается в морозном тумане. К середине дня туман становится настолько плотным, что вокруг меня дальше, чем на полтора десятка шагов не видно практически ничего. Белесое «молоко», которым больновато дышать, но приходится, потому как не дышать совсем — почему–то не получается. Облаков над городом нет, чтобы не видеть солнца — в облаках нет никакой нужды. С самых верхних этажей высотных зданий можно наблюдать в небе белую круглую монетку солнца низенько над горизонтом в наплывающей морозной дымке. Эта белая круглая монетка совершенно не слепит глаза. На солнце можно было бы глядеть сколь угодно долго, если бы через полчаса оно не погрузилось сначала в стелющееся мглистое полотно морозной дымки, а потом — во тьму, за горизонт. Ночь воцаряется в два часа дня.

Вспоминаю это волшебный туман холода на берегах Енисея. Речная вода не успевает замерзнуть почти никогда, поскольку течет она от плотины гидроэлектростанции. Само водохранилище под толстым слоем льда, а вода течет с придонной части. От текущей живой воды по всему городу распространяется такой плотный туман, что ветки деревьев, ограды из металлических прутьев и любые городские провода буквально на глазах покрываются толстенным слоем плотного инея. Только видеть всё это в целом на самом деле удаётся лишь после того, как мороз ослабеет и воздух прояснится. Под голубым небом в ясную погоду — это искрящееся белоснежное зрелище неописуемо красиво…

Однажды, я видел облако–ангела, оно проступило в вечернем небе, на котором практически не было никаких облаков, только дымка. Вдруг дымка сделалась золотисто–прозрачной, а местами — чуть скрасна и сжелта, и неярко белесой. Ангел был в просторных одеждах, какие можно видеть на древних иконах. Руки его были простерты над землей, как у знаменитой фигуры Христа в Бразилии, курчавая голова с неясными очертаниями обращена лицом к земле. Он плыл в воздухе, не шевелясь. Это было в полночь. Ночной темноты не существовало, на Севере летом её нет.

В другой раз над огромной пухлой облачной ладонью сияло солнце. Белоснежное облако–ладонь словно бережно придерживало нашу звезду в полдневном небе.

На рассвете, когда с земли только поднялся, но ещё не растворился в небе туман, я видел как над высотными зданиями вздымались дыбом расчесанные вытянутыми клочьями облака, напоминающие белесое пламя метели. А на закате, после дождя, на сероватом фоне сплошной облачности с явно видимой скоростью, будто самостоятельные живые существа, летели ярко–розовые куски облачной «ваты», освещенные скользящим светом уходящего за горизонт солнца.

Заметил, что всё чаще после общения с людьми, особенно когда становится грустно, и опускаются руки, я смотрю в небо на облака. И душа светлеет…

Вот уже три часа как меня волокут по земле. Всё, чем я могу помочь себе — это время от времени переворачиваться со спины на живот или на бок. Впрочем, на боку долго не утерпишь, завалишься либо туда, либо сюда… Потому что трясёт неимоверно. Тело звонко откликается на каждую кочку и рытвину.

— Ну, как там? Живой ещё? — оборачивается ко мне человек в маске палача или налётчика — натянутой на лицо чёрной вязаной шапке с прорезями для глаз и рта. Он улыбается губастым обветренным ртом и подмигивает, потом нажимает на «газ» и всё, кроме заснеженной пустынной земли и бескрайнего неба, вновь исчезает для меня…

Лежу на животе — мелкие алмазные летучие искры снега режут моё лицо, слепят глаза. Переворачиваюсь на спину: надо мной голубые морщинки неба на фоне белесых, словно призрачных облаков, плывущих льдинами по небесной реке.

Небо течет–течёт, а за ним чудится, просматривается уже иное, уже не наше небо, а нечто из другого мироздания. Ветер дует в лицо слева направо, и левую щеку нестерпимо печёт, леденит, обжигает крепким морозом. От тряски из моих карманов выпадает всё, что только может выпасть, даже из внутренних. Меня нет, нет, нет… Я ничего не вижу. Только там, бесконечно далеко и высоко: тонкие вены, прорези, струйки ярко–синего текучего неба сквозь мутную пелену облаков…

Вчера всю дорогу шёл мягкий пушистый снег. Проезжая в «уазике» через посёлок при железнодорожной станции мы едва не задохнулись от выхлопных газов. Станция большая, грузов — на весь ближний Север, кругом склады, базы, уйма техники и суетящихся людей. Машины, идущие по трассе впереди и позади нас, нещадно чадят солярой. Целые облака выхлопных газов висят в воздухе: и дышать нечем, и видимость плохая.

Юрий Алексеевич — расхристанная шевелюра, старая тертая дубленка, нестриженная в дороге бородёнка, но при галстуке — настоящий представитель подрядчика. Сидит в «уазике» на переднем сиденье. Он говорит, что проходить, как кто–то спланировал, по трассе инженерных изысканий по 20 км в день — абсолютно нереально. Максимум, что возможно, если удастся проехать на снегоходе «Буран», — это 8 километров в сутки. Местность очень неровная, множество рек и стариц (озер) с крутыми, залесёнными, и, главное, покрытыми сплошным цепким кустарником берегами. Вот они сами в прошлую субботу за сутки прошли 3 км, а ощущение: как от ста. Так вымотались. Постоянные кусты и старицы. Мелкий лес и пеньки. Снегоход вечно буксует и ломается.

Их топографы и геодезисты в гостиницах не живут. Снимают «заежку», квартиру в частном секторе. Зашли. Кругом раскиданы вещи, на вешалке — всё вповалку. По квартире, как тени отцов гамлетов, ходят–бродят полусонные люди: растрёпанные, а некоторые просто в одних кальсонах. Но чаем угостили. Уважение к представителю заказчика проявили кусочком колбасы, куском хлеба с сыром и даже долькой лимончика в чай. Молодцы. Старшой — Аркаша, домашний такой весь, в тапочках и с пузиком. Тоже молодец.

Водителя зовут Сашей. По дороге завёз своего шефа на какую–то базу: копченого муксуна купить. А пока мы с Алексеичем пили чай, он успел куда–то сгонять и привёз вяленую ряпушку. Едем дальше. Всю дорогу в «уазике» орут песни: то ли с радио, то ли с диска. Но я всё равно полусплю. Прибываем к месту дислокации в 9 вечера. С утра — на трассу. Селюсь в гостиницу, успевая попутно заметить, что напротив входа на площади вовсю горит праздничными огнями новогодняя ёлка. Рядом сияет ледяной городок с разными подсвеченными фигурами. Очень красиво и актуально, особенно сейчас: за день до 23 февраля.

Следующий день — бело–голубого цвета. Меня волокут по земле. Другого варианта для проезда по лесотундровой трассе шириной 70 сантиметров — нет. Проскочить можно только на «Буране». А ехать на нём верхом двум крепким мужикам в полной полярной амуниции, да ещё в мороз, нет никакой возможности. Не поместимся попросту. К снегоходу цепляют низкие санки–ящик с высотой бортика, как у ящика для помидор, то есть, сантиметров 8–10, не более того. Сидя ехать — тоже невозможно: выпадешь. Остается — только лёжа. Смугловатый, круглолицый вежливый геодезист Дима с трехдневной небритостью на лице надевает свою «палаческую» шапку с прорезями (хоть какая–то защита от ледяного морозного ветра). Я ложусь в ящик–санки, крепко сжимая за пазухой фотоаппарат для съемки точек трассы и реперов. И мы поехали. И ездить нам так — ещё полмесяца.

Особенно беспокойна езда сквозь лес. Местами приходится идти пешком, потому что с прицепом «Бурану» сквозь кусты не продраться. На открытых местах воздух резкий, ветер мигом замораживает лицо, а в лесу в этом смысле спокойнее, зато снег более рыхлый и глубокий, нередко сойдя с утоптанного снегоходом места всего на несколько сантиметров в сторону можно провалиться по пояс и даже по грудь. Если есть шанс не идти пешком, не слезать с санок, я ложусь на живот, прикрываю голову капюшоном и руками. И мы прорываемся. Ветки то и дело резко хлещут по спине, и, как я не прикрывался, попадало и по лицу. А однажды с замиранием прочувствовал, как гладит спину достаточно солидное, но мирное бревно. Прогладило и сгинуло. Почему–то не захотелось на него взглядывать.

А всё же пройдены 20 км! Ожидаем обратного транспорта в случайно найденном домике путевого обходчика. Транспорт, как обычно это и бывает, с утра, оказывается, в ремонте. Благо, что есть связь. Ждём. Куда деваться? Ржавая бочка–печка холодна и дырява. Хорошо хоть такая есть. Дров нет, Двери не закрываются. Внутренняя не закрывается плотно, а наружная — вообще полураскрыта. Дима находит здоровенный кусок разрезанной железнодорожной шпалы, обнаруживаем самодельный колун в виде тяпки. Кое–как получилось четыре несуразных полена. Впихиваем в бочку–печку. От впитанной промороженной многолетней влаги поджигаемые нами супер–дрова жутко чадят, наполняя смрадом комнатенку, но так и не горят толком. Окна покрыты инеем и наполовину заложены кирпичами. И всё–таки это лучше чем просто стоять и ждать под открытым небом. Повезло.

Часа через два и транспорт подошел: «уазик» — булка. Окончен первый бело–голубой день между небом и землёй. Впереди — новые, такие же морозные, тундровые, таежные. Удивительные. Господи, а жить–то как хорошо! Сколько всего увидишь, сколько перечувствуешь. А есть ведь ещё и то, что за словами, то, чего ими уже никак не высказать.

Люди! Мир вашему дому. Земле. И небу.

Медленно, словно чаинки в стакане, опускаются на землю пухлые лебяжьи снега. Сквозь пелену облаков просвечивает дымящееся на ветру солнце. Выпархивают из–под «Бурана» и рассыпаются искрящейся пылью снежные фонтаны. Дима бодро управляет своим снегоходом–коротышом. У этой модели задняя часть коротка, словно купированный хвост собаки породы боксер. По этой причине, кстати, попав в сугроб, машине трудно дать по снегу обратный ход, «коротыш» тут же начинает нагребать под себя целые барханы зимних даров небес.

На днях с другим напарником–геодезистом — Сашей — опробовали новенькую ручную лебедку. Цеплялись за ближайшее достаточно надежное на вид дерево и вызволяли машину из вчера еще безнадежного сугробьего плена. Дважды. Хорошо хоть дерево оказывалось поблизости. Впрочем, и здесь не без греха. Трос лебедки чрезвычайно коротковат. «Made in China», — как бы извиняясь, улыбается Сашка. Других всё равно нет.

А потом, когда застряли с Димой в ложбинке между двумя «блинами» тундрового кочкарника на болоте, пришлось, надрывая пупы и проваливаясь в снега по пояс, поднимать зад «Бурана» вручную. В тундре деревья не растут, увы. Цепляться не за что.

Водителю нашего «уазика» — булки повезло больше. Когда он застрял в сугробе, выполняя разворот для погрузки в прицеп нашего снегохода, мимо случайно проезжал МТЛБ каких–то геологов. Подцепили тросом и выдернули махом.

Здесь вообще любое «железо» — техника ломается гораздо чаще, чем люди. Когда выяснилось, что перетерта трубка подачи топлива в двигатель «Бурана», временно использовали обычную изоленту и сантехнический хомутик. Говорят же: голь на выдумки хитра. Потом это место переделали: поставили переходник из кусочка старой трубки.

В один из дней у санок пеньками выбило две доски из середины и выворотило правый борт. Чтобы как–то держаться на трассе — пришлось цепляться обеими руками за левый бортик и «висеть» в своем «коробке» по диагонали весь остаток дня. Хорошо ещё, что в момент выбивания досок меня в ящике случайно не оказалось. Повезло.

Запомнилось, как пересекали на снегоходе здоровенные трубы газопровода, чуть накрытые снегом. Я выпрыгиваю из санок, а Димка сходу взлетает на «буране» над трубами и перекатывается на другую сторону. А сегодня Димка пропал, отъехав по руслу замерзшей реки буквально на пять минут. Полчаса тишины, потом по радиосвязи сообщает: движок умолк и не заводится никакими силами. Серёга–водитель одел широкие, короткие охотничьи лыжи и ушел. Никого. Ветер и я. Из прочих достопримечательностей: примерно в километре от нас с ветром — какой–то разбитной, с проваливающимися пролетами мост через речку. В итоге всё обошлось заменой ремня на движке. И наш «Буран» снова, как ни в чём не бывало, застрекотал по ледяным ухабистым равнинам.

Одна мысль не дает мне покоя. Одна дума терзает душу и тело во все дни моих странствий по заснеженным землям: как там мои? Как сынишка мой, которому вот уже скоро два месяца? Как доченька, которая прибаливала, когда я уезжал? Как мои старшие без меня? Звоню. Конечно, звоню. Так ведь обнять хочется. Прижать к себе, в маковки поцеловать. Издали — это не то. Вместе, рядом, руками тёплыми — совсем другое.

Потерпи, жена, не роняй тихие слёзки. Всё знаю, хоть и не говоришь, и не скажешь, зая моя, солнышко моё. Дождитесь меня, мама, сестренка, отец! Простите неугомонного!

И ведь ждут. И всё терпят меня… Родные мои!..Я сейчас. Скоро–скоро. Вот уже…

— А, может, не полетим никуда? А? Смотрите: погода совсем взбеленилась!

— Полетим. Успокоится. Вот увидишь, — чуть прищурившись, улыбаясь, объясняет Орлов одному из коллег, с которыми предстоит вертолетный облет нефтегазовой территории. Они — перед входом в здание вертолетной части аэропорта. Весна. Погода меняется внезапно. Часа полтора назад ничто не предвещало метели. Тишина. Покой. Облачность была, но видимость неплохая. А теперь вокруг — просто конец света! Снегопад с ветром. Видимость нулевая. Какой уж тут вылет! Впору по домам разбегаться.

— Это здесь, в городе — такое! Представляете себе: что сейчас в тундре на буровых творится? Наверное, сущий ад!

— А не факт, — усмехнувшись, отвечает Дмитрий Геннадьевич.

Подъехали члены комиссии из Тюмени. Обменялись рукопожатиями, проследовали в зал, подальше от небесной заварухи. Вылет отложили на час.

Через час автобус подвез одиннадцать пассажиров к вертолету. Дежурная вышла из кабины водителя, подошла к винтокрылой машине, обменялась с кем–то парой фраз, вернулась обратно. Двери автобуса для пассажиров так и не открылись. Минут через пять к вертолету подъехала машина, началась зарядка аккумуляторов. Потом машина отъехала, и вертолет начал раскручивать лопасти всё быстрее. При этом, компания, собравшаяся на нем лететь, по–прежнему находилась внутри салона автобуса. Покрутил вертолет винтами, покрутил и перестал. Двери автобуса, наконец, открылись, и пассажиры проследовали в салон.

До заправки в Тазовском лететь час. Погода за бортом хмурая. Орлов спокоен. Он дремлет, прикрыв глаза. В ушах наушники от плеера. Честно говоря, глядя на него, сложно поддаться панике, хотя вокруг всё грохочет, а за бортом белесая полумгла. Садимся не в Тазовском. Садимся в Газ — Сале. Сильный ветер и брызги из луж. Пока идет заправка, пассажиры обязаны покинуть борт. Между аэродромным домиком и вертодромом около ста метров грязи, ни асфальта, ни бетона. Просто грязь. Тюменские гости как–то нерешительно продвигаются по направлению к домику. Спавший в дальнем углу вертолета Орлов, легко обходит их и, не обращая никакого особого внимания на лужи и всё прочее, спокойно проходит к домику первым…

Через двадцать минут возвращаемся. И летим дальше. Вроде как погода есть. Никаких сомнений на лице Геннадьевича. Он просто дремлет, как и раньше.

И вдруг тучи исчезают! Солнце. Внизу блескучие снега! Красотища!. Долетаем до буровой. И тут Орлов преображается. Первым выходит из вертолета. Первым среди грязи и луж пробирается на буровую площадку. Вот он уже на складе ГСМ. Лично взбирается на цистерну, открывает, осматривает, вот он уже возле другой емкости, вот его каска белеет уже у склада химреагентов. Как? Где? Нет, он уже не там, он осматривает трубы для бурения, прикидывая их количество, а через минуту его куртку замечают возле дизелей. Никто за ним не поспевает. Хотя на этой буровой все мы впервые, Орлов на объекте — как у себя дома. Вот что значит опытный хозяйский глаз! Ничто не скроется. Никакой провал, никакой дефект. Мертвая хватка. Орёл. Только что — не летает. Хотя… как знать? «Не факт,» — как говорит Дмитрий Геннадьевич.

Всё облетели. Везде успели. И вернулись вовремя. Вот как он угадал погоду? А? Кто подскажет?

Сегодня у меня первый день приемки изыскательских полевых работ. Серьезные мужики, наши подрядчики, — в полевой спецодежде, я тоже. Плюс на мне еще и белая каска, поскольку так положено по правилам техники безопасности нашего предприятия. На складе есть и оранжевые, но мне белая подошла. Виктор, смуглолицый старшой команды подрядчиков–полевиков, сопровождает меня к микроавтобусу, который должен доставить нас к трэколу, а тот — на линейный объект, трассу будущего трубопровода. На микроавтобусе игривая надпись «Ресторан для настоящих господ», сопровождаемая изображением солидного набриолиненого усатого господина с сигарой во рту, столика с яствами и вином, а также дамы в весьма ажурном туалете. Картина с надписью повторяется трижды — на обоих бортах нашего микроавтобуса и с тыльной стороны.

Садимся и едем. По дороге интересуюсь у Виктора по поводу надписи. Он, подрагивая от смеха, отвечает, что их фирма имеет договор с местным автотранспортным предприятием на доставку людей к месту, где они могут перебраться с асфальта и бетона на грунтовые дороги, куда каждое утро выдвигается уже их собственная вездеходная техника. И каждый раз один Аллах знает: какие будут надписи на машине, которую им предоставят. Это может оказаться микроавтобус для похоронной команды или для брачующихся, или вот — реклама услуг ресторана… Ни к селу, ни к городу, конечно, но что дали — то дали. Времени для разборок нет.

В условленном месте возле перекрестка нас поджидает белоснежный, как рояль, трэкол. Трэколом называется наш, российский четырёхколёсный вездеход на шинах низкого давления, который выпускается в трех видах, отличающихся кузовами: «тентованный», «цельнометаллический» и «удлиненный». Мы поедем в цельнометаллическом — с люком вверху. С нами два топографа, каждому лет около тридцати: Иван в синей бейсболке с лицом себе на уме и Николай русоволосый и простоватый на вид,

Мы собираемся осматривать и фотографировать плоды работ этих двоих товарищей, а главное, на месте убедиться в том, что полевые работы действительно выполнены, причем, качественно. Или некачественно, если это будет обнаружено….

Добираемся до места начала трассы и начинаем осмотр первых реперов. От точки к точке. Методично, как в аптеке. По–маркшейдерски. Сильный ветер, поэтому летающих и кусающих кровососов не видно. Трэкол идет по кочкам, мягко покачиваясь, словно обволакивая шинами землю. Открываем люк, Виктор сказал, что ему душновато. Проезжая мимо пустынного озера, покрытого пупырышками мелких волн, замечаем в романтичном дымчато–голубом небе белоснежную парящую чайку, которую здесь по–местному называется «халей». Топографы в одночасье выражают Виктору беспокойство и просят закрыть люк. Тот упорствует. Через минуту в открытый люк прилетает небесный «подарок» от халей, перепачкавший одежду и левую часть лица старшого. Люк закрывается. Никто из топографов не смеётся: над начальником смеяться — себя не любить. Неловкую заминку прерывает сам Виктор:

— Между прочим, это — хорошая примета, к деньгам!

Топографы согласно кивают, я молчу, мысленно поражаясь необыкновенной точности птичьей бомбардировки. Будто она всю жизнь тренировалась. Или Виктор — и впрямь счастливчик?

Трэкол по голой тундре, покрытой кочкарником, идёт хорошо, но очень уж медленно, поэтому порой мы пытаемся воспользоваться внутрипромысловыми дорогами, если, конечно, они попадаются на пути. Однако, тут выясняется одно беспокойное обстоятельство: разрешение на работы на нашем лицензионном участке сторонним организациям выдает наша же служба техники безопасности и охраны труда. И срок этого разрешения как раз истек, а нового не выдали, поскольку не хватает каких–то протоколов о сдаче топографами экзаменов по этой самой технике безопасности и охране труда. Обстоятельство это выяснилось для меня самым неожиданным образом: только мы въехали с кочкарника на промысловую дорогу, как наш водитель Мансур (я его всю дорогу видел в основном только со спины, но спина эта оказалась надежной) с криком «шухер!» стал съезжать с дороги и прятать трэкол за насыпью. Вездеход, как партизан, крадущийся понизу вдоль дорожной насыпи, иногда выглядывая из–за импровизированного «окопного бруствера» — зрелище живописное. Оказывается, наш Аль — Мансур (так я мысленно «окрестил» Мансура) зорким взглядом разглядел впереди на дороге некий легковой автомобиль, который принял за машину наших (то есть, моего же предприятия) охранников.

Меня в этой ситуации позабавила мысль о том, как наши подрядчики, фактически прячась от своего заказчика на его территории, героически пытаются ему же сдать выполненные по договору работы. Прямо скажем, не самая ординарная ситуация.

Вскоре выясняется, что нас всё–таки выследили. Но не заказчики. А их соседи по земельному участку. Иван заговорщицки сообщает мне, что много раз замечал во время полевых работ некоего злобного дядьку на уазике, который к ним не приближался, но частенько останавливался поодаль и подолгу наблюдал, посверкивая окулярами бинокля, за их с Колей работой. Только я решил поинтересоваться наименованием злокозненной фирмы, как услышал очередной возглас горячего Аль — Мансура:

— Проклятый Нефтехим! Смотри — что творят!!!

Действительно, впереди на дороге маячил закрытый шлагбаум, а сразу за ним виднелась глубокая свежая бульдозерная траншея поперек всей дороги. Оказывается, в этом месте кусочек земли метров в двести длиной принадлежал не нашему предприятию, а пресловутому Нефтехиму, так люто ненавидящему всех топографов мира, что их работники не поленились, пока мы разъезжали в тундре по вешкам и не их дорогам, пригнать к своему участочку бульдозер и вырыть перед нами противотанковую траншею. Грубо покритиковав их неумное решение, Аль — Мансур тут же вышел из положения тем, что наш трэкол просто спустился с дороги в тундру и обошел по ней разрытый дорожный участок. Враг был посрамлен. А наше движение продолжилось.

Увы, тундра — отнюдь не ровное и гладкое поле! Изрыл её человек колесами и гусеницами своих машин при строительстве трубопроводов. К примеру, делается под трубу насыпь шириной в несколько метров: а чем она делается? Бульдозерами. А сама труба чем доставляется и чем укладывается? Автомобилями. Те и другие усердно режут землю возле насыпи не на несколько метров, а на несколько их десятков, и даже на сотню, им же разворачиваться надо для работы. Гибнет ягель, исчезают кустарники. На их месте остаются техногенные рытвины, канавы и промоины, зарастающие со временем травой, возникают сырые болотные мочажины, по которым уже и нога человека не может ступить без риска провалиться… А трэколов на всех не напасёшься.

Там, где пёстрый растительный покров тундры не покалечен, успеваю заметить выпорхнувшую из–под начинающих желтеть кустиков изумительно красивую стайку пёстрых перепелок — наполовину белого, а наполовину воробьиного цвета. С нашего пути они вспорхнули, но не улетели, а всего лишь переместились. И опять растворились в красновато–белесовато–зеленоватой шершавой шкуре земли с разбросанными по ней монетками молодых светло–коричневых грибных шляпок. Такое вот у нас — десятое августа.

Со шлагбаумом пришлось столкнуться еще один раз. Но уже не с чужим, а со своим, внутрипромысловым. Бдительно–зоркий (всё–таки стаж на Севере почти сорок лет) Аль — Мансур на этот раз перестарался. Едва мы объехали препятствие по тундре, как выяснилось, что пресловутый шлагбаум вовсе не был закрыт, просто — зафиксирован небольшим куском проволоки, чтобы не мотало его на ветру. Можно было и не съезжать.

В одном месте, неподалеку от рабочего поселка газовиков, возле обочины Иван с Николаем обнаружили целое топографическое сокровище: несколько сложенных друг на друга небольших сварных пирамид из ржавого железного прута. Находку тут же оприходовали. Особенно радовался, по–видимому, весьма запасливый Иван. Дело в том, что такие пирамидки ставятся обычно над особо важными реперами. Репер в геодезии — это не паренек, танцующий рэп, а металлический знак, закрепляющий точку земной поверхности, высота которой относительно исходной поверхности определена инструментальным путём.

Над нами плывут ажурные закатные облака, напоминая собой наряд красавицы с микроавтобусной рекламы. Сверкает и полощется, словно огненное знамя на ветру, газовый факел на фоне плывущего неба. Стоят на мокрой песчаной площадке рядком машины — Урал, газон (вездеход на базе ГАЗ‑66) и трэкол. Это полевой транспорт подрядчиков. Завтра нам предстоит трудный день в совсем другом месте и на других машинах. Спасибо тебе, трэкол. Хорошая машина. Отечественная.

До завтра, мужики!

На ярко–белом снегу возле зимней ледяной дороги на куске картонной коробки стоит на коленях смуглолицый человек в ярко–оранжевом зимнем комбинезоне. Его склонившаяся голова обращена в сторону тонущего в дымке сумеречного солнца, а губы шепчут неслышные слова древнего певучего знойного языка. Священная мусульманская молитва — намаз. Неподалёку возле Камаза–длинномера, гружёного трубами, — второй смуглолицый человек, видимо, водитель–напарник: наблюдает за ним…

В натужно завывающем на подъеме Урале мы медленно проезжаем мимо. Уже несколько дней с ночлегами наша вахтовка движется по приполярным и заполярным зимникам, останавливаясь перед каждым серьёзным подъёмом и спуском для того, чтобы мы с Алексеем могли произвести инструментальный замер очередного уклона. Они нужны дорожной службе, чтобы определиться: насколько велика опасность для проходящего транспорта и какие именно предупредительные знаки следует расставлять в каждом конкретном измеренном месте.

Винты тахеометра в любом случае удобнее вращать пальцами. Без варежек и перчаток они чувствительней, но именно потому — сразу же и стынут, скрючиваются на морозе. Ходить с отражателем на вешке вроде бы теплее, но заезженные транспортом ледяные склоны не держат ног, регулярно норовя выскользнуть из–под них. Выручает лишь острие вешки, поневоле превращающейся в единственную опору.

Но работа есть работа. И мы её выполняем. У каждого она своя. У шоферов наших (их двое, один за баранкой, другой отсыпается, затем они меняются) работа от которой трясёт, причём всех и сразу. Зимник — это не асфальт, а смерзшийся уплотнённый полуснег–полулёд. Смерзается он не всегда ровно: колеи и рытвины, тундровой кочкарник — всё чувствуется, ото всего потряхивает основательно и в самом прямом смысле. Конечно, дорожные службы направляют К-700 с утяжелителями на разглажку этих «морщинок», но всё везде не разгладишь, участки протяженные.

Известно, что зимний день короток, и едешь в основном в тёмное время. Свет фар подрагивает, выхватывая из темноты снежное, опустившееся на землю облако — дымчатый лес, окутанный, запорошенный мягким снегом, словно зависший между землёй и небом. Это очарование длится сотни километров — весь отрезок пути от Русского до самого Тагула. От Тагула же на север мимо Ванкора лес редеет, а сплошные заснеженные кусты на рассвете напоминают нежный розоватый пушок, покрывающий стылую землю. Чем ближе к Сузуну, тем меньше растительности, уже только отдельные розоватые пушинки остаются на пустынных, как голая простыня, пространствах. И вдруг весь снежный пушок исчезает. Впереди — только чёрные хилые скелеты–остовы одиноких лиственниц, да отдельные чёрные кусты, впившиеся в снежную равнину, как старые репьи. Безжалостный северный ветер — хиус махом сдул всю красоту…

Русское, Русско — Реченское, Тагул, Ванкор, Сузун — это одни из тех газонефтяных месторождений, из–за которых, собственно, в этой глухомани и появились зимники. В ночном мраке видны шевелящиеся красноватые пятна облаков над горящими где–то за горизонтом газовыми факелами. Их самих не видать, но отсветы в небе — дышат.

А оно здесь удивительное, северное! За вагончиками рабочего посёлка замечаю вертикально вонзающийся в небо фантастический свет прожектора. Оказывается, идёт снег. В темноте его не видно, но луч прожектора очень высок, и он в нём. Как в сказочном сверкающем воздушном столбе крутятся, сверкают, переливаются мириады сияющих серебром снежинок. Гигантский столб, протянувшийся из ниоткуда в никуда, порхающего и ликующего, живого снега! Абсолютно потрясающей красоты зрелище.

Не менее неожиданно выглядит здесь иногда и само солнце. Когда мы возвращались с Сузуна — самой северной части маршрута, оно было слева от дороги и напоминало собой неяркую (щуриться не надо, глаза не режет) красноватую медузу с плоской, как бы обрубленной сверху тучами, головой и длинными, вьющимися до земли, щупальцами–лучами. Потом щупальца выпрямились, и светило стало напоминать собой кисточку–помазок для бритья. Но и это ещё не всё.

Вскоре солнце меж темной полосы протяженных вдоль горизонта облаков вытянулось в вертикальную струнку и обратилось в прямой, как колонна афинского акрополя, турмалиновый двухцветный кристалл — чем выше к небу, тем желтее, а чем ближе к земле, тем краснее. Нижняя часть постепенно скрылась за облаками, а верхняя — засверкала золотистой прозрачной короной, затем она закосматела, стала грязновато–жёлтой и, наконец, сгинула, захлебнувшись вздымающейся вечерней облачностью.

Перед отъездом с Тагула оранжевое утреннее солнце, будто на прощанье, вдруг разделилось по цвету надвое. Ровно на две половинки — как сердце. Левая половинка — ярко–арбузно–красная, а правая — не менее яркая, но жёлтая…

На Тагуле Алексей, которого всю дорогу мучили то изжога на всё вплоть до простой воды, то скачующее атмосферное давление, решил расслабиться, сходить в баньку. Сходил… Посидел в сухой, протопленной горячей парилке до изнеможения, пропотел и вышел сполоснуться. А воды нет. Никакой. Бойлер работает, греется, но в душевом кране — ни капли. Задумался мужик. Ключ от бани ему дал Альберт, наш «сокамерник» по вагончику, который приехал сюда на вахту. Значит, с него и спрос. В предбаннике возле большой емкости с набранной холодной водой — насос и кабель от него. Вилка кабеля лежит свободно, не вставленная в розетку, над которой строгая надпись «Не включать». Алексей — бывший военный топограф, человек дисциплинированный. Нельзя — так нельзя.

Оделся, побежал за Альбертом. А у того — плановое вечернее совещание по ТБ: «час техники безопасности». Неудобно заходить, отвлекать человека. Вернулся. Стал ждать конца «часа». Час прошел. Миновал и второй, пошел третий час. Бойлер продолжает греться. Воды нет. Пот на теле купальщика высох. Тело стало чесаться. И тут разум победил дисциплину: Алексей мужественно воткнул вилку в розетку, невзирая на все запрещающие надписи. И зашумел насос. И потекла вода. И желаемое свершилось. Альберт для этого не понадобился. Топографический волк прыгнул–таки за флажки…

Лес тает, растворяется на глазах в быстротекущей меж ложбинок и взгорков стремительно приближающейся дымке метели. Мы едем домой. Вспоминаю оленя, встреченного нами по пути возле базы строителей–дорожников. Дикий, доверчивый. Водители захотели сфотографироваться с ним, боялись, что убежит, а он после фотосессии пошел за ними, как собачонок за мамками. Говорят, что олени прячутся возле людского жилья, если чувствуют, что за ними ходит волк. Вспоминаю молящегося водителя–мусульманина на дороге и другой Камаз — водовоз, странным образом, строго перпендикулярно зимнику, воткнувшемуся по брюхо в снежную целину. Умник–начальник, находившийся в кабине рядом с шофёром, приказал тому съехать с дороги и поездить–поискать ближний путь к реке, хотел, видимо, выяснить уровень воды подо льдом, достаточно ли для того, чтобы качать в водовозную бочку. Очень дальновидно. Они проехали, пропахали в сугробах метров тридцать. И теперь их не вытащить ничем кроме трактора. Наш водитель — горячий дагестанец рванулся было выручать, еле отговорили.

Увы, но эта вахтовка абсолютно не приспособлена для подобных дел: у неё и фаркопа–то нет. Однако, на счастье водовозки минут через десять нам встретились два «Кировца», видимо работавших на зимнике. Вот они вытянут её наверняка. Можно считать, что мужикам–водовозчикам на этот раз подфартило.

Впрочем, без удачи в дороге — никак не обойтись. Я это давно понял. В принципе, здраво рассуждая, нынешняя поездка была изначально невозможна, и всё–таки как–то состоялась. Во–первых, мы ехали по зимнику, который официально не был принят в эксплуатацию, то есть, официально на тот момент никакой дороги на Сузун ещё не существовало. Во–вторых, ездить по дикой тундре сотни и сотни километров одной машиной — просто опасно: случись что — помочь ведь некому. Тем более, что в-третьих, никакой связи с внешним миром у нас с собой не было: сотовая связь здесь отсутствует, спутниковых телефонов с собой тоже нет, ничего нет. В-четвертых, один из шоферов, ярый дагестанец, абсолютно не представлял себе, как следует ездить по тундре. Он сам являл из себя жуткую опасность для всех остальных. Почему? Потому что, человек не знал, что яркий снег слепит, что снежная дорога посреди снежного пространства может сливаться с окружающей местностью, что есть такое понятие «куриная слепота» — невозможность чётко видеть при ярком освещении. Так вот он, когда понял, что не видит дорогу перед собой, вместо того, чтобы затормозить, постоянно переключался… на пятую скорость. А когда его спросили, зачем он это делает, отвечал, что инстинктивно пытался «поскорей проскочить неудобный участок» вместо того, чтобы честно сознаться, что ничего не видит перед собой. По салону при этом летало всё, что не было пристегнуто.

А не пристегнуто было ничего. На каждом сидении формально находились ремни безопасности. Однако воспользоваться этими ремнями мне лично так и не удалось, ибо их длина была столь мала, что пристегнуть к ним можно было бы разве что дамский ридикюль, но никак не мужика в зимней полярной амуниции. Алексей «успокоил» меня тем, что сказал, мол, в прошлый раз было хуже: тогда у машины вдобавок не работали тормоза и сцепление, но всё как–то, слава тебе Господи, обошлось.

Урал — не наш, а обслуживающего автопредприятия. Приключения, связанные с этим фактом, начались у нас с самого начала. Выезд от офиса планировался на 8.30. Вахтовка явилась часом позже. И тут же выяснилось, что машина вообще не заправлена топливом, что у неё один бак вместо двух (хотя едем мы в места, где автозаправок нет и быть не может — в тундру), что оба водителя не имеют ни путевок, ни командировочных документов, и что, естественно, ни один из них не взял с собой ни корочки хлеба в дорогу (словно они собирались обедать в придорожных кафе и столовых, которых, естественно, в безлюдной тундре не существует).

Наконец, двинулись от офиса. Через минуту выяснилось, что «автономка» не работает. То есть, в салоне нет никакого отопления. А на улице, между прочим, январь. И едем мы, кстати, в лютые крещенские морозы… Короче, первым делом все мы невольно оказались в гаражном ангаре автопредприятия, где водитель–даг побежал искать ремонтников. Дольше всех ему не удавалось найти начальника гаража и электрика, которых, увы, не было нигде. А когда появились, толку от этого не было всё равно. Электрик сказал, что сейчас посмотрит, после чего провалился в неизвестном направлении. Прошло ещё два часа. Обнаружить электрика или начальника более не удавалось никакими силами, ни в каком направлении, ни на каком рабочем месте. Они просто растворились. А сам водитель ремонтом заниматься не имеет права категорически. Зачем? Есть службы, есть специалисты. Наверное, есть.

И появились голубчики как раз перед тем, как наступил обеденный перерыв. Тут уже всем в гараже точно некогда: какая может быть работа, если столовая открыта? Всё–таки с помощью какой–то матери и, невзирая на мрачную физиономию недовольного электрика, «автономка» заработала.

Кстати, оба водителя увидели тот самый Урал, на котором им предстояло ехать в не самые оживленные в мире места… утром в день выезда. Естественно, оба понятия не имели: что в нем есть, чего нет, и вообще, на ходу ли он. Пожилой усатый даг сказал, что с ноября его пересаживают на другую машину в восемнадцатый раз, и он каждый раз не знает, как поведет себя в дороге порученный ему автомобиль.

Начинало темнеть, когда мы заглохли, отъехав от города километров на пятнадцать. «Полетел» патрубок, вытек тосол — охлаждающая жидкость для двигателей. Благо, что город всё ещё не далеко. Позвонили по сотику, через полчаса приехала дежурная «Газель», привезли патрубок. Один. Не того размера. Позвонили по сотику еще раз. Механик гаража обиделся, и в этот раз машину ждали еще часа два. Привезли другой патрубок. Этот, к счастью, видимо, случайно, подошёл по размеру.

Так что в дорогу, к которой мы с Алексеем были готовы с половины девятого утра, в реальности мы отправились в кромешной вечерней темноте. Мы не знали, но чувствовали, что это — не последние поломки в нашем пути.

На обратном пути от Тагула до Русского отказало освещение приборной доски. За рулем был второй водитель, молодой татарин Руслан. Почему–то никакие его усилия оживить свет не помогли. И тогда произошло нечто сверхъестественное. По крайней мере толкового объяснения тому водители дать не смогли. Расстроенный поведением приборной доски Руслан вышел из кабины, резко хлопнув дверью. И тут же освещение доски загорелось. Ровно на ту её половину, которая была ближе к двери. Воодушевленные шофера хлопнули второй дверью: доска осветилась полностью. Какова здесь логическая связь: не понял никто. Зато поняли главное: освещение работает, можно ехать дальше.

Ехали не слишком долго. От КПП Русского ровно 5 километров 700 метров. Я по навигатору определил. Урал заглох. «Полетел» ремень генератора. Так сказали шофера. Ремни у них с собой были. После того, как порвали пару ремней, оказалось, что дело вовсе не в ремнях. В салоне становилось всё холодней. Вышел из строя генератор. А значит, аккумуляторы перестали заряжаться, и печка вот–вот должна заглохнуть. Мало этого, когда разрядятся аккумуляторы, машина останется без освещения. Двигатель молотить будет, если его не выключать. Если горючее не кончится. А оно обязательно кончится, его и так оставалось почти впритык до города доехать.

Выход один: возвращаться на КПП, пока аккумуляторы работают, звонить оттуда в гараж и просить привезти новый генератор. Так и сделали. В будке охранников по крайней мере есть тепло.

Пока дозвонились, пока те, кто должны были нас выручать, поняли положение и начали рассуждать на тему: «как нам организовать рабкрин»… В общем, много воды утекло с той поры. Сердобольные охранники предложили чай, потом и покушать предложили. Чаю мы попили, от еды вежливо и грустно отказались.

Пока длилось ожидание, в полудреме ко мне возвращались фрагменты увиденного за эти дни. Вот весь в снежной дымящейся пыли проносится мимо меня с ледяного берега Хеты вездеход геологоразведчиков, увешанный трепещущими на ветру флагами, словно ёлка. Здесь и флаг России, и флаг Украины, и флаг Ямала, и флаг Таймыра, и флаг Туруханского края.

А вот аккуратный вагончик маркшейдера Распопина на Сузуне. Его самого нет — он в отпуске, но есть чайник, есть две постели, стол, стулья, два больших монитора, сушилка для обуви, умывальник, масляные обогреватели, короче всё, кроме туалета. Туалет на Сузуне — в железном синем контейнере, какие грузят на баржи в портах. Не сразу и догадаешься. А какую замечательную ароматную выпечку готовят в здешней столовой три татарки — поварихи Лола, Регина и… третью не помню по имени. Пирожки с яблоками с пылу, с жару — всем понравились, не только мне.

Глаза мои полуприкрыты. В ушах — копошатся шорохи снега. Существует понятие «поющие пески», это происходит, когда песчинки под влиянием ветра трутся друг о друга. Чем больше масса текущего песка, тем выразительнее звук — от тихого писка до мелодии органа. Издают звуки лишь сухие пески. Люди говорят, что так говорят духи пустыни. Но снег на морозе тоже бывает сухим, как песок. Он и движется, как песок, собираясь в точно такие же барханы. И мне кажется, я слышал то, что можно назвать поющими снегами. Среди шороха прорезались тявкающие звуки. Да, это уже не снег, это песцы. Перебегают с места на места, носом чувствуя: где человек — там и пища.

Прибегают они к столовой на Тагуле. Вьются около помойки. Но это — когда нет собак. Когда же возле рабочих вагончиков появляются мохнатые друзья человека, то тагульским работникам сразу понятно: опять местные кочевые ненцы «ушли в крутое пике». Выпивка — бич не только для людей, но и для их собак. Пока люди пьют, их ведь кормить некому. Вот и бегут от чумов и стойбищ к столовским поварихам: авось, не прогонят, подкормят. Вот как они угадывают, что хозяева протрезвели, и можно возвращаться — загадка. Но однажды собаки вновь бегут к чумам и стойбищам. И тогда снова появляются тявкающие песцы.

Сейчас я слышу песцов. Значит, собаки вернулись. Вот они, возле ненецкого костерка на перекрестке зимних дорог. И нарты, и олени, и хозяева их — все тут. Однако, рыбу продают шоферам. Перекресток бойкий, машины на Ванкор едут часто. Правда, рыба мелковата и цена неглупая. Ненцы цены знают, не продешевят. Зато, кто захочет, может с оленями сфотографироваться. За так. Приезжим — экзотика. Местным — бесплатная реклама…

Всё, хватит дремать. Пригрелся тут. Пора в дорогу. Генератор, наконец, привезли. Поставили уже. Урал бодро шумит. Рассаживаемся и едем. Руслан радостно сообщает, что генератор новенький, только пока прилаживали, все ремни порвали. Вернее, не все. Последний остался. Вот он один и крутится теперь. Последний ремень… А что если и он по дороге выйдет из строя? Что делать будем?

Смеётся татарин. Говорит, начальник ему велел завтра на этой же машине ехать в другую «тмутаракань» — Юрхарово, в новую командировку. Так что последний ремень обязательно нас довезёт, не подведёт. Ему ведь кивать и надеяться уже не на кого, он же — последний. Доедем!

— Покажите технику безопасности! — здоровенный охранник в плотной тёмной куртке напряженно смотрит на моего коллегу и напарника Андрея. Только что на «уазике» подрядчиков мы подъехали к шлагбауму перед въездом на территорию лицензионного земельного участка, где ведется добыча газа. Впереди тундра, позади тундра, посреди — шлагбаум и будка охранника. Здесь земельными участками называют не дачные огородики, где всей землицы с гулькин нос, не больше, а многие десятки заснеженных ледяных километров влево, вправо и вперед тоже.

Долговязый и чуть сутуловатый Андрюха глянул на меня, бодро доставая из нагрудного кармана пластиковый пропуск, с которым мы ходим на работу в офис. Охранник пару мгновений во что–то, насупившись, вдумывался, потом резко развернулся в мою сторону и задал тот же потрясающий вопрос, на который ни я, ни Андрей понятия не имели что отвечать:

— Покажите вашу технику безопасности.

Я, следуя примеру товарища, тоже вынул из кармана скромный пропуск на работу. Охранник немедля отвернулся от нас и, не оглядываясь, направился скорым шагом к своей будке. Шлагбаум поднялся. И мы на «уазике» — буханке двинулись дальше.

Всюду, сколько видят глаза, бесконечное пустынное снежное поле, в котором изредка гордо белеют крытые толстыми ресницами инея, одиночные лиственницы. Словно шкура диковинного змея, снег под солнцем ослепительно переливается мелкими ледяными чешуйками. Но искринки в воздухе не реют и не плавятся, покачиваясь из стороны в сторону.

Значит, ветерок, хоть и слабенький, но есть. И морозно. Мы подъезжаем к какому–то кусту. Здесь кустами называются группы скважин, из которых либо (в основном) качают газ, либо ведут ими иные сопутствующие работы. Короче, целый рабочий цех под открытым небом. Здания тут тоже присутствуют — административного характера, естественно. А позади всего этого хозяйства поодаль, возле колючего забора рядочками стоят жилые и нежилые вагончики.

Два геодезиста из фирмы подрядчика, которые были с нами в машине, выходят и начинают расчехлять пару снегоходов. Ну, вот, конечно, бензин теперь только понадобилось искать. Потом при попытке прогреть двигатели выясняется (и это всегда так, не одно — так другое), что двигатель Ивана — бородатого очкастого детины огроменного сибирского роста — в общем, барахлит.

Виктор — молодой улыбчивый приземистый паренек в чёрной шапке с ушами, залихватски завязанными назад уже «готов к бою». Андрюха садится позади него на Буран — «коротыш» и — только их здесь и видели. А я, молчаливо дождавшись, когда изматерившийся Иван, наконец, приводит в порядок своего «стригунка», уезжаю на «буханке» к началу принимаемой нами от подрядчика изыскательской трассы — без него. Так мы договорились: Встречаемся с Иваном в условленном месте, я пересаживаюсь в санки, прикрепленные к «Бурану», и катим вдоль трассы: смотрим наличие реперов, поворотных угловых знаков, выносных… Как обычно.

Зимняя дорога петляет от куста к кусту, а снегоход мчится к исходной точке по прямой. В скорости «буханка» его превосходит, но за счет сокращения пути Иван оказывается на месте раньше. Санки напоминают узкий железный гробик цвета хаки, но с автомобильными отражателями по бокам. Как бы тоже ведь — транспортное средство, между прочим…

Вдоль края дороги замечаю в снегу цепочку следов, завершающихся красивым отпечатком крыльев.

— Глухарь прогуливался, — улыбается Иван. Небо над головой изумительно голубое, а вдоль горизонта — кольцом, по всему окоёму — седая белесая дымка… Ну, что ж. Помчались. В принципе, работа выполнена на совесть. Для памяти фотографирую каждый пункт наблюдения по трассе, которая была пройдена совсем другими геодезистами еще летом, полгода назад. То, что — другими, становится понятно сразу: Иван явно ищет следы трассы, всматривается всякий раз, хотя рельеф тут открытый, видно далекоооооо.

Увы. Андрюхе или нет, не Андрюхе, а Виктору, поскольку сдавал он, повезло гораздо меньше, чем Ивану. То, что надо было сдать нам, как представителям организации–заказчика, было в наличии, мягко говоря, не полностью. То есть, на бумаге, конечно, — полностью, а вот в поле — не полностью. На этом приемка завершилась.

В «уазике» удрученные Витя и Ваня молчали всю обратную дорогу. Витя слушал музыку через мини–наушники и иногда, как бы извиняясь, застенчиво улыбался. Иван громоздился мрачной спиной на переднем сидении. Вот если подумать: кто им мешал прежде, чем вызывать заказчика на сдачу, самим проехаться по трассе и сразу убедиться в том, что летом кое–кто у них кое–где сработал халтурно? Разве это было так сложно сделать? И на кого теперь–то пенять? Не на кого.

А денёк–то был хороший. Дымчато–морозно–голубой… С глухариными следами, с инеем на лиственницах. С чешуйчато–искристым предвесенним настом.

Каждый день с людьми происходят самые разные события. Одни их огорчают, а другие — радуют. Но те события, которые связаны с добрыми поступками человека, достойны людской памяти. Помните о добром. И, может быть, когда–нибудь, через ту память, доброе — сохранится и приумножится, а злое исчезнет или хотя бы уменьшится.

Мы с товарищем возвращались в вахтовке с многодневной командировки по заполярным зимникам восточной окраины Ямало — Ненецкого округа, а также Туруханского и Таймырского Долгано — Ненецкого районов Красноярского края. Вот уже миновали мы дорожный пост начала зимника на Русское месторождение и выехали на трассу неподалеку от Заполярного и повернули на Старый Уренгой. Севернее нас вдали переливались между заснеженной тундрой и ночным небом сказочными драгоценными россыпями огни поселка газовиков. Морозы стояли крещенские, нормальные для здешних мест, но салон вахтовки дышал теплом от печки автономного обогрева. И вдруг «Урал» наш начал тормозить. Вскоре водитель сообщил, что вышел из строя генератор. Это значит, что аккумуляторы перестали заряжаться, а печка сейчас заглохнет. Мало того, когда разрядятся аккумуляторы, машина останется без освещения.

Выход один: возвращаться на КПП, пока аккумуляторы работают, звонить оттуда в гараж и просить привезти новый генератор. Так и сделали. Пока дозвонились, пока до тех, кто должен был нас выручать, дошло положение вещей, пока было принято решение отправить нам другой генератор, пока решали откуда его отправить, пока эту замену до нас довозили… В общем, утекло немало ночного весьма морозного времени. В промерзающем тёмном салоне вахтовки стало, мягко говоря, и зябко, и неуютно.

Мы попросились погреться в будку охранников, в тепло. В том, что нас впустили, вроде бы ничего особенного и нет. Они как бы и не обязаны были впускать, но что ж поделаешь, раз такая ситуация случилась. Но не это главное, а то, что отнеслись к нам с искренним человеческим участием. И чай согрели, и перекусить предложили, своим поделились. Всё это было как–то, знаете, по–доброму, от души, по–сибирски. Вроде бы ничего такого. А на душе теплеет, когда вспоминаю тех трех парней–чоповцев в черных фирменных бушлатах. Они ведь не по обязанности обращались с нами, а просто люди такие. Нормальные мужики.

И вспомнились мне два случая, о которых узнал не так давно. Первый: когда шестеро наших вахтовиков спасли вертолетчиков после падения винтокрылой машины. Они ведь жизнями своими рисковали, но не оставили людей, вытащили из–под обломков горящей машины. Просто у людей совесть такая, что не могла она им позволить мимо проехать или пройти, как некоторым. Хотя спасать — это вроде и не их дело, они ведь не из МЧС, не специалисты–спасатели.

А ещё вспомнил о мальчике из Салехарда — Паше Кривощекове, который майским днем 2002 года спас ребенка, бросившись в ледяную воду и вытолкав его к берегу, а сам утонул. Когда его посмертно наградили орденом, Пашина мама как–то сказала в одном из интервью: «Я часто думаю: а смогла бы я поступить как Павел? Ради сына я бы бросилась куда угодно. А вот ради незнакомых парней — даже не знаю…»

Паша, сам будучи, вообще–то ребенком, спас ценой своей жизни жизнь другого мальчишки. Не родного, не друга, не одноклассника, не соседа, не знакомого, а первого встречного! Само собой, он не обязан был лезть в воду. Так получилось. Просто для кого–то пройти мимо и сделать вид, что не заметил, — всегда не проблема. А вот для него — это была проблема. Пашкина совесть не смогла сделать того, через что, увы, очень часто с лёгкостью переступают иные взрослые.

Люди! Дай нам всем Бог иметь открытые чистые сердца сибиряков с КПП Русского, мужество и готовность к самопожертвованию наших шестерых вахтовиков и, конечно, Пашкину чистую совесть. Тогда всё будет в порядке, я верю в это.

Пролетаем на вертолете над зимником. В нём, словно тёмные личинки гусениц в бесконечном белом узком пенале, мирно стоят Камазы–длинномеры. Середина дня. Почему стоят? Спят. Почему спят? Потому что опытные водители–дальнобойщики на зимнике днём всегда спят, а неопытные, или по приказу далекого городского начальства, которое, возможно, тундры и не нюхало, или просто сами без царя в голове — те едут. Особенно в ясную солнечную погоду, когда уже точно: лучше всего лечь спать.

Почему? Потому что солнце! Всюду — солнце, и всюду — нестерпимо сверкающий солнечный снег! И никакие темные очки от этого уберечь не могут. Перед глазами водителя за несколько часов монотонной снежной дороги всё превращается в сплошную сияющую пелену. Он перестает видеть свой путь, глаза воспаляются, краснеют. В них начинаются нестерпимые рези, и наступает так называемая «куриная слепота»…

А вот по ночам — наоборот. При свете фар рельеф дороги выделяется очень четко, каждый комок снега отчетливо различим на всем протяжении гладкой на сотни тундровых верст белой скатерти снега. Ночью зимник в тундре — оживленная десятками огней проезжающих по нему грузовых машин, вездеходов, тракторов и бульдозеров пульсирующая транспортная артерия.

Наш вертолет удаляется. Всё правильно. Пусть спят. Целее будут и водители, и их машины, и сами грузы. Ночь наступит: ещё набегаются…

Дети, дети, дети… ну, куда они без нас? Обязательно поедут в аэропорт с нами. Провожать папу. У нас ведь здесь бабушек да дедушек нет. И куда мы без них? Дочка уже большая, целых семь лет и четыре месяца. А сыну всего годик. Орёл. Сидит в автомобиле в детском кресле и требует «ууууууу». Это значит, чтобы машина побыстрей двигалась. Парень скорость любит.

— Дорогой, перчатки забыла дома.

Взгляд такой отчаянно несчастный, будто забыла саму жизнь. Бегу наверх, открываю ключом квартиру. Вот они — на столике возле зеркала. Схватил, побежал. Спустился. Эх, забыл в зеркало глянуть. Примета. Ладно, может, обойдётся.

У меня пересадка в Москве. С багажом опять проблемы. Сюда летел: никаких проблем. Сдал багаж в Новом Уренгое, получил в Красноярске. И всё. А вот обратно — ну, никак не хотят. Получите в Москве, сдайте в Москве. Зачем? Непонятно. Я же никуда не выхожу, просто с рейса на рейс. И в конце концов всё сделали. Оформили багаж без промежуточных выгрузок. Но опять — с таким скрипом… А ведь одна авиакомпания. Что оттуда, что туда. Только персонал разный.

А дети рады поездке в аэропорт. Ещё бы. Тут так всё необычно. Не как во дворе. Самолёты в небе пролетают. Лампочками мигают. Невидимая тетенька то и дело что–то говорит громко–громко. Люди кругом, чемоданы… Только успевай голову поворачивать.

Обнялись, расцеловались на прощанье, и папа побежал на посадку, пока сынуля сушку в руках вертит.

Летели пять с лишним часов. Против ветра. Туда — было быстрее. Обратно — вот оно как. Успеть бы на посадку во второй самолёт. Успел. Спецконтроль пройден. Томительное ожидание. Сейчас пригласят на посадку. Сейчас. Уже меньше часа до вылета… Уже меньше получаса. Наконец, голос незримой женщины объявляет, что вылет рейса задерживается на час. Через час — ещё на час. Как зубная боль: дёргают, дёргают, а выдернуть не могут… В три часа ночи объявляют задержку до восьми утра.

Кто–то звонит родным, кто–то — знакомым. Люди пытаются сами выяснить в чем дело. Аэропорт уренгойский по ночам не работает. Это все местные знают. Я помню, как приехав с Тазовского на утренний рейс в пять часов утра, едва не остался на морозе, поскольку здание аэропорта, как обыкновенный совхозный сарай, было замкнуто на огромный амбарный замок. Все спят. Проснутся и откроют в семь утра, не раньше. Первыми придут уборщицы с ведрами и швабрами. Короче, всё, как в обычном городском муниципальном учреждении, только с самолетами снаружи. Не помню точно, но похоже, что не хватало только фигуры дедка–охранника в овчинном тулупе и с берданкой.

Впрочем, это было в прошлом. Теперь везде полицейские милиционеры, рамки, сканеры, видеокамеры… Короче, терроризм оказался двигателем технического прогресса. Тьфу–тьфу, пока Бог миловал, никаких иных его проявлений у нас не было. Да, кафе внутри появилось с бешеными ценами, как во всех аэропортах теперь, не хуже чем везде, как говорится. Туалет стал теперь не только на улице. А то в тот, прежний, по морозу порой было, мягко говоря, рискованно добежать…

Кое–как выяснилось, что в полярном городе вчера был крепкий мороз, а сейчас резко потеплело, и взлётка покрылась корочкой льда.

Уснуть не могу — нервы. Какая–то обреченная боязнь проспать посадку на рейс. Так и слоняюсь по переполненному залу, изредка попивая кофе. Наконец, в девятом часу утра объявляют, что рейс откладывается на сутки. Зеркало! Вот когда я снова вспоминаю о старинной примете: вышел в дорогу — не возвращайся в дом, а коли вернулся — непременно посмотри в зеркало перед уходом. А я не посмотрел. Пожалел пары мгновений. И вот — результат: сутки в аэропорту.

Наконец, неместных пассажиров собрали внизу, у стойки авиакомпании. Сказали, что повезут на отдых в гостиницу. Северянам в зимних одёжах топтаться в московском аэропорту очень душно. А куда, её, эту одёжу денешь? На выход же собрались. Таких горемык, кто не мог разъехаться по московским домам, оказалось человек пятнадцать. Томительнее всего ожидание. Топчешься, мешаешь людям ходить, не знаешь куда себя деть. И не уйти никуда: ждем ведь автобуса. Микроавтобус подошёл, наконец. Площадь перед аэропортом забита транспортом и кашей из мокрого грязного снега.

Эх, а ведь так хорошо задумывалось! Рейс на Уренгой прибывает туда семь двадцать утра. Обычно после отпуска всякий раз получалось так, что прямо с этого рейса, иногда даже не заезжая домой, если времени в обрез, выходил я на работу, которая начиналась с девяти. И первый рабочий день после отпуска становился самым дискомфортным. Потому что в дороге — сон — не сон, а на работе расслабляться никак нельзя. На этот же раз я специально выехал из дома на сутки раньше. Чтобы иметь фору для сна. Чтобы на работу выйти, не мучаясь зевотой и желанием вставить себе спички в веки.

Утро. Мы подъезжаем к гостинице со странным названием «Рамада». И не громада вроде, и не тамада. Что–то среднее. Ехали через лес с роскошными, покрытыми пухлым снегом, разлапистыми елями. А снегопад так и продолжается: праздничный, лохматый, почти как новогодний. Так и кажется, что сейчас появится красноносый белобородый дядька в шубе откуда–нибудь из–под ели, конечно.

Селят по двое в комнату. Мужчина у стойки администратора сильно возмущается этим. Он привык жить в одноместных номерах. Ни к чему ему подселенцы. Я тоже не в восторге от перспективы оказаться в комнате с кем попало. В результате тому мужику я и достался. Электронный ключ от комнаты, слава Богу, у каждого свой.

Впрочем, мы с Виктором даже не поссорились ни разу. Люди всё–таки вежливые, в возрасте. Да, и делить нам нечего. Оказался он замом гендиректора местного филиала Газпрома. Ну, и ладно. Не беда. С кем не бывает. Главное, что оба — жертвы обстоятельств. Но, он, видимо, привычнее. У него с собой тапочки оказались, а я не предусмотрел. Значит, у него командировочного опыта побольше, только и всего. Даже разговорились за жизнь. Сын у него в Москве. Но что–то он не поехал к нему. По сотовому поговорил и всё. Знаю я, что Москва — такой мегаполис, в котором люди сильно меняются. И ничего тут не поделаешь.

Вечером, в то же время, в какое я должен был улететь вчера, всех благополучно погрузили в самолёт и отправили куда следовало. И летелось нам три с половиной часа, и не встретилось по пути никаких препятствий, и удачной была посадка. А первым в аэропорту встретил нас тот же торжествующий хлопьями снег и мутная зимняя предрассветная даль.

Ну, вот… Через час на работу. И куда было спешить? Лучше бы я с детьми своими повозился на день дольше. И мне приятней, и им — в радость.

Это случилось почти двадцать лет назад. Ранней весной, находясь в экспедиции на маршруте в саянской тайге, я потерял паспорт. Выронил. Где и когда именно — установить не представлялось возможным, потому как пропажа обнаружилась явно гораздо позже момента потери. А тайги вокруг — море. А море — это покруче стога сена с иголкой в нём. Где уж там найти какой–то отдельно взятый документ размером с ладонь? Так, мне казалось. Сильно я переживал. И без всякой надежды оставил в одной охотничьей избушке записку о том, что я, такой–то, потерял паспорт. Вроде как Богу пожаловался на судьбину. Ведь что такое избушка охотничья? Люди в ней случаются разные. Изредка. Может, раз в году. Может, пять раз. А может, и ни разу. Переночуют, поедят и уходят. Кто–то спички оставит в избушке для других таких же путников, кто–то соль, кто–то муки или чаю, кто–то дров наколет для других. И доведётся ли в следующий раз побывать там же — заранее неведомо никому.

Прошло более полугода. Оказался я в тех же краях поздней осенью. Захожу в ту же охотничью избушку и вижу: лежит мой утерянный паспорт на столе. Так до сей поры и не знаю: кого по имени благодарить.

А прошлой зимой уже в тундре, на изыскательской трассе, выпал у меня из–за пазухи в снег мобильный телефон. Ну, тут уже куда деваться? Снег же кругом, а той трассы — несколько сотен километров. Безлюдье полное. На работе мне посочувствовали. Утерянную сим–карту телефонную я восстановил и вставил в другой телефон.

В этом году, в феврале был я в Москве по делам. Город огромный. Мегаполис. Народу — тьма, говорят миллионов двенадцать, если не более. И надо же было тому случиться: потерялся у меня именно тот самый телефон с уже терявшейся прежде симкой! Потерять телефон в такой ситуации, как мне казалось, — безнадёга ещё большая, чем потерять его в тундре…

Однако, по прошествии дней десяти после моего возвращения из Москвы раздается телефонный междугородний звонок: «Вы не теряли в Москве сотовый телефон?» И вот сегодня после обеда мне принесли пакет экспресс–почты. Вскрыв его, я обнаружил внутри… тот самый утерянный мной в гигантском мегаполисе мобильник!

И сим–карта — на месте!

Нет, не меняется человеческая сущность! Есть на свете добрые люди. И в тайге, и в тундре, и более того — даже в Москве…

Геологи наши — люди увлеченные, любящие свой предмет, который в самых общих чертах по итогам своим схож с трудом искателей кладов, сокровищ и сопутствующих всему этому головокружительных приключений. Ведь каждое найденное в недрах земли и разведанное месторождение — клад самый настоящий, только несоизмеримо больших размеров, чем какой–нибудь средневековый сундучок с пиастрами или драгоценностями испанского двора.

Тут счет идет не на пиастры, а на сотни миллионов и миллиарды тонн нефти или триллионы кубометров газа, например. Сокровища, которые визуально даже представить себе сложно! И, конечно, как при любых поисках сокровищ, здесь тоже случаются и заблуждения, и ошибки, и глубокие разочарования, и только очень–очень изредка — как бы случайные совершенно ошеломительные находки…

Увлеченные вечной страстью поисков геологические головы, особенно молодые и в меру амбициозные, время от времени порождают гениальные идеи. Ну, если уж не совсем гениальные, то почти — точно. По крайней мере, им самим, особенно в первые минуты рождения этих идей кажется именно так и никак иначе. Естественно, всё это обсуждается с коллегами и начальством, пробивает себе дорогу через тернии и сомнения. И вот, наконец, идея одобрена. Остается одно: подтвердить её реальными результатами.

А что может дать самый реальный и быстрый результат? Правильно. Её величество скважина. А что нужно, чтобы пробурить скважину помимо оборудования, людей и кучи самых разных лицензий, в том числе и на недропользование? Земля. Право на пользование землёй.

И приходят гениальные геологи к маленькой, но очень вредной по их мнению женщине — земельщице своего же предприятия. Земельщица занимается оформлением земельных дел, получением договоров аренды на землю между своим предприятием и владельцами земель, в основном — с администрациями муниципальных образований. Между прочим, даже в голой тундре земля обычно не просто земля, а сельскохозяйственного назначения. На ней же у нас олени пасутся и кочуют стадами кое–где.

Маленькая, но бойкая земельщица за словом в карман не лезет. Она помнит, как несколько месяцев назад те же геологи точно так же деловито–радостной толпой вот–вот гениев приходила к ней точно с таким же вопросом. Там–то и там–то (тычут пальцами в карту) им срочно нужна была земля под площадку строительства скважины, склады ГСМ, амбары, вертолётную площадку, прочее хозяйство и, разумеется, под рабочий поселок буровиков…

Женщина–специалист объясняет им, что до получения оформленных и зарегистрированных в государственной регпалате договоров аренды по тем землям уже недолго осталось ждать — всего три–четыре, от силы пять месяцев.

Геологи в недоумении, им, оказывается, уже и на фиг не нужны те скважины! Та теория, по которой те скважины должны были буриться, сегодня умерла. Не нужна им эта земля. Им нужна совсем другая, во–он (опять — пальцами в карту) там. Желательно, сегодня же. А ещё лучше — уже вчера. Так когда можно будет получить договора аренды земель и приступить к бурению?

Земельщица честно, без тени насмешки говорит: минимум — 9 месяцев, а то и год.

И тут геологов прорывает! Они, обступив земельщицкий стол со всех сторон, начинают возмущаться, перебивая друг друга, и глядя на эту вредину, как на натуральное исчадие ада, которое хочет их смерти.

О, бедные, бедные гениальные светлые геологические мозги! Ну, откуда им знать (тем более, что они этого ни слышать, ни знать не хотят совершенно), что для того, чтобы получить любой земельный отвод под строительство скважины нужно:

— написать, согласовать, утвердить на техсовете и выдать после проведения тендера победившей в нём проектной организации техническое задание на создание проектной документации по строительству каждой скважины, под которую требуется земля, ибо без проекта никакой земли никто никогда не даст,

— отдать созданный проект на рассмотрение независимой государственной экспертизе (между прочим, только официальный срок проведения этой экспертизы — 90 дней, и, кстати, проекты нередко возвращаются с отрицательной рецензией, после чего — весь процесс — заново),

— составить акт выбора земель, в котором убедительно доказать, что именно под эту скважину нужно именно столько–то земли именно в этом, а никаком другом месте,

— согласовать этот акт с муниципальным санэпиднадзором,

— согласовать этот акт с муниципальным управлением ГО и ЧС,

— согласовать этот акт с пожарным надзором и заключить с пожарной частью договор на обслуживание,

— согласовать этот акт с рыбоохраной, подсчитать и оплатить ущерб рыбному хозяйству муниципального образования,

— согласовать этот акт с водным (бассейновым) управлением,

— согласовать этот акт с земельным департаментом муниципального образования,

— согласовать этот акт с охотнадзором, подсчитать и оплатить ущерб охотничьему хозяйству,

— согласовать этот акт в департаменте архитектуры муниципального образования,

— согласовать этот акт с оленеводческим совхозом, заключить с ним договор о сотрудничестве, подсчитать и оплатить ущерб оленеводческому хозяйству,

— дождаться общего собрания местного отделения общества малочисленных народов Севера, выступить там, и путем общего голосования членов правления общества добиться согласования акта выбора земель,

— дождаться подписания постановления администрации муниципального образования об утверждении акта выбора земель,

— получить положительную экспертизу промышленной безопасности на проект строительства скважины из ростехнадзора,

— написать, согласовать в земельном департаменте муниципального образования и утвердить проект границ будущего земельного участка,

— дождаться получения в администрации муниципального образования подписания распоряжения об утверждении проекта границ земельного участка,

— создать межевое дело на земельный участок, согласовать его с владельцами соседних участков, если таковые имеются,

— отдать весь пакет документов в кадастровую палату для создания официального кадастрового земельного участка и постановки его на учет в государственной кадастровой палате,

— дождаться распоряжения администрации региона о переводе земель кадастрового участка из иной категории в категорию земель промышленности, иначе любые работы на нем незаконны,

— разработать и согласовать с департаментом архитектуры муниципального образования градостроительный план земельного участка,

— дождаться от земельного департамента муниципального образования проекта договора аренды земель,

— подписать этот договор у главы администрации муниципального образования и у своего руководства,

— сдать подписанный договор аренды земель в государственную регистрационную палату и забрать его оттуда ровно через месяц,

— получить в региональном департаменте природопользования официальное разрешение на строительство скважины,

— официально оповестить органы ростехнадзора о начале строительства скважины и получить от них зарегистрированный журнал ведения буровых работ.

В сумерках вдруг начало быстро темнеть. Очертания соседних зданий едва угадывались в белесой моросящей дымке мелкой то ли снежной, то ли дождевой пыли. К четвертому часу ночи за окном в полутьме возник шум невидимого дождя. Падение отдельных крупных капель угадывалось по четким пульсирующим, отражающимся от жести оконных карнизов звукам. Так длилось часа три. Стало светать… Во дворе, словно полусонные тени, появились первые собачники, выведшие своих питомцев на утреннюю прогулку.

Внезапно в светлеющем небе возникли стремительно движущиеся над крышами серые клочковатые облака. И грянул ветер.

Он заполонил собой и беснующейся снежной летящей мутью всё пространство, каждую расщелину города! Резко похолодало. Размякшее изрядно подтаявшее месиво снега и воды застыло в считанные минуты. Городские площади, дворы и улицы на всем их протяжении превратились в сплошной ледяной каток! Собачники сгинули отовсюду. Не видать ни одного.

Вскоре появились первые согбенные от ветра и снега прохожие, спешащие на работу, и школьники с ранцами на спинах. Почти середина апреля, а на дворе — нормальная лютая зима! Мороз крепчает Вспоминаю, что вчера на работе сообщали о штормовом предупреждении.

Укутавшись в непродуваемую теплую зимнюю куртку и подняв над головой капюшон, выхожу из подъезда. Зимние ботинки безнадежно скользят по невысокому бугорку на тротуаре. Вынужден идти вдоль края проезжей части. Ветер то безудержно толкает в спину, то метит в лицо наждачно жесткой снежной крупой, слепит и выбивает слёзы из глаз. Капюшон приходится то и дело придерживать рукой, потому что его постоянно сносит с головы. Ноги всё время разъезжаются и скользят. С соседней стройки срывает огромный ржавый жестяной лист ограды. Его носит по воздуху, словно диковинную бабочку. Посреди улицы бабочка смахивает на разбойника, поджидающего то один автомобиль, то другой. Накинувшись на очередное средство транспорта, она, ликуя, наносит ему крыльями удары наотмашь.

Весь привычный маршрут от квартиры до офиса коротким путём через дворы и пешеходные «зебры» обычно занимает минут восемь, не больше, но не сегодня — при такой погоде… И всё–таки вот они, наконец, — подступы в офису. Однако, весь асфальт перед ним сплошь покрыт свежей тонкой, словно полированной, ледяной коростой. Практически весь снег с него выдуло сумасшедшими порывами ветра. Ноги опять предательски скользят. Пытаюсь выровнять их, но бешеный шквальный ветер в спину довершает дело: сбитый с ног, неудержимо падаю на асфальт, едва успевая выставить вперёд руки в перчатках. В метре за спиной, сигналя, резко тормозит какая–то иномарка. Сгоряча встаю и лишь через несколько шагов начинаю ощущать острую боль в большом пальце левой ладони…

Вот и порог. Темно. Лифты не работают. Света нет: «спасибо» шторму. Путь окончен. Как неохота к врачу идти: кто бы знал!

Работницу столовой на Сузуне зовут Рано. Здесь готовят отличную выпечку. А главное — внимательно относятся к каждому человеку. Выберет человек из обширного меню: что ему поесть. Если что–то остыло, ему обязательно предложат подогреть. Подадут быстро, не мешкая. А когда клиент пообедает, его непременно спросят: будет ли он к ужину. Не формально, а с надеждой на то, что придёт ещё раз, что ему здесь понравилось. И каждый чувствует это тепло, и кажется, что и на Крайнем Севере он не так одинок, раз его будут ждать — к ужину, к завтраку, к обеду, всегда.

Не только одна работница, здесь все таковы. Залетишь на месторождение пусть даже на полчаса, непременно забежишь в столовую хотя бы на три минуты, чаем согреться. И согреет душу не только чай, но и простое теплое человеческое отношение. К любому работнику.

Там, за раскрытым иллюминатором летящего вертолёта, — бескрайняя бело–синяя даль. Мы летим над апрельской сверкающе–снежной тундрой. Наша цель — осмотр и прием от подрядчиков работ одного из этапов технической рекультивации, конкретнее: проверка вывозки металлолома с земельных участков, на которых прежде бурились разведочные скважины. Люди оттуда давно ушли, само буровое оборудование давно разобрано, вывезено и работает в других местах. А вот всякий технический хлам должен был вывозиться согласно заключенным договорам подрядными организациями.

Представителей заказчика здесь двое: я и Андрей–эколог. Он работает в компании недавно, всего полгода, спецовка новенькая, сам высокий, молодой, подтянутый. Видно, что готовился он в дорогу на совесть: все акты приемки распечатаны в двух экземплярах, в напечатанном тексте оставлены специальные места для отметок: что сделано или что не сделано. Даже жесткий планшет для бумаг не забыл, чтобы расписываться было удобнее в полевых условиях.

Подрядчиков — три организации, от каждой — тоже по два человека. Итого, нас восемь. Три члена экипажа плюс техник- бортинженер. Остальные — попутчики, ибо, как всегда, вертолетной оказией пользуются все, кому повезло попасть в неё. Тут и вахтовики с баулами, и геодезисты с инварными рейками.

Как обычно, летающая «коробчонка» — полна. Вещей и разных запчастей для буровиков и нефтедобытчиков чуть ли не больше, чем пассажиров…

Если снимать через стекло иллюминатора, то получается чепуха: блики, грязь, мелкие точки, даже отпечатки жирных пальцев. Конечно, молодёжь, «вооружённая» китайскими «мыльницами» или видеоглазками в сотовых телефонах, восторженно «щёлкает», не задумываясь о качестве снятого. После, попробуй, определи: было ли нечто интересное, необычное в кадре или же просто стекла надо чаще мыть?

Поэтому и ещё потому, чтобы иметь весомый аргумент против всех, кто считал и считает, что в моих кадрах я что–то подрисовываю или использую какие–то оптические спецэффекты, я принципиально не фотографирую через стекла закрытых окон и иллюминаторов. Я предпочитаю снимать натуру в чистом виде, без «улучшений» фотошопа.

Всё это к тому, что мой иллюминатор был, как всегда, открыт большую часть нашего пролёта по точкам. Координаты у летунов имеются, но на всякий случай GPS-навигатор у меня с собой, координаты в него тоже забиты, и он включен. Сначала мы летели часа полтора до места дозаправки, поскольку горючего на весь полет не хватило бы. Впрочем, его не хватило и на обратную дорогу. Так что и на обратном пути мы снова садились на дозаправку. Договариваемся с экипажем о том, что во время подлета к каждому земельному участку, подлежащему визуальному контролю, вертолет будет делать по несколько кругов для того, чтобы можно было осмотреть и сфотографировать место контроля работ. Однако, как экипаж ни старался, сделать хотя бы один правильный круг не получалось. Вместо круга мы описывали в воздухе фигуры, похожие на эллипсы с вывихами. Штурман пояснил, что сильный встречный и боковой ветер постоянно сносил нашу летучую машину с избранного курса.

Кстати, примерно через сто километров после первой дозаправки, я, взглянув на экран навигатора, сразу понял, что летим мы куда–то не туда, а вообще–то, Бог знает, куда. Тут ребята–летуны и сами меня стали звать к себе. Захожу в кабину пилотов. А они спорят между собой: мол, прозевали первый земельный участок, что поделаешь, не будем возвращаться, давайте второй искать. Показываю мужикам наглядно по своему GPS, что они увлеклись и полетели не в заданном направлении, а на тридцать градусов севернее. И сейчас между нами и тем местом — тридцать шесть километров. Убедил повернуть. Дальше, пока не долетели до самой точки, не оставлял их без попечительства. Не забуду, как сверяясь с курсом, показывал первому пилоту в буквальном смысле рукой — куда лететь. Мысленно тут же вспомнил старый анекдот про боцмана с его «коронной» русской фразой «молодому» в конце: «Ты тут не умничай! «Зюйд–вест! Норд–ост»! Ты лучше рукой покажи!»

Оказывается, не зря летели. Сами увидели и подрядчикам показали (тем, которые отвечали за рекультивацию именно в этом месте), что не сделано ничего. Оно ведь не спрячешь, оказывается. Если металлолом не вывезен, то его очертания и под снегом видны. Притом, на самом деле, в голой тундре снега не так уж и много: его выдувает ветрами. Много снега бывает в оврагах, в низинах, в складках рельефа и возле препятствий — кустов, в редколесье возле рек. А в чистом поле снега — так себе, и всё, что брошено поздней осенью: так и торчит из–под снежной ветряной корочки, выдает себя очертаниями. Короче, вывод прост: в тундре ничего не спрячешь, всё вылезет наружу. И кто работает, и кто не работает: сразу ясно. Тундра вранья не терпит, отторгает его.

А мы сделали отметки в актах и полетели дальше… Работы — непочатый край. Пока пролетаем от точки к точке, наблюдаю в иллюминатор за окрестностями. Наша скорость примерно 220 км/час, за бортом неистовствует очень свежий морозный ветер. У нас, на «юге», с утра конца апреля было минус 23 градуса. А здесь — север, здесь похолоднее.

Под нами речная пойма — в темных мохнушках кустов и стрелках полуголых робких лиственниц. Белая, как лёд, река змеится, свивая и развивая бесконечные кольца стылых берегов. А вот, подальше, стремительно приближается другая река — широкая, и распускает она, словно летящая птица счастья, вкруг себя продолговатые перья–старицы, дивную вращающуюся карусель…

Кто сказал, что в тундре всюду плоско? Ничего подобного. Местами встречаются здесь гигантские овраги, опоясывающие большие волнообразные участки заснеженного пространства. Подлетая к ним, ощущаешь себя скорее в классически диких горах с обрывами, пропастями и расщелинами, нежели посреди спокойных равнин.

Ясная снежная даль начала заволакиваться дымкой. Почти невидимая с земли мельчайшая снежная пыль, гонимая полярными апрельскими ветрами, летит нам навстречу. Прежде яркое ослепительное солнце над нами залоснилось, стало белесым. Стало не больно на него смотреть. И вдруг почти прямо под нами в воздухе вспыхнуло второе солнце! Не слишком яркое, продолговатое, но живое, радужно искрящееся бесчисленным множеством снежных пылинок!

Необычайное чувство — лететь между двумя небесными светилами! Там, между верхним и нижним солнцами — бледно светящаяся воздушная струна. И наш вертолет некоторое время скользит по этой самой струне, чем–то напоминая скрипичный смычок! Впрочем, «музыки» тут не услышать, конечно, поскольку двигатель у Ми‑8 грохочет как надо.

С этого дня знаю, что солнце может быть не только над головой, но и под ногами. И самое важное — не задеть, не испортить ничего — ни на земле, ни в воздухе. Пролететь по светящейся струне. И запомнить каждый миг, потому что точно такого же больше не будет. Всё, что происходит, всегда случается в первый и последний раз.

— Машина подрядчиков ждёт Вас внизу, у въезда на нашу офисную парковку.

— Как я их узнаю?

— Они Вас сами встретят. Один из подрядчиков сказал, что лично Вас знает.

И действительно: вот он, Лёша Дементьев — собственной персоной. Сразу же вспыхивают воспоминания о далеких февральских днях, о поселке Куюмба и скважинах номер двести семнадцать и двести девятнадцать в глухой эвенкийской тайге … «Лёша Дементьев, работник наших подрядчиков, сдающих трассу, привычно рассекает на «Буране». Лицо его обветрено и проморожено настолько, что напоминает некую древнегреческую маску времён Эсхила, Софокла и Еврипида. Он разыскивает свои же подписанные алой краской пеньки с гвоздиками и показывает их нам». Теперь его лицо сделалось более гладким, нет прежних темных отметин от мороза и ветра, голос стал более уверенным, командным. С ним — двое юных подтянутых молодцев — геодезистов в пятнистой полевой амуниции.

А задача у нас сегодня почти что та же, что и в прежние времена: осмотреть и принять (или не принять) репера вдоль трассы изысканий — под строительство газопровода и параллельной ей ВЛ — воздушной линии электропередач. Только тундра вместо тайги и время года иное: весна, конец мая, приближается распутица. На сотни километров вокруг — набухшие водой снежно–ледовые пространства с небольшими пятнами темной кустарниковой суши, освобождающейся от зимних грёз.

Едем в уазике к началу будущей трассы — УКПГ (установка комплексной подготовки газа). Называется «Установка», но на самом деле — это средних размеров завод с целой кучей вагончиков и административным двухэтажным зданием. Всюду копошатся строители. Песчаный участочек бетонной дороги перед въездом на УКПГ — сплошное весеннее месиво, изнахраченное глубокими колеями во все стороны.

Дальше никакой обычной колесной технике не проехать. Пересаживаемся в вездеход ГАЗ‑71. Водитель — небольшого роста вёрткий улыбчивый мужичок: с наголо бритой головой в бейсболке с длинным задорным козырьком и смешно приплюснутым носом. Забираемся в кузов. Едем.

И вскоре возвращаемся. Ибо к нам захотели присоединиться два работника технадзора. Колоритно выглядят: небритый седовласый мужик с блуждающим неуверенным взглядом, какой встречается у некоторых мужиков после продолжительного весёлого запоя. И совершенно молоденький с подростковым личиком худющий юноша. Оба — в тяжеленных зимних одёжах и бахилах, которые, естественно, изрядно сковывают их движения.

Едем по тундре, высматривая деревянные вехи, а под ними металлические трубы с приваренными к ним табличками с пояснениями: что это за пункт, что за линия, откуда и куда, кто её изготовил и для каких целей. Конечно, всё это — начальными буквами и цифрами, а не целиком словами. Вех, труб и надписей возле УКПГ — хоть косой коси. И разобраться какая к чему относится — не всегда просто.

Пока Алексей, подобно зайцу, легко заскакивает и выскакивает из довольно узкого лаза кузова вездехода, инспектирующий его седовласый увалень из технадзора отчаянно пытается показать окружающим свою прыть, но постоянно по–винни–пуховски застревает в проеме то ногами, то рукавами, то всем телом. Выглядит всё это уморительно смешно, но все мужественно терпят — никто не смеётся. Это ж — инспектор! Какой тут смех? Умри — но не смейся! Иначе — пропал: сожрёт.

Торжествующе потрясая фотоаппаратом, технадзоровец докладывает всем о том, что нашёл к чему придраться. На одной из табличек не полностью расшифровано: к какой именно трассе относится эта точка. Когда восторги стихли, Алексей подвел инспектора к табличке ещё раз и показал ему недостающую надпись. Поскольку табличка и так была испещрена цифрами, буквами и значками, то недостающую запись топографы намалевали масляной краской на самой металлической трубе.

Инспектор приуныл. Однако, вскоре его усердие было изрядно вознаграждено. В один из апрельских дней в тех краях прошел жесточайший кратковременный ураган. И вот мы наткнулись на четыре подряд упавшие вехи. Ай–яй–яй! Какой конфуз с одной стороны, но какое торжество — с другой!

Поскольку в кузове ни черта не видно, по предложению Дементьева я пересел в кабину вездеходчика, и мы продолжили путь. Ещё по дороге на УКПГ окрестные погрязшие в рыхлом снегу и талой воде места не вселяли в меня уверенности в том, что мы преодолеем всю трассу по такому жуткому бездорожью. Вездеходчик умело вилял машиной, и в итоге нам удалось–таки пройти всю трассу будущего газопровода. Местами в пути встречались открытые места, покрытые зеленовато–серыми пятнами ягеля. Мне вдруг стало жалко оленей: когда здесь проложат нитку газопровода, от ягеля мало что останется. И олени сюда больше не придут. Что ж… По–видимому, такова плата за желание человечества пользоваться природным газом и получать с него прибыль

На подсохших местах было отчетливо видно, как набухает темно–розовым цветом верхняя часть кустиков и кустов, растопыривая веточки навстречу солнечному свету. Весна! Сейчас, когда всюду на Крайнем Севере уже почти никак не темнеет, с каждым часом всё заметнее, как быстро преображается жизнь растений, наливаясь соками долгожданного и короткого времени года.

Но оставалась ещё трасса ВЛ. Подрядчик в лице Лёши довольно вяло, но попытался намекнуть о том, что обе трассы параллельны, и на второй дела ничуть не хуже… однако, мы с технадзоровцами переглянулись и дружно потребовали провезти нас и по второй трассе. Ну, что ж… Поехали!

Вскоре обнаружилось, что большая часть точек трассы располагается на малюсеньких островках посреди бескрайнего озёрного моря воды, то скрывающейся под слоем рыхлого снега, то ликующе неукротимо текущей бог весть куда.

Мужичок за рычагами покряхтел, глянул перед собой, потом в небо, озорно улыбнулся чему–то и двинул машину вперед. Вездеход ворвался в озера! Я, конечно, удивился, но вида не показал: «газушка» неслась по водной глади, вздымая перед собой волну рыхлого снега, ледяного крошева и мутной воды. Мы двигались по озёрному дну. И не тонули, несмотря на то, что, очевидно, в иное время здесь, кроме вездеходов–амфибий никто бы никогда не прошел.

На что же рассчитывал (и не напрасно!) ушлый вездеходчик со смеющимся взглядом? Есть такое понятие — «донный лёд». При тщательном изучении донного льда установлено, что по строению он представляет собой рыхлую губчатую массу, состоящую из коротких тончайших ледяных пластинок–кристаллов размером от долей миллиметра до 1 см в поперечнике. И вот теперь мы мчались со всей возможной для «газушки» скоростью, оставаясь на поверхности только благодаря слою донного льда!

Да, он хрупкий и ненадежный, но с того мгновения, как мы понеслись вперед, гоня перед собой волну воды и рыхлого снега, у нас не было иного пути. Временами вода захлёстывала нос машины, и тогда в кабину во множестве летели жгуче–холодные брызги. Местами мелькали открытые водные пространства, но по большей части на озёрах ещё таял плавучий снег. Только в самом конце пути мы не сумели выбраться на берег. Вездеход начал уходить под воду своей задней частью. И тогда хитрый «газушник» вытащил бревно, привязанное сбоку к машине.

Бревно подложили под гусеницы. Зафиксировали его мощными железными цепями и пошли в атаку на берег. Атака оказалась успешной. Но не до конца. Пришлось подкладывать бревно вторично. Наконец, выбрались. Но теперь без бревна. Куда оно исчезло — уму непостижимо. Я оглянулся на водную преграду, которую мы одолели и попросил закурить у вездеходчика, поскольку своих уже не осталось. Он поделился мгновенно. Мы переглянулись и оба поняли, как нам повезло… Вторично по тому же пути не прошла бы ни одна «газушка». Спасибо донному льду. Если б и в нашей обыденной жизни встречалась такая невидимая подмога, ей бы цены не было …

Самая радость для некоторых насекомых в тундре — появление человека в безветренную, моросящую, теплую погоду или в солнечную, но тоже влажную, с рассеивающимся туманом. Имел «счастье» убедиться в этом вчера и сегодня.

Всё, что может двигаться в воздухе и кусать, с огромным воодушевлением устремляется на любые покрытые и непокрытые одеждой части тела. Любой свободный миллиметр на человеческом теле становится чудесным лакомством для кровососущих. Сопротивляться бесполезно: место десятков павших тут же занимают свежие полчища страждущих. Конкуренция огромна!

Эскадрильи слепней чёрными бомбардировщиками без устали вьются над головой. Тысячи торжествующе звенящих комаров пикируют на меня со всех мыслимых и немыслимых углов атаки. Их штурм поддерживается множеством всякого рода муховидных особей разной боевой раскраски. Имен этих кусачих существ я, увы, не знаю, но то, что у них весьма плотоядные намерения — убедился.

Всю вышеперечисленную воздушную армию я всё–таки отношу к разряду рыцарского воинства, идущего в битву за мою кровь, так сказать, с открытым забралом. Их посягательства для меня, разумеется, не очень приятны, но, по крайней мере, они открыто рискуют самым дорогим, что у них есть — жизнями! Я ведь кое–кого и прихлопнуть могу, потому что вижу врага, что называется, в лицо. Мало того, комары сами трубят о своем присутствии непрестанным звоном и писком.

Это мужественные воины. Конечно, их совсем не обязательно любить, но не уважать — трудно. Особенно, если сравнить их поведение с поведением самого опасного и при этом почти невидимого противника. Что такое комариный укус? Ну, чешется в каком–то определенном месте после него. И всё.

Мошкара настолько мелка и прожорлива, что после нее у человека не чешется в одной точке, а дико зудит вся поврежденная кожная площадь. Вся — сплошняком! Зудит и опухает. Живого места на теле жертвы мошкара не оставляет. А саму её едва видно. Так и идёшь по тундре в сероватом облаке, отбиться от которого или хотя бы на секунду разредить его нет ни малейшей возможности. Мало того, эти твари просачиваются в любую крохотную миллиметровую щелочку в одежде.

Но есть на свете ещё более подлые кровососущие летучие грызуны! Называют их мокрецами. Мокрец практически не виден. Ростом это злобное животное — меньше миллиметра, меньше точки на бумаге от шариковой авторучки. Является он в сырых местностях (а таких здесь — с избытком) в сумеречное время. При ярком солнечном свете его нет. Но достаточно и получасового его присутствия, чтобы в местах его пребывания на теле можно было заметить полное отсутствие кожи. Он её выгрызает. Но сам хищник при этом — почти никогда не страдает, поскольку его попросту не видно.

Вот почему я, изрядно покусанный, пою сегодня славу комарам — благородным воздушным разбойникам! Комары — храбры и неистовы в неравном бою с человеком. Они, как и положено рыцарям, предупреждают о нападении. Они всегда готовы честно погибнуть за свои комариные убеждения! А лягушкам — и в пищу годятся. Так что в круговороте жизни у комара есть своё достойное место.

Торжественно и плавно, словно продольная трещина на лобовом стекле автомобиля, пересекает одинокая чайка светло–голубое, почти белесое, пространство выгоревшего августовского неба над синевато–изумрудным морем. А люди глядят и глядят…

Радостью или печалью, или чем–то ещё, вовсе необъяснимым, но пронзительные крики чаек волнуют душу всегда, особенно там, где их самих и не видно, только голоса. Особенно на рассвете…

Да что ж они так истошно кричат? Что ж они душу–то мне выворачивают? Это раньше когда–то было: «над седой равниной моря». Теперь иначе, теперь над мусорными баками да над помойкой возле тундрового поселка. Их уже и не чайками зовут. Иное прозвище нашлось — халеи, помойные птицы… Этим чтобы плодиться и процветать — моря не надо.

Тащат рыбаки сеть к берегу. А чайки рыбу у них тащат. Бдительные. Всё рассчитают, не лезут на рожон, но и спуску не дают, стоит только зазеваться. Оставят люди рыбью мелочь на берегу, чуть отойдут в сторону и… начинается извержение белоснежного облака чаек над пищей, делёж беспощадный, беспредельщина.

Есть такая восточная средневековая поговорка: «Убейте его! У него нет друзей!» Смысл её ясен: лучшая характеристика личности — её отношение к людям. Если у человека за всю его жизнь не появилось ни одного друга, значит, вот такой вот он человек, что никому от него никакого добра нет, только зло. А зло надо искоренять. Ради добра людям. Но когда следишь за белоснежным кипящим комом дерущихся чаек, убеждаешься, что количество в качество не переходит. Чаек много. Очень. Только друзей здесь нет. Одни враги. Все для всех враги. Наблюдаешь и радуешься мысли о том, что люди — не птицы. По крайней мере, не эти.

Образ чайки — образ мечущейся, страдающей, одинокой души в её кратком полёте над вечной стихией времени. «Море времени». Есть такое выражение. Что если и в буквальном смысле время — это море? Огромное, безбрежное. Летит чайка–душа над бездной моря и всё пытается разглядеть: что в нём? И что там, за краем моря? И есть ли он — этот край?..

В том раннем–раннем цветущем возрасте, о котором мы потом никогда ничего не помним, я, как и все дети, немало проказил. Родители мои, как и все родители на свете, через много лет своему давно выросшему чаду частенько напоминают о тех эпизодах из его раннего детства. Причем, если когда–то такие проделки их огорчали, то спустя годы воспоминания о том же самом явно доставляют рассказчикам удовольствие.

Так однажды, по словам матери, я лишил своего отца целого чемодана журналов «Крокодил», которые он тогда коллекционировал. Я методично один за другим порвал их в клочья. Папа был в шоке, когда пришел с работы.

Ещё им запомнилось, как я выбросил с балкона четвертого этажа все серебряные ложки. Очень уж нравился серебряный звон. Естественно, что внизу их почему–то не оказалось. А в другой раз я отнял у кошки изо рта дохлую мышь и пытался подарить это сокровище маме или бабушке. Обе, стоя на табуретках, в два голоса слёзно умоляли вернуть мышку кошке. Та ходила за мной следом и жалобно мяукала, тоже требуя возврата добычи.

Подобные эпизоды в детском возрасте случаются у всех. И у наших детей, и у детей их детей — всегда будет то же. Это тот самый блаженный период жизни, когда маленький человечек познает мир. И сердиться на него за это, конечно, не стоит.

У моего Тимура сейчас как раз такой возраст. То фломастерами все стены в доме исчеркает, то маме в котлетный фарш борща добавит… Всё нормально, как и положено. Жаль только, что меня нет рядом. Я работаю на Крайнем Севере, звоню домой каждый день. Иногда днём, иногда вечером. И вот что заметила жена, а я это слышу в трубку: всякий раз сынок требует, чтобы ему немедленно дали трубку поговорить, вопит, чуть ли не вырывая её у матери. Ему год и 9 месяцев, и говорить он только учится: «баба», «мама», «здравстуйте», «пока»… Но самое первое, что я слышу, это бесконечное воркование «папа–папа–папа». Ему нравится, когда я отвечаю что–нибудь. Неважно что. Вот так и беседуем.

Но вот что удивляет и меня и жену. Домой часто звонят родственники, знакомые, не только я. Но когда звоню не я, Тимка не вопит и трубку телефонную не требует, совершенно равнодушно занимаясь своими детскими делами. Но стоит позвонить мне… Неужели это такие случайные совпадения? Ежедневные? В разное время суток? Когда Тимка вырастет, он, конечно, и не вспомнит об этом…

И всё–таки. Как он чувствует, откуда знает, что звонит отец?

Снова звоню домой жене. Отвечает. Через несколько мгновений слышу голос сына: «Папа! Папа!» Ему скоро два года. Затем связь начинает прерываться какими–то помехами. Треск. Пиканье нажимаемых кнопок. И всё. Связь обрывается. Звоню снова. Повторяется то же самое. И так — несколько раз подряд. Наконец, удается спросить: — Что там у вас происходит? «Твой сын целует телефонную трубку», — отвечает жена. Чувствую, что плохо вижу. Это слёзы…

Замечательные люди живут на Севере! Ни на кого они не похожи! Не каждый их поймёт. Вот идёт женщина — в шубке, в фирменных высоких зимних сапогах на точёных остреньких каблучочках по жестокому морозу. Размашистым шагом. Явно с работы. Темнотища. Ночь полярная. Идёт, ни в чём не сомневается. Ничегошеньки не боится. Подходит к шикарному огроменному джипу с затемнёнными окнами. Хрясь — нежным кулачком по стеклу:

— Можно? … твою мать!

И оттуда, из джипа, радостный такой, даже нежный, широкий мужской голос в ответ:

— Можно–можно! Мать твою …!

Какая широта души, а?! Ведь про маты оба даже не задумываются. Да, ну? Какие ж это маты? Это ж — любовь жаркая, северная, до гробовой доски! И ругань эту вовсе руганью не воспринимают — оба! И счастливы оба! Вот так вот. Хотя, может, они и незнакомы даже? Не знаю, не знаю…

Захожу в магазин, поесть беру: того–сего, по мелочи. Продавщица считает

— С Вас 187 рублей.

Достаю: пятитысячную купюру, других денег при себе нет. А у продавщицы явно нет сдачи. Что делать будем?

— Да, ладно, — машет она мне рукой, — идите!

Отворачивается и уходит вообще. Вот такой вот народ. Северяне…

Вешаю почтовый ящик в общем коридоре на первом этаже рядом с другими. У меня — новенький, ровненький. А соседские — все какие–то погнутые и частью облупленные. Следующим вечером вижу печальную картину: мой почтовый ящик избит донельзя, металлическая дверка выгнута внутрь явно целенаправленными ударами, били скорее всего ногами. Свежая краска, увы, облуплена и покоцана.

М-да, думаю: что же дальше–то будет? А дальше — ничего. Всё как у всех, ящик больше никто не трогает. Мало того: давно уже замечаю, что и писем чужих никто неделями не трогает. Ничьих писем. Даже, когда они не в ящиках, а так просто — рядом лежат. На полочке. И квитанций на получение переводов денежных — тоже никто не трогает. У северной логики, даже хулиганской, нет прямых путей.

Выхожу однажды из аэропорта, беру такси. Цены местные знаю. Спрашиваю для порядка:

— Сколько?

Заламывает двойную цену. Начинаю спорить. Таксист — ни в какую не сбавляет. Ну, и чёрт с тобой! Сажусь в машину. Едем. Дорогой разговорились. О том, о сём, о жизни, о семье. Подъезжаем к дому. Лезу в карман за деньгами, а он… машет рукой: — Какие деньги? И не думай даже! Мы же свои — северяне!

Так и уехал. Ни копейки не взял… Ну, что за люди? Где ж таких чудиков ещё встретишь?

Сегодня ничего особенного не произошло. Это — удивительное, просто потрясающее событие! Да, да, да! Именно событие! Только так можно расценивать ту самую достохвальную сию минуту, дарящую счастливейшую доброкозненную возможность продолжать существование этом мире благодаря тому, что ровным счётом ничего не произошло …Предвижу недоуменные голоса: «И что же в этом такого особенного, если ничего е случилось?! Чему удивляться–то?» А вот чему, к примеру…

Возвращаюсь с работы. Декабрь. Темно. Морозно. Жгучий ветер навстречу. Естественно, что идёшь самым коротким путём — через дворы. Чтобы выйти со двора на улицу, нужно пройти сквозь жилое девятиэтажное здание по специальному проезду для автомобилей и пешеходов. Иду. Вижу: навстречу слева к проходу приближается мужчина с дипломатом в руке. Естественно, чтобы разминуться, удобнее было бы пройти правее его. Но я иду прямо на него Не отдавая себе никакого отчета, машинально. Он останавливается. И именно в ту секунду, когда я выхожу из прохода, именно в ту точку, в которой я был бы, если бы шел правее, с грохотом падает огромный ком льда и смерзшегося снега!

Вероятно, на крыше здания шла уборка, поскольку сама по себе эта чудовищная груда упасть никак не могла. Минус тридцать с ветром — это, мягко говоря, далеко не оттепель. Я не стал оборачиваться. Просто шел как шел. И что же произошло со мной? В общем–то, ничего не произошло. А ощущение чуда осталось.

— Да, нет там ничего! Никакой просеки! Смотри: мы уже полтора часа ездим то по льду озера, то вдоль него, то в обратную сторону, с десяток километров накрутили, а результат? Нулевой. Кроме сплошного леса перед нами ничего нет. Ни одного прогала или «окна». Кусты да деревья в сугробах и всё.

— Это потому что сейчас темно, ночь. Было бы посветлей — я бы непременно разглядел. Я ведь раз пять здесь ездил по просеке с дороги до озера на рыбалку! Четыре раза летом и ещё раз в ноябре, по снегу, — оправдывается Юра, водитель трекола, нашего вездехода.

Четвертые сутки мы — молодые ребята маркшейдер Володя Петровский, замерщик–рабочий Сергей, а также Юра — сорока девяти лет, усатый, с залысинами «бывалый» водитель и я разыскиваем в тундре и координируем старые нерабочие разведочные скважины. И пока всё было нормально, без приключений. Разве что не смогли откопать из–под снега тригопункт Янгхадута. Так это бывает: там такой глубокий снежный надув, что и выкопанный вручную двухметровый колодец в сугробе не помог, не достиг земли. А тратить большее время — никому не выгодно: сейчас в тундре минус тридцать четыре, на следующий день ожидаются уже сорокоградусные морозы. По инструкции в такую погоду нельзя вести полевые работы. Опасно.

Тем более, что сведения о том, что в треколе на крайний случай (если двигатель заглохнет) есть автономная печь… оказались преувеличенными. Никакой печки — «автономки» в нашем вездеходе- автомобиле нет.

Так бы и уехали без «приключений», не случись вроде бы мелкого события: в моем карманном навигаторе, по которому мы ориентировались всюду, сели батарейки. Ничего особенного: есть запасные… Опа! Запасные батарейки проработали минут 15 и «сдохли». Странно. То ли б/у мне выдали, то ли они сами как–то разрядились. Жалко. Начинаю комбинировать одну пару батареек с другой. Подсветка в навигаторе не работает, но разглядеть экран всё ещё можно. Да и работы мы уже закончили. Ночь на дворе. Надо выезжать к людям, на дорогу… которую теперь надо бы найти.

И тут Юра произнёс сакраментальную фразу, с которой в обычной жизни всех путешественников и начинаются всяческие приключения на свою голову. Он сказал: «Я знаю короткую дорогу!» Не надо было мне этого слышать, но я услышал и поддался чарам человека, всю сегодняшнюю дорогу рассказывавшего о том, где он только не бывал и чего только не видел. А уж местную тундру знает, как свои пять пальцев.

Ну, вот откуда в голой тундре вдруг столько непроходимого леса? А? Да всё просто: в озеро, на берегу которого мы закоординировали последнюю сегодняшнюю скважину, с другой его стороны впадает речка. Извилистая, с крутыми берегами. Там, где речка, всегда теплее от воды. Потому оба её берега сплошь покрыты кустарником и лиственницами, то бишь, растительностью, которая в голой тундре на ветру и морозе не выживает… А речки в тундре может быть и нешироки собой, но весьма протяженные и заросшие — за счет извилистости. Будь там одна речная петля, то и леса было бы метров двести, не более. Но там могут быть и десять, и пятнадцать, и Бог знает сколько ещё этих речных петель. И получается сплошная многокилометровая лесная зона. Особенно, если по незнанию местности ехать, пересекая все эти петли подряд — перпендикулярно, то есть, по всему руслу реки. Тут и небо с овчинку покажется.

А Юра, сказав про короткую дорогу, добавил, что ездил по широкой (в три трекола) просеке от той дороги, на которую нам надо выбраться, до самого озера. Рыбачить ездил, поскольку озеро это весьма обильно щукой, окунем и мелковатым, но вкусным сырком. Ну, как тут не поверить? А зря.

Сначала, пересекая покрытое льдом озеро, он вёл машину довольно уверенно. Однако, чем ближе становился противоположный берег, тем неуверенней держался водитель. Вместо того, чтобы просто подняться на берег, он вдруг начал вести машину сначала на километр влево вдоль берега, затем на два километра вправо. «Что–то выезда с озера не могу узнать,» — как бы оправдываясь, произнес он. Наконец, въехали на берег. Похоже, без всякого «выезда». До леса в том месте было, ну, ооооочень не близко. Ровная голая тундра. Да, и не нужен был мне никакой лес совершенно.

Но ведь бывалый водитель обещал просеку и короткую дорогу? Обещал. И он стал двигаться в сторону темневшего на горизонте леса, то есть, туда, где нас ожидало неминуемое препятствие.

Я терпел всё это довольно долго. Но когда Юра в третий раз повёл машину вдоль одной и той же лесной кромки, шаря лучами фар в её глубинах и бормоча в усы что–то уже совсем безнадёжное, даже и моему терпению наступил конец. И мы поехали по моему навигатору, который хотя и мигал табличкой о том, что батареи сели, но всё ещё работал.

Вскоре из–за деревьев стал просвечивать факел работающей скважины. И тут Юра как ополоумел: по моему опыту нужно было бы продолжать движение вдоль леса, не влезая в него, но водитель, увидевший свет факела после того, как, по–видимому, потерял всякую надежду выехать к людям, — это неуправляемое существо. Ну, не надо было переться на свет! Не надо! Мы вьехали в лес, хотя и негустой, но настолько забитый свежим рыхлым снегом (а любой лес — это снегозадержатель!), что даже треколу–вездеходу мало не показалось!

Мы врюхались в снега по уши. Нельзя заблудившимся водителям показывать свет факела! Они становятся безумными! Им кажется, что нужно ехать прямо на свет. Запомните все: прямая линия на земле (в лесу, в тундре, в горах, в пустыне, где угодно) никогда не бывает самой короткой дорогой. Прямая линия и короткая дорога — разные понятия. Проверено.

Кое–как мне удалось убедить Юру не ехать на свет, каким бы близким он ни казался. К счастью, это удалось. Через 20 минут мы въехали на проезжую дорогу. А еще через час — были дома, в тепле.

Вот она: длится и длится бесконечно — снежная колея зимней дороги. Она делается из снега, растолканного грейдерами и примятого тяжеленными волокушами «Кировцев». Всюду только снег. И дорога тоже из снега…

Есть общее в поведении водителей, пробивающих зимник: сами водители могут быть какими угодно разными, но есть одно, в чем все они поступают совершенно одинаково. Ни одного исключения из этого правила я не встречал…

У любого пути есть начальная и конечная точки. Разумеется, водитель знает, откуда он выехал и понимает, куда ему следует прибыть. Но самой дороги–то нет! Я показываю ему путь в безбрежной многосоткилометровой снежной целине. И этот факт, что никакого пути впереди нет, что это мы обязаны его проложить, совершенно выбивает его из обыденности.

Он не знает чего опасаться, и потому постоянно ноет, нудит, ворчит, внутренне паникует. Он не в себе. Он то и дело снижает скорость, он радуется каждой непредвиденной остановке, он, как говорится, выбит из колеи! Как так? Надо ехать, а ехать некуда, колеи–то привычной нет! Некоторые начинают спорить со мной, им вечно кажется, что мы заблудились и едем не туда! А куда ехать «туда» — они сказать не могут. И это их бесит и пугает.

Но не об этом я хотел сказать, а о том, как ведут себя водители в следующий раз: после первого благополучно пройденного от начала и до самого конца пути. Как бы они ни критиковали пройденную трассу, какие бы сомнения ни выражали… после того, как путь пройден, абсолютно все водители ведут себя одинаково: отныне и навсегда они ездят именно этим путем по собственной колее! Никаких отклонений ни вправо, ни влево!

Они могут продавить и изнахратить колею так, что по ней можно будет идти, как по окопу, но с колеи не сойдут ни на пядь! В крайнем случае — пророют колёсами параллельную колею. Всё руганное прежде забыто. Нет ничего лучше своей собственной на раз уже приведшей к успеху колеи. Никакими клещами их с неё теперь не выдрать.

Истинно говорю вам: водители могут быть самыми разными по интеллекту, по характеру, по чему угодно, но это правило для всех незыблемо, как скала.

Снова и снова разглядываю фотографии, сделанные мной в начале прошлого лета и сейчас, позавчера. Фотографии одного и того же места: что это? На что похоже? И как это назвать, чтобы передать то ощущение, которое невольно возникает при взгляде на него? А ощущение однозначно: передо мной нечто из «не отсюда». И как оно сюда вообще попало? Больше всего своим силуэтом оно напоминает огромную говорящую голову, с которой сражался Руслан из пушкинской сказки «Руслан и Людмила». Представьте себе: плоская, как бесконечный стол, тундра во все стороны света, а посреди неё — то ли гора, то ли холм, то ли огромный бугор — нечто, не имеющее вокруг себя никаких географических аналогов, ни «братьев», ни на намека ни на какую возвышенность. Всё вокруг ровно и гладко. И вдруг — бах: пуп земли торчит.

На Аляске его называют «Пинго», в Якутии — «Булгунях», а здесь, на Ямале — «Седэ». Ни в европейских тундрах, на на Дальнем Востоке — его нет. Я обнаружил его примерно в пяти километрах юго–восточнее тригопункта Нягуся. В июне при съёмке с вертолёта он помимо размеров и высоты выделялся на фоне окружающей желтовато–красновато–светлозелёной растительности сочным темно–зелёным цветом своих трав, кустарников и деревьев. А зимой стало виднее, что одна его сторона, как шерстью мамонта, покрыта лесом, а другая — лысая. И что в его очертаниях проглядывает конус со стертыми гранями пирамиды.

Мы привыкли к тому, что если есть возвышенность или гора, то рядом непременно есть нечто такое же. Если растет дерево, то и лес (или сад) где–то рядом. А тут это не работает. Гора есть, но вокруг до самого горизонта нет никаких, абсолютно никаких возвышенностей, даже намека на них нет!

Ненцы рассказывают о том, что жили раньше в тундре сихиртя, люди небольшого роста, со светлыми глазами. Сихиртя обладали многими умениями, не свойственными современным ненцам, так, например, они умели плавить металл и изготавливать украшения из него. А потом земля перевернулась, или случился потоп, и теперь сихиртя живут под землей и пасут там мамонтов. Лишь иногда по ночам они выходят на землю…. В сумерках из–под земли слышны порой их удивительные песни, не похожие ни на чьи иные. Сихиртя обладают волшебными вещами, да и сами зачастую способны творить настоящие чудеса. Обитают они на первом уровне подземного мира — в холмах… Они умеют строить искусные жилища там, под холмом, укрепляя их деревом и перекладывая дерном так, что рядом пройдешь и всё равно не заметишь. Учёные выдвигали предположения о том, что это — народ, родственный современным саами… Специалисты допускают наличие такой народности в глубокой древности — в качестве доисторического населения тундры. Кстати, о мамонтах: возраст останков мамонтов, живших на острове Врангеля, сравним с возрастом древнеегипетской цивилизации, так что не слишком давно всё это и было. Если бы некие народы жили в ту эпоху неподалеку от мамонтов, то…Пасти мамонтов? Почему бы и нет? Слонов же одомашнили.

Существует предположение о внеземном происхождении «пинго–булгуняха–седэ». На фотографиях с Марса, полученных при помощи достигших этой планеты спутников, видны образования, происхождение которых возможно было точно таким же, как и наблюдавшейся мной горы посреди ровной тундры. Наледь от не выходящей на поверхность подземной (и подмарсианской) воды, успевая замерзнуть, вспучивает породы, находящиеся выше, и всю поверхность через серии трещин. Марсианские наледи по сути являются глетчерами, питание которыхо, как и в случае с «седэ», происходит не за счет атмосферных осадков (снега), а за счет давления из глубин планеты.

По мнению исследователей «булгуняхов» булгунняхи в тундре — по–видимому, свидетели других физико–географических условий, чем те, которые господствуют в настоящее время в окружающей их местности. Для меня это тоже очевидно: «сие — не от мира сего».

Кого можно встретить зимой в безлюдной заснеженной тундре? Ну, в первую очередь и чаще всего — снежных куропаток. Удивительные существа! Совершенно не боятся никакой движущейся техники. Ладно, допустим, что у гусеничного вездехода слишком большая скорость для того, чтобы среагировать раньше, а не выпархивать стаями прямо из–под грохочущих гусениц. Пусть это не так, ибо снежная куропатка на самом деле — птица шустрая, однако, мы сделаем такое ошибочное предположение. Но вот движется тяжелый бульдозер, все знают, как он передвигается: у него скорость пешехода, да и грохочет так, что земля трясется впереди на сто метров минимум, а снежные куропатки опять же — выпархивают чуть ли не из–под многотонного ножа. Слышат, видят и не боятся совершенно. Вот они, у покрытого льдом зимнего озера: бегают жизнерадостно возле прибрежных захлебнувшихся снегом кустов и березок, почками кормятся. Именно бегают, а не летают: точно — белоснежные куры на птицефабрике, только ростом помельче и размерами тоже.

А выйдешь из вездехода, чтобы уж в упор сфотографировать: мигом вспорхнут и исчезнут в снегу за ближайшим бугорком. Подойдёшь, начнёшь их высматривать: ни души! Снег ровнёхонький. Так умело прячутся в нём: ни следа, ни лунки не разглядеть. Зато по весне, а весна в тундре в июне начинается, приходилось мне встречать снежную куропатку сидящей в гнезде, свитом прямо на вершине ржавой запорной арматуры старой разведочной буровой скважины. Сидела настороже, но никуда так и не улетела. Потомство своё берегла. Материнстий инстинкт.

А вот лебедь белая тогда же, весной, при моем приближении не выдержала, покинула гнездо с пятью крупными яйцами. Впрочем, отлетела она недалеко, и как только я отошёл в сторону шагов на двести, вернулась обратно — досиживать.

Ещё зимой, особенно почему–то ночью, попадаются под слепящие фары вездехода зайцы и полярные совы. Сверкнут совы глазами и тут же пропадают в темноте, а зайцы — шибко быстро разбегаются. По этой причине ни тех, ни других мне так и не удалось ни разу толком сфотографировать, увы. Хотя видеть их приходилось довольно часто.

Белоснежные красавцы–песцы сами к человеческому жилью приходят, тявкают по ночам, переговариваются. Лишь бы собак поблизости не было. Не любят они собак. Людей почти не боятся, а собак не любят. Почему приходят? Там, где селятся люди, всегда есть чем поживиться песцу. В этом смысле они — не гордые. И косточке помоечной поклонятся, не побрезгуют. Голод — не тётка.

Про северных оленей много сказано и написано. Мне они встречались и в упряжках, и пасущимися у стойбища, и бегущими вдоль зимника. Особенно запомнилось, как однажды, посреди ночи, когда я в уазике — «буханке» торопился на утренний рейс в аэропорт из маленького тундрового посёлка, огромное оленье стадо растеклось поперек дороги, словно стадо обычных овец: ни пройти, ни проехать. И сигналили им, и кричали на них: бестолку. Упрямцы рогатые. Впрочем, я не опоздал и на них давно уже не сержусь, только вспоминаю то зрелище: полярная ночь, пурга и сигналящий уазик, окруженный бесконечным молчаливым оленьим стадом. Свет фар и тени оленьих рогов в снежной замяти… Красота!

Как только ни называли их раньше: и дикарями, и самоедами, и туземцами. А про бедных чукчей сколько анекдотов насочиняли, сколько напраслины возвели… Кто? Мы — напыщенные самодовольные обыватели, сидящие в тепле и холе, пользующиеся всеми благами цивилизации и ни черта не умеющие, ни на что в тундре не пригодные, ничего в ней не смыслящие. Так чем же мы кичимся? Невежеством своим?

Умный народ — ненцы, немногословный, спокойный и осторожный: не всякому чужаку души свои доверят, горьким опытом наученные. «Нен» на их языке означает «человек». То есть, ненцы в переводе на русский — просто «люди». А раз так, то все люди на земном шаре — тоже ненцы, не только маленький, гордый северный народ.…Живут ненцы, если они не городские и не поселковые, в стойбищах семьями. Семьи, проживающие в одной местности, образуют общины. Тундра только с виду кажется нелюдимой. На самом деле, стоит лишь начать строительно–монтажные работы на будущей буровой, как уже едут к буровикам на нартах и снегоходах местные общинники: знакомиться, рыбу или оленину везут на продажу. А если уж ты сам — перелётная птица, прокладываешь дорогу к новым местам, то, образно говоря, стоит тебе чихнуть, как вся тундра уже знает, что ты заболел.

Каслать — значит «кочевать», странствовать по тундре со своими оленьими стадами в поисках драгоценного дымчато–седого ягеля — мха, которым питаются олени. И перемещаются чумы ненецкие по надымским, пякяхинским, ярсалинским и иным ямальским тундрам из века в век. Здесь, в мыскаменной тундре на берегу озера Юндо зимой далёкого 1933 года родилась Елена Григорьевна Сусой — в народе её называют теперь «мать Ямала». Недавно ей исполнилось 80 лет. Помню, как эта настороженно встретившая меня хрупкая мудрая женщина, вдова знаменитого ненецкого поэта Леонида Лапцуя и директор музея–квартиры имени его, послушав мои стихи вдруг вся изменилась, открылась сердцем, начала рассказывать о своей судьбе и запела. Да, она начала петь народные ненецкие песни с такой душой, так проникновенно, что даже меня, незнающего языка, пробрало. Удивительно ёмок и многозначен ненецкий язык: одно и то же по написанию слово, произнесённое с разной интонацией, может иметь совершенно разные смыслы. Елена Григорьевна — кандидат педагогических наук, заслуженный учитель Российской Федерации, автор множества научных трудов, продемонстрировала мне стихотворение из книги Леонида Лапцуя на родном языке — всего из трёх или четырёх строчек, а затем — перевод того же стихотворения на русский язык в другой книге поэта. Стихотворный перевод занимал полторы страницы! Столько понадобилось хорошему профессиональному переводчику для того, чтобы хотя бы приблизительно передать смысл коротенького по объёму, но очень глубокого по содержанию ненецкого стихотворения!

До сих пор помню о первой встрече с удивительным человеком, Григорием Петровичем Ледковым. Мне нужно было срочно с ним увидеться по делам, и он согласился принять меня у себя дома, несмотря на неурочное время. Я увидел скромного ничем не кичащегося человека в домашней обстановке: старенькой квартирке с деревянным бугристым от сырости полом, с духотой сотни раз промороженного и размороженного влажного дерева, с бельевыми веревками для сушки детского (у Григория трое детей — тогда они были совсем еще маленькими). А ведь он к тому времени имел уже два высших образования: педагогический университет им. А. И.Герцена в г. Санкт — Петербурге по специальности «учитель истории и культурологи» и Санкт — Петербургский государственный университет по специальности «юриспруденция», был автором научных монографий… Умный проницательный и одновременно добрый взгляд, правильная интеллигентная речь. Прошло несколько лет, и вот совсем недавно я случайно увидел его в новостной телевизионной передаче. Увидел, узнал и искренне рад тому, что Григорий Петрович ныне депутат Государственной Думы России от Ямала. За год с небольшим работы в Думе он внес на рассмотрение более 20 законопроектов, в том числе — об утверждении методики возмещения убытков, причиненных в результате нанесения ущерба исконной среде обитания коренных малочисленных народов Российской Федерации. Верю, что человек, на себе испытавший тяготы жизни и работы в условиях Крайнего Севера, никогда не предаст интересы своего народа.

Семьи ненецкие поразительно неприхотливы в быту. Никогда не забуду, как однажды полярной ночью напросилась к нам в вездеход семья из пяти ненцев: он, она и трое ребятишек — мал, мала, меньше. Им срочно нужно было на своё стойбище. Взяли, конечно. Едем. Часа через три стучат в кабину вездеходчика: пора выходить. Выпустили из вездехода. Стал я озираться вокруг: ни огонёчка, никакого жилья, никакой тропинки, только снега и снега повсюду. Куда же они? Открыл дверцу кабины, кричу вслед: «Куда же вы идёте? Тут ведь нет ничего!» Глава семейства обернулся и отвечает с улыбкой: «Спасибо, что подвезли! Тут нам уже недалеко — всего километров 15 и мы дома!» То есть, для них — пятнадцать километров, как для нас — булочная за углом. Сейчас я такому уже не удивляюсь, привык.

Ненцы умеют быть благодарными за любую оказанную им услугу, это приятно осознавать, особенно когда вовсе никакой благодарности и не ждёшь. Так, однажды, в конце короткого ямальского лета пожилому седовласому ненцу Вячеславу Валентиновичу Салиндеру срочно понадобилось попасть на своё стойбище в тундре у рыбного озера. Нашему рейсу это было по пути, но вертолетчики сразу предупредили, что посадка не запланирована, потому вертолёт только присядет, не заглушая двигателя, на несколько секунд, чтобы человек успел выйти.

Подлетаем к озеру, вот оно — стойбище. Опускаемся. Салиндер спрыгивает и бежит к чумам. Ветер от винтов вертолёта — страшенный. Трава вокруг бьётся в конвульсиях, приозёрные кусты прижало к земле. И вдруг замечаем, что Вячеслав Валентинович опять бежит в нашу сторону — уже с тазиком, а его родня машет руками, делает знаки, мол, стойте, не улетайте. Полный таз свежих отменных крупных чиров — рыбы сиговой породы передал нам тогда ненец. Просто так, в благодарность.

Когда ведешь себя не насмешливо и заносчиво, мол, дикари, самоеды, а общаешься с ними так, как они того и заслуживают, то есть, по–человечески, тогда даже самые замкнутые по природе своей натуры отвечают тебе тем же. Люди чувствуют каково отношение к ним. Ненец Еля, каславший с семьёй по Пякяхинской тундре, любил сам заглядывать вечерами к нам на огонёк буровой, попить чайку с конфетами. Рассказывал о недавней службе в армии, сидя в своей самобытной малиновой ненецкой малице, делился музыкальными записями. Особенно ему нравились эстрадные песни Елены Лаптандер на ненецком. И даже рассказывал местные легенды. Главное: чтобы слушали…

Вот пересекают зимник на «Буранах» двое ненцев — Пётр и Кирилл. Торопятся в стойбище. В теплых совиках (национальная зимняя одежда), но лица открыты, усы у обоих побелели от инея. Мороз–то не шуточный. Увидели нас, остановились. Подъезжаем, зовут в гости, тут недалеко — у них там около трехсот оленей пасётся. Благодарим, делимся с ними спичками и едем дальше. А на душе — тепло.

Доводилось мне бывать и в отделе по делам коренных малочисленных народов Севера администрации Тазовского района и на правлении Тазовского районного отделения ассоциации «Ямал — потомкам!» и в местной школе–интернате, где учатся юные ненцы — дети, которым я дарил свою книгу «Ненецкий пантеон». В ней в стихотворной форме повествуется о мире героев традиционного ненецкого мифологического пантеона, о представлениях ненецкого народа о мироустройстве, уходящих корнями вглубь веков, и о благих деяниях выдающихся представителей ненецкого народа («Золотые страницы ненецкого народа»)… Ибо путь в ненецкий пантеон согласно народной традиции открыт для всех, кто достоин этого по делам своим… И с кем бы ни общался: ненцы всегда отвечали добром на добро, искренностью на искренность. Будь то директор школы–интерната Мария Аркадьевна Веникова или председатель родовой общины «Ярэйковская» Артур Леонидович Тёр, или заместитель главы районной администрации Омпа Еревич Яптунай, или президент окружного общественного движения «Ассоциация коренных малочисленных народов Севера ЯНАО «Ямал — потомкам!» Роман Хасавович Яндо — со всеми ими у нас всегда находились общие волнующие жизненные темы для разговора. Они не чванятся, они такие какие есть. Глядя на сделанные в тундре фотографии, вспоминаю, как однажды, по весне, Тёр, эколог по профессии, показывал мне гнездо с яйцами желтогрудой трясогузки, а потом — и снежную куропатку, высиживавшую птенцов, осторожно так, чтобы не спугнуть чуткую птицу…

Простые, но удивительные люди с неповторимыми судьбами: оленеводы Дмитрий Тэсидо и Семён Салиндер, писательница Надежда Салиндер, знакомившая меня не только со своим творчеством, но и с миром шаманского искусства, гыданский художник Валерий Яндо и салехардцы косторез Виктор Ядне и художник Игорь Худи, яркий самобытный журналист — заслуженный работник культуры Хабэче Хываревич Яунгад и многие, многие ещё… О каждом можно, да, и нужно, наверное, написать отдельно. И все они — ненцы. То есть — ЛЮДИ. Настоящие.

Зима в Заполярье долгая, суровая, с календарем совсем не совпадает. Вот уже и февраль на излете, а морозы стоят трескучие, ветры шумят грозные и снег по тундре струится–змеится–тянется. Скорее бы жилье теплое встретить!..

Наконец–то! Огоньки вдалеке светятся, скоро будем в Саскылахе! В столице Анабарского национального долгано–эвенкийского улуса, между прочим!

Смотри, кто нас встречает на взгорке! Бронзовый человек ведет бронзового оленя. Местные–то все его знают, все любят и уважают. Да и неместные многие тоже о нем наслышаны…

Однажды в такой же февральский день в анабарском селе Уджа в семье кочевника–эвенка Егора Андросова родился мальчик. Спокойный такой. Глазки прищурил. Улыбается. Словно видит кого–то — другим невидимого. А и правда, видит. Собрались вокруг младенца невидимые взрослым духи эвенкийские, древние духи предков его из самого Хэргу Буга — Нижнего мира в наш Дулин Буга — Срединный мир явившиеся. Шепчутся, ждут кого–то ещё. И вот открывается небо и спускается к мальчику сама Энекен Буга — Хозяйка Вселенной! Не тревожься, малыш, аракукан — будь спокоен. Напутствуют духи ребенка на жизнь великую, трудную, но счастливую! Авгарат бододедэт, кутучит упкат бидэт — чтобы в здравии и счастье жить! Улыбнулась Энекен Буга, посмотрела, незримая, на счастливого отца — тундровика, охотника, рыбака и оленевода и на всё его семейство и шепнула маленькому Коле на прощанье:

— Дюлты кэтэт ичевдектын — пусть во множестве виднеются ваши чумы…

Шёл 1936 год. Трудные были времена, но жизнь в тундре потихоньку менялась. Через год, летом 1937 года прибыл на Анабар первый теплоход «Партизан Котенко», ведомый отважным капитаном Ф. М.Орловым. Началось судоходство на реке Анабар.

Мария Александровна, мама Коли, родила в браке семерых ребятишек, выжили из них пятеро: первенец Николай, Дуняша, Зинаида, Дима и Вадим. Росточка она была невысокого, хрупенькая, но в работе шустра, сама до глубокого вечера заготавливала дрова в скудной на деревья лесотундре, не боялась ходить и через кишащие комарьем да мошкой болота проверять силки на куропаток и зайцев… Колина мама была скромной и очень доброжелательной женщиной. Эти же качества, как и трудолюбие, стремилась она привить и своим детям. Рано ослепший отец семейства тоже старался, как мог, и, хотя приходилось его водить за руку, он всё же наловчился и сети вязать для рыбалки, и силки ставить на куропаток да уток. Жили, конечно, с превеликими тяготами. Но есть у кочевников один неписаный жизненный обычай: выручать своих, не оставлять без помощи самых бедных и многодетных… Оттого родственные эвенкийские семейства зачастую не только кочевали вместе, но и жили в одной урасе, и делились всем, что имели. Городские молодые люди сейчас, кстати, могут они и не знать даже, как выглядела ураса — старинное кочевое жилище. Вкапывались в землю по кругу метров в пять диаметром 10–12 двухметровых столбов высотой. Верхние концы столбов увенчивали деревянным кругом, к которому прислонялись длинные шесты. Нижние их концы вкапывались в землю на расстоянии одного метра от круга, образованного столбами. Треть шестов сходилась на вершине урасы, Покрывалась вся ураса кусками бересты. Вот и вся нехитрая конструкция! Помогали родственники Колиной семье и деньгами, и продуктами. Даже брали детей на время к себе на воспитание.

Дети в кочевых семьях сызмальства к труду приучаются. В шесть лет Коля был уже настоящим помощником ослепшему отцу. Второй год шла Великая Отечественная война. Жители Анабарского района, как и весь советский народ, трудились не щадя себя, во имя победы над жестоким врагом. Общими усилиями живших впроголодь детей, женщин и стариков Анабара нашим воинам было направлено шесть тысяч единиц теплых вещей, а сверх того одних посылок фронту собрали они на тридцать тысяч рублей, и в фонд обороны перечислили 264980 трудовых рублей, и на строительство танковой колонны «Советская Якутия» наскребли больше миллиона! Для предельно малонаселенного отдаленного от всего мира заполярного края земли, где на квадратный километр приходится порой менее одной десятой человека — это огромные, просто невероятные цифры… Это подвиг народный. Был в том подвиге и вклад маленького тундрового мужчины по имени Николай. Ко дню Победы ему исполнилось только девять. Но он тоже был победителем.

Окончилась война. Коля стал школьником, учился прилежно, рано возмужал, сделался колхозным мотористом. Земляки заприметили трудолюбивого паренька и направили его на учёбу в педагогическое училище в Якутск. Настоящий город! Улицы Якутска были вымощены чурочками, по краям — деревянные тротуары. И основным транспортом в том послевоенном городе были, конечно, лошади, а не привычные глазу тундровика олешки. Много воды утекло с той поры, но тех лошадей Николай помнил всегда, как и оленей своих. Может, потому и специальность зоотехника освоил?!

После окончания педучилища, имея уже на руках направление на учёбу на физико–математический факультет ленинградского университета, получил Николай тревожащее душу письмо от отца. Старший Андросов молил сына вернуться домой: «Если не вернешься к нам в Саскылах — без твоей помощи погибнет вся наша семья». Не раздумывая ни минуты, юноша отправился обратно в родное село. Не о себе, а о близких людях и своих земляках смолоду заботился Николай Егорович в первую очередь.

С 1955 по 1958 годы он сначала учительствовал в школе, а позднее работал ответственным секретарем в редакции районной газеты… Есть у тундровых такой удивительный человечный обычай: не оставлять без попечения старших чужих детей. И когда осиротели Андросовы, приемной матерью им стала Варвара Константиновна Семенникова, всю жизнь проработавшая в тундре на нелегкой мужской работе — охотником и оленеводом. До 117 лет, когда уже сам Николай Егорович стал не единожды дедом, дожила она, оставаясь такой же общительной и бодрой, как в те годы…

Где бы ни трудился молодой Андросов, он всегда относился к порученному делу самым добросовестным образом. Может быть, именно поэтому его и приметили, а с 58‑го года выдвинули на партийную работу. Был он до 64‑го года и заведующим парткабинетом, и заместителем секретаря районного партийного комитета, и освобожденным секретарём парткома совхоза «Анабарский». И при этом — учился в Высшей партийной школе (ВПШ).

Всё о работе, да, о работе! А ведь даже в самой ледяной тундре обязательно наступает весна! Поговорим о любви. О той единственной, которая однажды поселившись в сердце нашего героя, так и осталась в нём навсегда.

Аня родилась на Алтае в селе Савинка Парфёновского района (ныне Топчихинский район) в многодетной семье. И было их у отца с матерью десятеро. Что и говорить, и сейчас–то, когда люди в целом живут зажиточнее, чем в ту пору, решиться иметь такую большую семью способны далеко не все родители, а в те годы растить, кормить, воспитывать всех было невероятно трудно. Тем не менее, все дети получили образование. Аня всю жизнь с благодарностью вспоминала своих школьных учителей из Алейска. Из предметов особенно хорошо ей давались математика и физика…

Хорошо, когда человек занимается именно тем, к чему лежит душа. Из любви к математике Анна поступила в Иркутский институт народного хозяйства и выучилась на экономиста. Это сейчас многие выпускники предоставлены самим себе после окончания вуза, а тогда работа нашлась сразу. В 1961 году по распределению молодая Анна Григорьевна отправилась работать в Якутию — инспектором в Алданский отдел Госбанка. А уже в 1962 году её назначили в неведомый Саскылах управляющей отделением Госбанка. Буквально через год, в 63‑м году встретилась в Саскылахе с Анной Григорьевной её подруга, вернувшаяся домой из Ленинграда. Оказалось, что у подруги есть родной брат Николай, красавец. Николай в то время работал в райкоме партии, организовывал различные молодежные мероприятия. Вот так, вроде как незаметно и сдружил их комсомол. Они стали видеться чаще и чаще. Сначала вроде как по общим рабочим делам, по организации разных молодежных мероприятий… Но чем больше они узнавали друг друга, тем чаще хотелось видеться.

И однажды Николай сделал предложение Анне. Она приняла его с волнением и радостью! Это была настоящая любовь, верная и трогательная, длившаяся все сорок лет совместной жизни! Оба трудолюбивые в работе, они и в быту замечательно дополняли друг друга. Например, у Николая Егоровича, как у истинного сына тундры, всегда прекрасно получались блюда из строганины — и рыбной, и оленьей, любой. А Анна Григорьевна оказалась замечательным домашним кулинаром, и даже через сорок с лишним лет по выходным и праздникам она непременно стряпает что–нибудь вкусненькое для родных.

Троих детей вырастили Андросовы: Сергея и двух дочек — Сардаану и Наталью. Нелегко это было. Двадцать пять лет, как ниточка за иголкой, следовала Анна Григорьевна за мужем по всей Якутии! Но с ними была их любовь, и потому это были счастливые годы. И всю жизнь он был для неё удивительным человеком, настоящим мужчиной, надежной опорой и поддержкой… Она всегда ждала его нежно и очень терпеливо, ведь работа Николая Егоровича всю его жизнь была связана с людьми, их чаяниями, их судьбами. Ему приходилось много ездить по Якутии, много читать, о многом узнавать от людей. И ещё он был очень дотошен, такая уж натура: обо всем надо знать, даже то, что, может казаться и не нужным в данный момент, но вот, ну, надо узнать и всё тут!

После того, как Николай Егорович окончил в 1964 году Высшую партийную школу, в жизни молодой семьи Андросовых начались перемены «мест обитания». Годы с 1965 по 67-ой прошли на Алдане и его притоках — Мае и Аллах — Юне. Казалось бы, что заведующего идеологического отдела Усть — Майского райкома должны волновать только свои идеологические вопросы. Зачем ему что–то ещё? Но не таков Николай Егорович. Часами постоянно общается он с усть–майскими золотодобытчиками о проблемах технических, экологических и житейских… Что? Как? Для чего? Почему именно так? До всего ему есть дело. А тут пришла весть, что в сентябре 65‑го года на родной анабарской земле геологический отряд Амакинской экспедиции под руководством М. К.Васильевой открыл алмазные россыпи на речке Эбэлях, а с ноября того же года образована Эбэляхская геологоразведочная партия! Какие волнения в душе! Сколько часов ушло на дискуссии с начальником Амакинской геолого–разведочной партии о перспективах разведки алмазов в родных с детства местах! Именно тогда он впервые решил, что в Анабаре непременно должны добываться россыпные алмазы!

Но пройдут ещё годы и годы. И тысячи встреч с людьми Крайнего Севера, с их открытой душой и добрым отзывчивым сердцем. С 1967 по 1981 год Андросовы прожили в поселке Тикси, на берегу моря Лаптевых — в административном центре Булунского района. Сначала Николай Егорович был секретарём, а затем вторым секретарём местного райкома партии. Лена, Оленёк, Омолой — помнит тундра в низовьях этих рек неугомонного эвенка Андросова. Помнят тепло его живой души и люди тех мест.

А Колымская низменность? А Алазейское и Юкагирское плоскогорья? А сами реки Колыма до Алазея? Они ведь тоже, наверняка, не забыли первого секретаря Среднеколымского райкома партии Андросова. Ибо повсюду оставлял он после себя добрые дела. А земля, даже полярная и промороженная, добра никогда не забывает! Два года прожил в тех краях Николай Егорович…

А ещё есть на земле такое место: Вилюйская ГЭС. Стоит она на реке Вилюй в Якутии у поселка Чернышевский. Она — системообразующий энергоисточник для всего региона. Строилась Вилюйская ГЭС в чрезвычайно тяжёлых условиях вечной мерзлоты. Многие конструктивные решения отрабатывались впервые… Мощности именно этой гидроэлектростанции дали возможность начать широкомасштабную промышленную разработку алмазов Якутии. Кроме того ГЭС является надёжным источником электроэнергии для нескольких районов (улусов) Якутии. И, разумеется, именно наш герой приложил свою руку к строительству этого уникального объекта! С 1983 по 1989 годы Николай Егорович был вначале заместителем начальника Управления строительства «Якутцветметстрой» ПО «Якутзолото», а потом заместителем управляющего трестом «Якутэнергопромстрой» Управления строительства Вилюйской ГЭС. И хранят здесь память о нем суровые и могучие воды Вилюя.

В Юрюнг — Хая в центральную усадьбу совхоза «Анабарский» на родную землю возвратился Андросов в 1989 году в качестве директора. Основные производства — оленеводство и рыбный да пушной промыслы. Вскоре анабарцы, поставленные на колени экономическим кризисом и добитые дефолтом избрали его главой улусной администрации. В той ситуации земляки надеялись только на него. И Андросов их не подвёл. На шестом десятке лет он сумел коренным образом перестроить свои взгляды и действия и стать руководителем, отвечающим требованиям современности в полном смысле этого слова!..

Коллеги, в лице Александра Уарова, пять лет проработавшего в Саскылахе председателем районного совета народных депутатов, говорят о нем: «Именно благодаря Николаю Егоровичу Анабарский улус сохранил поголовье оленей, хотя для этого ему пришлось жестко противостоять проводившейся тогда сверху недальновидной политике». По его словам, благодаря стратегии развития улуса, которую создал Андросов, в Анабаре и сейчас кипит жизнь: в отличие от других арктических улусов стабильно работает система жизнеобеспечения, строятся жилые дома, хорошая демографическая ситуация с рождаемостью. «В тяжкую эпоху приватизации и дележа оленей Анабарский улус во многом благодаря усилиям Николая Егоровича смог не только сохранить поголовье, но и дотировать своими оленями соседние арктические улусы, например, Оленекский, куда было отправлено 700 голов», — так отзывается о нем Генеральный директор ОАО «Алмазы Анабара» Матвей Евсеев. Андросов в числе первых в республике Саха (Якутия) стал её почетным гражданином.

Он хотел, чтобы северные дети, живущие на самом краю земли, на берегу Северного Ледовитого океана, смогли представить на самых разных уровнях самобытную культуру своего народа. Именно по инициативе и при поддержке Андросова в 2001 году в Саскылахе был создан образцовый долганский детский танцевальный ансамбль «Алмазы Анабара».

При нем продукция агропромышленного комплекса — панты северного оленя — вышла на внешний рынок. На базе импортных технологий получила развитие переработка оленины и рыбы. Были открыты местная телестудия и первый компьютерный класс. По его инициативе началось строительство мобильных поселений на производственных участках и перевод жилищного фонда на центральное отопление, при нём зародилось частное предпринимательство.

Главная идея, мечта, мысль, зародившаяся в далеком 65‑м, по–прежнему не давала покоя его душе: «В улусе нужна промышленность! Только развитием промышленности, которая есть и будет двигателем прогресса, может спасти экономику всей территории».

С идеей создания на базе одного из россыпных месторождений Анабара совместного общества АК «АЛРОСА» и администрации Анабарского улуса по геологоразведке и попутной добыче алмазов Андросов в надежде на поддержку обращается в 1994 году к Вице — Президенту — Премьер — Министру Республики Саха (Якутия) В. А. Штырову.

Тот отнесся к идее сочувственно и пригласил Николая Егоровича на совещание с руководством алмазодобывающей компании АК «АЛРОСА». Вот как описывает в своей книге дальнейший ход событий сам Андросов:

«Совещание вел В. А.Штыров и сразу начал с сути вопроса, с конкретным обоснованием и довольно убедительными доводами поставил вопрос перед алмазниками о возможности создания на россыпных месторождениях алмазов непромышленного значения на территории Анабарского улуса совместного производства, учредителями которого могли бы выступить АК «АЛРОСА» (с контрольным пакетом в уставном капитале будущего общества) и администрация Анабарского улуса, уполномоченная Правительством РС (Я).

Возникла пауза, вопрос завис в воздухе, ибо он застал руководителей Компании, видимо, врасплох своей неожиданностью, новизной и смелостью.

После этой неловкой паузы, пришел в себя Л. А. Сафонов (гендиректор АК «АЛРОСА»), а А. Д. Кириллин (Президент АК «АЛРОСА») продолжал хранить молчание. Л. А. Сафонов сказал только 4 слова, довольно резко и грубо: «Только через мой труп!». Дальнейших пояснений и и доводов из его уст не последовало. Опять настало, по крайней мере для меня, гнетущее молчание. Не выдержав такую неловкую ситуацию, я обратился к Л. А.Сафонову: «Лев Алексеевич, по крайней мере, поясните нам причины Вашей резко отрицательной реакции на выдвинутое предложение». Л. А.Сафонов ответил тем же недовольным тоном: «Создадите такое производство, вокруг вас тут же соберутся люди с большими кепками и поминайте, куда делись ваши алмазы. С утечкой алмазов, обеспечением их сохранности не можем справиться даже мы всей Компанией и всей ее режимной службой». Мои доводы о том, что коллектив этого производства будет небольшим и полностью будет укомплектован за счет местного населения республики и улуса, что ведомственная служба безопасности будет создана в оперативном подчинении соответствующей службы Компании, не возымели ожидаемой реакции у алмазников. В. А. Штыров, видя бесполезность дальнейшего пикирования, вопрос снял с дальнейшего обсуждения, он был тогда прав.»

И всё–таки в конце девяностых мечта Николая Егоровича осуществилась: на свет родилось ОАО «Алмазы Анабара». В один из воскресных весенних дней 1997 года золотодобытчику — горняку Матвею Евсееву позвонил Николай Дмитриевич Кириллин, который в те годы работал в аппарате председателя правительства Якутии Руслана Шипкова, и сказал: «Приезжай ко мне. Тебя тут ждет человек».

Далее рассказывает Матвей Евсеев: «Я спросил: «Кто?» «Приедешь — увидишь». Приехал. Сидит дед. Начинает расспрашивать: «откуда ты родом, кто родители, где учился» и так далее. Примерно через полчаса он мне говорит: «Ты мне понравился. Будешь работать генеральным директором предприятия». Вот так я и стал руководителем компании. Правда, ее даже на бумаге не было. Но была идея, которая меня вдохновила, и был Николай Егорович, который знал, что надо делать

И вот в 1998 году наступил «момент истины» В долину реки Маят прибыли 14 энтузиастов во главе с горняком Матвеем Евсеевым и геологом Иваном Андреевым. Маленький отчаянный отряд: из снаряжения и техники — лопаты, лотки, ведра и палатка — одна. Никто, никто, абсолютно никто не поверил в успех грядущего предприятия, не рискнул вложить в «безнадежное дело» не то что миллионы рублей — копейки никто не дал. Даже учредители по разным причинам в помощи отказали. К тому же по результатам ранее проведенных геологоразведочных работ россыпи речки Маят и ее притоков были отнесены к категории забалансовых. То есть — нерентабельных.

И всё–таки они начали работать, вгрызаться в землю, промывать добытую породу ледяной речной водой, от которой моментально ломит суставы рук. И так — каждый день, весь промывочный сезон. В результате одними лопатами были перемещены тысячи кубометров породы и добыты первые три тысячи карат анабарских алмазов!

«Николай Егорович оказался провидцем», — говорит Матвей Евсеев, — «За годы нашего знакомства мы стали очень близкими друзьями. Мы относились друг к другу бережно, и мне это очень дорого до сих пор».

Так с появлением компании «Алмазы Анабара» в корне изменилась ситуация на анабарской земле. А главное — у местных жителей изменилось мировоззрение. И это понятно: до момента создания компании жители улуса получали самую маленькую зарплату в республике. Сейчас же они находятся на первом–втором местах по величине заработной платы на душу населения среди всех якутских улусов. Андросов сумел остановить развал хозяйства и процесс стремительного обнищания жителей района. Под его руководством была разработана и реализована программа развития района, созданы реальные условия для стабильной бюджетной обеспеченности. Кроме того, в пору его руководства районом поднялись на новую ступень развития традиционные промыслы жителей района — оленеводство, охота, рыболовство…

Всего семьдесят лет прожил он на земле. Шесть внучек у него, правнука успел увидеть перед самым уходом. Мужественно пережив 24 сложнейшие операции, лишившись ног, он до последнего вздоха продолжал свою личную борьбу за светлое завтра земляков…

Перед самой смертью позвал он к себе Матвея Евсеева и Андреева Ивана. Долго они беседовали, обо всём вспоминали. Он и в последние часы свои продолжал делиться опытом и советовать как лучше, чем людям помочь. А потом замолчал, посмотрел светло и говорит: «Ребята, шибко не жалейте, что я ухожу. Я счастливым ухожу, всю жизнь мечтал, что будут у нас алмазы добывать, всё сбылось. Наше детище, «Алмазы Анабара», крепко стоит на ногах. И будет стоять». И потом, прощаясь, добавил: «Если б второй раз жизнь прожить, наверное, так бы и прожил…»

Стоит невысокий бронзовый эвенк у въезда в Саскылах, держит в поводу своего оленя, слушает, как звёзды по ночам тихо шуршат на ветру и срываются иногда сверкающими алмазами, исчезая в бескрайней любимой тундре. Ах, Энекен Буга — Хозяйка Вселенной! Не твоя ли рука дарит сокровища, срывая их с полярного неба? Ради крестника твоего — мудрого бронзового эвенка, ради друга его — оленя, ради людей, которых он любил всю свою жизнь…

Разве есть что–то чище и дороже алмазов души? Разве есть что–то ярче такой любви?

Самые главные, сокровенные, вечные ценности земные недоступны глазам, их способно разглядеть лишь пронзительно любящая искренняя душа. И тогда оживает природа, становится близкой история людских судеб и отношений, и недра земные и глубины небесные раскрывают перед тобой свои истинные звёздно–алмазные сокровища.

Вот в небе облака низкие плывут–летят А под облаками — бескрайняя земля анабарская. Тишина. Только ветерок дует. Летний ветерок, теплый, вкусный, веселый, ягодный: огненный морошковый, алый брусничный…

Плещется вслед земле холодное море Лаптевых. Виднеются в его летней дали два сизых облачка, два полярных острова — Малый и Большой Бегичевы. Удивительные острова! Там, в суровом климате, на морских террасах песчаных да глинистых, на речных наносах, на галечниках, у кипучих птичьих базаров и у тайных песцовых нор тянутся к солнцу самые стойкие арктические растения, занесенные в Красную книгу.

Коротким летом, когда вода в море не шибко солёная, стригут небо подводное, нагуливают бока в Анабарском заливе у островов стаи царских рыб — нельмы, муксуна, сига, ряпушки, Но только грянут зимние морозы, и сократится речной сток, залив заполняется горько–соленой океанской, морской водой и уходят летучие водно–небесные рыбьи стаи из залива. В низовьях могучих рек Суолама, Анабар и Уэле, подпитывающих Анабарскую губу, таятся они до следующего короткого лета.

Берега, берега … Нет вам конца и края. Анабарский залив, Оленекский, бухта Нордвик. Бредет вдоль них неутомимый белый медведь в поисках кольчатых нерп и морских зайцев. Остановится, голову опустит, внюхается в воздух, как взыскательный парфюмер, замрет на мгновение, оглянется и снова движется дальше сквозь резкий прибрежный ветер.

Днем и ночью дует он всюду. Летом штормовые волны оставляют на берегах узкие темные полосы водорослей. Сладковатый, пахнущий йодом нерукотворный венок из ламинарии (морской капусты) — дар сурового моря вечно юной красавице–земле.

В море Лаптевых помимо рыб водятся и китообразные — белухи и нарвалы. Белухи — белого цвета, ростом достигают шести метров, весом — двух тонн, могут поворачивать голову, как люди, издавать десятки разных звуков. А еще белухи очень преданы месту своего рождения. Всегда возвращаются именно туда. Киты–нарвалы знамениты своими спиральными бивнями, породившими в Европе средневековый миф о единорогах. Однажды, по свидетельствам очевидцев, киты доплыли по Анабару до самого поселка Юрюнг — Хая! Это за 60 километров от устья!

Тундра повсюду, но везде — разная. И арктическая, без единого кустика в прибрежной части Анабарской низменности, и, южнее, субарктическая плоскогорная тундра — с кустиками и даже редкостойными лиственничными ерниками, и горная каменистая тундра кряжа Прончищева на северо–западе улуса…

На тысячи квадратных километров раскинулись позади арктические просторы Терпей — Тумуса — тундры, хранящей эндемики — уникальные растительные сокровища, встречающиеся только здесь, на Крайнем Севере. А вон там, правее Анабара, поблескивает вдали сверкающее отраженным солнечным светом крупнейшее анабарское озеро Улахан — Кюель. Интереснейшее место. Заповедное.

А впереди? Что там темнеет посреди тундры? Словно девчонки в юбочках стоят. Надо же. Кто такие? Нет, не девчонки… Куртины! Потрясающее природное явление, очевидный пример необыкновенной стойкости и любви к жизни — эти куртины! Давай–ка, ближе подойдём…

О, тундра, тундра!.. Нелегко идти пешему человеку по твоей мягкой сырой груди, то перескакивая с одной пружинистой кочки на другую, то хлюпая ногами в сапогах–болотниках по неглубокой темной воде между ними. По той самой воде, под которой лёд не оттаивает никогда. А каково тебе, тундра, когда наступают долгие зимние холода? Метет сухая поземка, едва прикрывая твои промерзшие кочки… Снега немного, он течет под ветром, колючий, словно песок времени. Снежный песок, ровняющий всё. Лишь изредка пронесутся по тебе в скрипучих нартах, покачивающие хореями, каслающие оленеводы в теплых совиках и унтайках с чижами внутри, да пройдёт стадо оленье, разбивая копытами наст в поисках вкусного белесого ягеля. Впрочем, и машины оставляют теперь следы среди текучих твоих снегов: то охотники–рыбаки на снегоходах промчатся, то блеснет свет от фар пробивающейся по дальнему зимнику колонны грузовиков и наливников.

Наконец становится всё светлее, яркий тундровый снег слепит людские глаза всё дольше. Первым сходит он там, где повыше, где ближе к солнышку — на байджарахах, небольших округлых возвышенностях… С появлением первых проталин стремятся в тундру серебристые и сизые чайки–халеи.

Земля становится загадочной, тёмной. Лишь ручьи, словно прожилки дивных чистых белых цветов, выделяются на тебе, пока не вскроет их свет небесный, разрезая белый покров узкими расщелинами водных протоков.

Недолго темнеть тундре, освободившись от снегов, недолго. Круглые сутки сияет трудолюбивое солнце. И вот уже появляется у земли красновато–бурый надцвет от набухающих почек на тальниках, на кустиках ивовых и нежном багульнике. И вот внезапно отовсюду, словно зеленый взрыв, прорезает древнюю мшистую плоть тундры возносящаяся, ликующая молодая трава!..

Так, за разговорами да воспоминаниями, и дошли мы незаметно до лиственничных куртин. Уникальное неповторимое явление это происходит вот как: образуются куртины чаще всего из ствола молодой лиственницы, когда неугомонный полярный ночной снег под действием ветра выламывает летние веточки, приподнимающиеся над его ледяным покровом, или сдирает их кору, а сами веточки к лету ссыхаются и отмирают. В результате образуется стелющаяся над поверхностью почвы, едва приподнимающаяся над мхами и старой травой форма лиственницы, занимающая площадь в несколько квадратных метров. И вот уже к солнышку тянутся десятки мелких стволиков высотой и толщиной с обыкновенный карандаш. И такова жажда жизни в этих деревцах, что нам, человекам, впору брать с них пример мужества и стойкости перед силами, вечно противоборствующими жизни на земле и на небе! Со временем, когда толщина коры этих веточек достигнет определенной величины, способной противостоять зимним ветрам, они поднимутся и образуют куртину из нескольких стволиков. Причем, имеются они на самих стволиках только внизу, возле самой земли, и на самом верху. А в срединной части куртины до полуметра — никаких веточек нет, ствол полностью оголён… Низкий поклон вам, отважные деревья в «юбочках»!

Почти на тысячу вёрст простирается Анабар, к берегам ледовитым стремящийся! Река — кормилица и поилица, река — страж землицы нашей заполярной и всего сущего на ней и вокруг неё. Если там, в конце, в низовьях своих, широко растекается она, пересекая однообразную едва всхолмленную Оленекско — Анабарскую низменность, то южнее, в начале, течет река вдоль крутых своих берегов вплоть до самой горы Эбе — Хая. Там, в верховьях, за священной горой, на каменистом галечном дне твоём, Анабар, оставляют зыбкие мятущиеся от солнечной воды тени местные речные обитатели — щука, плотва, ерш да окунь… Своими, анабарскими рыбами являются, кстати, и благородные красавцы — муксун да сиг. Да и таймень. И ряпушка. И мелкий жирный тугун — северный наш деликатес. Родные они этой земле. Может, за то и любят, и ценят их издавна местные люди–народы?

Весной в половодье у села Саскылах поднимается вода в Анабаре на двенадцать метров. Силища! А вот и гуси с юга летят! Гуменники да белолобики! Ниточкой жемчужной под небушком лазоревым шелестят, гогочут, переговариваются! Красиво идут! А следом да и наперёд этих — другие птичьи племена спешат на север, в родные места…

Каких только крылатых тундровых переселенцев здесь не встретишь! Не только белоснежных лебедей и бесчисленных разновидностей уток (шилохвости, плавунчиков и прочие), но и таких, о которых редко ещё где услышать можно в наше время… Одни названия чего стоят: хрустан, турухтан, горбоносый турпан, жаворонок рогатый, подорожник, луток, щеголь, мородунка, глухарь каменный, веретенник пестрохвостый, песочник исландский, кроншнеп, и даже, представьте себе… сам бургомистр! Та ещё птица, оказывается!

Зимой кто тут из пернатых был? Да никого почти и не было. Одни полярные совы в ночи очами своими поблескивали, когда выхватывали их из темноты фары «Буранов», да разлетались врассыпную из узких речных долин белые и тундряные куропатки, да изредка чечетки пролетали. А теперь? Всюду оживленье, а кое–где и просто настоящий птичий базар!

А кому кормилица–тундра обязана своим нынешним внешним обликом? Оленям, вот кому обязана! Бродят по тундровым пастбищам стада оленьи, копытят землю, вытаптывают, поедают растительность, тем и влияют на всё вокруг. И не только домашние, но и дикие. Ещё лет тридцать назад приходило их ежегодно в анабарский улус с соседнего Таймыра до трёхсот тысяч! Ныне, конечно, поубавилось, их число, но тем не менее по осени через реку Анабар переходит их между Уджой и Старой иногда до пяти, а то и до семи тысяч голов.

А где олени, там и волки неподалёку. Всегда так было, и поныне оно так. Вечно держатся стаи серых санитаров природы вблизи оленеводческих стойбищ. Только молодняк ведёт бродячий образ жизни, а семейные волки — те — куда олений табун, туда и они…

Всё живущее на земле всюду ласки ждёт, тепла хочет. И дарит каждому живому существу ту ласку, то тепло ясный солнечный свет. Любую мохнатую да пернатую тундровую живность ладонью призрачной, сияющей хоть ненароком да погладит, ко всему прикоснётся: и к бурозубкам юрким заглянет, и у леммингов сибирских да копытных побывает, и полевок вниманием не обойдёт. Пока тепло, пока свет есть: все к нему тянутся: от бурого мишки, от сохатого до песцов, лисиц, зайчиков, пищух, горностаев, ласок и соболей. А вон поодаль росомаха, бродяжка тундровая, замерла на месте, вроде замешкалась. Тоже ведь стоит, ждёт–дожидается, когда солнышко сквозь облачка и её приласкает… Не тревожься, ни о ком солнце анабарское не забудет, обо всех оно помнит. Всех любит. Нет для него плохих и хороших. Все хорошие. В каждом душа живая на свет отзывается, переливаясь ответно, словно дивные анабарские алмазы в быстрых речках сверкающие всеми цветами радуги…

Это случилось на анабарской земле сравнительно недавно. По меркам времени археологическим — вообще, только что. Летом 1959 г. ученые обнаружили на территории улуса два странных камешка. Один — на левом берегу реки Большая Куонамка возле устья речки Старая, а другой — в двух километрах выше по течению. Ученые люди — непростые. Простой человек внимания бы не обратил на эти кусочки кремня. А они вот заметили, что первый камешек — не что иное, как кремневый нуклеус, а второй — обломок от наконечника стрелы.

Что такое наконечник стрелы — вроде понятно, а что такое нуклеус? Сейчас посмотрим в словаре: «нуклеус — кусок кремня или камня другой породы, от которого отбивались или отжимались отщепы или ножевидные пластины для изготовления каменных орудий. Нуклеус всегда имеет так называемую ударную площадку, то есть, плоскость, оставшуюся от отколотого первоначального куска камня, и идущие под углом к ней впадины или желобки на месте откола отщепов или отжимов пластин. В мезолите нуклеусы часто имели вид карандаша, на котором грани образовывались негативами от скалывания пластин, в неолите более типичны призматические нуклеусы». Так это же доисторические времена! Значит, ещё в ту пору на анабарской земле жили люди? Да, жили. После этой удивительной находки были и другие, во множестве… А раз жили, то нужны им были разные приспособления: скребки, долота, резцы, ножевидные пластины, проколки, вкладыши.

Тот же вроде бы простой наконечник для стрелы — вовсе не так уж прост, целая наука! Изготовление самой простой, обыкновенной стрелы требует и знаний, и внимания, и усердия. Вес и длина ее должны соответствовать луку; она должна иметь хорошее оперение. Масса стрелы должна быть правильно распределена по длине. Форма острия зависит от вида цели, которую надо поразить Наконечник изготавливался не только из камня, но и из кости, и даже из окаменелого дерева, которое встречается у нас на северах по сей день.

Профили наконечников, известные с каменного века, имели (и имеют до сих пор) шесть классических устоявшихся форм: ромбическую, листовидную, треугольную, «бородатую», «ласточкин хвост» и «долото». Простейший листовидный каменный наконечник вставляется в расщеп древка, приклеивается дегтем и закрепляется шнуром. При этом надо проследить за тем, чтобы расходящиеся в стороны шипы на хвосте тщательно обработанного каменного наконечника облегчали и улучшали его крепление.

Вот так–то. А казалось бы: что они знали и умели, эти необразованные древние люди? На самом деле: иногда — гораздо больше, чем некоторые из наших с вами современников.

Ледниковый период. Как он выглядел на анабарской земле? Бескрайняя ерниковая тундростепь … Великое разнотравье, — осоковые, вересковые, брусничники, мхи, плауны. По долинам рек — ольха, береза, ива и лиственница. В периоды кратковременного потепления лесная растительность проникает далеко на Север, вплоть до побережья Ледовитого океана. Помимо видов животных, сохранившихся до наших дней, на просторах тундростепи обитают мамонты, шерстистые носороги, бизоны, плейстоценовые лошади, пещерные восточносибирские львы, гигантские большерогие олени…

Вот зашевелились кусты возле речки, и вскоре на открытое пространство тундры осторожно выглянул шерстистый носорог. Питается он исключительно травами (полынь, злаковые), хотя обитает по большей части в разреженных лиственничных лесах с обилием кустарника. Приземистое мощное, покрытое длинной густой бежево–коричневой шерстью, тело (в холке метр шестьдесят), сильные толстые ноги. На носу зверя — пара больших рогов. Передний рог — более метра длиной! Рога не только выполняют функцию оружия, но и помогают животному кормиться: с их помощью в зимний период носорог выкапывает из мёрзлой земли зимующие части северных растений. Весит наш гигант около трех тонн, длина его тела — не меньше трех с половиной метров. Очень аппетитный объект для пещерного восточносибирского льва.

Кстати, вот он: легок на помине. Уже крадётся за добычей. Самый крупный представитель своего семейства за всё время его существования! Однако, у носорога — великолепно развитое обоняние. Выручает оно его и в этот раз. Животное наклоняет голову и занимает боевую позицию. Лев делая вид, что он здесь как бы случайно и вообще ни при чем, разворачивается и осторожно уходит… Ну, что ж, не всё коту масленица. Бывает. Впрочем пищи в тундростепи хватает. На горизонте уже маячит гигантский большерогий олень.

У пещерного льва шкура — однородного окраса, гривы нет, а вот хвост — классический львиный — с кисточкой. И ни в каких пещерах он не живет, хотя и наведывается туда в тех случаях, когда ранен или состарился и не способен себя защитить. Там, конечно, безопаснее, чем в открытом поле.

Пещерным его назовут ученые, которые обнаружат его кости в пещерах, где их попросту больше сохранилось. Кстати, однажды, кости пещерного льва поведали трогательную историю о благородстве этих мужественных обитателей ледникового периода. Была найдена кость ноги животного со следами серьёзного воспаления, которое на некоторое время сделало льва неспособным к охоте, но позже сошло на нет. Тот факт, что животное благополучно пережило этот довольно продолжительный период своей жизни, говорит о том, что сородичи как минимум терпели его рядом с собой при поедании добычи, а скорее всего — снабжали его едой. Это значит, что львы прайда не бросали в беде своих раненых товарищей, а заботились о них, как могли. Так что, благородство, и в наше–то время свойственное отнюдь не каждому из гомо сапиенс, присуще было могучим пещерным львам изначально, от природы.

Добычей для львов были северные олени, плейстоценовые лошади, бизоны и другие копытные. Вслед за своей «пищей» через сухопутное соединение между Чукоткой и Аляской пещерный лев Восточной Сибири проник в Америку и стал там родоначальником крупнейшего в мире хищника — вымершего ныне американского льва!

Тем временем красавец ледниковых тундростепей — гигантский большерогий олень, ни о чём не подозревая, приближался к затаившемуся льву. Полюбуйтесь на это чудо природы! Рослый, крупный самец с огромными (до четырёх метров в размахе!) рогами, сильно расширенными вверху в форме лопаты с несколькими отростками. Незабываемое зрелище! Не зря обитает он лишь на открытых пространствах, ибо с таким «украшением» на голове ходить по лесу попросту невозможно! По предположениям учёных именно этот факт и стал в дальнейшем основной причиной вымирания вида, когда в связи с потеплением леса временно заняли все открытые пространства. Увы… Красота требует жертв. В данном случае с оленем пещерному льву повезло больше, чем с шерстистым носорогом.

А вдали по–прежнему пасутся чуткие табуны плейстоценовых лошадей — верных спутников мамонтов. Довольно плотного телосложения, небольшого роста, с крепкими толстыми ногами, плейстоценовые лошади своим густым и относительно длинным волосяным покровом напоминают современных якутских лошадей. Зимой они добывают себе корм из–под снега, иногда почти наполовину стачивая свои копыта. С мамонтами лошади зачастую пасутся рядом, крепко дружат.

Вот и сейчас стадо мамонтов пасется неподалёку. О них и поныне пишется и рассказывается довольно много и часто, не будем повторяться. Кстати, жили они на земле, как оказалось, не так уж и давно: в пределах истории человеческой цивилизации. Несколько лет назад на острове Врангеля были обнаружены останки мамонтов, принадлежавших к сравнительно мелкому подвиду, который, как показал анализ, населял остров во времена, когда уже стояли египетские пирамиды, жил фараон Тутанхамон, Афины были построены, и процветала Микенская цивилизация!..

Так вот, для того чтобы охотиться в ледниковый период на столь могущественных зверей, людям необходимо было объединяться в некие сообщества. В одиночку охота на столь крупную дичь была нереальна. Так возник важнейший фактор, обусловивший появление человека как существа социального.

Ни крупные горные хребты Северо — Восточной Азии, ни горно–долинные ледниковые образования не являлись серьезными преградами на пути миграции человека. Просторы Арктики начинают заселять представители дюктайской культуры. Кто они? По мнению американских антропологов, люди, появившиеся 13 тысяч лет назад в бассейнах рек Анабар и Оленек, являются прямыми предками американских индейцев и всех северных монголоидов. По речи своей они принадлежали к алтайской языковой семье, к которой относятся и ныне живущие тюрки, и хакасы, и якуты. Так что, если следовать мнению ученых, получается, что именно потомки сынов и дочерей анабарской земли стали в дальнейшем первопоселенцами Американского континента! Об их существовании и жизни в арктических условиях красноречиво свидетельствуют найденные археологами каменные ножи, наконечники, клиновидные нуклеусы, галечные скребла и скребки, долотовидные орудия, срединные резцы…

И что же было потом? А потом пришли предки эскимосов и алеутов, а также народов, принадлежащих к уральской языковой семье. Как они сами называли себя тогда — 10,5 тысяч лет назад — неизвестно. Ученые именуют их сумнагинской культурой. Самые ранние изделия этой культуры найдены в Анабарском улусе, на стоянке Якутский Тюбелях, расположенной на правом берегу р. Анабар, всего в 75 км от побережья моря Лаптевых. Следами их пребывания здесь стали своеобразные пластинчатые каменные изделия: конические нуклеусы и микронуклеусы, скребки, вкладыши, резцы, резчики и долото на ножевидных пластинах и микропластинах. К более поздней стадии этой культуры относятся анабарские стоянки Тимир — Билир и Русский Дом. Здесь найдены не только конические нуклеусы, пластинчатые наконечники стрел, скребки, вкладыши, резцы, резчики, но и проколки, комбинированные орудия и ножи на пластинах и микропластинах, пластины со скошенным краем и пластины с выемкой.

Куда же направились эти люди? Не позже V тысячелетия до нашей эры через Северо — Сибирскую низменность именно они проникают на Таймыр, вплоть до бассейна реки Пясина.

Затем на территории Анабара и Уэле появляются предки нганасан. По крайней мере таковы выводы генетиков о людях, которых современной ученый мир относит к сыалахской культуре. Образовалась она в результате ассимиляции сумнагинцев носителями одной из раннеголоценовых культур «дюктайской» традиции из Забайкалья. В общем, слияние двух древних культур породило корни нганасанского народа.

С этого времени появляются керамические изделия! В бассейне Анабара сетчатая керамика (с оттисками сетки–плетенки) и пластинчатый инвентарь обнаружены на стоянке Сэмэлдьин, а следом на стоянках Эбэлээх и Улаххан — Кюель-Сээнэ на реке Уэле.

Домов эти люди не строили, жили в наземных жилищах типа шалаша или чума, вели бродячий образ жизни, занимались в основном охотой, поскольку основная часть каменного инвентаря — охотничье вооружение и орудия разделки и обработки добычи. Для изготовления и починки промыслового снаряжения и утвари из кости и дерева использовались проколки, долота и резчики. Для приготовления и хранения пищи — глиняная посуда. То, чего раньше не было!

Около пяти тысяч лет назад в Анабарском улусе появляются представители сино–кавказской языковой семьи — белькачинская культура. Под этим названием объединяются несколько языковых семей и изолированных языков Евразии и Северной Америки. В том числе семья исчезающих языков центральной Сибири вдоль Енисея. К сожалению, из всех енисейких народностей (арины, ассаны, кеты, котты, пумпоколы и юги) на сегодняшний день уцелели только кеты. В настоящее время менее 20 % кетов (возрастная группа от 50 лет и старше) считают кетский родным языком. Число носителей языка, по оценкам специалистов, не превышает 150 человек. Наука предполагает, что енисейские языки находятся в отдалённом родстве с адыго–абхазскими, нахскими (чеченский, ингушский) и сино–тибетскими (китайский, тибетский) языками.

В Анабарском улусе они оставили после себя помимо обычных и весьма специфические изделия: шлифованные ступенчатые тесла, тесла с «ушками», ретушированные желобчатые тесла или долота, комбинированные орудия, двусторонне ретушированные подтреугольные наконечники стрел с асимметричными жальцами. Появляется и новый вид керамики — шнуровая (стоянка Доруоха).

Образом жизни этих людей были охота на дикого северного оленя, которая, вероятно, дополнялась охотой на линную птицу и рыболовством, о чем свидетельствует наличие грузил и составных рыболовных крючков. И еще — с этого момента у населения улуса появляются признаки духовной культуры: вера в загробную жизнь! Именно об этом говорит присутствие в захоронениях наконечников стрел и скребков.

Четыре тысячи сто лет назад в улусе появляются люди ымыяхтахской культуры — предки чукчей и коряков. Каменные изделия и керамика ымыяхтахской культуры найдены на анабарских стоянках 366‑й км, Эбэлээх I, Сэмэлдьин и Илья — Средняя. Основой хозяйства этих народностей тоже была охота. Рыболовство служило им только подспорьем. Вспомогательную роль играло и собирательство, дававшее растительную пищу и другие продукты питания, например, яйца гусей и уток.

3,3–2,5 тысяч лет назад на анабарской земле возникают признаки устьмильской культуры: с той поры здесь появляются предки юкагиров. А, начиная с середины I тысячелетия нашей эры, на территории Якутии, в том числе и на Анабаре, появились предки эвенов и эвенков. Продвижению древних тунгусо–язычных охотников и оленеводов из Забайкалья и Приамурья на север дали толчок появившиеся в Восточной Сибири племена тюркоязычных скотоводов. В Сибирь они пришли с юга (из Маньчжурии), вытеснив племена юкагиров. Характерными чертами людей этой культуры, именуемой ныне глазковской, стали шитые берестяные лодки; берестяная и деревянная посуда; такие же переносные колыбели; приспособление для переноски тяжестей на спине — вроде старинной строительной «козы»; сложный лук; короткое прочное копье с массивным длинным острием; трехсоставная распашная одежда, позволяющая просушиться у костра, не раздеваясь догола. Медные ножи, бронзовые рыболовные крючки. Имелась у них и керамика. Занимались они не только охотой, но и рыболовством, и собирательством. Как уже говорилось, они стали предками эвенков, а часть тунгусских родов, смешавшаяся с юкагирами и коряками, образовала другой новый народ — эвенов.

Тюркоязычные племена переселялись на территорию современной Якутии, в том числе и в Анабарском улусе, несколькими волнами, последняя из которых приходится на XIV–XV века. Именно в это время произошло окончательное формирование якутов (саха) на основе смешения пришлых тюркоязычных племен с местными палеоазиатскими родами, а также с пришлыми монголоязычнымми и тунгусами. Распространение скотоводства внесло значительные изменения в местную хозяйственную жизнь. Предки якутов сумели сохранить и развить коневодческо–скотоводческую структуру своего хозяйства в экстремальных условиях Севера, привнесли в регион ремесленное производство (в том числе кузнечное, ювелирное, гончарное), строительство жилищ постоянного типа. Параллельно шло формирование особой группы северных якутов–оленеводов, перенявших от местных тунгусских и юкагирских племен способы ведения хозяйства в условиях тундры и лесотундры.

Итак, мы можем сказать, что за десятки тысяч лет со времен ледникового периода до XV века нашей эры территория далекого арктического улуса на реке Анабар наряду с другими северными землями являлась колыбелью современной истории человечества! Здесь формировались предки множества этносов, народностей и народов современности, начиная с американских индейцев, эскимосов, алеутов и заканчивая эвенками, эвенами и саха! А такой народ, как долгане, сформировался ещё позднее. Впрочем, к этой истории мы ещё вернемся. Жизнь продолжается. И кто знает, какие ещё народы возникнут на нашей земле?

Маленькая девочка в оленьей шубке, присев на корточки, нежно гладит только что родившегося олененка–тугуна. С моря стремительно надвигается волглая белесая мгла: то ли туманная морось, то ли бездонная слепая пурга. Слышится встревоженный мамин голос, зовущий дочку в тёплое кочевое жилище — урасу. Девочка послушно встает и уходит, то и дело оборачиваясь. Большеглазый оленёнок изо всех сил пытается встать на тоненькие ножки и глядит вслед девочке, словно зовёт:

— Мотуу! Мотуу!

Девочку нарекли Аней, но в тундре многие прозвали её Мотуу. Это ласкательная форма слова «мотозор», означает «полненькая». Родители Анны, отец — Александр Степанович Семенников, якут, а мама Пелагея Васильевна — эвенкийка. Оба они — кочевые анабарские оленеводы и охотники.

— Мама, папа, а вы помните день, когда я родилась?

Родители переглядываются и улыбаются.

— После отлёта гусей, дочка, — отвечает отец.

— Как раз в начале заморозков, — добавляет мама.

Так оно и было. 29 сентября 1936 года в селе Уджа Анабарского района появилась на свет Анна Александровна Семенникова — маленькая Мотуу. Следом, в октябре, по эвенкийским обычаям наступал охотничий праздник — синкелаун. Состоял обряд из четырех циклов: изготовление из прутьев изображений парнокопытных животных — бэюн; «хождение» шамана к Энекен Буга — Хозяйке Вселенной с просьбой послать зверя и охотничью удачу синкен; очищение охотников — прохождение через чипчекан; магическая охота и разделывание изображений парнокопытного зверя из прутьев. Это был родовой праздник. Знаменательно, что накануне такого праздника девочка Аня и появилась на свет.

Предками её были известные, уважаемые в тундре люди. Дедушка Анны — мамин отец, Василий Христофорович Андросов, трудом своим сумел обрести пятитысячное стадо оленей, стать крепким хозяином. Но, увы, времена изменились, сначала назвали Василия Христофоровича кулаком, затем у семьи отняли стадо, потом главу семейства посадили в тюрьму, а вскоре и вовсе расстреляли. Имя деда по отцу — известного до революции купца из Булуна, якута Иона Потапова, в те времена в присутствии посторонних тоже старались не произносить …

Однако, стойкость характера, стремление к лучшей доле и трудолюбие, свойственное предкам, передались Анне в полной мере. Она рано вышла замуж и, несмотря на то, что в семье один за другим рождались дети, сумела не только окончить педагогическое училище в Якутске, но и получить высшее образование! Ко времени окончания в Иркутске заочного отделения Высшей партийной школы у неё на руках было уже трое малолетних детей!

Повезло Анне Александровне (теперь уже Гольдеровой) с мужем. Редкий случай. Капитон Фёдорович Гольдеров, выходец из многодетной учительской семьи, сам по образованию учитель, полностью разделял домашние хлопоты с супругой. Более того, мама Аня могла спокойно заниматься общественными делами, точно зная, что дети ухожены, накормлены, и с учёбой у них всё в порядке!

Началась её трудовая жизнь с работы обычной учительницей в малокомплектной начальной школе. Однако, уже в 20 лет комсомольцы избрали её секретарем райкома. Шёл 1956 год. Время хрущёвской «оттепели». Настроение было весеннее, боевое. Вскоре Анна Александровна была направлена в Москву на учёбу в комсомольскую школу при ЦК ВЛКСМ, а вернувшись, вплоть до 62 года была первым секретарем райкома комсомола. В 23 года земляки избрали её депутатом Верховного Совета Якутской АССР.

Много воды утекло с тех пор. Много добрых дел на счету Анны Александровны, причём, дела эти не только оставили глубокий след в памяти народной, но и живут, продолжаются и поныне. Была она и секретарем райисполкома, и заведующей отделом культуры, и председателем районного комитета народного контроля, и вторым секретарем райкома партии, и уполномоченной компании АЛРОСА по Анабарскому улусу, и главным редактором районной газеты, и заведующей орготделом райсовета…

Но главное не это, главное то, что где бы она ни трудилась, она всегда заботилась о своих земляках. Пятнадцать с лишним лет она бескорыстно на общественных началах отстаивала интересы коренных народов в качестве руководителя Анабарского районного отделения Ассоциации малочисленных народов Севера. Больше десяти лет она — глава Совета старейшин улуса!

Многие ли из нас знают: что такое чуроаа? Наиболее просвещённые возможно скажут, что чуроаа — земляная юрта, жилище якута–рыбака. А вот в Саскылахе каждый ребенок знает, что «Чуроаа» — это этнографический центр, построенный и открытый во многом благодаря усилиям Анны Александровны Гольдеровой, всегда трепетно относившейся к сохранению культурного наследия северных народов, к духовным ценностям предков, к благодарной памяти о лучших людях тундры.

Первоначально музей размещался в старом здании школы, но теперь он располагается в новом Культурном центре столицы Анабарского улуса. Более того, к музею присоединены ещё три этнографических объекта: ураса (тордох), юрта (холома), зимняя ураса — бабарына. Благодаря наличию этих объектов для маленьких эвенков, долган, якутов–саха, эвенов в летнее время организовывается этнографический лагерь, где ребятишки говорят на родном языке, познают мир своих предков.

Кроме того, ведется кропотливая научная краеведческая работа, издаются книги местных авторов, посвященные культуре и быту кочевых народов. Во всем этом — каждодневный кропотливый труд директора этнографического центра — Анны Александровны. Благодаря её стараниям постановлением правительства музей «Чуроаа» включен в состав государственных музеев республики Саха. Помимо этого она добилась включения уникальных предметов, хранящихся в музее (а их более трех тысяч!) в международные каталоги на просторах интернета. Это она вложила частичку своего сердца в возрождение на анабарской земле таких национальных праздников, как якутский «Байанай» и эвенкийский «Сэвэкан». И якуты, и эвенки были её предками.

Она всегда помнила о своих корнях. И не просто помнила, но и написала две книги уникальных воспоминаний мемуарного характера о том, что видела и что пережила. Книги эти были изданы благодаря поддержке и помощи со стороны ОАО «Алмазы Анабара» в лице его генерального директора, человека интереснейшей судьбы, Матвея Николаевича Евсеева.

Член Союза журналистов, заслуженный работник народного хозяйства, обладательница множества знаков отличий и наград, Анна Александровна Гольдерова ныне — персональный пенсионер России. Мать четверых детей, бабушка восьми внуков и прабабушка пятерых правнуков, она благодарна судьбе за всё, что сбылось и случилось в её непростой жизни…

Иногда, глядя в тундру, вспоминает она глаза новорожденного оленёнка и девочку на корточках перед ним. И кажется, будто кто–то ласково шепчет вслед:

— Спасибо тебе, Мотуу…

Что такое прошлое по отношению к каждой отдельной личности? В первую очередь это — прошлое его семьи, прошлое его рода, его народа, его родины. Не зря слова эти — одного корня. Прошлое — тот самый дом, от которого каждый из нас начинает собственную дорогу, свою личную жизнь. И самой жизнью этой каждый из нас обязан тому самому прошлому. И если заслуживает человек признания и уважения своими деяниями, то ведь и деяния эти не на пустом месте явились миру. Слова и дела наши хранят информацию о наших предках, а после и к детям переходит эта память уже через наши слова и дела…

Так рождается новый человек на земле, ещё не зная, что само его существование — есть главный памятник предкам своим, живой след их на этой земле. Так ли это? А вот посмотрим. Вернее, послушаем. Слышите, ребёнок новорожденный кричит! Где? В Нюрбе, в посёлке якутском. Радости–то сколько! Человек новый на земле появился. Ещё и имени ему нет, а какой он уже богатый, поглядите! Сколько родных у него: и отец — Иван Егорович, главный нюрбинский лесничий, и старшие братья — Георгий да Сергей (через год и младший появится, Сашей назовут), и, конечно, мама счастливая — Мария Ивановна, вон как глаза сияют, а бабушка? Бабушка где? Да, вот она, здесь, дорогая Ирина Федотовна! На руки свои теплые–теплые, бережные, шершавые, натруженные, родные внука готова принять … Какое сегодня число? 17 мая 1961 года. Мальчика назовут Иваном. Вырастет — Иваном Ивановичем станет. Гордостью всей семьи.

Вот ведь как: только уродился, а уже настоящий «саха ураанхай». Отец — родом из Мархинского наслега, материнские корни — из наслега Тыалакинского. Земля нюрбинская — обоим наслегам начало. Бережно хранят память о предках своих саха–якуты. Дед Ванин, Иван Иванович прозвищем «Чюппюрюк» — был потомком славного древнего рода «Тобук». Общий предок, глава семейства «Чюппюрюк», покоится на родовом кладбище. Говорят, что был он настолько сильным «ойууном» (шаманом), что когда уже в советские времена случился в местном колхозе имени Ворошилова жестокий пожар, то выгорело всё в округе, кроме кладбища с могилой Ваниного предка — «ойууна»: не смог его одолеть огонь, отступил…

Быстро растет Ваня под бабушкиным ласковым призором. Вот он с улицы нюрбинской Антоновки бежит, наигрался с такими же ребятишками, проголодался:

— Бабушка! Внук пришёл!

А бабушка уже спешит, спускается в подполье, достает оттуда холодный, изумительного вкуса суорат для внуков своих. Видел Ваня, как бабушка его готовила, как кипятила на слабом огне молоко в кастрюле с толстым дном, как потом снимала с огня и давала молоку остыть немного, как добавляла в него кисловатую сметану, а потом взбивала мутовкой до пышной пены, аккуратно закрывала кастрюлю, укутывала её плотной тканью и ставила в теплое место. А потом, часа через два–три — уносила суорат в подпол: остывать.

Для семьи своей бабушка всю жизнь держала коров и маленьких телят. Якутские коровы — удивительные уникальные животные! Нигде в мире таких нет. Низкорослые, массивные, с толстой шерстью — они очень неприхотливы, хотя, в отличие от якутских лошадей, спокойно зимующих на улице и утоляющих жажду снегом, всё–таки нуждаются в определенном уходе, тепле и водопое.

Молока якутская корова даёт немного, зато оно чрезвычайно питательное и жирное. В основном его перерабатывают в масло, сушеный творог и традиционную кислую сметану. Также из взбитого коровьего молока с добавлением воды делается очень вкусный напиток, быппах, хорошо утоляющий жажду. Бабушка проработала всю жизнь на маслобойне и в молочных продуктах была настоящим асом. Вечерний бабушкин быппах Иван Иванович до сих пор вспоминает добром. И не только вспоминает: не зря, наверное, не на пустом месте, через десятки лет на алмазодобывающем предприятии одним из направлений работ, за руководство которыми отвечает Иван Иванович Андреев, бабушкин внук, стала организация глубокой переработки молока на пищекомбинате в Олеминске. А затем появилась и новаторская программа социальной направленности «Молочный дом»!

Тот, первый в жизни Ивана «молочный дом» в его памяти навсегда. Старый бревенчатый дом, с завалинкой у крыльца, внутри которого на полу всюду лежали неизменные пестрые бабушкины половички ручной работы. Дом покоя и умиротворения, где пятна солнечных лучей на половичках, прошедшие сквозь оконные стекла, слепили глаза, а старые темные в бесчисленных трещинках бревенчатые стены казались теплыми даже на вид, а на ощупь — живыми, шершавыми, как бабушкины руки и … даже горячими. Такими и остались они в глубинах детских воспоминаний уже давно взрослого, солидного и заслуженно уважаемого всеми Ивана Ивановича…

В 1965 году неутомимому Ивану Егоровичу доверили должность начальника Якутского управления лесного хозяйства, и семья Андреевых переехала в Якутск. Там, в школе № 29, Ваня, как и его братья, проучился с первого по десятый класс. Мария Ивановна, их мама, вспоминала об этом так: «Дети росли друг за другом, а, чуть подрастя, становились помощниками, самостоятельные, ответственные, в школе учились хорошо».

Детям было с кого брать пример: Иван Егорович в девятилетнем возрасте остался без отца, а через два года грянула Великая Отечественная война, поэтому ему, как единственному сыну, очень рано пришлось стать опорой для матери, научиться делать всё, что требуется от сельского мужчины, да ещё и в школе учиться с великим усердием. Да и сама Мария Ивановна, супруга Ивана Егоровича, — скромная, трудолюбивая женщина, почти 40 лет посвятившая педагогической деятельности, работе воспитателем в детском саду, а затем заведующей детским садом, являлась прекрасным примером для подражания…

К несчастью, в возрасте 48 лет, Ивана Егоровича Андреева, первого министра лесного хозяйства Якутии, не стало. Все свои профессиональные знания и навыки, всю жизненную энергию он отдал любимому делу. Он любил свою родину, свой народ, свою семью и мог бы сделать на благо всей Якутии ещё очень и очень многое, если бы не беспощадная тяжелая болезнь… Но его яркая судьба стала тем безупречным духовным ориентиром, тем маяком, с которым в дальнейшем сверяли и сверяют поныне свои дела Иван и его братья.

Настало время выбирать будущую профессию… В школьном актовом зале было шумно и многолюдно. Множество преподавателей различных факультетов Якутского государственного университета (ЯГУ) общалось с десятиклассниками, занимаясь профориентацией будущих потенциальных абитуриентов. Ивана привлекла информация о том, что в университете открывается обучение новой для Якутии специальности — «гидрогеолог». Однако, при сдаче документов на поступление Иван, по его словам, ошибся дверью и сдал их на геологическое отделение. Ошибка оказалась удачной. С 1978 по 83 год Андреев осваивал одну из самых романтических профессий на земле — профессию геолога. Она стала его первой, но не единственной. В 1999 году Иван Иванович окончил горный факультет того же ЯГУ.

В свое время близость к природе, любовь к родным лесам предопределили выбор профессии его отца, окончившего в Красноярске лесохозяйственное отделение Сибирского технологического института. Профессия его сына так же всю жизнь связана с его общением с природой родного края, с познанием её подземных богатств, причем в наиболее прекрасном их выражении, ибо мало что в мире минералов сравнимо по красоте и редкости с золотыми самородками и природными алмазами. А уж кому хоть раз довелось рассмотреть под микроскопом золотоносные «чёрные» шлихи, увидеть это великолепие минералов, тот наверняка поймёт, что совсем не деньги, а именно красота и любовь правят миром!

Окончив в 1983 году университет, Иван Иванович поехал по распределению в Аллах — Юньскую геологоразведочную экспедицию, база которой находилась в Хандыге, центре Томпонского района, расположенном на правом берегу Алдана. Хандыга возникла в 1938 году, как пристань (речной порт там и поныне), с 1957 год она стала именоваться рабочим поселком.

С первого же года работы молодому специалисту стали поручать ответственные и сложные работы, такие как организация и ведение горных работ в в сложных климатических и погодных условиях, в том числе и зимой. Работал он и горным мастером, и геологом, и начальником отряда, и начальником партии…

После возвращения с полевых работ каждого молодого геолога ждала защита отчетов. Именитые опытные коллеги строго, но справедливо спрашивали с каждого докладчика, нередко возникали полемики на профессиональные темы, в которых все вместе с энтузиазмом занимались поиском истины. Приветствовались научный подход к работе и соблюдение регламентов. До сих пор Иван Иванович с теплом вспоминает своего руководителя Игоря Додина, до фанатизма преданного геологии…

Иван по натуре — мечтатель, и, как не обремененный семьей человек, все время пропадал в поле. Он часто повторял, что в любом деле главное — идея, а уж идей у него всегда хватало.

Но вспомним Ивана Егоровича. Вернувшись в Якутию молодым специалистом, он знакомится с прекрасной девушкой Марией, выпускницей Якутского педагогического училища, уже работавшей воспитательницей детского сада. Оба активно участвовали в комсомольской жизни и вскоре поженились. А в 1958 году родился их первенец — Георгий. В 1962‑м году Андреевы уже воспитывали четверых сыновей! Это сейчас кое–кому может показаться: насколько же трудной должна быть жизнь молодой семьи, где растет четверо детей–погодков! А тогда никто не видел в этом ничего особенного.

И вот в Хандыге происходит знакомство Ивана с молодой геологиней Светланой. Девушка занимается туризмом, увлекается скалолазанием, очень романтична, начитанна, умна и, конечно, очень красива. У Ивана — ни одного шанса не влюбиться. Вскоре молодые женятся.

Однако, Иван считает, что два геолога на одну семью — это многовато. «Если и ты пойдешь в поле, на кого же мы оставим детей?» — задает он вопрос супруге. И та остается ждать своего героя с полей и растить дочек: Нину и Марию. Как и прежде, каждый полевой сезон у Ивана Ивановича начинался в апреле–мае, а заканчивался в сентябре–октябре… Забрасывали в полевые отряды на вертолете, который возвращался за геологами только глубокой осенью, когда уже начинал падать снег. Поэтому перед вылетом в тайгу Андреев всегда все до мелочей просчитывал, ведь если ты забыл что–то взять, то вернуться и исправить ошибку — шансов нет.

Кстати, и опыт печника, который очень пригодился ему и потом, на Маяте, обрел Иван Иванович именно в эти «аллах–юньские» годы. Наверное, бабушку не раз вспоминал: ибо теплая печка — была одним из самых приятных воспоминаний…. Рано утром бабушка топила печь и пекла блинчики. А потом будила внуков и угощала со словами: «Ну, поешьте со сметанкой, молочка парного попейте». А сама улыбалась, конечно. Добрая была бабушка, светлый человек.

В разлуке, не раз вспоминались и Светлане Федоровне рассказы Ивана Ивановича о бабушке Ирине Федотовне, как пример стойкости и женской верности. Дед по бабушкиным рассказам был огромного роста, с бородой, крепкого телосложения. Через год после начала Великой Отечественной войны его, которому было в ту пору уже 42 года, призвали на фронт. Долго ждала его бабушка. Даже когда пришло письмо о том, что дед пропал без вести, она продолжала ждать. Бабушка была высокой, статной, с красивыми волнистыми волосами. В деревне она считалась красавицей, и, конечно, если бы только захотела, то могла бы и замуж выйти, но… она до конца своей дней продолжала ждать дедушку.

К сожалению, наступали не самые лучшие времена в истории страны. Как и многие, семья Андреевых столкнулась с проблемами всеобщего дефицита. К счастью, руки у главы семейства золотые: он сам смастерил кухонную мебель, получился целый комплект. А из раскладушки сделал… гладильную доску. И здесь нужно вспомнить о Иване Егоровиче и мысленно поклониться ему. Не зря Мария Ивановна, вдова Ивана Егоровича, рассказывала о нём и своих сыновьях: «Отец научил их всему, что умел сам». Когда отцу выделили дачу, вся семья на ней дружно обустраивалась и мастерила, даже шезлонги делали своими руками. Вот и сгодились те навыки.

У Ивана Ивановича подрастали дочери, а квартиру семья всё никак не могла получить, пока, наконец, им не выделили жильё в доме, куда никто другой не хотел въезжать. Этот дом ежегодно по весне заливало паводковыми водами. Как ни боролся с водой Иван, как ни старался: ничего не получалось. Не спасали канавы, не выручала лопата. И тут Матвей Николаевич Евсеев предложил Андрееву работу, на которой вроде как и на квартиру можно было бы самому заработать. Старательская артель «Горняк», которую Матвей Николаевич только что создавал, и отряд, в котором работал Иван Иванович, стояли на одном ручье Амурском. Потому они и были уже знакомы.

Андреев не сразу согласился. Он очень переживал из–за того, что хотел прожить жизнь так, как и его отец: на одном рабочем месте. Всего несколько записей было в трудовой книжке старшего Андреева, последняя — «уволен в связи со смертью». Однако, подвергать своих родных — жену и любимых дочерей риску всю жизнь прожить в гнилом доме он тоже не имел права! И первой поддержала решение мужа Светлана Федоровна. Так в 1993 году началась новая славная страница в биографии Ивана Андреева!

Под руководством Евсеева они организовали старательскую артель «Горняк» в Томпонском улусе, что называется, «с нуля». Главное, что это дало возможность обрести бесценный опыт ведения добычных работ. В первый же год артель сработала с прибылью. И в дальнейшем: все четыре сезона работы здесь исправно платили деньги и заботились об условиях труда. Артель «Горняк» прославилась на всю Якутию! Рабочие приходили устраиваться туда целыми группами. Через четыре года, когда золотоносная россыпь была отработана, Матвей Николаевич предложил Андрееву то самое дело, которое и сейчас продолжает их «творческое содружество»: поиски, разведку и добычу алмазов в Анабарском улусе…

Мягко говоря, это довольно далеко от тех мест, где они работали, но Андрееву с раннего детства не привыкать к дальним расстояниям. Когда–то в детстве у бабушки он с братьями ходил грести сено за косарями. Сенокос начинался в июле. Ребята ворошили сено, сушили его, а потом копнами перевозили в деревню. Бабушка всегда давала им с собой молока и хлеба. Шли ребята на покосы вместе со взрослыми: с дядей и тетей. Дело в том, что расстояния до покосов были довольно приличными: рядом с деревней косить траву не разрешалось.

От Якутска до Саскылаха на самолете — почти три часа. Оттуда еще 150 километров до Маята — вертолетом. Когда они начинали не было ничего, кроме голой тундры. Но поскольку вертолет — удовольствие не из дешевых в первый свой полевой сезон с Маята выбирались на лодках. Сначала шли около 30 километров пешком до устья Маята, а там до Саскылаха или Эбэляха можно было доехать на лодке, проплыв еще 50 км. Своих лодок не было, просили знакомых рыбаков. Иногда приходилось в ожидании попутной лодки жить там, у устья Маята, по несколько суток.

О Маятской эпопее, о первом годе работы «Алмазов Анабара» написано и сказано уже немало. И книги написаны, и фильмы сняты. И потому, чтобы не повторяться надо сказать лишь то, что совершённое первыми четырнадцатью работниками компании, оказалось возможным только потому, что каждый из них владел не одной, а несколькими профессиями, что никто из них не чурался никакого труда: надо было печь хлеб — пекли хлеб, надо было стоять на промывке — не вопрос, надо было что–то сгрузить или загрузить: работали все. Такова психология настоящих старателей, поскольку костяк команды сформировался именно там — в артели.

А что такое артель? Это работа с восьми и до восьми, а если сломалась техника, то будешь чинить её сейчас, а не завтра, и чинить — до победного конца, и никакое «я устал» не признается и не слышится никем. Здесь работа — главное. Результат — главное. Коллектив — главное. Здесь не бросают ни технику, ни товарища. Ни при каких обстоятельствах. Потому что нет таких обстоятельств.

И тут снова стоит вспомнить об отце Ивана Ивановича. Вот как о нем отзывалась ветеран лесного хозяйства А. И. Тартакынова: «Иван Егорович не чурался никакой работы, на субботниках был первым, имел склонность к технике, ездил на мотоцикле, который у него всегда был на ходу. Словом, настоящий был человек. Умел находить общий язык с самыми разными людьми, к старикам относился с уважением, привечал молодежь. Если что не нравится, об этом говорил прямо». Вновь что–то очень знакомое из характера нашего главного героя. Разве не так?

Первый сезон завершили в начале сентября. Уже по истечении первого года работы стало видно, что новые предприниматели закрепились в Анабарском улусе. И оптимистические прогнозы по наличию алмазов в здешнем песке подтвердились. Алмазы есть. Участок — два блока — в течение первого же года были выведены из забалансовых категорий в категорию С 1. В форме 5 гр появились новые данные. Работа на Маяте закипела. И закипела так, как не ожидал никто.

Пока Матвей Николаевич пробивал вопросы в Якутске, обо всём, что происходило на участке, можно было узнать лишь тогда, когда Иван Иванович добирался до телефона в Эбэляхе или Саскылахе. Однако, наладив бесперебойную работу на участке, Иван Иванович наконец перебрался на работу в Якутск, а следом, переехала в столицу Саха и его семья. Хорошо, когда вся семья вместе. У Ивана Ивановича и здесь устойчивая ассоциация с бабушкой, которая всегда дома. Если бабушка дома, значит, все хорошо, все просто и спокойно. На столе тарелка вовремя подогретого супа, а в глазах отклик на любое твое слово, и самое великое ощущение — защищенности. Она ведь никогда не ругала никого из внуков.

Трудно торить дорогу в новом деле, когда всё приходится делать впервые. Это похоже на строительство зимника по реке Маят. Посредине — здоровенные камни, их бы надо убрать, но все вокруг промерзшее, металл звенит на морозе и ломается. Не ломаются только наши люди. Технике до них далеко. Зимники — это всегда было трудно. Но постепенно год за годом удалось и выровнять русло самой реки, и растолкать камни по сторонам, все выправилось со временем. Теперь до устья Маята имеется отсыпанная дорога.

Широта души человеческой в том, чтобы уметь делиться благами, которых добился сам, с теми, кто в силу обстоятельств нуждается в помощи и поддержке. Когда–то в молодости был у Ивана такой случай в жизни: в те годы, говорят, он играл на гитаре, сам сочинял песни и писал стихи. Можно себе представить, что своим музыкальным инструментом он, конечно же, дорожил. Но стоило только однажды кому–то из гостей выразить восхищение его музыкальным инструментом и посетовать на то, что у самого такого нет, как Иван тотчас же отдал свою гитару в подарок гостю. Почему? А вот такой он человек — Иван Иванович.

Ну, ладно, можно было бы сказать, что это он по молодости. Так нет же. Сейчас, когда есть финансовые возможности, Андреев — ещё больший сторонник реальной помощи людям. За всё в жизни, считает он, нужно платить. Оказание регулярной помощи слабослышащим детям — его идея. Вот уже много лет ОАО «Алмазы Анабара» оказывает шефскую помощь республиканской коррекционной школе–интернату для слабослышащих детей.

Поддерживая инициативу Президента республики Вячеслава Штырова ОАО «Алмазы Анабара» вложили многомиллионные средства в реконструкцию и восстановительные работы Спасского собора в Олекминске. И эти работы велись под личным контролем Ивана Ивановича. Благодаря, бережному отношению к данному историческому и культурному объекту и проектировщиков, и строителей, Спасский собор стал не стилизацией и новоделом, а восстановленным, отреставрированным подлинником. Свыше шестидесяти процентов старых кирпичей при восстановлении храма были сохранены.

В строительство современного больничного комплекса в поселке Саскылах Анабарского улуса ОАО «Алмазы Анабара» вложили свыше ста миллионов. Открытие комплекса стало настоящим праздником для всех анабарцев.

Откуда такая душевная широта, такая духовность в людях? Андрееву её, наверное, прививала родная бабушка, которая держала в доме белых голубей, аквариумных рыбок, волнистых попугайчиков. Корм для рыбок и волнистых попугаев по личной просьбе бабушки по воздуху привозил двоюродный племянник деда — Иванов Семен Семенович, настоящий вертолетчик. Разве забудешь такое детство? А походы с отцом на пикники? Их совместные семейные выезды на природу, собирание даров леса, увлечение фотоделом… Эти уроки доброты и взаимопонимания с внешним миром, с природой не могли не оставить своего светлого следа в детской душе на всю жизнь.

Страстный поклонник футбола, хоккея и баскетбола, Андреев в последние годы увлекся ещё и рыбалкой. И тут тоже, благодаря своему дотошному характеру сумел изучить всё досконально, стал не просто рыбаком, а рыбаком действительно удачливым. Его подлёдным уловам и ловле на спиннинг можно только позавидовать белой завистью. Между прочим, Иван Егорович в своё время тоже вёл здоровый образ жизни, спиртного не употреблял, а вот рыбалку и охоту уважал. И на сбор ягод ездил регулярно вместе со всем коллективом.

Выросли папины дочки Нина и Мария, окончили университеты и аспирантуры, стали дипломированными специалистами по китайскому языку. Кстати, по совету отца. А его заслуги в экономическом развитии республики, его вклад в алмазодобывающую отрасль, его многолетняя добросовестная работа на благо людей отмечены неоднократно. Иван Иванович Андреев удостоен высокого звания «Заслуженный работник народного хозяйства Республики Саха (Якутия)», а также звания «Заслуженный горняк Республики Саха (Якутия)», награжден медалью Петра Великого «За трудовую доблесть», стал почетным гражданином Анабарского улуса.

Жаль, что не довелось бабушке порадоваться за взрослых внуков своих, как и не довелось ей узнать, что нашелся её любимый супруг, дед — Иван Иванович Иванов, нашелся! В середине восьмидесятых годов стало известно, что сражался он, не щадя своей жизни, под Сталинградом, в боях за свободу и независимость нашей Родины, и что умер от ран 4 января 1943 года в госпитале села Горноводяное, Дубцовского района, Волгоградской области. И похоронен там же…

Не дождалась бабушка деда Ваню с фронта. Для неё он так и остался вечно живым, вечно возвращающимся домой… где ты теперь, бабушка? Всюду слышится твой родной голос. Эти леса, сопки, реки, травы и мхи — всё это — ты, эбэ… И снова хочется внуку Ивану вбежать, как тогда, в бабушкин дом и крикнуть:

— Эбээ! Сиэниҥ кэллэ! Бабушка! Внук пришел!

И почувствовать тёплые руки бабушки, и услышать в ответ:

— Иди ко мне, уол! Попей суорат! Вот он, совсем свежий…

Каждый человек — остров в океане жизни. Бушуют волны, неистовые летучие ветры гнут и ломают всё на своем пути, кромешные жестокие морозы сковывают островные берега ледяными кандалами. Но приглядишься: а он всё плывёт, плывёт, окутанный облаками времени и туманом воспоминаний…

Первый остров в жизни Андрея — островок детства. Семья Карху жила дружно, работали много, старались ни на что не жаловаться, беды, радости и хлеб делили поровну. Вилье Андреевич и Августа Борисовна любили своих детей. Мама Августы, Татьяна Ивановна, жила в их доме, помогала поднимать внуков на ноги. Отец Андрея и Тамары был немногословен по жизни, Финский характер. Карху — по–фински значит «медведь». Детей он любил, оберегал и в то же время приучал к труду и стойкости перед жизненными невзгодами.

Островок детства постепенно видоизменялся, мужал, обретая очертания острова юности. Следуя стопам старшего Карху, Андрей ещё до поступления в 1978 году на инженерно–технический факультет Якутского госуниверситета уже работал автослесарем. Тяга к технике проявилась в его душе уже тогда, когда он помимо исполнения своих рабочих обязанностей начал заниматься изучением различных технических устройств, тонкостей эксплуатации двигателей, механизмов и прочего оборудования. К такой тщательности и добросовестности во всём, что касается дела, приучал его когда–то отец, Вилье Андреевич.

Начало жизни Вилье Андреевича никак не предвещало того, что произойдёт с ним и его семьей. Юный финн, родившийся в 1926 году в Ломоносовском районе Ленинградской области в семье председателя колхоза, едва успевший с отличными оценками закончить начальную школу в Ораниенбауме, он и предположить не мог, что однажды, поздней осенью его семье придется высаживаться на нелюдимом северном острове в далекой Якутии… Остров Тит — Ары…

Лето 2011, над островом пронзительно голубое яркое небо, возле песчано–галечного берега в самой протоке мирно стоят и пьют воду местные якутские коровы, а поодаль, на взгорке за ними расположились деревянные избы. Дальше на гористой части острова вкруг Лоб–горы теснятся сосны и лиственницы. Между прочим, это — самое северное место на Лене, где встречается даурская лиственница. Тит — Ары — «Лиственничный» остров по–якутски. Для многих теперь село Тит — Ары стало родным. А с самой Лоб–горы открывается такой широчайший вид на ленскую протоку и ленские столбы, что сердце замирает!

Село Тит — Ары, обозначенное ныне на всех географических картах России, обязано своим началом немногим, оставшимся в живых спецпоселенцам той поздней военной осени, когда они, как и семья Карху, были оставлены здесь без каких–либо средств к существованию. Отца Вилье и его старшего брата Ивана расстреляли, как врагов народа… Ныне на острове Тит — Ары воздвигнута стелла, в основании которой в металле на четырех языках — финском, эстонском, литовском и латвийском — высечены фамилии тех, кто навеки остался погребенным в эту мерзлую землю. Для Карху — это Остров вечной памяти и неизбывной боли…

Остров юности на глазах становился островом геологической романтики… Со студенческой скамьи связывала Андрея Карху дружба с однокурсником Иваном Андреевым. Да всё как–то не складывалось вместе работать. Но друзья не теряли надежды. Романтик умеет радоваться всему, радоваться каждому отрезку жизни, находить в нем неповторимость и красоту. В середине восьмидесятых молодой дипломированный специалист Карху устроился в Майскую стационарную геологоразведочную партию, сначала работал горным мастером, затем инженером–геологом. Уже в 1986 он был переведен на руководящую должность в геофизическую экспедицию.

Романтики хватало! Приходилось порой дедовским способом вручную перемывать тысячи кубометров алмазоносных песков. Необходимые грузы на реку Молодо зачастую завозились лишь при «оказии», которая случалась далеко не всегда. Так что энтузиастам было что преодолевать — по полной программе.

К 1994 году Андрей Вильевич, как специалист и руководитель, обрел уникальный опыт работы в алмазодобыче и геологоразведке в целом. Его пригласили в молодое только создававшееся государственное горно–разведочное предприятие «Нижне — Ленское».

И тут остров романтики на глазах начал обретать очертания острова алмазной удачи! Шел 1999 год. Встретился с Андреем Вильевичем его давний друг–товарищ Иван Иванович Андреев. Миновало два десятка лет со дня их первой встречи, и лишь теперь мечта работать вместе, плечом к плечу, начала становиться осязаемой. Андреев предложил другу поработать на Маяте во время отпуска. Через три месяца новая работа настолько захватила Карху, что он уволился из «Нижне — Ленского» и перешел на постоянную работу в «Алмазы Анабара».

«Я туда, в недра, ничего не прятал, что Бог пошлет — то и отыщем», — по–северному сдержанно предупреждал Карху наиболее нетерпеливых коллег. Но верил, верил человек в свой остров удачи! Кто бы видел со стороны: как ликовали, чуть ли не подпрыгивая от счастья, вроде бы взрослые солидные мужики, когда впервые был найден желтоватый крупный сияющий алмаз весом в 56 карат! Ну, как тут не стать азартным?!

— Будущее зависит от нас самих! — считает Андрей Вильевич. Геологи «Алмазов Анабара» сами ведут разведочные работы для своей компании, сами защищают запасы и компания отрабатывает потом именно то, что нашла своими силами, «что Бог послал», как отметил Андрей Вильевич. Добрые люди говорят, что Карху, как геолог, во многом привык полагаться на удачу, но это только половина правды. Вторая, по многолетним наблюдениям состоит в том, что и удача полагается на него. Впрочем, заслуженно: обильным потом политы эти успехи. По всеобщему признанию и в профессиональном, и в техническом отношениях геологическая служба «Алмазов Анабара», возглавляемая наряду с другими техническими службами главным инженером компании А. В.Карху, одна из лучших в Якутии.

Немногословен главный инженер ОАО «Алмазы Анабара», заслуженный горняк Республики Саха (Якутия), награжденный за труд специальным золотым знаком своей компании Андрей Вильевич Карху. Спокоен и надежен, как скалистый остров. Вспоминаются при взгляде на него кряжистые лиственницы острова Тит — Ару с кронами, похожими на взметенные ввысь, застывшие флаги, из–за постоянных сумасшедших ветров. В далеком 1943 году, когда явились на дикий безлюдный остров спецпереселенцы, сразу же оказавшиеся в отчаянном положении, в том числе и из–за крайней нужды в топливе и строительных материалах, отдали эти деревья свои жизни ради спасения людей. Может, и отец Вилье выжил благодаря им. Выжил, стал рыбаком, трудом своим прославил род «медведей» — Карху… И поселился дух якутских лиственниц в суровых, мужественных финских сердцах. И стала с тех пор якутская земля навеки родной роду Карху.

Северянами не рождаются. Северянами становятся — те, кто, отправившись однажды «за далекими далями» «в край мечты и романтики», сердцами своими остаются в том северном, суровом краю навсегда. Для них — действительно, сердце их земли бьётся именно здесь. Не случайно слоаа песни Игоря Корнилова «Северный край» особенно дороги и близки северянам в первом поколении, в том числе и главному инженеру Уренгойской ГРЭС Юрию Сизову.

Север закалил его душу… Уренгойская ГРЭС стала его судьбой. И, кажется, не случайным совпадением то, что станция, на которой Юрий Викторович работает с 1988 года, то есть почти со времени начала её работы, испытывает своё второе рождение, связанное с вводом в эксплуатацию нового энергоблока, почти одновременно с днем рождения её главного инженера, родившегося 24 сентября далекого уже 1958 года…

Здравствуй, солнечный город энергетиков Днестровск! Здравствуйте, окаймленная тенистыми деревьями днестровская школа номер один нам улице Строителей, и школьный стадион, и улица 25‑го октября, и переулок Терпиловского, и дворец культуры «Энергетик», и бывший магазин «Искра»… Ах, город, город! Помнишь ли ты одного из твоих школьников, Юру Сизова? В конце шестидесятых и в начале семидесятых это было. Это о тебе вспоминает он каждый раз, слушая песню «Городок» в исполнении Анжелики Варум. Наверное, и ты помнишь его. Конечно, помнишь… Стройного, подтянутого, спортивного телосложения, светловолосого паренька, удивительно работоспособного. Он и сейчас такой. И про спорт не забывает.

Недаром до сих пор он не только лично участвует в спартакиадах своего предприятия, но и побеждает в них, показывая и физическую форму, и отличную сноровку, и высокое мастерство, и волю к победе и, как логический итог, лучшие результаты. Например, в теннисе.

Да и о школьниках Юрий Викторович не забывает. Приглашает их на электростанцию, знакомит учащихся 7‑х и 9‑х классов с её работой, рассказывая об особенностях производственного процесса, обращая их внимание на соблюдение техники безопасности во время экскурсий. В 1975 году семнадцатилетним юношей шагнул он в энергетику и никогда не изменял выбранному пути. Получил высшее образование по специальности «автоматизация теплоэнергетических процессов». Обрел личный бесценный опыт в энергетике: и по рабочим специальностям, и по инженерно–техническим. Однажды появившись в далёком суровом северном краю, он полюбил его, невзирая на все объективные трудности: зимние морозы и ветра, летнюю мошку и духоту, осенние промозглые дожди, весенние бурные паводки… Порой в декабре и январе стояли морозы ниже минус 50. Если температура поднималась до минус 40 или даже минус 35, люди радовались — оттепель!..

Говорят, что Север принимает не всех. Что остается здесь лишь каждый десятый. Не проверял, но всё может быть. Верно лишь одно: Юрий Викторович в эту «десятку» попадает абсолютно точно. Шли годы, и душа его всё больше срасталась с Ямалом, с родной Лимбяяхой (поселок работников ГРЭС), с железнодорожной станцией и поселком Коротчаево, с озером Ямылимуяганто…

Появившись на Уренгойской ГРЭС в 88‑м году, к 95‑му он уже работал старшим мастером производственного участка, а потом — по 2007-ой начальником цеха тепловой автоматики и измерений (ЦТАИ). Наконец, в феврале 2008‑го Юрий Викторович вступил в должность главного инженера электростанции.

Без малого четверть века жизни отдано ставшей ему родной Уренгойской ГРЭС. Но Сизов всегда устремлен в будущее и активнейшим образом решает задачи по усилению потенциала станции. Он — постоянный участник различных конференций, презентаций и семинаров. Каждый раз он старается получить от такого участия максимум полезной информации. И зачастую возвращается на своё рабочее место не просто с новыми знаниями, но и со свежим взглядом на текущие вопросы своей профессиональной деятельности, с большим запасом идей и творческих сил.

Впрочем, без участия Юрия Викторовича, как технического руководителя Уренгойской ГРЭС, на станции немыслимо ни одно сколько–нибудь серьезное техническое решение, мероприятие или инновация.

Его можно было бы считать мечтателем и романтиком, только дело в том, что его мечты всегда претворяются в жизнь. Казалось бы, ещё совсем недавно он рассказывал: «На станции будет внедрен современный производственный парогазовый цикл.» А теперь парогазовая установка практически ввведена в строй.

Не пустыми мечтаниями, но упорным трудом всего коллектива подкреплены устремления главного инженера. «Такой успех обусловлен прежде всего профессионализмом персонала — , говорит Юрий Викторович. — Люди зачастую работали в две смены, а сам процесс длился безостановочно, круглые сутки».

Предприятие, в котором работает такой устремленный в будущее главный инженер обречено на долгую и успешную жизнь. И снова вспоминаются слова любимой песни Сизова «Северный край». Потому что по большому счёту они ведь и о нём:

Мама, мама моя, мамочка моя, миленькая моя мама родная, когда же ты приедешь за мной? Я так соскучился, нет, здесь хорошо, мама, с бабушкой, с дедом весело, хорошо, только приезжай скорей! Я так тебя жду.

Здесь снег такой: рыхлый и холодный. Он скрипит–хрустит под полозьями, а в санях пахнет сеном, и ещё — конями пахнет. Мы с дедушкой ездим в конюшню, там много лошадок, мама, приезжай за мной.

Уже почки распустились на тополях, и сережки висят — пушистые. Уже яблони белые–белые от цветов. А бабуля воду из колонки качает, вода шумит, вырывается из трубы, в ведро падает, в одно, в другое.

А тётя Нина любит песню, знаешь какую? Такую долгую–долгую–далёкую, красивую, широкую: «Из–да–ле‑ка дооолго течёт ре–ка Вооолга!..» И я, мама, сразу вижу тебя, как ты едешь издалека–долго, долго–долго едешь.

Трава кругом зелёная–зелёная, яркая. Аби–кай (бабушка моя) смеётся над бабаем часто, подшучивает, он ворчит, но так смешно–несерьёзно ворчит, что ещё смешней, приезжай, мама. Я больше не болею, не кашляю, правда, не кашляю и не хриплю. Мне бабушка козье молоко давала пить каждый день, а тётя Нина растирала меня жиром каким–то вонючим на ночь. Я не капризничал, мама, я их слушаюсь.

Ветер срывает с веток яблоневый цвет, и белые лепестки струятся, кружатся всюду, падают, падают на крыши сараев, на траву, на кусты крыжовника, на крыльцо бабушкиного дома. Так много их, мама. Так красиво они летают…

От лопастей зависшего вертолёта расходятся в воздухе вихри снежной пыли, ветер режет лицо и пытается сбить с ног, заставляя меня сойти в целину с натоптанной снеговой тропы. Проваливаясь, я с усилием выволакиваю и себя, и сумку с вещами обратно на путь, ведущий к бревенчатому строению и каким–то синим вагончикам рядом с ним. Всё. Моя высадка на объект завершена. Вертак перед уходом делает в небе прощальный круг, который в любое время года раздражает всех, кто под ним на земле, поскольку грохот расколачивает эхом небо и кажется, что всё вокруг сотрясается.

На крыльце стоит худой, черноволосый, взлохмаченный парень с бледной кожей, заострённым носом и сигаретой меж редких зубов. Одет он довольно небрежно, «по–домашнему»: поверх тельняшки на плечах, как на вешалке, болтается старый замызганный ватник цвета хаки.

Я представился, он тоже, впрочем, из–за звона и свиста в ушах от двухчасового пребывания в летающей консервной банке мне всё равно ничего не удаётся расслышать, да и он вряд ли понял мои слова. Это не важно, что не расслышал: времени теперь много. Вертолет при мне больше сюда не прилетит ни разу, а перепутать оператора нефтедобычного участка Сашу Васина пока не с кем, поскольку кроме него тут от нашей организации больше и нет никого.

Александр — на сегодняшний день полноправный хозяин и главнокомандующий объекта, хотя кроме себя командовать ему некем. Ну, а я ему не подчиняюсь, у меня своя работа, впрочем, и он мне тоже не подотчетен. Вот такая ситуация.

Все остальные на объекте — гости–подрядчики. Вот они рядом стоят: круглоголовый, цыгановастый Олег с огромным рваным шрамом на виске у правого глаза. Короткая стрижка подчеркивает раннюю седину. Он отчего–то солнечно улыбается в ответ на моё «здравствуйте». Рядом с ним — кряжистый Дмитрий Злобин — начальник вахты на строительном участке подрядчиков: дежурная американская улыбка и бородка «а-ля Бухарин».

Заходим в избу, которая одновременно служит и складом продуктов, и ночлежкой сторожа, и кухней, и радиорубкой для оперативной связи с другими участками строительства нефтепромыслового хозяйства, и просмотровым залом фильмов с DVD-плейера для персоны Саши Васина и его гостей. Короче, всё это — наш зал официальных приёмов и переговоров с представителями подрядных организаций в таёжных условиях.

Саша несколько раз в сутки снимает параметры с приборов и выходит на связь. Он передает необходимые сведения по рации и остальное время — либо готовит себе еду, либо спит, либо парится в бане, либо смотрит фильмы с DVD-плейера: Нерон, Сулла, Калигула, Август Октавиан… На диске сплошь фильмы о жизни Римской империи. Кажется, что от бесконечного просмотра древнеримской эпохи, Васин сам невольно стал напоминать повадками киношных императоров: движения такие царственно–плавные, взгляд отсутствующе–сторонний … Ну, да, в принципе, в словах «оператор» и «император» что–то общее есть.

Эх, где ж тут место подвигу–то — в этой звёздной от мороза тайге с несколькими домиками и вагончиками посредине? Нету места. Одни фильмы… Но «не долго музыка играла». На каждого отдельно взятого васина однажды непременно найдётся свой варфоломеев.

Стриженый под «ноль», молодой, тощий, дёрганый мастер Варфоломеев приехал в полночь. В приказном тоне он тут же потребовал немедленно разместить его людей по вагончикам, заявил, что не видит здесь начальника и сразу же начал сообщать по телефону и рации о бардаке на объекте.

Васин обиделся и ушел спать. Через пару часов всё затихло. Народ разместился, разбредясь по вагончикам, и место нашлось каждому, и зачем нужно было портить друг другу нервы произнося и выслушивая разные не очень приятные слова — непонятно. С Варфоломеевым прибыли на вахтовом «Урале» человек двенадцать…

А утром на переговорах по рации с начальством нам невольно довелось видеть совсем другого Варфоломеева: его непосредственный начальник с подбазы минут сорок чехвостил несчастного в хвост и в гриву. Тот лишь воздымал печальные воловьи очи к небу, опускал их долу и пытался произнести нечто членораздельное. Однако, ничего хорошего из этого у него не получалось.

Куда только девался его ночной гонор? Куда улетучились надменный взгляд и металл в голосе? Совсем другой теперь Варфоломеев. Плохо ему. Ой, плохо. Сердобольный Васин наливает для расчехвощенного мастера кружку кипятка, участливо предлагая на выбор чай или кофе, и даже достает из морозилки шмат сала. Ничего не помогает! Насупленный Варфоломеев с трагедией на лице поднимается с дощатых нар, закуривает и выходит в дверь.

То взлетая над оголенными вершинами берез, то ниспадая с пухлых от снега елей, в воздухе искрится снежная пыль. Мы с Олегом идём по сорокаметровой в ширину полосе, с которой лес, по идее вроде как убран. Хотя ногам как бы некстати тут и там подворачиваются торчащие из–под снега свежесрезанные его останки, рядом с коими сиротливо чернеют полутораметровые пни.

Нужно найти ось трассы, которой положено быть обозначенной на местности специальными реперами или направляющими. Нам достаточно их отыскать. Это так легко говорится, но не везде и не всегда легко получается. И мы не просто бредем по многокилометровой вырубке среди тайги, да ещё всё время вверх, на подъем, а заняты серьёзным делом: ищем гвоздики на затёсанных и подписанных пнях, а также высокие, помеченные краской, вехи–жерди с указателями или без оных.

Суть вопроса проста. Мы, заказчики, принимаем вид работ (трассирование) у одних подрядчиков и тут же передаем их другим — строителям нефтепровода. Стволы деревьев на просеке лежат, как попало, во многих местах они прикрыты щедро выпавшим снегом и не видны, поэтому идти сложновато, ноги то и дело проваливаются куда–то, иногда — очень глубоко, скользят между невидимыми телами поваленных лесных красавцев…

Топограф Лёша Дементьев, работник наших подрядчиков, сдающих трассу, привычно рассекает на «Буране». Лицо его обветрено и проморожено настолько, что напоминает некую древнегреческую маску времён Эсхила, Софокла и Еврипида. Он разыскивает свои же подписанные алой краской пеньки с гвоздиками и показывает их нам. Но не долго. В очередной буерачине снегоход застревает всерьёз и надолго. То есть, сегодня о видах на «Буран» можно уже не вспоминать..

Всё это время мы с Олегом пробираемся по просеке и беседуем о жизни, чтоб не скучно было идти. Шрам Олегу достался на память о производственной травме в Юрге, куда переехал с севера, потеряв в зарплате и должности из–за здоровья дочери, которой врачи настоятельно рекомендовали покинуть полярные широты. А уж какая она у него умница, да какой талантище: и рисует — в детских конкурсах побеждает, и даже стихи пишет — парочку уже напечатали в газете. Вот она какая — Олегова дочка. Рассказывает, как песню поёт, аж весь светится.

А воздух продолжает искриться на солнце. Мы возвращаемся. На сегодня всё. Утро вечера мудреней. Завтра будет видно, что делать…

Ночью в вагончике с нещадно жарящими калориферами, разметавшись в постели, вдруг увидел во сне Растригина. Занятный такой мужичонка в неизменном галстуке — коротком широком цветастом «с петухами» по тогдашней моде. У него аккуратный кругленький животик, на котором означенный галстук лежит, аки поднос в общепите. Губы мусье Растригина широкие, шлёпающие, вечно будто жующие. Между прочим, не хухры–мухры — главный инженер золотодобывающей артели!

Смотрит на меня полувыпученными глазами, как водяной, словно выспрашивает о чем–то. Помнишь, нашу поездку–то? Помню–помню, конечно, чего уж там говорить. После трудов праведных на россыпях, после инструментальных замеров перелопаченной горной массы, контрольных расчетов объёмов вскрыши и песков, горно–подготовительных работ, складов почвенно–растительного слоя и всякого прочего, рано утром заглядывает Растригин и говорит: «Ай–да, поехали!»

Ну, мы сели в «уазик» да поехали. Едем по просёлочной грунтовой дороге через полупрозрачный лес. Хакасские предгорья — не чета северным буеракам, древесной растительностью жидковаты.

Растригин с размаху кричит шоферу: «Стой, приехали! Вон зверь толпится!» Действительно: в кустарнике, при наличии соответствующего моменту воображения и при жгучем желании его применить, можно представить себе нечто напоминающее в профиль сохатого.

Главный инженер–охотник торжественно достает «тозовку», неловко, суетясь, заряжает её и сразу же, не целясь, стреляет. Нечто, изображающее профиль сохатого, продолжает стоять. То же самое после второго выстрела, и после третьего, и после пятнадцатого. После шестнадцатого выстрела нашему меткому Робин Гуду надоедает тратить патроны… Озираясь по сторонам, он храбро устремляется к лесу. Мы с водителем — за ним. В том месте, где по общим предположениям стояло нечто, нет ничего. Покормив комаров и мошку, мы возвращаемся к машине. «Умирать пошёл!» — с видом знатока провозглашает итоги охоты главный стрелок. «Шкура у него шибко толстая,» — разъясняет он мне, — «Может, и не почувствовал ничего. Но я так думаю, что всё–таки пошел умирать. Я ведь бил кучно, пули ложились одна в одну, а значит, есть шанс, что я ему шкурку–то просверлил… А, может, и нет. Хрен его знает, вообще–то…» Я киваю головой, мы садимся в «уазик» и едем дальше, Старательно пытаюсь представить себе истерзанное крошечными пульками «тозовки» тело лесного гиганта и не могу.

Честно говоря, поначалу ни я, ни шофер, ни сам Растригин понятия не имели, что на самом деле мы едем на рыбалку, так как все собирались на охоту. Тем более, что снастей у нас собой никаких не было, да и взяться им было неоткуда.

Зато в заначке в «уазике» имелось ружьё и некоторое количество патронов с дробью. Растригин, почесав в немытом три дня затылке, распорядился повернуть к озёрам в степи. Авось там утки сидят на пролёте (дело было 30 сентября) и нас караулят. Ну, да, ждут, конечно, спору нет, все глаза проглядели. Пропылив по степи некоторое расстояние, наш «уазик» наткнулся на водную преграду…

По–видимому, здесь когда–то осушали болота. С тех времен остались рвы, заросшие кустарником, по самому дну которых течет вода глубиной где с полладони, а где даже и с целую ладонь..

И вот по самой середине того водоёма скользило нескончаемое стадо рыб. Пригляделся — хариус. Натуральный! Словно шпроты в банке — сплошные черные спинки. Нагнулся к воде: стадо отодвинулось к противоположному берегу, до которого полтора шага. Невольно руки сами потянулись выдернуть хвост–другой. Не тут–то было! К голым рукам умный хариус упорно не приставал. Тем временем, томившиеся в «уазике» стали нетерпеливо сигналить. Вернулся.

Заслушав свежую информацию, Растригин принимает решение забыть на время об охоте и заняться рыбной ловлей, как более благодарным промыслом.

«Однако, у нас отсутствуют орудия лова,» — заметил было я. «Ерунда. Сейчас что–нибудь придумаем», — возражает рыболовный генералиссимус. И придумал.

Во–первых, в загашниках «уазика» нашлась чистейшая белая простыня. Зачем Растригин брал с собой на охоту простыню — непонятно. Возможно, во время охоты кому–то полагалась роль Карлсона, усмиряющего фрекен Бок. Хотя вряд ли сохатый повелся бы на такую уловку.

Усыплять бдительность лесных животных с помощью постельных принадлежностей — идея, на мой взгляд, более чем сомнительная. Но это не важно, главное, что простыня у нас всё–таки была. А значит, у нас был шанс попытаться извлечь из этого пользу.

Самую опасную часть предприятия Растригин возложил на себя. Во–первых, своим видом он должен был так напугать хариусов, чтобы те обратились в бегство, желательно в сторону простыни. С этой миссией он справился блестяще, «для храбрости» приняв перед атакой на непуганую степную рыбу несколько наркомовских доз «огненной воды». Хариусы покорно отступили туда, куда нужно.

После этого, прицелившись из дробовика, генерал–фельдмаршал открыл из обоих его стволов ураганный огонь по воде. К счастью, патронов было только два.

Наша с водителем задача состояла в том, чтобы очень быстро зачерпывать простынёю вращающего вылезающими из орбит глазами, запуганного Растригиным хариуса, и выволакивать полуобморочную рыбу на дикий брег бывшей ирригационной канавы до того момента, как наша добыча придет в себя и начнет активно сопротивляться. Следовало ли после того раскладывать отдельно по простыне каждого впавшего в отчаяние и потерявшего сознание хариуса, нужно ли искать рыбьего муллу, попа, ксендза или рэбе для отпевания — никаких предварительных указаний от великого кормчего Растригина так и не поступило.

Полный швах наших надежд на добычу я ощутил на себе сразу и непосредственно. Вследствие произведенных выстрелов по воде, под которой на глубине в среднем до 10 сантиметров мирно располагались богатые рыбные залежи, означенная жидкость сперва поднялась в воздух, а затем почему–то обрушилась на меня, после чего вместе со всей рыбой благополучно вернулась в канаву. В перепуганной выстрелом простыне не задержалось ничего. Всё же, один экземпляр каким–то образом затесался мне под рубашку.

Безумно хохоча и дергаясь, я пытался освободиться от беспощадности сумасшедшего хариуса. Подельники мои при этом выглядели несколько смущенными и озадаченными. Наконец, рыбка из меня выпала.

И как только это произошло, её немедля схватили голодные алчущие руки главного инженера. Через несколько мгновений со словами «мировой закусон» Растригин уже поедал с головы трепещущего хвостом живого хариуса, запивая его остатками водки.

Втроём одной рыбкой сыт не будешь (особливо, когда съел её кое–кто один из троих), и потому поехали мы в поселковую столовую. Еда в столовой какая–никакая имелась, а вот салфетки напрочь отсутствовали. Однако, находчивого Растригина это не смутило! Он и здесь блестяще вышел из ситуации: сначала аккуратно обтёр концом своего бравурного галстука–слюнявчика жирные от приема пищи губы, затем им же вытер свои засаленные пальцы. «Да, скифы мы! Да, азиаты мы!..»

Сквозь сон слышу тарахтение дементьевского «Бурана». Подрядчики–строители уже ждут меня в васинской избе. Едем смотреть площадку под УПН. Я сажусь в вахтовку строителей на базе ГАЗ‑66. Там, словно воробей на ветке, нахохлившись, сидит их механик — худощавый мужчина интеллигентного вида: в очках, усах и кожаной кепке с ушами. Весь его вид как бы говорит: «Извините, я здесь случайно. А это, собственно, что такое?»

На «улице» весьма посвежело и стало ветрено: градусов 32–35 минуса, не меньше. Стекла в вахтовке проморожены насмерть, отодрать с них даже кусочек наледи не представляется возможным. Всё это приводит к тому, что пассажиров почти одновременно посещают мысли о крепком горячем чае, а ещё лучше — с пирожками или печенюшками. Но терпим, ибо дела — превыше всего.

Лёша Дементьев по прозвищу Михалыч (оно же и отчество) на своём верном «Буране» подъехал следом за нами. Пока Олег с Лёшей ездили по углам площадки в поисках нужных реперов, пока договаривались: как именно разбить планировочную сеть под отсыпку площадки с резервуарами, пока все вконец не намерзлись, чай в вагончике успел несколько раз остыть и закипеть снова. И тут обнаружились две незадачи.

Во–первых, механик строителей где–то потерял очки. Во–вторых, без очков он чай пить отказался: ну, не может он пить чай, если на носу нет очков. И поехал чудо–механик на вахтовке искать очки свои. И искал он их долго и нудно. И уехала вместе с вахтовкой сумка моя с вещами неведомо куда. И не нашлись очки. И вернулись механик и сумка моя с ним не солоно хлебавши…

Короче, попили чаю с брусникой и — на мороз. Долго ли умеючи–то.

К вечеру на площадке разбивочные работы таки завершились. Собрались все там же, в вахтовке. Лёха Дементьев — человек увлеченный, постоянно копается в своём ноутбуке. Его любимое словечко — «микростейшн». О чем бы ни шел разговор, если Лёха рядом, значит, слово «микростейшн» тоже не за горами. Он его даже произносит по–особому, как бы подчеркивая значимость: мол, вы как хотите, а с теми, кто не в курсе этой штуковины — говорить не о чем. Даже если речь идёт о варке борща, бане или сушке белья — всё непременно завершается словом «микростейшн». На самый худой конец слушателей ожидают простенькие программные термины типа «кредо», «корал». А уж какому–нибудь элементарному «арк-ю» и вовсе некуда деться из речи заядлого геодезиста.

Возле печки за столом едят сало. Васин в позе полулежащего на нарах патриция в телогрейке в который уж раз следит за перипетиями «Калигулы». Я засыпаю под треск поленьев и рыжие отблески огня.

И снятся мне осенние рыжие от лиственниц склоны и низкие облака над речкой Теплой, которая несёт свои весьма нетеплые прозрачные воды в широкий каменистопенный тайменистый Ус.

И стоит в спецовке у рыжего склона возле палатки огненнорыжебородый топограф Лисичёнок и смотрит, хитровато щурясь, на облака.

Гигантские тысячелетние деревья вокруг нас. Каждое — словно колонна исполинского храма. Как насосы, вбирают они в себя все соки земли, да так, что ни травинки, ни единого мелкого кустика, ни деревца не растёт между ними. И кроны их начинаются высоко–высоко. Так высоко, что кажется: крикни — эхо заглохнет, заблудится.

Из спальника выбегает мышь–полёвка. Лисичёнок наклоняется над ней и, шутя, резко хлопает ладонями. Мышка тотчас исчезает. Видимо, норка тут же рядом, может, даже под палаткой.

А под утро–то всерьёз морозит! Сегодня лисичёнкову бороду пришлось аккуратно так от спальника отделять: примерзла. Вспоминаю, как шли с ним вчера по самой ложбине речки: слышно как шумит она по камням, а самой нигде не видать — сухо, только трава кругом. Удивительное место: метров четыреста речка течёт под землёй, а потом опять, как ни в чём не бывало, выходит на свет Божий. И снова движется — навстречу широкому многоводному Усу.

Лисичёнок помечает в полевом журнале вчерашний наш путь, хитровато взглядывает на меня и что–то дописывает. Я читаю через его плечо: «Устье ручья Эльдарского». Вот так вот просто? А что? Ты же вчера поутру заметил его первым и заставил меня сделать по нему съёмку. С тобой вместе просмотрели топооснову, все карты — нет на них такого водного объекта нигде. А теперь будет. Ладно, улыбаюсь я смущённо, махнув рукой, и углубляюсь в реликтовую рощу гигантских лиственниц. Дождь усиливается. Э-ххх, какой день пропал для топосъёмки!

Мама, когда ты приедешь за мной? Дед сказал что завтра. Мама, а ночь такая длинная, ветер за окном шумит, в печку–голландку пробрался, гудит, гудит всю ночь. Мама, по стенам тени от ветвей и будто вздыхает кто–то.

А я вчера на речку ходил, мама, там так хорошо, красиво. А потом на мельнице у тёти Нины по всем углам лазил, до самого чердака. Ой, мама, я такую крысу видел здоровую, такую огромную. Испугался, заревел. Тётя Нина прибежала, прижала меня к себе, погладила по голове, успокоила. Уснуть не могу, ворочаюсь, аби мне напевает что–то теплое, родное, татарское…

Я слушаюсь, мама, я знаю, она добрая, с ней хорошо. Скорей бы завтра…

Опять идём с подрядчиками по просеке. Отошли от вагончиков уже прилично, даже сворота к ним не видать на горизонте. Пока движешься — жарко, несмотря на мороз, только дышать трудно, воздух жёсткий, колючий. Утром на васинском термометре, абы как приколоченном к избе, было что–то вроде сорока с небольшим.

Ага, вот и другие наши подрядчики виднеются. Дымит костерок, лесорубы, мужики здоровые, стаскивают к огню всякий лесорубочный сор — ветки, коряги, кустарник обломанный, пеньки… Начальство приказало пожечь остатки, расчистить просеку от лишнего. Вот они и стараются. Особенно по части уничтожения реперов: все пеньки с гвоздиками (они ведь самыми заметными должны быть по своему назначению) посшибали, все направляющие вешки посваливали и сожгли. Одна надежда, что уцелело что–нибудь, незамеченное их бдительными очами.

Провели с ними профилактическую беседу на общераспространенном диалекте русского матерного языка. Кажется, задумались. Если мы платим одной организации за то, чтобы её работники обозначили на местности ось трассы под будущий нефтепровод, то почему мы должны платить другой организации за то, чтобы она тут же эту ось уничтожила? Из пустого в порожнее получается. С двойным расходом средств и нулевым конечным результатом.

Далее мы начинаем продираться через спиленную, но ещё не раскорчеванную свежую часть вырубки. «Стойте! Погодите! Подождите!» — догоняет нас мужик–лесоруб с наивными круглыми детскими глазами в большой собачьей шапке–развалюхе. «Доколе нам жечь эту байду? Здесь ещё лет на сто хватит с выпиленной части просеки, а там–то дальше — вообще немеряно». Голос у мужика плачуще–просящий. Он не понимает, что мы — не его начальство. Задания отменить не можем. Махнув рукой, понуро плетётся назад.

Вечером в избе застаю такого же молчаливо напряжённого, набычившегося тракториста со злым лицом. Он, уставившись в DVD-шник, угрюмо наблюдает за жизненными коллизиями судьбы императора Каракаллы. У тракториста свои головные боли: только что уволился из бригады лесорубов. А что делать? Платят гроши, перспективы никакой, вот и решил домой вернуться. «За такие копейки я и дома работу найду,» — бубнит он себе под нос, жадно прихлебывая чай с сахаром из кружки Саши Васина, сочувственно курящего на своей лежанке… И не понять: то ли он Каракалле сочувствует, то ли бедолаге трактористу, то ли так — себе на уме…

На рассвете, едва багровая полоска зари достигла верхней кромки тихого промороженного леса, я («с вещами на выход») вместе с Олегом и Димой Злобиным на их вахтовке отправляюсь на другой объект. Ехать придется довольно долго, несколько часов, потому что ехать придется медленно, потому что в тайге быстрых дорог не бывает. Нам нужно принять разбивку под площадку ДНС на другом участке будущего нефтепромысла.

Машину то и дело бросает из стороны в сторону. Натужно воет мотор. В будке «ГАЗ‑66» — го всё качается и трясётся. Несколько раз, впадая в дрёму, едва не слетаю на пол при очередном резком качке.

Спросонья кажется, что еду в открытом кузове бортовой автомашины. Да это же тот самый автомобиль деревенского умельца–кулибина–самоделкина из поселка на берегу Енисея. Со мной рядом несколько опытных старателей с бензопилой. Валит сырой октябрьский снег. Мы разведуем дорогу к старому забытому прииску, оставленному людьми лет сорок назад. Часто приходится спрыгивать с борта и, проваливаясь в рыхлом снегу, расчищать бензопилой путь от поваленных непогодой и временем деревьев, а ещё чаще — от нависающих мертвых стволов, потому как по–нормальному в лесу деревьям далеко не всегда есть куда падать, и тогда висят они годами на своих собратьях и догнивают в воздухе — между землей и небом.

Наш грузовичок снабжён лебедкой. Это очень выручает. Каждый раз, когда машина застревает в колее, на ближайшем крупном дереве закрепляется конец лебедки, и автомобилю удается переместить себя дальше.

Снежные заряды усиливаются. В открытом всем ветрам кузове бесприютно, сыро и холодно. Промозглые сумерки и усталость довершают черное дело: от переохлаждения ноги мои сводит судорогой. Острейшая боль в икрах. И некуда, некуда деться, и укрыться здесь нечем…

От фантомной боли внезапно просыпаюсь. Вахтовка продолжает, переваливаясь с бугра на бугор, ползти по таежной временной зимней автодороге. Но вот звук двигателя сначала затихает, мы куда–то скатываемся, секунду–другую машина почти не движется и вдруг, плавно набирая скорость, снова устремляется вперёд.

Олег догадывается одновременно со мной: мы спустились на лёд Подкаменной Тунгуски и теперь едем по льду, как по асфальту. Ехать быстро и ровно — хорошее дело. Однако, вскоре от монотонного движения по льду меня опять клонит в сон.

И видится мне ночной огонёк у края бесконечной с поворотами белоснежной ленты замерзшей Тунгуски, освещаемой лишь светом фар. Это Усть — Камо. Вернее, даже не сам посёлочек, он остался позади, а одинокая избушка на переправе.

Здесь ночевал я тогда с двумя рабочими, готовившими для тяжёлого транспорта переправу через реку: каждый день из проруби качали они насосом воду и слой за слоем намораживали лёд для проезда бензовозов, бульдозеров, грейдеров и колесных автокранов, следили за тем, чтобы путь их был безопасным, расставляли вешки от берега до берега.

В избушке не было электричества и постели как таковой: несколько матрасов и одеял, печка, нары, стол, консервы и супы в пачках. Вот и всё. Чтобы не замерзнуть всю ночь приходилось поддерживать огонь в печи.

Но какое было небо! Его вызвездило так, словно оттуда, из бескрайнего высока, приветствовал ночную землю сияющий вселенский град, тем же образом, каким порой приветствуют пассажиров полуночного авиалайнера медленно проплывающие далеко внизу сверкающие земные города.

Там, в избушке, в темноте, лежа на нарах, я читал по памяти свои стихи, и двое моих невидимых слушателей внимали им, не прерывая мою речь ни единым словом. Потом мы долго не могли заснуть и общались при чуть мечущемся сквозь щели в печке свете горящих дров обо всём — житейском и лирическом, простом и сложном, смешном и мудром. И я не помню как их звали, да и лиц особо не запомнил, но это не важно: то состояние — ночь, тайга, край света — осталось в душе навсегда…

Внезапно вахтовка остановилась. Из кабины постучали в стенку. Ага, надо вылезать наружу, что–то случилось. Яркое ослепительное солнце и не менее яркий снег на реке. В отдалении — мохнатые, крытые голым листвяжьим лесом горы. Мы на льду Тунгуски. За валом из снега, убранного с ледовой дороги бульдозерной техникой — широкая белая гладь реки. Ни единого следа. Всё блестит кругом.

Перед нашей вахтовкой метрах в пяти в правой части дороги провал во льду. В этом месте в Подкаменную Тунгуску впадает речка. Лёд над ней в месте впадения выгнулся линзой, образовав под собой пустоту. По–видимому, какая–то тяжёлая машина случайно продавила ледяной панцырь. Переходим опасное место пешком. Наша вахтовка медленно, но благополучно тоже его минует. Садимся в неё, едем дальше. И возвращается дрёма…

Была такая же зима на реке. Андрей Данько и я делали теодолитный ход от площадки разведочной скважины до берега Тунгуски. Площадка находилась на вершине горы. Спуск от неё проходил по склону вдоль водовода. Спуск достаточно крутой, заснеженный и полностью залесённый. Чтобы сделать съёмку в таких условиях приходилось постоянно перелезать через упавшие, скрытые глубоким снегом, стволы деревьев. А это значит — то и дело проваливаться между бревен в намокшей от пота, тяжёлой одежде то по пояс, то по грудь. Вконец измотавшись, мы всё–таки оказались на берегу.

Там ожидал нас вахтовый «Урал». Но прежде нужно было сделать привязку теодолитного хода к геодезической пирамиде, находящейся на другой стороне реки, на бугре.

О, как обманчивы расстояния на открытом заснеженном пространстве! На берегу мне казалось, что до пирамиды за рекой хотя и не рукой подать, но и не так уж далеко. Отдышавшись, я направился туда, а Андрей остался у прибора, чтобы подснять теодолитом поднятую мной над конечной точкой трёхметровую геодезическую рейку. Пройдя по реке метров двести, я понял, что весьма ошибся в оценке расстояния до пирамиды: противоположный берег ко мне возможно и приблизился, но на глаз этого никак не было заметно. Идти, проваливаясь, по глубокому нетронутому никем снегу, истратив перед этим львиную долю жизненной энергии на рыхлом склоне — неимоверно трудно. Каждый шаг требует предельной концентрации воли и сил именно тогда, когда ты полностью опустошён, когда взяться им уже совершенно неоткуда.

От усталости, мысли в голове путались. На обратном пути в какой–то момент начало казаться, что добрести до машины просто нереально. Не было сил не только для того, чтобы двигаться, но даже и для того, чтобы закричать, потому что сил не было просто ни на что… С тех пор я твердо знаю: самое тяжкое в жизни — это не преодоление пути к намеченной цели, какой бы труднодоступной она ни казалась, а дорога домой. Не всегда важно дошёл ли ты до конца, гораздо важнее суметь вернуться.

В самый тяжкий момент, когда в глубоком снегу оставалось только плыть, всем своим телом пропахивая его точно плугом, не ощущая под ногами ничего твёрдого, зависая в снеге, как в пене, в самый этот крайний миг почудилось мне, будто я опять там, в юности, на руднике под землёй на глубине две тысячи двести метров, где когда–то работал…

И снова та же авария, и нет ни электричества, ни связи, ни помощи, ни хотя бы информации о том, что же случилось. Но там нас было трое, я замыкал группу. Мы ползли, шли, потом снова ползли по горным выработкам в кромешной тишине и темноте, освещаемой тускнеющими шахтерскими фонарями. Горная порода нависала над головой, особенно это ощущалось там, где приходилось идти, согнувшись или ползти то на карачках, то на животе: сорок–пятьдесят сантиметров пространства для жизни между осыпающейся двухкилометровой толщей горы и вечной тьмой до самого ядра земли.

Было страшно за себя ещё и потому, что бояться в этом случае нельзя категорически. Любой испуг может плохо кончиться, особенно там, где нужно переползать через рудоспуск глубиной около шестидесяти метров: дыра для сброса в неё руды находилась посреди узкого прохода, на который мы набрели. Ни справа, ни слева — ни на сантиметр её невозможно миновать: только ползти поверх, надеясь, что осыпающаяся под животом порода не увлечет тебя за собой, и ты не провалишься, не рухнешь вниз навстречу своей погибели.

Смерть — это зияющая пустота, молчаливо ожидающая, и неумолимо притягивающая. И всё–таки нужно верить, верить, верить в себя, верить наперекор неоспоримой логике; нужно не думать о смерти, забыть её и ползти вперёд.

Даже километровый путь наверх по шатким металлическим скобам в шахтном стволе, где день и ночь сверху дует одинаково неистовый чёрный ветер и неустанно летит промозглая водяная пыль, даже там было уже не так страшно как над рудоспуском, где далеко–далеко внизу слышны звуки падающих в бездну камешков, а ты не можешь ни встать, ни присесть, ни перевести дух — только ползти вперёд, потому что некуда вставать: сверху сразу над головой — неустойчивая трещиноватая скальная порода, а внизу ничего кроме пустоты..

Вахтовка бодро бибикнула, и я очнулся от воспоминаний в районе будущего строительства ДНС. Зашел в столовку, под которую оборудован один из вагончиков. Обнаружил в ней двух дедов — нытика и хлопотуна, горячий чай, радиотелефон и даже работающий телевизор. Один из дедов постоянно ворчал на всех и вся: на порядки, на власть, на погоду, на всё подряд. Другой же был сама любезность: и чаем угостил, и конфет предложил, и помог разобраться со связью с Большой землёй. Не знаю чем именно, но невольно напомнили они мне собой Васина, с которым мы попрощались утром.

Подкатил на «Буране» Лёша. Здесь у него свой отдельный балок. Вместе с ним в балке живёт помощник, которого Дементьев, состроив добродушно–хитроватую физиономию, зовёт то Андрюхой, то просто «студент».

Так ты правда студент? Нет? И давно, говоришь, закончил? Странно. А почто же Алексей Михалыч этак тебя кличет? А-а, шутит. Ну, понятно. Нет, раньше на «Буране» ездить не приходилось. Лиха беда — начало, давай, попробуем. До площадки ДНС, говоришь, недалеко? В гору только? Ладно, поехали.

Андрюха выглядит совсем пацаном. Потому, наверное, и подшучивает над ним Лёша. Давно заметил: люди на Севере как будто медленнее старятся.

Когда–то, ещё на Артемовском золотодобывающем руднике, убедился в том столь красноречиво, что более никогда уже не сомневался: так оно и есть. Директорствовал в те времена на предприятии Итыгин, а в штате у него был белобрысый безусый паренек — горный инженер.

Я, как увидел его впервые, так тоже думал, что он — либо студент–практикант, либо стажёр. И вдруг узнаю, что паренька назначили главным инженером рудника.

У меня, как говорится, чуть глаз не выпал от удивления… Спрашиваю в кадрах о его возрасте, отвечают: «ему недавно исполнилось тридцать восемь». А по виду, ну, ей–богу, пацан пацаном, напоминает помесь главного героя фильма «Начальник Чукотки» с Петрухой из «Белого солнца пустыни».

Примерно того же плана и Андрюха, с которым мы мчимся на «Буране». Нас, кстати, здорово мотает и подбрасывает из стороны в сторону. Мелькают кусты, сугробы, заячьи следы разбегаются от нас то там, то сям. Ветер трёт наши лица ледяным своим наждаком. Мои усы моментально обросли сосульками, побелели и увеличились в объёме раза в два. «Буран» внезапно почти заваливается на бок, и я изо всех сил упираюсь в него руками и ногами, чтобы не упасть. Резкая боль в колене. Ничего, стерпим.

Остановились, пошли через сугробы по профилю. В некоторых местах пришлось буквально продираться сквозь кустарник и мелкие деревья. Когда осмотр выносов и реперов наконец завершился, колено мне подсказало, что лучше возвращаться пешком. Вниз идти — это не вверх, намного легче.

К ночи колено распухло капитально: одевать или снимать бахилы стало почти нестерпимой пыткой. Каждое движение — через «не могу».

Злобинская вахтовка забирает меня и везёт на самую старую, самую знаменитую в округе скважину — «К-2». То есть — «Куюмба — 2». Она давно обжита, там, говорят, как в раю, есть всё, даже принтер, на котором можно отпечатать необходимые документы и составить отчет о проделанной работе и состоянии объектов по факту.

И потому — снова монотонная дорога, теперь уже по темноте, при тусклом свете «аварийки» в будке вахтовки…

«Среди хлебов спелых, среди снегов белых течет моя Волга, а мне семнадцать лет…» Низкий грудной волнующий голос тёти Нины. Она обнимает меня, сына её сестры, гладит по голове. Ладонь её грубая, шероховатая, натруженная с раннего детства непосильным деревенским трудом, но такая ласковая, трепетная сейчас. «Бывает всё, сынок…».

У кирпичных развалин спиртзавода, напоминающих останки разорённого дворянского гнезда, старый пруд с зеркально тёмной водой, обрамленный разросшимися кустами. И запах черемухи по берегам… Здесь такие серебристые пузатые карасики. Махонькие, прыгают в квадрате сетки. «Паук» почти неподъёмен для малыша, хорошо что двоюродный брат Вовка рядом, помогает, а сам посмеивается… Плавают рыбки в поллитровой банке с водой. Интересно их разглядывать. Ох, славный же улов сегодня получился для бабулиной кошки! Пусть только посмеет отказаться! Сами ловили. Да–а–а…

А от другой стороны речки пылится, вьётся, словно лёгкий дымок меж изб старой Ермоловки, а потом поднимается до самого верха увала просёлочная дорога. И течёт себе дальше, теряясь в золотистых хлебных волнах бескрайних полей. «Бывает всё, сынок…», — затихает голос в бесконечной невозвратной дали…

…И теряется дорога в тумане утреннем, и снова проглядывает сквозь него. А? Что это? Где? Пихты, ели, кедры, березки вокруг. Я иду проселочной дорогой вдоль хребта, пропитанного запахом таёжных трав, омытого дождями и талыми снегами, овеянного нескончаемыми ветрами, обожженного царственным светом солнца. Раннее утро. В руках у меня легкомысленный старенький картонный чемоданчик о двух замках с нехитрыми пожитками командировочного. Поперек дороги — частые лужи. Наверняка вечером здесь лил дождь.

Это моя первая командировка. Билет на поезд до маленькой станции Жайма, где остановка нескорого простого поезда местного значения — две минуты. Вот из–за тех коротких двух минут, которые ещё и на самую глухую сонную ночную пору пришлись, я и «погорел»: попросил проводницу непременно разбудить, попросил из–за боязни проспать станцию. А проводница — молоденькая девчонка–стажер и рейс этот у неё тоже первый в жизни. И просьба такая — тоже первая в жизни. И она тоже боится проспать и подвести пассажира. Станции и полустанки в тайге, да ещё ночью, да ещё человеку впервые всё это наблюдающему — все кажутся на одно лицо…

В общем, проводница разбудила меня на одну станцию раньше, и я спросонья там и вышел. И прочитал вслед уходящему поезду на станционном домишке вместо ожидаемого «Жайма» совершенно нежданное и неведомое «Аргиджек». Какой такой Аргиджек? Откуда он свалился на мою голову? Куда идти? Куда деваться? Кого искать?.. Поезд ушёл. В станционном домике тихо, темно и пусто. Просидев там некоторое время, не выдержал, вышел. В окнах бились отблески полночного огня. Это костёр. Возле него греются в продымленных телогрейках, фуфайках и куртках «шишкари» — кедровщики. Здесь и зрелые мужи и мелкая пацанва. Рядом с возлежащими по кругу — колоты, вальки — нехитрый скарб кедровщика. Почти все спят. Костёр, потрескивая, светится, догорает алым огнем из–под угольев. Светает.

Маневрирую с чемоданчиком между лужами. Просёлок параллелен железной дороге и в точности повторяет все её повороты, то отдаляясь от неё, то вновь с ней сближаясь. Через десяток вёрст вдали на склоне горы завиднелись жайминские избы. А ещё через некоторое время я уже в конце деревни возле дома, в котором по описаниям меня должен ожидать… Из–за угла тарахтя выворачивает мотоцикл с коляской. За рулём громадный мужичара с ручищами, в которых руль смотрится детской игрушкой.

В коляске лежит человеческое тело с заросшей щетиной засаленной мужской головой, запрокинутой неестественным образом. Всё вместе это — лежащее в коляске — напоминает кучу хлама. Если бы от водителя не разило со страшной силой всеми мыслимыми и немыслимыми видами алкоголя сразу, то совершенно невозможно было вообразить себе не только того, что он пьян, но даже и того, что он хотя бы на капельку выпивши. Настолько по трезвому он передвигался и смотрел.

Так я познакомился с Ивановым. Вообще же, это был не его участок работ. Просто возникла необходимость срочно выручить начальника строительства автодороги Зайцева, к которому с проверкой и ревизией явились три дня назад прокурор Медведев и налоговый инспектор Волков. Жизнь иногда почище анекдота: водителем у Медведева и Волкова, проверяющих Зайцева, был… Лисицын.

Бедный, бедный Зайцев! Только друг с вызывающей полное доверие простой несгибаемой русской фамилией Иванов мог его спасти! И спас. В коляске лежал не хлам, а прокурор района, проспиртованное тело которого Иванов вскоре успешно доставил к поезду и отправил по назначению. Примерно то же самое произошло и с Волковым, и с Лисицыным. Ну, а за машиной своей водитель проверяющих вернулся позднее и, разумеется, уже один. Запомнилось всё это потому, что самое нереальное в той незамысловатой истории — её абсолютная достоверность по поводу фамилий… Ну, и всего прочего, разумеется.

Старательская артель держала и терпела Иванова именно за его выдающиеся физические способности в деле уничтожения алкоголя и умение при этом не пьянеть. Или выглядеть таковым. Увы, сказок не бывает: через несколько лет тяжкой «работы» на благо артельщиков Иванов умер. Цирроз печени…

По насквозь промороженным окнам вахтовки заметались багровые отсветы. Всё. Мы на «Куюмбе‑2». Кое–как выволакиваю из машины свою окончательно занемевшую правую конечность.

В столовой целое меню: харчо, биточки, салат–обжорка, пирожки с повидлом, с мясом, чебуреки, на столах нарезанные луковицы, соль, расщепленный на дольки очищенный чеснок. По большому подвешенному к потолку телевизору — прямая трансляция передач НТВ. Почти дома, если не думать о многих сотнях вёрст тайги вокруг нас…

Заходят в столовку водители бензовозов, и тут же выстраиваются в очередь за селёдкой. Повариха, посмеиваясь, рассказывает мне после, что сама солит мороженую селедку, которую сюда, на «К-2», завозят с базы. Видать, посол украинский (повариха оттуда родом) пришелся по вкусу. С удовольствием пробую сам и убеждаюсь: не зря народ в очередь становится. Мужики в дорогу берут не только рыбку домашнего посола, но и пирожки с мясом, а вот с повидлом не берут. Видимо, мясо в пути для них важнее сладкого.

Круглые сутки гудит над «К-2» газовое пламя из скважины. По деревьям, словно по стенам, мечутся вокруг площадки странные ночные тени. Плавится воздух над факелом, клубами белого дыма, удаляясь в кромешную, морозную тьму.

Отпечатав документы, расписываемся в них — и я, и подрядчики: Лёха, Олег и Дима Злобин. Они торопятся обратно на свои объекты, и мы прощаемся. Вахтовка уходит. А я отправляюсь в свой самый дальний по счету «гостевой» вагончик досыпать остаток ночи. Нога болит уже не только в колене, но и выше, и ниже, и потому никак не удается успокоиться и заснуть. Закрываю глаза. Чернота. Не темнота, а именно чернота.

Открываю глаза: передо мной гигантская сорокаметровая в высоту полоса чёрного угля. Огромный чёрный кирпич длиной в два километра и шириной в пятьдесят метров: два миллиона кубометров угля! Я стою внизу, на дне карьера. Рядом ни души. Я кажусь себе невероятно маленьким возле этого нестерпимо чёрного колоссального кирпича. Сказать, что мне неуютно — ничего не сказать, ибо передать это ощущение нависшей чудовищной опасности, какое испытывает, наверное, любое живое существо, если ему вдруг приходится видеть перед собой нечто по величине своей неодолимое никаким разумом, словами невозможно.

Ну, что, дружище? Представляешь теперь: как в реальности выглядит абстрактная для тебя доселе цифра с шестью нулями?..

Слышу знакомый мягкий чуть картавящий голос, оборачиваюсь и вижу перед собой главного маркшейдера Переясловского угольного разреза Игоря Александровича Попова. Он торопливо, едва заметно заикаясь, рассказывает о текущих и грядущих планах, о недостающей (как всегда) технике — бульдозерах, самосвалах, о новом шагающем экскаваторе, который наконец–то запустили в работу. Потом разговор перетекает в нашу специфику: о методиках подсчета объёмов вскрыши, добычи, о горно–подготовительных работах, водонасыщенных горизонтах и так далее, и тому подобное…

Я почти успокоился. Мы поднимаемся на целиковую часть разреза, туда, где ещё колышется на ветру земная трава, и расстаемся у дороги, по которой Попов идет в сторону горняцкого посёлка. Вслед за ним спешит его любимый верный пёс. Чёрный, плотный — с нечеловечески тяжёлым взглядом… Той самой древней породы, которую называют «слугами дьявола», сторожащими врата ада. Той самой, которая служила Понтию Пилату, как о том пишет Мастер.

Кажется, сегодня вторник. Чёрный вторник. Я лечу в Абакан, а на дворе черный вторник для всей страны. Цены взбесились. Но рейсы не отменены, и трудяга Як‑40 с одним единственным пассажиром на борту, со мной, выруливает на взлётную полосу. Удивительное ощущение одинокости, когда вот так тебя отправляют в дорогу, а ни у кого из желающих улететь (кроме тебя) нет денег, чтобы отправиться в путь тем же рейсом. Я сижу в кресле, и нога моя ноет всё сильней.

Просыпаюсь среди ночи. Кажется у меня жар. Включаю чайник. Вода закипает. Пью чай. Ложусь в постель и долго пытаюсь заснуть.

Самолет разбегается по взлётной полосе. Оглядываюсь: это уже не Як‑40, а Л-410, маленькая «элка». Рассвет. По иллюминатору текут косые струйки воды. Мы, как в вату, входим в облачную зону и более из нее не выходим. Это сон. В нём, не открывая глаз, дремлют пассажиры, летящие куда–то — каждый к своей личной большой или малой цели. Я встаю, прохожу между рядов пассажирских кресел к кабине пилотов. И вдруг вспоминаю, где всё это видел: мы летим в Северо — Енисейск, на Соврудник. На дворе восьмидесятые годы, вылет из аэропорта Северный в черте города. Ширма, прикрывающая кабину пилотов полуоткрыта. Заглядываю туда и с ужасом вижу, что пилоты тоже спят. Вдруг замечаю тикающий будильник. Он отстукивает мгновения всё громче и громче, и вот уже яростно звенит. Лётчики протирают глаза. Самолет идёт на снижение. А я просыпаюсь от настойчивого стука в дверь вагончика.

«Привет! Я — Виталя.» В дверях стоит мешковатый плотный с добродушным взглядом парень. Его нарочито небрежная русая, волнистая шевелюра невольно вызывает какие–то поэтические ассоциации.

Утро солнечное, морозное, прекрасное, если бы не нога. Работа выполнена. Виталя на сегодня — главный на «К-2», по рации он уже договорился с геологоразведчиками о том, что в пять утра меня на базе будет ждать их «уазик», чтобы довезти до аэропорта в райцентре. А до базы меня докинет «уазик» Витали.

Что приятно, так это то, что куда бы я ни приехал, хозяева всегда угостят «странника» чаем. Так было и на Мессояхе, и в Газ — Сале у напористого Щербакова, и здесь, в окрестностях Куюмбы.

Мы с Виталей пьем душистый чай. Потом он извиняется и уходит по делам, а я почему–то вспоминаю… пролёт гусей над мессояхской тундрой прошлой осенью. Хорошо в тундре осенью, когда уже ни мошка, ни прочий гнус не портит настроения, и снега ещё нет, и солнышко всё ещё относительно высоко, и сыроватый воздух пахнет тундровой ягодой, грибами, мхами.

Огромные гусиные косяки шуршат крыльями в нежно–голубом небе… Красота! Даже слышно порой, как они на лету гогочут, переговариваясь между собой.

Здесь, в заснеженной дымчатой от мороза тайге, ничего такого нет, конечно. Оттого и воспоминания эти, и греют они душу, не хуже чая уж во всяком случае.

Господи! Как болит колено! Когда–то там, на Мессояхе–реке, был один человек по имени Дима Орисенко. Любил он напевать под нос, озорно глядя в лицо, какую–то старую задорную комсомольскую песенку о Севере и парнях из стали… Я — не летчик Мересьев и не парень из стали. У меня просто дико болит нога. А парнем из стали пусть будет кто–нибудь другой где–нибудь там, на сцене какого–нибудь шоу–центра или… Не хочу ничего знать, ничего–ничего, и не могу ни о чем думать: так невыносимо болит нога.

Я ковыляю потихоньку к своему вагончику. Моя конечность никак не хочет позволить мне увеличить скорость передвижения. Ну, да Бог с ней. Всё равно скоро уже домой.

Просыпаюсь сам. Выезжать надо в четыре утра, чтобы успеть к пяти на базу и пересесть в «уазик» геологоразведки. Внизу возле гаража уже стоит машина, тоже «уазик» — булка, но виталин, который не пойдет в райцентр, а только довезет меня и вернется на «К-2». Лица водителя я не разглядел, да это и не важно теперь: видно, что бугай здоровый. Руки — как у того Иванова. Чтобы не заснуть в пути он «врубает» кассету со стандартным походным водительским репертуаром полублатных песен. Музыка гремит по всему салону. Мы едем. Под лучами фар дорогу пересекают белые струи снега, они свиваются между собой, рассыпаются, как рой мошкары, и опять закручиваются в длинные живые полосы. Свет машины выхватывает из темноты кадры: деревья, деревья, а вот пустые незалесенные места пошли. Машина подпрыгивает на кочках: одна, вторая, третья. Мы мчимся через куюмбинские болота. Въезжаем в деревню. Кругом темно. Ни единого огонечка в Куюмбе. «На ночь дизель–генератор отключают», — поясняет водитель.

Снег усиливается. Избы, сараи, заборы — то выступают из темноты, то вновь пропадают в ней, словно призраки… Вот и позади Куюмба, маленький поселочек, подаривший своё имя всей местной тайге и разведочной площади. Посматриваю на часы: вроде в графике идём. Возникают белые, как заснеженные слоны, стога сена. Начались пойменные луга. А вот и Тунгуска. Скоро дорога пойдет веселее: по толстому речному льду, как по маслу.

Но пока едем вдоль берега, постепенно сближаясь с ним. Впереди замечаю габаритные огни самосвала и легковушки. Это «Тойота». В салоне горит свет, но никого ни в машине, ни рядом нет. И самосвал тоже кажется пуст. Странная группа, можно сказать, почти скульптурная в стиле арт–модерн. Безлюдье. Зябко поёживаюсь. Нога ноет всё настойчивее.

Минуем на скорости ледовый участок зимника. Приближаемся к противоположному пустынному берегу… Вот и баржа на берегу. Это значит, что вскоре мы окажемся на базе. С берега широкая капитальная автодорога пошла на подъем. Да, база рядом. Вот уже и нижний (потому что ближе к берегу) пост. Медленно поднимается шлагбаум, и мы устремляемся мимо вагончиков, общежитий, столовой, складов, нефтяных резервуаров и центральных мастерских к выезду. Ага, вот и он, пост верхнего выезда.

Что такое? Никакого «уазика» геологов здесь нет. Водитель идет выяснять ситуацию у охранников….

Охранник сказал: машина ушла пару минут назад. Ну, что? Догоним? Поехали? Погнали! Мы того «уазика» сейчас враз нагоним, не такое бывало. А тут — всего какая–то пара минут! Тьфу, и нет.

Ого, разогнались! А мы не улетим куда–нибудь в кювет? Нет, не улетим: машина — зверь, шофер — ас, не веришь? Смотри! Ух, в какой поворот вписались! А то! Легко! Шеф! Вжик–вжик — и в дамках! Смотри, как пуржит, не видно ж ни хрена! Это тебе не видно, а я вижу. Мы его ещё до «креста» догоним. А что такое «крест»? Перекресток. Его здесь вся шоферня знает; если кто запаздывает, то его — обязательно возле «креста» дожидаются, ага? Понял, вот только водила, которого мы догоняем не догадывается, что ему кого–то надо подождать. Так что вряд ли он там будет стоять.

Ты что делаешь?! Мы ж сейчас вылетим к черту с трассы! Шеф, если я не вернусь к восьми, Виталя мне башку оторвёт, сегодня комиссия должна приехать, а других машин в гараже для этого нет. На бензовозе или грузовике проверяющих не возят. Так что, потерпите маленько. Вжик–вжик, как в мультике. Гы–гы–гы…

Вот и «крест» проскочили — никого. Следы вижу, свежие, правда заметает их почти на лету. Что делать будем? Шеф, тебе улететь надо? Надо. Нога болит? Болит. Тогда поехали. Ещё минут двадцать проедем вперед и, если не получится догнать, возвращаемся. Только придётся немножко потерпеть. Что? Потерпеть, говорю, придётся! Мы ехали быстро? Быстро. Догнали? Нет. А теперь приготовься: взлетаем!

Я не пойму, как ты дорогу–то различаешь? Сплошной снег метёт! Кругом «молоко»! Да, я здесь столько лет езжу, сколько на свете не живут! Каждый поворот знаю, как пять пальцев. Каждую кочку…

Держись! Ух, как подпрыгнули. Кочка? Шут её знает: кочка, не кочка — проехали и ладно. Вот!! Вот габаритные огни появились! Вот я их вижу! Сигналь! Что толку! Если он в кабине у себя музыку врубил, а сам в такую погоду только вперед глядит, — ничего он не заметит и не услышит… Хоть ты ему в ухо сигналь! Бесполезно.

А, чёрт! Уходит! Да не уходит, а тебе вообще та машина пригрезилась спросонья. Не было там никаких габаритных. И сейчас нет. Есть! А я говорю: «нет, и не было»! Если мы вылетим с дороги и врежемся куда–нибудь, нас найдут? Найдут, не боись! Хотя, может, и не сразу! С Богучан бензовозы пойдут по этой дороге после обеда. Найдут. Кто его знает, снег, смотри, какой валит! Следы заметет махом. Проедут и не заметят. Запросто. Тогда тормози! Тормози уже, «супермен», тормози, говорю! Не догнали и ладно. Хорошо, хорошо, вот ещё пару поворотов сквозанем и назад. Ага?

Может, не надо? А–а–а-а! Смотри! Я же говорил! Смотри — вот же они — габаритные! Где? Да вот же! Не вижу! Сейчас догоню, увидишь! Стой, не надо! Пожалуйста! Догоним! Это не огни, тебе опять мерещится! Нет, не мерещится! Я тебе докажу! Стой, врежемся! Стой! Стооой! Не надо, не на!… Ах, ты! Заносит! Заносит! Ай! А–а–а!! Падаем!! Падаем!!! … Держись!!! Держись!!!! Дер..

Дедушка! Там меня какая–то тётя зовёт. Я боюсь, дедушка! У неё на руках сидит маленькая девочка. Вот такая маленькая. А эта тётя плачет и меня зовет. Спрячь меня, дедушка. Она там, возле огорода. Да, да, это она. Мама?.. Мамочка, мама, это ты, мама? Правда? А это кто? Сестрёнка моя младшая? Моя? Мааама! Мне страшно, мама, а вдруг это не ты? Я так давно не видел тебя, мама. Ой, мама, какая же ты красивая! Какое на тебе платье зеленое с листочками… Аби! Аби! Мама! Мама приехала!

Ты слышишь, аби, моя мама приехала! Скорей, мама, идём, идём. Я покажу тебе всё. Ты увидишь: тут речка такая, дом, лес, ребята в футбол играют, мама моя, дай мне руку, мама, не отпускай меня больше никуда, мама, пожалуйста, не отпускай…