Нет, климат все-таки изменился. Середина августа, а город плавится в сумасшедшей жаре, ледяной воды не достать ни за какие деньги, холодильники просто не успевают ее охлаждать.

Я спускаюсь на станцию метро — душно, все распаренные и полумертвые, люди еле ползут, я обгоняю пузатого дядьку в шортах и майке — и замираю на полушаге, потому что рядом с колонной расположились они… ноги. Нет, даже не так — НОГИ. Это что-то потрясающее и неописуемое, если где-то на небесах и существуют идеальные ноги, то сегодня они спустились на грешную землю, и мы имеем честь их лицезреть. Они бесконечны, мне в голову лезет какая-то дурная американская комедия, где камера ехала по ногам красотки вверх, вверх и вверх минуты две, а ноги не заканчивались. Только здесь это наяву, и я понимаю, что если провести по ним взглядом снизу вверх, то с меня точно свалится шляпа, которой на мне на самом деле, конечно, нет.

И главное, что выше ног может просто ничего не быть, они прекрасны сами по себе, они — единственное светлое пятно на этой станции, все остальное несущественно и неинтересно. Да, снизу на НОГАХ сандалии со шнуровкой на воооотаком каблуке, а сверху НОГИ кокетливо прикрыты высоко обрезанными джинсовыми шортиками. Еще выше болтается замшевая коричневая сумка с бахромой, жилетка на голое тело и длинные черные волнистые волосы, увенчанные шляпой без тульи. Лица девушки не видно, да оно и неважно совсем.

Я ловлю себя на том, что хоть и стремлюсь мимо, но делаю это крайне медленно, и голова у меня, как гироскоп, сохраняет неизменное положение в пространстве. "Нечего пялиться!" — мысленно рявкаю я и все-таки продвигаюсь дальше. В этот момент у меня тренькает телефон, и я зависаю над пришедшей смс-кой — “Ты не туда смотришь”. Что ты хотела этим сказать?

Ехать мне недалеко, выхожу на третьей станции и топаю к эскалатору. И тут понимаю, что Иисус любит меня — потому что на эскалаторе никого, и только десятью ступеньками выше — они. НОГИ.

А потом до меня доходит, что смотреть нужно не только на них, нет, главное действо разворачивается как раз на соседнем эскалаторе. С теми, кто едет вниз. Боже, какие лица! Это неописуемо, это прекрасно, это истинное наслаждение, это круче, чем созерцать обладательницу НОГ. Я сразу понимаю, почему говорят, что в публичных домах возможность подглядывать за тем, кто уже подглядывает, продают по двойной цене.

У людей стекленеют глаза. Выпячиваются челюсти. Поджимаются губы. Сворачиваются шеи.

А тут еще эскалатор заканчивается, и НОГИ делают шаг вперед. И еще, и еще, покачиваясь на каблуках. Бахрома на сумке взлетает в такт шагам, волосы развеваются, девушка идет к выходу со станции, оставляя за собой шлейф тонкого, но насыщенного аромата. Черт, как же он называется?

Дяденька, торгующий батарейками на лотке у стеклянных дверей, и заспанного вида милиционер неподвижно замирают в неудобных позах, мент багровеет. Навстречу девушке идет бабулька, останавливается на миг, отворачивает голову в сторону и, как в паршивой книжке, смачно плюет — "Тьфу!"

Я смеюсь чуть ли не в голос, иду следом и молюсь, чтобы этот спектакль не заканчивался. И он длится еще какое-то время — встречные женщины отводят взгляды, мужики наоборот — но ценнее всего самый первый момент, когда люди замечают это чудо — у них на мгновение делаются абсолютно пустые лица, на которых ничего не написано, словно они не могут решить, как им реагировать — выругаться или восхититься.

Потом девушка сворачивает к встроенному в стену магазинчику с косметикой, а я прохожу дальше, напоследок мазнув взглядом по ее плечам под жилеткой — плечи тоже хороши, но ноги круче.

В следующий момент я обнаруживаю себя перед табачным киоском и понимаю, что мне хочется закурить. Смешно, я уже не помню себя с сигаретой, это было даже не в прошлой, а в позапрошлой жизни, но вот поди ж ты… До сих пор нравится, когда пальцы пахнут табаком, до сих пор иногда стреляю сигаретку, катаю в ладонях, разламываю и вдыхаю запах сырого табака. Правоверные курильщики казнили бы меня за такое расточительство.

Надо двигаться дальше.

В древние времена в ад спускались, а я поднимаюсь по ступенькам и попадаю прямо в пекло. Это как удар под дых, в метро было душно и влажно, а здесь великая сушь и марево над асфальтом, если не поберечься, то можно испариться, истаять, взлететь в безоблачное небо…

Я в темпе устремляюсь к парковке — моя машинка наверняка тоже превратилась в филиал ада, но кондиционер может сделать из него хотя бы чистилище. Щелчок дверцы, нагревшаяся обивка сиденья обжигает даже через брюки, и этот запах, запах — дышать совершенно невозможно, я смотрю прямо перед собой и боковым зрением вижу, как дрожат мои руки на руле, главное — не повернуть голову, нельзя, не смотри туда… поздно! — острые колени, сумка с бахромой, джинсовая жилетка на голое тело, мне нечем дышать, мне больше не нужно дышать, ты запускаешь руку в волосы и стаскиваешь этот кудлатый парик вместе с идиотской шляпой, на какое-то мгновение задерживаешь его в воздухе и забрасываешь на заднее сиденье, черт, никогда не любила блондинок, ну надо же было так вляпаться… На мое лицо наползает кривая, совершенно похабная усмешка, двое идиотов в тонкой жестянке посреди плывущего сквозь лето города, и твоя ладонь на моем бедре обжигает сильнее солнца.

— Как называются твои духи, снова забыла? — каркаю я.

— Какая разница? Третий год запомнить не можешь, — ты запрокидываешь голову, влажный проблеск зубов, ямочка на щеке… — Ну вот что мне с тобой делать?

— Я уж и не знаю.

— Зато я знаю. Поехали!

Много позже, уже ночью, ты просыпаешься и сонным голосом бормочешь:

— А почему у нас в коридоре свет горит?

— Это я на тебя смотрю. Это чтобы лучше видеть тебя, девочка.

— Хорошо… — в полумраке твоего лица не видно, но я слышу, что ты улыбаешься. — Да, в следующий раз твоя очередь меня удивлять, — ты стучишь меня пальцем по спине. — И я хочу видеть тебя в юбке.

— Чегооо?! — взвиваюсь я, матрас начинает колыхаться. — Какая еще юбка? Смилуйся, государыня рыбка, у меня и юбки-то нет ни одной! Ты же знаешь, я их вообще не ношу!

— Ты до меня много чего не делала — это раз. И я, если ты заметила, тоже не любитель шастать по городу в совершенно непотребном виде.

— О да, заметила, — смеюсь я. — Своим прекрасно-непотребным видом ты всего навсего парализовала работу общественного транспорта, ну и пару десятков человек пришлось водой отливать. И черт меня дернул тогда брякнуть, что чем дольше мы друг друга знаем, тем сложнее друг друга удивить!

Ты приподнимаешься на локте.

— С тобой — вообще ничего сложного. Давай, теперь ты меня удиви. Хочу юбку. Понятно?

— Как пожелаешь, государыня рыбка. Будет тебе новое корыт… юбка, то есть.

Я слышу твой смех, я смеюсь в ответ и судорожно припоминаю, нет ли у меня знакомой монашки-схимницы, чтобы одолжить соответствующий наряд, включая дерюжную юбку в пол, растоптанные башмаки и клобук с черепушками. Заодно можно и пожертвований насобирать. Но это будет уже в сентябре, потому как на нынешней жаре в таком прикиде можно только в обморок грохнуться. Так что пока придется удивлять друг друга подручными средствами.

А потом я притягиваю тебя к себе и жадно целую, мой язык проникает к тебе в рот, и я не просто горю — я плавлюсь. Найдена точка плавления для моего тела. Для этого всего лишь надо было провести сорок минут на несусветной жаре и полюбоваться своей девочкой вместе со случайными прохожими. Если бы я была металлом, то очевидно, не самым дорогим и не особо популярным, потому что он плавился бы только при наличии тебя, а ты уж точно была бы платиной. Тут мои губы начинают расплываться в улыбке.

“Что?..” — не отрываясь от меня, шепчешь ты. Я не отвечаю и лишь еще более жадно впиваюсь в твои уста. Я представляю, как надеваю одну из твоих юбок и непременно — высокие каблуки, как плыву сквозь знойное марево и стараюсь вилять бедрами, как ты смотришь на меня и движешься следом. И мы идем в нескольких метрах друг от друга, но все равно вместе, ибо идем к одному и тому же — слиться, сплавиться воедино и улететь. И плевать, если весь город смотрит. У меня с ним разные точки плавления, а с тобой — одна.