— Как люди образованные, а не жалкие рабы предрассудков, господа не будут против того, чтобы лишние места в их купе заняли попутчики!

Максим Максимович Грушевский всегда говорил о себе, что он человек Александровской эпохи, то есть либерал и гуманист. Посему прямо возразить на смелое заявление юноши в студенческой тужурке ему было нечего. Так что, хоть и подивившись смелости, которая в его времена называлась бы наглостью, он лишь отчаянно пошевелил своими роскошными белоснежными усами и прокряхтел нечто вроде «однако же…» и «но позвольте-с…». Чернокосую, всю в родинках спутницу самоуверенного студентика эти маневры впечатлили настолько, что краска сошла с ее круглого лица и сделала вполне видимыми россыпи веснушек по щекам и вздернутому короткому носику.

Поскольку поезд уже отправлялся, а кондуктор бегал по вагону с ополоумевшим видом погорельца, Грушевский смирился с непрошеными попутчиками и опасливо устроился на бархатной скамье напротив молодых людей. Второй законный обитатель купе по своему обыкновению не произнес ни слова, хотя именно он и выложил по семь рублей двадцать пять копеек за первый класс в международном вагоне. Он совершенно не выказал никаких признаков недовольства, и даже не вполне оставалось ясным, заметил ли он прибавление в их обществе. С задумчивым видом он сидел у окна и рассматривал закорючку на билете, поставленную кассиром Петергофского вокзала, с которого по Варшавской железной дороге в данный момент отъезжал поезд в Лужскую губернию.

— Не трусьте, Сонечка, — покровительственным тоном успокоил свою знакомую студент. — Я же говорил, что капиталисты тоже люди. Как просвещенные индивидуумы, они понимают, что это нелепо и деспотизм, ехать одним в таком просторном купе, когда всякие другие страдают третьим классом. Господа, позвольте представиться! Это Соня Колбаскина, студентка высших женских курсов при Психоневрологическом институте. — Студент на всякий случай ткнул пальцем в сторону единственной особы в купе, которая могла бы носить женское имя. — Я Николязд. Николай Зданевич, футурист.

Максим Максимович, как всегда, когда с ним приключалось что-то ошарашивающее, принялся мысленно философствовать — на основании подмечаемых в действительности мелких примет идти от деталей к общему. Новое поколение казалось ему странным и чуждым, но отчего-то страшно симпатичным. Вот, например, сии молодые люди даже выглядели непривычно. Барышня в круглых очочках, черной соломенной шляпе с прямыми полями и в скромном темном институтском платье крепко прижимала к животу свою сумку, будто защищаясь ею от разбойников. Юноша, совсем напротив, воинственно задирал голову, как гладиатор на арене цирка. На рукаве студенческой тужурки была повязана траурная лента. Грушевский с сочувственным уважением покосился на вялый букет черных цветов в его руках.

— Она объелась конфет и совершенно не в состоянии перенести двух часов дороги третьим классом, — продолжал разглагольствовать юноша, не обращая внимания на запунцовевшую девушку, которая незаметно пнула его по ноге. — Формально у всех пассажиров равные права, ведь мы тоже заплатили за проезд! Еще и подороже вашего, если учесть разницу в доходах.

Внимательнее оглядев непрошеных гостей, Максим Максимович не заметил никаких следов недомогания на румяной физиономии девушки. Наоборот, вид она имела цветущий, как и полагается юным здоровым девицам с толстой черной косой, плотной, как колбаска, фигурой и ясными чистыми глазенками. Вся она была, как свежий выборгский крендель с пылу с жару в булочной Андреева. Барышня, правда, страшно стеснялась и смотрела все больше на свои остроносые ботинки с резиной по бокам и с ушками, чем на спутников.

Коля оказался юношей весьма общительным и разговаривал с подкупающей прямотой и юношеской горячностью. Его энтузиазм невольно увлекал Максима Максимовича, истосковавшегося в добровольном уединении, почти схимническом затворничестве, на которое он обрек себя после кончины горячо любимой супруги и выхода в отставку. Отставной патологоанатом, титулярный советник Максим Максимович Грушевский так привык к однообразной своей жизни, что рядовое событие, обычное для недальних путешествий, было одним из самых ярких пятен в его теперешней жизни. Прежде, еще до смерти Пульхерии Ивановны, все казалось цветным: будни четвертого участка Рождественской полицейской части Санкт-Петербурга, тихие вечера в уютной квартирке на Гороховой, летние вакации на дешевенькой дачке в Сестрорецке… Детей им с Пульхерией Бог дал двоих, да тут же и прибрал еще во младенческом возрасте, так что доживали свой длинный век они с женой вдвоем, в любви и полном согласии.

Поэтому, когда супруга оставила его, однажды тихо отойдя во сне, Максим Максимович почувствовал, что закончилась и его собственная жизнь. Но по какой-то ошибке мертвец продолжил проживать чей-то чужой век в незнакомом мире. Он все еще куда-то ходит, чем-то дышит, что-то говорит. Воспоминания и тени прошлого не утешали, работа не приносила удовлетворения, прожитое и заслуги не внушали гордости. Не став даже слушать уговоры начальства, он вышел в отставку, когда пришел его срок, и засел в пустом доме в ожидании, когда и он, так же во сне, тихо отойдет в мир иной, где встретит свою ненаглядную Пульхерию.

Днями и ночами напролет сидел он в своем стареньком продавленном кресле и смотрел в противоположную стену. Взгляд уныло застывал на цветке в пыльной кадке, увядшем без заботливых рук милой хлопотуньи. С тоскою замирал на образах с давно не горевшей лампадкой. Перебирался на «Ночь» — гипсовый барельефик Торвальдсена под стеклом. Был еще некогда парный к нему — «День», да потерялся в длинной череде переездов. На оставшемся барельефе женщина с ангельскими крылами летела куда-то, прижимая к груди двух спящих малюток. Наверное, так сейчас Пульхерия летит где-то с их умершими детками… А затем тоскующий взор невольно застревал на полочке с тонкими брошюрами и книжками поэтических сборников. В свое время немало потешался он над женой за любовь к современной поэзии, и как, бывало, по-девичьи краснела Пульхерия Ивановна и махала на мужа пухлой ручкой. От неизбывной ипохондрии он стал читать собрания сочинений, которыми так увлекалась покойная. Поначалу просто перелистывал тоненькие книжки и журналы, чтобы хоть как-то приблизиться к покинувшей его супруге. Но постепенно он увлекся свежими незнакомыми голосами и непонятными песнями, льющимися со страниц с россыпями черных буковок. Сердце трепетало при виде отметок у неровных столбцов или потертых уголков страниц, некогда часто перелистываемых другой читательницей.

Сонечка немного освоилась в незнакомом обществе и сразу же заметила книжку, отложенную Грушевским в сторону. Зачитанный томик «Стихов о прекрасной даме» с белыми колокольчиками над вязью названия. Разговор зашел о современной поэзии. Коля категорически отрицал ценность символистов, проча будущее исключительно новаторским экспериментам в области языка. Продекламировал наизусть манифест Маринетти, вождя европейского футуризма. По его признанию, Коля и сам баловался стихами — Дай найти мне любовь средь исканий, Очаруй, увлекая, пьяни! Ха-ха! — но сейчас пишет все больше прозу (вместе с Васей Крученых он решил написать книгу без единого старого русского слова!) и устраивает художественные акции. Он живо изложил свои взгляды буквально на все на свете. В том числе и на любовь. Любовь? А как же, естественно, надел студенческую тужурку и влюбился. Но все это уже в прошлом, ткнул он в траурную повязку на рукаве и неотвратимо увядающие тюльпаны черного цвета, которые небрежно теребил в руках.

— Удивительная молодежь пошла, — не сдержавшись, воскликнул Максим Максимович. — То ли было в наши времена! Вам всего четырнадцать… пятнадцать… с половиной…

Он споткнулся, заметив недовольную мину на лице оратора, который нехотя поправил:

— Шестнадцать. Будет через полгода. Но возраст не имеет никакого значения.

— Совершенно никакого, — зардевшись, подтвердила Соня и продекламировала: — Сбейте оковы, дайте мне волю, я научу вас свободу любить!

— А сама окурки за Блоком собирает! — перебил ее Коля.

— Как вы можете, Николай… это подло!

Под укоризненным взглядом Максима Максимовича Коля извинился перед барышней и продолжил рассказ о своей артистической деятельности. Но ведь и правда, искусство уже пережило все эти ваши шелка и туманы, оно должно отражать современность, иначе оно не искусство! Скандал — вот цель и даже содержание его. Вот сейчас, например, в Москве его хорошие товарищи устраивают замечательную в этом смысле выставку «Ослиный хвост». Смелые художники Миша Ларионов и Наталья Гончарова.

— Тезка той самой?! — ахнул Грушевский.

— Потом будут про жену Пушкина говорить как об однофамилице «той самой», — раздраженно отмахнулся Коля, отчего на пол посыпались крашеные лепестки несчастных тюльпанов. — По-моему, изображение полуботинок и дороже, и выше, и полезней всех мадонн Леонардо да Винчи. Надо изображать жизнь большого города! Надо писать пощечины и уличные драки!

Вот, например, он и еще несколько футуристов задумали акцию с целью театрализации жизни — раскрашивание живых людей. Мужчин раскрашивать несложно, было бы желание художника, а вот с женщинами труднее. Мало кто из них настолько сознателен, чтобы позволить нанести черную краску на половину лица. Правда, они получили согласие одной смелой дамы предоставить для нужд современного искусства все свое тело. Но по доносу тупой и отсталой мещанской публики им запретили раскрашивать обнаженные женские груди. Просто позор!

— Позвольте поинтересоваться, — Грушевскому с трудом удалось вставить слово в поток праведного гнева, исторгнутого несовершенствами мира из благородной футуристической груди юноши. — А нельзя ли, mademoiselle Колбаскина, взглянуть хоть одним глазком на Блоковские эээ… раритеты?

— Нну, хорошо, — с сомнением протянула барышня и стала копаться в саквояже. На самом дне, под пачками каких-то прокламаций, лежал белый платок с вышитыми вензелями. Развернув его, она продемонстрировала три-четыре сморщенных окурка, удостоенных лобызаний священных уст. Правда, вид у них был такой же жалкий, как и у всех остальных выкуренных недорогих папирос.

— Глупости какие в головах у девиц! — презрительно скривился Коля. — Это же надо, шпионила за несчастным поэтом до самого дома, собирала брошенные папиросы, еще и к ручке его двери небось в поцелуе прикладывалась, тьфу!

Жаркая волна, захлестнувшая несчастную барышню, выдала ее с головой.

— А сам-то хорош! Знаете, куда он едет? На свадьбу своей богини в шелках и туманах! Нужен он там больно, его никто не приглашал!

— Помолчите, Софья, — резко парировал Коля, — а не то вы не довезете свои прокламации до крестьян, которые и читать-то не умеют!

— Очень даже умеют! Зачем бы тогда Зимородову школу открывать? Ага, съели!

— Господа, господа, — осуждающе проворчал Грушевский и покачал головой. Пристыженная молодежь перестала пререкаться.

— Действительно, Сонечка, — усовестил все же барышню Коля, — постеснялись бы иностранца.

Он имел в виду спутника Максима Максимовича, который до сих пор не произнес ни слова, хотя, как только увидел платочек с окурками, достал инкрустированный портсигар и задымил гаванской сигарой на все купе.

— Вообще-то принято спрашивать у присутствующих дам разрешения закурить, — отважилась Соня сделать замечание незнакомцу.

— Но ведь вы собирали окурки, — резонно заметил тот на чистейшем русском языке, чем опровергнул романтичную версию о своем возможном иностранном подданстве.

— Не затем же, чтобы курить!

— А зачем?

Грушевский, будто только что вспомнив о своем товарище, сначала бросил осуждающий взгляд на курильщика, а затем, заметив, что Соня начинает покашливать, просто потушил сигару сам, для чего аккуратно вынул ее из длинных пальцев спутника. Курильщик лишь грустно вздохнул и уставился в окно на пролетающие поля с поднявшейся уже зеленой порослью пшеницы, живописные рощи и сосновые полянки.

— Тюрк Иван Карлович, — запоздало представил товарища Грушевский.

— Тот самый?! — воскликнула девица, с интересом поедая глазами странного попутчика, будто он только что материализовался из пустого воздуха, а не ехал с ними в одном купе всю дорогу.

— Это конгениально, — расширил глаза и Коля. — Придет время, и всех безумцев выпустят на волю, они смешаются с нормальными людьми, а в домах умалишенных и тюрьмах будут сидеть варвары мещане и скучные фармацевты!

— Сомневаюсь, — возразила Соня. — Сумасшедших не будет вообще. Потому что не из-за чего будет сходить с ума, так как в будущем искоренят социальную несправедливость, самодержавие и все в этом роде.

И будто за подтверждением этих смелых прогнозов все хором уставились на Ивана Карловича.

Надо признать, что именно как о сумасшедшем Грушевский и сам узнал о своем компаньоне впервые. Еще до того, как прочел в нескольких газетах, много солиднее «Петербургского листка», заметки о возвращении на родину безумца миллионера, представителя одной из самых знатных фамилий империи. И о «темном пятне на сияющем собрании отечественного дворянства».

Василий Михайлович Копейкин, старинный друг по университету, который продолжил научную карьеру, в отличие от Грушевского, застрявшего на скучном поприще казенной службы, неожиданно пригласил заехать к нему в Мариинскую больницу.

— Понимаешь, старина, меня попросили подыскать достойного человека в качестве компаньона и личного доктора для одного чудака, — сразу приступил к делу профессор Копейкин, расхаживая по кабинету и куря папиросу, которую зажал пинцетом, чтобы не марать руки перед следующей операцией. — Он, видишь ли, не то чтобы болен, а скорее не здоров. Черт их разберет, изломанных дворянчиков. Этим экземпляром несколько лет занимался один швейцарский психиатр, у которого бедолага и жил. И вот наш идиот возвращается, так сказать, на родину, а родственники опасаются, как бы он здесь чего не учудил, с непривычки к родному воздуху.

— Но помилуй, Вася, это не моя специальность, я ведь больше дело имел с мертвыми, чем с живыми!

— Вот и прекрасно, он, говорят, такой и есть, в смысле, смирный совсем. Да послушай же, тебе не придется делать ничего сложного или хлопотного. Поездишь с ним по близлежащим губерниям, он задался целью осмотреть картинные собрания в имениях родственников и знакомых. Очень обяжешь, друг, позарез нужны деньги на новый корпус для рожениц. И тебе не повредит, а то сидишь в своем пыльном углу, с тех пор как… Ты мне давно уже не нравишься, старина, давай прекращай-ка это свое пещерничество. Ну, вот и сговорились, вот и славно!

— Да постой же ты, чудак-человек, право… — кинулся возражать Максим Максимович.

Но Василий Михайлович и слушать его не пожелал, мигом выскочил из кабинета, прокричав сестре, чтобы нашла у него на столе какое-то письмо от попечителей Мариинской, князей таких-то, и отдала его доктору Грушевскому. Пока та искала нужные бумаги, гость задумчиво рассматривал коллекцию древнеегипетских статуэток, стоявших в стеклянной горке, вперемежку со склянками, в которых плавали обесцветившиеся в спирту органы. Василий Михайлович умудрялся находить время еще и для своего хобби — медицины Древнего Египта и все мечтал выкроить как-нибудь годик-другой да махнуть с экспедицией в Египет. Недавно один английский лорд, друг по переписке, прислал ему в качестве приманки настоящий скальпель, найденный в гробнице придворного врача фараона девятнадцатой династии. Но вот похожая на моль сестра с желтыми бровями и ресницами, будто обесцвеченными в перекиси, принесла конверт, в котором лежало письмо с «любезной просьбой» и визитка фрейлины Ее Императорского величества вдовствующей императрицы Марии Федоровны, высочайшей патронессы Мариинской больницы.

Грушевский вышел на Литейную, побродил среди книжных развалов устроенной перед Мариинской уличной книготорговли. Зачем-то купил подшивку старых журналов «Нивы». Мимо прогремела конка с неизменными призывами «пить коньяк Шустова» и «растить усы при помощи Перуина» на синих бортах. Бездумно скользнул по обложкам предлагаемых книг. «Вавочка» и «Счастье» Вербицкой, Бебутов, Брешков-Брешковский… Споткнулся на открытках с голыми нимфами, плюнул в сердцах. Продавец, похожий на задорную таксу, подскочил к нему, словно по сигналу охотничьего рожка к дичи:

— Чем-с изволите интересоваться? — Ушлый малый с профессиональной чуткостью определил, что сальности покупателю не по вкусу. Модные усики остренько вздернулись, черные глазки загорелись. — Обратите внимание, любопытный материал в последнем выпуске «Вестника французской графологической школы». Громкое дело с участием нашего соотечественника — известного чудака князя Тюрка.

— Что-что? — очнулся Грушевский. — Того самого, который…

— Вернулся на родину, осиянный скандальной славой, — услужливо кивнул малый. — Он, и никто иной, устроил конфуз во время аукциона, на котором продавалась знаменитая рафаэлевская «Мадонна с вуалью». То есть почтенная публика думала, что рафаэлевская, пока князь Тюрк не доказал, что подпись на картине фальшивая. Чем опровергнул авторитетное заключение французских экспертов-графологов. Так наш русский идиот посрамил заграничных специалистов!

В конце статьи поместили фотографию того самого Т. Это оказался человек с исключительно благородной внешностью молодого Дон Кихота, худощавый, застывший в какой-то неудобной позе и пристально смотрящий прямо в глаза Грушевскому. И хотя он имел вид человека, забывшего, где находится, но сосредоточенность и спокойствие в его глазах убеждали, что он несказанно далек от сумасшествия или слабоумия. Неужели это именно его, обладателя такого проницательного взгляда и уникальных способностей, на родине в один голос обвиняют в идиотизме?! Здесь, однако, загадка, решил про себя Грушевский и отправился прямиком во дворец на Невском, по адресу, указанному в письме Васе Копейкину. Уж больно любопытным показалось ему знакомство с человеком, утершим нос лучшим парижским докам. К тому же совестно было перед профессором Копейкиным даже не попытаться ублажить попечителей его драгоценной больницы.

Для себя он твердо решил оставить свою новую должность, как только подберется другой кандидат, которого обещал ему Копейкин. Хотя его компаньонство никакими хлопотами не грозило, но чувствовался во всей этой истории неприятный запашок. Родня Тюрка вела себя в высшей степени вежливо и холодно. Впрочем, виделся он лишь с теткой несчастного Ивана Карловича, весьма знатной дамой такого высокого полета, что никакого другого повода для знакомства Грушевский себе представить не мог. Фрейлина Ее Императорского величества приняла старого полицейского доктора в своем дворце на Невском проспекте. Говорила коротко и вежливо, как с лакеем, хотя и предложила чаю, от которого гость предпочел отказаться.

Едва взглянув на рекомендательное письмо, фрейлина потребовала паспорт Грушевского. Бессрочный паспорт, выданный еще в тысяча восемьсот девяносто пятом году, не имел фотографии. В графе «На основании каких документов выдан сей паспорт» значилось бесхитростное: «лично знаком». Этот документ Максим Максимович выправил, когда ездил в Самару по делу фабриканта Выродова — местному врачу, не знакомому с судебной патологоанатомией, требовалась консультация специалиста. Прочитав паспорт и чуть поморщившись, словно он дурно пах, Анна Владимировна пригласила своего племянника.

Перед Грушевским предстал высокий, худой человек с чрезвычайно неэмоциональным лицом. Да и вся его фигура отличалась некоторой нескладностью и неподвижностью, словно он был железным механизмом, который давно не смазывали. Человеком Тюрк оказался спокойным до крайности. До таких нечеловеческих пределов, что Максим Максимович про себя не уставал удивляться этой особенности его нового знакомого. Ростом он оказался много выше Грушевского, станом строен, руки и ноги имел чрезвычайно длинные. Глаза, так поразившие на фотографии, в жизни оказывали такое же сильное воздействие, а цвета и вовсе оказались удивительного темно-синего и вроде даже постоянно меняли оттенки, наподобие хамелеоновых. Впрочем, глазеть на него Грушевский не дерзнул, лишь вежливо поклонившись. И хотя Тюрк стоял перед теткой навытяжку, Максиму Максимовичу подумалось, что, возможно, его недомогание не требует таких забот и волнений, какие проявляет родня. Он-то ожидал увидеть едва ли не слюни, распущенные по манишке, а здесь вполне себе приличный человек.

— Иван Карлович Тюрк, — представился тот и поклонился с послушанием хорошо выученного пса.

— Максим Максимович Грушевский, очень приятно.

— Царица Агафья, урожденная Грушевская. Житие ее было 18 лет, — вдруг выпалил Тюрк.

— Что ты, батюшка? Нездоров, что ли? — сразу раздражилась Анна Владимировна, веко ее задергалось, а без того узкие губы сжались в тонкую нитку.

— В кремле видел. Некрополь в Архангельском соборе, надпись на одном надгробье царской семьи в допетровскую эпоху, — пояснил Тюрк. — Рядом царевич Илья. Житие его было шесть дней.

Так Грушевский впервые узнал об одной очень редкой особенности Тюрка — феноменальной памяти на любые тексты, печатные ли, высеченные или рукописные.

— Что за Агафья? Почему Агафья? Немедленно говорите, сударь. Тоже в родстве с Романовыми? — требовательно подняла бровь Анна Владимировна, с трудом успокаивая бурю негодования. Нетерпеливо постукивая сухой ладонью по ручке кресла, она с подозрением воззрилась на гостя. Сходство дама имела не с человеком, но с грифом: и одета в черно-белые перья, и воротничок высокий, и глаз в монокле вращала совсем золотой.

— Это, изволите видеть, моя прапрапрабабка. Молодая была образованная боярышня, знала несколько языков, приглянулась взошедшему тогда на престол Федору Алексеевичу, сыну Марьи Ильиничны Милославской и царя Алексея Михайловича. Но умерла в юности при родах. Так что формально не в родстве… — замялся Грушевский. Фамилия его действительно была древней и уважаемой, но семья давно обеднела и уже много поколений жила своим трудом. Вот уж не думал, что придется смахнуть пыль веков с имен своих пращуров перед лицом такой знатной слушательницы.

— Ну, прощай, сударь, мне с Максим Максимовичем о деле надо поговорить. — Анна Владимировна не глядя протянула племяннику руку для поцелуя. Тюрк резко, словно на пружине, встал и с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул, развернулся и пошел к дверям, руки так и не поцеловав.

Фрейлина безнадежно вздохнула, опустила холеную кисть на подлокотник кресла. Но в этот момент Тюрк вспомнил, вернулся и схватил ее руку, основательно перепугав пожилую даму, уже начавшую было говорить с Грушевским.

— Видите теперь, как я страдаю? — с видом великой мученицы спросила она. — Иван Карлович — человек совершенно не светский. А пригласили мы вас ему в компаньоны для нескольких путешествий вблизи Петербурга. Сначала поедете в Свиблово. Там одна моя старая знакомая свою дочь-княжну замуж продает, тоже фантазерка. Ну, да я ей не судья. Там вас встретят, я списалась с управляющим. Даром, что праздник у них. Вы Тюрка подальше от людей-то приличных держите, авось и обойдется. О гонораре переговорите с моим секретарем.

— Мадам, — выпрямился Грушевский. — Я согласился помочь вам по просьбе моего друга профессора Копейкина. Если вам угодно отблагодарить его, средствам вашим будут рады в Мариинской больнице. Ее подопечные нуждаются больше, нежели старый слуга государя и отечества.

Фрейлина несколько удивленно приподняла бровь и сжала свои тонкие губы, еще раз оглядев стоявшего перед ней Грушевского. Помолчав, она подала ему руку и перекрестила:

— Ну, с Богом! Надеюсь, хотя бы против того, чтобы Иван Карлович оплачивал дорожные расходы, вы ничего не имеете. Вернитесь только до моих именин, а там посмотрим, куда дальше его везти.

Вся встреча заняла каких-то пятнадцать минут, на прощание княгиня подала сухую твердую ручку в бриллиантах и упомянула, что была бы весьма признательна, если бы Грушевский оставил в секрете от прессы и вообще от кого бы то ни было все, что узнает о Тюрке за время их компаньонства. Так и стал Максим Максимович компаньоном Тюрка, «настоящего и стопроцентного идиота», как его расписывали на все голоса газеты, которые Грушевский купил впервые с тех пор, как незабвенная Пушенька перестала класть их под утренний стакан крепкого чая в старом серебряном подстаканнике. А всего-то и предстояло доктору, что сопроводить Ивана Карловича в нескольких поездках по ближайшим губерниям, помогая по мере своих возможностей проведшему почти всю жизнь за границей племяннику знатной фрейлины в осмотре картин из ее личных собраний и галерей ее знакомых.

В следующий раз встретившись на вокзале, Грушевский и Тюрк только и сказали друг другу пару обязательных при светском знакомстве слов, и все. Впервые видел Максим Максимович человека, на лице которого даже изредка не ночевало никакого выражения. Ни удивления, ни проблеска радости, ни скуки, ни даже равнодушия. По большей части Тюрк думал о чем-то своем и глядел не наружу, а внутрь себя. Очень мало путешествовавший до сих пор Максим Максимович решил хотя бы на эту поездку не спешить. Тесно знакомиться с Тюрком, может, и бессмысленно, если учесть, как шатко их компаньонство. Но и загодя отказывать в возможной дружбе тоже глупо, вдруг он ему приглянется? И таки Тюрк ему больше понравился, чем нет. Огромную роль в этом сыграло одно маленькое происшествие, послужившее темой для многочисленных разговоров, поводом для удивленных восклицаний и причиной еще большей славы Ивана Карловича среди обитателей купе. А случилось вот что.

Когда Грушевский уже подробно познакомился со многими революционными взглядами Коли, когда Сонечка уже совсем бросила тушеваться не только перед солидными усами Грушевского, но и перед вполне безобидным и чисто выбритым Тюрком, а купе стало уютным и обжитым, как гостиная или любимая кофейня, что часто случается в путешествиях с приятной компанией, из коридора послышалось мелодичное позвякивание и робкое дребезжание, которое пыталось вплестись в уверенный перестук железных колес по рельсам.

— Желают господа чай, напитки? — соблазнял путников невидимый за запертыми дверьми купе буфетчик. — Пирожки от Филиппова с мясом, капустой, яблоками! Пирожное-комплимент от шеф-повара из лучшего вагона-ресторана на всей Варшавской железной дороге!

Взглянув на заскучавшую Соню и неловко отвернувшегося к окну Колю, Грушевский решил, что стакан чая подкрепит силы и не повредит даже девушке, у которой подозревались желудочные недомогания из-за конфетных излишеств. Однако в открытой двери возник не усатый буфетчик в белой куртке и колпаке, везущий блестящую тележку, на которой располагались оглашенные лакомства, а высокая женщина в темном, почти монашеском, платье и сером платке на плечах. Она не заметила, что Грушевский вовсе не для нее открыл двери, и вошла в купе прямо и уверенно, неся, словно хоругвь, картонку с наклеенным на ней листком.

— Ооо-ааа, — невнятно промычала она, предъявив публике картонку с объявлением и поправив тяжелую сумку на плече. Женщина оказалась на вид приличной дамой и настоящей красавицей, немногим за тридцать. Кроткие ее глаза взирали куда-то вверх, словно узрели ангелов у златого трона Творца, а не потолок самого дорогого купе в этом составе. В клеенчатой сумке виднелись книги. Увы, красавица книгоноша была слепа. Она на ощупь вынула из сумки несколько евангелий в красивом переплете с вытесненным на корешке крестом.

Тюрк с невероятной ловкостью умудрился схватить исписанный лист на картонке и тут же углубился в изучение текста, для чего воспользовался невесть откуда появившейся карманной лупой необыкновенной конструкции. Впрочем, Грушевский отлично знал, что обычно пишут в таких посланиях, которые разносили книгоноши, в случае, если сами не могли сообщить о продаже книг душеспасительного содержания и монастырских изданий евангелия с пространными комментариями какого-нибудь особенно красноречивого батюшки. Максим Максимович поморщился, но, вздохнув, совсем уже смирился с потерей полтинника, приготовленного для буфетчика, как тут Иван Карлович остановил его знаком.

— У вас, любезная, превосходный почерк, — пробормотал Тюрк и пригласил восхититься вместе с ним Грушевского. — Обратите внимание на эти черточки в заглавных согласных, такие бывают у высоких стройных брюнеток.

— Хм… — сконфузился за компаньона Максим Максимович. Он покраснел как рак, оказавшийся в кастрюле с кипятком. Несмотря на совсем краткое знакомство с юными Колей и Соней, ему стало стыдно перед ними за грубияна компаньона. Он шепотом одернул Тюрка: — Иван Карлович, бог с вами! Вы, верно, не обратили внимания, она ведь совсем слепая… Как, помилуйте, она могла что-то написать?

— Ну, что вы, со зрением у нее проблем нет, — не отвлекаясь от текста, возразил Тюрк. Грушевский не мог припомнить, чтобы хоть раз Иван Карлович поднял глаза на гостью. — Она отлично заметила и мой перстень, и ваши часы. С глазами все в порядке, чего нельзя сказать о речи.

— Еще бы, — возмутился, еле сдерживаясь, Максим Максимович. — Она же немая! Надеюсь, еще и глухая, и не слышит, как вы издеваетесь над несчастной!

— Вот эти точки и запятые определенно говорят о проблемах с речью, но не о полном ее отсутствии, — продолжал, ничтоже сумняшеся, князь. — Одну секундочку, это не картавость, это… да, совершенно верно, это акцент.

— Да кто ви такой ест?! — с заметным польским акцентом завопила вдруг женщина, выпучив глаза на Тюрка. Куда делись ее кроткий вид и благочестивое выражение невинного лица? Грушевский, открыв рот, во все глаза наблюдал за невиданным перевоплощением религиозной до ханжества книгоноши в разбитную и грубую бабенку, видавшую виды и тертую, как прошлогодний калач. Женщина распрямила угодливо согбенную спину и уперла руки в крутые бока. — Лайдак! Як сен поважашь! Как ви посметь оскорблять невинный пани со святыми книгами?!

— Судя по первой профессии, невинность не самая сильная ее сторона, — увлеченно воскликнул Тюрк, не обращая внимания на фурию, готовую выцарапать ему глаза и уже растопырившую для этой цели пальцы. — Обратите внимание на соединения между буквами в словах и расстояние между полями. Боюсь, из-за недостаточного самоконтроля и крайней вспыльчивости особа эта вряд ли будет процветать, промышляя без напарника, который сможет вовремя ее останавливать…

Тут дверь с грохотом отворилась, и давешний буфетчик, схватив мошенницу за шиворот, ловко выволок ее из купе, приговаривая на ходу:

— Простите, господа, не доглядел-с! Мешают тут господам, иди, иди, бог подаст!

Через секунду после того, как захлопнувшаяся дверь сыграла роль театральных кулис по завершении представления, публика опомнилась. Грушевский и Коля вскочили. Максим Максимович открыл дверь и выглянул в коридор, но не увидел ничего, кроме сиротливо поблескивавшей тележки с брошенными на произвол судьбы пирожками.

— Улепетнули! — восторженно констатировал Коля, выглядывая из-под локтя Грушевского. Преступников действительно и след простыл. Как им удалось моментально испариться в тесном коридоре едущего на всех парах вагона? Максим Максимович, потрясенный происшествием, уселся на свое место. Тюрк так ни разу и не отвлекся от картонки с каракулями.

— Но позвольте… как?! — не выдержал Максим Максимович, с изумлением вытаращившись на Тюрка. — Вы ведь ни разу даже не взглянули на нее!

— Зачем? — невозмутимо пожал плечами Тюрк. — Внешность, как и сущность, подделать проще простого, а вот почерк — совершенно невозможно.

— Да, вот вам и идиот! — хлопнув себя по коленкам, озвучил общую мысль Коля и радостно рассмеялся. Соня нервно хихикнула, скорее всего, не осознавая, каким странным образом впервые реагирует на происшествие. Невозмутимый Тюрк не обратил ни малейшего внимания на всеобщий восторг публики. Приподнятое настроение сохранялось у присутствующих на протяжении всего дальнейшего путешествия.

А поездка и сама по себе предстояла не лишенная приятности. Во-первых, летом всегда хочется устремиться прочь из пыльного, жаркого города на прохладное лоно природы. Во-вторых, имение Свиблово, находившееся в ста пятидесяти верстах от Санкт-Петербурга, гремело на всю губернию, и посмотреть на него было бы весьма любопытно. Имение это, кстати, принадлежало когда-то семье фрейлины и ее племянника Тюрка. Однако теперь оно находилось во владении богатейшего купца, чаеторговца Зимородова. С помощью своих баснословных капиталов он превратил почти заброшенное поместье со старинным домом екатерининских еще времен в передовое хозяйство с великолепным регулярным английским парком, тополями, вывезенными из Крыма, электрифицированным домом (со своим собственным почтовым отделением), доходными предприятиями в сельцах по всей округе и школой для образования крестьян.

Зимородов Андрей Карпович, богатейший и, по слухам, просвещеннейший представитель своего сословия, сделал все, чтобы имение, которому он прочил будущее своего родового гнезда, внушало мысль о том, что после хозяев-дворян им владеет семья не менее, а может, и более достойная. Он также числился почетным членом Московского совета детских приютов Ее Императорского Высочества великой княгини Елизаветы Федоровны и принца Ольденбургского, от имени которых организовал госпиталь при своих ткацких и кожевенных предприятиях недалеко от имения. Про огромный двухэтажный дом с четырехколонным портиком, озеро с живописными насыпными островами, огромный парк на собственных шести тысячах десятин земли не умолкая шумели все столичные газеты. К удивлению Грушевского, туда же ехали и его новые знакомые — Коля и Сонечка. Как, впрочем, подозревал Максим Максимович, и еще добрая половина пассажиров поезда, не считая собственных выездов и нанятых лихачей, которые скакали сейчас где-то по пыльным летним полям вдоль железнодорожных путей.

А дело было в том, что купец как раз надумал жениться. Насколько уяснил Грушевский, именно невеста чаеторговца и была той самой богиней, которая пробудила первое чувство в суровой душе футуриста. Да и госпожа Колбаскина ехала не столько ради жаждущих просвещения крестьян и рабочих Зимородова, сколько ради гостей на свадьбе. Среди них ожидалось появление многих людей с громкими именами, известными по обложкам популярных стихотворных сборников. Она с придыханием сообщила, что еще в Петербурге на вокзале имела счастье созерцать Брюсова с таинственной спутницей, возможно Ниной Петровской, которую считают новой Мари Дюплесси. А значит, будет почти все общество, которое с прошлой осени начало собираться по средам в знаменитой башне Вячеслава Иванова на углу Таврической и Тверской. Блестящее общество это намерено присутствовать на свадьбе миллионщика и одной из самых прекрасных, известных и очаровательных дам просвещенной столицы, а именно княжны Саломеи Ангелашвили, или Ангеловой, как ее представляли при дворе. По грядущей потере объекта своей любви и справлял траур Коля. Ее далекими предками были византийские императоры, потомки Алексея III Ангела, породнившегося с грузинскими царевнами, которые и передали ей в наследство невообразимую прелесть, красоту и ум.

Прибыв на станцию в Малаховке, от которой до Свиблова оставалось чуть больше версты, путешественники расстались. Летнее утро встретило всех приехавших горожан сияющим небом, свежим ветерком, ароматом листвы и разнотравья, криками торговок семечками и мороженщиков. Максиму Максимовичу, может, самому и неловко было бы явиться в незнакомый дом в столь знаменательный день, но человек он был подневольный, а Тюрку явно никакие приличия были неведомы. Грушевский догадывался, что Зимородову (а скорее, его управляющему) не хотелось отказывать родственнику знатной фрейлины, да и, в связи с ожидаемым наплывом гостей, без того забот полон рот. В конце концов, одним больше, одним меньше — один черт, решил про себя вслед за ними и Максим Максимович.

Сойдя с перрона, компаньоны попрощались с Соней и Колей и расстались с ними друзьями, сговорившись непременно встретиться у церкви, в которой собирались венчаться молодые. Церковь эту — храм Николы-Бережки в виде кулича и пасхи — Коля рекомендовал как масонское капище и обещал показать все тайные знаки, которыми, по слухам, изобилует иконостас и стены внутри. Загоревшись хорошенько рассмотреть каждый горящий светильник, шнур с кафинскими узлами, «всевидящее око» и змею, кусающую свой хвост, необычные для православного храма, Грушевский крепко пожал студенту руку, пообещав называть того Николяздом и другом.

Наняв лихача, Тюрк и Грушевский быстро домчались до въездных ворот усадьбы. Выстроенное по проекту самого Щусева, это примечательное сооружение вместе с привратницкой представало взору гостей в виде маленького замка в рыцарском стиле. Дом оправдал самые восторженные ожидания. Изначально строившийся с большим размахом дворец разделил судьбу многих построек екатерининских времен — яркое помпезное начало, резкое охлаждение и постепенное забвение. Хозяева, сменявшие друг друга на протяжении двухсот лет, почти не перестраивали и не ремонтировали дом, получил его в свои руки Зимородов едва ли не в виде романтичных руин.

Осанке управляющего и его роскошным бакенбардам позавидовал бы директор банка, одет он был на английский манер, так что Грушевский невольно одернул свой старенький летний сюртук из светлой чесучи. Сей солидный господин, к которому проводили прибывших гостей, сразу вспомнил письмо фрейлины, с хорошо скрываемым интересом незаметно оглядел Тюрка (едва обратив внимание на Грушевского). Почтя за благо встать из-за огромного стола красного дерева, он лично провел гостей по правому крылу первого этажа, небрежно указывая то на гаридон с жирандолью, то на бронзовый торшер, оставшиеся еще от первых владельцев усадьбы. С особенным пиететом и гордостью он демонстрировал новоприбывшим электрическое освещение, телефон и ванные комнаты с отдельными туалетами. В связи с наплывом гостей перед свадьбой в самом доме комнат не осталось, извинился управляющий, но уважаемым гостям приказано выделить домик в китайском стиле, сразу за теннисным кортом, куда их проводит старший лакей. На чье попечение управляющий их и оставляет, а сам удаляется.

Лакей оказался болтливым малым с хитрой рыжей физиономией, который пользовался полным доверием импозантного управляющего, вследствие чего и знал себе цену. Он продолжил экскурсию по дому, поочередно проводив экскурсантов через анфиладу парадных комнат — Голубая гостиная, Большая библиотека, Рыцарский зал, Главная столовая, Первая буфетная, Вторая буфетная, Античный зал и еще много-много всяких помещений, подавляющих своей роскошью и просто хрустевшей на зубах новизной. В какой-то момент осоловевший Максим Максимович вдруг понял, что в одном из пройденных залов он потерял своего подопечного. Бросились обратно, насилу отыскали его.

Нашли Тюрка в большом двусветном зале, стены которого от потолка до пола были увешаны картинами. Люди в старинных нарядах смотрели с портретов кисти признанных мастеров милой старины. Жан-Луи Вуаль, Ричард Бромптон, Август Ритт, Доменико Бранди — назубок выстреливал заграничные имена лакей. Все эти сокровища прилагались к усадьбе, купленной купцом в приданое. Иван Карлович балансировал на хрупкой конструкции из покерных столиков, креслиц с изящными гнутыми ножками и оттоманки. Он с интересом разглядывал обратную сторону картины, снятой со стены почти под потолком.

— Иван Карлович, что с вами?! — воскликнул Грушевский, расстроенный своей неудачей на ниве заботы о больном.

— «Без дела и без скуки сижу, поджавши руки», — Тюрк прочел надпись, оставленную для потомков неким графом Данилой Паниным в парике и голубом кафтане на своем портрете кисти Боровиковского.

— Вввы барин, тогой, — рыжий, отворачиваясь и подглядывая одним глазом в ожидании неминуемой катастрофы, спрятался за спину Грушевского, — не балуйте…

Наконец Максим Максимович опомнился и, подтолкнув лакея, бросился вместе с ним на выручку альпинисту. Звук падающей мебели заглушил жалкое блеяние старшего лакея.

— Что это вы, Кузьма Семеныч, по полу ползаете, прямо как дите малое? — почти сразу же раздался тонкий и весьма высокомерный голосок сверху.

В картинную галерею заглянула прехорошенькая горничная в форменном платье, крахмальном белом переднике с крылышками на плечах и уличной шляпке крайне легкомысленного фасона. В руках бойкая девушка держала огромную коробку с надписью модного цветочного магазина на Невском проспекте.

— Фенька! Куды шлялась? — придав голосу всю возможную строгость, вопросил ее рыжий парень, стараясь выкарабкаться из-под завалов мебели без ущерба чину и достоинству.

Что за девка, чертыхнулся про себя старший лакей. Характерец не по чину, никакого уважения, а ведь как хороша, да по-французски так и чешет! Не смотря на капитал, скопленный Кузьмой Семеновичем, и должность старшего лакея в таком не старом возрасте, ему никак не удавалось отбить у Феньки тягу к городским господам и глупым мечтам об образованном супруге. Почти гарантированное место управляющего на кожевенной фабрике Зимородова и капиталец, достаточный хоть для открытия мелочной лавки в Санкт-Петербурге, казались ей менее интересными, чем бриллианты Тэта и мерзкие стишонки плюгавого студента! Доносила ему горничная, которая жила в светелке вместе с Фенькой, что именно та прятала под подушкой, бережно завернутое в платок с вышитыми амурами.

— Управляющий приказал забрать со станции свежие орхидеи для барышни, поезд опоздал, — без тени смущения соврала Феня. Она невинно взмахнула пару раз длинными ресницами, демонстрируя прелестные темные глаза, которые так и искрились смешинками. Черные брови вразлет больше пристали бы благородной даме, чем служанке.

— Врешь, вон господа с поезда давно уже в доме, — поймал ее с поличным лакей и совсем уж было собрался устроить выволочку врушке, да Максим Максимович откашлялся, призывая на помощь, ибо часть мебели, от которой так быстро освободился Кузьма, погребла под собой Грушевского. Феня снова прыснула со смеху, прикрывая ладошкой алый ротик с пухлыми сочными губками.

— Ну, некогда мне тут с вами passer le temps, цветы завянут, — прощебетала Феня и, напоследок довольно презрительно фыркнув, проворно скрылась в анфиладе. Эту самую девушку Грушевский имел удовольствие видеть на станции в компании молодого человека городской наружности, который все время норовил отвернуться от публики. Аграфена ела мороженое, которым ее угостили, и напропалую кокетничала, используя весь арсенал своих женских хитростей.

Выбравшись из-под мебельного завала, Грушевский заметил, что горничная исчезла, а на ее месте теперь высится мощная фигура женщины в атласном купеческом платье.

— Аграфену я наверх отослала, а тебя, Кузьма, к управляющему требуют, — низким голосом, заполнившим все помещение, пророкотала гренадерского роста купчиха. — Всех к себе собрал, видно, случилось что. Я к старцу, понадоблюсь, туда за мной пришлите.

— Домна Карповна, — заспешил лакей, — не сочтите за труд, проводите гостей в китайский домик. Господа, пожалуйте за Домной Карповной, они-с покажут дорогу.

И стремительно исчез, демонстрируя дисциплину и субординацию, отлично налаженную управляющим. Купчиха стояла и молча наблюдала за Грушевским, который спешно старался привести себя в порядок. К его досаде, виновник кутерьмы, каким-то чудом не упавший вместе со спасателями, стоял как ни чем не бывало у окна и все так же внимательно разглядывал оборотную сторону картины. На женщину он обратил внимания меньше, чем на стрекозу, залетевшую в открытое настежь французское окно соседней столовой.

— Грушевский, Максим Максимович. А это Тюрк, Иван Карлович, любитель живописи…

— Нет.

— Что, простите, нет? — не понял Грушевский, обернувшись к Тюрку.

— Я не любитель.

— Но позвольте, зачем же вы, бога ради, полезли за картиной?!

— Посмотреть надпись.

— Ну, знаете!.. — в растерянности развел руками Максим Максимович. Это было выше его понимания. Так, значит, они не картины по галереям смотреть таскаются, а какие-то никому не нужные писульки на обороте!

— Купчиха Чалова, вдовая, — представилась, в свою очередь, она. Это была замечательной русской красоты статная и вальяжная женщина. Вокруг головы ее пару раз была обернута толстая русая коса. В больших иконописных глазах светилось всепрощающее сочувствие и доброта, так что Грушевский тут же оставил тушеваться сам и стыдиться за своего товарища. — Почетная гражданка города Луги.

— Вы уж простите великодушно, — поклонился еще раз совсем успокоенный Грушевский. — Не хотели вас затруднять. Просто покажите дорогу, мы сами найдем.

— Какие уж тут затруднения! — печально и протяжно вздохнула Домна Карповна, отчего ее необъятная грудь заметно поднялась и опустилась. — Нынче все как с ума посходили. Я сестра Зимородова. Живу здесь из милости брата моего, за сиротами его смотрю да душу спасаю. А в последнее время чувствую опасность, пришел по наши души нечистый, как старец и предрекал. А все из-за нее.

Она плавным жестом махнула в угол, где стоял мольберт с картиной, покрытой кисеей. Словно повинуясь мановению полной руки, сквозняк сначала одернул белоснежную завесу, а потом и вовсе открыл портрет взору Грушевского. Никогда не видел он ничего подобного. Если художник польстил своей модели, то его воображению стоило позавидовать. Но что-то подсказывало, что девушка, изображенная талантливой кистью, беглой и как будто небрежной, словно торопившейся запечатлеть божественное мгновение, так же ослепительно хороша в жизни, как и на картине. Художник изобразил ее в полный рост, она просто стояла, сомкнув руки и задумавшись, смотрела куда-то за плечо наблюдателя. Будто спешила она по хлопотам молодости и вдруг отрешенно забылась, увидев мистическое потусторонье. Ее прекрасные византийские глаза внимательно приглядывались к чему-то тайному, вечному. Тонкую фигурку, словно дымка, окутывало какого-то невероятно мягкого цветочно-зеленого цвета платье с высоким воротничком и овальной камеей. Густые черные волосы, уложенные в скромную прическу, открывали высокий белый лоб и лебединую шею. В общем, это была настоящая красавица.

Непонятная истома хлынула из угла и охватила всего Максима Максимовича, а княжна тонкой водорослей тихо колыхалась в такт дыханию этого странного моря — тягучей смеси из непонятной надежды, сладкой тоски и восхищения. Ничего удивительного, что самые лучшие поэты посвящали стихи этой волшебнице. Грушевский и сам захлебнулся вдруг восторгом и страстным желанием пасть на колени перед портретом, как перед иконой. Тюрк, сделав пару шагов, заглянул за мольберт. Отсутствие надписи сильно уронило портрет в его глазах, и он тут же потерял всякий интерес к княжне. В отличие от Грушевского. А ведь, поди ты, казалось бы, просто картина — и только…

— Так это невеста? — придя в себя, уточнил Грушевский, которого все еще не отпускал из своего томительного плена удивительный портрет.

— Она, — подтвердила кивком Домна Карповна. — И месяца ведь не прошло, как преставилась его жена, а он заявил, что женится на этой. Княжна Саломея Ангелова. На днях с родителями приехали, весь дом с ног на голову поставили. Суета сует…

«Бедный Коля!» — пришло в голову Максиму Максимовичу. У несчастного футуриста не было ни единого шанса с такой королевой.

— Значит, он вдовец?

— В столице без оглашения не захотели венчаться, так он умаслил нашего архимандрита. — Домна Карповна подплыла к треножнику и торжественно накрыла его кисеей, как покровом лицо покойника. — Ничего не скажу про нашего Мельхиседека, любит, чтобы его ублажали, как в бане пар. Так уж упарил его братец, умаслил, с такими деньгами что ж?.. Сиротинушек вот только жаль. На что они такой-то лебеди? А ведь племянник мой — ровесником ей будет. Младшенькой шестой месяц всего.

Подстраиваясь под плавный, степенный шаг купчихи, гости вышли через французские окна соседней комнаты прямо в парк. Пройдя открытую лужайку, вошли в тенистую дубовую рощу, которую садовые архитекторы превратили в пейзажный парк с прихотливой сетью дорожек, полянками, мостиками и скамейками в самых укромных уголках. За приятною беседой гости добрались до тропинки к домику в виде китайской пагоды.

— Я вам послала в пагоду яйца, творог, сметану. В доме-то уж все позавтракали, не побрезгуйте. Вечером будет праздничный обед, так уж пожалуйте, после венчания. А я туда не пойду, у старца побуду.

— А что за старец? — полюбопытствовал Грушевский. В разговоре Тюрк не участвовал, так что Максим Максимович опять забыл про своего злополучного товарища, но, слава богу, на сей раз ни на какое дерево тот залезать не стал, а смирно шел за ними.

— Живет здесь на островке святой человек, — набожно перекрестилась Домна Карповна. — Грехи наши отмаливает, несет крест подвижнический, утешает нас, малых. Сам ни слова не говорит, а пророчества в записочках делает.

— Записки? — ни с того ни с сего подал голос Тюрк, заставив собеседников вздрогнуть от неожиданности. — Хочу к нему.

— Это можно, — успокоительно кивнула Домна Карповна собравшемуся возмутиться Грушевскому. Видимо, купчиха сразу поняла, что Тюрк, так же как и ее обожаемый старец, тоже не совсем в себе находится. Вздохнув по деревенскому завтраку, поджидавшему путников в домике, Максим Максимович покорился судьбе и пошел дальше, к озеру, где на одном из насыпных островков жил почтенный страстотерпец.

На островок вел кружевной мостик с белыми перилами. К двум другим насыпным островкам добирались на лодочках, здесь и пристань имелась. Само озеро было весьма живописным, в это яркое летнее утро оно блистало под лучами солнца, и засаженные деревьями островки казались невиданными плотами, плывущими по огненной глади расплавленного серебра. Павильон в греческом стиле на одном из островов казался перенесенным из Эллады. Статуя Аполлона в компании с бакантой[2] приветливо махала идущим по мостику людям.

— Там птичник, — пояснила Домна Карповна. — Недавно привезли попугаев, фламингу. Были еще маленькие птички с ноготок, цветные, померли.

По пути купчиха успела рассказать несколько историй про этого самого старца, с доверчивой простотой именуемого ею святым, или запросто Тимофеем Митричем. Вот, например, два года назад приезжал знакомый аптекарь из Луги, наслышанный о чудесах от самой Домны Карповны. Старец лишь взглянул на гостя, сразу подозвал его и вложил в рот ему десятирублевую, на коей начертал: «Долго буде париться». Сразу-то никто не понял, так оно всегда и бывает с пророчествами, пояснила купчиха. А недели через три угорел аптекарь, она лично ездила на отпевание в Лугу.

А с недавнего времени стала старцу Богородица являться. Приходила к нему с младенцем на руках, одетая как простая крестьянка, присаживалась к его кровати и беседовала с ним. Были другие свидетельства: крестьянская девочка видела с берега, как шла женщина прямо по воде, аки посуху. Сама Домна Карповна не удостоилась, но баба, приставленная к старцу, клялась, что и она чудо это узреть сподобилась.

Безумный дом в Москве устроил проверку Тимофею Митричу на сумасшествие. Да отпустили его профессора. Зимородов разрешил жить ему здесь на одном из островков, сказав, что для его зверинца как раз такого экспоната не хватает. К старцу многие приходят, приносят ему «дары с упованием некия пользы», да только он все раздает, себе ничего не оставляет. А на днях и вовсе попросил ушицы ему сварить из семи окуньков. Так злоязычный архимандрит предрек ему кончину через семь дней. Вот, ждут. Домна Карповна громко вздохнула своей могучей грудью.

Слыхал Грушевский про такой народец. В роду Нарышкиных была борода знаменитого юродивого Тимофея Архипыча, вымоленная у него подругой Анны Иоановны. Доколе эта борода будет храниться у потомков Нарышкиной, не прервется их род. Один из ее потомков в ларец с этой самой бородой поместил своих любимых белых мышей на время переезда, те бороду и съели. Шутки шутками, а этот незадачливый Нарышкин последним в роду и оказался. Юродивые ловко подмечали рельефные черты окружающего общества, авось и этот что интересное скажет?

Скромная избушка пряталась в самой глубине острова, надежно укрытая от посторонних взглядов купами деревьев и густыми кустами крыжовника. Довольно чистая и светлая горница была почти пуста, если не считать нескольких разнородных стульев с неудобными спинками. Для ожидающих посетителей, как догадался Грушевский. Сам Тимофей Митрич предсказывал лежа в полуподвале, и представлял собой массу живой шевелящейся грязи. Мрак, вонь, сырость составляли такой резкий контраст с тем ароматным летним чистым утром, из которого спустились в эту преисподнюю гости, что Грушевский едва не выскочил обратно в горницу, показавшуюся теперь настоящими царскими палатами. По всей видимости, старец, который лежал на своей лежанке не вставая, в ней же и совершал все свои отправления. Такая жизнь почиталась в среде непросвещенных крестьян и суеверных купчих-лабазниц за великий подвиг. Ходить за ним была приставлена одноглазая баба Алена, солдатская вдова.

— Кормила его сегодня, Алена? — строго спросила Домна Карповна дебелую бабу-солдатку, сидевшую у лесенки, по которой спустились посетители. — Ты уж не ленись, голубушка, почаще проверяй его, вишь, какой дух крепкий.

— Трудно, матушка, — равнодушно ответила та. — Если не доглядишь, он и лежит. А то и руку, бывает, замарает, ты подойдешь к нему, он тебя и перекрестит.

Максим Максимович, уж на что привычный по долгу службы был и к погорельцам, и к многодневным зарезанным, но здесь его передернуло. Старец этот лежал много лет, по словам купчихи, в церкви не молился, бога не знал, о себе говорил в третьем лице, и понимать его надо было со сноровкою. Бывало, пишет галиматью, вперемешку с русскими словами — греческие, латинские. Видать, ученый был когда-то, заметила одноглазая баба, убоялся премудрости и возвратился вспять. Посты не соблюдал и гостей заставлял есть с собой скоромное. Короче, морочит благодушную слепоту, констатировал про себя Грушевский, а благодаря суеверным дурам и вовсе дерзость его дошла до Геркулесовых столбов, тьфу! Как и Петр I, Грушевский склонен был видеть в юродивых и дураках, расплодившихся на Руси, «лицемерие, глупость и зло — обычное нагльство к обману простодушных невежд». Однако мнение свое он придержал при себе, с беспокойством оглянувшись на своего «больного». Как бы тому от этого хуже не стало! Тюрк стоял в сторонке и равнодушно взирал на старца. Обоняние его, казалось, и не заметило перемен.

— «Алавастр мира», сиречь водку, кушать любит, — с любовью прихвастнула Алена.

— Мати-сивуха! — вдруг резко выкрикнул хриплым голосом старец.

Все с изумлением уставились на него. Женщины истово закрестились.

— Редко когда говорит, — шепотом заметила Домна Карповна, встав на колена. — И правда, чувствует кончину…

— А разве святому можно водку? — поинтересовался Грушевский.

— Водку-то? — снова каркнул дядька, мигая своими глубокими, сверкавшими, как угольки, глазками. — Водку можно пить, поелику мы люди такие. Водку просим — воду пьем, воду просим — водку пьем! Все по велению святого Пятницы.

— Пел сегодня еще «О всепетая мати» и «Милосердия двери отверзи», — умильно отчиталась одноглазая.

— Предреки, батюшка, господам, — попросила Домна Карповна, — нарочно пришли к тебе за умом.

Старик зыркнул своими глазищами из густых зарослей косматых бровей и выпростал из-под грязного одеяла волосатую лапу. Алена подскочила с пером и обшитой сафьяном тетрадью.

— Кинареечка моя, — ласково пробормотал старец, — лапушка, вербочка.

«Лапушка» победоносно оглянулась на господ и поднесла книжицу. Пока старец писал, купчиха бормотала молитвы и клала крестные знамения, широко разводя руки над своими обширными персями. Закончив, старец кивнул Алене, та вырвала листок и подала Грушевскому. Поскольку в комнатке было темно, он торопливо поднялся по лесенке наверх и пулей выскочил на свежий воздух. Тюрк от него не отставал и не отрываясь глядел на листок, зажатый Грушевским в руке.

— Спасибо вам, Домна Карповна, — опомнившись, поспешил Максим Максимович поблагодарить купчиху. Та стояла в дверях избушки с просветленным благочестивым лицом.

— Ступайте, отдохните, — поклонилась она в ответ. — Венчание назначено на два часа, так уж, ежели за вами не пришлют, ступайте сами. Церковь за усадьбой, там увидите.

Распрощавшись с любезной купчихой, гости пошли к мостику.

— Удивительный народ русский, — рассуждал вслух Грушевский. — Такая широкая душа и искренняя вера, при таких диких нравах…

Оглянувшись, он увидел, что Тюрк встал как вкопанный посреди моста и не двигается с места. Иван Карлович не отрываясь смотрел на карман сюртука, в который Грушевский машинально положил записку. Наконец сообразив, в чем причина упрямства его подопечного, Грушевский тяжело вздохнул и сунул клочок бумаги в цепкие руки Тюрка. Тот принялся читать записку тут же, прямо на мостках. Грушевский стоял и наслаждался воздухом, плеском озерной воды и живописными берегами. Самому ему, после беглого осмотра, ничто в записке примечательным не показалось. Это были какие-то детские каракули, написанные очень ясным, четким почерком, будто ребенком, учившимся писать. Слова русские, греческие, латинские, написанные с грамматическими ошибками, да еще и кириллицей, в общем, представляли собой сущую белиберду.

«Пришли гуляти на свадебке, а будете искати беса. Цорная роза не спасет, а альпа (Белая, что ли? — предположил Грушевский, читая записку в первый раз) риза у ереси не уводит. Будьте мудры яко ехидны, и цели яко колюмпы (голуби?), и нетленен яко арпорс (если б вместо п, то это деревья) кипариси и кедри. Начало графинюшке, а венец княгинюшке. Тысяча девятьсот шестого года мензис (месяц) Иунию XIII студент холодных вод. Да не искусит вас Андриян, да не убоится Петр, да не спасет вас Марья».

Перекусив вареными яйцами и свежей сметаной, еще не успевшей согреться в горшочке, обернутом листьями лопуха, Грушевский как раз вышел на маленькую уютную терраску под гнутой китайской крышей, когда прибежал из усадьбы посланный за ними босой мальчик в рубашонке и плисовых штанах.

Тюрк, все это время просидевший как зачарованный над бумажкой с «пророчеством», без разговоров встал и вышел вслед за мальчиком. Он сказал, между прочим, фразу, чрезвычайно озадачившую Максима Максимовича.

— Свадьбы не будет.

Что он имел в виду, допытывался всю дорогу Грушевский, однако безрезультатно. Гости познатней и понарядней съезжались в каретах и открытых экипажах. У церкви уже собралась значительная толпа, состоявшая не только из местных жителей, но также из большого количества приезжих городского вида. Несколько журналистов с громоздкими камерами ждали на изготовке. Судя по всеобщему возбуждению, толпа начала собираться еще задолго до назначенного часа венчания. Обыватели много говорили о баснословном богатстве Зимородова, о чудесах парка и усадьбы, об обещанном вечером фейерверке и приглашенном из города духовом оркестре для увеселения публики. Ясный день, колокольный звон и всеобщее возбуждение невольно подстегивали воображение — ожидали чего-то уж совсем несусветно грандиозного.

Наконец, в ландо на резиновых рессорах подкатил жених. Под шепот и восклицания толпы он прошел к церкви и скрылся на время в алтаре. Впечатление Зимородов производил яркое. Это был высокий, физически сильный человек с русой бородкой и уложенной куафюрой. Его не лишенное приятности лицо и статная фигура навевали мысли о былинных русских богатырях. Черный фрак с белоснежной астрой в петлице смотрелся на нем несколько чужеродно, хотя и сидел как влитой на мощных плечах. В целом это был очень крупный, типично русский, по-своему красивый, но несколько хмурый человек. По его скуластому лицу крупной лепки все время пробегали следы сильных переживаний, как по земле — тени облаков.

Заметив среди моря людских голов знакомую студенческую фуражку, Грушевский окрикнул Колю.

— Ага, прибыл, — кивнул на храмовые врата юноша. — Эх, ничего не скажешь, хорош!

— Действительно, фигура примечательная, — согласился Грушевский. — Однако не слишком ли задержалась невеста?

— А вы не слыхали? Так здесь уже все об этом болтают. Говорят, невеста-то сбежала!

— Княжна Ангелова? — не поверил своим ушам Максим Максимович. Уж слишком это все смахивало бы на сюжет одной из тех песен, что распевали шарманщики. — Мне показалось, что она для такой эскапады слишком… благоразумна, что ли.

— Так вы ее видели? Где, там? — насторожился Коля. Почти все лепестки с несчастных тюльпанов давно облетели, и теперь в его руках остался пучок жалких стебельков и черных длинных листьев.

— Я видел только ее портрет, незаконченный.

— Верно, удачный портрет. Она действительно толковая, Саломея. Умеет слушать, независимая и остроумная. Меня всегда влекла в ней твердая самоуверенность, подлинная, а не внешняя только. А как внимательна к людям! И вовсе не считает себя красавицей, даже напротив, ругает, если кто ей такой вздор несет.

Было видно, что Коля сел на любимого конька. Эге, подумалось Грушевскому, да здесь не только детское чувство, но, может, что и посерьезнее. Глаза мальчика горели, весь он подался навстречу образу, который оживал сейчас перед его внутренним взором. В небе послышалось жужжание, многие из публики, запрокинув головы, с удивлением стали искать глазами источник странных звуков. В высоком, уже совсем бесцветном из-за начавшейся жары небе показалось странное темное пятно. Угловатая птица самолет пролетела прямехонько над церковью, помахав в знак приветствия крыльями. Кто-то, не выдержав от восторга, подбросил шапку и закричал: «Уррраа!» Коля тоже бросил картуз и, бешено махая руками, закричал вместе со всеми.

— Может, это она! Это самолет Жана Бровара, он хотел проверить свой самолет перед полетом над Эйфелевой башней, я был представлен ему в салоне княжны, в Петербурге, — улыбался во весь рот Коля. — Путешественник, предприниматель, покровитель искусств. Просвещенный человек, не то что наши сивобородые купчины! Он катал княжну на самолете, знаете, какая она смелая! Мой друг, художник Михаил Ле Дантю, написал с нее первый «Портрет женщины-авиатора». Правнук «той самой», как вы любите говорить, Камиллы Ле Дантю, которая в Сибирь за декабристом Ивашевым поехала. Вот вышел бы номер, укати ее Бровар на свою французскую виллу «Мануар де Рем»!

Н-да, вот тебе и Саломея, вот тебе и смирная[3], однако! Грушевский усмехался про себя, провожая глазами самолет.

— Так вы всерьез думаете, что она могла сбежать? Все же не верится как-то, — с сомнением проговорил Максим Максимович.

— Именно что могла! Она-то как раз и могла! Этакое мальчишество, авантюризм ей очень идет. Она, как и я, искательница приключений. Ага, видите вон того господина с усами, что выскочил из церкви? Это адвокат Гросс, тоже жертва Саломеи, то есть, я хотел сказать, ее друг и поклонник, масон и либерал. Поскакал в карете на железную дорогу, успеть к машине, чтобы перехватить, а она в самолете от них! Ух, княжна! Ух, огонь!

Только, как стало вскоре известно, вопреки радостным ожиданиям Коли, никуда княжна не сбежала. Ни на самолете, ни на поезде. Вот уже и жених вышел скорым шагом из храма и поехал в своем ландо, празднично убранном цветами, обратно в усадьбу. Потолкавшись у церкви еще около получаса, Грушевский с Тюрком решили вернуться в дом. Остальные гости из числа приглашенных в тех же каретах уехали еще раньше, сразу же вслед за женихом. Весь дом был осажден праздной публикой, слышались нескромные вопросы, «лихие» замечания. Ощущение смирения перед неминуемой катастрофой уже настолько овладело Максимом Максимовичем, что он плюнул на всех этих людей и побрел конфуцием в свою пагоду. Коля задержался вместе с остальными, твердо намереваясь выяснить, что же именно помешало венчанию и где невеста.

На тропинке, убегавшей в сторону озера, Грушевский столкнулся со старшим лакеем, тот стоял на распутье и с озабоченным видом чесал свою рыжую голову.

— Кузьма Семенович! — окликнул его Грушевский.

— Ах, господа… — Лакей был в растерянности.

— Можем ли мы чем помочь?

Лакей огляделся, нет ли поблизости других гостей. Дело в том, что большинство публики осталось в имении и бродило сейчас по парку и вокруг озера. В некоторых беседках и на лугу перед домом стояли столы, накрытые для фуршета, официантам дали указание угощать гостей, будто ничего не случилось. Состоялся ли обед для знатных гостей в доме, оставалось неизвестным. Впрочем, Грушевский не собирался докучать Зимородову в такой щекотливый момент. Для себя он решил, что пора собираться в обратный путь, невзирая на возражения Тюрка, которому так и не удалось рассмотреть все картины.

— Вы, чай, уже знаете, барышня пропали. Матушка ейная в бессознании пребывает уже с час, за лекарем послали. Меня вот за Домной Карповной откомандировали, а я все думаю, где княжна?

— Так что же, никто не видел ее?

— Модистки с утра дожидались ее понапрасну, мать все просила еще подождать, мол, вот-де она должна найтись. Никто из прислуги ее не видал, управляющий уже всех опросил. Здесь чудо какое-то, загадка…

— Ну, а на станции ее тоже никто не заметил? — продолжал допытываться Максим Максимович. Тревога лакея передалась и ему, и он уже не надеялся, как Коля, на лучшее.

— Никак нет-с. Послали телеграммы на следующие станции в оба конца. Никто, ни единая душа.

— Хм… А вот самолет летал, знаете, чей он?

— Мусью Бровара, как же-с. Только он тоже ничего не знает.

Они ступали стремительным шагом и уже очень скоро вышли к озеру. Остановившись у берега, лакей с опаской вгляделся в водную гладь.

— А знаете, барин, про это озеро у нас говорят, будто призрак здесь ходит.

— Да, я слышал от Домны Карповны.

— Такое здесь бывало уже. К утопленнице, — и Кузьма Семенович внимательно вгляделся в спокойную гладь воды, будто пытаясь прозреть темные глубины озера. Может быть, тоже человек с воображением и попыткой на мысль, подумалось тогда Грушевскому. — У графа Панина, того самого, который построил усадьбу, говорят, жена утопла здесь. Вот она и забирает невест к себе в услуженье. Много уже набрала, и простых девок, и из барского дома.

Домна Карповна сидела с Аленой в коморке у старца, тому явно стало хуже. По их словам, он весь день хрипел, время от времени показывая корявым пальцем куда-то в пустой угол за печку. Отлучиться в такой момент от больного Чалова не решилась. Лакею и Грушевскому ответила на вопросы о княжне вполне определенно, мол, видела ту в последний раз вчера, когда княжна приходила за пророчеством к старцу. Да только записочку княжна не взяла, прочитала ее и бросила. Одноглазая Алена в этот момент как-то встрепенулась, что не ускользнуло от Грушевского, но тут же опустила свой круглый глаз долу.

— Что за вопрос задавала? — поинтересовался ни с того ни с сего Тюрк.

— Да про свадьбу и спрашивала, о чем еще может спрашивать невеста перед венчанием? — пожала могучим плечом Домна Карповна.

На расспросы Грушевского о легенде про графиню Панину купчиха лишь мрачно сказала, что лучше об этом спросить управляющего. Выйдя на воздух, мужчины потолковали, что бы предпринять дальше.

— Взглянуть бы на записку с пророчеством. И еще я должен посмотреть портреты, — задумчиво пробормотал Тюрк.

Тьфу ты, чертыхнулся про себя Грушевский, экий остолоп бесчувственный. Тут потихоньку вышла Алена и что-то сунула в руку Тюрка. «Ну вот, радуйся теперь!» — с укоризной глянул на неисправимого Ивана Карловича Грушевский.

— Не знаю, может, попозже зайдете, — с сомнением покачал головой Кузьма Семенович. — Сами понимаете, господа, управляющему сейчас не до картин.

— Если понадобится какая помощь, смело обращайтесь, Кузьма Семенович, — попросил Грушевский лакея, перед тем как их тропинки разошлись.

— Что вы думаете по этому поводу? — Иван Карлович протянул записку старца Грушевскому.

Тот взял ее, просмотрел. Она ничем особо не отличалась от бумажки, которую старец дал им самим. Тот же размашистый детский почерк, те же грамматические ошибки. «Не думала не гадала ни о чем в свете тужить. А пришло времяцко, взяла грудь томить и несть под лексом, но под благодатью. Вечная невеста свадьбы не дождется. Agape тебя не заманит, Сторге не спасет, Мания погубит. Графинюшка княжну со смертью обвенчает».

— Чушь, как и все остальное, — нетерпеливо отмахнулся Грушевский. — Как вы думаете, куда же она подевалась? Не могла ведь она сквозь землю провалиться. А если девицы бегут из-под венца, то даже самые бесчувственные хотя бы для матери записочку оставляют.

— Мне непременно надо посмотреть картины, — талдычил свое Тюрк.

Впрочем, вскоре им представилась возможность поговорить с управляющим и осмотреть картинную галерею. А случилось это вот как. Доктора для княгини, матери Саломеи, не привезли. Оказалось, что он уехал в другой конец губернии, где от взрыва в гранитном карьере пострадало несколько рабочих. Поэтому к Грушевскому, как к единственному на всю округу человеку, имевшему отношение к медицине, и обратились за помощью.

Не став упираться и упоминать о том, что его бывшие пациенты не отличались больными нервами, да и вообще ни от чего уже не страдали, Максим Максимович поспешил в дом, где на втором этаже выделили покои семье невесты. Княгиня была почти без чувств, весь день она рыдала и билась в истерике, поэтому силы остались только на то, чтобы лежать на диване и хватать ртом воздух, как золотая рыбка, вынутая из аквариума. Бонна с детьми (а у князей Ангелашвили было еще двое детей, кроме исчезнувшей Саломеи) сидела в комнате, отделенной от спальни княгини крепкими дубовыми дверьми. Грушевский понадеялся, что крики и рыдания матери не доносились до малюток. Княгиня лежала, распростершись на подушках, бледная, с красными опухшими глазами. Князь беспрестанно ходил тут же из угла в угол, заложив руки за спину и все время что-то непонятное бормоча себе под нос. Единственным человеком, способным помочь Грушевскому, оказался некий сморщенный, как сушеный гриб, старичок, видимо родственник князей, судя по тому, что все вокруг именовали его дядюшкой. Расторопный, разумный и понятливый человечек. Только к его мягкому, как лесной мох, голосу в состоянии была еще прислушаться раздавленная несчастьем княгиня. Тем удивительнее это было, что вел он себя очень просто и внешне казался таким незначительным, как хлеб на любом столе, особенно по сравнению с тем изысканным впечатлением, которое производили князья. Небольшого росточка, с добродушным личиком и венчиком пушистых седых волос на голове, он один мог удержать в своих проворных ручках потерянных князей, а вместе с ними и весь расшатавшийся мир, от падения в бездну хаоса, истерики и бездействия.

Родители Саломеи отличались особой породистостью, оба были высокими, стройными и красивыми людьми. Княгиня оказалась старше, чем можно было ожидать от матери восемнадцатилетней красавицы. Это была женщина с тонкими чертами несколько удлиненного лица, пышными пепельно-русыми волосами, высоким бледным лбом и длиной шеей с широкими морщинами поперек. Даже в такой ситуации, находясь в своих покоях, она была в длинных перчатках, закрывавших тонкие руки по локоть. Отец выглядел в точности так, как должен выглядеть кахетинский князь, — удивительно привлекательный мужчина с гордым орлиным профилем, горящими влажными черными глазами, смуглый, стройный и сухощавый. Сделав все, что счел необходимым, велев горничным почаще менять компрессы на лбу у княгини, не волновать ее по возможности и каждый час давать успокоительные капли, Грушевский вышел от князей Ангелашвили в твердой уверенности, что Саломея никак не могла по собственной воле или по легкомыслию огорчить таких хороших и любящих родителей и такого верного дядюшку. Старичок взволнованно ломал руки, когда провожал Грушевского из покоев князей.

— Дети, дети… Как много счастья они приносят и как много боли! — невольно вырвался горестный стон из его впалой груди. — Я держал ее вот в этих ладонях во время крещения. Такая крохотная, теплая, спокойная, пахла ромашками и молоком… Знаете, она ведь все это время смотрела на меня, не плакала и не кричала, она все понимала. Вот бы дети никогда не взрослели!

— Страшен мир, в котором дети не взрослеют. Так еще хуже, поверьте мне… — вздохнул Грушевский, пытаясь представить девушку с портрета невинным младенцем, совсем как те малютки, которых забрал Господь у них с Пульхерией. — Бог даст, все образуется.

— Только на него уповаю, — горячо перекрестился дядюшка и поспешил обратно к родителям своей крестницы.

Управляющему, который дожидался у выхода из покоев князей, Грушевский сообщил, что женщина вне опасности. И, в свою очередь, поинтересовался, что предпринимается для поиска княжны и что удалось узнать на данный момент.

— Уж и не знаю, что предположить, — поразмыслив, решился ответить управляющий. Все же врач, видно по всему, крутилось в его банковской голове, человек в доме почти свой. — Я разослал слуг во все уголки имения, во все ближайшие деревни. Гости, к сожалению, затрудняют поиски. Господин Зимородов настаивает на соблюдении наивозможнейшей секретности всех мероприятий. Пока никаких следов.

— Весьма странное происшествие, — кивнул Грушевский.

— Расскажите легенду, — вступил Тюрк, который тенью следовал за Грушевским и молчал все время до этого момента.

— Право… — поднял управляющий темные строгие брови театрального «благородного отца». Но затем прищурился и начал говорить сухим отрывистым слогом, каким зачитывал бы сводки биржевых ведомостей. — Графиня Панина действительно умерла, но была ли это смерть насильственная, никто доподлинно не знает. На церковном погосте могильных плит ее и сына, умершего младенцем, нет. Склеп, выстроенный первым владельцем, графом Паниным, пустует. Существует, разумеется, сказка, которую передают местные эээ… жители. Рекомендую не обращать внимания на глупые небылицы и сплетни необразованной дворни. Несколько записей в домовой книге, которую вели все владельцы усадьбы, возможно и могут пролить свет на это дело. Действительно, было несколько утопленниц за эти двести-триста лет. Но здесь рядом озеро, мудрено хоть кому-то да не утонуть.

— Могли бы мы взглянуть на эту книгу? — Грушевский даже не сомневался, что Тюрк непременно пожелает увидеть запись, сделанную так давно.

— Я прикажу принести ее вам, извольте пройти…

— В картинную галерею, — подсказал Тюрк. — Мы подождем там.

— Как угодно-с, — сухо поклонился управляющий, прежде чем уйти.

— Что вы за человек такой, Иван Карлович! — выговаривал Грушевский, спускаясь по лестничному пролету на первый этаж. — Здесь такое творится, а вы со своими картинами, записочками…

— Какое такое дело?

— Да боже мой, ну княжна ведь пропала!

— Почему княжна? — удивился Тюрк. — Разве она не графиня?

— Кто?!

— Панина, утопленница.

Грушевскому только и оставалось, что развести руками. Пока Тюрк ползал по хрупким конструкциям из всякой мебели, которую только можно было найти в ближайших залах, заглядывая под картины в поисках никому, кроме него, не интересных надписей, Максим Максимович пристроился в уголке на кресле и даже вздремнул. Вот уже солнце спряталось за набежавшими тучами, а потом и вовсе стремительно закатилось за почерневший из-за наступающей грозы горизонт. Вот уже сбившиеся с ног слуги все реже и реже пробегали мимо дверей картинной галереи. Вот уже стал неразличим силуэт княжны на портрете в сумеречном углу, а последние праздношатающиеся устали заглядывать попусту в окна усадьбы из парка. Но Тюрк все лазал по стенам, как паук, переворачивая дам в напудренных париках и кавалеров в треуголках. Как только включили электрическое освещение, Кузьма Семенович принес им тяжелый фолиант домовой книги. Тюрк, не спускаясь на землю, попросил Грушевского прочитать первые страницы.

Открывалась книга записью, сделанной неким фон Венелем, которому эта земля была пожалована за верную службу еще Петром. Несколько поколений его потомков владели этими землями. Пока не разорились они, а имение не перешло в казну, откуда выкуплено было матушкой Екатериной и пожаловано графу Панину…

— Точно так-с, — подтвердил лакей. — Феньке еще дед, он тоже у господ в доме работал, сказывал. Были такие господа фон Венели. И дочь у них была писаная красавица. Да как разорились они, то из милости графа Панина жили в дальнем конце парка, сторожка та уж развалилась, а руины снесли, когда новый регулярный парк устроили. Был у ентой девицы фон Венель жених, капитан-поручик. Даже знакомый Панина по Петербургу. Вот когда граф-то женился на Венель, поручик долго бродил окрест. Прослышал об этом граф, запер графиню на острове, где сейчас старец живет. О ту пору мостика еще не было, только на яликах добирались. Уж не сказывал народ, что там на острове было, но крики слышали. Только раз ночью графу донесли, что графиня хочет сбежать из плена. Граф взял ребенка и ну на берег. А там, и правда, идет графиня в простой рубахе по воде, аки посуху, на том берегу поручик ее дожидается. Тогда граф закричал, что бросит младенца в воду, сынок заплакал, графинюшка обернулась, да не устояла и канула под воду вслед за дитятей. Поручика потом долго ловили, да уж поймали, нет ли, не знаю.

— Знаете вы, что Алена и старец видели вроде как… — Грушевский отчего-то не решился закончить мысль. Но лакей его и так понял. Вдруг впервые после жаркого и шумного дня дохнуло на них сырой прохладой, словно тихий вздох давнишней утопленницы долетел в этот богатый и современный дом. Внезапно погасло электричество, что удачно усилило мистическую атмосферу, навеянную старинной легендой.

— И еще из деревни, Малаховки, тож говорят, — совсем уж зашептал Кузьма Семенович. — Говорят, графинюшка забирает к себе в озеро невест, особливо несчастных. Были случаи, даже несколько, только в книге не все записано, напрасно искать будете. А перед тем как раз и видят ее то с ребенком, то без, по воде идущей.

— А вы не думаете ли, Кузьма Семенович… — вдруг одна мысль поразила Максима Максимовича. А ведь, пожалуй, Тюрк прав! Что, если старинная легенда и впрямь имеет отношение к тому, что происходит здесь и сейчас? Что, если несчастная утопленница, убиенная своим мужем, забрала к себе и княжну Саломею Ангелашвили? И это ее, а не Богородицу видели многочисленные свидетели на озере. Баллады символистов, странные песни, исполненные неясной тоски и предчувствия смерти, с новой силой зазвучали в романтичной голове Грушевского. Но тут раздался грохот салюта, и резкие вспышки фейерверка пронзили тусклые сумерки картинной галереи. Кузьма Семенович подпрыгнул на значительную высоту и перекрестился.

— Нашел! — тут же закричал Тюрк. — Вот, нашел.

Грушевский бросил книгу и подбежал к Тюрку, который стоял с картиной у окна и пытался получше ее рассмотреть. То ли по недосмотру, то ли случайно, по неведению, немецкий инженер, приглашенный для произведения праздничной иллюминации, все же сделал свою работу. Грянула канонада, в черном небе взорвались шары разноцветных звезд. В отблесках ярких огней и снопов искр Грушевский смог рассмотреть портрет. На небольшой картине, размером тридцать на сорок сантиметров, художник изобразил прелестную молодую женщину. Бесконечно печальные глаза ее с каким-то укором взирали с портрета кисти Рокотова. На оборотной стороне виднелась потертая, но вполне читаемая надпись: «Графиня Марья Родiоновна Панина, урожденная фон Венель, фрейлейна российского императорского двора, потом супруга и мать, скончалась в тысяча семьсот семьдесят пятомъ году Иулия во двенадцатый день отъ рожденiя своего на восемнадцатом году, по превосходнымъ дарованiям и разуму преждевременною кончиною поразила наижесточайшимъ оскорбленiемъ супруга, и оставила всемъ знаемымъ ее незабвенную и почтительную о себе память».

— Ну и что? — Грушевский вертел в руках портрет, абсолютно не разделяя торжества Тюрка.

— Он ее убил.

— Кто?

— Граф Данила Панин, муж, — кивнул Тюрк на утренний портрет «без дела и без скуки сижу, сложивши руки». — Судя по почерку, он способен на любую жестокость. Человек крайне эгоистичный, мстительный и, что особенно неприятно, готовый на все ради выполнения малейшей своей прихоти.

— Но помилуйте!.. — Максим Максимович тут же осекся, вспомнив разоблаченных Тюрком жуликов в поезде. Тот эпизод произвел на Грушевского неизгладимое впечатление.

— Понимаете, — задумчиво нахмурился Иван Карлович. Что-то в его голосе заставило компаньона промолчать и со всем вниманием вслушаться в тихий и доверительный тон Тюрка. — Когда я вижу рукописный текст, передо мной, словно из тумана, проявляется тот, кто писал его. Не могу точно объяснить, но такое чувство, будто я вспоминаю то, что произошло лично со мной. Вот я, человек знатный, сильный, впервые столкнулся с тем, что мое желание не исполнено. И кто мне сопротивляется? Та, кого я могу согнуть пополам двумя пальцами, которая колышется, как тростник на ветру, от одного звука моего голоса. Он подписывал портрет через несколько дней после того, как убил жену и сына. Но терзался он не от мук совести, а оттого, что не увидел их страха. Он не победил, но проиграл слабой женщине, своей собственности, которую он купил у ее родителей…

В момент, когда Тюрк передавал мысли графа Панина, он вдруг и вправду изменился. Впервые на его равнодушном лице проявились эмоции. Живые человеческие чувства давно умершего человека преобразили невыразительные до сих пор черты Ивана Карловича, словно скульптор вылепил из мертвого куска глины портрет настолько яркий и отчетливый, что Грушевский отшатнулся от незнакомца и наступил на ногу лакею. Взвывший лакей вернул Тюрка в его тело, а Грушевского — в этот мир. Граф Панин, ловкий царедворец и фаворит, гордец, ущемленный отставкой у Екатерины, нехотя покинул тело Тюрка и отступил во тьму, клубящуюся в углах зала. Злобный взгляд, который он бросил на портрет графини, не оставлял никаких сомнений в том, что он убил бы ее собственными руками еще тысячу раз.

— Кузьма Семенович, — обратился Грушевский к лакею, едва опомнившись от ужасного сеанса переселения душ, — живо собирайте народ, ведите к озеру. Боюсь предположить, но, видимо, до сих пор не нашли княжну потому, что не там искали. Мы с Иваном Карловичем сначала забежим к старцу. Покажем ему и Алене картину, хотя, убей меня бог, не понимаю, что нам это даст.

Лакей мигом убежал в сторону кабинета управляющего. Грушевский, сняв кисею с портрета княжны и на секунду задержавшись перед ним, не смея оторвать взгляд сразу же, обернул материей портрет Паниной и отправился к озеру.

Погода между тем резко переменилась. Словно повинуясь знаку, которым ей послужил фейерверк, начиналась страшная гроза. Резкие порывы ветра гневно гнули деревья, стройные тополя со скрипом склоняли непокорные кроны то в одну, то в другую сторону. Гостей уже давно выдворили из парка и с территории усадьбы. Даже самые любопытные из зевак, весь день праздновавшие скандал, предпочли удалиться в деревню или вовсе уехать на поезде подальше от этого дурного места.

Когда Грушевский с компаньоном подошел к озеру, хлынул проливной дождь. В полной темени казалось, что это не утрешнее прекрасное чистое озеро, а морская бездна разверзлась перед ними. Волны захлестывали мостик, и если бы не перила, вряд ли отважились они пойти по нему к невидимому в бушующей ночи островку. Время от времени раздавались сначала угрожающе накатывающие, а затем оглушительные удары грома. Словно невидимые великаны били в небесные литавры в какой-то трагической постановке. Острые молнии, ослепительные в кромешной тьме, прорезали рыхлые толщи дождевой воды и беззвучно падали в озеро. Только за несколько метров стал виден слабый огонек в оконце избушки.

В комнате наверху никого не оказалось, на одном из колченогих стульев стояла керосиновая лампа, тусклый желтоватый свет с трудом освещал крохотное помещение. В одном из углов едва теплилась лампада перед закопченной иконой с неразличимым ликом Спасителя. Вымокшие до нитки гости переглянулись и стали спускаться дальше в обиталище старца, темную смрадную нору, из которой поднимался шепот молитвы и сдерживаемые причитания.

Домна Карповна с Аленой стояли на коленях перед кроватью и молились. Они не сразу услышали посетителей, с которых ручьями стекала вода.

— Домна Карповна… — Грушевский не решился прервать молитву сразу и переждал несколько минут.

Алена встала и без единого слова оттеснила гостей наверх.

— Кончается, — всхлипнув, сказала она, уставившись в черное окно, за которым летняя гроза ревела и бушевала, как зимний буран. — Ишь, как черти радуются… А он, болезный, все про беса поминал, не дамся ему, говорит, пусть приходит. Не успеет, мол, его одолеть, как с княжной молодой поступил.

— Посмотрите, пожалуйста, вы не ее видели давеча? — Грушевский кивнул Тюрку, чтобы он открыл портрет графини Паниной.

Едва взглянув на картину, Алена перекрестилась и коротко кивнула. Холодок прокатился по спине под промокшим сюртуком Максима Максимовича, будто чья-то ледяная мокрая рука ласково погладила его виски и взъерошила влажный седой ершик на затылке. Это уже совсем чертовщина пошла какая-то, бесы угрожают сумасшедшим старикам, мертвые графини разгуливают по озеру… Как тут не поверить, что молодую княжну заманили к себе русалки! В этот момент из подпола поднялась купчиха.

— Скончался батюшка, — сдавленным мертвым тоном просипела она, и слышать это от такой крупной, полной жизни женщины было очень страшно. — На кого оставил нас, горемычных…

— Оооой-ооо, да на кого же нас покинууул!.. — стала хрипло подвывать Алена.

Тут случилось совершеннейшее чудо, как впоследствии неоднократно заверял Максим Максимович. Вдруг шум за оконцем резко затих. Разом перестали стонать деревья, шумно дышать волны на озере и стучать струи дождя по оконному стеклу. Слышен был только сдержанный шорох ветра, который вмиг разогнал замешкавшиеся облака. Полная луна осветила глубокое небо и с изумлением взглянула на мокрую, почерневшую от обильного дождя землю, словно не узнавая ее и удивляясь катастрофическим переменам за краткий срок своего отсутствия. Летняя гроза закончилась так же внезапно, как и началась. Не поверив своим собственным ушам, Грушевский открыл дверь и выглянул наружу.

Не переставая удивляться, Максим Максимович переглянулся с Тюрком. Тот не придал странному поведению небесных стихий ровно никакого значения. При помощи своей карманной лупы он внимательно рассматривал надпись на портрете графини.

— Вот тебе и ушица из семи окуньков, — тяжко вздохнула купчиха, горестно покачивая головой в такт прекратившимся причитаниям. — Хорошо, что послушала его. Приготовила все для погребения… То-то архимандрит обрадуется, кончились его мучения и смута среди паствы, снова ему покой и благоденствие. Алена, свечей поставь к нему, все, что есть, зажигай. Утром пришлю обмывать покойника и попа — отходную петь. Ну, господа, пойдемте и мы. Что княжна, отыскалась?

— Нет, Домна Карповна. — Грушевский откашлялся. — Думаю, пора полицию вызвать, боюсь, добром все это теперь не кончится.

— Знамо дело, — сурово кивнула купчиха, повязывая на голову с толстой косой цветастый платок, лежавший на плечах.

Яркая луна отражалась в черном зеркале спокойного озера. Со всех сторон от берега отплывали лодки с фонарями на носу и корме. Мужики огромными шестами ощупывали дно, перекрикиваясь с соседними рыбаками. Где-то там их ждал страшный улов.

Перейдя по мостику, расстались у развилки тропинок. Гостям надо было переодеться в сухое. Домна Карповна поклонилась им и пригласила в дом. Остальные гости уже уехали, в усадьбе остались только князь с княгинею, которым помощь доктора будет не лишней.

Тюрк шел перед Грушевским, обнимая картину, будто реликвию. Вдруг впереди послышался шорох. С тяжелых ветвей хлынул водопад дождевых капель, и показалась темная неясная фигура. Застывший Максим Максимович хлопал глазами, ожидая, когда шатающаяся фигура выйдет из тени кустов в столб лунного света. Вот сейчас появится она, девушка невиданной красоты, призрак несчастной княжны… или графини?..

— Мммаксим Максимыч, — раздался вдруг ломкий юношеский голос Коли. — Это вввы?

— Коля! — воскликнул Грушевский, выбегая навстречу «призраку». — Как вы здесь? Откуда?

Через несколько минут они уже вошли в пагоду. Керосиновая лампа давала достаточно света, хотя совсем не согревала. Во избежание простуды гости срочно переоделись в сухое. Студент облачился в сухие носки Грушевского и швейцарскую шерстяную рубашку Тюрка. Оказалось, что все это время Коля бродил по парку. Уехать из Свиблова, так и не узнав в точности, что стало с княжной, он не решился. Среди гостей и любопытствующих рождалось много слухов, один другого ужаснее или романтичнее. Но то, что следов беглянки не нашли ни в Луге, ни в Петербурге, Колю страшно напугало. Он перелез через ограду парка с твердым намерением остаться в имении до тех пор, пока не станет ясна судьба Саломеи.

Еще до грозы он видел поисковые бригады слуг и крестьян, организованно прочесывавшие парк и прилегающие леса. Едва не оглох, когда оказался слишком близко к фейерверкам. А затем промок до нитки под проливным дождем во время бури. Он с надеждой бросился выспрашивать у новых своих знакомых, что известно тем. Увы, ничем утешить его они не могли. Грушевский воздержался от того, чтобы поведать юному влюбленному мрачную легенду о графине Паниной, но Коля и сам стал догадываться о чем-то нехорошем.

— Я видел лодки там, на озере. Неужели они думают, что княжна… что она может утонуть? — прерывающимся от волнения голосом спрашивал мальчик.

— Ничего неизвестно, — пытался успокоить его Грушевский, но актером он был плохим. На его добром лице всегда отражалось то, что он думал.

— Ах, если бы вы знали ее! — восклицал все время Коля. Крупная дрожь никак не покидала его, зубы стучали как в лихорадке. Рубашка Ивана Карловича достигала его колен, и в таком наряде Коля выглядел еще более ранимым. — Самая лучшая на свете, самая красивая… Она обращалась со мною так, что никакому адвокату Гроссу и не мечталось. Она всегда хвалила мои стихи и запросто позировала Ле Дантю. А пианисту Боровских помогла окончить курсы в консерватории. Она организовала фонд в помощь неимущим музыкантам и художникам. А если бы вы только знали, какие она улыбающиеся письма пишет! Да вот же, вот, у меня есть одно…

И он бросился искать в своем мокром сюртучке безнадежно отсыревшее письмо. Слезы уже градом катились по его бледному лицу с лихорадочным румянцем так же обильно, как недавно лили дождевые струи. Грушевский смотрел на него, и сердце его разрывалось, но чем он мог утешить Колю? Люди умирают, и никого не пощадит смерть, как бы сильно их не любили, как бы сильно не страдали от их потери…

Кое-как успокоив юношу, Максим Максимович уложил его на неудобный диванчик в китайском стиле и дождался, когда благодатный детский сон сомкнул влажные от слез ресницы. Обернувшись, он застал Тюрка увлеченно читающим письмо Коли.

— Иван Карлович, что вы делаете?! — шепотом, чтобы не разбудить Колю, возмутился Грушевский.

— Вы знаете, действительно любопытный почерк… — не отвлекаясь от своего занятия, пробормотал Тюрк.

— Но это ведь как минимум неприлично! Помилуйте, читать чужие письма, это уж черт знает что такое!

— Неприлично? — задумался Тюрк, словно впервые слышал это слово. — Но мне интересно.

— И что с того? Приличия не зависят от ваших интересов!

— Кому это может повредить?

— Немедленно оставьте письмо, — совсем вспылил Максим Максимович, — и больше никогда при мне не делайте ничего подобного!

— Хорошо, — равнодушно пожав плечами и немного подумав, смирился Тюрк. — Но ведь он сам его нам дал.

— А вы и рады воспользоваться волнением юноши. Стыдно!

Но тут в дверь постучали. Это был мальчик, которого послал к Грушевскому Кузьма Семенович с берега озера. Спешно собравшись, он выскочили в прохладу занимающегося утра. Еще по-ночному темный лес, освеженный грозой, влажно шелестел листвой. Запахи зелени и мокрой травы, сока в сломанных ветках и сбитых цветках казались резче ранним утром.

— Нашли, — Кузьма Семенович, уставший, мрачный, с почерневшей от влаги шевелюрой, встретил Грушевского у мостков. Мужики с причаливших лодок благоговейно стояли поодаль. — Задели сначала корягу. Чуть лодку не перевернули. Потом нащупали ее. Не смогли крюком зацепить, так двумя шестами…

На мостках лежало тело утопленницы, покрытое рогожей. Из-под нее вытекали черные струи воды, змеились водоросли, клубилась густая тина. Грушевский унял непонятную при его опыте дрожь в руках и, став на колено перед трупом, отбросил край рогожи.

— Что скажете, Максим Максимович? — раздался нескромный вопрос, и из-за толпы мужичков вышел на мостки человек в новеньком непромокаемом плаще с капюшоном.

Только его здесь не хватало, с досады поморщился Грушевский, прежде чем выпрямиться навстречу нахалу. Это был журналист Животов Арсентий Петрович собственной персоной. Автор, широко известный по серии статей «Петербургские профили» в разных газетах города, а также по самым скандальным и дурно пахнущим заметкам в желтоватом «Петербургском листке». Эту гладкую, слегка полноватую, пышущую здоровьем физиономию, будто постным маслом облитую, Грушевскому часто доводилось видеть еще во время работы в полицейской части. Щеголеватый, с претензией на моду одетый пронырливый тип давно набил руку и слог на жареных новостях. Не гнушавшийся ничем, не стесненный ни малейшими понятиями о совести этот «Живоглотов», как про себя его называл Грушевский, проникал в прозекторскую чуть ли не первым, еще до патологоанатома копался во внутренностях убитых, сгоревших и утонувших, а также в их грязном белье — и в прямом, и в переносном смысле. Особенно если дело обещало быть громким или скандальным, или имелась хоть малейшая возможность раздуть его до такового. Надо отдать ему должное, скрепя сердце признал Грушевский, нюх у Животова, начисто лишенного чести, совести и брезгливости, все так же остер. Почуял трупный запах — и тут как тут. Вряд ли его заинтересовала бы свадьба, пусть и богатейшего купца на пусть и писаной красавице княжне. А вот скандал и мертвечина — это как раз для него.

— Ну что, как в старые добрые времена? — самодовольно улыбаясь, кивнул на труп Животов. В свое время ему удалось, уж неизвестно за какую мзду и посулы, уговорить помощника пристава участка, в котором служил Грушевский, позволить ему шесть дней «отслужить» в их части. Пристав, в свое время разжалованный за казенную растрату и карточную игру гвардейский офицер, страдал болезненной страстью не только к картам, но и к малейшей славе, пусть даже и на желтых страницах третьесортной прессы. Много неприятностей борзописец доставил за те несчастные шесть дней не только патологоанатому, но и почти каждому чину в участке. И в статье своей он так разнес даже самого пристава, что с тех пор никаких газет на глаза тому не показывали, от греха подальше.

— Какими судьбами? Неужто пишете статью «Шесть дней среди крестьян Лужской губернии»? — намекнул Грушевский на очерки Животова, для которых тот изучал быт изнутри. Он нанимался на различные работы, служил факельщиком, например, в похоронной конторе, скачком в пожарной части или официантом в трактире, чтобы затем написать все в «Шести днях среди шестерок»[4] или «Шести днях в роли факельщика», присовокупляя детали посмачнее. Для этого он готов был подыграть несчастной матери, не имевшей денег на похороны малютки, или польстить полотеру, лишь бы статья вышла более сочной.

— Ничего от вас не скроешь, Максим Максимович, — хихикнул журналист. — Прозреваете все насквозь, аки василиск!

— Вы бы попробовали для разнообразия шесть дней побыть в роли хорошего человека, — проворчал Грушевский, закуривая сигарету. — Ну хоть день, учитывая вашу натуру.

— Как только это станет интересно широкой публике, непременно, — легко пообещал Животов и достал блокнот с карандашом. — Однако, к делу, что вы можете сказать? Сама княжна утопилась, или ей в этом помогли?

— Вам я ничего не могу сказать. Кроме того, что это не ваше дело.

— Но позвольте, от прессы нельзя скрывать, общественность требует, так сказать, и я просто обязан удовлетворять…

— За официальными сведениями обратитесь к полиции, не мне вас учить. Я же здесь присутствую как лицо частное и свои мысли предпочитаю оставлять при себе.

— Дааа… — протянул Животов, убирая карандаш. — Я ведь как писатель этим случаем заинтересовался. Молодая княжна, купец-самодур, сами понимаете, каким успехом мог бы пользоваться такой роман.

Сей борзописец действительно пописывал на досуге еще и романы, которые пользовались успехом в низших слоях читающей публики, среди горничных и лакеев. Одни названия чего стоили: «Макарка-душегуб», «Игнатка-горюн», «Тайна Малковских трущоб».

— Кузьма Семенович, — Грушевский кивнул на Животова. — Вы, кажется, не всех гостей из парка проводили.

— Пожалуйте, сударь, — оттеснили от мостков журналиста мужики с баграми. Кузьма Семенович обратился к Грушевскому.

— Она это? Что-то больно страшная…

— Не знаю, кто это. Женщина пролежала в воде не менее месяца, судя по степени разложения. В деревне никто не пропадал? Не старая, среднего роста. Нужно осмотреть, но это только если пристав позволит.

— Придется звать полицию?

— Давно пора, — вздохнул Грушевский. — Тело перенесите на носилках, оно в очень плохом состоянии, так что осторожно. В подвал и под лед, пока пристав не приедет. Управляющему и Домне Карповне я сам все скажу. Что Зимородов, пришел в себя?

Дело в том, что, по словам лакея, Зимородов весь вчерашний вечер пил по-черному и был решительно не в себе, когда не спал. А спал так, что больше походил на мертвого. На вопрос Грушевского лакей коротко мотнул головой, мол, и не спрашивайте. Мимо мостков прошел поп из храма Николы-Бережки, его Максим Максимович помнил еще со вчерашнего дня венчания. Сейчас, в это прохладное утро, в дымке легкого тумана, наползающего с озера, не верилось, что лишь вчера было так жарко, душно, людно… Всего лишь несколько часов назад в каждом взгляде, в каждом человеке ощущалось ожидание праздника. А теперь белые пальцы тумана, выползающие из черной озерной воды, пытаются вернуть себе то, что отобрали у него люди.

Когда Грушевский возвратился в китайский домик, Коля еще не проснулся. Разметавшись на неудобном жестком диванчике, обитом тканью с восточными птицами и цветами, мальчик спал неглубоким беспокойным сном. Иван Карлович сидел перед портретом в той же позе, в которой его оставили. Вкратце рассказав Тюрку о страшной находке у озера, Грушевский еще раз взглянул на Колю и тяжело вздохнул. Словно услышав его во сне, студент очнулся.

— Ее нашли? — с ясными, будто не со сна, глазами резко выпрямился Коля. — Там, в озере?

— Коля, вам надо ехать в Санкт-Петербург, — Грушевский поспешил перебить запротестовавшего мальчика. — Мы с Иваном Карловичем проводим вас до станции, а потом вернемся сюда. По приезде в город мы непременно встретимся, и я все вам расскажу. Сейчас я знаю так мало, что боюсь невольно ввести вас в заблуждение. Каждый день заходите или посылайте записки вот по этому адресу, это моя квартира.

Бледный Коля встал, отворачивая глаза, надел еще сырую тужурку и в полном молчании вышел. Только на станции, когда уже подъезжал поезд, Коля остановился перед Грушевским.

— Обещайте, что найдете ее. Или ее, или… правду. И уж тогда не скроете от меня ничего, — потребовал он твердым тоном.

— Вы уже теряли кого-нибудь? — спросил в ответ Максим Максимович.

— Отец умер в прошлом году. Но он давно болел. Его сослали из Польши в Грузию как политически неблагонадежного. В Тифлисе я и познакомился с Саломеей, не думайте, что я один из пажей в ее петербургском салоне. Я и в университет поступил только для того, чтобы быть к ней ближе, поэтому приехал сюда, а не к тетке в Варшаву, как обещал отцу.

— Мужайтесь, Коля, — крепко, как взрослому, пожал ему руку Грушевский на прощание. — Все будет хорошо. Княжна найдется. Не слушайте сплетни, не верьте журналистам, сейчас пойдет свистопляска, дело будет громкое. Ждите меня, я обещаю, что найду истину, чего бы мне это ни стоило.

На обратном пути Тюрк не выдержал и спросил безразличным тоном, зачем Грушевский солгал Коле? Он ведь уверен в обратном, в том, что княжна мертва, что правду найти невозможно. Ну и что? Необязательно разбивать сердце мальчику прямо сейчас. Надежда, даже на нечто несбыточное, но хорошее, все же лучше уверенности в плохом. Таково уж сердце человеческое, вздохнул Максим Максимович. Однако Тюрк непримиримо покачал головой. Грушевский же затосковал по теплой гостиной и горячему завтраку.

Но в дом им так и не удалось попасть. На пороге они встретились с Домной Карповной, она собиралась на островок, проводить в последний путь старца Тимофея Митрича. Весть о новопреставленном уже достигла монастыря, а стало быть, и архимандрита. С ней рядом топтались церковный служка, местный поп в полном облачении и несколько домашних слуг, которые, хоть и не так, как купчиха, но верили в святость озерного жильца. Они не прочь были поприсутствовать на знаменательном обряде, авось и это зачтется где-нибудь там, в мире ином. Никого из чужих не было, так как мало кто знал о кончине старца. Но это и к лучшему, сказала Домна Карповна. А то ведь народишко пошлый, ему подавай доказательства святости, нетленность, аромат мирра и тому подобное. Без этого людям верить тяжело. Но, видно, так и надо, чтобы спасаться было труднее.

По пути Домна Карповна вкратце рассказала Грушевскому свою горькую жизнь. Рано лишившись матери, она выполняла в доме обязанности хозяйки, заменила мать своему брату. Перед смертью отец выдал ее за купца-старовера, жениха она впервые увидела перед алтарем, обо всем было сговорено за ее спиной. Немалое приданое тут же пошло в оборот, муж слова доброго не сказал за десять лет семейной жизни, зато бил смертным боем. Все пять ее беременностей заканчивались выкидышами. А после смерти мужа, скоропостижно скончавшегося от удара, все его наследство, по давнишнему уговору с ее отцом, полностью перешло брату, Андрею Карповичу Зимородову, который хоть и не бил Домну, а все же воли тоже не давал. Жила она в его доме нищей приживалкой, служанкой и подмогой управляющему. Единственная ее отрада — племянники. Воспитывала сиротинушек тетка, так как вечно больная мать не могла присматривать за ними. А отец так и вовсе угнетал в них всякую веру и любовь, особенно в сыне своем. Мальчик пошел в мать, рос нервным и слабеньким, таким только любовь помогает. Совсем он озлобился, даже на тетку шипит, а тут назло отцу связался с пропащими людьми, смутьянами и богохульниками. Раньше он хотя бы к тетке прислушивался, Бога почитал, в церковь ходил, хотел даже в монастырь — в монахи постричься, да отец не позволил, как бы не на беду свою.

Грушевский несколько иными глазами после этой беседы стал смотреть на вальяжную, дородную красавицу. Сколько же душевных сил понадобилось этой удивительной женщине, чтобы идти по столь тернистому жизненному пути так плавно и спокойно, с тихой верой, достоинством и смирением взирать на людей вокруг, на вечные небеса? Единственное, что покоробило Грушевского, — та страстность, непривычно волновавшая спокойную поверхность глубокого душевного моря Домны Карповны, с которой она говорила о племянниках. А ведь, пожалуй, купчиха очень сильно не хотела прихода в дом новой хозяйки. Княжна могла родить наследников Зимородову, которые отняли бы у первенца и деньги, и огромную чаеторговую империю, построенную еще ее отцом и мужем на приданое Домны. Впрочем, никаких выводов из этого волнения Грушевский делать не стал. Уж больно верующей была Домна Карповна, больно хороша была в своей праведности и смирении.

Попробовал было заговорить Максим Максимович об утопленнице. В первую голову его волновало продолжение поисков княжны. Однако по этому вопросу Домна Карповна уходила в тяжелое гранитное молчание. Неизвестно, на что она надеялась втайне. Что княжна забудется и рассеется, как этот утренний туман над гладью озера? Что все утрясется как-нибудь само собой, и племянники под ее крылом благополучно созреют, оставшись единственными наследниками зимородовских миллионов? По собственному опыту Грушевский слишком хорошо знал, что люди не исчезают бесследно, вот так вот, без вести, без трупа, без последствий для всех, кто вольно или невольно был с ними связан. На вопрос, не могли ли старец и Алена спутать графиню с богородицей, Чалова даже обиделась.

Еще задолго до того, как процессия прошла скорбный путь по мосту, всем стало понятно, что что-то пойдет не так. У дверей домика стоял солдат с оружием на изготовку. Не то чтобы зрелище он представлял устрашающее. Куда там «золоторотцу», снятому, может, с поста у полосатой будки при каком-то памятнике в столице, в своем полинялом, некогда красном с золотыми галунами мундире. Росту он был высокого, местные низкорослые мужички-чухонцы смотрели с невольным уважением на старика-гренадера, но и ружьишко слабое, и рвение не особенное. Было больше похоже, что службу свою он принимает за курорт. И то — лето, озеро, птички поют, рыбки плещутся. Ну и что, что к мертвецу приставили. А кто ж все остальные были, чугунные? Те же самые мертвецы, звания только что повыше, императоры всякие да фельдмаршалы…

Навстречу процессии из избушки вышел городского вида молодой человек, с уверенным взглядом большого чиновника. Оглядев процессию, которая выглядела довольно жалко по сравнению со столичным блеском чиновника, он вежливо обратился к Домне Карповне, обнаруживая неплохую осведомленность о местных жителях и воспитание.

— По просьбе архимандрита и противу вольнодумных собраний, предавать земле почившего мещанина Тимофея Дмитриевича Ложкина запрещено впредь до указа соответствующих инстанций. Домна Карповна, позвольте представиться. Я, чиновник по особым поручениям Владимир Дмитриевич Призоров, к вашим услугам. По телеграмме его высокопреподобия прибыл из Петербурга для расследования… последних происшествий. Не соблаговолите ли проводить меня в усадьбу?

— Мельхиседек… — протяжно выдохнула Домна Карповна.

Этот злонамеренный архимандрит давно уже возмущался тем, что какому-то монаху больше почета, чем ему, так хорошо призревающему паству, так высоко оцененному начальством. Особенно его возмущало отношение к Ложкину Домны Карповны, которая хоть сама денег и не имела, но распоряжалась значительными средствами от имени и по поручению Зимородова. И вот сейчас, когда ненавистный и неудобный во всех отношениях (что это за средневековье такое, в конце-то концов?!) Ложкин почил, появился главный козырь в давнишнем неразрешимом споре между архимандритом и непокорной прихожанкой — нетленность усопшего.

— Хочет доказать, ирод, что старец не святой, — тихо проговорила она, не отрывая глаз от закрытых окон избушки. Специально закупорили, чтобы тлетворный дух поскорее объял старца. Она лишь смиренно попросила чиновника: — Позвольте иеромонахам начать евангелие над усопшим читать.

— Не по чину, — развел руками Призоров. Очень все это было неприятно. Глупо и даже как-то смешно. Но у архимандрита связи, ничего уж тут не попишешь, вот и приходится заниматься таким делом. — Довольно будет и псалтири.

Оставив Алену с псалтирью над гробом с новопреставленным, народ повернул обратно. Шли молча, не решаясь при чиновнике даже перекреститься. В Голубой гостиной, сразу за главной лестницей, самой роскошной по убранству комнате, собралось небольшое общество всех, кто остался в Свиблово после несостоявшегося венчания. Князь тревожно шуршал «Ведомостями». Княгиня, выпрямившись, сидела на диване. Если в точности не знать обстоятельств, то можно было подумать, что это обычные люди приятно проводят время в загородном доме друзей. Все-таки удивительно, какие преимущества дает воспитание и порода, подумалось Грушевскому. Такое присутствие духа при таких обстоятельствах!.. Если не замечать, как взгляд княгини время от времени застывает на предметах, будто вопрошая, касался ли их взгляд той, другой, то посторонний и вовсе ничего не заподозрит.

Представив Призорова, Домна Карповна требовательно уставилась на брата. Грушевский воспользовался возможностью разглядеть Зимородова. Вблизи он производил такое же сильное впечатление, как тогда, когда мощным крейсером пробирался сквозь враждебную толпу любопытствующих у церкви.

Купец был осанист, щегольски и комфортно одет, смотрел барином. Широкое скуластое лицо принадлежало человеку светскому, образованному и уверенному в себе. Быстро взглянув на гостей, он в один момент «просчитал» их всех. У Грушевского не осталось никаких сомнений, что Зимородов досконально разгадал и его самого, и Тюрка. Призоров неуютно передернул плечами и невольно выпрямил спину, как при начальстве. Такую свободу с чиновниками дает только долгая привычка к огромным деньгам и опыт саморазрушения. Следы некоего бунта против мира оставили на этом примечательном лице свои глубокие отметины, как кислота вытравляет даже и самую скалистую породу, самый гранитный камень. Он сидел в кресле у окна и, закинув ногу на ногу, скучливо качал ботинком. На столике под его рукой стоял графин с коньяком и бокал. Сложно было понять по нему, насколько он был пьян. Рука его не дрожала, когда он наливал себе в очередной раз. Но то, что этот человек был не в себе, стало понятно тотчас же, как только Грушевский заглянул в его ясные серые, как и у Домны, глаза.

— Ну что, стало быть, преставился старец? — завязал беседу с Призоровым Зимородов. — И как, много народу?

— Как раз во избежание неподобающего волнения и, так сказать, нетерпеливого ожидания, по особливой просьбе его высокопреподобия я и прибыл из Санкт-Петербурга. Эээ… а также для исполнения других формальностей.

Княгиня грозно вскинула голову и пронзила струхнувшего чиновника огненным взором. Князь оставил газету и подошел к жене, словно страж, охраняющий от нескромного слова или дурного запаха.

— Хотите об этом? — на секунду опасно задумался Зимородов. — Ну что ж, можно и так. Что изволите спрашивать? Не стесняйтесь, здесь все свои. Вот это вот, прошу любить и жаловать, родители невесты, назовем их так. Я, как изволите заметить, жених. А где же невеста, спросите вы? Вот с этим проблема. Проблема…

— Господин Зимородов! — Князь, вспыхнув, выпрямился. — Если наше присутствие в этом доме для кого-то представляет затруднения, то…

— Бросьте, князь, бросьте, — лениво махнул рукой Зимородов. — И простите меня, если вам это нужно. Виноват. Разумеется, вы вольны оставаться в доме, откуда исчезла ваша дочь. И я действительно в некотором роде в ответе за весь этот кордебалет.

— Друг мой, я дурно себя чувствую, — тихо пролепетала княгиня, хватаясь за руку мужа. — Проводите меня к детям.

— Еще раз прошу прощения, — встал и поклонился даме Зимородов.

Грушевский, заметив болезненную бледность женщины, тоже встал и, взяв ее за ледяную руку, послушал пульс. Кивнув озабоченному мужу, он вдвоем с князем под руки вывел княгиню, оставив роскошный зал в мертвой тишине. О том, что произошло в комнате после ухода княжеской четы, Грушевскому в самых скупых выражениях поведал Тюрк. Он же сам, вернувшись, застал настоящую бурю.

— Ну, что ж, страдание — тоже занятие в некотором роде! — кричал с издевкой Зимородов.

— Гордыня — грех, — сквозь губы говорила Домна, непримиримо сложив руки на груди.

— Гордыня — грех, но без гордости нет человека. Трудно возлюбить ближнего, как самого себя, приглядевшись к этому ближнему. Да и как решить, кто нам ближний, а кто дальний? — юродствовал Зимородов. Видно было, что дергать тигра за усы привычное для него занятие. — Как понять, что значит возлюби? Когда слово «любовь» затерли бланковые и билетные[5] офелии. Что значит как самого себя, если всякий червь навозный себя просто обожает?

«Вот те раз!» — так и поперхнулся Грушевский новой стороной, с которой открылся ему почетный член Московского совета детских приютов. Что бы на такую философию сказали Ее Императорское Высочество великая княгиня Елизавета Федоровна или принц Ольденбургский?

— От лукавого говоришь. Изыди, сатана! — гневно воскликнула Домна Карповна.

— О, пошла-поехала сестрица клеймить. Это она оттого злая, — обратился он к вошедшему Грушевскому, — что старец ее, говорят, начал попахивать. Да не розами и миром, как она надеялась.

— Никто не может этого еще знать… — справедливости ради встрял недоуменный Призоров.

— Но ведь, как люди образованные, вы, господа, чай, не думали же всерьез, когда записочки его получали, что прямиком с небес письмена вам спускаются? Как Валтасару на пиру, — подмигнув Грушевскому с Тюрком, хохотнул Зимородов.

— Не вижу в факте человеческой смерти никакой причины для радости, — отрезал Максим Максимович.

— Однако все равно забавно, — вздохнул Зимородов. — Вот вы, доктор, сразу видно, человек хороший. Гуманитарий. А ведь и вы не можете не посмеяться время от времени над природой человеческой. Сколько ни бей ее, она все одно чудо воображает, да этой обманке и верит. Тоже занятие, хе-хе.

— Вы бы отдохнули, как врач вам советую.

— Отдохну, — мрачно пообещал Зимородов. Он положительно был вне себя, а может, даже и сошел с ума. — Не всем так повезло, как вот этому вашему Тюрку. Несколько поколений вырождался, чтобы ныне таким идиотом здравствовать. Хотя, надо отдать должное, такие вот идиотики и породили массу материалистских теорий, типа Моргана или другие такие же модные позитивистские ученьица, благодаря которым я и процветаю. Другие только родились, можно сказать, только вылупились, а их тут же обухом приветствуют. Вот и научаются пользу извлекать из своего положения, как сестрица моя. Или как вот этот вон, жмется в уголке, и тоже ведь мученик!

Зимородов повел рукой с бокалом и выплеснул коньяк в сторону юноши, который действительно с мрачным торжеством наблюдал за ним из темного угла. Увидев его только теперь, Грушевский с живым любопытством стал наблюдать за мальчиком, пожалуй ровесником Коли. Это, скорее всего, и есть сын Зимородова. Мальчик, в отличие от живого и полнокровного футуриста, худосочный и бесцветный, с какими-то лиловыми кругами под светло-голубыми невзрачными глазами, с похожими на паклю, светлыми цыплячьими волосками, весь дрожал от нетерпеливого негодования. Одет он был, как приказчик, в длиннополую рубаху и залоснившуюся жилетку винного цвета, поверх всего этого безобразия неловко сидел сюртук с чужого плеча. Сапоги бутылками вихлялись на его жидких икрах. И если бы не длинный разрез глаз, в точности как у Домны Карповны и отца, его можно было бы принять за постороннего, заблудшего в шикарных апартаментах подручного Кузьмы Семеновича. А ведь, пожалуй, они с отцом похожи больше, чем кажется на первый взгляд. Одна и та же уязвленность души несовершенством мира. Только у купца она вылилась в оргию саморазрушения, а у другого… черт его знает, может, он возьмет и зарежет батюшку, оправдав этот разрушительный нигилизм правом уязвленной личности на справедливое возмездие. Парадокс времени, однако.

— Стыдно, батюшка, — словно услышав мысли Грушевского, дрожащим голосом проблеял вьюнош. — Господь все слышит.

— Слышит, хорошо устроился. Нечего сказать. Немножко пострадал на кресте и теперь все слышит, все видит, еще и всех судить будет — сколько выгод за раз! Экая удачная сделка.

— Опомнись, богохульник! — вскричала Домна Карповна, в крайнем волнении прижимая руки к груди.

— Господа, господа, однако же… неприлично-с, — пролепетал утомленный страстями Призоров и рухнул в кресло. Вот уж не ожидал такого драматизма, право, не представление же по Чехову, в самом деле!

— А я так рассуждаю, — отмахнулся от представителя власти Зимородов. — Где бы вы были, кабы не я? Чем бы жизнь свою ничтожную заполняли, если бы не страдания, коих причиной Я?! Домна, сынок мой, женушка-страдалица туда же, в одну купель.

— Матушку не троньте! — трагично всхлипнул юноша.

— Ну? А то что ты мне сделаешь? — паясничал Зимородов.

— Матушку не позволю! Убийца, все вокруг отравляешь, как анчар ядовитый! Срублю, изничтожу!..

Он вдруг стал яростно рвать что-то из кармана мятого сюртука своего, да запутался и, покраснев от злости, даже немного взвыл. Зимородов стоял перед ним и усмехался своей усталой пьяной усмешкой. Домна Карповна, предчувствуя нехорошее, кинулась к племяннику, молитвенно воздев руки, да тут отрок достал-таки пистолет и направил его на отца.

— Ну вот, наконец, аллилуйя, — саркастично воскликнул Зимородов и отсалютовал бокалом. Грушевский кинулся к мальчику, Тюрк с интересом навострился. — Голубок затрепетал крылами…

Тут раздался оглушительный звук выстрела, и Зимородов, несколько побледнев и криво усмехнувшись, рухнул в кресло. Грушевский одновременно с Домной Карповной подбежали к стрелявшему. Максим Максимович осторожно вынул из слабых дрожащих пальцев оружие, а тетка укрыла в своих спасительных объятиях несчастного разрыдавшегося племянника.

Вечером этого бурного дня Грушевский сидел у кровати раненого Зимородова и перебирал в памяти последние события. После выстрела купца перенесли не в его спальню, а в Лошадиный кабинет, как он потребовал. Комната, сплошь увешенная портретами иноходцев и призовых чемпионов, а также предметами сбруи, была много лучше любой палаты в госпитале профессора Копейкина, а потому Грушевский не стал возражать. Он промыл рану от пули, пронзившей навылет ногу Зимородова. Задев только подкожно-жировой слой, пуля не причинила особого вреда, к великому сожалению Грушевского.

Все время довольно болезненных процедур купец зубоскалил и держался бравым гусаром, а потом уснул сном праведника, что даже несколько возмутило Максима Максимовича. Только тогда Грушевский получил возможность навестить княгиню, проведать Петю, сына Зимородова, осмотреть по просьбе Призорова утопленницу и наконец-то пообедать.

Благодаря стараниям бесценного дядюшки в покоях князей было тихо. Княгиня лежала на подушках с холодным компрессом на лбу. Проинструктировав дядюшку насчет приема успокоительных капель, Грушевский спустился в комнату Пети. У дверей сидела Домна Карповна с вязанием в корзинке. Она с тревогой поднялась навстречу Грушевскому, но тот остановил ее, решив поговорить с юношей наедине, без пристрастного и слишком заботливого теткиного ока.

— Убирайтесь! — не поднимая красного лица с мокрых от рыданий подушек, просипел Петя. — Ненавижу, ненавижу вас всех!

— Напрасно вы так, молодой человек. — Грушевский присел на стул у кровати. Комната была вызывающе бедно обставлена паршивой мебелью. На колченогой этажерке стояли учетные журналы и книги с потертыми корешками. Насколько мог разглядеть Грушевский, названия религиозного толка перемежались там с нашумевшими недавно трактатами либерально-экстремистского плана. — Обобщения чаще ведут к заблуждениям. А покоя не получают, стреляя в людей. Таким манером в судах оказываются да в тюрьмах.

— Что меня теперь, на каторгу? — спросил мальчик и минуту спустя сел на кровати. Он так резко успокоился, что Грушевский невольно нахмурился и взглянул на него как врач. — И пусть. Хорошо. Все хорошо, если не здесь, не рядом с этими…

— Да кого же конкретно и за что вы так ненавидите?

— Отца, за то что маменьку мою не любит, над тетенькой смеется. Княжну, за то что… что она лучше, чем должна быть. Я ведь хотел ее ненавидеть, но…

— Но не смогли. Потому что никто не виноват в том, какие мы. — Грушевский покачал головой. — Поэтому не могли причинить ей вред, не так ли?

— Я? Ей?.. Она же ангел, как можно? — Петя, который полчаса назад стрелял в родного отца, удивленно покачал головой и улыбнулся детской доверчивой улыбкой. Похоже, он до сих пор не осознал свой поступок или вовсе не считал плохим зло, причиненное такому чудовищу, каким в его мнении был отец. — Она совсем как та, другая, со старой картины… А я ведь сначала не видел ее, не мог разглядеть. Только зарево зеленоватое, дымка дует прямо в лицо, и так славно делается, знаете, так вкусно пахнет, как апельсиновые корки, которые маменька из Италии присылала.

Густые белоснежные брови Грушевского медленно поднялись на лоб.

— Так-так-так. А пить не хочется? Или летать, случаем, в такие моменты не пробовали?

— Как вы узнали? Да, летаю, вместе с графиней. Марья Родионовна теперь часто приходит ко мне.

Снова этот злосчастный призрак.

— Вы, стало быть, тоже эээ… видели нечто?..

— Ее бес напугал, тот, про которого старец теткин говорил. — Петя задумчиво уставился в потолок, словно оттуда графиня делала ему тайные знаки. Максим Максимович с трудом подавил желание самому поднять вверх глаза. — Да есть ли добро на свете?!

— На этот вопрос можете ответить только вы сами, Петр Андреевич. Сделайте добро, вот и будет оно. А теперь успокойтесь, поспите.

— Давно у него приступы эпилепсии? — сразу же спросил он Домну Карповну, как только закрыл за собой дверь в комнату, где Петя моментально уснул, послушный его приказу.

— Падучая-то началась лет пять назад. — Домна Карповна опустила глаза. — А в детстве он только ходил по ночам, да не помнил некоторых дней. Но старец его вылечил, уже совсем перестал было, кабы не свадьба эта, и невеста проклятая…

— Вот что, голубушка, — Грушевский покачал головой. — Его лечить надо лекарствами, у врачей, а не к юродивому таскать и голову забивать страшными сказками. У него все признаки серьезной болезни, а вы с отцом плюете на это!

Кое-как успокоив Домну Карповну и взяв с нее обещание запереть Петю во избежание еще каких-нибудь неприятностей, Грушевский спустился в погреб к утопленнице. Осмотру мешали сожаления об опрометчиво данном тетке честном слове, что с ее племянником ничего не случится и что дело можно уладить по-семейному. Но иначе ему было не вырваться из плена волоокой купчихи, чуть не в ноги ему падавшей.

Утопленница лежала на столе, покрытая все той же холстиной, которую накинули на берегу. Одернув край с головы, Грушевский едва не подпрыгнул от ужаса. На мгновение ему вдруг показалось, что вместо темного распухшего месива многодневной утопленницы его взгляду открылся нежный лик молодой графини Паниной, портрет которой опознала Алена. Она посмотрела на Максима Максимовича своими прозрачными русалочьими глазами и даже как будто улыбнулась ему, когда он от неожиданности бросил холстину обратно. Ну и шутки могут сыграть расстроенные нервы! Покурив и начав посвистывать, чтобы успокоить дрожь в руках, Грушевский занялся делом. Впрочем, ничего путного из этого не вышло, узнал он крайне мало из того, что могло представлять интерес для следствия, и почти ничего такого, что могло бы пролить свет на главную тайну — исчезновение княжны Саломеи. Вконец разочаровавшись, Грушевский поднялся наверх, где его ждали в столовой расторопные слуги и богатый буфет горячих закусок.

Правда, во время обеда его все время отвлекал старший лакей и оставил его в покое только тогда, когда заручился обещанием Грушевского уделить ему «буквально толику минут». Но до лакея дело не дошло, срочно позвали к Зимородову. Лошадиный кабинет превратился в рабочий кабинет миллионера-дельца. На полу и кровати валялись бланки телеграмм (так вот для чего в усадьбе устроено собственное почтовое отделение!) со всех концов страны от управляющих разными предприятиями, которые принадлежали Зимородову. Кипа столичных газет с последними биржевыми сводками еще издавала характерный запах свежей типографской краски.

— Вас дела не оставляют даже в такой момент? — пожурил Максим Максимович купца.

— Любое предприятие стоит хорошо наладить — и само покатится как смазанная телега, знай посвистывай и кнутом щелкай, — пренебрежительно отмахнулся миллионер. — Что делу свадьба, тем более несостоявшаяся?

— Я про вашу рану.

— Небось удивлены? — довольно процедил купец. А ведь ему порядочно больно, вынужден был напомнить себе Максим Максимович. — Не ожидали в такой глуши да такие страсти застать?

— Глупости вы говорите, Андрей Карпович, — проворчал Грушевский. — Вам бы поспать и никакого спиртного, я же запретил слугам давать, откуда здесь это?

Доктор возмущенно уставился на графин с золотистой жидкостью.

— Помилуйте, это ли не более приятный способ умереть, чем пуля?

— У вас лихорадка, вы бредите!

— Вы лучше расскажите мне про утопленницу, — опрокинув бокал, попросил Зимородов. — И да, что там сестрица? Небось отвоевывает старца своего?

— Домна Карповна и впрямь загорелась похоронить Тимофея Митрича, — кивнул Грушевский.

— Пожалуй, с этакими апостолами и впрямь святой явится. У нее всегда был этот порыв созидания. Невзирая, вопреки, а порой что и благодаря жертвам.

— Она задалась целью непременно похоронить Ложкина как иеросхимонаха. Боюсь, архимандрит такого бесчинства не допустит.

— Куды ему супротив посконной народной веры, — опять усмехнулся Зимородов. Вообще это был человек чрезвычайно веселый. Только веселость его продиралась сквозь такое отчаяние, что никакому калеке и не снилось. — Что сынок мой, страдает?

— Вы к нему чересчур жестоки, Андрей Карпыч, — не удержался и попенял Максим Максимович. — Мальчикам положено восставать, для этого их и надо образовывать. А вы? Зачем вы его в половых держите?

— А чтобы пуще страдал, все только ради него. Да и болен он, знаете, чай, уже, его не поучишь уму-разуму, как меня учили, враз концы отдаст, потому и воспитывала его сестрица моя, дура темная. Вы его матушки не знали, вот была страдалица, всех за пояс заткнет, весь в нее. Эк он меня приложил? Анчар, ха-ха-ха! Отца убить по-человечески не смог, простокваша! Револьвер-то кстати мой выкрал, значит. Я, грешным делом, иногда, бывает, подумываю… Да врешь, меня не надуешь, знаю я, что там будет. Четыре доски и яма, а мне здесь пока просторнее. Я ведь все княжне рассказал про себя. Обстоятельно.

Грушевский, видимо, как-то криво улыбнулся, что Зимородов тотчас и заметил. Тоже рассмеялся и продолжил другим тоном:

— Истинный крест, все ей про себя обсказал, не думайте. Так, мол, и так, жену имею чахоточную, в Италии сейчас помирает. Детей двое. Будете моей, спрашиваю. Как родители велят, отвечает, я, мол, дочь послушная, подневольная. Ну, думаю, девица-то более просвещенная, чем до сих пор попадались. Я ей тогда все чистоганом и выкладываю. Так, мол, и так, пока жена умирает, я ее сестрицу соблазнил, и второй ребенок уже от нее. Противен я вам теперь, спрашиваю. Нисколько, говорит. Любопытен только. Тут меня и зашибло маленько. Этакая красавица, чистая, толковая, а я ей не противен! Познакомили-то нас ее родители, сам я не в тех навозных кучах копаюсь, где жемчужины такие обретаются. После ужина мы гуляли по Мойке, квартиры у них там. У меня, говорю, ложа заказана в оперу сегодня вечером, поедемте? Отчего же, улыбается. После театра опять прогулялись. А там я с родителями ее и сговорился. Они-то, может, и думали, что нескоро еще, жена ведь у меня, хоть и хворая, да живая. А та возьми, да и помри на неделе. Думаю, сам бог мне в помощь. Давайте, приступил я, венчаться, как обещали. Припер к стенке. Делать нечего, но возражают: как же, без оглашения в церкви, без траурного года после смерти вашей супруги? Да Мельхиседек у меня есть свой, карманный. Тут уж и возразить против нечего, ставки кончились. Влюбился я. Ничего не могу поделать. Мне и радость, и горе тоже… И все ж таки развлечение какое-никакое.

— А что же сестра жены вашей? Ребенка родила, а дальше?

— Сразу после родов исчезла. Ушла в чисто поле, как в воду канула.

— В воду, говорите? — пожевал свой седой ус Максим Максимович. — Вы ведь знаете, что труп нашли в озере, когда княжну искали? В деревне говорят, никто не пропадал. Женщина средних лет, светлые волосы, как раз после родов. Не работавшая на тяжелых работах, ухоженная. Может ли это быть она?

— А знаете что? Пожалуй, и может, — прищурился Зимородов. По виду он ничуть не испугался и даже не озадачился. По крайней мере, следов вины на его физиономии Грушевский не заметил. — А вы найдите акушерку, бабку в деревне тут. Она роды принимала и вообще пользовала их обеих, жену с сестрой. Она должна признать, если что. По родинке там или еще по какой примете. Ну да, я почти уверен.

— А ведь вас и вправду могли бы официально обвинить в убийстве, — задумался Грушевский вслух. — В смерти жены. Да и ее сестры тоже.

— Ха-ха-ха, — раскатисто совсем уж рассмеялся Зимородов. — А пусть-ка докажут, пускай их попляшут.

Такое равнодушие к обвинениям в свой адрес, даже если они несправедливы, обнаруживало в глазах Максима Максимовича полное растление личности, но, как ни странно, и невиновность тоже. Впрочем, Зимородов со всеми и во всем, видимо, был парадоксально честен.

— Жаль мне вас, — невольно вырвалось у Грушевского.

— Помилуйте, много кого и жальче. Не тратьтесь попусту, не стоит. Берите пример с друга вашего, Тюрка.

— А все ж таки, что вы думаете о Саломее, о княжне Ангеловой? Где она, что с ней?

— Думаю, она где-нибудь в море-океане, плывет сейчас классом эдак третьим (на что-то получше денег не хватит) со своим молодым и, соответственно, бедным любовником в прекрасную страну Америку. Так сказать, незапланированный вояж. Думаю даже, родители и не знают о ее нежных чувствах и их предмете. А ведь наверняка был он, и верно, подлец, какого свет не видывал, почище моего, раз уж она его предпочла.

— Ну, хорошо. Отдыхайте и постарайтесь все же не очень увлекаться коньяком. Вот ваша пуля. — Железо звякнуло в хрустальном бокале перед Зимородовым. Он поднял бокал, посмотрел на свет и плеснул в него из графина.

Тюрк, хорошо отобедав, снова устроился в картинной галерее. Умудряются же некоторые, с завистью подумал Грушевский, в таком сумасшедшем доме удовольствие свое получать. Впрочем, он ведь и есть сумасшедший… Тут в зал ворвался Призоров. От его столичной уверенности не осталось и следа. Быстро его обработала наша тихая деревня! Выпучив глаза, несчастный чиновник долго лепетал что-то нечленораздельное, прежде чем смог отдышаться и прийти в себя достаточно, чтобы трагичным тоном возвестить:

— Они все здесь положительно свихнулись! Помогите, Максим Максимыч, Иван Карлыч, не оставьте! Мракобесие!

— Что, что там опять?

— Бунт, форменный бунт, мракобесие, тасскать, и средневековье!

Призоров действительно не ожидал, что довольно безобидное поручение, данное ему лично начальником, окажется столь трудно выполнимым. А ведь его все это не должно было касаться. Ему только и надо было оберечь княгиню Ангелашвили и ее семью от возможного скандала. Просьба архимандрита, собственно, была лишь предлогом, ни Призоров, ни сам Борис Георгиевич Керн, помощник обер-секретаря Первого департамента Сената, камергер, сын флигель-адъютанта Александра II и княжны Долгорукой, и предположить не могли всю эту свистопляску с пропажей юной княжны, трупами и стрельбой. Да сюда полк солдат присылать надо! Напрасно они надеялись отделаться только одним агентом, который приехал в имение под видом наемного рабочего всего несколько дней назад. Сначала он исправно сообщал о данных слежки за имением и его обитателями, а затем и о гостях, в том числе семье невесты. Но за день до свадьбы опытнейший агент, прошедший огонь и воду в нескольких сложнейших операциях против эсеров-боевиков в Киеве и Саратове, вдруг бесследно исчез. Забеспокоилось начальство, и не зря: вслед за агентом пропала княжна, а это уже попахивало большим скандалом. И что здесь мог сделать один-единственный Призоров, окруженный религиозными фанатиками и призраками, которые якобы то и дело разгуливали вокруг озера? Что о них докладывать всесильному господину Керну?

Как оказалось, Домна Карповна и несколько мятежных монахов из братии ослушались архимандрита Мельхиседека и решили самочинно предать земле Ложкина. Да не там, где собирался архимандрит. Она присмотрела ему последний приют побогаче. У церкви высился мраморный склеп, больше похожий на дворец, который построил для себя граф Панин, первый владелец этих мест. Но тела Марьи Родионовны, утопленницы, так и не нашли, а сам граф погиб, покоряя то ли Бендеры, то ли самозванца Пугачева, и похоронен был под седым ковылем в далекой чужой степи. Мельхиседек же мыслил по-своему распорядиться телом мнимого святого. Потихоньку схоронить его на монастырском кладбище, после того как признаки тления, став явными, разобьют последнюю надежду на святость старца. Ложкин и при жизни много неприятностей доставил своему духовному отцу: непокорный, вздорный, просто позорящий монашеский чин своими непотребствами, несоблюдением устава, постов, молитв. Отвлекал темный народец от истинной церкви своими мнимыми пророчествами. Правда, врачи, освидетельствовав Ложкина, не признали его сумасшедшим, видимо, хитрецу удалось обмануть их, но архимандрита не обманешь! Домна Карповна твердо стояла на своем, здесь коса нашла на камень, одна воля и власть столкнулись с другой, встретив преграду гранитную и неколебимую. В этой эпической битве Зимородов принимал участие лишь постольку-поскольку. Он занимал то одну сторону, то другую, в зависимости от своих собственных нужд на данный момент, и развлекался от скуки. Этими своими действиями или, вернее, бездействием он только разжигал непримиримую борьбу, подчас доводя ее до точки кипения, еще и глумясь над обеими сторонами.

И вот наступил решающий час. Старец умер. Отпевали его не такие же иеросхимонахи с евангелием, а простая одноглазая баба Алена читала по затрепанному требнику псалтирь. Гренадер у дверей никого не пускал в избушку, не позволял даже окон открыть (на то были особые указания архимандрита). Правда, и Домна смогла кое в чем не уступить Мельхиседеку: старца все же не обмыли, подобно простому смертному, а, как и положено умершим монахам и схимникам, только отерли губкой, крестообразно начертав знак на руках и ногах. Одели Тимофея Митрича в заранее приготовленные монашеские одеяния и мантию. На голову возложили куколь с осьмиконечным крестом, в руки — икону Спасителя. Ложкин лежал в простом гробу, который по его настоянию привезли вместе с той самой ушицей из семи окуней. Но главная победа была все же за Мельхиседеком. Алена, привычная к вони в светелке старца, и та заметила дух, пошедший от старца в первую же ночь. А спустя день выдержать ужасный запах разложения только она одна и могла, на счастье, по ее словам, муж, в свое время нещадно учивший ее поленом по голове, вместе с глазом отбил у нее всякую чувствительность и обоняние.

Домна Карповна, как женщина решительная и фанатически убежденная в том, что она призвана для подвига во имя веры, не стала дожидаться, когда еще больше народу в округе прознает о смерти старца, решила идти на приступ островка и похоронить горемычного на погосте церкви Николы-Бережки в богатом Панинском склепе. Тем самым оставив за собой его мощи и не отдав их на закрытое для посетителей и возможных паломников монастырское кладбище. Дело обещало обернуться ратными действиями по всей форме военной тактики и стратегии. Натиск и неожиданность — вот на что поставил наш фельдмаршал. Призоров, волею судеб противник Домны Карповны, быстро сообразил, что без посторонней помощи ему не справиться, Мельхиседек еще не скоро успеет к месту военных действий, и надеяться оставалось лишь на Грушевского да Тюрка. Вот зачем он и прибежал в картинную галерею.

Тяжело вздохнув, Максим Максимович снял Тюрка с очередной импровизированной лестницы и побежал вслед за Призоровым, уже выскочившим на лужайку перед домом. Но тут его самого схватили за руки, а затем для пущей верности повисли в ногах, лишив всякой возможности передвижения.

— Доктор, спасите, спасите, умирает! — завывал старший лакей, норовя поцеловать руки Грушевского. Тут только Максим Максимович вспомнил, что обещал ему по какому-то делу оказать помощь. Что там еще за дело, и к чему такие страсти?

— Что случилось, Кузьма Семенович, встаньте, голубчик, скажите же, наконец, что там у вас?

— Фенечка умирает, спасите, доктор! Голубку мою, звездочку ясную…

— Да что там, ей-богу, может с ней такого страшного сделаться? Объелась мороженого, наверное, твоя звездочка и руки перед едой не мыла. Сейчас приду, ступай, видишь, какие дела творятся. — Грушевский отцепил руки Кузьмы и кинулся вслед за Призоровым и Тюрком к озеру.

— Да-да, руки мыть… — сквозь слезы пробормотал лакей.

На озере баталия была в самом разгаре. Сторонникам Домны Карповны во главе со своим предводителем удалось проникнуть на остров. Кому по мостику, кому на яликах. Общими усилиями им удалось оттеснить от дверей гренадера, который совсем было растерялся от наглости захватчиков. Если бы его старинная аркебуза со штыком могла стрелять, то жертв было бы не миновать. На счастье, он мог орудовать ею только как обухом, охаживая бунтовщиков по крепким головам. Увидев поспешавшего на помощь Призорова, солдат и вовсе потерял охоту к битве. Старик с седой бородой из инвалидной роты дворцовых гренадеров стоял теперь в своей живописной форме — высокая медвежья шапка, как у старой наполеоновской гвардии, на груди кресты и медали, рукава сплошь в золотых шевронах, на спине лядунка, старинная сумка патронташ, крест-накрест белые ремни — и с уважением наблюдал за Аленой, которая шла по мосту прямо на него, как деревянная богиня на носу корабля, идущего на абордаж.

Призоров махал руками и что-то кричал, да только его никто не слышал или не хотел слушать. Грушевский двинулся было на мост, но заметив, с каким спокойным любопытством наблюдает за драматическим действием Тюрк, тоже плюнул и остался на берегу. Все равно мостик слишком узкий, двум людям не разойтись, а при таком раскладе, того и гляди, полетишь вверх тормашками в студеную озерную водицу. Максим Максимович достал папиросу и закурил, что с ним случалось только от сильного волнения.

Колонна с гробом вышла из избушки и двинулась к берегу за Аленой. Призоров спрятался за спину солдата, продолжая выкрикивать угрозы о заключении под стражу, аресте, штрафе, а потом и ссылке в каторгу. Солдат начал пятиться, Алена издала победный клич и воздела руки. Призоров попытался оказать поддержку солдату, подпирая его сзади, однако солдат и сам не желал столкнуться с сумасшедшей бабой и начал потихоньку отодвигать Призорова обратно к берегу. Учуяв предательство, Призоров совсем уж отрешился от всего человеческого и сам кинулся на Алену. Она, не разглядев, что это был всего лишь мелковатый чиновник, вынырнувший из-за широкой гренадерской спины, шарахнулась в сторону, повисла на перильцах и после секундного раздумья опрокинулась в озеро. По пути она успела вцепиться в бороденку мужичка, который нес гроб, тот отпустил свою ношу. Несшие гроб с другого конца, не поняв, что случилось, и почему вдруг ноша стала вести себя странно, утяжелившись вчетверо, потеряли равновесие — и вот гроб уже полетел через другие перила прямо в воду!

В мертвой тишине, наступившей после всеобщего шума, гвалта, ругани и громких песнопений, раздался тяжелый всплеск, и гроб, нырнув под воду и на мгновение вовсе скрывшись в черных глубинах, стал медленно выплывать обратно. Однако назад Ложкин всплыл не в одиночестве. Грушевский не сразу понял, почему тишина поменяла градус напряжения, а потрясенные участники стычки вдруг стали единой толпой, монолитной, скрепленной общим чувством ужаса. Гроб, покачиваясь на мелкой ряби озерных волн, тихонько, словно ласкаясь, стукался о всплывшее рядом с ним тело в белом одеянии.

— Свят-свят… невеста! — сначала проговорила, а затем прокричала хриплым голосом Алена, которой удалось без посторонней помощи взобраться обратно на мостки. — Утопленница!

Позже, когда мокрое тело занесли в дом и спустили в холодную, где уже лежало другое тело, Призоров поплелся к князьям Ангеловым, чтобы сообщить о страшной находке. Как получилось, что утопленницу не нашли тогда, когда ее искали несколько десятков человек? И почему тело всплыло именно теперь, когда в озеро уронили гроб со старцем? Ложкина, кстати, похоронили. Но напоследок Тимофей Митрич явил еще несколько чудес.

Кое-как успокоившись после того, как старец вызволил пропавшую княжну из озера, потрясенные сторонники Домны Карповны с песнопениями отправились к церкви, за которой среди бедных могил с покосившимися крестами из почерневшего от дождей и времени дерева высился в стороне от всех светлого камня резной склеп с плачущими ангелами над входом. Роскошный мраморный дворец казался чужим среди обычных могил и неловко смотрелся даже на фоне более богатых, но скромных дворянских памятников из местного серенького гранита, под которыми покоились целые поколения однофамильцев фрейлины, князя и их родни. По пути от озера, к удивлению, а то и к радости некоторых из провожатых старца к последнему пристанищу, к ним стали слетаться голуби. Чуть ли не все стаи из близлежащих деревенек лишили забавы голоногих мальчишек и, то ли песнопениями привлеченные, то ли святостью, стали сопровождать колонну с гробом. Птахи из менее понятливых попросту расселись на крышке домовины. Они, с важным видом переминаясь на своих лохматых лапках, гулькали между собой на птичьем языке.

Устав дивиться на чудеса, в таком неожиданном обилии явленные на смерть Ложкина, люди уж и не знали, чего им ждать еще. Но вот процессия добрела до церкви, вот уже вошла в кладбищенские ворота, а ничего не происходило. Домна Карповна почти с облегчением вздохнула. В отличие от восторженной Алены, слегка обсохшей за время пути после купания в озере, купчиха с замиранием сердца молилась лишь о том, чтобы им поскорее удалось похоронить почившего дорогого старца, довольствуясь и тем, что он уже сделал для своей славы. Как только гроб опустили на землю перед зевающими в ожидании постояльца дверьми в склеп, голуби с оглушительным шумом разом поднялись над кладбищем, трижды облетели церковный купол с крестом, недавно озолоченные стараниями Домны Карповны, и растворились в высоком светлом небе без следа. Однако горячие молитвы купчихи остались без ответа, и строптивый старец к вящему изумлению народа еще раз показал свое умение притягивать мертвых.

В склепе нашли труп одного из работников, недавно принятых в усадьбу, да пропавшего бесследно. Думали, что он ушел искать счастье в другой стороне. Да, видать, недалеко ушел бедняга. Кто-то застрелил его в спину и спрятал в роскошном склепе. Странную эту находку опять же отнесли к Грушевскому, хотя и не знали, надо ли, все же простой рабочий, не знатная невеста. Причем слава о чуде и весть о том, что нашлась княжна-утопленница, разлетелись по миру в считанные минуты, утвердив положение Домны Карповны среди населения округи, подняв ее авторитет на такие высоты, каких не достигал он и при жизни ее подопечного. Мельхиседек был повержен, решительно ни одна кумушка теперь не слушала его призывов не поддаваться ереси и праздным домыслам о делах небесных.

Максим Максимович, спустившись в подвал в импровизированную мертвецкую, перед началом работы решил перекурить. Такой урожай мертвецов редко случался и в большом опасном городе, в его родном отделении полиции, а здесь тихая деревня! Две утопленницы, застреленный рабочий из склепа, для полноты коллекции не хватает повешенного и отравленного, горько пошутил про себя Максим Максимович, качая крупной седой головой. Эх, если бы он мог остановить себя в этот момент и вспомнить, что с желаниями надо быть поосторожнее, ибо любое желание может сбыться! Увы, именно так и случилось всего через каких-то несколько минут.

Столько горя всего за пару дней, столько смертей и страданий! Трудно представить горе князей, но ведь и по несчастной утопленнице кто-то да заплачет, возможно, и у рабочего, убитого каким-то злодеем, есть семья. Как отреагировал жених, да и сообщили ли Зимородову о судьбе его невесты, Грушевский не успел выяснить, потому что еще до того, как к нему спустился князь, чтобы опознать в трупе свою дочь, вниз снесли тело еще одной молодой женщины. На сей раз, как и было заказано, к вящему ужасу Максима Максимовича, это оказалось отравление. Фенечку принес сам Кузьма Семенович. Слезы градом катились по его рябым щекам, горе его трудно было описать словами.

— Не помогло мытье рук, — просипел он задушенным голосом, погладив бледный лоб Аграфены, прежде чем накрыть его простыней.

Ошеломленный Грушевский кинулся к горничной. Немного помедлил, боясь увидеть не Феню, а ту, другую, холодную и злую русалку. Унял дрожь в руках, убрал материю с лица, но при Кузьме не стал начинать осмотр трупа. Все это было уже слишком. Тут пришел и отец Саломеи. Для него отбросили простыню с утопленницы. Он прикрыл глаза, потому что наклонить голову, чтобы кивнуть, у него не получилось. На непослушных ногах механической походкой он тут же вернулся к жене. Смерть уровняла в правах гордого аристократа и рыжего слугу, отныне их жизни изменятся, как и они сами.

— Что думаете? — шепотом спросил Грушевского Призоров, дождавшись конца осмотра тел.

— Полиция?..

— Не стоит торопиться, — предупредив возмущение и возражения Максима Максимовича, чиновник оглянулся на труп рабочего и полушепотом продолжил: — Я вам позже все объясню. Подозреваемых заперли в комнатах.

— Каких подозреваемых?

— Обоих, — отрапортовал Призоров. — Зимородов, правда, ранен, и так никуда не сбежит. Лакея в официантской тоже.

— Постойте, а его-то за что? — изумился Максим Максимович.

— Как же? Горничная. Он страшный ревнивец, судя по показаниям прислуги. Да и слишком похоже на отравление, разве нет?

— Хотел бы я ответить нет, но да, похоже. Однако с чего вы взяли?.. А, черт! — Грушевский в волнении закурил следующую сигарету, пытаясь осмыслить сказанное чиновником. — Что там с княгиней?

— Краше в гроб кладут! Умоляю, поднимитесь к ней, я собственно об этом и хотел вас просить.

— Да-да, разумеется. Надо бы запереть погреб, распорядитесь, пожалуйста.

— Всенепременнейше! Но сначала скажите хоть в двух словах, что показал осмотр княжны? — Призоров умоляюще смотрел на Грушевского, будто тот мог найти на теле автограф убийцы или заботливо приготовленные им улики. Чиновника совершенно очевидно не волновали все остальные покойники, пойди их счет хоть на сотни.

— Да я только поверхностно ее осмотрел. Я же не волшебник, помилуйте! Дайте мне время, но пока…

— Что?.. — после паузы Призоров продолжил конфиденциальным тоном: — Я ведь не просто так интересуюсь. Высокие инстанции, которые меня сюда направили, особо просили защиты княжеской семьи от скандала. Конечно, никто не думал, что может случиться такое несчастье. Собственно, официально я здесь исключительно по поводу конфликта церковного, с этим самым Ложкиным. Но поверьте, я уполномочен самыми высокими инстанциями, — значительно поднял брови и приглушил голос Призоров. — В общем, я должен быть в курсе всех нюансов и имею полномочия, чтобы принять ведение этого дела.

— Еще раз повторяю, осмотр я произвел поверхностный, если вы настаиваете, я могу со всей профессиональной тщательностью, так сказать… Раз уж вы заявляете, что уполномочены.

— Точно так-с.

— Пока же могу сказать, что в нее стреляли. Ранение револьверное, пулю извлеку позднее. Но вряд ли рана была смертельной.

— Значит, револьверная… — задумался Призоров. — Стало быть, в нашей табели, тасскать, нарисовался еще один подозреваемый.

— Позвольте, но вы ведь не думаете, что это сделал несчастный мальчик?!

— Будьте уверены, именно что думаю, и намерен арестовать его до выяснения всех обстоятельств. Есть мотив, есть оружие, есть склонность, в батюшку своего стрелял, при свидетелях. Это знаете кто? — Чиновник указал в сторону мертвого рабочего. — Наш агент, посланный для защиты и… присмотра. Он пропал, и меня направили выяснить куда. В него тоже стреляли, осмелюсь заметить, но вы и сами это увидели. Не кажется ли вам, что слишком много выстрелов и что стрелять мог один и тот же человек? У агента был при себе пистолет, я тщательно осмотрел склеп и не нашел оружия, спрашивается, где оно?

— Зимородов показал, что сын украл у него револьвер, — спохватился Грушевский, но замолчал. Все выходило нехорошо для Пети. А ведь могло и уладиться, отец не собирался заявлять на него, дело не получило огласки, свидетели выстрела и ранения — свои люди, и все могли бы списать на неловкое обращение с оружием. Но теперь дело решительно запутывалось, и надежды на «шито-крыто» не оставалось. Что-то теперь будет с несчастным забитым и нездоровым мальчиком, который если что и совершил в сумеречном состоянии, то даже не сможет этого вспомнить? Горестные размышления прервал Призоров:

— Но вы ступайте к князьям. Сделайте все возможное, умоляю. С полицией я улажу сам, не извольте беспокоиться.

Поднимаясь в покои князей, Грушевский наткнулся на Тюрка. Тот все ползал по стенам и осматривал картины. Вот кто ни в чем себя не ограничивает и ничем не озабочен, наверняка ведь и поужинал еще, почти с ненавистью прищурился Максим Максимович на своего компаньона.

Княгиня в своих покоях сидела каменной статуей, выпрямившись в кресле. Дядюшка и князь взволнованно метались по комнате, полной тяжелого ощущения удушья, которое мешало вдохнуть воздух полной грудью. Увидев Грушевского, престарелый родственник кинулся к нему:

— Доктор, она уже несколько минут такая, сделайте же что-нибудь!

Ей действительно было опасно оставаться в таком состоянии, не разрешив удар, нанесенный страшной вестью, бурными слезами или даже истерикой. Знал Грушевский такое горе, это всегда чревато, особенно у натур тонких и глубоких. А ведь княгине и лет уже около пятидесяти… Максим Максимович подсел к страдающей женщине и похлопал ее по сложенным на коленях ледяным рукам. Перчаток на княгине не было, и Грушевский понял, почему до этого женщина их никогда не снимала. Ужасные шрамы от заживленных давным-давно ожогов покрывали тонкие аристократичные кисти и узкие ладони.

— Ну что вы, голубушка, будет, будет. Все пройдет. Вы поплачьте, надо, надо поплакать. Слезы, они растворят самый горький камень, уж поверьте, я сам потерял двоих…

— Двоих?! — страшно встрепенулась убитая горем женщина. И вдруг засмеялась. — Двоих!.. Двоих…

Но дело было сделано, бурные слезы прорвали плотину молчания и бесчувствия. Грушевский оставил бьющуюся в истерике княгиню на руках мужа и дядюшки, а сам побежал торопливо отмерять капли в хрустальную рюмку. Подскочил дядюшка со склянками, начал натирать виски княгини солью. По его сморщенным щекам ручьями текли слезы. Казалось, венчик седых волос на макушке тоже промок от слез.

Князь встал, пожал руку Грушевскому.

— Пусть поплачет. Так надо…

— Князь… — начал Максим Максимович, но комок застрял в горле.

— Благодарю вас, — царственно поклонился князь. В его глазах стояла такая печаль, что Грушевский только диву давался, видя его самообладание. — Мы ведь всего полгода как привезли Саломею в Петербург. Но жена не выдержала и двух недель без нее. Собрались и сами, как стая перелетных птиц, за нею, за нашей голубкой. Квартиру сняли в том же доме, что и для дочери. Мариам и Эсса — совсем еще дети, как им объяснить? Хорошо еще, дядюшка с нами.

— Будем надеяться… — Грушевский и сам не знал, на что еще могут надеяться эти несчастные люди, и неловко замолчал.

— Вы кажетесь хорошим, добрым человеком, — подлетела к нему княгиня и жарко взяла его за холодные от ужаса и переживания руки. — Наша девочка не могла сделать это с собой сама!

— Что я могу?.. Никто не утверждал обратного, помилуйте, — Грушевский испугался еще больше. — Умоляю, успокойтесь, княгиня!

— Она права, — сурово покачал головой убитый горем отец. — Это совсем не похоже на нее.

— Клянитесь, что найдете чудовище, которое совершило с ней это! — Княгиня, совсем забывшись, едва не упала в ноги Грушевскому. Подхватив ее, князь и дядюшка усадили ее на диван.

— Я знаю, что Богу не за что проклясть ее чистую душу, и она предстала перед ним такой же невинной, как родилась на этот свет, — с убеждением первых христиан произнес вслед за княгиней и дядюшка.

— Обещаю, сделаю все, что от меня зависит, — вырвалось из стесненной горем груди Грушевского.

— Отныне вы наш друг, — выпрямился бледный отец, — друг князя Ангелашвили, зовите меня Лаурсаб Алексеевич.

Князь еще раз с большим достоинством поклонился Максиму Максимовичу и отвернулся, чтобы дрожавший подбородок не выдал всей тяжести его горя. Кое-как успокоив княгиню, Грушевский приказал уложить ее и затемнить окна шторами. Князь пошел в детскую, к дочери и сыну, сидевшим взаперти с бонной. Притихшие дети, почувствовав что-то неладное, хотя от них и скрывали исчезновение, а затем и смерть Саломеи, бросились обнимать отца.

Грушевский спустился вниз. Отыскав Тюрка, он, ворча, потащил его в погреб.

— Мне нужен помощник, а вы здесь прохлаждаетесь! Крови не боитесь?

— Не знаю.

— Сейчас узнаете.

Максим Максимович не отважился бы признаться даже себе самому в том, что взял с собой Тюрка не столько потому, что нуждался в помощнике (тем более что надеяться на неопытного Ивана Карловича не приходилось), сколько из-за странного холодка, тянувшего от погреба. Никак не вымарывалась из головы коварная улыбка привидевшейся ему графини Паниной. Однако, как убедился вскоре Грушевский, Тюрк оказался не просто надежным товарищем против шуток зловредной Марьи Родионовны, но и бесценным помощником в поисках важных улик.

Грушевский стоял перед столом, на котором лежала утопленница. Юная девушка, ей бы еще жить и жить. Княжна в белом своем подвенечном наряде походила на уснувшего ангела. Впрочем, на белом платье виднелся след от замытого озерной водой кровавого пятна вокруг огнестрельной раны в плече. Чуть в стороне, на столе с уже потекшим льдом, тихо лежала первая утопленница в чем-то вроде ночной сорочки. Ее стол стоял в углу, сумерки целомудренно прикрывали ущерб, который нанесла телу озерная вода. А вот на свету притихла мертвая горничная, выглядевшая совсем как живая. Аграфена в черном форменном платье с крылышками фартука составляла пару своей госпоже, как и положено служанке, почтительно уступая ей первенство.

— Вам они не кажутся похожими? — вдруг спросил Тюрк.

— Молодые, сильные, красавицы, — пожал плечами Грушевский. — Посинение на деснах, кровоизлияние в глазных яблоках, под веками, ногтевые пластинки…

— Не то, — пробормотал Тюрк.

— Феня действительно умерла от отравления, только с чего вы взяли… — но Максим Максимович и сам уже заметил некоторое сходство в симптомах.

Тюрк откинул влажные еще волосы со лба княжны и достал свою неизменную лупу. Он стал тщательно осматривать лица поочередно княжны и Фени. Утомившись метаниями компаньона от одного тела к другому, принимавшими все более торопливый и нервный характер, Максим Максимович с досадой проворчал:

— Уж не надеетесь ли вы найти здесь подпись убийцы?

К его вящему удивлению, Тюрк ответил со всей серьезностью:

— Увы, нашел только одну букву…

Тюрк передал изумленному Грушевскому лупу. Теперь и Максим Максимович разглядел на правой стороне лба каждой из мертвых девушек метки — тонкие царапины в виде латинской буквы V, на которые сам не обратил бы никакого внимания.

— Потрясающе! Как думаете, что это за каракули? Первая буква имени преступника? — лихорадочно начал делать предположения крайне озадаченный Максим Максимович. — Или слова «Vendetta»?

Давая обещание князьям, Грушевский и сам не верил, что княжна не самоубийца. Хотя причин, на первый взгляд, не видно: родители ее любили и не стали бы насильно выдавать замуж, передумай Саломея стать мадам Зимородовой. Но юности свойствен комплекс бессмертия, и большинство утопленниц, на памяти старого полицейского доктора, добровольно совершали самый тяжкий грех из всех возможных. С другой стороны, все, что ему рассказали о характере княжны, никак не вязалось с истеричным поведением, могущим закончиться прыжком в воду по своей воле. В свете новых обстоятельств, представить, что рядом ходил злодей, по чьей вине и произошла эта трагедия, было и проще, и логичнее не только любящим родственникам. Грушевский от Фени снова бросился к телу княжны. На ее лбу тоже красовался таинственный знак. Не смотря на то что вода вымыла кровь из рваных краев царапины, обесцвеченный знак отчетливо читался даже сквозь несильную карманную лупу.

— Еще одна загадка. Не могу поверить своим глазам. Впервые встречаю, чтобы убийца оставил одинаковые знаки на жертвах! Но не могла же и причина быть одинаковой! Сдается мне, что несчастная Феня стала случайной жертвой, нечаянно увидев или услышав то, что не предназначалось для чужих ушей или глаз.

— Ошибаетесь. Знаки написаны разными людьми, в этом я ручаюсь, — задумчиво возразил Иван Карлович тоном человека, лично знакомого с таинственным убийцей. Впрочем, подумалось Грушевскому, он, кажется, говорил, что по почерку может представить облик человека. А вдруг правда?..

— Так что же выходит, второй — подражатель? Я слышал об убийцах-имитаторах, но, честно говоря, только американских или французских. Есть версия о том, что Джек Потрошитель убил не всех жертв, которых ему приписывали. Нескольких растерзал подражатель, — увлекся Грушевский. — Но одно дело — какой-то француз или англичанин, другое — обитатель богатой русской усадьбы или член знатной княжеской фамилии, не дай бог. Хоть убейте меня, не понимаю, как яд проник в организм жертв? Никаких следов уколов я не заметил. Перорально?.. Да, возможно, но тогда получается, обе жертвы приняли яд добровольно, но кто ж их мог заставить?

Мысли наперегонки запрыгали в голове Грушевского, вызывая головокружение своей чехардой. Пуля, вода, еще и яд? То, что в княжну стреляли незадолго до гибели, не подлежало сомнению, как и то, что рана не была смертельной. К тому же ее пытались обработать, есть следы ожога от карболки или спирта вокруг пулевого отверстия. Царапины свидетельствовали о попытках вытащить пулю. Но зачем тогда использовали яд?!

В конечном счете, княжну все-таки нашли в озере. Вода в легких однозначно говорит о смерти через утопление, она еще дышала, оказавшись в озере. Поскольку ни стрелять в себя, ни душить сама она явно не стала бы, остается предположить, что утопилась она тоже не без посторонней помощи. Что же это за казнь такая, при которой жертву травят ядом, расстреливают и топят? Смахивает на жуткий ритуал каких-нибудь сектантов. Ну не мог многоопытный Максим Максимович представить себе человека, способного на такое изуверство. Тем более сложно вообразить этого человека в ближайшем окружении князей Ангеловых.

С горничной все более или менее раскладывалось по полочкам. У нее была прекрасная возможность стать нежелательным свидетелем, а значит, пасть жертвой того же маньяка. Но кто он, этот таинственный и жестокий убийца? Каким бы неприятным типом ни был Зимородов, какие бы бесы ни сидели в этом конченом человеке, душа которого истлела в прах, для Грушевского было немыслимо даже подумать на него. Купец скорее задушил бы княжну да и пошел на каторгу, а то и застрелился бы из своего револьвера. Тут, словно расслышав ход, вернее бешеный бег мыслей в голове Максима Максимовича, его компаньон подал голос.

— Видите эти маленькие овальные пятна на шее? — поинтересовался Тюрк, указывая на шею княжны, словно усыпанную лепестками лесной фиалки.

— Следы удушения, — кивнул Грушевский, которому по долгу службы доводилось разбирать последствия семейных драм, разыгрывавшихся между ревнивцами-мужьями и несдержанными женами. Страсти, кипевшие в новейших романах, быстро выплескивались со страниц на впечатлительную публику и находили подражателей в жизни. — Но поскольку внутренних повреждений я не нашел, душили ее так скорее для острастки. Или, может, вовремя остановились. Знаете, довелось мне как-то листать протоколы вскрытия жертв Мари Бюжар, знаменитой душительницы детей. Там было все что душе угодно. Разрывы капилляров, откушенные языки и сломанные хрящи. И еще я смею предположить, судя по расстоянию между пальцами, что княжну душил человек огромного роста.

— Нашли что-нибудь столь же интересное у самой первой утопленницы? — бесстрастным тоном продолжил Тюрк и подошел к третьему столу. Максим Максимович чуть не остановил компаньона, когда тот откинул уже подсохшую холстину с трупа. Но вопреки ожиданиям выдохнувшего Максима Максимовича, под грубым полотном не пряталась проказница графиня, а смирно лежала несчастная, выловленная в памятную бурную ночь командой Кузьмы Семеновича. — Не так уж она разложилась, чтобы совсем ничего для нас не приберечь.

— Ддда, и впрямь, — совсем придя в себя, подтвердил Грушевский, — несмотря на то что этот труп пролежал в воде на две-три недели дольше, все еще можно и здесь рассмотреть… Постойте, да ведь синяки на ее шее совершенно идентичны тем, что остались у княжны! Выходит, между тремя смертями прослеживается связь, хотя действовали три разных убийцы.

В какой-то момент, оглядев столы с распростертыми на них вскрытыми телами молодых и красивых женщин, которым бы жить да жить, любить еще и быть любимыми, Грушевский замер на секунду и, серьезно посмотрев на Ивана Карловича, торжественно произнес:

— Вы как хотите, Иван Карлович, а я не я буду, если не найду этих извергов, сколько бы их ни было, и не предам их суду! Этакая наглость и кощунство, оставлять свое клеймо на жертвах!

— Человеческое правосудие всегда слепо, случайно и нелепо, — бесстрастно оборвал порыв праведного гнева у своего компаньона Тюрк.

— Да что такой сухарь, как вы, может в этом понимать?! — разошелся Грушевский. Но вдруг его натренировавшийся за несколько дней глаз заметил легкую тень, пробежавшую по невыразительному лицу Ивана Карловича. Устыдившись, Максим Максимович извинился: — Простите, если задел больную мозоль или старую занозу…

— У меня нет никаких мозолей и заноз, — равнодушно проговорил Тюрк, пожав плечами.

— Еще бы с вашими великолепными ботинками и дубленой кожей, — проворчал Грушевский, быстро придя в себя. — А я уж, будьте уверены, не оставлю этого дела просто так. Будь этим убийцей человек… или хоть бес! — скорее для себя, твердо закончил он клятву.

Слова гулко отскочили от толстых стен подвала. Стеллажи с винными бутылками слегка звякнули, заверяя клятву. Огромные окорока пармской ветчины чуть покачнулись в ответ, как языки стопудовых колоколов от недостаточных усилий звонаря. Доктор поежился, подумав, что они сейчас в компании с трупами находятся в месте, которое слишком похоже на могилу или склеп. Грушевский закурил и, пряча глаза, поинтересовался у Тюрка:

— Между прочим, вы не верите, что сама Марья Родионовна прибрала всех этих бедняжек? Многие видели ее. Старец, Алена, эээ… Петя.

— Петю можно исключить из списка, — поразмыслив, пожал плечами Тюрк. — Больные эпилепсией реальность воспринимают искаженной.

— Откуда вы знаете? — изумился Максим Максимович.

— Видел его почерк.

Продолжая осмотр, извлекая пули из плеча княжны и груди убитого рабочего, то есть, как теперь выяснилось, филера, Грушевский продолжал вслух размышлять о загадках этого необычного дела. Тюрк все время молчал и, казалось, даже не слушал компаньона.

Час спустя Призоров собрал маленькое совещание в картинной галерее. Выслушав Грушевского, он взволнованно потер руки. Но внимательно разглядев пулю, извлеченную из плеча княжны, он вдруг стал сам не свой. Сначала сделал несколько кругов по комнате, возбужденно бормоча себе под нос что-то нечленораздельное, потом, хлопнув себя по лбу, остановился и безумным взглядом обвел своих собеседников. После секундного колебания он решился и заговорил деловым тоном:

— Дело, господа, обещает быть громким, тасскать. — Призоров, как уже заметил Грушевский, нещадно эксплуатировал это уродливое слово-паразит, родившееся от частого использования из известного всем словосочетания «так сказать». — Подумать только, купец-душитель, связанный еще и с террористами. Я многое вам не открывал, однако при сложившихся обстоятельствах ни жандармам, ни уголовной полиции здесь не место. Я вынужден прибегнуть к самой тщательной конспирации.

— Террористы?! — так и сел Грушевский.

— Увы, да. Понятия не имею, что это за V такое, но вот про другой орнамент… Знаете ли вы, что это за знак? — Призоров со звяком положил пулю княжны на глянцевую поверхность наборного мозаичного столика.

Знак заметил и Максим Максимович, но посчитал, что это клеймо того, кто пулю изготовил. Грушевский разглядел знак еще раз. Буква «К» в круге с пятью лучами, кабалистика какая-то! Он взглядом пригласил чиновника продолжить, чем тот и воспользовался, чтобы совсем огорошить компаньонов.

— Знак тайного подразделения боевой организации эсеров-максималистов, именующей себя «Каратели». Долгое время Охранное отделение считало этих мстителей вымыслом агитаторов или хитрым провокаторским ходом. Убийство генерал-губернатора Богдановича — их рук дело. А также расстрел генерала Спиридонова, об этом вы ведь не могли не слышать? Не могу вам открыть всего, однако за главой этой организации мы охотились уже несколько лет.

— Но какое отношение ко всему этому имеют бедная княжна и ее несчастные родные? — недоверчиво откинулся в кресле Грушевский. Высокая политика, революционные движения всегда внушали ему отвращение. Благо, по работе он был связан больше с бытовыми убийствами или несчастными случаями.

Возможно, Призоров преувеличивает опасность в азарте служебного рвения. Но пуля со странным значком безоговорочно свидетельствовала о правоте такого невероятного предположения. Тюрк осторожно взял пулю и разглядывал ее под своей карманной лупой. Затем сравнил ее с другой пулей, извлеченной из груди агента.

— Пули разные, — будничным тоном заметил он.

— Не имеет значения, — отрезал Призоров. — Сегодня же мы секретно, тасскать, эвакуируем в Петербург арестованных по делу об убийстве княжны и агента. Я видел подозрительного типа с блокнотом, с такой масляной физиономией, как у кота…

— …налакавшегося сметаны? Это журналист Животов, дело действительно дрянь, раз он учуял запах жареного, — со знанием дела покачал головой Грушевский.

— Тем более, тем более. Вас я попрошу выехать как можно скорее и ждать дальнейших указаний. Разумеется, соблюдать полнейшую конфиденциальность.

— Одну секунду, — остановил его Грушевский. — Если вы приплетаете террористов, хотя какой-то случайный значок на пуле меня лично ни в чем не убеждает, зачем же вы арестовываете Зимородова и его сына? Ведь пуля, которую я извлек из раны купца, не имеет никаких знаков!

— Для отвлечения внимания. Если я отпущу их, то истинные преступники насторожатся. А так они уверены, что мы не будем их искать. Увы, господа, в этой войне лес рубят, тасскать, щепки летят. И напоследок десерт! Меня терзают подозрения насчет очень уж своевременной кончины жены Зимородова, — победно оглядевшись, закончил чиновник, щеголяя своими дедуктивными способностями, явно поразившими слушателей. — Я дал телеграфный запрос в Сан-Ремо. Отравление — такая вещь, которую любят повторять, особливо если их благополучно принимают за, тасскать, естественные причины, или скрывают другими способами — утоплением, к примеру, или, предположим, огнестрельным ранением.

Грушевский изумился такому вопиющему равнодушию к судьбам людей, вынужденных страдать за преступления, совершенные не ими. Зимородов, предположим, отнюдь не невинная овечка, но его сын? И еще несчастный Кузьма Семенович…

— Позвольте, а лакей? Неужели и он?

— Увы. Не могу рисковать ни одним козырем в этой игре. Поймите вы, речь идет о деле государственного значения! Мы можем выйти на злейшего врага империи, всего государственного строя и даже основ человечности. До сих пор мы имели дело исключительно с его жертвами, а здесь…

Призоров обхватил себя руками, словно стараясь удержать рвущиеся из его души слова, не предназначенные для чужих ушей. Он и так уже чересчур разоткровенничался.

— Господа, — сказал он самым серьезным тоном, заглядывая в глаза собеседникам. — Обстоятельства сложились так, что вы знаете слишком много, чтобы чувствовать себя в безопасности. Отныне будьте внимательны, как волки на охоте, осторожны, как лани на водопое, и тихи, как мыши в амбаре.

Слегка поморщившись на такой смелый поэтический ряд, Грушевский тяжело вздохнул. Все это очень неприятно. Бедные князья потеряли любимую дочь, Зимородов, пусть и подлец, но не убийца. Несчастный его сын, всю жизнь несправедливо страдавший… все участники этой трагедии стали пешками в какой-то «большой» игре, до которой нет никому никакого дела, кроме жандармов и охранки. А где-то там, в городе, бродит несчастный Коля, милый, наивный и открытый футурист, который потерял столь жестоким образом свою первую любовь.

Грушевский зашел к раненому Зимородову. Он лежал на разобранной постели, в которой между подушками и скомканными простынями валялись телеграфные бланки, амбарные книги, бокалы, графины и бутылки. Однако вопреки всему этому купец не выглядел более пьяным, чем в предыдущую их встречу, и отнюдь не потерял всякое человеческое обличье, как можно было бы ожидать при такой передозировке крепкого спиртного.

— Андрей Карпович, — неловко приступил Грушевский, проверяя рану больного. — Я к вам с поручением от Домны Карповны. И сам хочу заступиться за Петю.

— Да нешто я подам в суд на сына или допущу огласку с полицией?! Пусть спят спокойно. Стыда не оберешься, а главное, делу помеха. За полицию не извольте волноваться, деньгами всякий срам можно прикрыть.

— И на том спасибо, — с облегчением вздохнул Грушевский, прослушав пульс, и смущенно закашлялся. — С полицией, может, и обошлось бы, кхм-кхм, н-да…

— Есть что новенького? — весело вопросил купец. Выслушав краткий отчет об осмотре княжны, усмехнулся, показав, что понял про многочисленные умолчания. — Стало быть, перехитрила всех нас проказница. Взяла и скучно утонула? Она ли это, вы точно знаете?

— Боюсь, что да, — поморщился от развязного тона по такому поводу Грушевский. Трудно было противиться странному обаянию падшего архангела, которым обладал этот внешне столь красивый, здоровый и богатый человек. О внутренних его трагедиях (а ведь есть они, видел их Грушевский) нелепо было бы и предположить совсем постороннему человеку. — Отец ее опознал. Несчастная княгиня страдает…

— Эхма, страдать и я бы рад, тем более причин у меня больше. Да дела не позволяют, и место занято, — ухмыльнулся купец. — Ничего, покручинятся и утешатся. Все, говорят, умирают.

— Все-то все, умирают, это верно, — едва опомнившись от эгоизма и наглости Зимородова, Грушевский споткнулся о странное признание. Похоже, он бредит, Грушевский еще раз пощупал пульс и лоб раненого. Да нет, все в пределах нормы. Даже более того, рана заживала, как на собаке. Ранение для Зимородова что слону дробина. Однако же дети не должны прежде родителей. — А вам, позвольте полюбопытствовать, отчего вам-то страдать? На романтичного бледного юношу, потерявшего возлюбленную, вы никак не тянете, уж простите за прямоту.

— Вы думаете, грубый, мол, купчина, где у него нервы или что там полагается философам иметь? — подмигнул Зимородов. — Ан нет, врешь. И у меня есть философия, и меня мечта терзает.

— И о чем же может мечтать деловой человек вроде вас? Не о следующем же миллионе? — с несколько брезгливым интересом слушал пьяные откровения Максим Максимович.

— Презираете? Вижу, понимаю. — Купец самодовольно ухмыльнулся — завидуйте, мол, что вам еще остается. — Оно, конечно, деньги никому еще не мешали. А только философия не всегда в нищете обретается. Есть у меня мечта-идея, пожалуй, что и богохульная, на ваш-то взгляд, будет, а по мне так в самый раз. Мечтаю я о любви, да не пошлой какой. О Любви. Я спорю не с вами. А может, с единственным, кто сильнее моего родного отца был. С Отцом небесным.

— Так вы что же, веруете? — чуть не поперхнулся Грушевский.

— Не так, как Домна, — хмыкнул Зимородов. — Но мы ведь с ней из одного голенища скроены, об одном хлопочем. Хочу потягаться с Ним. Я, видите ли, грешен-с. И сам про то знаю лучше других. Так вот, писано, что райские кущи не по таким, как я. Но также сказано, что любовь отворяет врата рая даже грешникам. Хочу и здесь, в земной жизни, свое получить, и там за счет Любви обжиться.

— Но… — Максим Максимович открыл рот в изумлении от подобного еретичества. — Да ведь княжна, любовь эта ваша, умерла!

— А я не будь дурак, соломки себе подстелил, — расхохотался ужасно довольный собой Андрей Карпович. — Как дела-то делаются, знаете? Завсегда запасной вариант надо иметь. Вот и у меня есть Оленька. Я влюбился страстно и неудержимо. Эта любовь меня и спасет.

— Что за Оленька?! Саломея, вы имеете в виду, ваша невеста? — серьезно рассердился Максим Максимович.

— Я рассказал все Саломее накануне свадьбы, ночью… — гнул свое Андрей Карпович.

— Опомнитесь, господин Зимородов! Вы бредите! — с силой потряс его за плечо взбешенный не на шутку Грушевский. Экий магометанин, что за страсти у него в голове? — Вас арестовали за убийство княжны. На ее шее нашли следы удушения, вы это или не вы сделали?

— Я, я убил княжну. Из-за меня она утопилась. Она не выдержала удара, хотя стойко вынесла новость о вспыхнувшей между мною и ее сестрой Ольгой любви…

— Да вы рехнулись, что ли? Какая сестра? Сестра вашей жены?

— Нет. Двоюродная сестра Саломеи, Оленька Мещерская, я был представлен ей в салоне княжны. Вот, вот это письмо я написал, чтобы Саломея передала его кузине, — с трудом отыскав в беспорядке скомканный конверт, Зимородов протянул его Грушевскому.

— Так вы, безумец, в ночь перед свадьбой рассказали своей невесте о том, что влюбились в ее кузину?! — от всей души возмутился Грушевский.

— Пуркуа бы, собственно, и не па? Смотрите на меня с отвращением? Отчего? Такова реальность, господин Грушевский. Низменность человеческой природы обусловлена естественностью и целесообразностью. У меня есть цель, и я действую соответственно ей.

Никогда еще Максим Максимович не сталкивался с таким извращением мирового порядка. В безумной философии Зимородова альтруизм не отличался от мизантропии, а истинная любовь — лишь плата за вход в партер мироздания. Благородство проявляет себя через низость. Прагматизм заменяет отцовскую заботу. И все это «естественно», лишь прямое следствие «реального положения вещей»… Грушевский стремительно вышел из этого отвратительного кошмара, словно вынырнул из проруби с отбросами. Тюрк сразу же протянул руку к письму.

Текст письма был полон противоречивых тезисов. В нем безумец излагал свою философию, бунтарь против Бога надеялся, что он сможет потягаться с самим Создателем. «Пуркуа бы, собственно, и не па?» — вопрошал он у княжны, сообщая, что ей выпала честь стать равной ему в этом подвиге. Так же он просил Ольгу, сестру княжны, засвидетельствовать, что его любовь полностью взаимна, и со своей стороны подействовать на княжну, в смысле смирения с долей, и испрашивал согласия на «влачение существования».

— Нет, это черт знает что такое! — бессвязно восклицал Максим Максимович, бегая по коридору, пока Тюрк изучал письмо. — Нахватался Ницше с Шопенгауэром, и туда же, вслед за молокососами из салонов! Лучше бы вслед за Мамонтовыми, Щукиным и Третьяковым театром и живописью увлекся, чем философией! И какие идеи вынашивает! Редкий негодяй! Ужасно!

— Да-да, прекрасно, — буднично согласился Тюрк.

— Что?!

— Прекрасный образец почерка. Идеальная твердость точек, а эти хищные крючки…

Кутерьма с криками и бранью, которая происходила в усадьбе в момент отъезда компаньонов, словно раскаты глухого грома, слышалась им в след. Совещание с Призоровым прервала делегация властей, наконец уведомленных о страшных происшествиях и ужасных находках последнего дня. Первым к ним ворвался товарищ местного прокурора Балабакин. Человек с холеной внешностью, рассчитанной на успех среди уездных барышень и за карточным столом, высоким тонким голосом попытался взять верх над Призоровым. Но по сравнению с ним «курица» Призоров оказался прямо-таки орлом. На фоне столичного лоска и презрительного тона чиновника по особым поручениям местная звезда юриспруденции сильно потускнела. Помощники, взятые им на подмогу, тоже показали себя не с лучшей стороны.

Губернский тюремный инспектор Сироткин, подкаблучник и уставший от всего «земного» чиновник, наблюдал за столпотворением с видом человека, которому все равно, на чьей стороне будет победа, он же сам был готов присягнуть хоть черту. Штольц, пьяный шутник и любитель анекдотов из канцелярии губернской жандармерии, если и говорил что, то невнятно и «независимым» тоном, будучи в «нетвердом» состоянии. Он махал перед носом покрасневшего от злости Призорова ордером, полученным в губернском управлении жандармерии. В соответствии с этим документом, требовалось арестовать Зимородова и почему-то Тюрка, как подозреваемых в убийстве горничной. Только высокий кряжистый мужчина с наружностью Петра I, никак не представившийся, но имевший военную выправку и носивший старомодные подусники, быстро разобрался, что они все здесь лишние. Это был штабс-ротмистр жандармско-полицейского управления железных дорог. Спокойно выслушав возражения Призорова, он невозмутимо отдал ему честь и стал оттирать своих спутников из картинной галереи в сторону дверей, в которых незыблемой скалой стояла Домна Карповна.

Она воззвала к справедливости и защите сирот от произвола чиновника, прямо и с ненавистью глядя в глаза Призорову. Видимо, удача в деле похорон старца внушила ей ложные надежды на то, что так же благополучно сможет разрешиться и дело с арестом племянника и брата. Однако здесь каша оказалась куда круче и сложнее, и бывалый многоопытный Петр I быстро унюхал, чем пахнет в «высших сферах». Он развел руками и пожал могучими плечами, дескать, сие выше сил человеческих. Против вывоза тел, найденных в озере, и трупа горничной притухшие чиновники и сами не возражали, так как, по их чистосердечному признанию, патологов, специалистов по вскрытию, в их краях отроду не водилось. Так что дело, бурно начавшись, как-то слишком быстро кончилось само собою.

Все дальнейшие хлопоты с телеграммами и телефонными звонками в железнодорожное управление с просьбой выделить товарный вагон для тел, поиски льда, по случаю чрезвычайно жаркого лета в этом тысяча девятьсот шестом году, Призоров взял на себя и, надо отдать ему должное, организовал все это профессионально быстро и без всевозможных проволочек. Очень кстати оказалось и собственное почтовое отделение, учрежденное Зимородовым прямо в усадьбе.

Чиновники с приличествующим их положению видом, хотя и несколько заискивающе улыбаясь, быстро ретировались в свои пыльные конторы несолоно хлебавши. Они даже оставили, по приказу Призорова, стражников из нижних чинов для охраны и препровождения арестованных в Петербург.

Грушевский еще обменялся парой слов с Домной Карповной. Сурово сложив губы, она со строгим прищуром выслушала неловкие благодарности за гостеприимство и молча приняла соболезнования по поводу ареста родных. Но помочь ей в данных обстоятельствах Грушевский ничем не мог. Он только видел, что гигантская машина неведомого механизма затянула их всех в свои бездушные шестеренки, и в этом нет ничьей вины, даже самого Зимородова, как это ни странно. Домна Карповна выразила все это по-своему:

— Все в руках провидения, и нам остается только молиться о том, чтобы чашу сию пронесли мимо. Прощайте, Бог вам судья.

На станции Максим Максимович заметил и дядюшку с детьми Ангеловых. Сам князь с княгиней, по словам дядюшки, не решились оставить дорогое им тело и поедут в Петербург в глухом товарном вагоне вместе со старшей дочерью. Двенадцатилетняя Мариам и десятилетний Эсса робко прислушивались к торопливому шепоту дядюшки и клевали деревянными лопаточками кружочки мороженого, которое выпросили у своего воспитателя. Видно было, что это строжайше им запрещено, но уж так умильно они выпрашивали сладости у своего дядюшки, и уж так сильно тот их любил, что не смог отказать. Он вернулся к мороженщику с голубой тележкой и выбрал на вкус детей фисташковое и земляничное по большой пятикопеечной ложке. Грушевский, едва сдерживая слезы, смотрел на малюток, которые еще вряд ли в точности понимали, что случилось с их сестрой. Пока же они пребывали в благословенном неведении о причинах того, почему их родители не с ними, и где их сестра. Собственно о смерти как таковой дети вряд ли знают хоть что-то сверх евангелия.

Между прочим, перед самым отбытием поезда произошел один неприятный случай. Когда поезд еще стоял у перрона, а пассажиры третьего класса рассаживались в вагонах или торопливо покупали семечки и старые газеты, на станцию спешно вбежали два человека. Один из них был журналист Животов. Как хищник на охоте, он раздувал ноздри и, выпучив глаза, обозревал пассажиров. Заметив детей с гувернером, он встрепенулся и, оглянувшись на своего спутника, ринулся к ним. Максим Максимович мгновенно приказал старичку забрать детей и закрыться в купе. А сам пошел навстречу журналисту.

— Куда это вы так спешите, или не узнаете старых знакомых? Ай-яй-яй! — осуждающе покачивая головой, Грушевский широко развел руки и схватил Животова в охапку.

Явно раздосадованный тем, что дядюшка с детьми Ангеловых ускользнул и, видимо, предупрежден о том, какую опасность представляет его персона, журналист недобро прищурился и решил раскручивать хотя бы того, кто добровольно попал в его лапы. Как заметил краем глаза Грушевский, его подозрительный товарищ тоже был несколько огорчен. Правда, косоглазый сутулый блондин, видимо, и в обычном состоянии отличался довольно кислым и неприятным выражением лица. Он зыркнул на благодушную физиономию Грушевского и встал поодаль, изображая пассажира, раздосадованного медлительностью машинистов.

Животову не удалось выудить из упорно отшучивавшегося и молчавшего о деталях дела Грушевского ни полслова, полезного для статьи или даже заслуживающего быть занесенным в раскрытый блокнот. Журналист иронично распрощался с визави и, наконец, отпустил его восвояси. Благо, уже и резкий свисток об отправлении поезда грубо вспорол утренний день, облачко пара поплыло над перроном. Сам журналист оставался здесь, чтобы «подышать свежим воздухом», как он заявил. Посвистывая, Животов отошел от поезда и проводил пристальным взглядом Грушевского. Как заметил Максим Максимович в окна уже отъезжающего поезда, бытописатель подошел к хмурому блондину и принялся о чем-то с ним спорить.

В вагоне Грушевский нашел Тюрка, абсолютно равнодушного и к детям Ангеловых, и к волнениям Грушевского. Он склонился над мятым листком бумаги и изучал его в свою лупу.

— Ну что вы скажете о письме Зимородова? — поинтересовался Грушевский у Тюрка, когда они уже приближались к городу на том же самом поезде, в таком же купе, в каком отбыли из него всего пару дней тому назад. Только в тот раз они ехали в светлый радостный день в тихое сельское гнездо. А теперь возвращались с грузом темных тайн и неразрешимых загадок. Позади кипело море порока и бесовских страстей, и темным облаком висело ощущение смерти.

— Думаю, что любопытно будет его передать по адресу, — пожал плечами Тюрк.

— Вот уж не уверен. Видимо, девица себе на уме, раз крутит шашни с женихом своей кузины прямо перед алтарем. Хотя… вам не кажется странным, что несчастную княжну так много раз пытались убить? И такими все разными способами. Сдается мне, это разные люди. Яд — орудие убийства, которое предпочитают женщины. У Ольги этой, как ее там?..

— Мещерская.

— Да-да, у нее ведь есть причина, а? Что скажете? Нельзя также и Зимородова списывать со счетов. По крайней мере в том, что пытался задушить княжну, он сам признался. Да и с женой его, умершей так скоропостижно, чуть не за две недели перед свадьбой, не все ясно. Столько лет болела-кашляла, а тут вдруг раз и скончалась, и именно тогда, когда Зимородов познакомился с княжной Саломеей. Сестра ее утопленница тоже… Хотя здесь все более или менее ясно. Призоров разыскал акушерку, которая принимала роды у несчастной. Она подтвердила, что женщина была, как бы это сказать, не в себе. Послеродовая горячка, и все такое. Хотя могли ей и помочь, чего уж там, сложно разве этакому демону, как Зимородов?

— Он действительно способен на убийство. И даже, вполне возможно, убивал. Но не в этот раз. Не в этот раз… А вот другое письмо написано как раз убийцей. Более того, отравителем.

Тут выяснился один очень неприятный и щекотливый момент, один из тех, которых так стал опасаться с недавнего времени, то есть с момента знакомства с Тюрком, Грушевский. Оказалось, что речь идет о письме, которое тот «нашел» в комнате княжны.

— То есть как это — нашел?! — изумился Грушевский. — Случайно, что ли?

— Напротив, специально, — немного подумав, ответил Тюрк.

— Может, вы хотите сказать, что проходили мимо комнаты княжны (хотя я не представляю, что вы там вообще могли делать!), и оно бросилось вам в глаза, просто валяясь на полу?

— Нет, никто на меня не бросался, — спокойно, с полным присутствием духа заверил Грушевского Иван Карлович. — Мне понадобился образец почерка княжны, чтобы подтвердить кое-какие догадки. Я зашел в комнату, обыскал ее и нашел это письмо.

— Обыскали?.. — Грушевский не верил своим ушам. — Да вы хоть понимаете, что совершили преступление? Мало того что вы обыскивали комнату несчастной девушки, так вы еще и укрыли от полиции и следователей улики, тогда как мы с вами буквально поклялись помочь найти убийцу! Вы препятствуете следствию и самому правосудию, понимаете вы это, невозможный вы человек!

— Это да, укрыл, — легко сознался Тюрк, но быстро увлекся и начал рассказывать о своей находке или, вернее, краже. — Но помилуйте, вряд ли Призоров обратил бы внимание на этот клочок бумаги, он скорее посчитал бы его за мусор. А если бы и принял его всерьез, то не смог бы увидеть то, что вижу я.

Это верно, подумалось мельком Грушевскому. Чиновник по поручениям везде искал тайнопись только в виде текста, написанного лимонным соком, разглядывая чуть не каждую бумажку над горящей свечой. То, что видел между строк Тюрк, мог разглядеть только Тюрк.

— Почерк просто уникальный. Удивительное пренебрежение к крючкам в строчных «а» и «к»… — начал смаковать истязатель.

— А ну, дайте его мне! — Грушевский вырвал бумагу из рук своего компаньона. Сил и терпения выслушивать графологические очерки Ивана Карловича он в себе не наблюдал, а тот вряд ли дойдет до сути дела в ближайшие полчаса.

В письме некто угрожал княжне всеми возможными и невозможными карами и страданиями. За что именно, понять было сложно. Какие-то древнегреческие богини, эринии и адские псы якобы грозились испепелить Саломею в «голубом пламени Клеопатры». И все эти страсти должны были постигнуть княжну за то, что она не преклонила колена перед Афиной, а злодейски отняла у той часть божественного мирра, амброзии и нектара…

— Что за чушь? — с трудом дочитав, возмутился Грушевский. — Такое ощущение, что это бред умалишенного! Клеопатры, богини…

— Да нет, судя по почерку, человек вменяем, в твердом уме и памяти. Вот с нервами у него не все в порядке, и есть некоторые сбои в морали. Но, возможно, это объясняется артистическими наклонностями.

— Хм… артистическими, говорите? — задумался Грушевский. — А ведь Ольга эта, разлучница наша, — актриса.

Город их встретил пустыми улицами, будто вымершими под влиянием душной жаркой погоды, особенно невыносимой среди каменных ущелий. Все, у кого была дача, предпочли уехать на лоно природы и теперь наслаждались тем, что бросили и от чего сломя голову сбежали Грушевский с Тюрком. В этом году, впервые за многие десятилетия, Максиму Максимовичу не доведется провести приятные вечера где-нибудь в Парголово. После смерти незабвенной Пульхерии Ивановны не в радость ему были прелести пленэра, игра в городки и гуляния в пользу общества «Белого цветка», в котором состояла его супруга.

Как раз палила пушка, и редкие прохожие одновременно с Грушевским проверили свои карманные часы, когда путники оказались у скромного доходного дома на Гороховой, где проживал Максим Максимович. На квартире Грушевского дожидался Коля. Уж неизвестно, как ему удалось умаслить квартирную хозяйку, жену старшего дворника, строгую Варвару Сергеевну, но церберша не только не возражала, чтобы мальчик дожидался хозяина внутри, но еще и подкармливала его домашними пирожками. Как раз за поеданием ливерного пирожка и застал Максим Максимович гостя в своем неуютном и пыльном доме.

— Ну что? — бросился к вошедшим Коля, торопливо вытирая руки салфеткой.

Грушевский медленно снял старую свою шляпу и аккуратно поставил трость в держатель для зонтов, в котором все еще стоял древний кружевной зонтик жены. Коля погас, отвернулся и отошел к окну. Во дворе-колодце уныло выводил свои напевы шарманщик, звуки эхом разносились в темном и тесном дворе, к небу улетало выведенное гнусавым фальцетом «Разлука ты, разлука».

— Я все-таки читал газеты. Скажите, это точно не несчастный случай? — сдавленным голосом, все так же не поворачиваясь к ним, спросил Коля.

— Увы. Это я, к сожалению, могу точно сказать.

— Кто? Зимородов?

— Маловероятно. — Грушевский тяжело вздохнул. Шарманщик затянул «Маруся отравилась», Грушевский уже взмолился, чтобы какая-нибудь кухарка поскорее выбросила ему в окошко монетку, завернутую в бумажку, вынудив его тем самым пойти в другой двор. — Я не могу сказать всего, но…

— Нужна моя помощь?

— У нас к вам, Коля, есть несколько вопросов, — откашлявшись, начал Грушевский. Но его перебил Тюрк.

— У вас ведь есть образец почерка княжны? Помню, вы говорили про ее улыбающееся письмо.

— И что вы за человек такой, Иван Карлович! — в сердцах всплеснул руками Грушевский.

— Да, конечно, — встрепенулся Коля. — Если это поможет.

Порывшись в кармане, он достал мятый-перемятый конверт и осторожно, словно он был из пепла и мог рассыпаться в любой момент, передал Тюрку.

— Вы знакомы с Ольгой, кузиной княжны? — спросил Грушевский.

— О, конечно, — немного просветлел Коля.

— Могли бы вы нас представить?

— Она сегодня играет в театре, — кивнул Коля. — У Суворина. До этого она играла в Александринке и еще у Комиссаржевской, но оттуда ее уволили за опоздания. Она вечно и всюду опаздывает, наша милая Путаница.

— Кто?

— Это ее роль — Путаница. Она все мечтает сыграть в «Балаганчике» Мейерхольда, его ставят на Итальянской, по Блоку, но знаете, это вовсе не ее роль! Она мила, очаровательна, но ее дар — это легкость и украшение жизни, а не отражение и измерение ее глубины. Я ей как-то дал почитать арцыбашевского «Санина», так она с улыбкой призналась, что ей лично не понятно ничего, но интересно все, — загорелся Коля. — Вот не представляю, как она играла в выпускном спектакле Бронку в пьесе «Снег», ну, Пшибышевского (кстати, бездарный, хоть и жутко популярный автор). В прошлом году Ольга закончила курсы при Императорском театральном училище, у Давыдова. Я с ним крепко повздорил недавно.

— Постойте, постойте, театр Суворина, говорите? — попытался прервать поток информации Тюрк.

— Театр газетного магната Алексея Суворина, — подтвердил мальчик. — Сегодня. Ничего передового там не ставят, я же говорю, развлечения, никаких «Черных масок» или «Анатэмы».

— Блока?! Это будет спектакль на Итальянской? — завороженный Грушевский, широко открыв глаза, смотрел на человека, так запросто вращавшегося среди таких светил.

— Да, обещают зимой премьеру, но не знаю, не знаю… Декорации расписывает жених Ольги, Сергей Спиридонов.

— Жених? Спиридонов? — одновременно переспросили Тюрк с Грушевским. Никак не ожидали они, что у Ольги есть еще и жених. А как же пламенная страсть, разделенная с Зимородовым? Что-то здесь не клеилось. Компаньоны переглянулись. Коля замолчал, словно вспомнив, по какой причине они здесь вместе собрались.

— А не было ли среди знакомых княжны политических эээ… личностей? — осторожно поинтересовался Грушевский.

— Революционеров? Нет, что вы. Она была совсем далека от политики, и я лично это одобрял.

Большей частью сведения Коли пока сложно было назвать полезными, но следующая реплика мальчика ошеломила сыщиков настолько, что они снова не удержались от того, чтобы задать хором свой вопрос:

— Эсеры и всякие такие максималисты — это, скорее, к Афине… — размышлял вслух Коля.

— К кому?!

— Афина, есть такая…

— Так это реальный человек? Обычный, не богиня? — вскричал сам не свой Максим Максимович.

— Не обычный, нет, что вы! Афина Аполлоновна Чеснокова-Белосельская, такая знаете… — Коля покраснел. Шарманщик завел новую песню и вопил теперь, как оглашенный: «Сухой бы корочкой питалась». — Столичная этуаль, все кричит, что Саломея ее подвинула на троне. Но все это вранье. То есть я хотел сказать, что Саломея — это ангел, совсем не то, что Афина, она… другая. Они вращались в разных кругах. Хотя общество то же самое, конечно, куда от него денешься. Афина тоже своего рода блестящая особа. Но Саломея-то была блистательна.

Вскоре они расстались, уговорившись встретиться вечером и вместе пойти на спектакль, после которого Коля мог бы представить Грушевского с Тюрком самой Ольге. А пока Максим Максимович решил посетить чиновника Призорова, тем более что канцелярия охранки находилась недалеко от дома на Мойке, где в квартире на третьем этаже проживали князья Ангелашвили. Грушевский настроился осмотреть апартаменты юной княжны и принести соболезнования несчастным родителям.

Призоров встретил их дружелюбно, хотя видно было, что он жалеет о такой активной роли в деле совершенно посторонних людей. Впрочем, Грушевский ведь проработал в полиции почти всю свою жизнь, и нельзя сказать, что он был непрофессионалом. Зато вот Тюрк… Но и с ним ссориться было себе дороже, учитывая связи и родню Ивана Карловича. Ничего нового не произошло. Арестованных не допрашивали, а лишь побеседовали с ними. Хотя лакей говорить отказывался, в отличие от чересчур разговорчивого Зимородова. Грушевский испросил разрешения переговорить с Кузьмой Семеновичем, что скрепя сердце Призоров и позволил. Еще раз предупредив, чтобы сами посетители чего не выболтали.

— Здравствуйте, Кузьма Семенович, — поздоровался Грушевский, войдя в камеру временного заключения и усаживаясь на стул перед деревянной кроватью, на которой сидел старший лакей.

Все камеры в разных концах мира не призваны внушать радость ни посетителям, ни заключенным. Эта же выглядела самым последним местом, куда могла бы заглянуть хоть какая-нибудь радость. Унылые стены с обшарпанной краской были покрыты налетом тоски, как старая лампа многолетней копотью. Тусклое оконце под самым потолком, забранное решеткой, так мало пропускало света, что трудно было угадать время суток, глядя на него. Кроме железной кровати и прибитой прямо к стене столешницы, никакой другой мебели не наблюдалось, да вряд ли она вообще поместилась бы в такой тесной коморке.

Кузьма Семенович обвел посетителей тусклым взглядом, будто не признавая их. Такая удрученность не могла не вызвать жалости у Грушевского, тем более что в виновности заключенного он сильно сомневался. Ну, не вязался с этим делом простой мужик из ярославских. Его врожденная хитрость и сообразительность применялась только на службе, местом он дорожил, да и девушку, по всей видимости, сильно любил. Словно в подтверждение этого по веснушчатым щекам лакея покатились две крупные слезы. Он громко, как ребенок, всхлипнул, и Грушевский подал ему носовой платок.

— Ну, не падайте духом, Кузьма Семенович, — утешил его Максим Максимович.

— Как вспомню ее, так сердце и захлестнется, — пожаловался лакей, утирая нос рукавом вместо одолженного платка, бесполезно скомканного в дрожащих руках. — Как она глядела на меня, как просила помочь… а потом вытянулась, голубка, и замерла… Как картинка. Пальчики у ей такие слабенькие, махонькие, целиком оба кулачка в моей руке умещались…

— Скажите, Кузьма Семенович, — спросил, немного помолчав, Грушевский. — Что-нибудь вам Феня успела сказать? Может, ей кто угрожал, или она подозрительное что увидела?

— Акромя призрака графини, никого.

— Что? — Грушевский отпрянул, словно Марья Родионовна заглянула в мутное, как тинистый пруд, оконце и, прищурившись, тоже слушала лакея.

— Мы имеем в виду живых людей, — пояснил Тюрк вместо проглотившего вдруг язык Грушевского.

— Нет, ничего.

— Не было у нее врагов, которые могли бы причинить ей вред?

— Вред? Один был городской хлыщ, — с ненавистью проговорил лакей. — Все конфектами кормил ее. Да стеклышки дарил.

— Городской?

— Одет был, как барин, а в дом не казался. Все на станции ее поджидал.

— Как зовут, не говорила?

— Нет. Даже той, с кем жила в комнатушке. Никому. Только говорила, что, мол, скоро жизнь ее переменится, и будут ей служить, а не она.

— Так, так… — задумался Грушевский. — А не пила она ничего, не ела, что он приносил? Ну вот, конфеты эти?

— Нет, конфекты она ребятишкам отдавала. Сама-то Феня солененького чего любила, огурчики там, капустку квашеную.

— Ну, хоть что-то необычное в этот день не припомните? Постарайтесь, голубчик, этак вас в Сибирь, пожалуй, укатают, невиновного-то!

— Ох, батюшка, помоги, родимый, — бухнулся на колени перед Грушевским лакей, заливаясь горючими ручьями. — Не виноват я. Но даже если не спасете меня, все равно найдите ирода, который Фенечку, цветочек мой лазоревый, сгубил!

— Ну, будет, будет, — поднял Кузьму обратно на кровать Грушевский.

И тут он заметил разительную перемену в лакее. Тот, вдруг что-то вспомнив, застыл с изменившимся лицом. Потом опасливо взглянул на Грушевского и, подумав, все же решился заговорить, хотя почему-то шепотом.

— Цветы… Не знаю только, поможет али нет, но вы сначала дайте крест, что не будете использовать это во вред Аграфене.

— Обещаю, голубчик, — кивнул ему Грушевский.

— Она, покойница-то, тоже не сразу призналась мне. Но потом уже почуяла, видать, что не встанет, и повинилась. Феня в комнате у барышни была рано утром. Воду в вазах поменять, полотенца заранее принести, как та просила накануне. Так вот, там все было чинно-парадно, никакого беспорядку, акромя только одного. — Кузьма совсем наклонился к уху Грушевского, так что Тюрк, не выдержав, сделал шаг от дверей, у которых стоял, и тоже наклонился к ним. — Убор венчальный, из цветов белых. Флердоранж, который Феня привезла со станции, на полу валялся. Ничего больше подвенечного, ни платья, ни украшений, будто невеста сама собралась и в церковь укатила, а венец этот бросила. Уж больно Фене цветы эти понравились. Она венок еще на станции видела, коробку открывала, это ейный ухажер с толку сбил, упросил пойти на такое. Вот она и в этот раз не сдержалась, подумала, что цветы все равно завянут, того и гляди, да и ценного в нем что же? Не брильянты, чай. Токмо что заграничные, сразу видать, потому как в наших краях таких пахучих и белых цветов отродясь не росло. Ну, взяла Фенька венок потихоньку, да никому и не сказала. А в светелке своей примерила его. Потом, как похужело ей, она уже сама не могла его спрятать али выбросить. Меня попросила. Чтобы память об ней осталась, как об честной, говорит, а не как о воровке какой…

— И что вы?..

— Домна Карповна меня попросили отнести еды Алене в избушку. Там я и спрятал. И грех признаться… Ну, да ладно, семь бед, один ответ! Как я оставил Феню, венок в кармане прятал, да все трясся, что меня с ним поймают, ну и… сунул в гроб к старцу этому. Подумал, что надежней в могилу спрятать, чем просто на берегу озера закопать. Видно, за грех этот и терплю сейчас. — Кузьма с мистическим выражением лица уставился в пол. — А княжна-то, утопленница, за венком за своим краденым со дна и поднялась…

— Нда-с, — протянул Призоров, выслушав рассказ Грушевского о его разговоре с Кузьмой. — Нет ничего тайного, что бы, тасскать, не стало бы явным. Но я, хоть убейте, не понимаю, чем это нам поможет?

Грушевский с Тюрком, вздохнув, вынуждены были признать то же самое. Хотя какой-то невнятный, но тревожный голосок все скрипел и скрипел в мозгу Максима Максимовича. Это что-то да значит, значит, значит… Что-то важное, что поможет сложить в одно целое сонмы разбитых осколков. Призоров надеялся, что трупы скажут больше. Их отвезли в Мариинскую больницу к Васе Копейкину, и Грушевский обещал пойти туда завтра.

Тюрк потребовал у Призорова бумаги с образцами почерка всех жертв и подозреваемых. Переглянувшись с Грушевским, чиновник захлопал глазами. Ага, не привык к странностям, погоди, Тюрк еще себя покажет, как бы обещали глаза Максима Максимовича. Поразмыслив, Призоров счел возможным удовлетворить прихоть знатного Тюрка, видимо, сказался пиетет перед сиятельными именами родственников. Выдал он клочок бумажки, на котором Феня расписалась в получении посылки из Петербурга. Пара деловых указаний управляющему от Зимородова были куда более пространными. Запись в домовой книге расходов, сделанная рукой сестры покойной жены Зимородова, и письмо самой госпожи Зимородовой из Италии. На всякий случай пересмотрев бумаги на предмет упущенной тайнописи, Призоров передал их Тюрку. Еще раз посетовав, что тот отказался от копии, которую сделали бы писцы его отделения. Они великолепные имитаторы почерков, уверял Призоров, но Тюрк лишь слабо скривился в ответ и накинулся на свою добычу тут же, в кабинете начальника по особым поручениям.

— Да, скажите, не знакома ли вам некая дама по имени Афина? — мимоходом спросил Грушевский.

— Вот те раз! — воскликнул Призоров, страшно удивившись. — А вам на что?

— Да, так… — не мог же Максим Максимович признаться в том, что Тюрк «позаимствовал» некое любопытное письмо с угрозами княжне. — Подумал, знаете, у княжны был модный салон, который стал пользоваться бешеной популярностью, насколько я понял. Но ведь свято место пусто не бывает, кто-то же сидел на троне до того, как Саломея приехала в Северную Пальмиру. Это всего-то полгода назад случилось.

— Хм-хм… — задумался Призоров, но все же решился поделиться сведениями. — Мы следили за ней, но это, знаете, такое дело… Одним словом, богема. Ведет, тасскать, беспорядочный образ жизни, от суаре к скандалу, от презентации свеженапечатанного сборника стишков до шумного уголовного дела. Дочь генерала, а черт-те что из себя представляет. Хотя не без связей. Последним ее покровителем числится действительный тайный советник, член Государственной думы, сенатор! — значительно поднял указательный палец мелкий чиновник. — И тут же любовники из эсеров. Родила двух сыновей-близнецов от мужа-бомбиста, повешенного впоследствии за покушение на Плеве. Детей, названных по семейной традиции Орестом и Эрастом, бросила на воспитание своим родителям.

Увлеченный предметом повествования не на шутку, Призоров вскочил из-за стола и принялся вышагивать по кабинету.

— Невероятная какая-то особа, под стать своему необычному имени. Афина Аполлоновна Чеснокова-Белосельская. Демоническая, небывало развратная женщина, по слухам. Из-за которой якобы куча народу перестрелялась, а некоторых она даже сама застрелила. Такие оригинальные несуразные люди могли произойти только как-то сами собою, а если и имели родителей, то разве сумасшедшего сыщика и распутную игуменью, как о ней отзываются в той же богеме… — Призоров остановился, как бы сам потрясенный живописной метафорой, и почесал в затылке. — Н-да. Но политика ее не интересует совершенно. Порхает с бала на журфикс, выступает на сценах Интимного театра и Дома интермедий. Она к политике, как бы это сказать, технически не приспособлена. Живет сейчас, насколько я знаю, на Моховой улице, устраивая там афинские вечера. Впрочем, об одном самоубийстве из-за нее мы, пожалуй, знаем достоверно. На Моховой в прошлом году напротив Учебного театра застрелился один студентик прямо на ее глазах. После этого еще в газете напечатали ее портрет с надписью «Разыскивается преступница» с подробным описанием нескольких случаев из жизни этой «роковой» женщины. Но случаи как раз выдуманные, это мы проверяли.

Грушевскому после такого подробного и ценного рассказа пришлось признаться, что они собираются посмотреть спектакль с участием кузины погибшей княжны. Прищурившись, Призоров выслушал то, что Грушевский счел возможным пересказать из повествования Коли. Чиновник, видно, заподозрил что-то неладное, но виду не подал. По его словам, он и сам подумывал о других подозреваемых в убийстве княжны (в случае если это было не самоубийство, на что он лично делал ставку), но сейчас все его внимание отнимала раскрутка банды с клеймом на пулях. Поэтому, скрепя сердце, он вынужден был поручить компаньонам беседу с актрисами. Однако чиновник настоял на том, чтобы пинкертоны (как он иронично назвал обоих компаньонов) не особенно увлекались искусством, не проболтались сами и, разумеется, отчитались о результатах вылазки в театр. В осмотре квартиры княжны он им решительным образом отказал. Смирившись с этим, Грушевский откланялся.

— А вы знаете, мне даже любопытно познакомиться с такой особой! — неожиданно удивился себе Грушевский, все еще находясь под впечатлением фантастического рассказа Призорова.

— Да, почерк у нее верно любопытный, — согласился Иван Карлович.

Отобедав в скромном трактире с желто-зеленой вывеской, качество блюд которого, может, и не отвечало вкусам племянника самой фрейлины, зато отлично соответствовало кошельку и привычкам Грушевского, компаньоны пешком прошлись по Невскому. Сам-то Максим Максимович был непривередлив в еде и, овдовев, порою обходился купленными в польской колбасной, на углу Гороховой и Загородного, четвертью фунта языка за семь копеек и пеклеванным тминным хлебцем на копейку. Теперь же, переваривая роскошный обед за сорок копеек с непременной кружкой светлого мюнхенского за десять, Максим Максимович пребывал в приятном расположении духа. Стоило заказать расстегаи с бульоном и обычное жаркое, чтобы насладиться неопределимым, но занятным выражением на бесстрастной физиономии компаньона, привыкшего, видать, к фрикасе из куропаток и бланманже на десерт. Когда проходили мимо дорогущей цветочной лавки, Грушевский кое-что вспомнил и потребовал у Тюрка пять рублей.

— Хоть цветы куплю, давайте, давайте.

— Почему на мои деньги? — удивился Тюрк.

— Потому что от вас вашей тетке, — вздохнул Грушевский, ну что за остолоп, ей-богу! И выбрал самый дорогой и устрашающе пышный букет, достойный похоронного венка от любящих наследников какого-нибудь знатного и безобразно богатого генерала. На карточке написал «В день рождения любимой тетеньки от любящего племянника», в шутку, конечно, не удержался, то-то лицо будет у фрейлины!

К вечеру, когда спала жара, город не казался таким уж вымершим. Сновали чиновники, которым доведется домашний обед отведать только в выходные на даче, куда их жены с домочадцами уже давно выехали. Они спешили в прохладу увеселительных садов, поесть и развлечься, каждый сообразно своим средствам и аппетитам. Кто в неприличный Зоологический сад, кто в интеллигентные «Аквариум» и «Буфф» или фешенебельные «Виллу Родэ» и «Эден».

Разносчики с опустевшими коробами поспешали по домам, подсчитывая барыши и потери. Магазины на Невском по-летнему закрылись раньше, но витрины в целях рекламы все еще горели, хотя и не так ярко в молочных петербургских сумерках. Тюрк, несмотря на то что долго отсутствовал на родине, ничему не удивлялся, не находил никаких перемен. А вот Максим Максимович обращал внимание на все чаще попадавшиеся автомобили, новые моды, сильно изменившиеся со времен юности Пульхерии, новое электрическое освещение…

Среди прохожих мелькали на улицах люди-сэндвичи, ходячие рекламы. Мальчишки рассовывали в руки прохожих рекламные листки, а дворники их гоняли, потому что большинство реклам тут же оказывалось на земле. Квадратики с бесконечными «Я был лысым», «Принимайте пилюли ара» и «Ускоренные курсы гипноза, а также иностранных языков» густо усеивали шестигранные деревянные торцы центральных мостовых и грубые булыжники проспектов попроще. Тут же появился околоточный надзиратель в белом кителе с офицерским кушаком, с револьвером в кобуре и «селедкой»[6] на боку и строго отчитал дворника за неубранный тротуар. Конки с продуваемыми стенами из парусины с грохотом проползали мимо еще более медлительных «кукушек».

Промчался пожарный обоз, больше похожий на сумасшедший парад. Сначала скачок, дувший что есть мочи в трубу. За ним линейка, запряженная четверкой откормленных лошадей. Длинную лестницу с отдраенными до невыносимого блеска металлическими частями везли две лошадки попроще. Ну, а в конце старый битюг тащил бочку с водой. Толпы зрителей потянулись к «Пикадилли» и «Сплендид-паласу» на вечерний киносеанс. Время от времени из дворов слышались то звуки шарманок (на улицах им играть запрещалось), распевавших о сопках Маньчжурии или про гибель Варяга, то целые оркестры с немецким хором, приезжавшим в Россию на заработки.

Носились лихачи, собственные выезды титулованных господ и дворцовые кареты с лакеями в алых ливреях с золотыми галунами и черными орлами на гербах.

Наняв двухместную пролетку на рессорах, на которой восседал извозчик весь в заплатках, приятели, а Грушевский уже мог назвать Тюрка приятелем — раз им довелось вместе отобедать, поехали на Елагин остров «на пуан» — смотреть закат солнца. Красный шар медленно и с большим достоинством, прямо как тетка Тюрка, закатывался в кипящий серебром Финский залив. А там уже настала пора отправляться в гости к Мельпомене.

У театра на Фонтанке их поджидал Коля. Тюрк с барского плеча отвалил за билеты в партер по два рубля. Спасибо, что не оперу пришли слушать в императорский, а то бы пришлось за первый ряд выложить целых пять. Пока они ждали спектакля в фойе, Коля по просьбе Грушевского еще раз рассказал о таинственной Афине.

— Многое про нее говорят, да я слухов не слушаю. Она пишет стишки, но дрянные. Впрочем, не мнит из себя Блока в юбке. Стреляться один стрелялся, но она не виновата в этом. Я, например, не такой дурак. Княжна у меня вот здесь. — Коля стукнул себя в грудь. — Замкну навеки, сохраню до смерти, а ключи выброшу, зато не расплещу… А ему, по-моему, все равно было из-за кого самоубиваться, вот она и подвернулась. Афина Аполлоновна ведь не виновата, что кругом сумасшедшие?

— Это правда, — вынужден был согласиться с таким аргументом Грушевский, внимавший каждому слову Коли. — Поведение сумасшедших даже очень редко бывает спровоцировано только окружающими.

Если так подумать, пришло в голову Максиму Максимовичу, которого вслед за Колей овеяли рыцарские чувства к неизвестной, но явно прекрасной даме, то вполне может статься, что очаровательную Путаницу и легендарную Афину следует, напротив, защитить, а не преследовать. Во всей этой истории, по крайней мере, жертвами становятся именно девушки. Грушевский живо представил себя рыцарем в латах и сияющих доспехах, на которого с надеждой и упованием взирают прекрасные юные создания, добрые и невинные, какой была его милая Пульхерия. А мальчик между тем продолжал:

— Конечно, некоторые ее и саму за сумасшедшую могут принять, — пожал плечами Коля. — Знаете, все эти мушки над губой, восемнадцатый век, папиросы с опиумом, все это немного… неактуально. Но ей плевать, за это ее и уважаю. Говорят, в ее знаменитой сумке книжка есть, в которой записаны имена всех ее эээ… Что-то тыщи полторы или две. И кинжал. В его ручке под завинчивающимся навершием с рубином есть настоящий яд. Самый смертельный, сильнее, чем кураре и цианид, под названием «Голубой огонь Нефертари», или Клеопатры, забыл.

Грушевский едва не поперхнулся. Его воображаемые доспехи с грохотом свалились на грешную землю. Яд?! Голубой огонь!

Спектакль, предпоследний в этом театральном сезоне, прошел с аншлагом. После завтрашнего представления вся труппа отправлялась на гастроли в Нижний и Саратов, так что Грушевский мог считать, что ему повезло. Юная изящная красавица играла роль старушки со склерозом, из-за которой по сюжету на сцене происходит масса забавных водевильных поворотов. «Я Путаница, я маленькая веселая искра, мистическая душа водевиля!» — щебетала со сцены воздушная экзотическая птица. Актриса все время неподражаемо пела, весьма пластично танцевала, грациозно порхала, парила и сверкала…

Если бы Грушевского попросили пересказать сюжет, то он бы затруднился даже сразу после спектакля. Над чем он хохотал два часа? Чем обворожила его Путаница в костюме середины восемнадцатого века? Что такого в этой зеленой шубке, отороченной горностаем, кудряшках, вьющихся из-под бархатной шляпы? Вся она была похожа на веселую рождественскую елочку, занесенную блиставшим, как бриллианты, снегом. К концу спектакля Грушевский, как и вся остальная публика, был решительно покорен старомодным очарованием, лукавым простодушием и манерным кокетством прелестной актрисы, подарившей заурядной театральной вещице господина Беляева то, что сам драматург, может, и не вкладывал в свою пьеску, — настоящее очарование и тепло живой души.

Гром аплодисментов и неоднократные вызовы на поклон были достойны самых знаменитых артисток своего времени, блиставших в лучших театрах империи. Коля похвастал, что Ольга Николаевна вместе с самой Карсавиной как-то в «Привале комедиантов» станцевала на зеркале номер, специально поставленный Михаилом Фокиным, и неизвестно еще, кто был лучше. Публика неистовствовала, и, как Коля и боялся, нашим друзьям было крайне сложно протолкнуться за кулисы. Когда же они наконец туда попали, то в гримерной Ольги Николаевны Мещерской не застали никого. Вся комната утопала в корзинах с цветами, аромат их был так силен, что костюмерша предпочла оставаться снаружи гримерки и поворачивала восвояси всех поклонников Путаницы кратким «уехали-с».

Немного поразмыслив, Коля решил, что если им повезет, то они застанут ее на вокзале.

— На вокзале? — удивился расстроенный Грушевский. — Почему?

— Да потому что Сергею Спиридонову предложили рисовать декорации во МХАТе, верно, она поехала его провожать.

И поклонники таланта Ольги помчались на Николаевский вокзал. Витрины магазинов погасли в двенадцать, фонари еще горели, но ни ощущения праздничности, ни чувства безопасности они уже не внушали. Чем ближе к вокзалу, тем опаснее казался Невский. Пьяные поодиночке и группами вываливались из боковых улиц и ресторанов. Стали попадаться проститутки и сутенеры — сказалась близость вокзала и гостиниц. Развязно сновали подростки хулиганского вида с манерами парижских апашей, какими их живописуют в газете «Матен».

Как по пути объяснил Коля, Сергей — один из самых востребованных и талантливых художников современности. Очень удачными считались почти все его декорации, написанные для лучших спектаклей страны. Так вот этот самый Сергей и есть жених Оленьки Мещерской. Она сама от него без ума, поэтому он и пользуется ее добротой, все откладывая и откладывая свадьбу. Конечно, ссылается на творчество и профессиональную занятость. Вообще он Коле не особенно нравится. Задавака, переоцененный модной публикой и режиссерами с громкими именами. Евреинов его хвалил, конечно, но для своего спектакля заказал декорации другому мастеру, поэтому Сережа и едет сейчас в Москву.

На вокзале царила всеобщая суматоха, не зависящая от времени суток или сезонов года. Здесь всегда носились угорелые носильщики, прохаживались взволнованные дамы, сновали деловые господа, работающие на два города — купеческую деловую Москву и светский чиновный Петербург. За несколько копеек выяснили у мальчишки-газетчика, с какой платформы отправляется ближайший поезд на Москву, и со всех ног кинулись туда.

— Вот они, вот, — первым заметил нужных людей Коля среди толпы отъезжающих и провожающих. — Видите голубое облако? Это она, наша Оленька!

Тут Максим Максимович и сам увидел диво дивное, чудо чудное. На серый грязный перрон у дымного закопченного вагона словно упал волшебный луч прямиком с летнего голубого неба ясным утром. И не было больше грязно-серой ночи в центре душного пыльного города. Не было вокруг грустных или раздраженных людей, утомленных дорогой или предчувствием ее. Волшебная фея в нежно-голубом облаке парила над всем шумным, неприятным, обыденным. У нее в ногах с громким лаем прыгала малюсенькая левретка, безрезультатно стремясь завладеть вниманием хозяйки. Грушевский даже протер глаза и, казалось, стал хуже слышать, когда Коля представлял его Ольге Николаевне.

— Ах, здравствуйте, здравствуйте и будьте счастливы! — пропела она мелодичным голосом, чувственным и сочным, странным у такой хрупкой, неземной феи. — Фиделечка, милая, поди, тебя поцелует Коля, ты счастлива, моя милая! И ты, Николязд, ты тоже непременно должен быть счастлив и выпить за здоровье Ольги Николаевны Мещерской-Спиридоновой!

— Что?! — воскликнул обрадованный и изумленный Коля, так же как Грушевский, моментально попавший под волшебное обаяние дивной чаровницы. Мальчик, словно верный паж, бережно принял из рук королевы левретку. — Поженились! Где, когда?

— Сегодня, — радостно откликнулась Ольга Николаевна. — В церкви Вознесения. Но вот Сереженька уезжает в Москву оформлять спектакль этого противного, как его там… Уезжает на целую вечность! Как, ну как я проживу эти два дня?.. Когда я так счастлива, что хочется кружиться и петь!

Она действительно схватила за руки Максима Максимовича и закружилась с ним. Ему показалось, что теплый нежно-голубой вихрь подхватил его и приподнял над асфальтом. Ее манто из безумно дорогой по виду ткани взметнулось невесомой дымкой и медленно опустилось, лебяжий пух, которым оно было оторочено, затрепетал, как крылья живых птиц. Весь ее крайне необычный наряд был словно соткан из цветов и сшит из крыльев бабочек и стрекоз. Под манто на ней было необыкновенное платье из белого и розового тюля, расшитое гранатовыми бабочками и усеянное россыпями мелких жемчужин.

Да и сама Ольга Николаевна была чудо как хороша, это Грушевский отлично разглядел, еще когда она выступала на сцене, спасибо Тюрку за первый ряд. Теперь же он как завороженный любовался дивными золотыми кудрями. Громадные серо-зеленые глаза русалки сияли и искрились драгоценными опалами на матовом бледном лице. Фарфоровые плечи и безупречная грудь в довольно смелом декольте казались мраморными. И все же летучие, легкие движения оживляли эту совершенную греческую статую, волновали ее и всех окружающих. Эта фея обладала какой-то непонятной магией, благодаря которой вещи и люди вокруг зажигались внутренним светом.

— Примите поздравления, — просипел Грушевский, улыбаясь во весь рот глупой мальчишеской улыбкой.

— Ах, спасибо, спасибо, выпейте шампанского, где бокалы? — прямо из воздуха вдруг сгустился официант в повязанном на талии белом фартуке, и вот уже в руках у Грушевского, Коли и даже Тюрка оказались ледяной хрусталь с золотистым Аи. Они чокнулись и выпили за здоровье молодоженов.

Из окна купе международного вагона выглянул молодой человек с тщательно уложенной прической.

— Сережа! Поздоровайся с Колей, он пришел поздравить нас!

Через минуту новоиспеченный муж вышел из вагона. Одет он был как настоящий денди, острые жесткие углы накрахмаленного воротника белоснежной рубашки, великолепный галстук, невиданный жилет и лимонные гамаши на нестерпимо сияющих ботинках. Он принял бокал у подскочившего человека и поздоровался с Колей довольно высокомерно. При знакомстве с Грушевским он держался одновременно доброжелательно, ласково, снисходительно и презрительно. Подивившись такому редкому умению, Грушевский заметил еще и то, что Тюрк произвел на художника сильное впечатление, он сразу прищурился и стал присматриваться к Тюрку уже как к модели.

— Любопытно… занятный профиль и скулы…

Но уже через минуту он потерял интерес к знакомым Коли и опять скрылся в купе. Хотя по тому, какой взгляд он бросил напоследок на свою жену, становилось ясно, что Ольгу Николаевну он любит почти так же сильно, как себя.

— Ольга Николаевна, — опомнился Грушевский, — у меня к вам просьба, простите за бестактность… В общем, вы ведь уже знаете, верно, о несчастии?..

— Что? Какое несчастье? — Фея положительно не знала даже слова такого.

— Трагически погибла ваша кузина, княжна Саломея Ангелашвили, — выпалил Тюрк, поскольку Грушевский и Коля долго набирались решимости испортить настроение волшебнице и вернуть ее на грешную землю, в этот жестокий мир.

— Да, знаю, знаю. — Фея взгрустнула и отпила крохотный глоток шампанского для пополнения сил. — Она приходила ко мне, вчера. Плакала, слезы ее, как алмазы…

— Вчера?! — хором ахнули трое мужчин.

— Во сне. Ее убили, вы знаете? Она сказала. Она так любила, а ее убили…

— Кто? — Грушевский даже открыл рот от удивления, он мог поверить сейчас во что угодно, буквально в чудо. — Может, она сказала кто?

— Тот, кто ее любил, она так сказала, я должна это передать… кому-то, забыла право, кому.

— А сама Саломея любила кого-то?

— Конечно! Без любви нельзя жить. Это не-воз-мож-но! Ее возлюбленный — тот, против кого были ее родители, Зиновий. Это так романтично… Я присутствовала при их первой встрече. Его представили в салоне княжны почти сразу после приезда князей из Тифлиса сюда. Я ей шепнула, что вот, мол, идет к тебе интересный человек. Приемный сын Горького, так смешно, она даже не знала, кто это такой. Он совершенно неподражаемо читал роль Васьки Пепла из «На дне», Немирович-Данченко его и вывез из… где он там до этого прозябал?.. — Она поморщилась, но тут же бросила вспоминать. Грушевский слушал, затаив дыхание. — Коля его должен знать! Ну, так вот, он подошел прямо к Саломее и говорит, еду, мол, в Америку, Северную. Поедемте со мной. «Так сразу? В качестве кого?» — улыбнулась милая моя Саломея. (Она вообще, знаете, не из тех, кто часто падает в обморок, так скажем.) Качество выбирайте сами. Хотите жены, хотите…

Грушевский словно оказался в блестящей интеллектуальной гостиной княжны в тот знаменательный вечер. Ольга Николаевна так хорошо изобразила и княжну, и молодого человека, что можно было угадать даже его внешность и голос! Потрясая крупной своей седой головой, Максим Максимович сбросил флер морока и вернулся на вокзал.

— Как его зовут?

— Зиновий Пешков. Странный мальчик, впрочем, все мальчики странные. Сильные страсти, а снаружи кремень. Из таких получаются мужчины с большим и бурным будущим, увы, чаще всего на сцене военной, а не театральной.

— Вы говорите, они любили друг друга, — задумался Грушевский. — Как же они скрывали это? Для князей-родителей это сюрприз.

— О, я им помогала. Это было так увлекательно! Раз они встречались где-то в Озерках, ужасный трактир, странные пьяные люди… Я встретила там Блока, он вечно прячется в таких неприятных местах. Мы весь вечер сидели с ним, а Саломея с Зиновием за другим столиком. Саша тогда и написал свою «Незнакомку» — так его впечатлила наша милая княжна. Помню дату на салфетке: двадцать четвертого апреля. Боже, ведь это совсем недавно было!

Челюсть Грушевского падала все ниже и ниже. Спасибо, рядом был Тюрк, чуждый поэтических восторгов.

— Где он сейчас?

— Кто, Зина? Ах, его арестовали, не знаю за что. Знаю только, что Саломея хлопотала за него, ходила куда-то в правительство. Господин Керн, какой-то страшно большой начальник, то ли при дворе, то ли в правительстве. Саломея бегала к нему на прием. Не знаю, успешно ли, забыла ее спросить.

— Что вы думаете об этом? — Тюрк сунул ей прямо в лицо мятый листок бумаги. Грушевский закатил глаза, в этом весь Тюрк, ни капли такта, ни грамма впечатлительности!

— Что это? — сначала отпрянув от предъявленного документа, как от ядовитой змеи, Ольга Николаевна затем близоруко прищурилась и попыталась прочесть крупный беглый почерк Зимородова. — Взаимная и страстная… Открой ужасную правду, разбитое сердце… Бред какой-то. Это чье и кому?

— Это Зимородов писал к вам, с просьбой открыть Саломее, что вы с ним… что у вас с ним… — Грушевский все слова позабыл.

— Зимородов! Этот ужасный скучный купец? — передернула драгоценными плечами мадам Мещерская-Спиридонова. — Представьте себе, этот сумасшедший преследовал меня. Из-за него я не смогла поехать на свадьбу, ну, и из-за спектаклей, и своего собственного венчания, конечно, тоже. Но я его просто боюсь, дикий человек, варвар! Как увидит меня, так бух на колени, я уж замаялась его поднимать! Отвратительный тип. Какие-то невозможные фантазии о спасении через истинную Любовь, вернее, как он это называл, «влачить бытие» под гнетом невозможной страсти, ну, и так далее, бред! Бррр…

Тут визгливо и безжалостно просвистел паровозный свисток, из-под колес вагона вырвались клубы пара. Ольга Николаевна взвилась и вскрикнула:

— Сережа! Поезд уезжает, поезд почему-то уезжает!.. Нет, я не смогу, не смогу, — и бросив бокал, она взлетела на подножку вагона, где ее подхватил в свои объятия художник. Как ни пытался он ее успокоить, как ни кричал Коля, что поезд вот-вот тронется, не было никаких сил, чтобы заставить ее выйти из поезда. В конце концов, все махнули рукой, и под ее радостный счастливый смех вагон покачнулся и тронулся.

— А спектакль?! — бежал по перрону вдогонку поезду Коля. — Как же гастроли, как же Путаница?

— Все равно, — радостно смеясь, кричала ему фея. — Я так счастлива, мне все равно!

И она укатила вместе с художником в Москву. Грушевский долго не мог опомниться, все ему чудился то странный ее смех, то головокружительный аромат духов в розово-голубом облаке воздушной пены. Поезд железной волной унес эту пену вдаль, оставив Максима Максимовича на твердом перроне скучного и прозаического Николаевского вокзала. Вздохнув, но все еще улыбаясь и прислушиваясь к легкому звону в ушах, Грушевский вышел под звездное небо.

— Я считаю, она жутко красивая, хотя немного легкомысленная, — рассуждал, оказывается, тем временем Коля, успокаивая осиротевшую Фидельку, которую нес на руках.

— Да, пожалуй, — согласился с ним Грушевский. — Красота — такой же дар, как талант великого певца или художника…

— Или поэта, — подхватил Коля. — Правда, мешают все эти ее финтифлюшки, фидельки… Она мастерит куколок. Рисует, одевает их в театральные костюмы. Мне подарила Пьеро, я его спрятал, конечно, но выбросить не решился, больно тонкая работа. Сологуб, этот кирпич в сюртуке, поддался ее чарам, недаром же написал шуточный стишок про этих ее подопечных:

— Как вы думаете, можно Фидельку кормить печенкой? — задумался Коля. — У моей хозяйки кот, ей разносчик для него приносит печенку по утрам. Два дня продержимся, да, Фиделька?

Грушевский задумчиво кивнул. Думал ли он всего каких-то пару дней назад, что с головой окунется в этот новый странный мир? Здесь, в этой нереальной жизни, словно на страницах фантастического романа, гуляют призраки мертвых невест, актрисы предлагают ему Аи, где-то в тумане неизвестности прячется умный, ловкий и хитрый убийца, которого суждено найти ему — скучному, вышедшему в отставку чиновнику… С какими интересными людьми столкнул его этот роман! Коля, вроде бы простой студент, а поди ж ты, принадлежит к одному дружескому кругу с поэтами с обложек книг милой Пульхерии. Встречается на бесконечных литературных вечерах и в гостях у общих знакомых с известными актрисами и роковыми богемными дамами…

— Постойте, Коля, — опомнился Максим Максимович. — Этот Зиновий, вы же его знаете?

— Ах, этот… Да… Не то чтобы знаю, и уж, конечно, понятия не имел о том, что княжна… Он, и правда, все рвался вот-вот уехать за карьерой в Новый Свет. Наверное, уже уехал, я его не видел где-то с неделю. Но может, Ольга ошибается? Саломея ко всем относилась ровно и…разумно, что ли. Сказала же как-то Ахматова про княжну:

Юноша грустно вздохнул. Конечно, Зиновий, и правда, может увлечь. Женщины любят таких загадочных мужчин, создающих впечатление сильных и волевых. Как Санин. Или как Блок. Вот и Сонечка Колбаскина влюблена в этого Блока, потому что он, как герой Арцыбашева, сдержанно улыбающийся, с непреклонной волей, крепкий и свободный аморалист. А по мнению Коли, так просто кусок льда, холодный и бесчувственный!

Однако друзьям пора было расходиться. Бесценный чичероне[7], Коля обещал познакомить сыщиков еще с одной дивой богемного Петербурга, о которой наслышан был Грушевский. Афина Аполлоновна принимала у себя по четвергам, даже летом, когда в Павловске начиналась музыка, а на дачу манили прохлада зелени и сельские увеселения. У нее принимают запросто, так что в четверг, пообещал Коля на прощание, сказав свое забавное ЧИК (что в переводе означало «честь имею кланяться», как он любезно пояснил пытливому Грушевскому). С тем и расстались.

На следующее утро Варвара Сергеевна принесла кофе Грушевскому в то же самое время, что и всегда. Хотя знала, что теперь ему не надо больше ходить на службу. Она принесла свежий выборгский крендель, газеты и новость, что к нему приехал господин.

— На моторе. Выходить не хочет. Говорит, подождет, пока вы позавтракаете.

Строгая жена старшего дворника относилась к Грушевскому с симпатией, а после смерти жены так и вовсе с материнской заботой. Было заметно, что она немного нервничает, не понимая, откуда у Грушевского такие знакомые. К чести Варвары Сергеевны, ни полслова на этот счет она не сказала.

— Вчера другой приходил, по виду железнодорожный рабочий, спрашивал, здесь ли живете. Тоже ничего не оставил. Кивнул и ушел.

— Странно, — задумчиво пошевелил седыми бровями Грушевский. — Хмурый такой блондин?

— Он. Глаза косые. Ну что, пригласить этого, с мотором?

Грушевский посмотрел на единственный крендель и копченого сига, только что купленного Варварой Сергеевной, представил, как одним чулком снимает с него кожу, как вынимает из него палочку, за которую держал его разносчик, и на ней остаются ароматные белоснежные хлопья рыбной мякоти… И качнул головой:

— Подождет немного, пока люди завтракают. Ничего с ним не станется.

Тюрк действительно сидел в кожаном салоне роскошного мотора и разглядывал сквозь лупу клочок бумажки. Дворник подозрительно косился на новенький блестящий экипаж.

— Это что за зверь? — с восхищением взирая на сверкающее чудо, обошел вокруг Максим Максимович.

— Это не зверь, «роллс-ройс», — пояснил с серьезным видом Тюрк. — «Серебряный призрак», 40–50. Довелось побывать на эксклюзивной презентации.

— Сорок, пятьдесят… «Серебряный призрак» звучит лучше, — Грушевский уселся на мягкие кожаные сиденья и немного попрыгал на них. — Не доводилось видеть такую диковину раньше!

— Официально публике ее представят только через год.

— Ну что, принято загадывать желание, когда в первый раз что-то делаешь?

— Желать бессмысленно, случается ровно то, что должно случиться, — с деревянным лицом заметил Тюрк. — Я кое-что заметил, изучая почерки отравленных девушек.

— Правда? — насторожился Грушевский. — Выкладывайте, ну же, не томите, Иван Карлович!

— Сначала надо уточнить…

— Что вы за человек такой, Иван Карлович! — в сердцах воскликнул Грушевский. — Ей-богу, лучше бы молчали о своем несносном открытии. Нельзя же так пренебрегать природой человека, от любопытства, поверьте, не только кошка может сдохнуть.

— Позвольте рассказать об этом после заключения профессора Копейкина, — покачал головой непреклонный Тюрк.

— Тогда в Мариинскую больницу, — бодро скомандовал Максим Максимович и торжественно махнул рукой на прощание Варваре Сергеевне, с тревогой следившей за ним из окна дворницкой. — Но я вам это еще припомню!

Поездка с ветерком была бы куда приятней, если бы все улицы, кроме Невского и Литейного, были вымощены не булыжниками. Только когда мотор выехал на шестигранные деревянные торцы, Грушевский с удовольствием вздохнул и, наконец, смог по достоинству оценить прелести нового транспорта.

В кабинете Васи Копейкина не оказалось, поэтому им пришлось немного подождать профессора, развлекаясь разглядыванием своеобразной маленькой кунсткамеры в стеклянном шкафу у окна.

— Ааа, пришли! — влетел в кабинет, как всегда, энергичный, словно закипающий самовар, профессор в белом халате и шапочке. Он тут же закурил и с наслаждением выдул первое облачко сизоватого пахучего дымка. — Мне господин Призоров уже с утра звонил. Но я только что закончил.

— Что-нибудь новое? — уточнил Грушевский.

— Куда нам, костоправам, с профессиональными-то труподерами тягаться! — отмахнулся профессор Копейкин. — Ну и рука у тебя, братец! Ювелир, одним словом, мне бы таких хирургов в штат парочку, да я бы горы свернул! Во-первых, начну с самого простого. Двухнедельной давности утопленница, рожала совсем недавно. Первый ребенок — плохо, плохо перенесла. Разучились бабы рожать. У нее следы поражения мозговой оболочки, не знаю, похоже на послеродовую горячку.

— То есть причина смерти?

— Ну, утопла без сомнений, только знаешь, у меня пациентки с таким поражением мозга проявляют страшное беспокойство. Психические изменения личности на грани сумасшествия, суицидальные попытки у каждой второй. Не знаю, сама она в воду прыгнула, или кто помог, но ей все равно недолго оставалось, это ты уж поверь старому практику.

— А другие?

— Да, тут загадка почище удольфских тайн. Княжна (ох и хороша была!) перед смертью натерпелась. Огнестрельная рана в плечо, хоть и неглубокая, но болезненная. Обработали ее черт-те как, куролесил не медик. Какие царапины оставил, когда пытался вынуть пулю! Потом уже ты вытащил пулю, я твою руку узнал. Положим, пустяки, до свадьбы зажило бы.

— Не зажило бы, — поправил очнувшийся Тюрк. — Свадьба намечалась на утро после ранения.

— Это так говорят, — как маленькому, пояснил Грушевский и подмигнул Васе.

— Н-да, так вот, дальше. Следы на шее, попытка удушения. Ну, это ты лучше меня можешь разъяснить.

— Судя по размеру синяков и расстоянию между следами от пальцев душителя, человек высокий, сильный… — начал Грушевский.

— Зимородов, — вставил Тюрк.

— И фамилию по синякам? Ну, ты, брат, виртуоз!

— Да нет, это версия, Зимородов и сам признался, что не сдержал, так сказать, «порыва чувств», но цели убить не преследовал.

— Судя по тому, что нет сильных внутренних повреждений (я нашел только разрыв нескольких мелких капилляров, а хрящи там хрупкие), это похоже на правду. — Василий Михайлович закурил следующую папиросу. Дым густой пеленой повис в тесном кабинете. — Но самое интересное — это…

— Царапина на лбу, — встрял Тюрк. Профессор переглянулся с другом. Грушевский пожал плечами. Тюрк никогда не давал и ему самому блеснуть чем-нибудь. Сколько анекдотов он загубил своими неуместными замечаниями под конец! Сколько триумфов, дорогих хорошему рассказчику, зарезал!

— Понятия не имею, кто и как нанес эти царапины княжне и горничной, но они идентичны…

— Они совершенно разные. И нанесли их разные руки, — скучно и монотонно начал пояснять Тюрк.

— Мы считаем, здесь действовали убийца и подражатель… — едва успел вставить Грушевский.

— Мы считаем, что эти царапины жертвы нанесли себе сами, — упрямо боднул головой Тюрк. Грушевский открыл от удивления рот. Так вот какое открытие утаивал до сих пор его компаньон!

— Сами?!

— То есть как это? — удивился и Копейкин. — Вы знаете, что через эти-то царапины яд и попал в их организм?

— Значит, через них? — живо обернулся к другу Максим Максимович.

— Ну да! Причем, что любопытно… Но как же сами, постойте-ка! Кто их мог заставить это сделать? Да точно ли сами?

— Сами, — сухо кивнул Иван Карлович. — Знаки V имеют сходство с почерком каждой из жертв, я сравнил буквы в текстах, написанных ими, и эти царапины. Наблюдается тождество в наклоне, силе нажима, характере, это их рука.

Профессор и Грушевский помолчали, пытаясь уложить в голове столь странную идею. Тюрк благородно предоставил им для этого достаточно времени, скромно разглядывая свой маникюр.

— Невероятно, — развел руками профессор. — Убей меня, не пойму, зачем им нацарапывать себе на лбу ядовитым стилом какую-то букву, что она означает, кстати?

— Ничего, — Тюрк подал плечами. — Это не буква. Это след от флердоранжа, венчального убора. Яд нанесли на что-то вроде острой проволоки, на которую, видимо, насаживали цветы. Когда девушка надевала венок и поправляла его на лбу, появились царапины, и яд через них попал в ранку.

— И вы молчали? — восхищенный примером работы дедуктивного метода, вопросил Копейкин друга. — Да вы же Наты Пинкертоны какие-то!

Грушевский, к стыду своему, только сейчас понял, как было совершено убийство. Он даже не смог как следует обидеться на Тюрка за то, что тот не поделился с ним своими соображениями, настолько любопытно было то, что открылось сейчас Максиму Максимовичу. Действительно, все сложилось как в забаве-головоломке. Княжна кем-то ранена, возможно, Зиновием, раздраженным тем, что она предпочла выйти замуж за миллионера Зимородова, вместо того чтобы, против воли родителей, уехать с ним в какую-то непонятную Америку. Этот Зиновий, судя по рассказам Ольги Николаевны и Коли, действительно подозрительный тип, вполне способный на такие поступки. К тому же он попал под внимание полиции, зачем-то ведь его арестовали! Он может быть связан с террористами, возможно, и с таинственными «Карателями», у которых на каждой пуле странное клеймо.

Еле вырвавшись из лап кровожадного фанатика, бедная княжна возвращается в усадьбу Зимородова ночью перед свадьбой. Зимородов, известный своим бешеным нравом и привычкой душить слабых женщин, застает ее вернувшейся только что, да еще и раненой, в своей комнате. Возможно, вернулась от любовника, предположил жених — он ведь, в отличие от Копейкина и Грушевского, вскрывавших тело бедной княжны, не мог знать абсолютно точно, что она как была девственна, так невинной и умерла. И это накануне перед венчанием! Конечно, он выходит из себя. К тому же, вероятно, Зимородов был крайне раздосадован тем, что его любовь к Ольге Николаевне совершенно очевидно остается безответной. А стало быть, рушится его мечта восстать против Господа, обретя спасение благодаря «истинной любви» прекрасного ангела в лице княжны или, на худой конец, ее кузины. Он бросается на беззащитную княжну и душит ее, душит… Грушевский всю эту логическую цепочку поэпизодно и в лицах изображал перед профессором, который сидел, словно в «Паризиане» на киносеансе, и от волнения курил папиросы одну за другой, переживая за героев разворачивавшейся стараниями друга драмы. Даром, что тапера в больнице нет!

С трудом избавившись от полоумного чаеторговца, княжна, наконец, остается в своей комнате одна. Уже приготовлено свадебное платье, роскошный флердоранж манит своим ароматом… и, как и всякая другая женщина, княжна не смогла устоять, чтобы не примерить чудесный убор, в котором должно было свершится таинство завтра утром. Она надевает его, поправляет венок перед зеркалом…

— Несчастная! — горестно воскликнул Грушевский. — Она не знает, что собственной рукой нанесла себе царапину, через которую в ее кровь попадает таинственный и смертельный яд.

Даже если она, по неизвестной никому причине, и не пошла бы к берегу озера, чтобы утонуть там, как тонули несколько других невест, повинуясь мистическому зову Луны или песне первой мертвой невесты — графини Марьи Родионовны Паниной, бедная княжна все равно умерла бы через сутки от отравления ядом. Ибо ровно столько времени понадобилось, чтобы трагически оборвалась жизнь еще одной жертвы, задорной горничной Фени, зазнобы старшего лакея и никому пока неизвестного городского господина, который часто навещал Феню и кормил ее мороженым и сахарной ватой на станции железной дороги.

Глупая горничная, опять же не устоявшая перед соблазном, как не устояла бы никакая другая женщина, будь она дама или простая служанка, присвоила себе никому не нужный венок пропавшей невесты. Она точно так же, как и госпожа, надела его на свою легкомысленную головку, так же поправила его перед зеркалом, оцарапав при этом свой лоб и занеся в рану яд, и так же подписала себе смертный приговор, став случайной жертвой неизвестного убийцы-отравителя.

Грушевский упал на стул, в изнеможении утирая лоб. Профессор Копейкин шумно захлопал в ладоши, крича «браво».

— Да, — скромно подтвердил Тюрк. — Приблизительно так все, видимо, и было. Хотя насчет причастности к смерти княжны графини Паниной…

— Друзья, — решился Грушевский на признание. — Вы меня не осудите, хотя имеете полное право усомниться в моем здравом уме, как и сам я… Короче, я видел Марью Родионовну. Как вас сейчас, ей-богу!

Если бы не холодный рассудочный вид Ивана Карловича, с которым тот выслушал такое удивительное признание, Копейкин всерьез забеспокоился бы за друга.

— Не смотри так на меня, Вася, — взмолился Максим Максимович. — Мне тяжело представить, что моя Пушенька… В общем, смерть — это не окончательный приговор, это я точно знаю. Как и то, что вы, Иван Карлович, конечно же, были правы, когда говорили о нелепости человеческого правосудия, помните? Бедная графиня мстит мужчинам, а гибнут по ее вине все сплошь девушки. Чем иначе, кроме ее козней, вы объясните смерть княжны? Да, она все равно умерла бы от яда, и, возможно, здесь Марья Родионовна проявила милосердие, столь не свойственное ей.

Профессор знал, конечно, как тяжело переживал смерть своей жены его друг, но такого он от него не ждал. Однако Тюрк, как ни в чем не бывало, продолжил почти без паузы:

— Остается выяснить, кто этот отравитель и что это за яд, «Голубой огонь Клеопатры».

— Что?! — взревел Копейкин, подскакивая со стула, предоставив присутствующим повод усомниться теперь уже в его здравом уме. — Голубой огонь? Тот самый?

— Ты слышал про эту отраву? — спросил уже уставший чему-либо удивляться Грушевский.

— Еще бы! Нашумевшая легенда о проклятье фараонов. Неужели вы не слыхали, что почти все члены экспедиции, которая открыла гробницу якобы самой Клеопатры, таинственным образом погибли один за другим. Ходили слухи, что они пали жертвой проклятья фараонов, грозящего каждому расхитителю и святотатцу, который осмелится нарушить покой царей Древнего Египта. Страшное это заклинание называлось в папирусах «Голубым огнем Клеопатры» или именем любой другой подходящей царицы или фараонши, — легко махнул рукой профессор.

Откровенно говоря, ничего такого Грушевский не слышал. А вот для Тюрка это новостью не было.

— Ну, так вот, — с видом одержимого продолжал профессор. — Я думаю, что это было не проклятье. Это был яд, какой-то вид бактерий, которые попадали в организм археологов через дыхательные пути или царапины, как угодно.

— Его ты и нашел в царапинах? — затаив дыхание, спросил Грушевский.

— Неизвестный науке вид бактерий, что-то родственное сибирской язве или чуме. Но незнакомого мне вида, я нашел только косвенные следы. Они все были мертвыми, видимо, массово погибают со смертью организма-носителя. Словно бомба с часовым механизмом. Или диверсант, саботажник, который проникает на территорию неприятеля, производит разрушения летального характера, уничтожает все: кровь в артериях густеет и превращается в желе, гемоглобин распадается прямо в венах, сердце становится просто пузырем, полным красной жидкости, отказываясь работать. Ты мог еще не заметить всех последствий, но сейчас их внутренние органы словно растворились в кислоте. Пока человек еще жив, он постепенно чувствует, что сгорает заживо. Высокая температура, симптомы пищевого отравления, лихорадка. Затем потеря сознания, и через несколько часов — смерть.

— Так все и было с горничной, — кивнул Грушевский. — Можно было ее спасти, принять меры, если бы я вовремя…

— Нет и нет! — веско заверил друга Копейкин. — Это не удалось и англичанам. Любопытно еще и то, что заразиться от жертвы невозможно. То есть в Египте проклятье настигало только одну жертву, милуя окружающих, не спускавшихся в гробницу. Ну, или не примеривших венца, как в нашем случае.

Тут в кабинет постучали, и вошла сестра, которая когда-то принесла Грушевскому судьбоносное письмо фрейлины, благодаря чему вихрь удивительных приключений закружил Максима Максимовича. И хотя все в ней, от белоснежного платка до парусиновых бесшумных туфель, было так же накрахмалено и обесцвечено, вид она в этот раз имела совсем другой. Налет странного восторга превратил ее из бесцветной моли в живого человека. Она, едва сдерживая волнение, сообщила, что привезли знаменитого пациента с пулевым ранением в живот:

— Господин Животов в очень плохом состоянии, мы подготовили операционную, ассистенты в сборе.

«Наверное, увлекается бульварными романами», — догадался Грушевский по ее дрожащему от волнения голосу и намеку на румянец на вялых щеках.

Услышав фамилию, Грушевский вскочил одновременно с профессором.

— Вася, могу я составить тебе компанию, он старый мой знакомый?..

— Добро пожаловать! Господин Тюрк, вы не против воспользоваться моим гостеприимством и подождать нас здесь?

— Идите, — дал высочайшее позволение спокойный Иван Карлович, словно он просто спасовал в ставке, которую приняли его собеседники где-нибудь в солидном клубе на Английской набережной.

Выйдя из операционной через полтора часа, Грушевский с профессором вернулись к Тюрку.

— Вася, ты виртуоз, — громко восхищался Грушевский. — Какая точность движений, быстрота реакции, у кого другого пациент уже три раза помер бы! Тебе кафедру в Цюрихе или Эдинбурге с соответствующим окладом должны на блюдечке преподнести. А ты здесь, в Мариинской, ремонтом занимаешься, как приказчик какой, стыдно!

— И кто бы говорил! — отмахнулся от восторгов друга профессор. — А больничка моя много больше пользы приносит, чем любая кафедра в мире. Спасибо тебе, кстати, за фрейлину. Я с такими щедрыми патронами теперь запросто новый корпус отгрохаю, по последнему слову медицинской науки. Из Цюриха учиться будут приезжать!

— Видали, Иван Карлович, — обратился к Тюрку Максим Максимович. — Это все ваши цветы работают!

— Вы хотите сказать, ваши, — флегматично поправил его педант.

— Ну, не скромничайте, навестим-ка лучше нашего пациента. Он оказался очень даже причастен к делу. Взгляните, — и Грушевский пригласил компаньона к окну, где было больше света.

У окна он положил на ладонь Тюрка маленький металлический предмет. Это была револьверная пуля с уже хорошо знакомым клеймом — буква «К» в круге с пятью лучами.

— Похож значок, как полагаете?

— Идентичен, — кивнул Тюрк.

— Такую же точно пулю я извлек из плеча княжны, — пояснил профессору Грушевский.

— А ведь и я такую загогулину уже видел, — нахмурился профессор. — Вот только где?.. А, вспомнил! В прошлом году, зимой, террористы расстреляли в упор генерала Спиридонова.

— Спиридонов? — Грушевский сразу вспомнил фамилию, которую после свадьбы добавила к своей Ольга Николаевна. — Это не батюшка ли художника Сергея Спиридонова? Хм-хм…

— Вот уж не знаю, квартира у них на Литейном была, его прямо с порога ко мне и привезли. Только я же не Спаситель, мертвых с того света не возвращаю. Шесть пуль всадили, а хватило бы и одной. Ну и время наступило, никаких хирургов не хватит — столько развелось стрелков, столько жертв!

— Мы пойдем к Животову, он уже должен очухаться, а ты, будь добр, позвони господину Призорову. Попроси захватить из сейфа пулю для сравнения и расскажи ему о результатах вскрытия трупов, ну там, про все эти бактерии. Иван Карлович, поспешим, пока Призоров не примчался, вряд ли он позволит нам с Животовым по-приятельски перекинуться парой словечек.

Животов лежал в палате и тихо постанывал. На вид покойник был бы краше, но даже сейчас физиономия журналиста не утратила своей округлости, а острые глазки — живости и цепкости взгляда. Палату пронизывали лучи солнца, они настырно пробирались сквозь густые кроны лип и кленов во дворе Мариинской больницы. Светлые пятнышки весело плясали по чисто выбеленным стенам и сверкали на вычищенных металлических перилах и набалдашниках кровати. Пара литографий с видами на Дворцовую площадь и Казанский собор скрашивали неизбежно скудный больничный «уют».

— Максим Максимович, — слабо воскликнул он, как только понял, кто вошел в его палату. — Благодарите от меня вашего товарища, очаровательная сестра сказала, что, не будь профессора Копейкина, не писать мне больше никаких репортажей, кроме весточек с того света. Увы мне, такие страдания…

— Ну, будет, будет, — пожурил Грушевский репортера. — Вы еще успеете надоесть нам и на этом свете. Будете как огурчик через недельку. Съездите на воды, подлечитесь и снова к нам, в Петербург, под шальные пули. Кто это вас так, не скажете?

— Максим Максимович, вот не ожидал, верите? Я в трущобах на воровской малине себя безопасней чувствовал. Только раз и довелось моим любимым кастетом воспользоваться, а револьвера я и не брал с собой. А ведь опаснейшее было дело, помню, издатель мне уж и место приглядел на кладбище, и премию выписал, лишь бы я передумал писать в «Профилях» о преступниках. Шесть дней как у Христа за пазухой провел. А ванькой[8] шесть дней катался? Ночью, по злачным адресам, уж чего-чего не понавидался, а как с гуся вода, ни синяка, ни царапинки!

— Так вы, значит, по служебной надобности? — уточнил Грушевский.

— Шесть дней среди сынов революции, — горделиво кивнул Животов. — Вернее, пять. Сволочи, шваль, никакого понятия о чести! Деньги взяли, информацию из меня выдоили, а в обмен нате вам, Арсентий Петрович, пульку в живот!

— Так вы, значит, с террористами близкую дружбу завели, ну-ну.

— Какая дружба! Я их только по кличкам и знаю. Хмурый, Бабушка…

— Вы не в курсе, зачем это приспичило Хмурому ко мне в гости наведываться? — неласково спросил Грушевский.

— Хмурому?

— Ну, этому вашему товарищу, с виду железнодорожному рабочему, с которым вы говорили на станции в Свиблово?

— Да какой он рабочий! — раздраженно поморщился журналист. — Он самый настоящий бандит. Это он же в меня и стрелял. Вот зачем он к вам ходил, убейте, не пойму. Здесь вообще ребус. Зачем им княжна понадобилась? Это же не полковник охранки и не генерал-губернатор! Когда у них идет такая серьезная охота…

— На кого охота? — ухватился за слово Грушевский.

— Они предателя сейчас ищут. Украл у них один провокатор кассу. Видать, большие деньги, раз так всполошились. Да предатель этот, вор, с деньгами-то и залег на дно. А скорее всего, сбежал куда подальше. По моему разумению, так и за границу. Но от меня они все это скрывали. Тогда я решил проследить за Хмурым. Дошел с ним до дома одного, здесь недалеко, флигель во дворе. Но заметил меня, гадина, и, как он за угол завернул, я уж не сдержался, ну за ним. А он там стоит, браунинг на меня наставил, улыбается. Любопытство, говорит, большой порок. Не хотели вас решать, за полезность, но сами напросились, так получите-распишитесь. И выстрелил. Уж не знаю, как сподобился я с пулей в животе на месте не помереть. Там меня дворник подобрал, на битюге сюда доставили.

Грушевский переглянулся с Тюрком. Уж им-то известно зачем. Затем, что Зиновий, главарь или даже предводитель «Карателей», имел виды на княжну Саломею Ангелашвили. Но заметив цепкий взгляд Животова, заинтересованно замолчавшего, Грушевский откашлялся и встал.

— Говорите, значит, вас где-то недалеко накормили свинцовыми конфетами?

— Калашниковская набережная, рядом с конторой ломового извоза Ф. Брока. На ломовике меня и довезли, а то бы того…

— Ну, отдыхайте, набирайтесь сил для новых подвигов, — пожелал он журналисту.

— О, ждите новых «Профилей»! — бодро пообещал раненый. — Я уже присмотрелся к работе медбрата. Так что «Шесть дней в Мариинской» будут следующим выпуском.

В кабинете профессора уже бегал из угла в угол Призоров.

— Кто позволил допрашивать подозреваемого? — накинулся он на Грушевского. Административный зуд чиновника был сравним разве что со злостной чесоткой. Он жаждал все держать под своим контролем и неусыпным призором. Мало что могло его вывести из себя больше, чем неуместное проявление инициативы со стороны подчиненных, которых жандармская фортуна послала ему в этом сложном деле.

— Да мы просто поболтали по-дружески, — оправдывался Максим Максимович. — И не связан он с террористами, они его за дурачка держали. Ничего он не знает. Помогите нам лучше попасть на аудиенцию к Борису Георгиевичу Керну, он ведь начальник ваш?

— Что? Кто? — растерялся Призоров.

Эге, подумал Грушевский, да не скрывает ли от нас чего чиновник по поручениям? Уж больно виноватое у него выражение лица.

— Исключено! — отрезал, придя в себя, чиновник.

— Ну, в таком случае мы сами просто пойдем и запишемся к нему на прием, — предложил Максим Максимович.

— Не вздумайте! Не смейте! Умоляю…

— Тогда расскажите про «Карателей» этих, что вам известно?

Прежде чем сдаться, Призоров еще полчаса возмущался дилетантством некоторых вроде бы профессионально причастных к полиции лиц, которым честные люди вынуждены были довериться и так далее, и так далее. Но, в конце концов, Призоров и сам понял, что делать нечего, и раз уж он оказался в связке с компаньонами, то ради пользы дела придется их просветить в кое-каких моментах. Если бы «Каратели» не были так тесно связаны с уголовным делом по факту убийства княжны, Призоров с превеликим удовольствием свалил бы поиски убийцы на плечи тех, кто этим и должен заниматься, — уголовной полиции. Но все слишком запуталось, и на несчастном чиновнике пудовыми гирями висит слишком большая ответственность, чтобы так рисковать своей головой и карьерой. Ох чует Призоров, того и гляди, пойдет утопленником ко дну.

— «Каратели». Боевая пятерка максималистов, не ясно, эсеры они или эсдеки. Такое ощущение, что сами по себе работают, просто из яростного стремления перебить как можно больше представителей власти, — Призоров повалился на стул, утирая платком пот со лба. — Неизвестно, кто главарь, да и не всех участников знаем. И то по кличкам.

— Хмурый, Бабушка, — кивнул Грушевский.

— И Типограф. Все, что я могу вам открыть, не погубите, господа!

— Хорошо, — согласился Грушевский. — Вы занимайтесь своими «Карателями» и пулей. Мы будем вести линию отравителя.

— Или отравительницы, — вставил Тюрк.

Однако, успокоив таким образом чиновника охранки, наши компаньоны отнюдь не собирались исполнять обещание. Между прочим, Призоров рассказал им, что из Сан-Ремо пришел отчет об эксгумации госпожи Зимородовой. Никаких следов отравления, как и предполагали компаньоны.

— Визит к Афине Аполлоновне только завтра, не пропадать же целому дню и свежему керосину! — заметил Грушевский Тюрку, и, распрощавшись с Призоровым, который, пожимая руки, все старался заглянуть им в глаза, компаньоны поехали прямиком на Мойку, в квартиру, которую сняли для себя князья Ангеловы. Благо Призоров, скорее всего, побежал к своему ужасному шефу, а не то столкнулись бы.

В знаменитом доме, в котором когда-то жил великий поэт, и располагалась роскошная квартира князей. Она занимала сразу два этажа, а салон княжны вмещал приличное количество обожателей, стремившихся пасть к ногам новой королевы. В гостиной, богато и со вкусом обставленной, их встретили оба супруга Ангелашвили. За окнами плескался синий простор Невы, яркое солнце заливало комнату. Такое палаццо с венецианским видом, отделанное по последнему слову техники и распоследнему писку моды, стоило никак не меньше ста двадцати, а то и ста пятидесяти рублей в месяц. Грушевскому его приют на Гороховой обходился в жалкие, по сравнению с этими цифрами, пятнадцать рулей в месяц.

— Прошу вас, господа. — Князь предложил им сесть в кресла у дивана, на котором он расположился с женой.

На них были траурные платья, но больше никакие следы горя и скорби не проявлялись.

— Еще раз примите мои соболезнования, — с чувством произнес Грушевский.

— Благодарю вас, — тихо ответила княгиня. — Мы ценим ваши старания по расследованию дела. Господин Призоров держит нас в курсе, он хорошо о вас отзывался. Но он слишком заботиться о нашем горе. Пожалуй, больше, чем наш семейный врач и мы сами. Я бы хотела узнать о ходе дела. В подробностях.

— Касательно дела я и хотел задать вам несколько вопросов, — откашлявшись, решился приступить Грушевский. Но князь удивленно его перебил:

— Позвольте, нельзя ли обойтись как-нибудь без нашего участия? Думаю, княгиня не вполне оправилась…

— Оставь, друг мой, — княгиня решительно прервала супруга тихим, но твердым голосом. Стало сразу ясно, кем в доме любуются, а кто решает дела. Князь присел рядом с женой и взял ее руку.

— Спрашивайте, господа, — пригласила княгиня.

— Я хотел уточнить, не знали ли вы о душевных увлечениях княжны. Молодая девушка, неужели она полностью предоставила вам решать ее судьбу?

— Потрудитесь объяснить!.. — взвился князь, но жена удержала его.

— Вы имеете в виду кого-то конкретного? — испытующе вглядевшись в Грушевского, произнесла княгиня.

— Молодой человек по имени Зиновий, усыновленный известным писателем, — выложил сразу все карты Максим Максимович.

— Я знаю о нем, — кивнула, немного подумав, мать. — Неудавшийся актер, без профессии, без образования. Действительно, его недавно усыновил некий литератор с псевдонимом Горький, который находился в ссылке в Арзамасе. Я наводила справки о семье этого Зиновия. Усыновление сделали в два дня ради того, чтобы он выехал в Москву, играть в театре, куда его пригласил Немирович-Данченко, когда гостил у писателя. Поскольку Зиновий из еврейской семьи, он не имел бы права пересечь черту оседлости без этих бумаг.

— Стало быть, вы достаточно хорошо осведомлены об этом юноше?

— В пределах степени профессионализма частного сыщика, нанятого нами. Он выяснил, что у его отца, господина Радлова, есть типография. Что у Зиновия есть также брат Яков, с которым у него сложные отношения. Я видела копию заявления, которое Яков написал на брата в полицейскую часть. Он обвинял его в избиении, а также в том, что по вине Зиновия Яков потерял глаз.

— Друг мой… — пролепетал изумленный князь.

— Отец проклял Зиновия за отречение от веры. Вскоре вслед за братом из Нижнего Новгорода, где все они проживали, выехал и Яков. Предположительно в Санкт-Петербург.

— Возможно, вам известно местонахождение Зиновия в данный момент? — удивление Грушевского не знало границ. Вот тебе и благородные господа, нанимают сыщика для слежки за поклонниками дочери!

— Если вы его подозреваете, скажите мне, господа, немедленно, — встала вдруг княгиня со своего трона. — Мне, как матери, невыносимо думать, что именно тот, кого мы подозревали с самого начала, действительно оказался причастен к величайшей трагедии, которая только может произойти в жизни родителей. Если бы я тогда позволила себе чуть больше, чем просто наведение справок, если бы мы тогда воспользовались своими связями и расположением людей, облеченных властью… Да я бы его собственными руками задушила еще до того, как он смог причинить вред моей дочери!

— Умоляю, возьмите себя в руки. — Максим Максимович испугался горячего порыва горюющей матери. — Мы ничего точно не знаем и даже не подозреваем… Но будьте справедливы. Вы ведь и сами в свое время проявили к нему настороженный интерес, было бы по меньшей мере странно, если бы мы не задали вам эти вопросы!

— Я обратилась в сыскную контору потому, что заметила некоторое чувство со стороны дочери. Даже не это, — поправила себя немного успокоившаяся княгиня. — В общем, я не хотела идти против желаний Саломеи, но было бы куда благоразумней с ее стороны увлечься более достойным, я уж не говорю состоятельным, человеком. Только это я и хотела выяснить. И, разумеется, открыла бы глаза дочери, выйди ее интерес к этому молодому человеку за рамки приличий.

— Значит, рамки эти остались целы… простите, — Грушевский снова запнулся. — Может, вам совершенно случайно известно, где Зиновий сейчас?

— Он уехал в Америку. На пароходе, на этом этапе частный сыщик его оставил. Это было в тот день, когда… когда… — Княгиня замолчала, огромным усилием воли беря себя в руки. — Когда исчезла моя дочь. На этом я тогда посчитала вопрос исчерпанным.

— Простите, но вы абсолютно в этом уверены? — Грушевский все-таки не мог расстаться с версией о причастности революционера-террориста к пулевому ранению княжны. Не могла же в нее стрелять Марья Родионовна!

— Гонорар был выплачен достаточный, розыскная контора — солидная, с хорошими рекомендациями.

— Угу, — Грушевский задумчиво теребил седой ус. — Господин Зимородов, как он оказался среди ваших знакомых, разве вы не принадлежите к разным кругам?

— Моя подруга по институту благородных девиц, госпожа Веденеева, представила нам своего дальнего родственника. Он тогда еще не овдовел. О том, что он сделал предложение Саломее, я узнала от нее самой. Дочь отнеслась к этому легко. Она не думала, что госпожа Зимородова так скоропостижно скончается в Италии, где та лечилась. Помню, дочь говорила: «Пусть живет, бедняжка». А Зимородова тогда жалели все. Страдалец. У Саломеи было доброе сердце… Когда он заявил, что жена его умерла, а он сам не может жить без моей дочери, мы с мужем решили…

— Мы привезли дочь в Санкт-Петербург отшлифовать ее образование. Разумеется, мы не могли отправить ее сюда одну, приехали вместе. Не ожидали, что все случится так быстро… — добавил князь.

Сравнение двух претендентов на руку Саломеи показалось столь двусмысленным Максиму Максимовичу, которому теперь доподлинно была известна сущность «приличного» миллионера, что он невольно поерзал в кресле. Бедную княжну бросило из огня да в полымя, причем стараниями ее собственными и ее любящих родителей. Но кое-что другое тревожило его сейчас гораздо больше. Бесстрастный голос княгини не обманул Грушевского. Он слушал ее подробный рассказ и силился отделаться от ощущения, что вот-вот грянет буря. Он даже с опаской поглядывал на ее мужа, неужели тот не чувствует? От Ивана Карловича, разумеется, такой чувствительности ожидать не приходилось.

— Перед свадьбой княжна нанесла визит некоему чиновнику, господину Керну, — брякнул Тюрк своим ломаным, как у ворона, голосом. Ну вот, грянуло, подумалось Грушевскому.

— Что?! — вскочил князь и повел рукой, будто отыскивая темляк на сабле. Ей-богу, будь при нем оружие, он бы зарубил Тюрка, подумал Грушевский, вжавшись в свое кресло. Тюрк оставался таким же спокойным и флегматичным. Он даже головы не повернул к разъяренному мужчине, не спуская глаз с княгини. Княгиня, как раз напротив, в отличие от мужа, словно впала в кататонический ступор и не мигая смотрела в прекрасные синие глаза Тюрка, напрочь лишенные выражения.

— Она была у господина Керна?

— В его канцелярии, — подтвердил Тюрк.

— Я не думала, что Саломея знает о нем, — еще тише проговорила княгиня. Она побледнела так, что Грушевский непроизвольно подался вперед, чтобы поймать бесчувственное тело, если она упадет в обморок.

— И все же она обратилась к нему, — подтвердил Тюрк. — Для того чтобы хлопотать за Зиновия.

— Да, сыщик докладывал про арест. Но так как его отпустили довольно быстро и без последствий, я решила, что просто слишком радивый городовой не поверил в предъявленный паспорт. Значит, она была у него…

— Ей это удалось. Всем это удается, кроме нас, — проворчал Грушевский. — Кто же этот недосягаемый небожитель?

— Я могу помочь вам, господа, — она решительно повернулась к мужу и приказала: — Перо, друг мой, подай мне перо и бумагу. По первому браку моя фамилия Керн, Борис Георгиевич был моим мужем.

— Вот, — она протянула записку Тюрку. — Надеюсь, это поможет. Потрудитесь держать меня в курсе о ходе дела, прошу вас.

— Непременно, — обещал Грушевский.

— По мере возможности, — пробормотал Тюрк, раскрывая записку и углубляясь в изучение почерка, по своей обычной привычке.

— Я замечу, мой друг… — начал обиженно князь.

— Что? — повернулась к нему жена и с вызовом уставилась прямо в его лицо. — Разве ты не обещал беречь меня и детей? Что ты можешь теперь от меня требовать?

— Н-но, друг мой, ты не справедлива ко мне…

— Справедливость?! — вспыхнула княгиня. — О какой справедливости ты говоришь? У меня отняли мою дочь. На этот раз я хочу все узнать. В этот раз меня не обманут! Она сейчас лежит где-то там одна, у чужих незнакомых людей! Я ее даже похоронить не могу! Где эта справедливость?! Покажи мне ее, я хочу ее видеть!

«Ну, поехало!» — вскочил с места Грушевский, обводя комнату лихорадочным взором в поисках графина с водой. Князь попытался успокоить жену, взял ее за руки, но она вырвала их, словно умирающая птица взмахнула крыльями. В комнату вбежал давешний дядюшка, выпрыгнув, словно черт из табакерки. Он бросился в ноги княгине, заливаясь слезами.

— Матушка, княгинюшка, — лепетал он, цепляясь за подол ее платья и не давая ей выбежать вон из комнаты или довести себя до опасного припадка. — Пожалей хоть меня, не казни несчастного. Пожалей деток, Марусеньку, Яссе… Матушка, не оставляй нас!..

Он так громко плакал, его смешное личико, сморщенное как печеное яблоко, с такой доверчивостью поднималось к взволнованной женщине, что невозможно было остаться равнодушной. Он схватил также и руку князя, притянул к княгине и соединил их руки. Еще минута, и супруги обнялись, поливая друг друга горячими слезами. Слезы облегчили страдания, залили пожар истерики и лишили княгиню сил, необходимых для серьезного нервного приступа. Грушевский накапал успокаивающего средства, стоявшего в склянке рядом с графином, видимо, специально для такого случая. А затем они с Тюрком вышли, осторожно прикрыв за собой двери в комнату, роскошь которой лишь подчеркивала страдания людей, оставшихся в ней.

— Заметили? — спросил Тюрк Грушевского, дождавшись, когда компаньон расположился в салоне «роллс-ройса».

— Да, конечно, — кивнул Максим Максимович, находясь все еще под впечатлением тяжелой сцены. — Настоящий домашний ангел. Он мне напоминает Суворова, каким его изображают в исторических иллюстрациях… портрет Джорджа Доу, например!

— Я имел в виду рассказ княгини о Зиновии.

— Его отпустили. А Ольга Николаевна считала, что он до сих пор под арестом.

— Да нет же, — отрицательно еле качнул головой Тюрк. Он вообще мало двигался. А если припекало, то делался похожим на плоскую куклу из театра теней. Иногда Грушевский представлял, что ночью, вместо того чтобы ложиться в кровать, как все нормальные люди, Иван Карлович складывается наподобие перочинного ножа и залезает в карман своего выглаженного английского сюртука. — Типография.

— Что типография? — непонимающе помотал головой Грушевский, отделываясь от странной фантазии и видения плоской фигуры Тюрка.

— Отец Зиновия и Якова владеет типографией.

— И что из этого? Да говорите вы уже человеческим языком, — взмолился, наконец, Максим Максимович. — Бога ради, не мучьте меня, Иван Карлович!

— Прозвища «Карателей». Хмурый, Бабушка…

— Типограф! — так и хлопнул себя по лбу Максим Максимович. В голове завертелась карусель предположений, на которой, как детишки на лаковых лошадках, скакали версии одна румянее другой. — Тут вырисовывается явная связь с нашим Зиновием! Вот тебе и неудавшийся артист!

— Или с Яковом, — добавил Тюрк еще одного карапуза на карусель.

— Ну, Иван Карлович, какой вы приметливый! — восхитился Максим Максимович. — Зоркий орел!

— Орел — птица.

— Именно!

— Я человек, — пожал плечами Тюрк.

— Да будет вам, Иван Карлович! — возмутился Грушевский. — Добро вам дурачка из себя разыгрывать, когда сами во стократ умнее многих других. Ну, зачем вам этот спектакль, давно хотел у вас спросить?!

— Я не могу управлять мнением о себе, — равнодушно пожал плечами Тюрк. — Была еще одна вещь. Она сказала, что «на этот раз» ее не обманут.

— Это все расшатанные нервы, — отмахнулся Грушевский. — Виданное ли дело, потерять дочь-красавицу в осьмнадцать лет. Перед самой свадьбой. Да еще чувствовать себя виноватой. Жениха-то родители нашли. Однако княгиня — та еще шарада. Удивительная женщина. И вы знаете, если начинать психологические опыты, то можно обратить внимание на сходство княжны с родителями. Судя по портрету, внешностью она пошла в отца, а вот нравом в матушку, не иначе. Тоже весьма решительная была особа. И себе на уме. Узнала как-то про маменькино прошлое, не постеснялась употребить его в пользу своего возлюбленного. И все тайком. Умудрилась же побывать и в кабаке озерковском, и в правительственной канцелярии, закрытой для простых смертных, и в ночной вылазке перед венчанием! В мое время не было таких смелых барышень. Уж не говорю о моей милой боязливой Пульхерии Ивановне, вот кто крестился на любую тень от плетня. — Грушевский грустно улыбнулся, отчего-то вспомнив, как весело чирикали воробышки, когда он по обычаю раскрошил пасхальное яйцо на могиле супруги в прошлую Пасху.

В этот момент они подкатили к парадной роскошного дома на Английской набережной, в котором и находилась канцелярия высокого сановника. От одного вида усатого швейцара в золотых позументах и медалях у всякого простого смертного должна была испариться малейшая охота зайти внутрь. Они, конечно, подкатили не на простом лихаче, а на «Серебряном призраке», но, видимо, для строгого швейцара важны были только гербы. Причем желательно с двуглавым орлом[9]. Как и боялся Грушевский, дальше вестибюля перед парадной мраморной лестницей их не пустили. Сначала, недоверчиво покосившись на письмо от княгини, швейцар основательно подумал и пообещал передать просьбу об аудиенции секретарю. «Но маловероятно-с», — покачал он головой. И, действительно, прошло пятнадцать минут, двадцать… Швейцар в фуражке с золотым околышем развел руками, я, мол, предупреждал. Наконец спустился чиновник, скользким взглядом бегло глянул на просителей. Не то что Грушевский в его стареньком сюртуке, но и с иголочки одетый Тюрк мало его впечатлил. Тут на улице раздались голоса, и вовремя опомнившийся швейцар открыл стеклянные двери перед высоким пожилым господином в придворном вицмундире. Он отчитывал молодого офицера, который следовал за ним.

— Ставлю вашему благородию на вид, — сквозь губы раздраженно пенял сановник подчиненному. — За упущения, замеченные в подконтрольном вам районе.

Заметив посетителей в вестибюле, он холодно приподнял бровь в направлении скользкого секретаря. Тот кинулся к нему и забормотал что-то едва слышным шепотом, затем протянул конверт с запиской княгини. Грушевский стоял достаточно близко, чтобы хорошо рассмотреть всесильного Керна. Высокий мужчина лет шестидесяти, с редкими седыми висками, небольшой каштановой бородой и усами, лицо имел закрытое, как мундир, застегнутый на все пуговицы. Он больше не удостоил никого ни словом и в мертвой тишине прошел вверх по лестнице. Грушевский разочарованно вздохнул и повернул к двери, но скользкий его окликнул:

— Куда же вы, господа, пожалуйте наверх, вас примут.

После еще одного, но уже пятиминутного ожидания двери, перед которыми их оставил скользкий, отворились, и другой чиновник пригласил их внутрь. Пройдя роскошную приемную, как музей, обставленную мраморными статуями, золочеными креслами, инкрустированными столами и бронзовыми светильниками, они наконец очутились в кабинете, где их ждал господин Керн. Он стоял у окна и даже не соизволил повернуться. Хозяин кабинета не сел сам и не предложил этого гостям, но начал говорить довольно вежливо, хотя и сдержанно.

— Господа, меня просили оказать вам внимание. Чем могу?..

— У нас вопрос касательно предмета, по поводу которого вам нанесла визит одна дама. Что просила у вас княжна? — Грушевский почел за благо развязаться с этим делом побыстрее и не тратить время на светские разговоры и обращения по полной форме.

— Да, княжна была у меня. Она хлопотала за некоего господина Пешкова, Зиновия, кажется.

— И все?

— Да.

— Радлов? — прокаркал Тюрк.

— Стало быть, вы знаете. Да, его арестовали, но выпустили. Моего вмешательства не потребовалось. Все? — холодно отчеканил Борис Георгиевич.

— Вы послали филера и Призорова в Свиблово, зачем? — неугомонный Иван Карлович не собирался уходить.

— Ну, хорошо. Да, распри между архимандритом и местными жителями из-за старца действительно не являются причиной моего пристального интереса к Свиблову. Я послал туда лучшего агента скорее для очистки совести, не предполагая, разумеется, всех трагических последствий. Меня неприятно поразило, что дочь женщины… которая была моей женой, оказалась связана с темными личностями, преступниками против строя и государя. Пусть меня не считают… не имеет значения, что княгиня оборвала все связи… — Он замолчал и снова отвернулся к окну. — Я все же, несмотря ни на что, чувствую ответственность за нее. Это до сих пор моя обязанность, перед Богом мы муж и жена, не люди нас соединили.

— Вы следили за княжной?

— Слежка велась за лицами, причастными к террористической организации. И они там были, если судить по сведениям агента, которые он посылал оттуда, пока его не застрелили.

— Так, значит, Зиновий — революционер, и где же он? — уточнил Грушевский.

— Как раз сейчас господин Призоров направляется в Ревель, где с парохода сняли человека, похожего на подозреваемого. Он не поехал в Америку. Сдав билеты, отправился в Свиблово. Вы понимаете теперь, что мои опасения были не беспочвенны? Где он там скрывался, неизвестно. Но через день после того, как пропала княжна… как нашли ее тело, он купил билеты на пароход, однако уже не в Америку, а в Марсель.

— Правильно, на первое время затеряться легче там, — пробормотал Максим Максимович.

— При аресте он отстреливался. Так что вы видите, что это за человек.

— Даже если это он стрелял в княжну, погибла она не от раны в плече, — задумчиво проговорил Иван Карлович.

— Значение имеет то, что в окружении князей есть подобные субъекты, и это неизбежно привело бы к трагедии или чему-то грязному и непозволительному, — повысил голос Керн.

— Значение имеет то, что юная девушка, запутавшись, обратилась за помощью к взрослому человеку, в чьем прошлом значительное место занимала ее мать, — не сдержался Грушевский. — А вы ограничились тем, что установили за ней слежку.

— Как вы смеете? Как смела она? Прийти сюда, ко мне! Она пришла сюда не за помощью, а затем, чтобы оскорбить меня так же, как это сделала когда-то ее мать. Княжна сказала мне точно те же слова, что были последними, услышанными мною от ее матери почти двадцать лет назад.

— Да что же такого могла наговорить девчонка, чтобы оскорбить вас! В этом здании, с вашими слугами и секретарями? Одна красивая юная несчастная девочка, которую всего через несколько дней жестоко убьют?!

— Что сердце мертвеца больше способно на любовь и страдания, — тихо проговорил Борис Георгиевич. Он прикрыл глаза, словно нестерпимая боль пронзила его. Затем он выпрямился, если это только было возможно при его осанке, и прошел к своему рабочему столу, на котором все предметы находились в таком идеальном порядке, что вряд ли они вообще перемещались по нему. Скорее всего, они были прибиты гвоздями к столешнице великолепного красного дерева намертво, как крышка гроба.

— Господа, вынужден просветить вас насчет прошлого княгини. Это женщина несдержанных чувств, привыкшая пренебрегать своими обязанностями и долгом. Известно ли вам, что она оставила меня, сбежала с несостоятельным малонадежным инородцем чуть ли не на второй день знакомства с ним?

— Простите, мы не хотели тревожить ваши раны… — начал Грушевский, почувствовав крайнюю неловкость из-за того, что вынудил этого гордого человека оправдываться перед незнакомыми людьми.

— Нет уж, извольте выслушать до конца! — как с амвона простер угрожающий перст ущемленный обличитель человеческих пороков. — Она покинула своего супруга в самый сложный и горестный момент, предала его. Только что мы потеряли наших детей. Это была трагическая, нелепая случайность. Вместо того чтобы укрепить союз, заключенный не людьми, но Богом, она стала холодна, она пренебрегала всеми понятиями хорошего тона и светского поведения, уж не говоря о том, что наш дом превратился в ужасное, неуютное место с атмосферой психиатрической клиники, а не семейного очага. Она не давала ни единого шанса страдать другим, потому что все вертелось исключительно вокруг ее чувств и ее горя. Тогда как это было наше горе!

— Прошу, простите… — пролепетал Максим Максимович, видя, каких трудов стоило господину Керну вспоминать горчайшие, возможно, обиды в своей жизни.

— Не утруждайте себя сочувствием, прощайте, — опомнившийся Борис Георгиевич резко открыл бювар с документами, дав понять, что аудиенция закончена.

Выйдя из кабинета, потом из здания, Грушевский еще долго не мог прийти в себя. Пришлось срочно заедать неприятное впечатление от визита. Поскольку за рулем мотора был Тюрк, а Максим Максимович был слишком грустен и задумчив, на этот раз ресторан выбрал Иван Карлович. И это оказался, разумеется, не обычный трактир средней руки с унылой желто-зеленой вывеской, как на всех недорогих трактирах для среднего и мелкого чиновничества. Впервые отобедав в знаменитом ресторане «Кюба», Грушевский, хоть и впечатленный ценами, но полностью удовлетворивший изнывающее от тоски нутро изысканными яствами, не стал отчитывать Тюрка за самоуправство. И то правда, выложив по рублю с полтиной на брата, компаньоны получили второй завтрак, который включал, кроме всяческих côtelettes d'agneau aux pointes d'asperges, отличные рейнское и мадеру. Вот уж не думал Грушевский, глазея во время прогулок на удивительную мигающую электрическую рекламу «A. C-U-B-A-T», что когда-нибудь сподобится еще и отобедать в рекламируемом заведении.

— Любопытно, как-то там наш любезный господин Призоров проводит время? — за последней рюмкой на посошок задумался Грушевский. — А еще товарищ называется! Все это время скрывал от нас столько информации.

— Завтрашним поездом он привезет Зиновия.

— Надеюсь, отныне он будет больше нам доверять. Хотя, может, и не стоило бы… — лукавое выражение появилось на его лице. Усы пошевелились, скрывая довольную улыбку. — Давайте прогуляемся по набережным… по Калашниковской например?

— Я как раз хотел предложить зайти во флигель у конторы Брока, — определенно, Иван Карлович не обладал быстротой ума и тонкой иронией.

— Тьфу, ну что вы за дуб!

— Какой дуб?

— Стоеросовый! — вспылил Грушевский, но махнул рукой на задумавшегося Тюрка. Наверное, вспоминает ботанический справочник, решил Максим Максимович. — Поехали, поехали.

Если бы знал Максим Максимович, чем обернется это роковое решение и чему оно едва не помешает, он бы лучше и впрямь просто прогулялся по набережным до того часа, на который было назначено свидание с Колей и знакомство с Афиной. Когда они прибыли на место, то стало понятно, что вариантов, где именно находится квартира, пригодная для революционеров, не особенно много. В соседнем дворе с ломовой конторой был детский приют, в другом стоял большой купеческий дом, запертый, давно обветшалый и заброшенный. А вот флигелек позади купеческого гнезда находился в достаточно сносном для проживания состоянии, хотя тоже был далеко не нов. Дворник в красной рубахе, некогда белом фартуке с овальной начищенной бляхой и свистком на шее за небольшую мзду сообщил, что купец Якунчиков давно изволят проживать в другом своем доме. А этот стоит запертым уже, почитай, лет десять. Флигель сдают, это да, но желающих не то чтобы много. Из-за непрестанного грохота ломовых повозок, которые содержит контора Брока, даже ночью здесь не бывает тихо. Постоянно снуют извозчики и приказчики, наниматели, исполнители… Проходной двор, сказал дворник, махнув рукой. Во флигеле две квартиры, но жильцы только в одной. Вернее, жилец, да такой ледащий, что ни тебе праздничных на Пасху, ни рюмки на Рождество. Когда приходит и уходит, не уследить, потому что из-за шума порой и звонка в дворницкой не слышно. Так он и не запирает ворота, потому как никто и не ходит.

По всем выкладкам выходило, что этот флигель и был конспиративной квартирой, которую разведал Животов втайне от своих «друзей». За что и схлопотал в свой сытый и пухлый, несмотря на волнения журналистской жизни, живот клейменую пулю.

— А каков из себя жилец? — поинтересовался Грушевский, всматриваясь в пыльные темные окна флигеля. Краска облупилась и свисала со стен лохмотьями. Облезлый домик с подозрением взирал своими слепыми окнами на сыщиков, как старый нищий бродяга на чистую публику, снующую мимо паперти. Вдруг ему показалось, что в окне мелькнул женский силуэт в старинном платье. Никак опять Марья Родионовна забавляется!

— Да обыкновенный. Косой, волосы соломой, — отчитался дворник, уже с подозрением присматриваясь к усатому, дернувшемуся вдруг, будто увидел кого знакомого в пустом доме.

Заплатив еще, Грушевский с Тюрком отослали дворника. Скорее всего, барыш окажется в ближайшей казёнке[10], из фартука дворника уже торчал мерзавчик[11] родом оттуда же. Перед дверью компаньоны переглянулись. В руках у Тюрка очутился маленький, почти дамский пистолетик, что несказанно удивило и насмешило Максима Максимовича, но, поразмыслив, он обрадовался и такому игрушечному оружию.

На стук никто не открывал, так что пришлось Грушевскому покопаться в связке своих ключей и найти там старенькую отмычку. В участке, где он служил, по приказу пристава, везде было понавешено ненужных замков. Ключи все время терялись, или ответственные попросту забывали их сдавать. Так что отмычка эта, позаимствованная как-то у одного пристреленного околоточным воришки, уже сослужила свою службу, и не раз. Не выбросил эту маленькую железку Грушевский только по той простой причине, что от природы был «собирателем», как его дразнила, бывало, Пульхерия Ивановна. Он любил собирать и копить всякие мелочи, забавные вещицы, статуэтки, старые писанки и никогда не выбрасывал цепочки от старых часов или фигурные дужки от сломанных очков, мня найти им когда-нибудь свое применение.

Дверь открылась туго, но скрипа из-за проезжавшего в этот момент обоза ломовых по камням Калашниковской не слышали даже сами взломщики. В темной прихожей не видно было ни зги. Грушевский чиркнул спичкой, и слабый огонек осветил неуютное заброшенное помещение, заставленное коробками, заваленное старыми калошами и грудами дырявых пальто. У окна стоял портновский манекен, который еще раз заставил вздрогнуть Грушевского. Спичка выпала из его задрожавших пальцев, пришлось зажигать другую.

Сделав Тюрку знак вести себя как можно тише, Максим Максимович прошел пару шагов и тут же сдвинул какой-то шкаф, стоявший кое-как без ножки. С диким грохотом разгневанной горной реки из шкафа полетел поток всякой всячины, разбиваясь о пол и разлетаясь осколками стеклянными, деревянными и металлическими. Тюрк не произнес ни слова. После такого шума надеяться на конспирацию было нечего, но поскольку никто из хозяев себя не обнародовал, Грушевский решился идти дальше. Только теперь он выставил в авангард Тюрка, выполняющего роль легкой кавалерии. Иван Карлович уже показывал себя чуть ли не акробатом. Хотя до сих пор не верилось, что человек, в бытовой жизни настолько нескладный, неуклюжий и угловатый, когда надо, проявлял чудеса гуттаперчивости, ловкости и устойчивости.

Обследовав все комнаты, пользуясь в случае надобности отмычкой, друзья не нашли никаких следов пребывания здесь людей в недавнем прошлом. Ни самоваров, ни остатков еды, завернутых в бумагу, ни новой обуви или одежды. Все было заполнено хламом, старым, пыльным и давно вышедшим из употребления. Казалось, единственный смысл пребывания в доме всех этих вещей — создавать как можно больше шума при вторжении непрошеных гостей.

— Ну, что же? — в растерянности обратился к Тюрку озадаченный Максим Максимович.

Вместо ответа Иван Карлович поднял голову и стал разглядывать потолок. Грушевский посветил наверх и заметил люк, ведущий на чердак. Лестница была странной конструкции и далеко не доходила до пола. Тюрк дернул ее, и она бесшумно опустилась вниз. Грушевский переглянулся с компаньоном и кивнул ему, позволяя подняться первым, рассудив, что вооруженному человеку это будет сделать безопаснее.

Когда они поднялись наверх, то первое, что их встретило, — резкий, сладковатый запах трупного разложения. Источником невыносимого смрада был мертвец, являвшийся когда-то молодым человеком с пышной шевелюрой, в одежде интеллигента, не лишенного претензии на моду. Обстановка в комнате была хоть и не шикарная, но вполне комфортная и даже дорогая. Здесь не наблюдалось того запустения, того пыльного убожества, что царило внизу. Не успели сыщики все внимательно рассмотреть, как вдруг раздался треск, грохот, а из люка снизу высунулась голова с уланскими усами в форменной фуражке городового, дальше полезли плечи с погонами из красных жгутов. Увидев компаньонов, голова вытаращила глаза и завопила басом, которому позавидовал бы певчий Казанского собора:

— А ну не шали! Брось оружие! Осади на паанель!

Позиция городового была крайне неудобная, но тем не менее он кричал все время, пока выпрастывал из люка свое большое тело, как корнишон из узкой бутылки. Позже выяснилось, что глотку драл Желтобрюхов, из бывших казаков, которого вызвал бдительный дворник, прежде чем бежать в казенку. Все-таки дворники — народ сознательный, обязанности свои понимают, подумалось еще Грушевскому.

Но возможность думать у него появилась не сразу, потому что первыми подозреваемыми в убийстве оказались Максим Максимович вместе с Тюрком. Много времени ушло на то, чтобы втолковать Желтобрюхову, что убийцами они никак не могут быть. Они впервые пришли сюда только что, а трупу уже дня два, никак не меньше. Но успокоился Желтобрюхов только тогда, когда выяснилось, что Грушевский сам служил, и совсем недалеко, в Рождественской части. Только спустя два часа, которые ушли на составление протоколов, выяснение личности, связывание с конторой Призорова, где их слова подтвердили, и разъяснения множества других недоразумений, труп убитого отправили прямиком в Мариинскую, на стол к профессору Копейкину.

Но и сам Грушевский после предварительного беглого осмотра выяснил, что молодой человек имеет один искусственный глаз и шесть огнестрельных ранений в разных частях тела. При жизни юноша отличался особым вниманием к чистоте: белоснежные манжеты и воротничок, отполированные ногти. Неуклюжий Желтобрюхов, сделав первый же шаг, произвел громкий хруст. Под гулливерской подошвой сапог остались осколки круглых очков, которые упали с убитого. Укоризненно покачав головой, Грушевский только вздохнул. Тюрк ничего и не услышал, он стоял, уставившись на шкаф с инкрустацией, по всей видимости принадлежавший убитому, уж больно он не вписывался в интерьер даже этого убежища, а тем более нижних комнат. Максим Максимович тоже присмотрелся к этому, на первый взгляд заурядному предмету мебели.

— Интересно, что он мог прятать в этом тайнике? — пробормотал Тюрк.

— Тайник? Где? — Грушевский подумал, что не туда смотрит. — Но это же простой шкаф. Может, не простой, а модный…

Максим Максимович начал открывать многочисленные дверцы и выдвигать ящики с инкрустированными панелями из полированного красного дерева. Но все они были пусты. Наверное, Грушевский не первый обыскивал шкаф, и содержимое ящиков кто-то уже выкинул на пол прямо тут же. Некоторые ящики и вовсе были вынуты из своих мест и в ярости разнесены в щепки. Сдавшись очень быстро, Максим Максимович обернулся к Тюрку. Тот еще мгновение помедитировал, затем решительно подошел, ткнул пару раз в разные панели и — voil?!

— Ничего интересного, — пожав плечами, отошел Тюрк от выскочившего после его манипуляций потайного сейфа.

Грушевский, все это время благоговейно взиравший на фокусы компаньона, очнулся и тоже подскочил к ящичку.

— Только Магараджа наподобие вас мог счесть неинтересным такую мелочь, как деньги! — возмутился через несколько секунд Максим Максимович. Время ему понадобилось, чтобы прийти в себя, потому что в своей жизни он еще не видел таких крупных сумм одновременно.

— Мать моя! — воскликнул Желтобрюхов, который, услышав про деньги, подскочил к шкафу. До этого момента он считал своим долгом стоять над трупом с саблей наголо, как во время караула, словно боялся, что находку украдут у него из-под носа. — Это ж сколько деньжищ!

— Думаю, не больше тысяч сорока, — равнодушно заметил Иван Карлович.

Так, благодаря Тюрку во флигеле нашли украденную у террористов кассу. Опечатав тайник, пересчитав сорок тысяч рублей ассигнациями и двести золотых империалов, послали Желтобрюхова привести подмогу и сообщить в контору Призорову о находках. Пока дожидались полицейских и подводу из ближайшего участка, Грушевский пристал к Тюрку:

— Как?! Ума не приложу, как вы догадались, Иван Карлович, — тряс товарища, как липку, Максим Максимович. Пришлось Тюрку открыться.

— Насколько я заметил, убитый был человеком педантичным и крайне аккуратным. Расположение рисунков на панелях ящиков было нарушено с точки зрения логики и порядка.

Грушевский попытался разглядеть хоть какой-то порядок на поверхности шкафа, но ничего не обнаружил.

— И потом длина некоторых ящиков не совпадает с глубиной шкафа, — сжалился напоследок Тюрк.

Тут и помощь из участка подоспела. Описанные по всей форме деньги отправили в контору к Призорову, а труп — в Мариинскую больницу. Предоставив Василию Михайловичу разбираться с телом, компаньоны между тем поспешили на соседнюю Моховую, где в солидном здании домовладельца Дурышкина находилась квартира пресловутой Афины. Коля их уже заждался, он в нетерпении топтался на углу, выглядывая среди редких прохожих своих знакомых.

— Наконец-то! — воскликнул он, торопливо пожимая руки Тюрку и Максиму Максимовичу. — Я уж думал, что не придете.

По широкой мраморной лестнице они поднялись во второй этаж. На площадке этажом выше, обхватив себя руками, словно удерживая от броска вниз, стоял угрюмый молодой человек с изможденным и злым лицом. Коля, разглядев его, поздоровался. В ответ он усмехнулся и лениво уронил:

— Ба, сколько фармацевтов за раз! Ты, Николя-задэ, прямо как молодой князь, вечно окружен сбродом.

— А ты, как палач, Викентий, вечно один, — не остался в долгу Коля и пригласил друзей зайти в дверь, которая не была заперта.

В уютной прихожей довольно хорошего тона сразу становилось понятно, что четверг — приемный день у хозяйки. Все вешалки, столы и стулья были завалены зонтами, тросточками, легкими пальто и фуражками гостей. Даже на голове чучела медведя с подносом для визиток сидело несколько форменных фуражек и цивильных шляп. Странная женщина совершенно необыкновенной наружности задумчиво стояла перед комодом и размышляла, глядя в зеркало перед собой. Судя по всему, она составляла из разноцветных шляп и фуражек какой-то узор на столешнице комода и затруднилась с окончательным видом композиции. Количество и цветовое разнообразие головных уборов говорило о том, что в доме находилась разношерстная толпа из студентов, гусаров, инженеров, чиновников всех полков, ведомств и рангов.

Тюрк вдруг подошел к медведю, снял с лохматой головы чучела гусарский кивер и положил на пустующее место в мозаике. Приподняв замысловато нарисованную изящную бровь, дама с интересом обратила свой колдовской взгляд на Тюрка.

— Хм. Именно такого мне и не хватало, — проговорила она необыкновенным каким-то, нездешним голосом.

— Афина Аполлоновна, — поторопился Коля. — Позвольте вам представить моих хороших знакомых. Грушевский, Тюрк.

Она не обратила никакого внимания на Колю, все так же жадно пожирая огромными темными глазами несчастного Ивана Карловича. Это было так откровенно и необычно, что Грушевский даже покраснел, за неимением таковой способности у Тюрка. Эта женщина так выглядела и так говорила, что не оставалось никаких сомнений, какого «такого» и для чего именно ей не хватало. Она требовательно протянула Тюрку необыкновенно худую, до костлявости, руку, унизанную браслетами и крикливыми перстнями. Вместо того чтобы запечатлеть на ней покорный поцелуй, Тюрк уставился на тонкую кисть и не нашел ничего лучше, чем неловко пожать бледные пальцы.

— Ты как раз вовремя, Николязд, — не отводя глаз от Тюрка, прохрипела хозяйка. — Там сейчас прочтут одну поэмку, а потом я станцую для моих гостей стихи Бальмонта. Босиком.

Она еще раз пронзила Тюрка убийственным взглядом и исчезла за бархатными занавесками в соседнюю комнату. Коля, будто ничего странного и не случилось, начал рассказывать. Оказалось, на вечерах у Афины Аполлоновны были приняты литературные чтения, художественные пантомимы и разного рода театральные импровизации. Когда компаньоны вошли в шумную, задымленную табаком гостиную, полную людей всевозможного толка, как раз один из присутствующих и готовился к чему-то этакому. Поэт, здоровенный детина, стоял на импровизированной сцене и, закрыв глаза, молитвенно сложив гигантские ручищи борца, концентрировался изо всех сил.

— Василиск Гнедов, — шепотом сообщил Коля друзьям имя Самсона. Все затихли. Именно этого и ожидал от публики декламатор. Он вскинул голову, поросшую буйными волосами, плавно переходящими в густую нечесаную бороду.

— Поэма Конца! — провозгласил он неожиданно тонким и писклявым голоском.

Не успел Грушевский прийти в себя от необыкновенного контраста, который составляли гренадерский рост, дикий вид, устрашающее имя и столь неподходящий тембр, как поэт в полнейшей уже тишине резко выкинул вперед в крючкообразном жесте руку и остановил ее другой рукой в районе локтя. Получившаяся фигура имела вполне определенное название, непроизносимое в приличном обществе. Челюсть Максима Максимовича отвисла, он стал озираться, но никто, кроме него, не был оскорблен увиденным, хотя в гостиной присутствовали дамы. Закрыв рот, Грушевский гневно пошевелил усами.

Через минуту уважительного молчания окружающие заговорили, раздались жидкие аплодисменты. Поэт, оскорбленный скромным эффектом, произведенным его творением, насупился и устремился к столику, на котором стояли графины, бокалы и бутылки из винных погребов братьев Елисеевых.

— На самом деле, — проговорил человек с лестницы, давеча пикировавшийся с Колей (он зашел в квартиру сразу вслед за ними), — сталкиваясь с разными кругами богемы, талантливых и тонких людей встречаешь больше всего среди ее подонков. Вы это вскоре поймете. Но вот и сама, смотрите, внимайте…

И странный гость в благоговении замолчал. Дальше перед глазами ошеломленного Грушевского развернулось представление, увидеть которое он не рассчитывал ни на этом свете, ни на том. В полной темноте (одновременно погасили все свечи и прикрутили фитили газовых ламп) послышался нежный перезвон колокольчиков. Серебряный звон постепенно нарастал, прибавили свет. В сумерках темные тени сгустились в необыкновенную тонкую и гибкую фигуру почти полностью обнаженной Афины Аполлоновны. Создавалось ощущение, будто из темных углов, из-за тяжелого бархата портьер, сразу отовсюду материализовалась тень не живого человека, но какого-то потустороннего существа. Серебристым призрак казался не только потому, что каждое движение сопровождалось звоном колокольчиков и браслетов на руках и ногах. Призрак был окутан блестками, словно туманом, словно серебряными струями дождя с вкраплениями алмазного, почти нестерпимого в этом освещении блеска. Перезвон складывался во вполне отчетливую, но незнакомую, будто из чужого мира, песню. И вот уже к серебряной песне присоединился хриплый, какой-то замогильный, с инфернальным оттенком, голос Афины, которая читала известные всем стихи. Глаза Афины темными агатами сияли на бледном лице, прикрытом чадрой из прозрачной вуали. Из-за того что не было видно, как шевелятся ее невыносимо красные губы, как открывается ее большой рот, становилось даже жутко, голос звучал как бы отовсюду разом.

Это закончилось быстро, хотя и продолжалось, по ощущениям изнемогшего от какого-то непонятного удушья и стеснения в груди Грушевского, целую вечность. Но вот после особенно надрывного вскрика, похожего на стон раненого животного, она замерла, резко включили весь свет и гости… не увидели ничего. При свете чудесным образом фигура женщины исчезла, словно она и впрямь была не человеком из плоти и крови, а бесплотной невесомой тенью. Это было тем удивительней, что никто при этом не услышал ни единого предательского позвякивания браслетов и колокольчиков.

— О, я вижу своего товарища, Володю Перельцвейга, — буднично заговорил Коля, вызволяя Максима Максимовича из омута полуобморочного состояния. — Я оставлю вас, мне надо с ним договориться о спектакле по моей пьесе…

Грушевский на деревянных ногах кое-как добрел до заветного столика, от которого так и не отходил Василиск Гнедов. Поэт, оценив прискорбное состояние Грушевского, кивнул и плеснул в бокал из нескольких графинов, бросил туда лимон, лед и подал в дрожавшие руки Максима Максимовича.

— Пойдемте, — нашел едва опомнившегося Грушевского Тюрк. — Она пока танцевала, положила мне в карман записку, где ее найти.

— Вы ведь стояли подле меня, — поперхнулся Грушевский остатками огненного коктейля Гнедова. — Как она могла сделать это незаметно?!

— Почерк человека, который может воспользоваться ядом из тайника в кинжале, — не сочтя нужным ответить, проговорил Тюрк.

— Вы пришли… хотя и не один, — лениво-разочарованно просипела Афина Аполлоновна, когда в комнату, указанную в записке, вошли наши компаньоны.

— У нас есть к вам несколько вопросов, — озадаченно поморгав, ляпнул Тюрк.

— Вам ведь известно о трагедии с княжной Саломеей? — пришел на выручку Грушевский.

— Счастливица, — загадочно проговорила Афина. — Но я лично предпочитаю еще немного побыть несчастной.

— Всем известно, что вы никогда не были с ней в приятельских отношениях. Может, даже настолько, чтобы оказать ей помощь в обретении такого счастья?

— Мне с ней нечего делить. И некого, — плотоядно улыбнулись кроваво-красные губы. — Кто-то о любви читает, кто-то ей предается.

Афина Аполлоновна стояла у камина, опершись одним локтем о каминную полку. На ней был тот же странный наряд, в котором они застали ее за составлением мозаики из шляп. Вокруг ее шеи лежал странный плоеный воротник, как на портретах испанских герцогинь. Маленькая головка с черной короткой прической, словно отлитой из смолы, покоилась на воротнике, как невиданный плод на кружевной тарелке. Дальше струилось невероятное нечто, глубокого, черно-синего цвета, с навешенными нитками бус, опускавшимися до пола. На длинной толстой цепочке висел крупный берилл. Из широченных рукавов, похожих на крылья летучей мыши, выглядывали маленькими бледными хищниками ее костистые ручки, унизанные массивными перстнями парижского ювелира Лалика. На мертвецки выбеленном лице без единой естественной краски горели неистовым огнем драматично подведенные черным глаза. Она держалась чертовски гордо, по-королевски, хотя выглядела как дешевый черный пьеро на жалком венецианском балу последнего сорта.

— Я слышал, вы записываете имена всех своих любовников, не позволите ли взглянуть? — На Тюрка положительно не действовало инфернальное обаяние хозяйки, и он упорно гнул свое с прямолинейностью и простотой, присущими только сумасшедшим и Тюрку.

— Наслушались россказней, — разразилась сухим каркающим смехом чаровница. — Их там не тысячи записаны, и даже не сотни.

Афина Аполлоновна повернулась к полке и выудила из объемистой сумки, лежавшей на ней, необычный предмет. Это была тетрадь в темно-лиловом коленкоровом переплете с вытисненной золотом на обложке «Адамовой головой». Плавно двигаясь своей бесшумной походкой, она подплыла к Ивану Карловичу и осторожно вложила в его руки тетрадь.

— Это моя душа, она переплетена в человеческую кожу.

Мороз пошел по спине Грушевского, он мог поверить уже чему угодно, даже такому отвратительному заявлению. Однако Тюрк, начисто лишенный воображения, открыл тетрадь на последней странице, как ни в чем не бывало, и начал читать:

— Чижик, Манжетка, Полтинник, Шпингалет, Орхидея, Типограф, Иней… Ннн… Нечаянно?

— Минутная слабость, — улыбнувшись, пояснила Афина, словно оправдывалась в том, что уронила платок.

Вдруг Грушевский, который ни на миг не спускал с Афины глаз, увидел, что она совершенно чудесным образом материализовалась в непосредственной близи от Тюрка. Более того, она по-змеиному обвилась вокруг Ивана Карловича пару раз, и вот уже ее угольные глаза заглядывают в невинные синие очи Тюрка, а из ее кровавого рта, трепеща, высовывается раздвоенный змеиный язык. Но воля Максима Максимовича была настолько порабощена гипнотическим воздействием колдуньи, что ему не удавалось не то что движение сделать, не то что звук произнести, но и воздух вдохнуть! Помощь Ивану Карловичу пришла совсем с другой стороны. А именно из распахнувшейся неожиданно и со страшным грохотом двери.

— Ааааа! Вавилонянка! — вопил, сам не свой, давеча такой циничный и равнодушный лестничный остряк. — Как ты смеешь пренебрегать мною ради этого… — он заметил Грушевского, — этих ничтожеств!

— Викентий Померанцев, как всегда, без стука, — лениво констатировала Афина, уже развившая кольца вокруг Тюрка и с ногами усевшаяся в кресло, удачно задекорированное турецкими коврами. Теперь она была в точности как варварский божок на алтаре, у которого язычники устроили приношение жертв и ритуальные пляски.

Кровавые отблески камина (а скудное освещение как нельзя лучше соответствовало характеру и задачам хозяйки) бешено прыгали по исступленному лицу ревнивца. Он был щеголем в романтичном бархатном сюртуке, с лицом фавна или сатира, какими их изображают помпейские фрески. Черные, необычным манером зализанные вперед волосы, узкая бородка клинышком, неестественно румяные щеки придавали его внешности фантастический и донельзя театральный вид.

— Вам мало быть предметом моего любования, страсти, поклонения, вы жаждете моей крови! Вы забрали мой талант, вынули сердце и смеете еще отвергать великую жертву, на которую я пошел ради вас! — визжал сумасшедший.

Несчастный без остановки выкрикивал жутким голосом весь список обвинений в адрес жестокой возлюбленной, а она, гарпией взлетев со своего пьедестала, носилась над ним, как стервятник над истекающей кровью жертвой, и лающим голосом декламировала стихотворение, по-видимому, собственного сочинения:

На последних строфах он, как подкошенный, упал к ее ногам. Удивительно похожий на сломанную орхидею господин подполз к ножкам своей повелительницы и затих. Она властно взглянула на свидетелей безобразной сцены, словно призывая разделить ее триумф.

— Я положу вашу тетрадь обратно, — прошел, как ни в чем не бывало, Иван Карлович к камину. Вернув тетрадь, он взял застывшего в крайнем изумлении Грушевского под руки и вывел из коврового вертепа, полного багровых отблесков пламени, бушевавшего в камине.

— Душно, — заметил Тюрк Грушевскому. — Неподходящий сезон для камина.

Когда они проплутали положенное количество минут в анфиладе незнакомых комнат, их нашел Коля.

— Я вас везде ищу, тут такое творится! — Он восторженно тормошил никак не реагирующего Максима Максимовича за рукав. — Северянин читал последнее, всем жутко понравилось! Узнаете про кого?

Чужие стихи о ней были куда талантливей, чем ее собственные. С этим Грушевский не мог не согласиться. Но оставаться больше в этом Вавилоне Максиму Максимовичу уже было невмоготу, и он умолил Тюрка удалиться. Поскольку расстояние до Мариинской больницы было всего ничего, Грушевский отправил туда Тюрка на моторе одного. А сам медленным прогулочным шагом прошел весь этот путь, ничего не видя, никого не замечая. К концу прогулки он пришел к окончательному выводу, что эта невероятная женщина брала уроки личного магнетизма, которые так активно рекламирует «Психологическое издательство». Подойдя к книжным развалам у больницы, он спросил продавца, и тот продал ему тонкую брошюру с надписью, уверяющей, что «сила внутри нас», и молодым человеком на обложке, несомненно обладающим гипнозом, так как рядом нашелся еще один покупатель на тот же самый товар.

Тюрк терпеливо дожидался компаньона, сидя в комфортабельном салоне своего мотора. Развлекался он тем, что изучал записку Афины. По просьбе Грушевского он неохотно передал ему этот уникальный предмет. Что именно там написано, разобрать было сложно. На всякий случай Максим Максимович позаимствовал у Тюрка его неизменную лупу, но и это не помогло распутать вязь беспорядочных каракулей, запятых, галочек, жирных подчеркиваний и длинных изогнутых хвостиков.

— Жаль, что я не разбираю письменную иностранную речь, — Грушевский, вздохнув, вернул записку Тюрку.

— Это на русском, — несколько удивленно моргнул пару раз Иван Карлович.

— Тогда это похоже на последнюю стадию перед нервным срывом, — пожал плечами Максим Максимович.

— И это тоже. Но в основном действие наркотика, — продолжал разглядывать записку Тюрк.

— Что? Какого наркотика?

— Думаю, опиум, — поставил диагноз Тюрк. — К профессору?

Профессор Копейкин встретил их в своем кабинете. Он пригласил их составить ему компанию и отведать чаю, им принесли стаканы и французские булки, оставшиеся от завтрака. Между тем Василий Михайлович рассказал старому товарищу и его компаньону, что ему удалось выяснить. С самого начала он поставил на стол между стаканами чашку Петри со звякнувшими пулями. Неожиданно звук этот напомнил Грушевскому звон браслетов на Афининых лодыжках и запястьях, мороз пробежал у него по спине. Кинувшись разглядывать пули, Тюрк с Грушевским убедились, что на этих пулях, так же как и на той, что они извлекли из раны княжны, стояло клеймо. Буква «К» в круге с лучами четко проступала на тускло поблескивавших цилиндриках металла.

О жертве ничего определенного сказать было нельзя. Кроме того, что некогда он перенес процедуру обрезания, а значит, вполне возможно, принадлежал к иудейской вере. Катар желудка гарантировал язву в будущем. Искусственный глаз занимал место настоящего в пустой глазнице. Выбили настоящий не так чтобы давно, поэтому ношение протеза еще доставляло неудобства владельцу. Грушевский тут же заподозрил, что убитый не кто иной, как Яков, брат Зиновия Пешкова. Вкратце просветив Васю о новых подробностях расследуемого дела, Грушевский взволнованно заходил по кабинету, забыв про чай и булки.

— И еще мы погостили у конкурентки княжны по первенству на богемном олимпе Петербурга. Ну, это, я тебе доложу, нечто несусветное, нечто переходящее все грани мыслимого и немыслимого…

— Так могла она отравить княжну? — не поняв характеристики Афины, выданной Грушевским, уточнил профессор Копейкин.

— Это женщина исключительной жестокости и кровожадности, — не сомневаясь ни секунды, заверил друга Максим Максимович.

— Графологический анализ подтверждает склонность к экстравагантным поступкам уголовного характера, — согласился Тюрк. — Эмоционально нестабильная, истеричная до патологии, болезненно стремящаяся к славе любой ценой.

— Ого! — оценил по достоинству профессор неизвестную даму. — Не верится, что она живет в этом городе, и что мы, возможно, ходим по одним улицам.

— Не ходите, — заверил Грушевский. — Потому что она не ходит. Она ползает, как змея, летает, как летучая мышь…

— Ясно, что она могла применить яд. Но есть ли у нее «Голубой огонь Нефертари», вот в чем вопрос, — покачался на стуле профессор.

— Это мы сейчас и узнаем, — кивнул Тюрк и вынул из внутреннего кармана своего пиджака кинжал.

Ошалевший Максим Максимович подбежал к Тюрку. Вот уж не ожидал такой ловкости от такого простофили! Оказалось, все просто, кинжал Тюрк вытащил из сумки, когда возвращал туда тетрадь Афины Аполлоновны.

— И виду не подал! А как ловко, никто глазом не моргнул, никто и не заметил! — восхищался компаньоном Грушевский.

Трое мужчин увлеченно, как мальчишки, склонились над кинжалом, который лежал на зеленом сукне профессорского стола. Кинжал казался настоящим. Он был тяжелый, с отполированным лезвием, на котором хищно оскалились несколько зазубрин. На клинке у ограничителя полоса благородной ржавчины. Повреждения подтверждали богатую жизнь оружия, полную войн и сражений. Рукоятку усыпали полудрагоценные камни, правда, некоторые из них выпали из своих гнезд еще в незапамятные времена.

— Булатный, Златоустовский, — с придыханием констатировал профессор Копейкин.

— Вообще Афине Аполлоновне подошел бы какой-нибудь мизерикорд, — почти разочарованно проговорил Грушевский.

Профессор взял кинжал в руки, покрутил его, потряс. Попробовал открутить от черенка фигурную головку. Она была крепко притерта, но вскоре поддалась. Все затаили дыхание. И вот из полости в черенке появилась склянка с зеленоватой фосфоресцирующей жидкостью. Но тут раздался оглушительный звонок телефонного аппарата. Благо, нервы у профессора, практикующего хирурга, крепкие, ведь по роду деятельности он сталкивался со случаями, когда внезапно приходили в себя заснувшие под эфиром оперируемые пациенты. Так что хоть и с трудом, но склянку он удержал. Тюрк подошел к черному аппарату с надписью «Rikstelefon» на рубленом квадратном корпусе и поднял слуховую трубку на витом шнуре.

— Вас, профессор, — подал он трубку.

— Кто? Призоров? — удивился Копейкин, услышав голос звонившего. — Здесь господин Грушевский, передаю аппарат ему.

Действительно звонил Призоров, который весьма обрадовался, что застал у профессора Грушевского, так как ему срочно понадобился надежный человек с медицинскими навыками. Дело в том, что он буквально только что привез раненого арестованного, которого задержали в Ревельском порту по ориентировке охранного отделения в Санкт-Петербурге. Положив трубку, Грушевский поручил Васе выяснить в лаборатории, которая в Мариинке была ничуть не хуже, чем в университете, что за жидкость спрятана в кинжале Афины Аполлоновны, а сам в сопровождении неизменного Тюрка отправился в контору к Призорову.

Призоров метался по комнате письмоводителей, как тигр в клетке. Арестованных все больше и больше (камер в конторе уже не осталось), результатов, как едко и холодно заметил во время срочного рапорта Борис Георгиевич, ровным счетом ноль. Действительно, арестованный Зиновий Радлов, несмотря на драматическую историю задержания, когда солнце свободы едва не забрезжило над его головой, да к тому же еще и раненный в кисть правой руки, простреленной жандармами во время поимки преступника, категорически отказывался говорить. За все время «знакомства» Призоров не услышал от Зиновия ни слова, ни стона, ни даже звука. Но зато какие презрительные взгляды он бросал на Призорова! Как на подчиненного, провалившего очередное дело.

— Максим Максимович! — почти обрадовался чиновник Грушевскому. — А профессор?..

— Занят по службе. Могу я пройти к арестованному?

— Сначала потрудитесь объяснить, что это за деньги. — Чиновник указал на опечатанный пакет с рапортичкой от пристава, оформлявшего находки во флигеле на Калашниковской набережной.

— Ах, это ерунда. Самое главное вот, — и Грушевский высыпал на стол шесть патронов с клеймом.

— А эттта што еще?! — взревел Призоров. Пока он, как жалкий курьер, мотался в Ревель за молчуном, здесь дело развернулось, как меха на гармошке у лихого гармониста! Опять несчастный чиновник на шапочный разбор попал.

— Мы с Иваном Карловичем обнаружили труп в одном занятном доме, куда, по словам Животова, часто наведывался ваш Хмурый. Ну, вот мы с Тюрком и решили осмотреть его.

— Вы что, английский турист, чтобы архитектурные достопримечательности осматривать, милостивый государь? — снова не сдержался и вспылил Призоров.

— Вы были в отъезде, а осматривать квартиры, сдающиеся в наем, имеет право каждый свободный гражданин, — обиделся Грушевский. Но доля правды имелась и в словах Призорова. — Ну, будет вам, Владимир Дмитриевич, вас не было в городе, кого мы еще могли ставить в известность? Не господина же Керна, ей-богу, от государственных забот отрывать. Мы сами не ожидали найти там кадавра[12] и сокровища Монте-Кристо.

— Пули из трупа? — скрипя зубами, проскрежетал Призоров.

— Да, его осматривал Вася… профессор Копейкин. Подозреваю, что это не кто иной, как Яков Радлов. Надо бы опознание произвести. Говорите, Зиновий молчит?

— Как булыжник, — отмахнулся Призоров и полез в сейф. Он достал пистолет и положил его рядом с пулями. — Оружие, с которым задержали Зиновия Радлова.

— Браунинг, — взял со стола пистолет и повертел в руках Тюрк. — А пули?

— Не нашли ни одной. Он стрелял в воздух. Расстрелял все патроны, пистолет пустой. Однако приглядитесь, ничего странного не видите?

— Щеки отвинчены, номера спилены, — видимо, Тюрк был близко знаком с оружием и посолиднее дамского пистолетика.

— С такими игрушками террористы идут на убийство.

— Так вы считаете… — Грушевский все же не мог согласиться с предлагаемой версией. Но ведь он знал немного больше, чем Призоров. А может, и намного больше, так как прожил на целую жизнь дольше, да и к людям был внимательней.

— Это ясно как белый день. Зиновий собирался убить княжну, но сердце не камень, рука дрогнула. А вот братца своего он, тасскать, пришил, ни минуты не колеблясь. Трупу дня два, не меньше, говорите? Прекрасно! Зиновий проваливает убийство княжны, едет в город, убивает брата и возвращается в Свиблово докончить дело. Выманивает ее из дома и топит в озере. Затем он едет в порт и пытается скрыться во Франции.

— Не верится мне, что влюбленный юноша так…

— Это кровожадный террорист-убийца, вы его еще не видели! Просто зверь в человеческом обличье, — заверил компаньонов Призоров.

— И все же пока нет никаких доказательств связи Зиновия с «Карателями», да и то, что именно он убил брата и возлюбленную, тоже, знаете…

— Я читал донесение одного частного сыщика, который следил за Зиновием Радловым по просьбе… не важно чьей. В общем, убийство брата вполне вписывается в его историю. Братья они с Яковом сводные. Всю жизнь ненавидели друг друга, дрались чуть не с пеленок смертным боем. В последней такой стычке, произошедшей из-за одной местной фам-фаталь, тасскать, нижегородского розлива, Зиновий выбил Якову глаз. Тот, не будь дурак, побежал строчить донос в полицию. Но отец, Мойша, предупредил Зиновия о засаде околоточных, карауливших его в доме. Тогда он и сбежал. В Арзамас, к революционному писателю, от которого вся наша интеллигенция сейчас в таком восторге, что на руках чуть не носит. К этому беллетристу, сосланному в Арзамас за некоторые свои произведения, как раз приехал погостить знаменитый режиссер, который ставит пьески этого самого господина Пешкова. Там Зиновий отличился в домашнем чтении, Немирович-Данченко пригласил его в Москву, к себе в театр. Но поскольку в Москве и Петербурге представителям одной распространенной национальности без особой надобности делать нечего, Пешков, щедрая душа, усыновил Зиновия, дал ему свою фамилию и отеческое благословение. Но в театре у новообращенного Зиновия Пешкова не сложилось, так что он в скором времени перебрался в Петербург, а тут ему как раз и подвернулась юная и неопытная княжна, у которой в ее модном салоне их и представили друг другу. Попытавшись добром заполучить девушку из хорошей фамилии, наш выкрест разозлился неудачей и… стрелял в нее.

— А брат?

— Брат, скажем, приехал за ним по поручению несчастного отца, решившего простить блудного сына и принять обратно в свои отеческие объятия.

— И поэтому послал за Зиновием человека, которого тот ненавидел всю жизнь? — недоверчиво закончил фантазию Призорова Максим Максимович.

— Как бы то ни было, Зиновий убил брата. Такова официальная версия на данный момент, — непреклонно постановил Призоров.

— В таком случае следует немедленно освободить остальных подозреваемых, — тут же воспользовался ситуацией Грушевский.

— Исключено. Зимородов и сын пока еще мне нужны здесь. А слуга подозревается в убийстве горничной. С таинственным ядом пока еще не все понятно.

— Вот, кстати, о яде! — хлопнул себя по лбу Грушевский. — Мы с Тюрком раздобыли нечто любопытное. Кое у кого имелся мотив отравить княжну (бедная Феня оказалась случайной жертвой, я вам объясню, каким образом). Вот как раз сейчас Василий Михайлович выясняет, совпадает ли яд, принадлежащий одной нашей новой знакомой, с тем, что фигурирует в деле.

И он вкратце рассказал о госпоже Чесноковой-Белосельской, не преминув по пути еще раз поразиться практическому применению гипнотических способностей. На протяжении рассказа Призоров несколько раз менялся в цвете и совсем спал с лица к тому моменту, когда речь зашла о ловкости рук Ивана Карловича.

— Да вы что? Совсем меня сгубить хотите? Вы же меня под монастырь подводите своей инициативой! Это незаконно, как я объясню прокурору, откуда у меня кинжал? Да надо мной смеяться будут все безусые товарищи прокурора и пьяницы-письмоводители от Самары до Тамбова! — орал Призоров, хватаясь за голову, наподобие актера в новой драме.

— Мы… — начал было Тюрк.

— Молитесь, чтобы яд был не тот, и чтобы вы могли вернуть кинжал этой Чесноковой с извинениями в придачу. У нее отец генерал! Он может такую веселую жизнь мне устроить…

— Ну, успокойтесь, Владимир Дмитрич, ничего страшного не случилось. Если Ивану Карловичу удалось незаметно вынуть кинжал, то, уж будьте уверены, он сумеет его и вернуть так же незаметно. Ведь правда же, Иван Карлович? — с надеждой обратился к Тюрку Грушевский, незаметно подмигивая ему, мол, подыграй, успокой беднягу!

— Такой возможности может не представиться, — честно покачал головой Тюрк.

— Аааа… — простонал в ответ Призоров, совсем упав духом.

— Может, позволите все же мне осмотреть арестованного. Авось с врачом заговорит? — предложил Грушевский, укоризненно взглянув на Тюрка.

— Хм… — всерьез задумался Призоров. А если арестант действительно начнет давать показания? Тогда дело может выгореть, шайка будет схвачена, а все почести достанутся ему, Призорову. — Ну, хорошо. Хотя он ни на что не жаловался, осмотреть руку не позволил, может, у него там просто жалкая царапина, а мы вас только зря побеспокоили.

— Разберемся, — кивнул Грушевский. — Где он тут у вас?

— В моем кабинете… В моем бывшем кабинете, пришлось оборудовать его под камеру, больше специальных помещений нет. У нас же здесь не тюрьма.

— Хм-хм, — помычал в свою очередь Максим Максимович, который продолжал считать бессмысленным, ошибочным и, более того, незаконным арест и Зимородова, и его сына, и тем более несчастного Кузьмы Семеновича.

В кабинете Призорова, единственном помещении с решетками на окнах, на лавке лежал молодой человек в русской косоворотке, мятом пиджаке и дорогих ботинках. Всю остальную мебель из комнаты вынесли, обнажив давно не крашенные стены с облупившейся краской, почерневшей на захватанных углах. Вечная российская безалаберность казенных помещений! Арестованный не шевельнулся, когда к нему вошли Тюрк с Грушевским. Вопреки ожиданиям Максима Максимовича, юноша был не бледным — из-за усталости, например, или волнения, а красным, как вареный рак. Волосы на лбу слиплись от пота, ручьями стекавшего по лихорадочному лицу.

— Здравствуйте. — Грушевский представился сам и назвал своего компаньона.

Ни слова в ответ, ни взгляда. Грушевский покачал головой, дело оказалось хуже, чем он предполагал. Он подошел к заключенному и осторожно прикоснулся к руке. Она была такой горячей, что едва не обожгла его. Юноша вздрогнул и чуть приоткрыл глаза. Из-под полусомкнутых век он внимательно наблюдал за тем, как Грушевский, осторожно отодвинув грязную, сымпровизированную еще ревельскими жандармами повязку, осматривает рану.

— Дело дрянь. Похоже на гангрену, — проворчал он себе под нос и озабоченно покачал головой. — Вы можете умереть, молодой человек, если начнется сепсис. Откровенно говоря, он уже начался, и, боюсь, без решительных мер не обойтись.

Максим Максимович отчетливо понимал, что раненый не заговорит с ним, даже если ему прямо сейчас начнут ампутировать раненую руку без наркоза. Грушевский обернулся к Ивану Карловичу и знаком попросил у него помощи, потому что самому ему в голову ничего не приходило, а обстоятельства оказались еще более серьезными, чем он предполагал. Тюрк глубоко задумался, и Грушевский разочарованно вздохнул — чуда не свершилось. И почему он только надеялся на своего бесчувственного компаньона!

— Пульса де-нура, — вдруг медленно и раздельно, без всякой интонации, как это ему было свойственно, проговорил Тюрк. Максим Максимович живо обернулся:

— Что такое?

— Розги праведника, — усмехнулся Зиновий. Грушевский едва не подпрыгнул, когда молчаливый «булыжник» вдруг заговорил. Ай да Тюрк, просто волшебник какой-то!

— Гнев праведника, кфида, — пояснил далее Максиму Максимовичу Тюрк, — он может наслать Божью кару на святотатца и отступника. Превратить врага веры в груду костей, натравить на скверных мальчишек медведя, чтобы он их разорвал. И все в таком роде. Например, отнять огнем руку, подписавшую документ об отречении от иудаизма.

— Вы думаете, Мойша Радлов и есть тот праведник?! — изумился Грушевский и воззрился на Зиновия, как на восьмое чудо света.

Молчание. Тут снова вступил Тюрк:

— Княжна мертва.

Юноша сел и выпрямился на своей деревянной лавке, на которой раньше ожидали приема посетители, посему она отличалась крайним неудобством и твердостью.

— Я видел ее портрет, — задумчиво сказал Грушевский, вспоминая колыхание кисеи на картине, из-за которого казалось, что живая девушка стоит за окном.

— А я видел ее, — резко сказал, словно плюнул, молодой человек, поднял голову и прямо взглянул на Грушевского.

— Значит, вы не убивали ее?

— Я любил ее. Но если она предпочла другого, то что ж… Все люди свободны. Я так же, как она.

— Шекспировские страсти, — кивнул Максим Максимович. — Ваша последняя встреча, что произошло между Ромео и Джульеттой?

— Мы встретились в ночь перед венчанием. Она говорила, что приняла решение выйти замуж ради денег. Что я волен ждать ее или уехать. В нас стреляли. Она вскрикнула, нападавшие сбежали. Рана в плече. В больницу? Нет, пустяк. Все.

Телеграфный стиль раненого как нельзя лучше передавал и его лихорадочное состояние, и горечь последнего свидания с любимой.

— Вы преследовали ее. Зачем? Приехали за ней в Свиблово после объяснения в последней надежде или, может, чтобы отомстить?

— Зачем? Нет, глупо. Проводил. Удостоверился, что доехала, что все в порядке, — пожал плечом и тут же скорчился, каждое движение причиняло невыносимые страдания.

— О смерти княжны вы узнали из газет? — снова вступил Тюрк. Перемена темы не понравилась Грушевскому, он подавал отчаянные знаки прекратить, однако Иван Карлович только непонимающе посмотрел на него.

— Думал, ошибка. Писали, что пропала. Это следствие ранения? — мрачно предположил Зиновий.

— Рана была легкой. Маленький шрам после выздоровления, да ревматические боли в старости, доживи княжна до нее, — попытался смягчить удар Максим Максимович. Он укоризненно покачал головой компаньону, что, однако, не произвело на Тюрка никакого впечатления, и тот снова прокаркал:

— Это не все, что довелось пережить княжне перед смертью.

— Говорите! — приказал раненый.

— Ее отравили редким ядом, не оставив никакого шанса выжить. Случайная жертва того же самого яда скончалась в муках и страданиях на следующий день после того, как он проник в ее организм. Еще княжну пытались задушить, правда, не желая смерти, но в этом деле рассчитать силы крайне сложно. Но умерла она иначе.

— Говорите!!! — страшным голосом, тихим и мрачным, будто из могилы, снова прошептал истязуемый.

— Она утонула в озере. Зачем она туда пошла, неясно. Видимо, когда она оказалась в воде, силы ее уже были на исходе. Она все осознавала, все чувствовала, но ничего не могла сделать, чтобы защитить себя. Вода постепенно заполняла ее легкие вместо воздуха, говорят, это мучительно больно.

Зиновий, застонав, откинулся на лавку и с силой стукнулся о дерево затылком. Грушевский кинулся к нему, пытаясь удержать от конвульсий, но раненый ударил его забинтованной рукой и тут же впал в благословенное забытье от боли.

— Иван Карлович! — гневно закричал Грушевский. — Как вы можете быть столь жестоки с несчастным?! Вы изверг без капли жалости и сострадания.

— Зато теперь вы можете осмотреть его, — пожал плечами Тюрк. — А он, возможно, захочет с нами сотрудничать.

— Блестяще! — с восторгом ворвался в кабинет подслушивавший за дверью Призоров. — Наверняка он захочет отомстить.

— Не понимаю причин для такой бурной радости, — недовольно проворчал Максим Максимович, осторожно осматривая раненую руку. — Незаконно добывать улики — это почему-то плохо, а применять недостойные методы допроса — хорошо!

Но его никто не слушал. Осмотр показал, что необходима немедленная ампутация. «Немедленная!» — пригрозил Грушевский, если они не хотят отправить на тот свет единственную свою надежду на раскрытие дела. Призоров всполошился. Он и не подозревал, что ранение может быть настолько серьезным. Срочно запрягли служебную конку, единственную в каретном сарае довольно небогатой конторы. Грушевский, утомленный событиями этого бурного дня, попросил Тюрка отвезти его домой на «Серебряном призраке». Не будет же он ссориться с несчастным идиотом, из-за того что тот такой, какой он есть. В конце концов, именно из-за этой особенности Ивана Карловича Грушевского и пригласили в компаньоны к этому больному аристократу, чудаку и миллионеру. Но всю дорогу Максим Максимович горько пенял Тюрку за отсутствие душевности, элементарных понятий человечности и откровенную жестокость.

— Как вы не понимаете, — горячился раздосадованный Грушевский, — юноша только что потерял любовь всей своей жизни, проклят родными. Страдает от невыносимых болей из-за раны. В перспективе останется навеки инвалидом, если вообще выживет, а серьезность своего положения, поверьте мне, оценит любой человек, у которого началось заражение крови. А тут вы с этими ужасными подробностями и предположениями о муках, которые испытала его любимая перед смертью! Откуда у вас, кстати, столько красноречия и воображения взялось, я затрудняюсь объяснить!

— Иначе его невозможно было вынудить заговорить, склонить к сотрудничеству или просто дать согласие отвезти в больницу, — невозмутимо пояснил в ответ Иван Карлович.

— Так он и не давал!

— Он не возражал, — резонно заметил Тюрк.

— Нет, вы бесчувственный чурбан, а не идиот, уж простите меня за вольность интерпретации вашего диагноза! Если бы кто-нибудь рассказал мне про страдания моей милой Пульхерии Ивановны!..

— Вы уверены, что она не страдала?

— Да… что… — оторопел Максим Максимович, жестоко пораженный в самое сердце. — Что вы себе позволяете?!

— Просто о том, что чувствует человек, может знать только он сам. Вы можете быть уверены только в том, что чувствовали вы по отношению к вашей супруге. О том, что чувствовала она, знает лишь один человек, она же. По-моему, все предельно просто.

Грушевский испепелил шофера ненавидящим взглядом и не счел необходимым отвечать на такое ужасное оскорбление. Благо, они уже подъехали к нужному дому. Он гордо встал, величественно вышел из мотора и, не удостоив ни словом своего оппонента, удалился. На этом свое недолгое и бурное компаньонство он посчитал категорически законченным.

Ночь Грушевский провел ужасно. Уж и не вспомнить, когда в последний раз он так плохо почивал. Пожалуй, накануне свадьбы, много-много лет тому назад. Такие же точно кошмары кружили молодого Грушевского в своем страшном хороводе. Чудовищные хари, хохоча, подкидывали его вверх, играли с ним, и он чувствовал себя ничтожной щепкой, которой забавляются огромные волны неведомого моря-окияна из детской сказки. Вот из черных волн вышел хоровод наяд в белых накидках. Они нежно улыбались, манили его в темные бездны и сверкали прекрасными очами из-под полупрозрачных вуалей.

В этом последнем сне юные мертвые невесты во главе с графиней Марьей Паниной, насмешливо издеваясь над несчастным, взмокшим от ужаса и унижения Максимом Максимовичем, закружили его в своем белесом полупрозрачном хороводе, увлекая все глубже и глубже в неясный пугающий хаос, в котором, как совершенно точно знал Грушевский, нельзя дышать, а тяжелая холодная вода уже заполняет его легкие вместо свежего воздуха. Над омутом, который неумолимо затягивал в бездну изнемогающего Максима Максимовича, так же смеясь, реяли три невероятных создания. Колибри в голубом пухе и розовых перьях, Ундина с чешуйчатым хвостом и почему-то с крылышками, какие бывают на фартуке у горничной, и Серпентина с медными и серебряными пятнами на узком извивающемся теле. Но вот появилась его несравненная Пульхерия в своем скромном подвенечном наряде, с ясным золотым огоньком над свечой, которую она держала, пока батюшка обходил вокруг новобрачных и троекратно прикладывал к их челу святые церковные венцы. Возлюбленная Пульхерия, с пухлыми щечками и милой ямочкой на подбородке, разогнала хоровод невест и тот душный морок зеленоватой гнили, которая совсем уж было подобралась к Максиму Максимовичу снизу, из холодной мрачной тьмы, над которой он парил, рискуя каждую минуту сверзиться вниз. В этот миг Грушевский проснулся на сбитых от неспокойного сна простынях.

— Максим Максимыч, — стучала в дверь и звала его Варвара Сергеевна. — Вас опять этот малахольный князь на моторе дожидается, и вот еще записку с курьером прислали.

В записке Коля извещал, что сегодня из Москвы приезжает Ольга Николаевна. Если надо, то встретиться с ней можно будет вечером в кабаре «Цветы Зла», по такому-то адресу. Он сам тоже намерен быть там, для того чтобы вернуть Фидельку, которая очень грустит без хозяйки. К тому же в вечерней программе будет коротенькая реприза из его последней пьесы. Прочитав записку, Грушевский задумчиво почесал в затылке. Уже через минуту он решил простить бедного Тюрка. На этот раз Грушевский пригласил Ивана Карловича к себе в квартиру. Разделил с ним по-братски и кофейник кофею, и выборгский крендель. Неловко откашливаясь, он попробовал извиниться перед компаньоном:

— Вы уж, Иван Карлыч, того… не особенно чтобы очень этого…

— Нам пора, — не ответив, подал ему Тюрк письмо. — Прислали утром.

— Князья Ангелашвили честь имеют просить… Зачем?

— Думаю, они знают о пассажире из Ревеля, — флегматично пожав плечами, ответил Тюрк и ловко сцапал последнюю булку с тарелки.

— Что ж… — задумался Грушевский о странностях своего компаньона. — Если на «Серебряном призраке», то едем.

Когда компаньоны вошли в уже знакомую им роскошную гостиную на Мойке, они застали князя с княгиней и дядюшку, примостившегося на диванчике у дверей. По пути Грушевскому пришло в голову, что контора Призорова находится слишком близко от квартиры, которую занимали Ангелашвили, и компаньон побеспокоился, как бы из этого чего не вышло. Но потом, понадеявшись, что Призоров все еще в Мариинской при Зиновии и Копейкине, успокоился. Насколько он знал, бедную княжну вчера вернули родителям в закрытом гробу, и те похоронили ее на кладбище Александро-Невской лавры, где покоились многие поколения древнего рода Мещерских.

— Прошу вас, господа, — широким жестом князь гостеприимно предложил гостям располагаться в креслах у дивана. Он отложил газету и нежно накрыл своей рукой тонкую кисть княгини, сидевшей рядом с ним на диване.

— Вы нас позвали… — осторожно, словно ступая по минному полю, начал Грушевский. Но княгиня нетерпеливо прервала его:

— Я знаю, что в город вчера привезли одного подозреваемого. Того самого, за которым наблюдал по нашему поручению частный сыщик.

— Ддда, — промямлил Грушевский. — Но это конфиденциально… Собственно, он в больнице. И не то чтобы подозреваемый…

— Господа, — просто произнесла княгиня. — Надеюсь, я не оскорбила вас недоверием или недостатком откровенности и, думаю, со своей стороны, имею право на такое же отношение.

— О, конечно, не извольте сомневаться! — и Грушевский выложил все, что им удалось выяснить. Также он упомянул о возможностях гипноза и прочел краткую лекцию о предотвращении сепсиса.

— Как вас принял мой первый… Борис Георгиевич? Что он сказал о визите Саломеи? — При этих словах жены князь несколько напрягся.

Грушевский, по мере способностей смягчая детали, рассказал о визите во дворец на Английской набережной. Также он счел нужным рассказать и об аресте Зиновия Радлова, за которым так пристально следили сыщики, нанятые княгиней. Поведав о серьезности ранения и о том, что раненый в данный момент находится в больнице, которой заведует его старый друг Копейкин, Грушевский закруглился. Про умопомрачительную Афину рассказывать пред светлым ликом княгини он не решился, да и пользы в том никакой не видел. К тому же неизвестно, удастся ли прищучить такую сказочную особу обыкновенными мирскими методами. Внимательно выслушав посетителей, княгиня ненадолго задумалась и сказала:

— Господа, я вижу, после посещения Бориса Георгиевича и беседы с ним вы вполне можете составить себе ложное представление о положении вещей. Я расскажу вам свою историю, а после вы уж сами решите, есть ли у вас что-либо добавить к вашему рассказу. История, которую я хочу поведать, касается меня и моего первого мужа. Друг мой, — внушительным тоном произнесла княгиня, прямо глядя в глаза встрепенувшегося князя. — Людям, ищущим причину смерти нашей дочери, необходимо знать все, даже то, что я не решилась поведать раньше, хотя я никогда и никому другому не стала бы этого рассказывать. Итак, господа, это печальная повесть горя и потерь.

Тут дядюшка, сидевший у дверей, как хорошо выученный эрдельтерьер, внезапно вскочил с каким-то сдавленным звуком, выдававшим полное неприятие происходящих событий.

— Тебя, милый мой дядюшка, — живо обратилась к нему княгиня, — я особенно попрошу остаться. Вы знаете, господа, — повернулась она к гостям, — редко встречается на земле такая преданность, которой осчастливил меня этот человек. Хотя все мы привыкли называть его дядюшкой, он не родственник нам. Не родственник, но гораздо больше. Этот самоотверженный человек, который посвятил все свое время и силы, все свое существование служению мне, некогда спас мне жизнь. Мне было тогда лет восемь, ему немногим больше, когда детская в доме моих родителей загорелась. Предприняв героические усилия, рискуя своей собственной жизнью, он спас меня от мучительной смерти. Увы, в том пожаре погиб мой брат… Это была первая большая утрата на моем жизненном пути, полном потерь и разочарований. После этого ужасного происшествия именно он, и никто другой, помог мне справиться с моим горем и последствиями пожара. — Княгиня непроизвольным жестом поправила перчатки. Только теперь догадался Грушевский, что перчатки эти скрывали уродливые последствия того самого давнего пожара. — Я всегда казнила себя и продолжаю до сих пор, за то что бывала строгой со своими милыми родными, часто недовольна ими, не стеснялась показать свое недовольство. Что поделать, с детства я была эгоистичной и несдержанной, нет, не возражайте! — Княгиня знаком остановила запротестовавших мужа и дядюшку. — Да, я всегда хотела настоять на своем и никому не позволяла перечить, была настоящим тираном по отношению к родителям и несчастному брату. Что говорить, если последними словами, сказанными мною брату, были: «Глаза бы мои тебя не видели!» Вина за это долго не позволяла мне оправиться и начать жить полной жизнью…

Княгиня вскочила и принялась нервно ходить по комнате, заламывая руки. Когда через минуту титаническим усилием воли ей удалось успокоиться, она вновь села рядом с князем и продолжила:

— Совсем юная и неопытная, от силы шестнадцати лет, я вышла замуж за всеми уважаемого, подающего громадные надежды, вполне светского и с хорошими связями господина. Я была почти счастлива в этом браке, благословленном обеими нашими семьями. Муж мой, достойный всяческого уважения, а также наград, которыми его жаловали небо и государь, подарил мне троих прелестных детей. В роковой шестнадцатый день рождения моей старшей дочери я уже думала, что жизнь моя сложилась вполне счастливо. У дочери обнаружили уникальные вокальные способности, даже талант, как в один голос кричали все педагоги по вокалу, в том числе из Императорских оперных театров… Нет нужды говорить, что княжна, одна из последних в роду Мещерских, едва ли могла бы выступать на сцене, пусть даже Императорского театра. Но мы все гордились ее исключительным талантом. На следующий день после празднования мою несчастную Долли нашли в ландо, запряженном лошадью и без кучера. Лошадь брела по отдаленной улице на окраине. Поутру один из дворников близлежащих домов заметил бесправную повозку и обнаружил в ней юную, хорошо одетую девушку с проломленной головой. Надо ли упоминать, что всю ночь до этой страшной находки все службы города искали мою дочь? Она ушла к преподавателю вокала, после чего должна была вернуться домой, но не вернулась. Очень быстро нашли некоего извозчика, как оказалось, бывшего каторжника, по поддельным документам устроившегося в солидную контору. Подвозя мою дочь после урока, он вдруг разбил ей голову топором, который был припрятан в пролетке, и, бросив вожжи, отпустил лошадь с мертвым телом скитаться по городу.

Княгиня замолчала, внутренним взором созерцая ужасную картину последнего путешествия ее дочери.

— Хотя преступника быстро поймали по горячим следам, однако вел он себя настолько странно… Использовал такие невероятные для человека из народа аргументы в оправдание совершенного деяния, что судейские усомнились в здравом состоянии его рассудка. Впрочем, до оправдательного вследствие его недееспособности приговора дело не дошло. Он умер в ночь перед последним заседанием. Такое бывает, говорили мне доктора, от полнокровия. Особенно у людей крупного сложения и много пьющих. Но меня не оставляла мысль о показаниях, которые он успел дать. Ему все мнился некий бес, мелкий, серый, жалкий, который подзуживал его на это преступление, суля все блага, и, более того, даже наградил его за содеянное.

Княгиня замолчала, проверяя впечатление, которое произвел ее рассказ на компаньонов. Грушевский весь был внимание и сострадание. Тюрк, напротив, никак не проявлял свои чувства.

— Я понимаю всю нереальность такого объяснения, в это просто невозможно поверить. Но я бы пережила это горе. Клянусь честью, я бы смирилась даже с такой страшной потерей. Что поделать, уговаривала я себя, Бог забрал ее у меня. Он же и наказал преступника… Я бы все выдержала, если бы муж, самый близкий мне тогда человек, проявил хоть каплю сострадания. Уронил бы хоть одну слезинку вместе со мной. Хоть на час оставил бы свою службу, чтобы утешить меня словом или взглядом. Взять мою руку в свою и… Но нет! Ничего. Будто не его ребенка положили в роскошный ящик красного дерева и закопали в сырую и холодную грязь. Я была сама не своя, двое оставшихся детей не могли утешить меня в моем материнском горе, более того, они, напротив, раздражали меня, я не могла слышать их голоса и шумный смех, не могла видеть их невинные игры. Еще раз повторяю, господа, это был сильный удар, почти сломивший меня. Я тогда как будто умерла и порой не отвечала за свои слова и поступки. Как часто я их огорчала этим, как больно мне было вспоминать об этом впоследствии!

Слезы сострадания проступили на глазах Грушевского. То ли дурные сны, то ли недосыпание, то ли бурное бодрствование и невероятные события в гостиных сумасшедших и избах юродивых так на него подействовали, но он, как ни силился, так и не смог сдержать горьких слез. А княгиня между тем продолжала своим тихим и ясным голосом.

— Через месяц после этой вопиющей по нелепости и несправедливости смерти, не прошли и сороковины по моей бедной доченьке, как Бог прибрал оставшихся у меня двух малюток. Во время прогулки по набережным коляска остановилась у разобранного рабочими парапета. Лошади понесли и вместе с коляской, где сидели Танечка и Миша, бросились в Неву. Их нашли быстро, вытащили из холодной весенней воды, несмотря на лед, все еще идущий с Ладоги. Ничто не могло поразить в это тяжелое время мое бедное сердце больнее, чем поведение мужа. Снова ничего. Понимаете, ни-че-го! Наш огромный дом, наполненный слугами и дорогими вещами, опустел. А он, так же как обычно, завтракал в одно и то же время, в одно и то же время возвращался на обед. Так же по вторникам уходил в свой Английский клуб. Даже вист он не пропустил ни разу.

Слезы уже давно ручьями текли по щекам всех присутствующих. Кроме самой скорбной рассказчицы и Тюрка.

— Когда в нашем доме мне представили князя Лаурсаба Алексеевича, я уже была на грани между жизнью и смертью. И, откровенно говоря, склонялась к тому, чтобы последовать за детьми, туда, где, взявшись дружно за руки, мои милые крошки уже дожидались меня. Когда на второй день нашего знакомства мой муж, мой настоящий муж, признался мне в любви, у меня не возникло ни малейших сомнений, — княгиня ласково провела рукой в перчатке по мокрым щекам князя. — Видите, какой он? Его душа открыта, он весь как на ладони. У него сердце большое и горячее, как солнце Грузии. Я не колебалась ни секунды. На следующий день после знакомства мы стали мужем и женой и уехали в Тифлис. По моей письменной просьбе Борис Георгиевич оформил наш развод. К его чести, надо сказать, он не препятствовал соединению двух истинно любящих сердец и всячески помогал уладить все эти неприятные формальности. Я счастливо прожила с мужем в Тифлисе девятнадцать спокойных и чистых лет, пока мы не приехали сюда, — княгиня содрогнулась. — И вот этот город вновь забрал у меня часть моей души. Теперь, господа, вы понимаете, что у меня есть право если не на своеволие и жестокость, то на слабость и прощение.

Грушевский в ответ достал огромный свой платок и утер слезы, которые залили уже не только его щеки, но и воротник с помятым старомодным галстуком.

— Княгиня… простите меня, княгиня!

— Матушка, — также обильно заливаясь слезами, воскликнул дядюшка и на коленях подполз к княгине. Он схватил ее за руки и стал осыпать их верноподданническими поцелуями. Княгиня, смеясь сквозь слезы, погладила морщинистые щеки по-собачьи преданного лица.

— Простите меня, — искренне взмолился Максим Максимович. — Я пытался утешить вас в потере четвертого ребенка тем, что пережил безвременную смерть двоих. Отныне я не буду столь самонадеянным, не стану предлагать воду тому, кто купается в океане.

От князей сразу же отправились в Мариинскую. Василий Михайлович еле вырвался из операционной и перед обходом на скорую руку перекусывал. Не доев баранку, профессор тут же рассказал, что происходило в больнице ночью и утром. Призоров доставил раненого почти сразу, но, к сожалению, было слишком поздно, чтобы спасти несчастному юноше руку, кисть пришлось ампутировать. Попутно, с уважением отметив выдержку и стойкость молодого человека, профессор высказал надежду, что здоровый, крепкий организм сможет победить начавшееся заражение крови.

— Впрочем, все не так уж плохо, — потирая руки, заверил Копейкин компаньонов. — Думаю, теперь дело зависит от него, а силу воли он продемонстрировал недюжинную.

— Вопрос в том, найдет ли он причину, чтобы захотеть жить, — покачал головой Максим Максимович. — Потерять отца, брата, любовь всей своей жизни, правую руку, наконец! Не знаю, не знаю…

— Все так плохо?

— Где господин Призоров?

— Присматривает за больным. Ни на секунду не отошел, так и сидит перед кроватью на стуле.

— Ну, пойдем и мы навестим беднягу, — встал Грушевский. — Да, Вася, что с «Голубым огнем»?

— Это тот же самый яд, который был обнаружен в крови княжны и горничной. Страшно заразная штука. Я даже и не знаю, могу ли чувствовать себя в безопасности, когда по улицам бродят эксцентричные дамочки с такими вот игрушками в сумочках! И ведь где-то они достают эту гадость! Я разбавил бриллиантином дистиллированную водичку, чтобы на первый взгляд не очень отличалась от той мерзости, что мы вынули из тайника.

Профессор достал из ящика стола нож и передал Тюрку. Грушевский не терял надежды, что кинжал удастся вернуть обратно в необъятные недра сумочки мадам Чесноковой-Белосельской. Перед дверью палаты, отведенной для арестованного, стоял на карауле полицейский. У кровати больного, прикорнув на стуле, похрапывал Призоров. Зиновий лежал на подушках, уставившись невидящим взглядом в потолок. Перенесенные мучения и душевная боль словно сняли с его лица замки, скрывавшие все эмоции этого не очень красивого, но странно притягательного молодого человека. Массивный тяжелый лоб говорил о долгих размышлениях, поисках чего-то важного. Глубокие темные глаза сверкали отблесками внутренних бурь. Пожалуй, была доля истины в характеристике Зиновия, данной ему Ольгой Николаевной, это лицо воина. Уже сейчас это решительный, суровый и сильный человек, а ведь до полного возмужания у него есть еще немало времени.

— Как вы? — спросил участливым, искренним тоном Грушевский.

— Я созрел. Валяйте, — все так же не отводя глаз от выбранной точки на потолке, пригласил Зиновий. Похоже, ему было совершенно все равно, на какие вопросы отвечать и с кем говорить, хоть с жандармом, хоть с архангелом Михаилом.

— Кто стрелял в княжну и что за знак на пуле? — моментально проснувшийся Призоров сразу ухватился за предложение. Чего нельзя отнять у чиновника, так это наглости, усмехнулся про себя Грушевский. Он обернулся к Тюрку и кивнул на Призорова, мол, экий пройдоха!

— Кто не дурак, легко догадается, что стреляли в меня. Не бином Ньютона, — устало закрыл глаза раненый. Вопрос не показался ему неожиданным или интересным. — Почему промахнулись, не знаю. Клеймо известно даже детям. Знак боевой пятерки. Максималисты. Расстреливают врагов народа. «Каратели». Дальше.

— Так вы с ними разошлись? — недоверчиво уточнил Призоров. Максим Максимович переглянулся с Тюрком. Эту возможность они упустили.

— Нет. Я с ними не сходился, — твердо поправил Зиновий.

— Зачем вы отстреливались при аресте? — искренне удивился Грушевский. Призоров раздраженно стрельнул красноречивым взглядом в его сторону, чего, мол, вмешиваетесь в процесс допроса?!

— Они не представились. Платье штатское. Думал, боевики. — Юноша и не пытался обвинять, а чиновнику стало совестно. Теперь он оглянулся на Грушевского уже виновато. Действительно, в этот раз жандармы повели себя почти так же, как преступники, которые стреляли в Зиновия и ранили княжну. — Убивать не хотел, вся обойма в воздух.

— Вы опознали человека, в теле которого нашли пули с клеймом? — Тюрк подхватил нить разговора, ускользнувшую от смущенного чиновника.

— Брат Яков, — не напускное равнодушие к смерти близкого человека сквозило в презрительном тоне допрашиваемого. В этом ответе отразилось все неуважение к высокомерному чистоплюю, мелкому и ничтожному в глазах того, кто готов был потягаться с судьбой за подлинные ценности — истинную любовь и славу, достойную древних героев.

— За что его могли убить?

— Не знаю. Он не был другом правительства. Напротив. В типографии отца тайно печатал прокламации и фальшивые документы. Конечно, только для тех, кто мог платить. Эсеры, эсдеки. Разные. Опасные людишки, особенно для того, кто боится боли и презирает невежество.

— Значит, ему платили за услуги? — Грушевский подумал о пачках ассигнаций, не пригодившихся мертвецу. — И хорошо?

— По мелочи. Ему всегда мало, — еще раз криво усмехнулся Зиновий.

— Тогда откуда у него могли взяться такие большие деньги? Нашли сорок тысяч и еще золото, — выпалил Максим Максимович. Призоров схватился за голову, кто ж так допрос ведет?! Но Грушевский и не смотрел на него.

— Не знаю, — Зиновий задумался. — К нему приходил несколько раз один. Косоглазый блондин. Ругались. Шепотом, говорили немного. Угрожал. «Если не вернешь, пеняй на себя», — это косой. Давно. Обычно Яков ездил в Петербург, чтобы передать отпечатанное и забрать плату. И здесь же потратить. Любил кабаре, артисток. «Цветы зла».

— Косой блондин? — Все трое допрашивающих переглянулись. Грушевский с Тюрком обратили внимание еще и на «Цветы». Что за место такое популярное? И артисты там, и террористы.

— Кого-нибудь еще из них знаете?

— Да. Раз видел с косым одну женщину. Акушерка, приехала в Нижний недавно. Внешне безобразная, злая, энергичная, целеустремленная. Кружок организовала, был там один раз. Птенцов вокруг собирала, в рот смотрят, уши развесили. Ерунда, говорильня, ушел, противно стало.

— Как зовут? — навострился Призоров.

— Фрума Фрумкина.

— Кто?! — открыл рот Призоров. — Бабушка?

— Бабушка, да, — подтвердил Зиновий. — И старая, и звали так все. Опасная. Не видеть ее может только тот, кто не хочет.

Призоров вскочил со стула и, вращая глазами так, что они рисковали выскочить из орбит, стал носиться по палате, как это у него было заведено в моменты особого волнения. Затем, остановившись, он пригласил знаком Грушевского с Тюрком выйти в коридор.

— Господа! — возбужденно заговорил он, прикрыв двери в палату. — Да знаете ли вы, с кем нас грозит столкнуть судьба?! Фрума Фрумкина, рецидивистка, злейший враг государства. Ее долго выслеживали, наконец смогли арестовать, в девятьсот третьем. Более того, Киевская охранка нашла в ее квартире, на которой она под видом невинной, тасскать, акушерки собирала и революционно пропагандировала молодежь, спрятанный в кухонном столе печатный станок. На допросе она сначала упорно молчала, а потом попросилась к самому генералу Новицкому, шефу жандармского управления. А в кабинете попыталась его зарезать спрятанным во время обыска ножом. Ее судили, отправили на каторгу на пять лет, но, по манифесту тысяча девятьсот пятого года, приговор смягчили, заменив каторгу ссылкой. Из поселения, куда ее сослали под надзор, она сбежала почти сразу. Можете представить, куда она направилась…

— Можем, — ответил Тюрк. — Сюда, чтобы убить генерала Спиридонова.

— Что?! — Призоров побледнел и едва не сполз по стенке.

— Пули с клеймом, — пояснил Грушевский. — Спиридонова убили точно такими же.

— Выходит, мы идем по следу… — Призоров схватился за голову. Сейчас, верно, он жалел, что согласился исполнить поручение господина Керна проследить за дочерью его бывшей жены. Вместо капризной девчонки в качестве объекта разработки ему досталась самая жестокая и непримиримая врагиня государства. Бабушка, чья фотография лежала на столе у самого Столыпина. И, по заверению министра, он будет любоваться этой «приятной» особой до тех пор, пока полиция, охранка, жандармы или сам черт не арестует Бабушку и не привлечет к суду за все ее преступления.

Тут бесшумная и тусклая, как тень, сестра сообщила, что господина Призорова ждут в его конторе по срочному делу.

— Что там еще приключилось? — испугался Призоров, будто перед ним стояла не сестра милосердия, опасная только для бактерий и пыли, а сама Немезида с мечом и длинным списком личных грехов и ошибок чиновника.

— Приехала купчиха, привезла домашних пирогов для Зимородовых, как просили сообщить, — зачитала записанное сестра, видимо, не понадеявшись на память в таком важном деле.

— Этого еще не хватало, — уныло промямлил Призоров.

— Владимир Дмитриевич, — Грушевский попытался воспользоваться ситуацией. — Надо отпустить, надо. Всех троих.

— Посмотрим, посмотрим, — отмахнулся Призоров, озабоченно скребя небритый подбородок. Но он и сам понимал, что оснований для продления ареста нет. Товарищам прокурора плевать, что настоящие слуги закона могут вот-вот сграбастать боевую пятерку. Пообещав солдату у дверей скорую смену, он помчался к себе в контору.

Не застав в кабинете Копейкина, компаньоны вышли на Литейную. Грушевский заметил, какая хорошая погода стоит на улице. Почти все горожане выехали за город на свои дачи, гонять неуклюжими деревянными молотками крокетные шары, есть землянику да купаться в мелких речках и холодных озерцах. Город захватили горничные, лузгавшие без хозяев семечки у подворотен, веселые маляры-ярославцы, массово приехавшие ремонтировать оставленные на домовладельцев квартиры, и всякого рода петрушечники, шарманщики и цыгане.

— Заморим червячка? — предложил Грушевский Тюрку при виде первой же попавшейся унылой желто-зеленой вывески трактира средней руки.

— Вы убиваете червей? — немного удивился Тюрк. — Они ведь безвредны.

— Вы со своей теткой одного поля ягода, — плюнул с досады Максим Максимович. — Будто кочерег наглотались.

— Вряд ли такой обед пойдет на пользу кому бы то ни было, — раздумчиво произнес Тюрк. — К тому же у тети изжога.

— Тьфу! — с выражением плюнул Грушевский и направился к широко раскрытым дверям трактира.

После обеда, изрядно подобрев, он прогуливался в компании с Тюрком, даже получая удовольствие от сопровождения такого молчаливого и нетребовательного спутника. Тут на них налетела стая сорок в пестрых юбках и драных кофтах. Черные, словно обугленные, цыганки и худенькие недокормыши цыганята кружились, пели, плясали и кричали что было мочи, обступив несчастных, случайно оказавшихся на тротуаре прохожих.

— Ай, господа, изволите развлечься! — смело утверждала одна цыганка в красном платке, повязанном на целый тюк черных кос поверх макушки.

— Ступай, ступай, — недружелюбно посоветовал ей Грушевский, плотнее запахивая расстегнутый по случаю жары сюртук из светлой чесучи.

— Зачем такой печальный? Дай развеселю, расскажу, что было, что будет, чем сердце успокоится!

На точно такое же заманчивое предложение, обращенное еще к кому-то, вдруг ясно и громко раздался ответ:

— Я тебе сама погадаю, милая!

Компаньоны увидели, что одновременно с ними атаке подвергся еще кое-кто, а именно одна интересная дама. Одета она была ярко и красочно. Хотя и необычно для таких северных широт. В одном географическом атласе Грушевский еще в далеком детстве приметил представителей дикого африканского племени. Название он за давностью лет запамятовал, а вот их вид врезался в его память намертво. Живописный тюрбан с хорошую тыкву на голове, кусок цветастой ткани, обернутый вокруг тела и подвязанный исключительной яркости поясом. На ногах по колено и на руках по локоть тяжелые разноцветные браслеты с бубенцами. Довершал образ узкий, бесконечно длинный шарф из зеленых страусовых перьев. В общем, в высшей степени экзотический наряд, и именно в такой была облачена старая-новая знакомая компаньонов. Правда, будучи еще прошлым вечером жгучей брюнеткой, ныне она предстала перед ними рыжеволосой бестией.

— Давай свою руку, — решительно схватила за кисть несчастную цыганку эффектно разодетая Афина Аполлоновна. — Так… бедное дитя, с детства ты скитаешься, чужая среди своих, одинокая маленькая сиротка. Вижу, злой старик с черной бородой сечет тебя плеткой… Ой, смелая какая девчушка, сбежала от него. Вот милый, со жгучими кудрями и черными очами, говорит, что любит, говорит, увезет… Ах, зачем ты ему поверила?! Зачем пошла за ним? Он предал тебя, ушел с другой, не вызволил из околоточной части. Бедная, бедная моя милая ящерка… — Афина прижала к своей впалой груди испуганную цыганку и стала причитать над ней, словно над свежим покойником. Цыганка в ужасе насилу вырвалась из ласковых объятий и мигом исчезла вместе со всеми своими соплеменниками, будто растворилась в теплом свете раскаленных мостовых.

— Эй-эй, а ручку позолотить?! — только и успела крикнуть вслед Афина.

Беззащитные компаньоны оказались перед горящим взором Афины в полном одиночестве.

Она еще издали заприметила своих знакомых, ведьмовской глаз ее вспыхнул так, что едва не ослепил бедного Грушевского. Она вся встрепенулась, распушила перья на своем страусовом боа и на полной крейсерской скорости поплыла прямо к Тюрку. В одно мгновение она вдруг оказалась рядом с ним, и даже не просто рядом, а вокруг него. Она мурлыкала, трепетала своим змеиным языком и ласково щекотала Тюрка за ушком.

— Какая нечаянная радость, — ворковала она. — Вы так внезапно вчера исчезли.

— Срочные дела, — только и сказал скромный Иван Карлович.

— А вы ведь вор! — прошипела Афина Аполлоновна, всплеснув руками, отчего ее огромная сумка на веревочных петельках прыгнула над ее медной головой, как черный воздушный шар. У Грушевского сердце в пятки провалилось, но Тюрк, молодец, ничего, держался. — Украли мое бедное разбитое сердце… одно из девяти.

— Согласно научно достоверным источникам, у Homo Sapiens сердце чаще всего бывает только одно, — резонно заметил Тюрк.

— Ботаник…

— Биолог, вы хотели сказать?

— Милый, ну неужели я не смогла вас заинтересовать? — отказывалась поверить Афина Аполлоновна.

— Вы на меня очень сильно… действуете, — вынужден был честно признаться Тюрк.

— Просите, и вам откроются врата Дамаска… в моей квартире, — жарко пообещала Афина.

— Лучше прямо здесь.

— А вы оригинал!

— Чаще меня называют скучным, — заметил Тюрк. — Итак, если вы согласны, ответьте, пожалуйста…

— Ах… — разочарованно отпрянула Афина Аполлоновна, возмущенно встопорщив зеленые перья. — Значит, просто поболтать? Странно, вы первый, кто не подчинился моим желаниям. Обычно поймать мужчину очень просто. Сначала надо доказать, что у меня красивая Душа, потом, что он Гений, но, кроме меня, этого никто не понимает. А уж остальное делает красивое белье и элегантная обувь.

К концу монолога она развила все свои кольца вокруг Тюрка, и Грушевский смог наконец выдохнуть воздух из груди. Этот абордаж, закончившийся полным афронтом, вконец истрепал нервы плохо спавшего Максима Максимовича. Или это жара так на него действовала? Хотя он заметил, что берилл на длинной цепочке был все так же при Афине, может, все дело в нем? Ведь предупреждала же брошюра о магнетизме насчет амулетов!

— Я иду на вечернее представление в «Цветах зла». Играю маленькую рольку, — заманчиво глянула на Тюрка из-под ресниц Афина. — Хотя так и хочется вас наказать.

Были художники, которые в своих картинах живописали манерный восемнадцатый век, а эта особа с выбеленным лицом, угольными мушками и жеманной томностью им жила.

— Кстати, в издательстве «Сириус» вышли мои «Амулеты», хотите, я подарю вам экземпляр с автографом?

— Хотим, — загорелся Грушевский.

— Письмо было одно, и я его не сжигал, — наконец отреагировав на стихи, Тюрк вынул из кармана записку, которая очутилась там прошлым вечером, — вот оно.

— Оставьте себе, — позволила госпожа Чеснокова-Белосельская. — Так что за вопросы?

— У кого можно приобрести редкие вещества и препараты?

Афина застыла, затем бросилась осматривать свою сумочку. К вящему удивлению Грушевского, кинжал лежал там, где, как и предполагала хозяйка, он должен был находиться. Вынув его, она ловко взялась за его литую рукоять с таким видом, словно прямо сейчас готова кого-нибудь им пронзить. Каким чудом Тюрку удалось вернуть кинжал в сумочку Афины, Грушевский так и не понял. Видимо, Тюрка, в отличие от Максима Максимовича, ни на секунду не отвлекали смелые маневры роковой красавицы. Что за человек, удивлялся Грушевский, просто невозможная выдержка!

— Не понимаю, о чем вы? — невинно пожала плечиком кокетка. — Мне пора, господа, прощайте.

И она упорхнула в наступающие сумерки, шурша зелеными перьями боа.

— Коля написал, что открываются «Цветы зла» не раньше одиннадцати, но все «не фармацевты» прибывают к двенадцати. — Грушевский взглянул на свои карманные часы. — Поедем к Призорову, успеем поздороваться с Домной Карповной.

В конторе Домна Карповна сидела в зале ожидания для посетителей за деревянным барьером. На коленях она держала корзинку, голова ее была повязана платком, как у простой бабы. Рядом с ней, гордо запрокинув голову, сидела барышня с презрительным выражением на милом юном личике. В ее руках была только коробка конфет, перевязанная широкой алой лентой. Всем своим видом она демонстрировала презрение к месту, в котором находится, и ко всем, кто ее окружал, для купчихи она исключений не делала. Время от времени из кабинета письмоводителей выглядывал Призоров, но, увидев ее, мгновенно прятался обратно, как кукушка в часах. Грушевский кинулся здороваться с купчихой.

— Домна Карповна! Что вы здесь, как?

— Приехала навестить Петеньку и передачу привезла. Огурчиков, саек домашних. Господин Призоров отказал, пока нельзя, говорит. Вот, сижу, жду.

— И совершенно напрасно сидите! — высунулся Призоров. — Я сказал, не скоро. Не скоро еще, понимаете? Приезжайте через недельку, через две. А еще лучше, ждите вызов. А вам, mademoiselle Леденцова, я уже давно сказал, что вашего жениха отправили в Петропавловскую крепость, туда теперь носите свои конфеты.

— Жду, — снова пояснила Грушевскому Домна Карповна и тяжело вздохнула. Кондитерская девушка с конфетами встала, испепелила взглядом дверь, но, не дождавшись ни дыма, ни искр, гордо развернулась на каблуках и вышла из конторы, не проронив ни слова.

— Что-нибудь еще у вас произошло, Домна Карповна? — участливо спросил Максим Максимович.

— Проверила я старца-то нашего, — печально призналась купчиха. — Мельхиседека хотелось осадить. Думала, что нетленность его удостоверю и аромат мирры услышу, когда склеп панинский отворяла. Так сразу и замолчат враги.

— Не огорчайтесь, Домна Карповна…

— Еще в гробу лежало вот это. — Купчиха порылась в корзинке и достала сверток.

Грушевский с замиранием сердца развернул несколько слоев дерюжки и на дне нашел смятый подвенечный убор. Лепестки флердоранжа потемнели и почти все облетели, оставив подобие тернового венца. Максим Максимович живо оглянулся на Тюрка, который склонился над его плечом, тоже разглядывая венец.

— Подождите здесь, Домна Карповна, — сказал Грушевский. — Авось мы поможем. И не сильно горюйте за старца. Ложкин у вас все равно молодец. Княжну-то ведь он нашел и еще кое-кому поможет.

И Максим Максимович пошел на приступ призоровской крепости. Только после целого часа горячих препирательств Призоров позволил ему переговорить с Зимородовым, а сам, как только остался один, принялся названивать всем вышестоящим инстанциям, чтобы прозондировать, как выгодней для себя представить дело начальству. В камере купца обстановка была такой же унылой, как и в остальных. Но сам узник производил совсем другое впечатление. Рукава его свежей рубашки были закатаны по локоть, буйная шевелюра, хоть и уложенная самой природой, а не опытной рукой парикмахера, как в день несостоявшегося венчания, теперь яснее отражала его сущность — неукротимую, медвежью и упрямую. Зимородов, видимо, заканчивал гимнастику и, как мельница крыльями, размахивал руками, разминая богатырские плечи.

— Господин Зимородов, — начал Грушевский. — Когда вы пришли той ночью перед венчанием к княжне, что именно она вам говорила и как была одета?

— Полностью готова предстать перед алтарем, — проговорил Зимородов. Отсутствие спиртного и заключение в камере сказалось и на его внешности, и на поведении. Он стал еще более мрачным, в его облике появились черты страдальца. Этак Зимородову не сложно будет подыскать себе другую несчастную девушку. Особенно если у нее будет еще и сестра.

— Даже венец был на ней. Это, может, меня и подтолкнуло признаться в любви к Ольге Николаевне. А она что ж, говорит, господин Зимородов, опоздали. Простите, что сразу не решилась вам отказать. Но теперь презрение к вам добавило мне смелости. Мерси вам за все. А платье я, мол, примерила по женской слабости. Жаль будет не посмотреться, какой бы я в нем дурочкой выглядела. Ну, здесь меня и накрыло, такое бывает со мной, как забытье какое.

— Как в тот прекрасный день, когда вы чуть не придушили сестру вашей жены? — едва сдерживаясь, проговорил Максим Максимович. Но Зимородов проигнорировал вопрос.

— Остановился, когда хрипеть перестала. Да хорошо, вспомнил, что мне-то другую ведь и надобно. — Зимородов закончил упражнения и надел жилет, тщательно застегивая пуговки и поправляя рубашку. — Однако непривычно, знаете, когда меня используют, а не наоборот. Ну да впредь наука будет, расчет, он ведь для двух сторон. Как на торгах — главное, кто кого обсчитает.

— Кстати, ваш другой расчет тоже даром пропал, — язвительно заметил Грушевский. — Ольга Николаевна замуж вышла. Откровенно говоря, ума не приложу, на что вы рассчитывали в ее случае.

— Расчет как всегда прост, на деньги, — задумавшись, насупился купец. Но тут же поднял голову и, хитро прищурившись, улыбнулся Максиму Максимовичу. — Стало быть, не судьба. Ну, ничего, наша сторона всегда верх возьмет.

— Значит, говорите, венок на ней был?.. — передернувшись от такой самоуверенности, уточнил еще раз Грушевский. Скорее всего, о яде, пропитавшем венец, купец не имел никакого понятия, он никак не реагировал на расспросы о нем, ничем не показывал волнения. — Ну да бог вам судья. А земные власти, скорее всего, вас отпустят.

— Это уж не извольте сомневаться, — с улыбкой заверил Зимородов, вольготно развалившись на убогой кровати, словно сидел в своем Лошадином кабинете. — Дела надо делать, не могу позволить себе долго здесь прохлаждаться. Отдохнул, и будет. Я уж и нажал на кого следует, шестеренки закрутились.

Он оказался прав. Неизвестно, каким образом и на кого нажал Зимородов, но «шестеренки» таки закрутились. Как только Грушевский вышел в коридор, к нему подскочил Призоров с последней новостью. Ему-де разрешили, то есть нет, он решил отпустить подозреваемых.

Зимородов вывалился из камеры, потянулся, будто находился на отдыхе, потер ладони и сообщил, что отправляется в «Вену» пообедать, всех желающих милостиво просит присоединиться. Из кабинета высунулся радостный письмоводитель, но Призоров вовремя схватил его и чуть не за шиворот втащил обратно.

— Пойдем, Петька, со мной, — позвал купец сына, тоже вышедшего из камеры. — Доказал породу зимородовскую — на отца покушался, под законом состоял, хвалю! Будем вместе дела делать теперь. Да не дичись, прощаю за все, так и быть!

— И я вас прощаю, — поклонился отцу Петя. — Но дела у нас с вами разные. И дороги тоже.

— Ишь ты! — усмехнулся купец. — Смотри не передумай, обратно не приму. А то поедем со мной нутро пересохшее промочить, я тебя с Шуркой-зверем познакомлю, лихо канкан пляшет!

Приглашение выглядело скорее издевательством, поэтому в подскочивший неизвестно откуда экипаж он сел в полном одиночестве.

— Гони в «Донон» или в «Медведь», куда ближе, да не жалей лошадей, не обижу! — гаркнул Зимородов так, что стекла зазвенели в конторе.

Освобожденного Петю встретили объятия Домны Карповны. Однако он тоже предпочел выйти в одиночестве, как и его отец. Более того, юноша снял свои ботинки, отдал их тетке и поклонился Грушевскому в ноги:

— Пойду искать святое место, стану монахом, — бледный юноша совсем высох за несколько дней заключения, даже в довольно сносной камере, на него вся эта история произвела противоположный эффект, чем на его отца. — Помните, как вы говорили про добро? Я много думал.

Несчастная Домна Карповна, глядя на племянника, роняла крупные слезы, но ни одного слова возражения на такое решение у нее не нашлось. Казалось, что скорее она сама босоногой пойдет вслед за Петей.

— Ничего-то вы не поняли, Петр Андреевич, — вздохнул Грушевский, покачав головой. — Непротивление злу еще не есть добро.

— Раньше я слышал Бога, потом только графиню Панину. Здесь она наказала мне впредь слышать только Его.

— Значит, Марья Родионовна снова навещала вас? — похолодел Грушевский.

— Как и вас.

Петя вышел из конторы, словно повинуясь одному ему слышимому зову гамельнского крысолова. В какую-то реку войдет этот мальчик, мелькнуло в голове у Грушевского. Купчиха поплелась вслед за племянником, утирая слезы концами узелка в руках. Максим Максимович еще раз вздохнул. Домна Карповна обрела следующего своего юродивого, о чем, как говорится, молилась…

— Ну что, радуйтесь, отпустил я ваших подзащитных, — пробурчал Призоров.

— И Кузьму Семеновича?! — несказанно обрадовался Грушевский.

— Этого нет, — заупрямился чиновник. — Венок спрятал он. Хоть он и не отравитель, но способствовал сокрытию важной улики. Если господин Зимородов не станет возбуждать уголовное дело против сына, то скатертью им всем дорога. Что вам до лакея, у нас дело серьезное наклюнулось, сейчас поважнее птицы на примете…

Впрочем, о дальнейшем Призоров умолчал. Против того, чтобы Грушевский с Тюрком посетили «Цветы зла», он возражений не нашел.

— Однако, господа, никакой самодеятельности в случае чего!

— Да ну, Владимир Дмитрич, что мы, маленькие? — оскорбился Максим Максимович.

На прощание он забежал в камеру, где томился Кузьма Семенович, пожал ему руку. Тот как-то разом весь обрюзг, потерял былой лоск и ухватистость. А как, бывало, форсил в Свиблово…

— Не падайте духом, — посоветовал Грушевский арестанту. — Найдем убийцу Фени.

— Мы народ простой, — безразлично пожал плечами лакей. — Если уж княжну кто загубил, и то не нашли…

— Ищем, ищем. Вот, нашли же, кто душил, найдем, кто стрелял, отыщем и отравителя!

— Вы не серчайте, Максим Максимович, а только не могу я в это поверить. — Кузьма Семенович сидел на кровати так, словно все грехи мира лежали на его плечах. — А хоша и найдете душегуба этого, который их обеих обидел, так ведь не вернется же ко мне моя Феня. Нет, как ни крути, все одно!

— Вы лучше подумайте, что потом делать будете, когда вас выпустят, и веселее станет. — Грушевский уж и не знал, чем утешить страдальца.

— Что тут думать, останусь я в Петербурге, — ответил лакей, видимо, он уже все для себя решил. — Средства на открытие мелочной лавки пущу. Без Фенечки, правда, теперича буду. Хоша оно совсем иной коленкор будет, да что уж…

И он с тоской махнул рукой в сторону своего пропавшего счастливого будущего, в котором все у него было, и женушка с соболиными бровями вразлет, которая первая снимает пробу с бочонка квашеной капусты, и детишек полон дом. Грушевский пожелал ему удачи и попросил в случае чего обращаться к нему без всякого стеснения. С тем и вышли компаньоны из конторы.

Всего через полчаса они подъехали к дому на Гороховой без всякой вывески. Доведись Грушевскому самому искать адрес, он бы вряд ли нашел его, хотя прожил на этой улице несколько счастливых лет. Пройдя через два двора, они спустились в полуподвальное помещение с низким сводчатым потолком, стены которого были раскрашены невероятными фресками и всевозможными надписями. Зачитавшись неизвестными ему стихами с очень известными автографами, Грушевский едва не упал, наткнувшись на столик. Вместе с компаньонами зашел господин с наружностью ветеринарного врача. Видимо, один из «фармацевтов», подумалось Грушевскому. Даже под присягой он не смог бы с точностью вспомнить, с каких пор он приписал себе право самого себя не причислять к этой позорной категории. Может, с тех самых, как он имел счастье созерцать колдовской танец Афины Аполлоновны? Или еще раньше, когда провожал на Николаевском обворожительную Ольгу Николаевну? А может еще раньше, когда так и не дождался венчания княжны Саломеи и поклялся Коле раскрыть тайну ее смерти?

«Ветеринар», разинув рот, оглядывался вокруг и так же, как Грушевский, едва не упал, споткнувшись. И немудрено, в зале было достаточно темно. Вдоль стен стояли длинные диваны. На низких столиках — хрустальные бокалы с двумя черными розами в каждом. Сафьяновые стулья вокруг столиков были почти все уже заняты.

— Рубль! — вдруг услышал Грушевский знакомый высокий голос.

— Что, простите? — учтиво переспросил он у Василиска Гнедова, на чью ногу он только что едва не наступил.

— Дайте рубль в долг, — потребовал Гнедов. Он был уже довольно не в себе, по причине нескольких коктейлей, пустые бокалы от которых стояли перед поэтом в ряд.

— Видите ли… — начал Грушевский объяснять поэту свою теорию о том, что не следует давать и брать в долг у людей, не очень хорошо и долго знакомых. С деньгами тоже все было забавно в этом странном заведении. Насколько мог понять Грушевский, некоторые посетители проходили бесплатно, вот, например, этот самый поэт Василиск Гнедов вряд ли платил за вход. Тогда как несчастный «ветеринар» раскошелился на целых три рубля, как в ложу бенуара Императорского театра. А флигель-адъютант, вошедший перед ним, и того все двадцать пять рублей выложил. Впрочем, его парадные офицерские сапоги стоили дороже, чем эта кругленькая сумма, за которую рабочему на заводе приходилось горбатиться целый месяц. Много было помещиков, таращивших глаза во все стороны. Видимо, они в своих провинциях начитались всяческих статей про богему в журнале «Нива» или «Природа и люди». На сцене шел отрывок из моднейшей на тот момент пьесы господина Пшибышевского «Вечная сказка».

— Пожалуйста. — Тюрк прервал лекцию Грушевского и протянул требуемое Василиску. Они шагнули к свободному столику, за которым сидел Коля и сигнализировал только что вошедшим компаньонам с целью привлечь их внимание.

— Пришли! Вот славно, я переживал, что не успеете. Присмотрите за Фиделькой. — Он сунул собачонку в руки Максиму Максимовичу. — Мне надо за кулисы, кое-что пришло в голову насчет моей репризы. Вот в блюдечке печенка, если Фиделька раскапризничается. Скоро должна подъехать Ольга Николаевна, передадите собачку, если я не успею закончить.

Деятельный мальчик моментально исчез в сумерках, наполненных смехом, дымом и шумом разгоравшегося веселья. Вскоре в зал вошла эффектная пара молодых супругов Спиридоновых. Ольга Николаевна словно подсветила подвал мириадами золотистых огоньков. Ее серебристый смех и мелодичный голосок разливались по кабаре, сверкая, как россыпи жемчужин и блесток.

— Милая, милая Фиделечка, — воскликнула она обрадовано, заметив и схватив на руки левретку, дрожавшую на ладонях Грушевского. У него было чувство, что его освободили от крысы, незаметно под столом он вытер руки носовым платком. — Как же я по тебе скучала, а ты скучала? Скучала, скучала, маленькая моя! Спасибо, спасибо вам, что сберегли милую мою Фиделечку…

Ольга Николаевна расцеловала собачку, как любимейшую тетушку. Потом, наклонившись над Грушевским, тихонько прошептала ему на ухо:

— Умоляю, отыщите Колю, пусть он поскорее уведет из зала Сереженьку!

— Что такое?

— Тише, тише, он все услышит. Видите ли, я заметила здесь, в зале, человека, который зимой убил Сережиного отца. Вон там, за столиком у самых дверей. Ох, это все тринадцатое число, я так и знала, что-нибудь произойдет, кого-нибудь точно убьют!

За указанным столиком сидел тот самый косоглазый железнодорожный рабочий, которого видел Грушевский на станции в Свиблово.

Все случившееся далее пронеслось перед глазами Грушевского, словно поезд мимо стоящего на перегоне зеваки. Тюрк моментально исчез, и через пару секунд у столика появился Коля. Схватив Сергея Спиридонова за рукав, он потащил его за кулисы под предлогом того, что нужно срочно подправить испорченную декорацию, необходимую для следующего номера. И, надо сказать, вовремя, так как новоиспеченный муж уже стал недовольно поглядывать на Грушевского, над которым буквально повисла его жена и что-то интимно шептала ему на ушко. Услышав, однако, что срочно требуется его профессиональная помощь, тем более в деле, в котором ему не было равных, он сразу же вскочил и без лишних слов последовал за Колей. Он им всем покажет! Сергей Спиридонов против всякого шаманства в искусстве и всегда готов доказать, что настоящий художник не нуждается в долгих медитациях и гробовой тишине и может написать очередной шедевр даже под колесами мчащегося поезда!

Ольга Николаевна облегченно вздохнула, когда угроза скандала миновала, и заказала Аи.

— Вы уверены, что это он? — незаметно оглядываясь на Хмурого, спросил потрясенный Грушевский.

— О да, совершенно! Они ведь зачитали смертный приговор, прежде чем застрелить несчастного генерала Спиридонова! Причем на глазах семьи. Мы с Сережей уже сидели в коляске, а генерал с супругой только что вышел из парадной.

— Но позвольте… Я не знал, что они так свободно разгуливают после этого ужасного злодеяния, да еще в таких местах!

— Что поделать? Общество считает, что все, кого преследуют жандармы, друзья свободы. Но Сережа поклялся убить их, если встретит.

— Не лучше ли позвать полицию?

— Что вы, такой дурной тон, мы же не доносчики! — Ольга Николаевна осушила бокал и попросила еще один. — Как я боялась этого тринадцатого числа!

Но тут Тюрк обратил внимание Грушевского на то, что Хмурый исчез со своего места. Компаньоны выскочили на улицу и бросились через дворы на Гороховую. За ними спешно вышел еще один посетитель, тот самый «ветеринарный врач», с которым они одновременно зашли в кабачок. Он, так же как и компаньоны, куда-то торопился. Выбежав на тротуар, он оглянулся. Курьер в форменной малиновой курточке с номером на бляхе незаметно кивнул «ветеринару» и указал головой направление, в котором удалялся в темноте сутулый светловолосый человек.

Переглянувшись, Тюрк с Грушевским бросились к «Серебряному призраку». Друзья нырнули в машину и стали напряженно ждать. Хмурый тем временем быстро вскочил в пролетку, дожидавшуюся его, как видно, в условленном месте, и рванул с места в карьер по направлению к Невскому. «Ветеринар» заметался в поисках извозчика, но, кроме «Серебряного призрака», транспорта поблизости не было. Когда компаньоны проезжали мимо него, Грушевский крикнул:

— Да садитесь же скорее, мы его догоним!

Не задумываясь, шпик вскочил в салон, и Тюрк дал по газам. В какой-то момент, когда они через Невский выехали к реке, показалось, что преследуемым удалось оторваться от сыщиков. Но Тюрк сказал своим, как всегда, монотонным, немного гнусавым голосом:

— Полагаю, я знаю, куда они едут.

Действительно, через несколько минут обрадованный шпик заметил впереди ту самую пролетку. На Калашниковской набережной они проехали контору ломовых извозчиков и свернули в следующий двор. Бросив мотор, они втроем побежали во двор прямиком к флигелю. Мимо, гикая, пронесся извозчик на мигом развернувшейся пролетке, едва не сбив при этом Тюрка с Грушевским. «Ветеринар», ловко отскочив, вытащил свисток и засвистел что было мочи прямо на ходу. Не останавливаясь, он вынул револьвер и толкнул дверь флигеля ногой.

— Врешь, не уйдешь, — пообещал он через плечо вслед пролетке. Тюрк с Грушевским последовали за отважным шпиком.

Но как только они вошли в дом, их встретили несколько выстрелов из-за печки. Раненный в локоть «ветеринар», застонав, отскочил к дверям, но наткнулся на Грушевского. Максим Максимович тут же подхватил его под мышки и выволок из-под обстрела. Во двор уже бежал Желтобрюхов, заслышав свисток дворника, который подхватил трель шпика. Тюрк едва остановил казака.

— Есть у вас в части телефон? — спросил Грушевский.

— Так точно, — прорычал Желтобрюхов.

— Бегите, вызывайте господина Призорова, скажите, что его человек ранен. Скажите еще, Хмурый засел во флигеле, да живей, голубчик, живей!

Ополоумев от внезапной стрельбы и вида старых знакомых, Желтобрюхов козырнул и, неуклюже переваливаясь, побежал через подворотню на Калашниковскую. Дворник боязливо выглядывал из-за угла, рискуя вывихнуть шею. Уже через считанные минуты подоспел наряд с Призоровым во главе. Раненого, которого Грушевский наскоро перевязал оторванной от рубашки полоской ткани, на первом попавшемся ломовом извозчике отправили в Мариинскую больницу.

— Что там? — озабоченно спросил встревоженный Призоров. По всему было видно, что это его первая полевая операция. Голос его непроизвольно подрагивал, крепко сжатые губы немного побелели.

— Засел в доме Хмурый, — сказал Грушевский. — Выстрелил два раза, из пистолета. Есть ли оружие еще и сколько патронов, неизвестно.

— Попробуем взять штурмом, — решил Призоров и кивнул полицейским из наряда. Желтобрюхов погладил усы.

— Вызовем пожарных, вашбродь, — предложил городовой. — На рожон лезть отсюда все равно что перепела подавать на тарелочке.

— Давайте потушим весь свет, — предложил Тюрк. — В темноте он нас не увидит. Если шуметь не будем, сможем проникнуть в дом неожиданно.

— И то дело, — обрадовался Желтобрюхов и пополз по-пластунски к дворнику.

Вскоре погас свет газовых фонарей у подворотни и свет в квартире дворника. Призоров перекрестился, и шестеро нападавших бесшумно подобрались к дверям. Желтобрюхов поднялся по стенке и по команде Призорова распахнул дверь. Двое полицейских вбежали внутрь, раздалось несколько выстрелов, и, наконец, один из полицейских закричал изнутри:

— Кажись, убили, вашбродь!

Все остальные разом ворвались в дом. Жандарм чиркнул спичкой. Вошедший первым полицейский лежал на полу, схватившись за ногу, но показывал знаками, что ранен легко. Тут вдруг из смежной комнаты навстречу вошедшим бросился Хмурый, стреляя из браунинга. Но патронов у него осталось всего два. Одна пуля вжикнула над головой Тюрка, вторая впилась в потолок, обрушив кусок штукатурки на головы нападавшим. Мнимо убитого Хмурого, оставшегося теперь без оружия, повалили на пол и скрутили, но тут в полутьме вспыхнул огонь, и раздалось еще два оглушительных выстрела. Не ожидавшие, что в доме прячется второй преступник, полицейские едва не поплатились за свое легкомыслие. Спасла их только молниеносная реакция Желтобрюхова. Он открыл ответный огонь, сопровождая выстрелы боевым устрашающим кличем.

Преступник успел забежать в комнату, откуда донесся металлический скрип опускаемой лестницы. Грушевский закричал:

— Чердак! — и бросился за злоумышленником. Что его заставило так поступить, он и сам потом объяснить не мог. Ведь у Максима Максимовича, в отличие от Тюрка, не было даже дамского пистолетика.

Однако преступник успел поднять за собой лестницу и забаррикадироваться на чердаке. Теперь полицейские сами оказались в ловушке. Террорист с чердака контролировал входную дверь, не позволяя им выйти наружу. Методичные выстрелы гремели каждый раз, как только кто-нибудь оказывался в зоне поражения. На чердаке имелось слуховое оконце, через которое и велась пальба.

Призоров решил пойти на хитрость и взломать люк, пока преступник обстреливал вход, но тот, догадавшись о маневрах с лестницой, обстрелял его и убил полицейского, которому пуля попала в живот. Призорова ранило в щеку. Прибыло подкрепление, выломали решетку в окне, через образовавший проем выбрались из западни. На предложение сдаться по-хорошему преступник прокричал гневным и срывающимся от напряжения голосом, что анархисты не сдаются. Все это время террорист продолжал отстреливаться, намерения сдаваться не выказывал. Вскоре подъехали пожарные, они стали заливать чердак водой. Оглушенный и почти захлебнувшийся террорист выбрался к оконцу и схлопотал две пули, одну из них в голову. Она оказалась смертельной.

Каково же было удивление агентов, когда они, наконец, увидели вблизи того, кто оказывал им такое ожесточенное сопротивление, ранив троих из них и одного убив наповал. Это оказалась пожилая женщина с совершенно седыми, мокрыми от воды волосами. Кровь еще вытекала из раны, полной кусочков мозга и осколков черепной коробки. Мертвые глаза с ненавистью Медузы Горгоны взирали на удивленных полицейских. В руках она сжимала маузер и браунинг, без единого патрона. Черный драдедамовый полукафтан распахнулся, неприметное платье было все в грязи.

— Да, это и есть знаменитая Бабушка, — мрачно проговорил Призоров, прижимая к ране на щеке носовой платок, уже весь пропитавшийся кровью.

— Вам бы к врачу, Владимир Дмитриевич, — прокричал Грушевский, все еще оглушенный пальбой. — Поедемте в Мариинскую.

— Едем, — быстро согласился Призоров. — Там нас еще раненый Хмурый дожидается.

Мариинская больница уже кипела, полная филеров, полицейских, чиновников. Все были взволнованы и слегка смущены.

— Где он? — Призоров выглядел весьма геройски в повязке вокруг головы, с большим комком ваты на простреленной щеке.

Войдя в охраняемую палату без окон, Призоров сел перед кроватью, на которой сидел уже закованный в кандалы преступник.

— Кто вы такой, и как ваша фамилия? — пристально глядя на террориста, строго спросил Призоров.

— Нет, скажите мне, кто вы такой, милостивый государь! — закричал Хмурый. — Какое право имели эти люди стрелять в невинного человека, задерживать меня и сажать в кандалы? Я Мельгунов, Юлиан Марьянович, вот мой паспорт, выданный нижегородским губернатором. Я буду жаловаться!

Призоров назвал себя, еле сдерживаясь. Какой нахал!

— Никакой вы не Мельгунов, — проговорил, взяв себя в руки, Призоров, далеко еще не уверенный в своих словах. — Вы Фрол Петрович Сидоркин. Я вас знаю. И охранное отделение в Гнездниковском переулке вас хорошо знает, они вас уже арестовывали.

Тут Хмурый как бы осел. Может, сказались последствия ранения. Может, он не ожидал такой осведомленности от своего противника.

— Я не желаю давать никаких объяснений, — еле слышно прошептал он.

— Это ваше дело, — ответил Призоров и приказал произвести досмотр.

Товарищ прокурора сидел в углу палаты и зорко следил за ходом дознания. Из кармана сюртука у господина «Мельгунова» вынули браунинг с последним застрявшим патроном. Пули, найденные на месте поимки преступника и вынутые из оружия, имели специальный знак — букву «К» в круге с пятью лучами. В канале ствола также обнаружили налет от выстрелов. В бумажнике лежало шестьсот рублей и пятьсот франков. К ним приобщили записную книжку с шифрованными пометками, пузырек с бесцветной жидкостью и два паспорта на фамилию Мельгунов, из которых один заграничный, оба — высокопрофессиональные фальшивки. Хмурый с мрачной сосредоточенностью следил за обыском и составлением протокола, время от времени вскидывая глаза на кого-нибудь из присутствующих, словно стараясь запомнить врагов в лицо. При прочтении протокола, датированного тринадцатым числом, он с саркастической улыбкой буркнул:

— Надо же, у жандармов и тринадцатое — счастливое число!

После допроса закованного в кандалы преступника препроводили в жандармское управление. Обычно кандалы в России, в отличие от Европы, не практиковали, но для Мельгунова сделали исключение. Преступник театрально поцеловал железо и отбыл в городскую тюрьму. Имен и фамилий остальных террористов из его боевой пятерки так и не узнали. Мельгунов упорно отмалчивался.

— Поздравляю, — под конец сказал Грушевский, выходя вместе с Призоровым на Литейный. — Отличная работа, думаю, начальство оценит это.

— Бросьте, кто остальные члены пятерки, нам неизвестно. Знаю я таких, как этот Мельгунов. Будет молчать, хоть кол на голове теши. А ведь остальные могут совершить еще не одно преступление.

— Но ведь вы нашли Фрумкину и этого Хмурого, стало быть, и остальных сможете. Значит, не такие уж они неуловимые, — подбодрил Призорова Максим Максимович. — Всегда есть надежда, и всегда может случиться чудо.

— Знаете, — печально ответил Призоров, — я ведь не знал, что служба будет такой… Когда поступал, думал, что это дело чести, а жандармскую работу все мы, офицеры, считали интересной и престижной. Хороший оклад, голубой мундир… Чтобы поступить на учебу, надо было быть потомственным дворянином, окончить по первому разряду военное или юнкерское училище, прослужить в строю не менее шести лет, не быть католиком и не иметь долгов. По всем параметрам я подходил, но все равно настолько был неуверен в поступлении, что давал на чай знающему старичку, который служил курьером в Штабе Отдельного корпуса жандармов, что у Цепного моста против церкви Святого Пантелеймона. Давал только для того, чтобы он отвел меня к старшему писарю за списком литературы, лишь вызубрив которую и можно было пройти собеседование по проверке уровня общего развития. И еще он рассказал про вопрос, который из года в год задает всем поступающим один хитрый преподаватель. Что написано на спичечном коробке?

— «Акцизный бандероль для помещения не более 75 спичек», — машинально ответил Тюрк. Грушевский замахал на него руками.

— Вот видите? — уныло кивнул Призоров. — А я сам без подсказки ни за что не ответил бы…

А далее произошло то самое чудо, на которое уповал Грушевский, и случилось оно скорее, чем даже в самых радужных мечтах Призорова. Правда, оно было не совсем таким, как предполагал добросердечный Максим Максимович. Барышня, рассматривавшая книги в развале перед больницей, прислушивалась к разговору мужчин. Грушевскому это показалось странным, и он внимательнее взглянул на нее. Тут же его седые усы раздвинулись в широкой улыбке, и он радостно воскликнул:

— Сонечка! Здравствуйте, какая приятная и неожиданная встре…

Но договорить он не успел. Как не успела исчезнуть с его добродушного лица радостная улыбка от неожиданной встречи с госпожой Колбаскиной. Потому что барышня откинула за плечо свою толстую косу, вынула из сумочки пистолет и проговорила дрожащим детским своим голоском:

— Господин жандарм, ваш приговор — смерть! — и выстрелила в Призорова.

Слава богу, что у Тюрка были такие длинные ноги. Он моментально среагировал и ударил ботинком по оружию. Поэтому пуля, вместо того чтобы попасть прямо в сердце Призорова, просвистела над его ухом. Тюрк выбил пистолет из рук террористки. Грушевский наконец опомнился и перестал улыбаться.

Присутствовать на допросе задержанной госпожи Колбаскиной Грушевский в себе сил не нашел. Судя по словам Призорова, который и поведал о результатах дознания компаньонам, как непосредственным участникам драматических событий, Софья Колбаскина оказалась более разговорчивой, чем Хмурый.

Она рассказала, что в их пятерке, главой которой была та самая Бабушка, состояли членами, кроме нее, также Мельгунов, Яков Радлов, отвечавший за фальшивые документы и печать прокламаций, и еще один человек. После убийства Спиридонова в Петербурге следующей их жертвой должен был стать московский градоначальник, которого поклялась убить Фрумкина. Деньги, найденные во флигеле на Калашниковской, были украдены у пятерки Яковом Радловым. Без этих денег, выделенных партией максималистов-анархистов, убийство в Москве оказалось под угрозой срыва. Самим членам боевой пятерки совершать эксы[13] строго воспрещалось, чтобы не навлекать заранее подозрений и не срывать тем самым выполнение их главной задачи — убийства высших чинов государства. Да и прощать такого наглого воровства революционеры не намеревались. Сначала Яков послал их по ложному следу. Якобы это его брат Зиновий, из ненависти к нему и презрения к священной борьбе за права и свободу народа, украл деньги, а Яков лишь невинная жертва. Проследив за Зиновием, Хмурый даже стрелял в него, но промахнулся и ранил девушку, которая в тот момент была с Зиновием.

Фрумкина заподозрила Якова и сама застрелила его. Деньги найти они тогда же не успели, поэтому вернулись за ними этой ночью. О последнем, пятом, участнике боевой пятерки mademoiselle Колбаскина отзывалась презрительно. Он участвовал не столько сознательно, сколько надеясь на вознаграждение или возможность прославиться. К тому же он был неуправляем и часто отходил от намеченного плана, преследуя свои личные цели. Например, когда ему поручили следить за Зиновием в Свиблово, он вместо этого флиртовал с горничной. Да и вообще, рано потерявший отца и воспитанный трепетавшими перед ним матерью и двумя сестрами, новоиспеченный «революционер» отличался вздорным нравом, дешевыми капризами и частыми бурными истериками, весьма неудобными в подпольной работе.

— И кто же этот пятый член пятерки? — широко раскрыв глаза, спросил Грушевский.

— Мы за ним следили. Он, к сожалению, пропал из нашего поля зрения. Уже неделю как не появлялся на своей квартире, видимо, почуял неладное и осторожничает. А может, и вовсе решил залечь на дно. И теперь мы рискуем потерять его навсегда. В наших картотеках он проходил под кличкой Поэт, настоящая фамилия Померанцев.

— Что?! Викентий? — воскликнул сам не свой Максим Максимович.

— Он самый, — насторожился Призоров.

— Мы его видели не далее как вчера! В доме госпожи Чесноковой-Белосельской! Той самой, с кинжалом.

С тем же самым нарядом полицейских, с которым Призоров брал приступом флигель на Калашниковской, усиленным еще и Желтобрюховым, они отправились в квартиру на Моховой. Позвонив в дверной звонок, они долго ничего не слышали. Наконец, дверь открыла горничная, видимо, не привыкшая к столь ранним посещениям. Госпожа Чеснокова-Белосельская почивала. Горничной велели пригласить ее в гостиную, но строго-настрого запретили говорить, кто именно пришел. Через несколько минут в гостиную вошла в черном кружевном пеньюаре сама Афина Аполлоновна. Только теперь, как заметил Грушевский, она была уже блондинкой. По всей видимости, все время, пока господа ее дожидались, ушло на то, чтобы нанести макияж в стиле вамп. Призоров с непривычки слегка оторопел, а Желтобрюхов, далекий от богемы, и вовсе очумел и перекрестился.

— Чему обязана? — просипела Афина Аполлоновна, выпуская дым из сигареты на длинном мундштуке.

— Вам известно местопребывание Викентия Померанцева? — строго спросил Призоров, несколько придя в себя и откашлявшись.

— Все мы странники в этом холодном мире, — выпустила дым в лицо Призорову Афина. — Кто может сказать даже о себе, где он в данный момент. Я вот, например, сейчас в стране тумана и страстного желания покоя. Но, боюсь, хотя вы и рядом со мной настолько, что я могу прикоснуться к вам, — она действительно провела рукой по рукаву вздрогнувшего Призорова, — боюсь, вы сейчас блуждаете где-то совсем в другой вселенной, о, таинственный странник.

— Не вижу ее сумки, — шепнул Тюрк Грушевскому.

— Вы помните дорогу в спальню? — Максим Максимович осторожно вышел из гостиной вслед за кивнувшим Тюрком.

Они помчались через анфиладу темных комнат, по дороге испугав горничную, занятую уборкой, но, увы, уже опоздали. Когда они ворвались в спальню, Померанцев стоял у камина, о который опиралась в тот памятный вечер рука Афины Аполлоновны. Он резко развернулся на звук шагов, и в руках его блеснул Златоустовский кинжал.

— Не подходите! — истерично вскрикнул Померанцев и торопливо открыл тайник с флаконом, в котором плескалась зеленоватая жидкость.

— Не глупите, Померанцев, — строго сказал Максим Максимович. — Вы ведь не желаете доставить госпоже Чесноковой неприятности!

— Что я Гекубе, что мне Гекуба! — еще громче вопросил Викентий и трясущимися руками отвинтил крышечку от флакона с «Голубым огнем Нефертари».

Грушевский, не отрывая взгляд от поэта, спиной почувствовал, что к ним подоспели из гостиной все остальные участники спектакля. Желтобрюхов с присущей ему ловкостью слона задел саблей вазу, мирно стоявшую на подставке, тут же раздался зубодробительный грохот. Ваза эпохи Тан разбилась на тысячу кусочков.

— Раз вы все равно решили покончить с собой, не скажете напоследок, зачем вы отравили горничную в Свиблово? — спокойно спросил Иван Карлович подпрыгнувшего от китайского грохота нервного поэта.

— Я не собирался ее травить. Венец должна была надеть невеста, княжна.

— Но помилуйте, зачем?! — вскричал Грушевский.

— Я хотел, чтобы на олимпе была только одна королева, — по-петушиному срывающимся голосом прокричал Померанцев, уставившись на свою богиню в дверях. — Никто, никто, слышите, не имел право затмить Несравненную! Ради нее я совратил бедную невинную чернавку. Каких страданий мне стоило изображать перед влюбленной пастушкой принца на белом коне, который должен увезти ее в страну сиреневых грез… Только для того, чтобы добраться до проклятого венца и нанести на него каплю яда.

— Неужели вы не думали, что подозрение может пасть на Афину Аполлоновну?

— Никто не должен был узнать. Жена Цезаря вне подозрений. — Викентий отсалютовал склянкой с ядом своей госпоже, которая стояла выпрямившись, сомкнув на груди свои тонкие худые руки и не произнося ни звука. — Пью за здравие Мэри, милой Мэри моей, можно краше быть Мэри, но нельзя быть милей…

И опрокинул в рот зелье. Грушевский чуть не подпрыгнул, когда за его спиной раздались сухие хлопки.

— Браво, — лениво прохрипела Афина Аполлоновна. — Вам удалось развлечь меня с утра пораньше. Благодарю вас, что прочли не свои стихи.

— Жестокая… — не выдержав напряжения, Померанцев упал на колени и растерянно пролепетал: — Но что же это… господа? Я ничего не чувствую, разве яд не должен был уже подействовать?

— Благодаренье богу, мы подменили его безвредной подкрашенной водой, — пояснил Грушевский, радуясь успешному завершению сцены. — Ну, будет, господин Померанцев, успокойтесь. Возьмите себя в руки, право, не хорошо так…

Однако он недооценил бури страстей, бушующей во впалой груди злосчастного поэта. Услышав, что Померанцев выпил воду вместо яда, Афина Аполлоновна разразилась сухим демоническим смехом. Викентий вскочил как ужаленный. Его обезумевший от страдания и унижения взгляд метался по комнате, перелетая с добродушной физиономии Максима Максимовича на хохотавшую роковую красавицу, с господина Призорова, в ужасе наблюдавшего отвратительный спектакль, на крестившегося Желтобрюхова в форме городового, уже готового забрать Померанцева и отвести в жуткую скучную тюрьму, где поэта навеки забудут, и никто даже не вспомнит его жалкого имени… Блуждающий взгляд сумасшедшего наткнулся на кинжал, брошенный им под ноги. Не думая ни секунды, он метнулся на пол и, схватив кинжал, вонзил его себе в грудь. Афина скрипуче вскрикнула. Призоров с Желтобрюховым бросились к поэту, но было уже поздно. Острое лезвие по рукоятку вонзилось прямо в сердце. Когда подскочивший городовой перевернул тело, несчастный самоубийца только и успел что отыскать глазами свою богиню и навеки остановить взгляд на замершей в картинной позе красавице.

— На вашем месте, я бы не трогал тело, — холодно посоветовал Тюрк Призорову, который уже схватился за кинжал с намерением вынуть его из пронзенной груди поэта. — Снаружи не пролилось ни капли, значит, вся кровь сейчас внутри. Если вы его вынете, здесь будет кровавое море.

Призоров отскочил от трупа. Афина Аполлоновна, не отрывая жадных глаз от мертвого, словно между ними протянулась неразрывная нить, медленно подошла к своему поклоннику. Она рухнула рядом с ним, обхватила его бледное лицо своими когтистыми пальцами и впилась поцелуем в мертвые губы Померанцева.

Отправившись после всех этих трагических событий в контору к Призорову, Грушевский поведал освобожденному Кузьме Семеновичу, кто и почему убил его Аграфену. Выслушав историю Максима Максимовича, Кузьма помолчал, а затем встал перед рассказчиком.

— Спасибо вам, Максим Максимович, и вам, Иван Карлович, — поклонившись обоим до земли, с чувством произнес он. — Не думал, что найдете душегуба. Да еще так быстро. Скоро ждите меня обратно, как решил, так и сделаю. Буду жить здесь, один.

Кузьма, тяжело переставляя ноги, вышел из конторы, зажав в руке бумаги, выданные письмоводителем, и маленький узелок, в который был увязан весь его скарб. Всего за пару дней этот человек словно постарел на несколько десятков лет. Видно, непросто ему было пережить смерть Фени, как бы легкомысленно она сама ни относилась к его большим планам на их совместное будущее. Видно, много передумал он, сидя в камере, подавленный несправедливыми обвинениями.

Решил Грушевский попрощаться и с Призоровым. Он прошел в кабинет, в котором вновь обосновался хозяин после недолгого пребывания здесь Зиновия. Но не успели Тюрк с Грушевским переступить порог, как Призоров подскочил к ним и начал с воодушевлением жать руки компаньонам.

— Ну вот, конец, тасскать, делу венец. Господа, благодарю вас за неоценимую помощь в таком сложном и запутанном деле. Если бы не вы, то я даже не знаю…

— Но постойте, о каком завершении дела вы говорите? — изумился Грушевский. — Мы же не знаем, как погибла княжна…

— О чем вы? Княжна, бедняжка, утопилась сама под гнетом, тасскать, страшных событий. Или, так это назовем, под воздействием бушевавших чувств. Помилуйте, да и кто бы выдержал? В нее стреляли, ее душили, в конце концов, ее отравили. Да если бы она в бессознательном состоянии (я уверен в этом и так и сообщил батюшке, который решал, по какому канону хоронить несчастную княжну) не бросилась в озеро, то непременно умерла бы от действия яда, как это случилось с горничной. Ведь умерла бы, вы мне сами заявляли!

— А как же справедливость?!.

— Не понимаю, чего вам еще не хватает? — раздраженно перебил доктора Призоров. — Душитель свое отсидел. Да, недолго, но сколько надушил! Мельгунов, ранивший княжну, до скончания века будет расплачиваться за этот и многие другие грехи. Даже отравитель, на раскрытие личности коего мы не надеялись, и тот понес такую кару, которая утешит и убитых горем родителей княжны.

— Нет, уважаемый Владимир Дмитриевич! — убежденно возразил Грушевский. Он вспомнил каторжника-убийцу с топором, который умер от удара в тюрьме, также не дождавшись суда. — Что-то здесь не то, вот хоть режьте меня на части, я чувствую подвох. Я уже жалею, что мы отпустили Зимородова.

— Не беспокойтесь, далее его делом будет заниматься местный прокурор, — легко отмахнулся Призоров. — Если возникнет малейшее сомнение, что во всем этом есть что-то криминально-уголовное, он докопается до истины и не отпустит свою добычу. Это же купец, миллионщик, нормальный представитель общества, а не какой-то там студент или слесарь, замеченный в революционной деятельности. Вот за кого товарищи прокурора горой стоят и чьим преследователям палки в колеса суют.

Призоров достал графин и с видом оттрубившего конец времен архангела разлил в бокалы янтарную жидкость. Это заграничный напиток «уиски» ему преподнесли товарищи на день ангела несколько лет назад. И распивал драгоценную жидкость экономный чиновник только по особым случаям. С первым же глотком расплавленного огня из недр его души вырвался вздох блаженства, какой мог бы издать освобожденный галерный раб.

— Или вы снова-здорово, тасскать, за свою графиню Панину принялись? — с лукавой усмешкой подмигнул он вздрогнувшему Грушевскому. — Полноте, Максим Максимович, этакий вздор только прачкам к лицу да впечатлительным горничным. Мы с вами не та епархия, которая отвечает за наказание инфернальных сущностей, с нас и мельгуновых довольно.

Но не успел Максим Максимович ему опять возразить, как затрезвонил телефон и Призоров поднял трубку.

— Князь просит немедленно к себе, — ошарашенный чиновник опустил трубку. — Кажется, похитили его детей…

Считанные минуты потребовались взволнованным компаньонам и чиновнику, чтобы преодолеть расстояние между конторой и квартирой князей. Князь сам встретил их у настежь распахнутых, как при покойнике, дверей. Возбужденная княгиня металась по гостиной, то и дело заламывая руки и болезненно всхлипывая, когда воображение особенно живо рисовало ужасные картины гибели малюток.

— Бога ради, — упала в ноги Грушевскому княгиня, как только он вбежал в комнату. — Найдите их, умоляю, умоляю…

Князь кинулся поднимать жену. Призоров налил воды, но несчастная женщина оттолкнула бокал, расплескав ее на чиновника. Она с трудом находила силы выговаривать слова, повторяла только: «Умоляю, умоляю…» Страшно представить, сколько она еще выдержит в таком состоянии, нервы несчастной были напряжены до предела. Бледное лицо с блуждающим взором, постоянная крупная дрожь и невозможность усидеть на месте свидетельствовали о крайней степени ужаса и волнения. Она и не хотела верить, и одновременно была почти убеждена в смерти своих детей. «Я проклята, проклята», — звучал еще один мотив в навязчивой песне ее горя. Максим Максимович, побледнев, присел, ибо ноги его вдруг отказались нести свою службу, так ужаснула его мысль о судьбе несчастной женщины, во второй раз обреченной переживать потерю всех своих детей.

— Что случилось, князь? — спокойный голос Тюрка вынудил князя отвлечься от супруги.

— Д-да… Да, господа, — он в смятении пригладил идеальную прическу. — С утра было все, как всегда, завтрак, потом мы с женой поехали на кладбище, отвезти еще цветов на могилу… Приехали, никого нет.

— Прислуга?

— Горничная еще с вечера отпросилась на весь день, не знаю, где она… Бонна исчезла.

— Никого нет! Дядюшка, — всхлипнула княгиня. — Он тоже…

— Но, возможно, они вышли прогуляться или по магазинам? — предположил удивленный Призоров. С чего они вообще решили, что случилось что-то непоправимое? Возможно, дело просто-напросто в расшатанных нервах княгини…

— Никогда, никогда не уходит дядюшка, не написав записку или не предупредив, — нервно вскрикнула несчастная мать. — Он всегда сообщает, где он, на случай, если понадобится мне. Понимаете, никогда! Даже один. А с детьми тем более. Он ведь знает, как никто другой знает, что…

Княгиня, не договорив, разразилась истеричными рыданиями, видимо вспомнив, как много лет назад она выпустила из виду тех двоих, утерянных навеки и безвозвратно в холодных водах безжалостной весенней Невы.

— Записку искали? — снова спросил Тюрк.

— Да, боже мой, да. Все обыскали.

— Поищем еще раз, — немедленно решил Грушевский, вскакивая с дивана, на котором билась в истерике княгиня.

Мужчины бросились искать записку. Они тщательно и методично перерыли все комоды, передвинули все вазы, заглядывали под все столы и диваны, надеясь найти хоть там листок, унесенный, возможно, сквозняком. Когда мужчины вернулись в гостиную, там все так же плакала княгиня и тихонько сидел в уголке на кресле Тюрк, задумавшись над чем-то, ему не мешали ни драматичные события вокруг, ни женские рыдания. Грушевский в этот раз не на шутку рассердился на своего компаньона. Дело принимало пренеприятный оборот, а Иван Карлович расселся здесь, как в парке на скамейке, и о чем-то размечтался!

Вдруг в прихожей раздались звонкие детские голоса и отвечавший им умильный дядюшкин лепет. Все в гостиной переглянулись, княгиня, вскочив с дивана, бледная, с опухшими глазами, замерла, напряженно ожидая, когда пришедшие войдут в комнату.

— Мама, мама! — вбежали дети и бросились обнимать стоявшую как соляной столб княгиню.

Мука исказила ее лицо, губы растянулись в гримасе, но дети, неверно поняв мучительное выражение ее лица, подумали, что она улыбается, и тоже рассмеялись.

— Мы ходили смотреть панораму на Невском проспекте, такие маленькие человечки и домики, как будто мы птицы и летим над настоящими Помпеями во время извержения Везувия, — щебетали они, обнимая мать.

— Где вы были?! — бросился к ним отец.

— Я водил их смотреть панораму… Разве вы не прочитали мою записку? — страшно удивился дядюшка.

— Не было никакой чертовой записки! — взревел князь, но тут же опомнился, заметив, как испугались дети.

— Я оставил ее вот на этом столике. — Дядюшка указал дрожащей рукой на столик, рядом с которым сидел Тюрк.

— Наверное, вы имеете в виду вот это. — Тюрк, как волшебник, развернул вдруг клочок бумаги, который достал из кармана. В задумчивости он тут же положил его обратно. — Простите, я задумался и не сообщил вам о ней сразу же, как нашел…

Но княгиня уже ничего не слышала, она, все так же рыдая, но теперь уже счастливыми слезами, горлицей обнимала своих птенцов. Дядюшка, ничего не понимая, тоже разрыдался и присоединился к своим подопечным. Князь, видя, что все прекрасным образом разрешилось, тоже отошел и начал невольно улыбаться, глядя на всеобщую радость и объятия.

Призоров облегченно вздохнул, осушил бокал воды, который опять пытался подать княгине. Только Грушевский с неприятным чувством взирал на Тюрка. Иван Карлович все еще сидел в своем углу и внимательно смотрел на женщину, обнимавшую своих вновь обретенных детей.

— Пойдемте, Иван Карлович, — холодно и недружелюбно проворчал Грушевский. Он твердо решил покончить со своим компаньонством. Ничто больше не заставит его продолжать общение с таким черствым, таким бездушным… — Да прекратите же так пялиться на несчастную мать, это, в конце концов, неприлично!

— Я смотрю не на нее, — задумчиво проговорил Тюрк.

— На кого же тогда, черт бы вас побрал?!

— На убийцу княжны.

Тихий голос Ивана Карловича прогремел в гостиной, как гром среди ясного неба. Головы всех присутствующих повернулись к нему.

— Кто он? — тихий и строгий голос раздался в полной тишине. Никто больше, чем княгиня, не имел права задать этот вопрос.

Возможно, у всех остальных сразу же родилось множество вопросов, возражений и реплик недоверия. Первый непроизвольный порыв князя был закрыть столь болезненную и щекотливую тему. Призоров, со своей стороны, испугался осложнений по службе, и не мудрено, ведь он уже везде растрезвонил о благополучном завершении расследования. Дети затаили дыхание в предчувствии непонятных их младенческому разуму взрослых проблем и волнений. Они, скорее, повиновались своим инстинктам, как щенки или котята затаиваются, испуганные рычанием.

Максим Максимович слишком часто воочию убеждался в невероятной Тюрковской интуиции и широте его познаний (благодаря которым, возможно, и считали несчастного Ивана Карловича сумасшедшим), чтобы так вот походя отбросить эти обвинения в убийстве. К тому же призрак прекрасной княжны, знакомой ему по портрету и многочисленным словесным описаниям, в числе которых первым и самым ярким был рассказ Коли, казалось, тоже присутствовал в этой роскошной гостиной.

Еще один человек почти с те же жаром, что и княгиня, уцепился за эти слова. Князь. Официальная версия смерти княжны, сообщенная Призоровым синоду, ничем не отличалась от той, которую он изложил ее родителям. Несчастный случай, вследствие отравления, шока от пулевого ранения и попытки удушения жизнь княжны закончилась в холодных водах озера в имении Свиблово. Но подозрения, подспудно подогреваемые женой, мистически настроенной после столь многочисленных потерь, вновь ожили в сознании отца княжны, щедро приправленные идеей о неизбежной кровной мести за смерть родных и другими подобными обычаями. Воинственный огонь вспыхнул в гневных очах князя, который по случаю посещения кладбища был облачен в костюм горских князей с серебряными газырями на груди и кобурой на поясе.

— Что вы имеете в виду, Иван Карлович? — осторожно спросил Тюрка Грушевский.

— Парижская графологическая школа, вполне возможно, опять со мной не согласится, — так же задумчиво качая носком сиявшего ботинка, медленно проговорил Тюрк. — Но.

— Что но? — едва сдерживаясь, переспросил Максим Максимович, боясь вспугнуть голосом мысль Тюрка и в то же время изнемогая от нетерпения.

— Эту записку определенно написал убийца. Причем убивавший неоднократно и на протяжении многих лет.

Слова, сказанные сухим голосом Тюрка, прозвучали в гостиной, как удар грома в наэлектризованном предгрозовом воздухе.

— Бог с вами, Иван Карлович, — испугался Грушевский. После всех пережитых волнений с этим нездоровым человеком, того и гляди, приступ падучей мог приключиться. — Господа, князь Тюрк болен, не обращайте внимания на то, что он говорит!

— Потрудитесь объясниться, милостивый государь! — Лаурсаб Алексеевич как раз не обратил внимания на взволнованный лепет Максима Максимовича. Казалось, именно эти возмутительные слова, произнесенные монотонным голосом, трескучим и малоприятным, как голос самой судьбы, он ожидал услышать с того самого ужасного утра, когда исчезла его дочь.

— Нет, умоляю, — прошептала княгиня, обнимая своих детей и словно заслоняясь от жестоких слов слабой рукой.

— Судя по почерку, этот человек — своего рода клещ. — Тюрк говорил тихо, словно болтая сам с собой. — Маленький, незаметный, слабый настолько, что, убей его кто невзначай, никто бы и не заметил. Он затаивается и ждет, когда рядом с ним окажется человек с горячим сердцем и страстной натурой, который мог бы стать его хозяином. У кого есть то, чего нет у клеща, по принципу замещения — например, благородство, семья или, в конце концов, просто деньги. Паразит незаметно приручает хозяина и заставляет его делать то, что ему нужно, вести себя определенным образом. Присваивает через подчинение себе его чувства и желания, его жизнь.

Князь взглянул на княгиню и твердой рукой вынул из кобуры револьвер. Призоров всполошился бы, не будь он всецело поглощен тем, что говорил Тюрк. Княгиня деревенела все больше и больше с каждым новым утверждением Ивана Карловича. Она лишь слегка вздрагивала от каждого слова, как человек в бессознательном состоянии вздрагивает от ударов плетью.

— Клещ по-своему заботится об организме-носителе. Делается постепенно необходимым ему, жизненно важным. Но в действительности он приносит не только вред, но зачастую приводит к гибели. Скажите, ваше сиятельство, — обратился Тюрк к полумертвой княгине, — как случился пожар, в котором погиб ваш брат?

— Огонь вспыхнул от упавшей на ковер лампы! — вскричал взволнованный князь. — Зачем вы мучаете ее, заставляя вспоминать столь болезненные…

— Но сначала вы гневались, не так ли? Из-за какой-нибудь мелочи, ерунды, как это обычно бывает у несдержанных детей. У вас, например, отобрали любимую игрушку, — предположил Тюрк. — Да, именно так, вероятно, и было. И лампа не сама упала, это вы сбросили ее на пол. В вашем почерке есть чувство вины, огромный груз сожалений, который вы несете с детства. Вас вытащили из огня, может быть, спасли чудом. И таким же чудом дверь за вами закрылась, обрекая оставшегося ребенка на страшную смерть. Крики, шум, треск пылающего дерева.

— Это был несчастный случай, — взвизгнула княгиня, испугав детей, которые, как ни пытались, не могли вырваться из ее объятий, потому что мать держала их мертвой хваткой. — Я уронила лампу нечаянно, я не хотела…

— Успокойтесь, ваше сиятельство, — вскричал Призоров, — никто не смеет вас в этом обвинять!

— Но могли и нарочно, — жестко возразил Тюрк. — Чтобы избавиться от того, кто доставлял вам столько неприятностей, к тому же перетягивал на себя значительную часть внимания, которое по праву должно было доставаться вам.

— Нет, нет!..

— Прекратите немедленно, разве вы не видите, как она страдает! — возмутился Грушевский. — Она тогда была невинным ребенком.

— Ваша старшая дочь, я имею в виду от первого брака, — продолжал инквизитор далее, не обращая ни на кого внимания, — вы знали, что она хотела сделать карьеру оперной певицы?

— Что? Откуда…

— Я просто сделал предположение. Вы сами расписывали ее голос, упоминали похвалы, расточаемые педагогами. В этом случае было бы лучше, если бы она умела, что и случилось в действительности, чем опозорила имя Мещерских и Кернов.

— Как вы можете? — качая головой, шептала ошеломленная княгиня.

— А младшие дети? Разве их смерть не была самым ужасным наказанием для вашего бесчувственного супруга за его холодность и черствость, проявленные к тому горю, которые испытывали вы? Признайтесь, вы ведь сами это говорили, и не раз. Миф о Медее недаром сохранился до наших дней со времен Древней Греции, раз в сто лет рождаются женщины, способные на такую месть. Да, вы пережили боль и принесли страшные жертвы, но благодаря этому вы возродились к новой жизни. Феникс только из пепла и рождается. Вычеркнуть прежние страдания, перевернуть страницу, вот какие возможности открыло перед вами искупительное жертвоприношение. И конечно, месть. Последний и самый сильный удар вы нанесли первому мужу, уйдя от него к другому, не оставив после себя ничего и никого, лишь полную пустоту и одиночество.

— Немедленно замолчите! — закричал сам не свой Грушевский.

— В сущности, то, что случилось с княжной Саломеей, это лишь повторное обыгрывание уже совершенного когда-то, — кивнул и невозмутимо продолжил Тюрк. Грушевский следил за ним с не меньшим ужасом, чем все остальные, хотя он-то помнил, как Иван Карлович вызвал из небытия графа Панина той жуткой грозовой ночью в картинной галерее старинной усадьбы. Снова это преображение, этот адский огонь в тихих и спокойных обычно глазах Тюрка. Снова кипение чужих страстей и пороков на невыразительном прежде лице. Верно, только такой непорочный, почти ангельский синеокий лик и мог служить экраном, на котором отражалось то, что скрывали время и тайный умысел. На мгновение приступ острой жалости к Ивану Карловичу пронзил Грушевского.

— Убью! — Князь подскочил к Тюрку и, не будь совсем рядом Грушевского, застрелил бы его.

— Она тоже собиралась опозорить вас, ваше имя. Сделать вас посмешищем в глазах света, как хотела когда-то та, другая, — невозмутимо продолжал Иван Карлович, словно ничто земное уже не могло причинить ему вред, словно его окружали бессильные тени, а не люди, мучимые страхами, ненавистью, ужасом самого высокого накала.

— Вы смеете обвинять княгиню во всех этих страшных смертях?! — Призоров тоже повысил голос на Ивана Карловича. Чиновник встал между жертвой и теми жестокими обвинениями, которые бросал ей мучитель.

— Именно княгиня и есть причина этих смертей. Все это случилось по ее вине… Но и она лишь жертва. Да, причина в ней, но источником опасности она была невольно. Главный виновник этих трагедий — Клещ. Он исполнял то, что, как ему казалось, хочет княгиня, его хозяйка. Это тот, кого вы называете дядюшкой, — наконец закончил Тюрк, и взгляды присутствующих медленно обратились к тому, на кого они меньше всего обращали внимания до этого момента.

— Записка, которую вы искали и не нашли, но которую увидел я, написана рукой клеща, — снова вступил Тюрк. — Человека, который способен годами преследовать одну только ему ведомую цель. Полностью контролировать хозяина. Подчинить своей воле. Вас, княгиня, такую своенравную и своевольную, блестящую, гордую и недоступную ему, простому слуге, необразованному, невзрачному, серому…бесу.

— Бес, тот самый бес! О нет, — из последних сил пролепетала княгиня.

— Да, — неожиданно для всех заговорил вдруг дядюшка. На лице его блуждала все та же неопределенная рабская улыбка, он все так же был похож на портрет Суворова в детской книжке, щуплый, маленький, сутулый, бесцветный. — После того как я спас вас, вытащив из пожара, ваш милый батюшка дал мне вольную и даже послал учиться. Но куда мне! Единственное, что я хотел, это всегда быть подле вас, исполнять любое ваше желание, матушка моя, княгинюшка. В этом вся моя жизнь, вся моя воля.

— Я не желала смерти своим детям! — вскричала с ненавистью княгиня.

— Вы желали, чтобы имя Мещерских всегда было чистым и гордым, как вы, — с мягкой улыбкой возразил дядюшка. — И чтобы муж ваш, Борис Георгиевич, страдал так же, как вы…

— Ложь, ложь!.. Мою дочь убил каторжник, который умер в тюрьме от удара, не дожив до приговора, помните, — как утопающий, хватающийся за соломинку, женщина обратилась к Грушевскому, — я вам рассказывала, господа!

— Да, когда он рассказал про меня, называя бесом, я было подумал, что мне конец, — обрадовано закивал дядюшка. — Но бог меня миловал. Никто не принял слова пьяницы и каторжника всерьез. А вскоре я как-то заметил одно место на набережной. Каменщики ремонтировали мостовую, разобрали ограждение. Осталось лишь остановить лошадей в нужном месте да отослать кучера. Небольшой булыжник, брошенный мною, и вот лошади понесли и тут же оказались в реке вместе с коляской и детьми. Правда, того, что случилось потом, я не мог предвидеть, что вы познакомитесь с князем и уедете с ним. Но ведь вы забрали меня с собой! — Он торжествовал больше, чем Люцифер, возвращенный на небо. — Вы не смогли уехать без меня, своего старого раба и верного слуги. Вы взяли меня в свою новую жизнь, если бы вы знали, как я был счастлив! Я был единственной вещью, которую вы забрали с собой в чужую страну. И я бесконечно благодарен вам за это. Если бы Саломея испытывала хоть маленькую толику этой благодарности! Но нет, она решила опозорить своих родителей, свое имя. Хотела обесчестить вас, сбежав с этим проходимцем, жалким никчемным бедняком, который даже не хотел жениться на нашей милой Саломее. Вор, вор хотел унести яхонт из нашего дома. И она с радостью согласилась на это, вместо того чтобы выйти замуж за купца-миллионера и поправить положение семьи, дав княгине средства, которые достойны ее, ее имени. Вы могли бы выкупить старое имение вашего батюшки, в котором мы когда-то резвились детьми. Помните, мы собирали вместе малину и ели ее губами с одной веточки, как голуби в раю.

— Дети, ко мне, сюда, отойдите от него, — с гримасой отвращения скомандовала княгиня детям, словно отзывая их от паршивого и шелудивого уличного пса.

Дети, испуганные истерикой матери, как только руки ее ослабли, перебежали к дядюшке и уже несколько минут стояли, прижимаясь к своему воспитателю. Большую часть из того, о чем говорили взрослые, они не понимали. Они лишь видели страдания матери, и она пугала их больше, чем все остальные в гостиной. Нехотя повинуясь призыву княгини, они пошли было к ней. Но дядюшка мягко остановил их и поцеловал в лоб. После чего девочку подтолкнул к матери, а мальчика придержал.

— Не смей прикасаться к моим детям! — воскликнула с отвращением княгиня, обнимая дочь. — Яссе, немедленно подойди ко мне!

Мальчик дернулся, но дядюшка схватил его за воротник и не выпустил. В другой руке его оказался пистолет.

— У старика оружие?! — не веря своим глазам, воскликнул Призоров.

— Причем то самое, которым я застрелил вашего филера, прежде чем спрятать в склепе, — довольно заявил дядюшка. — И я воспользуюсь им еще раз. Нет, князь, Яссе останется со мной, — мягко добавил он, прижимая дуло оружия к виску ребенка.

— Негодяй, — прорычал князь и направил на дядюшку свой револьвер.

— Погодите, — попросил Тюрк. — Вы помогли обработать рану от пули на плече княжны, когда она вернулась той ночью. Но почему вы не пришли ей на помощь, когда господин Зимородов душил ее?

— Да, вы угадали, я действительно подслушивал, о чем они говорили. Слышал, как она сказала, что не намерена выходить за него замуж. Что вообще не собирается венчаться, а сбежит со своим любовником в Америку. Поэтому, когда ушел Зимородов, я вернулся. Она уже ослабела, стала похожей на котенка, но все равно пыталась защищаться. Пришлось связать ее и заткнуть рот. Я ведь не знал тогда про яд. Никто не мог этого знать! — оправдываясь, будто это была самая большая его ошибка, вскричал дядюшка. — Наверное, не стал бы тогда тащить ее к озеру, класть в лодку и плыть, плыть… Я долго выбирал место. Не хотел, чтобы она мучилась. Поверьте, та, первая, тоже не страдала. Все случилось очень быстро, это я особенно разъяснял тому каторжнику. Чтобы без мучений. Она пыталась ухватиться за борт лодки, когда я осторожно опустил ее в воду, совсем как лишнего котенка. Кухарка в детстве часто поручала мне топить котят, мне нравилось, а она сама не могла. Стоило всего лишь несколько минут подержать ее лицо под водой, не давая глотнуть воздуха. Руки ее отпустили лодку, и она ушла под воду. Она еще долго смотрела на меня из воды, не осуждала, только немного грустная была. Может, мне показалось, ведь была ночь, но я видел ее глаза. Она все понимала, как во время крещения, хотя была тогда совсем еще крошкой.

— Убийца, — прошептала княгиня.

— А напоследок я преподнесу вам свой прощальный подарок, матушка моя, княгиня. — Он улыбнулся все той же своей жалкой улыбкой. — И вам, князь, если захотите принять его. У вас будет возможность доказать княгине, что вы достойны ее, что вы способны так же страдать, как страдает она. Не бойся, Яссе, не дрожи так. Это совсем не страшно и не больно. Я спрашивал у одного солда…

В полной тишине оглушительно прогремел выстрел. Максим Максимович вздрогнул и даже как бы ослеп на мгновение, так ужасно было то, что предстало в следующую секунду его глазам. У виска маленькой головки вдруг взвилось легкое облачко сизого дыма, с другой стороны взорвался фонтанчик такого же, но розоватого дымка, и убитый упал как подрубленный. Князь Ангелашвили изумленно взглянул на свое оружие. В руках Ивана Карловича дымился маленький револьвер.

Размышляя о происшествиях последних дней, Максим Максимович выкурил не одну сигарету, прежде чем смог восстановить в памяти всю историю целиком. Задним умом он постиг смысл пророчества старца, данного им в записках княжне и компаньонам. Вспомнил и слова дядюшки во время самой первой встречи, как он почти буквально описал убийство княжны. Хоть в тот момент никто не предполагал, что она плавает в холодных водах чистого озера. Несколько раз навестив Зиновия, Грушевский подружился с ним так же крепко, как с Колей. Невозможно было не уважать этого несчастного юношу, который будет оплакивать потерю возлюбленной, вероятно, до последних своих дней.

— Мне все не терпится задать вам вопрос, Иван Карлович, — приступил как-то Грушевский к Тюрку. — Когда вы догадались, что дядюшка собирается убить мальчика, и опередили его и князя, не думали ли вы о нелепости человеческого правосудия, о котором поминали в погребе именья Свиблова?

— Я думал, что княгиня вряд ли простит мужу, прими он «последний подарок» дядюшки. — Ни один мускул не дрогнул на лице Тюрка при воспоминании о том, что он пустил пулю в висок живого человека, пусть и преступника…

Вспомнив, какое счастье светилось на лицах воссоединившейся семьи, как Эсса и Мириам утирали слезы на лицах отца и матери, Максим Максимович и сам с трудом удержал непрошеную слезу. А ведь был тогда момент, когда он уже решил, что дело закончится куда как плохо. Но вместо мальчика в тот день суждено было умереть дядюшке. Однако дальше приставать с расспросами к товарищу было не место и не время — они поднимались по дворцовой мраморной лестнице фрейлинского дворца. Она уже устроила «аутодафе» Грушевскому, постоянно перемежая гневную речь укорами: «С него, дурака-то, что взять, а вы человек здоровый, стыдно, батюшка!» Но как только речь зашла о прекращении компаньонства, Тюрк, к вящему удивлению тетки, уперся как баран. Никого другого он вместо Максима Максимовича видеть не желал, о чем прямо и заявил своим невыразительным спокойным голосом фрейлине, открывшей от удивления рот. Встретив, возможно, впервые в жизни такое открытое сопротивление, Анна Владимировна, скрепя сердце, решила дать Грушевскому еще один шанс.

— Надеюсь, на этот раз никаких историй с вами не приключится, и мне не придется улаживать потом дела с полицией и чиновниками? — строго спросила фрейлина Грушевского с Тюрком, стоявших перед ее царственным креслом навытяжку.

— Это же тишайшая Нижегородская губерния, еще ни с кем из моих знакомых ничего не приключалось в такой заурядной местности, — попытался пошутить Грушевский. — В Арзамас так и подавно ссылают для усмирения разных писателей…

— Что?! Всемилостивейше попрошу вас, господа, ни с какими писателями не общаться!

— Разумеется, да мы и не собирались… — испугался Максим Максимович, и без того робевший перед властной теткой Ивана Карловича. Тюрк молча стоял рядом и о чем-то постороннем, по своему обыкновению, мечтал. Честно говоря, Грушевский и сам больше не хотел никаких страстей, подобных тем, что им довелось пережить. Особенно его утомил суд, на котором слушалось дело о жестоком убийстве княжны. Хотя главный преступник уже понес наказание, процесс был шумным. Противнее всего было то, что наибольшим успехом у публики, пока длилось разбирательство, пользовался Зимородов. Дамы закидывали его цветами, и показания свои он, случалось, давал по колено в камелиях.

Аудиенция, данная им фрейлиной перед следующей поездкой, закончилась на воинственной ноте. Поспешно ретировавшись из гостиной, больше похожей на тронный зал, Грушевский утер платком со лба пот и подмигнул Тюрку. До нижегородского поезда еще оставалось время, и компаньоны решили напоследок отобедать по-столичному.

— Одного во всей этой истории не могу понять, — задумчиво проговорил перед последней рюмкой Грушевский. — Как вам, Иван Карлович, хватило духу отказать такой эффектной даме, как Афина Аполлоновна?

Тюрк философски пожал плечами, но заговорил совсем о другом:

— Жаль, что в России пока нет хороших дорог, я бы предпочел прокатиться на «Серебряном призраке».

— Хм, «пока»! — фыркнул Максим Максимович. — И еще, когда-нибудь вы расскажете мне, что вы так упорно пытаетесь найти на картинах, которые осматриваете? То, что вы не любитель живописи, мы уже выяснили. Верно, здесь кроется какая-нибудь страшная семейная тайна, а, Иван Карлович? Признайтесь же!

— Ну, расскажи я вам об этом, она перестанет быть тайной, не так ли? — невозмутимо ответил Тюрк.

Георгий Адамович.

Вакханка.

Саломея — смирная. Имя значится в православных святцах, происхождения возможно древнееврейского, от слова «шалом» — мир, покой, смирение.

Низший служащий на побегушках в трактире.

Профессиональные проститутки высшего и низшего сорта.

Шашка.

Экскурсовод, проводник.

Извозчик.

Указание на принадлежность ко двору.

Казенная водочная лавка.

Маленькая, около половины стакана, бутылка с водкой.

Труп, мертвое тело, от лат. cadaver.

Акты экспроприации, то есть ограбления.