Самоед Кирсан долго возился с берданой. Целую неделю он не чистил ее. Нагару в стволе за это время наросло не мало.

— Семь бельков [1], да четыре зайца, да десять тюленей, да три песца[2], — топотом считал он свои недельные трофеи, усердно водя шомполом по стволу.

— Ладно я промышляю нынче! — И Кирсановы скулы чуть приподнялись от удовлетворенной улыбки. Узенькие глазки заблестели при свете коптилки.

Когда нагар был отодран, Кирсан раза два жирно промазан ствол маслом и вскинул его к левому глазу. Ствол ярко сиял. Тонкие разноцветные струйки играли на внутренних зеркальных стенках, отражаясь в глазу Кирсана.

В стволе было также светло, как и на душе самоеда.

Щелкнув довольно языком, самоед повесил бердану на стену и вышел из избушки.

Стояла полночь. Темное небо было сплошь утыкано звездами, точно шляпками золотых гвоздиков. Ветра Кирсан совсем не чувствовал. Воздух словно онемел в руках цепкого мороза. Только один океан шумел. Только он буйно дышал, гневно протестуя против сковывающих объятий мороза. То сердито скреб шершавыми льдинами скалистый берег, то плевался из-под них брызгами волн, то тяжело, угрюмо и задумчиво вздыхал.

— День завтра ясный будет, — думал Кирсан, глядя в сторону океана. — Добрый д ень будет… Зверя к солнцу потянет. Ой, любит морской зверь солнце!.. Весь на лед греться лезет. Да и как не любить! — И Кирсан вздохнул, вторя вздохам океана. Он вспомнил один солнечный, морозный день.

— Ох, лучше и не думать! — хотел было отмахнуться мысленно от видения самоед. Но отмахнуться и не сумел.

— Эх, Матрешка, Матрешка, ладно мы с тобой жили! — зашевелил дрожащими губами самоед. — И пошто так мало? — Кирсан, тихо всхлипывая, мазнул жесткой ладонью по мокрому лицу.

Уже два года, как он потерял молодую жену. Умерла от первых родов. Ребенок тоже родился мертвый. А через месяц язва отняла и последних сто олешков. Пришлось Кирсану наниматься в работники. Деваться в первое время больше некуда было. Но прослужив у богатого канинского самоеда год, он больше не захотел.

И вот теперь «сидит наедом»[3] на берегу моря, промышляет зверя. Кругом на много верст нет никого.

Едва к берегу подогнало лед, как Кирсан уже был на припае. И тут же стал пробираться по льдинам.

Прячась то за один, то за другой торос[9], он скоро подкрался к большому тюленю с серовато-стального цвета спиной. Но прицела взять никак не мог. Мешала качка. От сильного прибоя все льдины ходили ходуном. Со страшной силой они напирали на припай и крошили его, с треском крошились сами, почти мгновенно превhащаясь в густую, как масло «шугу».

А тюлень был недалеко: саженях в двадцати. Он лежал на высокой покачивающейся глыбе и, как бочка перекатываясь от толчков льдины, с одного бока на другой, блаженно грел лоснящуюся жирную спину на солнце.

Будь Кирсан на неподвижном припае — прицел еще можно было взять. Но ведь и его качало. Вот беда! А тут еще и за собой глядеть надо.

Каждую секунду льдина может расколоться под ногами от напора. Тогда уже не до зверя.

Досада взяла Кирсана. — Я тебе… погоди! — погрозил он кулаком тюленю, будто тот и в самом деле был виновником качки. И несмотря на явную опасность, решил подо браться еще ближе.

Но только он собрался это сделать, как тут же распластался и замер.

На соседний торос, из шуги, Громко фыркая, вынырнул новый зверь.

Приподнялся на ластах.

Подозрительно поводил усатой мордой по сторонам. Но видимо ничего не заметил. И вытянувшись брюхом на льдине, безмятежно закрыл круглые бараньи глаза.

Спустя несколько секунд шуга снова зашуршала На этот же самый торос медленно выползла скромная желто-брюхая самка и неуклюже шлепнулась рядом. На спине сидел снежно — серебристый белек.

Его чудесный мех сверкал и переливался на солнце, как перламутр.

Кирсан перестал дышать. Неожиданная близость зверей его прямо-таки ошеломила.

Однако, медлить было опасно. Тюлени могли его заметить каждую секунду и скрыться подо льдом. Кире н стал незаметно и бесшумно наводить ствол берданы на ближайшего тюленя.

— Тррак!.. коротко и сухо раскололся воздух от выстрела. Смертельно пораженный зверь даже не шелохнулся. Из продырявленный головы ударил кровавый фонтан. Лед окрасился алым цветом.

В два прыжка Кирсан подскочил к опешившей от звука выстрела самке и оглушил ударом приклада по голове. Но белек успел юркнуть в шугу. И там застрял. Маленькое тело беспомощно забарахталось в ледяной каше, не в силах ее проткнуть и уйти в воду. Самоед без труда подхватил его на руки, вытащил нож, намереваясь приколоть. Однако, скользкий, как лягушенок, малыш с отчаянным визгом вырвался. И, пробив падением шугу, исчез под водой.

— Вот те на! — изумленно развел руками самоед. Ему было и обидно шкурка белка ценилась высоко — и в тоже время смешно. Он никак не ожидал такой прыти от малыша.

Описав дугу по прозрачно синему небу, солнце тихо падало в глухо шум щий океан. На черных скалах то вспыхивали, то блекли солнечные пятна. От торосов расползались бледные тени. Короткий полярный день меркнул и потухал.

Кирсан сидел на припае. Возле лежали две свежесодранные звериные шкуры. А несколько поодаль, у тюленьей туши ^хозяйничала «Мутла». Кирсан думал:

День для него сегодня выдался удачный. Голубой песец, да два тюленя… Обижаться никак нельзя. Где уж тут! Если и дальше пойдет так — к лету на пятьдесят олешков промыслу наберется наверняка. А может и поболее… Кто знает?.. И снова тогда закочует Кирсан по тундре, опять станет оленным самоедином [10]. Только бы вот туманы не пошли. А то худо будет. Ничего не видать. Да и зверь весь подо льдом сидит. В тумане какой промысел!

Так размышлял Кирсан. Глаза мечтательно скользили по безбрежной дали ледяного океана. В лицо с севера тянул острый обжигающий ветерок.

Но вдруг глаза остановились на одной точке… Зорко сощурились. Вслед за тем, Кирсан, быстро вскочив на ноги,

подбежал к самому краю припая. Он увидел нечто…

Это «нечто» темнело в пронизанной лучами заходящего солнца прозрачной глыбе тороса и колыхалось вместе с ним не более, как в полверсте от припая.

— Дохлый зверь? Или рыба какая? —

гадал Кирсан, пристально вглядываясь в странный предмет. — Нет! Точно и не зверь, и не рыба, никакая… Для зверя или рыбы предмет казался ему слишком круглым.

— Чего оно такое будет? — с этим вопросом самоед шагнул с припая. Прыгая с одной качающейся льдины на другую, пробрался к предмету ближе. И увидел. Огромное, почти в рост человеческий, черное яйцо. Оно лежало на боку, в прозрачных недрах тороса. Кирсан мог разглядеть его со всех сторон.

Чудным и непонятным показалось ему это яйцо. А со зверем оно было схожее. Только вот с тупого переднего конца почему-то выпирало врозь несколько торчков?.. Как рога… И для чего? — Самоед усмехнулся. — Зубам тут место… — С заднего, узкого конца, точно хвост, свешивался обрывок толстой цепи. А к бокам были прижаты два массивных кольца. Как есть ласты звериные…

Долго дивился Кирсан на чудище невиданное, принесенное к нему волками океана. И много передумал.

Откуда оно? Со дна морского вынырнуло?.. Или и упало с неба? Самоед этого ни понять, ни разгадать не мог.

Когда то он бывал в Мезини и много там наслышался от знающих русаков[11] разных чудес. Что будто люди теперь по воздуху летают, что под водой на лодках, как рыбы, плавают.

Может это и есть лодка такая? Может в ней и человек сидит, да только вылезть никак не может? Порато крепко льдом заковало.

При мысли, что там сидит человек и помирает без воды и пищи, заныло сердце Кирсана. Страх взял. Теперь вот скоро отлив начнется. Весь лед в море угонит, и понесет бог весть куда, вместе с лодкой диковинной. Пропал человек…

Достал Кирсан нож. Опустился на колени решительно принялся ковырять крепкий лед. Пластинки со звоном отскакивали от тороса, ледяная дыра все росла.

Скоро Кирсанова рука вся вошла в дыру. Острие ножа коснулось и крепко царапнуло бок «яиц».

— Железно! — удивленно воскликнул самоед. И сразу в его душе все переменилось. До сих пор он с трепетом ожидал, что вот-вот «яйцо», как живое, от прикосновения

отзовется. Как-то почувствует… Оно казалось ему именно чувствующим, от присутствия чуткого живого существа.

Холодный и тупой звук металла перевернул мысли самоеда. Теперь прежняя догадка была для него смешной и наивной.

Разве может человек сидеть в какой-то железной бочке из-под керосина? Мало ли он их видел на пристани в Мезени.

Положим, эта бочка была не совсем такая, какие он видел. Но ведь бочки разные бывают. Выкинуло качкой с парохода в море — и все тут.

Не долго думая, Кирсан отправился на берег и, захватив ведро с топором, возвратился к «бочке».

Через пять минут лед был сбит.

— Не пустая! С карасином, зябыть[12]! радостно постукал Кирсан обухом топора по железному боку чудовищной бочки.

Глухим и мертвым звуком отозвалась она.

Но как достать керосин? Вот беда! Кирсан беспомощно прыгал вокруг бочки. А «карасин» ему ой как нужен! Для коптилки… Запасу ведь мало. Тюлений жир плохо горит.

Пробовал продолбить топором бок. Где там! Как литой! Совсем не берет топор.

С минуты на минуту должен отлив начаться. Того и гляди в море унесет, вместе с бочкой.

Ветер над морем крепчал. Солнце отразилось последним лучем на торосах и нырнуло в океан. Все покрылось сумраком ночи.

Но Кирсан не мог оторваться от «бочки». Торопливо щупал озябшими руками ее за «рога», постукивал по ним топором.

— Отбить бы их совсем…

Может и потечет, — мелькнуло в голове. С берега к самоеду прилетел жалобный вой Мутлы. Но он не слышал.

Топор высоко взлетел и с размаха упал обухом на «рог».

С адским грохотом океан рванулся к небу… Завертелся в бешеном вихре. Закрыл небо… и обрушился ледяными громадами на трепещущие скалы берега. Земля заколебалась, застонала под тяжестью страшного удара. Потом затихла, словно умирая. Только где-то далеко, перекатываясь, рокотали звуки.

Но океан не затихал. С диким, яростным ревом кидался на нее. Терзал ледяными когтями… Метался, как седой хаос, неистовств вал.

Но вот на горизонте показалась краешком Луна. И лукаво заглянула.

Она всегда следила за Землей.

Глядя на разгневанный океан, она знала все. И безучастно улыбалась.

Только бедный самоед не знал, что «бочка», вместо «карасину» заряжена была ненавистью человеческой.

В основе настоящего рассказа лежит действительный факт. В текущем году автору пришлось побывать, в качестве члена экспедиции, на Канинском полуострове и слышать там печальную историю о гибели два-три года назад одного самоеда от взрыва мины. Взрыв произошел на берегу Ледовитого океана, куда мину прибило волнами. От несчастного не было найдено ни малейших следов.

— Весь туда ушел… рассказывают самоеды, указывая руками на небо. — Почитай, и теперь там ходит…

Кроме взорвавшейся, на берегу океана лежат и до сих пор еще две мины.

Теперь самоеды знают, какой в них «карасин» и в страхе не только обходят это место за много верст, но и даже оленьих стад не пасут там.

Мины, очевидно, с Белого моря. Германские ли они, со времен войны, или оставлены англичанами после интервенции — сказать трудно. Ясно только одно: они были сорваны с заградительных пунктов волнами, долго блуждали по морям, пока не очутились на канинских берегах*