Рышард Клысь — видный польский прозаик, в годы гитлеровской оккупации — активный участник антифашистской борьбы. Уже известная советским читателям остросюжетная повесть «Какаду» посвящена героическому подвигу польских подпольщиков.
В повести «Кладбищенские гости» автор рассказывает о судьбе рядового немца, на собственном опыте убеждающегося в античеловеческой сущности фашизма и в бессмысленной жестокости американского антикоммунизма.
Рассказы из сборника «Бенгоро» описывают напряженную борьбу польских патриотов с националистическими бандами в первые послевоенные годы.
1.0 — создание файла, обработка иллюстраций, вычитка, скрипты — U-la, сканы — andrepa
В настоящем томе представлено несколько произведений польского прозаика Рышарда Клыся, уже известного советскому читателю по повести «Какаду»[1].
Как-то один из польских критиков, давая оценку, книгам этого писателя, в том числе и его большому роману о Новой Гуте — «Ангелы будут плакать», заметил: «Я считаю, что лучшим произведением Клыся по-прежнему остается повесть „Какаду“».
Сам роман «Ангелы будут плакать» рецензент оценивал довольно сдержанно, приходя к справедливому выводу, что Р. Клысь остается по преимуществу писателем «оккупационной» темы, поскольку «этот период и его события оставили в его душе неизгладимый след».
К теме гитлеровской оккупации Польши Рышард Клысь обратился уже в первом своем романе — «Дорога в рай» (1960). Писатель воспроизвел в нем один из заключительных эпизодов минувшей войны на польских землях. В Бещадских горах горстка бойцов Армии Людовой огневым заслоном прикрывает отход большой группы женщин и детей, которую им удалось вывести из зоны фашистского оцепления и по договоренности с советским командованием переправить в расположение наших частей. Спасены сотни человеческих жизней, в неравной схватке с гитлеровцами гибнут почти все главные герои книги…
Написана эта вещь была крепкой, довольно уверенной для дебютанта рукой. Правда, сказалось известное творческое воздействие некоторых литературных образцов, в частности Э. Хемингуэя.
Незаемными были, однако, драматический накал событий, поступки и рассуждения людей, незадолго до гибели размышляющих о будущем, о высокой цели — борьбе с врагом во имя свободы. Именно царство свободы, куда герои Клыся «грудью пролагают себе дорогу», и является для них тем «раем», без которого они не мыслят самой жизни. В романе утверждается активная позиция противодействия фашистскому злу…
Я намеренно остановился на первой книге Р. Клыся: она помогает понять, насколько определяющим в жизни как автора, так и его героев продолжает оставаться период войны, коллизии и конфликты тех лет. Сам писатель, подобно персонажу своего романа «Ангелы будут плакать», мог бы сказать, имея в виду людей своего поколения, переживших оккупацию: «Я один из них. Я вырос на этой земле. В этой стране. Я должен отстаивать свою правду».
Не случайно поэтому и во второй своей книге — повести «Какаду» — Клысь опять обращается к периоду фашистского нашествия. Детство и юность будущего писателя, выходца из рабочей семьи, совпали с войной, оккупацией. Сам Клысь скупо повествует об этой полосе своей жизни: «Отец был шахтером. В 1936 году он умер. С 1941 года я живу в Кракове. До начала второй мировой войны учился в начальной школе. А кроме того, работал, стараясь как-то помочь семье. Первое время продавал газеты на улице, потом помогал хозяину угольной лавки. Окончив школу, поступил в коммерческое училище, подрабатывал как истопник и ночной сторож в магазине. Затем определился в строительный техникум, там впервые столкнулся с подпольщиками».
В начале 1944 года Клысь и сам включился в антифашистскую борьбу, побывал он и в застенках гестапо, откуда чудом бежал. Конец войны застал его в Бещадах, там, где и развертывается действие его первого романа. Романа, который явился итогом какого-то (и немалого!) жизненного опыта автора.
Далеко не сразу сложилась судьба начинающего писателя и в послевоенные годы: были срывы, мучительные поиски себя, своего места в жизни…
В повести «Какаду» Р. Клысь, обращаясь к периоду оккупации, разрабатывает тему иначе, нежели в первом своем романе. В «Какаду» он намеренно убирает всю «экзотику», все, что способно отвлечь внимание читателя от главного.
Здесь почти нет стрельбы и погони. Представлен будничный день оккупации и будничная же поездка одного из бойцов подполья по кличке Хмурый. Он везет чемодан с оружием, чтобы передать его дальше, по цепочке. Это его работа, которую он выполняет вот уже три года подряд. Обычная поездка по железной дороге, какие уже были не раз и будут еще. «Обычность» ее подчеркнута всем ходом повествования, нарочитой замедленностью рассказа, повторяемостью отдельных моментов, которые уже памятны герою по прошлым вояжам. За всю поездку ему так и не придется стрелять из своего пистолета, до этого дело не дойдет. Однако внутреннее напряжение от главы к главе нарастает. И автор проявляет незаурядное мастерство, добиваясь этого скупыми, лаконичными средствами.
Своеобразной кульминацией путешествия оказывается почти фантастическая (в условиях оккупации) продолжительная беседа Хмурого с майором вермахта: случай сводит их в одном купе.
Чем примечательна эта встреча? Почему она оставляет такой глубокий след в сознании героя, что он вспоминает о ней год спустя, вспоминает с тяжелым, щемящим чувством?
Необычность ее в том, что она выходит за рамки представлений молодого подпольщика о врагах. Хмурому кажется, что этот враг просто умнее, а значит, и коварнее, вероломнее многих других, встречавшихся ему ранее. Опыт подпольной борьбы в условиях фашистской оккупации приучил Хмурого в каждом немце, одетом в военный мундир, видеть недруга, не доверять ему. Хмурый не верит и немцу — случайному попутчику, который обещает ему свою помощь в случае, если нагрянет полицейский патруль. С еще большим недоверием воспринимает он все попытки майора вызвать его на откровенный разговор. Впрочем, герой книги совсем не готов к подобному разговору. Его попутчик многоопытен и мудр, а он молод, порывист, горяч, и нервы его в этой сложной ситуации напряжены до предела. Оттого Хмурый и не очень-то задумывается над каждой сказанной фразой. Например, над тем, что оба они, как сам он заявляет, выступают по отношению друг к другу то в роли палача, то в роли жертвы, в зависимости от игры случая, столь переменчивого в условиях войны.
В словах героя звучит, скорее, напускная бравада. Ведь ему важнее всего показать немцу, что он, польский подпольщик, в вагоне «Nur für Deutsche» чувствует себя хозяином положения. Однако майор вермахта с искусством Ивана Карамазова подхватывает эту мысль, развивая ее дальше и предлагая считать, что оба они — два палача, мирно путешествующие в одном купе и обсуждающие тяготы своей нелегкой профессии. Естественно, этот ответный монолог майора никак не настраивает Хмурого на откровенность, не умаляет его настороженности, недоверия.
Тем большее потрясение переживает герой, когда немецкий офицер, с риском для жизни спасший его от гестаповцев в момент проверки документов на конечной станции, в результате фатального стечения обстоятельств погибает от пуль подпольщиков прямо на глазах Хмурого.
Конечно, и эта встреча в поезде, и весь разговор Хмурого с немецким майором необычны, исключительны, как необычен и «нетипичен» для гитлеровского вермахта сам такой немец. Не случайно он говорит о себе: «Меня заставили напялить этот мундир и сунули в руки оружие, а потом отправили сюда. Моего мнения никто никогда не спрашивал». Но автор выстроил этот эпизод вполне убедительно, если мерить его законами искусства. В поведении обоих персонажей на протяжении всей долгой, напряженной сцены не чувствуешь ни одной фальшивой ноты.
Как раз художественная достоверность всего эпизода, столь важного в общем идейном контексте повести, и позволила автору необычное, исключительное представить как самую убеждающую правду искусства. Веришь, что подобный разговор мог состояться. Более того, чем дальше, тем отчетливее чувствуешь: трагический исход здесь неизбежен, предрешен многими обстоятельствами.
«Трудно установить с вами контакт, — сетует немецкий майор, стремясь вызвать героя на откровенность. — Вы искусно уклоняетесь от любой темы…»
«— Не могу я серьезно относиться к такой беседе, — сказал я.
— Почему?
— По многим, вполне очевидным причинам».
Эти причины Хмурый довольно четко изложил своему попутчику несколькими минутами раньше, сказав ему: «Идет война. Существует фронт. А мы враги».
Хмурый сожалеет, что наступила кровавая развязка. Тогда, во время путешествия, перед лицом надвигающейся опасности, он не успел правильно оценить обстановку, осознать истинные побуждения своего попутчика. Но все это герой повести начинает понимать позже, восстанавливая в памяти случившееся, когда неизбежное уже свершилось, ибо, как признается он самому себе, «поначалу я был так оглушен, что у меня не было времени и поразмыслить над этим».
Хмурый знает, естественно, что свободу не ждут, ее завоевывают, поэтому он продолжает борьбу. И все-таки случайная, казалось бы, дорожная встреча оказывается по-своему важной вехой на пути дальнейшего становления героя. «Это был своеобразный урок для меня…» — как бы подытоживает он для себя впечатления о разговоре с немецким майором. Примечательно и то, что вспоминает об этом эпизоде герой повести снова в тот момент, когда он мысленно оглядывает весь путь, пройденный им за три года борьбы с врагом. Он будто подводит некую черту на пороге нового, мирного этапа. Хмурый размышляет о своем месте в этой борьбе уже как убежденный, сознательный боец. Он теперь не тот, что был три года назад, когда, по собственным его словам, чуть ли не случайно оказался в лагере тех, кто борется не только против оккупантов, но и за новую Польшу, за торжество справедливых общественных порядков.
И встреча с «нетипичным» немцем не была для героя ординарной, она в чем-то способствовала обогащению его жизненного опыта. Ведь этот злополучный эпизод позволил Хмурому по-новому ощутить вдруг весь бесчеловечный смысл войны: «…я понял, что в этот вечер от наших рук погиб кто-то близкий, и в первый раз за все последние годы осознал, что и они тоже теряют людей, которые должны жить ради того дня, который когда-нибудь все же наступит…»
И хотя повесть «Какаду» — об оккупации, она уже как бы пронизана предчувствием приближающейся победы. Автором точно уловлена атмосфера переломности переживаемого героями исторического момента, кануна освобождения Польши, когда на повестку дня уже выдвигаются новые задачи.
Пока еще смутно, неопределенно герои Клыся, еще не остывшие от напряженной борьбы с врагом, начинают думать о мирных днях, которые не за горами. Они мечтают не только о том, чем каждый из них займется в этой новой и непривычной действительности. Они размышляют и о более общих и важных задачах, которые встают перед их страной, задумываются над перспективами, которые откроются вскоре перед свободной, независимой Польшей. Ведь в эту новую жизнь должна как-то «вписаться» и судьба каждого из них. С чего же начнется этот первый день свободы для Хмурого, когда уже не надо будет поминутно хвататься за оружие, а в любом незнакомце, особенно немце, подозревать врага?..
Нелишне напомнить, что герой повести по профессии художник. Впрочем, сам Хмурый, с головой уйдя в подпольную работу, успел почти забыть об этом. Но сейчас, в преддверии освобождения, его непосредственный начальник, Монтер, сообщает ему, что командование приняло решение: «Это последняя операция с твоим участием… Нам нужны хорошие плакаты и рисунки для газет, а потом, когда в стране наконец наступит спокойствие и порядок, ты сможешь рисовать пейзажи, натюрморты, портреты друзей».
Правда, Хмурому трудно согласиться с этим, трудно сразу мысленно «демобилизовать» себя, тем не менее ему нечего возразить командиру, — в самом деле, эту, такую важную работу смогут хорошо выполнять «только люди, которые сами активно участвуют в нашем движении»…
Р. Клысь, как уже отмечалось выше, и в дальнейшем не раз обращался (уже в произведениях, посвященных нашим дням) к темам и коллизиям периода оккупации. Вернулся он к ним и в новом сборнике своих рассказов, «Бенгоро» (1985), два из которых — «Из ниоткуда в никуда» и «Падение» — вошли в настоящий однотомник.
Автор «Какаду» пишет о том, что сам пережил, перенес, перечувствовал. Это вовсе не означает, что его творчество зиждется исключительно на автобиографической основе. Но оно, как правило, заземлено в том времени, которое связано с периодом войны, с первыми послевоенными днями. Клысь — мастер точной, емкой художественной детали, скупых, выразительных психологических характеристик, поэтому для него особенно важна «привязка» к хорошо ему известному времени и месту.
В этом отношении повесть «Кладбищенские гости» (она тоже вошла в новый сборник), появившаяся вслед за «Какаду», стоит несколько особняком в творчестве Р. Клыся. Она мало связана с его непосредственным жизненным опытом. Повесть переносит читателя в Германию, в обстановку завершающего этапа войны. Примечательно, что действие в ней начинается в день покушения на Гитлера — 20 июля 1944 года.
День этот оказывается по-своему этапным и в жизни главного персонажа, Вильяма Хольта. Хольт — 50-летний преуспевающий коммерсант, далекий от политики и занятый исключительно делами своей фирмы. Хольт самонадеян, ограничен, слепо верит в удачу и, отдавая себе отчет в том, что дни рейха сочтены, надеется, однако, на дальнейшее процветание фирмы. Еще совсем недавно этот далекий от политики коммерсант одобрял развязанную Гитлером захватническую войну, мечтая открыть филиалы своего предприятия в поверженных европейских столицах.
Теперь же он упорно старается не замечать войны, надеясь от нее отгородиться своим белым билетом (он в летах и к тому же хромой), хотя война уже вторгается в его жизнь. Повесть открывается выразительной сценой возвращения героя в родной город из кратковременной поездки. Он отсутствовал только сутки, но город неузнаваемо изменился. Хольт бредет по знакомым кварталам, обращенным в руины. Целые городские районы в результате ночного налета американской авиации стерты с лица земли. Война уже пришла на территорию рейха. Хольту повезло: его дом уцелел. В этом он видит доброе предзнаменование для себя — значит, он счастливчик и ему повезет и впредь.
Тем сильнее переживаемый им шок, когда он получает повестку с предписанием о немедленной мобилизации и отправке на фронт. Весь его привычный жизненный уклад, честолюбивые планы на будущее рушатся в один момент. Впервые, кажется, Хольт теряет свой апломб. Жизнь заставляет его другими глазами взглянуть на окружающее, даже на свои отношения с женой. Все предстает перед ним в ином свете. Он всегда считал, что молодая, красивая Гертруда, благосклонности которой он добился благодаря богатству и положению, что она — своего рода его собственность в доме, где все, вплоть до ее духов и туфель, куплено им самим на его деньги. Теперь же Хольт начинает понимать, как обманывался он и как, в сущности, мало знал свою жену. Под маской внешней покорности Гертруде удалось сохранить независимость, свой внутренний мир, который, впрочем, никогда не интересовал Хольта. И вот теперь, в решающий момент, убитый всем происшедшим, Хольт ищет утешения и поддержки у жены, оказавшейся по духу сильнее его.
«Нехарактерные» для Клыся «Кладбищенские гости» в более широком литературном контексте оказываются, однако, в общем русле творческих поисков послевоенной польской литературы. Многие писатели в 50–70-х годах не раз пытались воспроизвести образ немца «эпохи печей», как называл период фашистского «нового порядка» один из польских литераторов, имея в виду печи Освенцима.
Писатели, пережившие дни гитлеровского нашествия, стремились постичь феномен фашизма, его природу, уяснить себе, на каких дрожжах он возрос, какие социальные силы взлелеяли его. Вспомним хотя бы, как настойчиво шел к осмыслению этой проблемы Леон Кручковский. Наиболее полно эту задачу писатель реализовал в пьесе «Немцы» («Семья Зонненбрук»), в которой он с безошибочной точностью обозначил истоки и первопричины немецкого конформизма в годы существования гитлеровского рейха.
Известны слова Л. Кручковского, сказанные им в связи с этой пьесой:
«Одной из проблем, глубоко волновавших меня в годы последней войны, оккупации и моего пребывания в гитлеровском плену, была проблема так называемого „порядочного немца“, именно такого, какого я не один год видел обрабатывающим поле недалеко от колючей проволоки моего лагеря. Такого немца, который не убивал и не истязал, не грабил и не жег и вообще всю войну не покидал границ своей страны. То есть проблема огромного большинства немецкого общества, которое, однако, и это чувствовали мы все, несло ответственность за гитлеризм, за войну, за оккупацию, за Освенцим, за разрушение Варшавы».
Надо полагать, думы, занимавшие Л. Кручковского в пору написания «Немцев», во многом были сродни и Р. Клысю, автору «Кладбищенских гостей».
Естественно, Р. Клыся занимал несколько иной аспект проблемы. Самонадеянному и недалекому Вильяму Хольту далеко было до Зонненбрука — одного из «интеллектуальных светил» рейха. Да и немецкий майор, попутчик Хмурого, как индивидуальность, как характер гораздо глубже, значительнее Вильяма Хольта. В данном случае перед нами самый заурядный персонаж. Своего рода «типичный немец» военной поры. Писатель пытается проследить, как в нем, привыкшем бездумно повторять все бредни нацистской пропаганды, мыслить готовыми стереотипами, крепко вбитыми в головы обитателей Третьего рейха, начинается медленный процесс постепенного пробуждения каких-то естественных человеческих качеств после того, как его вышибли из привычного уклада, бросили в окопы.
Прежняя система взглядов оказывается непригодной в новых условиях. Попав на итальянский фронт, Хольт понимает всю бессмысленность продолжения этой проигранной войны, но сдаться в плен американцам не решается. Привычка подчиняться сидит в нем крепко. К такому шагу его вынуждает чуть ли не силой друг его юности Раубеншток, который сам при переходе линии фронта погибает.
Сдавшись американцам, Хольт, однако, никак не может найти с ними общий язык в буквальном и переносном смысле. Возникает парадоксальная ситуация, не поняв которую Хольт невольно обрекает себя на гибель. По иронии судьбы его пленили два американских солдата-мародера, отправившихся на поле боя за трофеями. Хольт только мешает им, сковывает их «инициативу», как и второй пленник — раненый немецкий солдат-антифашист. Мародеры сначала убивают антифашиста («красных» у нас и в Штатах достаточно, поясняет Хольту это убийство один из солдат), потом приканчивают и его самого, как лишнего свидетеля.
Такая довольно неожиданная концовка представляется как бы не очень органично увязанной с общей идеей повести. Слепой случай предопределяет гибель и Раубенштока, и самого Хольта. Война есть война, словно бы говорит автор. Однако сводить замысел вещи к такой довольно нехитрой мысли было бы ошибочно.
Во всех произведениях Р. Клыся, связанных с периодом войны, смерть присутствует неизменно. Ведь герои его, как правило, подпольщики, сражающиеся с оккупантами, как Хмурый, каждодневно подвергающийся смертельной опасности. Хмурому — художнику, человеку искусства — особенно тяжело выполнять роль поставщика оружия. Ведь такое общение со смертью невольно, как он признается, заставляет отрекаться «от мягкости, сердечности и впечатлительности», черстветь душой. Вместе с тем Хмурый осознает всю неизбежность такой жертвы. Пока фашизм не разгромлен, он остается бойцом подпольного фронта, твердо верящим в то, что «можно проиграть много битв, но нельзя проиграть войну».
Но ему хорошо известно и другое: само по себе «убийство никогда не очищает человека. Оно еще сильнее обостряет чувство отрешенности…». Не случайно он с опаской задумывается над тем, что, когда будут покончены счеты с фашизмом, многие горячие головы в Польше не сложат оружия. «Период борьбы за независимость окончится — это верно, — размышляет он, — но одновременно начнется нечто несравненно более сложное: борьба за власть в стране, разделенной на атакующие друг друга лагери…»
Р. Клысь, сводя героев своих произведений со смертью, как бы ведет проверку их нравственных качеств в самой крайней ситуации. При этом для писателя очень дорога мысль о том, что близкие ему по духу герои сражаются с оккупантами за правое дело. Когда же вчерашние бойцы с захватчиком поднимают руку на своих соотечественников, они неизбежно перерождаются, вступают на путь откровенного бандитизма. Такой процесс постепенного вырождения вчерашних партизан со всей наглядностью и большой психологической достоверностью показан в последних рассказах Р. Клыся — «Из ниоткуда в никуда» и «Падение».
Когда-то наводивший страх на гитлеровцев отряд Грозного (рассказ «Из ниоткуда в никуда») после установления в освобожденной Польше новых социальных порядков не сложил оружия. Грозный и его люди объявили смертельную войну польским коммунистам, а заодно неизбежно и всем тем, кто жаждет скорейшего наступления мира на истерзанной польской земле. Объектом ненависти Грозного оказываются простые крестьяне маленькой, затерянной в горах деревушки, где, спасаясь от облавы регулярных частей, временно укрывается отряд, превратившийся в банду насильников и убийц. Деревушка, в которой во время войны этих партизан ожидал теплый, радушный прием, теперь встречает их настороженно, отчужденно. А репрессии против жителей вызывают лишь волну гнева и возмущения. Даже ксендз предает их анафеме за бессмысленные убийства. В исступлении кричит он над телом сраженного автоматной очередью мальчишки-пастуха: «Вы банда преступников!» Люди Грозного вынуждены спасаться бегством, земля буквально горит у них под ногами. Из отряда уходят те, в ком еще осталось что-то от человека. В «Падении» показан следующий, завершающий и закономерный этап в жизни отряда: Грозный, окончательно дискредитировавший себя новыми убийствами и утративший авторитет командира, гибнет от пули своих же людей, не желающих больше зависеть от его произвола…
Два солдата-мародера убивают Вильяма Хольта, добровольно сдавшегося им в плен, не из каких-то там принципов. Таковых у них нет. Война — это «просто забавная вещь», признается Хольту один из мародеров. Освободительные цели этой войны, избавившей народы Европы от ига фашизма, для них за семью печатями. Недаром они с одинаковой легкостью убивают как «красного» немца, так и Хольта, у которого с ним ничего общего.
Оба солдата — действительно случайные гости, а не убежденные бойцы в этой войне («Кладбищенские гости», если воспользоваться словами автора, который войну, поле битвы уподобляет кладбищу). Так образ кладбища вторично появляется в повести «под занавес», как бы предвещая скорую кончину Хольта (впервые он возникает, когда он бредет по руинам родного города)…
Представитель военного поколения, Р. Клысь, как видно по его книгам, считает войну величайшим злом. И только тот, кто сражается за свободу, отстаивая «свое человеческое достоинство» и право своего народа на жизнь, как Хмурый из «Какаду» или Морро из «Дороги в рай», способен победить и выйти из войны, сохранив волю к жизни и мирному созиданию. Недаром о мире как самом высоком даре мечтают любимые герои Клыся в те редкие минуты, когда у них появляется возможность поразмышлять о будущем, о днях, когда закончится война. Несомненно, такие мысли близки и самому писателю, также прошедшему по трудным военным дорогам и, подобно этим своим персонажам, выстрадавшему право на такую мечту.
Он ступал медленно, осторожно, как человек, окруженный со всех сторон, из-за каждого угла ждущий засады, метра через два останавливаясь и неуверенно озираясь. Перехватывал из руки в руку тяжелый чемодан и нервно вытирал ладонью текущий по лицу пот. Спустя минуту трогался дальше и шел в жуткой, пышущей зноем тишине, со все возрастающим чувством ужаса, от которого не мог избавиться, как ни старался. Это было сильнее его. Он с трудом тащился вдоль вырванных из мостовой, искореженных трамвайных рельс. Горячий ветер поднимал из развалин домов клубы пыли. Они заслоняли от него панораму лежащего в глубине города, где не переставали дымиться незатухающие пожары. Всюду, куда только ни падал его взгляд, виднелись горы щебня, загромождавшие мостовую и тротуары. Уже не меньше часа кружил он так среди этого кладбищенского пейзажа из камней и пепелищ и с болью понимал, что блуждает среди знакомых ему улиц, но не может найти дороги к собственному дому.
Он не узнавал города. И, остановившись на перекрестке двух наискось разбегающихся дорог, беспомощно смотрел в глубь пустынной и тихой аллеи, что тянулась перед ним, длинная и прямая, между шпалерами старых деревьев. Наверное, им было столько же лет, сколько и ему, но сейчас они были мертвы: стволы без крон, с ободранной корой, ветви без листьев. Своими очертаниями деревья походили на просмоленные палицы и грозно топорщились в июльское сияющее небо, а сразу за ними виднелись сожженные дома, мрачная тишина которых навевала на него еще большую жуть. С мучительным напряжением он вглядывался в стройные готические каменные строения, почерневшие от гари. Как это могло случиться? Прошло ведь не больше десяти — пятнадцати часов, как он покинул шумный, полный жизни город. Машинально вынул часы и с недоверием взглянул на циферблат. Стрелки остановились на «одиннадцати» и «двух» — десять минут двенадцатого. Видно, не прошло и суток с его отъезда из города.
Он стоял, сгорбившись, посреди улицы, руки неподвижно висели вдоль туловища. Обе руки были заняты: в одной руке чемодан, а другая судорожно сжимала часы, пульсирующие в ладони едва уловимой, но какой-то пугающей жизнью заводного механизма. Он стискивал их так сильно, что вдруг почувствовал, как между пальцами течет липкий пот. Невозможно больше стоять на одном месте. Зной все усиливался, и над грудами щебня и камней стал разноситься тошнотворно сладковатый запах, будто вблизи валялась на солнцепеке дохлая кошка.
Он очнулся и, охваченный беспокойством и растущим в сердце отчаянием, зашагал к аллее, что вела к центру города, хотя у него не было уверенности, существует ли еще то, что когда-то называлось центром города. И ни в чем не было уверенности. И всякий раз его охватывал ужас, как только мелькала мысль о собственном доме, подвергшемся этой ночью, как и весь город, опасности, а может, даже и уничтоженном. Пытался вызвать в памяти прежний облик. Старался представить дом таким, каким он оставил его вчера, на рассвете, когда отправился в однодневную поездку. Но, пораженная страхом, предчувствием несчастья, память подсовывала его воображению картины руин и пожарищ на месте его дома, и ему никак не удавалось избавиться от наваждения. Вдруг он понял, что если не сумеет освободиться от этого темного потока, захлестывающего его мозг, то никогда не соберется с силами, чтобы самому проверить, как обстоят дела в действительности; и тогда он начал отыскивать в своей памяти слова ничего не значащие, пустые, абсурдные и повторял их с безумным ожесточением, лихорадочно, до полного отупения, стремясь создать барьер, который бы задержал этот темный поток мыслей, перекатывающийся в нем холодной волной. Сначала он повторял слово «томпак», а затем — «аллокуция». Потом повторял эти два слова то так, то этак. И довел себя наконец до того, что уже не понимал их значений, и от испуга, что вот сейчас свихнется, остановился.
На мостовой, неподалеку от него, валялась опрокинутая набок повозка. Рядом лежала убитая лошадь. Ошеломленный, он смотрел то на нее, то на повозку, а когда перевел взгляд на середину мостовой, заметил круглую железную печку с высоко задранной трубой. Словно печку вынесли из рушащегося дома и осторожно поставили посреди улицы. Но когда взгляд скользнул выше, его вдруг захлестнуло исступленное веселье, он засмеялся сперва потихоньку, потом громче, пока не почувствовал на лице слезы, и бросился бежать в диком переполохе по обочине улицы, почти на каждом шагу спотыкаясь о щебень и дымящиеся головешки, наконец, ослепнув от слез, почти не различая дороги, рухнул в глубокую воронку от бомбы. Падал, вытянув перед собой руки, головой вниз, вслед сыпались камни и земля со стенок воронки; и в этот момент, судорожно вцепившись в чемодан, он опять ужаснулся, подумав, что будет заживо погребен в этой яме. Когда же скатился на дно, земля перестала сыпаться. С минуту лежал неподвижно. Неожиданное падение оглушило его. Тело ныло от ушибов, но боль по-настоящему дала себя знать, лишь когда он поднялся и сделал одно-два движения. С трудом выбрался наверх. В нескольких метрах от злополучной воронки он глянул еще раз в глубь улицы и торопливо отвернулся: даже с такого расстояния сразу бросилось в глаза то, что заставило его бежать в приступе истерического возбуждения и внезапной гадливости, — клок человеческого тела висел на верхушке ржавой трубы. Прибавив шагу, он круто свернул в ближайший переулок.
Его до предела измотала дорога, все эти «возвышенности» и «холмы», выросшие в течение одной ночи на улицах, города, усиливающаяся жара. Он глянул на часы: потная ладонь все еще сжимала их. Был ровно полдень. Он поднял голову, посмотрел поверх руин и увидел полуразвалившуюся колокольню собора, прекрасный силуэт которой, стрельчатый и стройный, еще недавно возвышался над городом. «Века… — подумал он с горечью. — Века… и один налет уничтожил все, что их пережило».
Ближайшей улочкой он свернул к собору и вскоре оказался на людной и шумной площади. Остановился возле нее и некоторое время недоверчиво смотрел на огромную толпу, беспокойно клубящуюся среди обугленных домов, неподалеку от высоких стен собора. Бездомные, больные, потерянные расположились лагерем под открытым небом, среди сваленных в кучу чемоданов, узлов, матрасов и перин, детских колясок и кастрюль. Измученные женщины сновали у развалин; и тут ему вдруг стало понятно, что эти женщины кружат около своих домов. «Им уже некуда возвращаться, — подумал он с дрожью, вспомнив собственный дом. — Но что они там ищут?» Он почувствовал болезненный спазм где-то возле сердца. Поставил на землю чемодан, сел на него, спрятал часы в карман жилета и осторожно стал массировать ладонью грудь в том месте, где нарастала боль. Вскоре боль прошла. Он сразу почувствовал себя лучше. Достал сигарету. Закурил. Нервно затягиваясь дымом, наблюдал за ближайшей кучкой людей; не шевелясь, сидели они на своих узлах и молча смотрели перед собою, отрешенно или же ошарашенно, словно еще и сейчас переживали события минувшей ночи. Ему было не до сочувствия к этим бедолагам — где-то в глубине сознания его точила тревожная мысль, что такова, возможно, и его судьба. И если он что-то и чувствовал в эту минуту, так только ненависть.
На площадь въехали два грузовика с полевыми кухнями. К ним тут же пристроилась длинная очередь. Первый раз за этот день людям начали раздавать горячую еду. Среди развалин началась лихорадочная суета — прибывало все больше погорельцев. Он решил идти дальше, поднялся с чемодана, но в ту же минуту к нему подошел какой-то старик, небритый, грязный, и попросил спичек. Он молча подал их старику. Тот зажег недокуренную сигару, а потом, возвращая коробок, неожиданно сказал:
— Благодарю вас, господин Хольт.
Он с изумлением посмотрел на старика.
— Вы знаете меня?
Тот кивнул головой.
— Я и вашу мать знал… — сказал он тихо.
— Она умерла…
— Знаю, — сказал старик. — Оно и к лучшему — не дожила до такого времени…
Хольт вытащил из пачки сигарету. «Все-таки я слишком много курю», — подумал он и спрятал сигарету в карман. Пристально взглянул на старика.
— Жертв много?.. — спросил он.
— О, да… — сказал, саркастически усмехаясь, старик. — Надеюсь, весьма много…
— Что такое? — удивился Хольт, совершенно сбитый с толку. — Вас это радует?!
— Нет, — спокойно ответил старик. — Не радует, но и не огорчает. Говоря «надеюсь», я думал о конце. Потому что каждая такая ночь нас приближает к концу…
— И к смерти…
Старик пожал плечами.
— Это не самое плохое, что нас может ждать. Говоря о конце, я имел в виду также и смерть. Сегодняшней ночью погибло тысячи две…
Хольт снова подумал о своем доме.
— Убийцы! — вырвалось у него с яростью, в приливе внезапной ненависти.
Старик внимательно взглянул на Хольта.
— Да, — согласился он бесстрастно. — Вы хорошо это сказали — убийцы. Убили моих кошек. У меня было шесть кошек, и ни одна не уцелела. Я теперь совершенно один…
Хольт посмотрел на него с жалостью и сочувствием.
— Как же это? У вас нет никого? А близкие или дальние родственники?
— Нет, — ответил старик. — Я один. Но я об этом не жалею. В нынешние времена лучше не иметь семью. В войну даже кошек не стоит заводить. Человек легко привязывается ко всему. Лишь когда что-то имеешь, понимаешь, каково это терять…
Старик снял очки в стальной оправе и стал протирать их грязным платком. Лицо у него было исхудалое, морщинистое, лысый череп, опушенный клочками седых волос, покрывали крупные капли пота, стекавшие на лоб. Он дышал с видимым усилием, жара с каждой минутой росла, а на нем была шуба да еще наброшенное поверх нее пальто.
— Это все, что мне удалось спасти, — пояснил он, поймав изучающий взгляд Хольта, и надел очки.
— Какие районы пострадали больше всего?
— Центр и фабричный…
— А другие?
— Не знаю…
— А у кого можно справиться?
— Не знаю, — сказал старик. — Вряд ли кто-нибудь может дать вам точную справку. Похоже на то, что все потеряли головы…
Хольт недовольно пожал плечами.
— Чему тут удивляться, — пробормотал он. — Такого, пожалуй, никто не предвидел…
Старик посмотрел на него искоса.
— Бросьте шутить, — сказал он со злостью. — Те, кто довел до войны, могли предвидеть, какие будут последствия…
— О ком вы говорите? — удивился Хольт. — Кого имеете в виду?
— Я говорю о всех тех, кто довел нашу страну до катастрофы.
— Война еще не кончилась…
— Но я потерял уже все! — воскликнул старик. — Дом, квартиру, моих кошек…
— Это не самое худшее, что могло с вами случиться, — возразил Хольт. — Ведь сами вы спаслись…
— Теперь это уже не имеет для меня никакого значения, — удрученно признался старик. — Мне не для кого жить и не для чего… Но вам не понять, ведь вам есть куда возвращаться…
Хольт покачал головой.
— Я не знаю, — сказал он, помедлив. — Не совсем в этом уверен. Этой ночью я был в отъезде…
— Ах, так? — пробормотал старик и покачал головой. — Вы еще ничего не знаете?..
— Я очень беспокоюсь за свой дом. Там моя семья.
Старик холодно посмотрел на него и, помолчав, сказал:
— У вас осталась еще надежда. В конце концов окажется, что все в порядке. Господи, чего вы ждете? Идите и собственными глазами увидите, что там на самом деле…
Хольт кивнул головой. Хотел еще что-то сказать, но старик, поправив сползающее с плеч пальто, не попрощавшись, пошел к собору. С минуту он смотрел ему вслед с каким-то чувством растерянности и отчаяния, а потом, когда тот исчез из виду, взял чемодан и, слегка прихрамывая, углубился в толпу на площади. Обогнув потрескавшиеся стены собора, он вышел из развалин и вновь почувствовал себя страшно одиноким среди этой пустыни, усеянной камнями и битым стеклом. Прибавил шагу. Старался идти быстрым шагом, насколько позволяла хромая нога. Чемодан все больше оттягивал руки, как будто вместе с жарой увеличивался и его вес. Неожиданно руины кончились, и он, запыхавшийся и потный, оказался среди обычной уличной толпы, уличного движения.
В изумлении он остановился и стал недоверчиво осматриваться. Значит, не весь город разрушен. Есть все-таки районы, которые уцелели этой ночью. Осторожно вклинившись в толпу, снующую по тротуару, пошел, стараясь держаться поближе к стенам домов, прислушиваясь к уличному шуму и гаму, и вдруг ему почудилось, что это другой Город. Уже второй раз за такое короткое время он почувствовал себя заблудившимся путником: ведь то, что теперь было перед ним, ничем не походило на виденное минуту назад, и ему все еще не удавалось примириться с мыслью, что у привычного с детства города теперь два лица, две чередующиеся маски. Потрясенный этим или, быть может, просто внезапной сменой обстановки, он с некоторым недоверием смотрел на ярко окрашенные трамваи, на переполненные, как всегда в эту пору, автобусы, наконец на людей, которые совсем не выглядели перепуганными. Он шел мимо открытых магазинов, ресторанов, кафе. Эта мирная картина потихоньку его успокаивала. Но ненадолго: ему пришло в голову, что это только начало и каждая следующая ночь может отметить город новой, страшной печатью войны и все, что еще уцелело и пробуждало в нем надежду, будет разрушено, и, когда он это понял, к нему тотчас же вернулось чувство подавленности.
Он дошел до остановки. Трамвая долго не было. Поставил на землю чемодан и закурил сигарету. Рассеянным взглядом смотрел на прохожих. Подумал, что, может, лучше пойти пешком, но тут его взгляд наткнулся на чемодан — вряд ли у него хватит сил дотащиться с ним до дому. Шум и уличное движение мучали его все больше. Усталый и совершенно разбитый, он потерял счет времени. Если бы его сейчас спросили, давно ли он стоит на остановке, ему трудно было бы ответить точно. Уже в вагоне, когда трамвай тронулся, его тотчас же со всех сторон окружил шум людских голосов: шепот, восклицания, громкие разговоры — все смешивалось в непрерывный гул. Тогда лишь он понял, что город живет как в лихорадке. Все, о чем говорили вокруг, касалось событий минувшей ночи. Громко подсчитывали количество жертв, понесенный ущерб. Он молчал, прислушивался, не отваживаясь о чем-либо спросить, но по разговорам пассажиров догадался: район, где он жил, уцелел этой ночью.
Он вышел из трамвая неподалеку от каштановой аллеи, ведущей к холмам, которые со всех сторон окружали город, свернул в аллею и пошел по краю тротуара, в тени деревьев, растущих по обеим сторонам асфальтового шоссе. Ему еще предстояло пройти порядочный кусок дороги. Он часто останавливался под широко разросшимися каштанами, чтобы перевести дух и распрямить разболевшуюся спину, и тогда всматривался в опустевшую улицу, томящуюся в полуденном зное, надеясь увидеть знакомое лицо. В этом районе он знал почти всех, и сейчас ему неудержимо захотелось поговорить о том, что видел в городе. Теперь у него уже хватило бы духу говорить об этом. То впечатление, какое на него произвели разрушенные кварталы, понемногу слабело и стиралось, как будто все, что он пережил, было каким-то кошмарным сном, от которого ему удалось наконец избавиться. Он лихорадочно осматривался вокруг в поисках собеседника, но аллея перед ним была гладкой и безлюдной, а виллы по обеим сторонам стояли тихие и безмолвные, словно нежилые. В конце концов он смирился. Пройдя мимо последних строений, свернул вбок и каменистой дорожкой вышел к своему дому, сияющему на солнце окнами среди высоких деревьев сада. «Это чудесно, — взволнованно подумал он. — Я снова дома. Это прекрасно — свой дом».
Войдя в темную переднюю, он поставил чемодан, потом прошелся по квартире, заглядывая во все помещения. Убедившись, что везде царит обычный порядок, вернулся в столовую. Здесь стоял затхлый запах нагревшейся от жары мебели, смешанный с запахом вянущих в вазах цветов. На столе был приготовлен для него завтрак. «А, значит, здесь не произошло ничего особенного, — с облегчением подумал он. — Ничего не стряслось, если Гертруда позаботилась даже о завтраке». На блюде лежали бутерброды с колбасой, рядом стояла бутылка пива. Он слишком устал, чтобы чувствовать голод, но пиво выпил стоя, не отрываясь, прямо из бутылки. Поставив пустую бутылку на стол, подошел к телефону. Набрал номер своей фабрики — занято. «Все в порядке, — подумал он. — Все в порядке». Положил трубку и через минуту снова набрал тот же номер. Наконец послышался женский голос, но не Гертрудин.
— Здравствуйте, госпожа Бредель! — сказал он. — Это Вильям Хольт…
— О господи! Как хорошо, что вы уже вернулись! Мы очень беспокоились за вас…
— Все в порядке, фрау Бредель…
— Я так рада. От души рада. Ваша жена очень обрадуется, когда узнает…
Хольт прервал ее на полуслове.
— Я как раз хотел бы поговорить с нею. Позовите, пожалуйста, ее к телефону…
— Мне очень жаль, господин Хольт, но она минуту назад вышла…
— Не сказала куда?
— Нет. Но, наверное, к бабушке…
— Куда?
— К своей матери. Она оставила у нее детей.
— Понятно…
— Но она скоро должна быть дома…
Хольт глянул на стенные часы. Приближалось время обеденного перерыва. В трубке послышалось прерывистое дыхание женщины, а потом снова ее голос:
— Жаль, что вам не удалось поговорить друг с другом…
— Что-нибудь случилось, фрау Бредель? — забеспокоился он.
— Нет.
— На фабрике все в порядке?
— Как обычно, господин Хольт.
— Район сильно разрушен?
— Не тронут.
— Ну, слава богу…
— В этой части города не упала ни одна бомба. Больше всего пострадали фабричный и вокзальный районы…
— Я знаю. Видел…
— Мы пережили ужасную ночь, господин Хольт…
— Да, — сказал он поспешно. — Могу себе представить.
— Очень много человеческих жертв…
— Я слышал, фрау Бредель, — бросил он нетерпеливо. — А что с нашими людьми? Вышли на работу?
— Не все. Нет двух человек…
— Кого же?
— Старого кладовщика и продавщицы Шульц…
— Надеюсь, с ними ничего не случилось?
— Неизвестно. Но я узнаю, господин Хольт. Пополудни мне уже все будет известно…
— Благодарю вас. Я загляну вечером в контору. До свидания.
— До свидания, господин Хольт.
Он положил трубку. Довольно долго сидел, удобно раскинувшись в кресле, расслабившись, наслаждаясь царящими вокруг тишиной и покоем. «Это называется везеньем, — с гордостью подумал он. — Просто не верится, до чего мне всегда везет в жизни». Он усмехнулся. Его распирала радость. В первый раз за этот день он почувствовал себя наконец-то освободившимся от страха и беспокойства. Все, что было раньше, теперь уже не имело для него никакого значения. Он встал, пошел на кухню. Напротив двери, в простенке между окнами, выходящими в сад, стоял огромный холодильник. Открыв его и достав из нижнего отсека две бутылки холодного пива, он вернулся с ними в комнату. Но не успел сесть в кресло, как раздался пронзительный звонок телефона. «Это, наверное, Гертруда», — обрадовался он. Поставил на пол бутылки и снял трубку.
— Здравствуй, любимая! — сказал он с волнением и дрожью в голосе. — Как твои дела?..
— Это ошибка, — раздался в трубке хриплый баритон. — Прошу положить трубку…
— В чем дело?
— Вы подключились к моей линии…
— Ничего подобного!
— Вы ведь разговаривали с какой-то женщиной, да?
— Да, начал, но тут вы вклинились.
— Неужели?
— Мне сейчас совсем не до шуток. Я говорю, по-моему, достаточно ясно…
— Какой у вас номер?
— Чего? — спросил со злостью Хольт.
— Не воротничка же! Я спрашиваю номер телефона…
— А вам что за дело, какой у меня номер?
— Послушайте, мне надо проверить — может, я ошибся и неправильно набрал номер…
— Два — ноль один — тридцать четыре.
— Точно, этот.
— Что — этот?
— Номер.
— А кому вы звоните?
— Хольту, — неуверенно произнес мужчина. — Вильяму Хольту…
Хольт нервно рассмеялся.
— Я у телефона…
— Говорит Ферстер…
— Иоахим?
— Да.
— Почему ты не назвался сразу?
— Потому что был уверен, что кто-то вклинился в мою линию, а оказывается, это я прервал твой разговор…
— Ничего… ничего страшного…
— Мне очень жаль.
— Перестань. Не о чем говорить. Я рад, что ты мне позвонил.
— Я ищу тебя с самого утра. Где ты пропадал, Вильям?
— Был в отъезде. Только что вернулся.
— А я как раз укладываюсь…
— Куда-то едешь?
— Удираю в провинцию.
— Как это?
— Быстренько продаю дом и перебираюсь в деревню. К брату.
— А что с твоим предприятием?
— Его нет…
— Однако ты ловок.
— Это не потребовало от меня ловкости. Даже пальцем не пошевельнул, понимаешь? Никаких трудностей, хлопот, усилий…
— Но как же, черт побери, тебе это удалось?
— Я ничего не делал. На этот раз все за меня сделали американцы…
— Не хочешь ли ты сказать…
— Именно так, мой дорогой. Да. Все снесено дочиста…
— Боже мой!
— Мне здесь нечего делать, поэтому я выкатываюсь…
— Мне очень жаль… Такое несчастье…
— Могло быть хуже, Вильям. Слава богу, что мы еще живы. Это было ужасно, представляешь?
— Да.
— Советую тебе то же самое.
— Что?
— Уехать.
— Ты думаешь?
— Я на твоем месте не рисковал бы, Вильям. На этот раз началось по-настоящему. Если так дальше пойдет…
— Понимаю.
— Подумай об этом. Мне кажется, не стоит рисковать. В конце концов, самое важное — как-то дожить до конца войны…
— Конечно. Спасибо, что позвонил мне…
— Решил прежде всего урегулировать с тобою счета. Я тебе что-то должен…
— Пустяки, Иоахим. Сочтемся в другой раз. Сумма в конечном счете невелика, а если мне очень уж понадобятся деньги, то ведь я знаю, где тебя искать.
— Поэтому я и позвонил.
— Спасибо, Иоахим. Желаю тебе счастья…
— До скорой встречи, Вильям. Помни, что я тебе говорил. Если сам не собираешься уехать из города, то по крайней мере отправь семейство в провинцию.
— Хорошо, Иоахим. Подумаю об этом…
Он положил трубку. «Черт, а ведь он прав, — согласился Хольт с неохотой. — Нужно будет поговорить с Гертрудой. Пора ей уже прийти». Он взял с пола пиво и, потягивая прямо из бутылки, задумчиво обвел взглядом комнату, где прошла большая часть его жизни. Все предметы были ему хорошо известны, с ними связаны воспоминания детства, молодости, наконец зрелости. У каждой, даже самой маленькой, вещицы своя ненаписанная история. Эти фигурки из саксонского фарфора, табакерки с искусной перламутровой инкрустацией, огромные морские раковины, чучела птиц — все это собирала его бабка, потом мать, потом он сам. Одно сознание того, что ты обладаешь вещами, сопровождающими тебя всю твою жизнь, доставляло наслаждение. Его вдруг охватила грусть. Он перевел взгляд на стены, увешанные олеографиями в массивных позолоченных рамах, где среди пасторальных репродукций Гольбейна и Дюрера висели пестрые коврики, семейные фотографии, столетней давности портреты его предков. Подумал с сожалением, что все это придется трогать с места, запаковывать и прятать, а ведь, насколько он помнил, никто в этом доме ничего и никогда не менял. Но другого выхода не было. Обдумав все как следует, он пришел к выводу, что Иоахим Ферстер прав и сейчас самое время отослать семью со всем движимым имуществом в провинцию, где у него есть имение с крепким хозяйством, второй дом и порядочный кусок леса, но, если уж можно будет спасти что-то из здешних вещей, нужно постараться спасти как можно больше. Расходы по переезду, довольно высокие, в этой ситуации оправданны, не оставаться же, как тот старик у собора, в одних брюках и с двумя пальто на плечах.
Он тяжело поднялся с кресла и не спеша подошел к окну. Открыл его, поднял шторы, и из сада вместе с волной солнечного света, хлынувшего в комнату, долетел душный запах отцветающих жасминовых кустов. Взгляд его скользнул по обширному, окружающему дом саду, по буйной зелени газонов, высоко разросшимся цветам на клумбах при входе, и ему подумалось, что при крупице счастья, которое пока не оставляет его, может быть, удастся спасти и этот уголок, такой дорогой ему в эту грозную минуту и, может, уже приговоренный к гибели. Он не знал, не мог знать, что случится в ближайшие часы, но впервые испытал панический ужас при мысли о наступающей ночи. Странное это чувство — когда боишься собственного дома.
Из глубокой задумчивости его вывел бой часов. По глубокому и низкому тону можно было догадаться, что били часы в гостиной, но вскоре отозвались и другие — их было несколько в доме. В этой мешанине звуков, раздающихся со всех сторон одновременно, он не смог сосчитать удары, и ему пришлось вытащить из жилетного кармана старую, видавшую виды «Омегу». Взглянул на циферблат и с удивлением обнаружил, что уже двенадцать. Он отвернулся от окна и посмотрел на стенные часы, висящие над буфетом. Эти показывали без четверти два. Посмотрел еще раз на часы, что держал на ладони, и лишь теперь заметил, что нет стекла на циферблате и секундной стрелки. «Ах, черт! — изумился он. — Как это случилось?» Наморщив лоб, он старался припомнить, где мог их повредить. В конце концов решил, что это произошло во время падения в воронку, но полной уверенности не было. Может, и в тот момент, когда он сдавил их в ладони. Хотя вряд ли — ни на ладони, ни на пальцах нет ни малейших следов царапин. Раздосадованный неожиданным открытием, он бросил часы на стол и взял сигарету. Ему было жаль «Омеги», он ими дорожил. Чиркнув спичкой, он вдруг вспомнил все, что видел перед полуднем и пережил, блуждая среди дымящихся развалин. Да разве можно сравнить сломанные часы с потерями других людей? От этой мысли сразу стало легче. «В конце концов, не произошло ничего страшного. А часы можно починить». Взял их со стола, внимательно осмотрел, а потом осторожно завернул в бумажную салфетку и спрятал в карман. «Сегодня же отнесу их часовщику, — решил он, уже совершенно успокоившись. — Нечего этим забивать себе голову».
Допив пиво, он прошел в ванную и принял холодный душ. Влез в махровый халат, вернулся в столовую и удобно устроился в шезлонге. Прикрыл глаза, дышал медленно и глубоко, чувствуя, как с каждым вздохом все больше погружается в сон, окутывающий все его тело. Прошлую ночь спать довелось совсем мало. Давала себя знать усталость после поездки и обратной дороги — от вокзала к дому, — да три бутылки пива, которые он опорожнил одну за другой, одурманили его окончательно. «Это ничего, — подумал он в сонной истоме. — Сейчас это пройдет… Отдохну минутку… Война не будет длиться вечно… О боже! Как хорошо снова оказаться в своем доме!.. Гертруда, наверное, беспокоится обо мне… Она ведь не знает, что я уже вернулся. Завтра отошлю ее с детьми в деревню… Все утрясется… Война не будет длиться вечно… Пусть умирают дураки… У меня есть деньги… Есть средства, чтобы спасти все в этом доме, и не только это. Лишь бы уцелеть до конца. Иоахим прав… Только это по-настоящему и важно: дожить невредимым до конца войны…»
Гертруда вернулась домой в четыре, он еще спал. Она не стала его будить. Лишь осторожно заглянула через приоткрытые двери в столовую и, увидев его крепко спящим, пошла сразу на кухню. Начала готовить обед. Вынула из кладовки картошку, быстро почистила и поставила на плиту. Ей оставалось сделать немного. Суп и мясо уже готовы. Нужно только разогреть их. Когда она мыла руки под краном, ей пришло в голову, что хорошо бы принять холодный душ. Она поспешила в ванную. Сбросила влажное от пота белье. Пустила воду. Холодные струи брызнули так внезапно, что на миг перехватило дыхание. Но совсем ненадолго, и ей сразу же стало гораздо лучше. Она вышла из ванны с приятным ощущением бодрости и свежести; не вытираясь, набросила на себя купальный халат и вернулась на кухню.
Картошка на плите бурлила. Гертруда привернула газ. Взгляд ее упал на пачку сигарет, оставленную на столе Вильямом. Взяла одну, закурила. «Хорошенькое дело, — подумала она с холодной ненавистью. — Спит как ни в чем не бывало. И ничего не подозревает. Ни о чем не догадывается. Интересно, как он это примет. Он всегда так уверен в себе. Ему никогда даже не приходило в голову, что с ним может случиться что-то плохое».
Все это так странно и неожиданно — все, что произошло за два последних ночных часа, а потом еще днем, утром и пополудни. Ей все еще не удалось опомниться после этих событий, сменявших друг друга с такой необычайной внезапностью, чуждой ей и враждебной, с какой до сих пор Гертруде не приходилось сталкиваться; этот напор событий высвободил в ней мысли и чувства, о существовании которых в себе она даже не подозревала. Но это было к лучшему, и она давно уже не чувствовала себя так прекрасно, как в эту минуту. До нее вдруг дошло, что ее совсем не трогает судьба Вильяма, как будто это совершенно посторонний человек, с которым она когда-то жила под одной крышей, делила ложе, но потом ушла от него бесповоротно, или, может, он навсегда ушел от нее. Так она думала, а впрочем, даже неважно, кто от кого уходил. Она думала так, как будто уже все произошло, но отчаяния не было, было только облегчение. За какие-то два часа что-то в ней изменилось, что-то для нее неуловимое, и теперь она холодно обдумывала свою новую ситуацию, от которой, может быть, зависит вся ее будущая жизнь.
Она не любила его, не испытывала к нему никаких чувств, кроме пренебрежения. И не могла им восхищаться, потому что была умнее. Будучи старше на двадцать пять лет, он не мог привлечь ее ни красотой, ни силой. Она согласилась жить с хромоногим, старым, но довольно зажиточным коммерсантом от усталости и покорности, хотя решиться на этот шаг было нелегко. Ей всегда казалось, что у нее есть право распоряжаться собою. Но нажим семьи стал настолько невыносимым и обременительным, что она наконец сдалась и стала жить в этом большом доме с мужчиной, который давно уже, не один месяц, ревностно старался завоевать ее симпатию, не щадил ни времени, ни сил, чтобы доказать ей свою любовь, ходил за нею как тень, в любую минуту по одному мановению ее руки готовый на все, смиренный, послушный, заискивающий, то несчастный, то полный надежд, однако с твердой настойчивостью стремящийся к намеченной цели.
Некоторое время это ее даже забавляло. Она чувствовала свое превосходство и могла с ним делать все, что ей только вздумается. И при каждом удобном случае давала понять, что она думает о нем на самом деле. Он покорно сносил все унижения и обидные колкости, на которые она не скупилась. В то время ей казалось, что так удастся избавиться от него.
Она ошибалась. Месяца через два стало ясно, что ее усилия ничего не дают и больше невозможно сопротивляться его неспешной терпеливости. Все возможные способы были уже исчерпаны, и в один прекрасный день, к ее ужасу, обнаружилось, что у нее уже нет больше сил вести дальнейшую борьбу: он постоянно завоевывал себе новых союзников, в то время как она, совсем затравленная своими близкими, оказалась в одиночестве, и помощи ей ждать было неоткуда. В конце концов она сдалась. «Мы никогда тебе этого не простим, — говорила ей мать в приливе жестокой откровенности. — Никогда. Если брак не состоится, то исключительно по твоей вине…»
Она стала женой Вильяма Хольта. Очень скоро поняла, что зря она поддалась семейному нажиму, но, что должно было случиться, уже случилось, и обратного пути для нее нет. За четыре года она родила ему двоих детей и попала в такую от него зависимость, какую не могла себе прежде и представить. Роли переменились. Теперь преимущество было у него, и не было случая, чтобы он это не подчеркнул. Правда, бывали такие дни, когда она испытывала нечто похожее на радость жизни. Но чаще, измученная скукой и серостью будней, она тосковала по иной, более интересной, лучшей жизни, соответствующей ее собственным представлениям о счастье; тосковала она и по любви, отсутствие которой ощущала все болезненней. Вильям был для нее всего-навсего ловким и хитрым мещанином, да к тому же еще весьма ограниченным, и ей не удавалось найти с ним общий язык. Всякий раз, когда он приближался к ней, она тотчас вспоминала о его увечье, его пятидесяти годах, а также о невыносимой зависимости, в которую она к нему попала и которой не могла ему простить. И вот вдруг, после пяти лет совместной жизни, когда она успела кое-как привыкнуть к нему и преодолеть в себе вспышки отвращения, неожиданно произошло событие, которое могло бы целиком изменить всю ее будущую жизнь.
Но она не была еще в этом полностью уверена. Не была уверена, что все сложится так, как ей это представлялось, хотя многое говорило за то, что на сей раз судьба действительно благоприятствует ей. «Это очень странно, — говорила она себе, — но он мне совершенно безразличен. Если бы он умер, я бы чувствовала то же самое, что и сейчас». И когда она так подумала, в кухню вошел Вильям. Неожиданно и настолько бесшумно, что она не сразу заметила его присутствие. Она все еще стояла у плиты, спиной к двери, и, лишь когда он дотронулся до ее плеча, оглянулась, тихо вскрикнув, но тут же овладела собой, увидев его улыбающееся, игривое лицо.
— Очень испугалась? — спросил он весело.
Она утвердительно кивнула.
— Да. Ты вошел так тихо…
— Извини. Я совсем не хотел этого. Не собирался тебя пугать.
Гертруда не отвечала. Взяв тряпку, она сняла горшок с картошкой и поставила на керамическую подставку.
Вильям, удивленный, спросил:
— Не хочешь поздороваться со мною?
— Почему нет? Могу поздороваться…
— Ты говоришь так, как будто делаешь мне одолжение.
— Сам виноват, — ответила Гертруда. — Это ведь ты вошел в кухню и даже не поздоровался…
— Потому что ты испугалась. Поэтому.
— Нет. Я совсем тебя не боюсь…
— Ну хорошо, хорошо…
— Ты же знаешь, что ты не прав! — бросила она резко.
Вильям нахмурил брови.
— Хотел бы я знать, чего ты злишься?
— Тебе кажется, — сказала она уже спокойнее. — Я не злюсь, а только нервничаю.
— Отчего?
— И ты еще спрашиваешь?
— Случилось что-нибудь плохое?
Гертруда с минуту смотрела на него с изумлением.
— Как? — спросила она. — Ты не видел города?
— Видел, — небрежно бросил он. — Впечатление и в самом деле безотрадное. Я ведь довольно долго бродил среди развалин, пока не попал в центр. Но это ведь еще не повод для паники…
— Посмотрела бы я на тебя этой ночью здесь…
— Я понимаю, ночь была не из приятных.
Гертруда недоуменно пожала плечами.
— Не знаю, — сказала она с расстановкой, — ты настолько глуп или зол, что можешь сейчас шутить…
— А ты предпочла бы видеть меня в слезах?
— Разрушено полгорода, есть убитые, раненые…
— Когда идет война, такие вещи случаются, — спокойно сказал он. — Поэтому надо радоваться, что нас это миновало. Могло ведь быть гораздо хуже…
— И правда, — согласилась она. — Я забыла, что ты не умеешь думать ни о чем другом, только о себе…
— Нет, не только о себе, — возразил он с некоторой обидой. — Ты несправедлива. Я думаю и о тебе, и о детях…
Гертруда покачала головой.
— У тебя в голове на первом месте собственные интересы.
Вильям снисходительно улыбнулся.
— Потому-то до сих пор у меня все неплохо ладилось.
— Не забывай, война еще не кончилась.
— Я помню об этом.
— С тобой еще всякое может случиться.
— Не беспокойся, — заверил он. — Это моя забота — устроить все так, чтобы мы уцелели до конца…
— Ты очень уверен в себе…
— А почему бы и нет?
— Ты считаешь, что с тобой не может случиться ничего плохого?
— Постараюсь, чтобы до этого не дошло…
— Ты говоришь так, как будто все зависит от тебя.
— Я не бросаю слов на ветер, — произнес он убежденно. — Знаю, что мне делать. Слава богу, счастье меня не оставляет и, надеюсь, не оставит до конца…
«Старый идиот, — подумала Гертруда. — Он ничего не знает. Я должна наконец ему сказать, подготовить как-то к неожиданности, но это, оказывается, гораздо труднее, чем я думала».
Она открыла холодильник, достала сковородку с жарким и кастрюлю с супом, приготовленными накануне. Мясо она поставила в духовку, суп на плиту, а потом начала вынимать из буфета приборы.
Вильям взял стул и уселся у открытого окна. Закурил сигарету. Он молча наблюдал за Гертрудой, возившейся у плиты. «Что с нею случилось? — подумал он с легким беспокойством. — Она никогда не была такой». Потом, однако, решил, что ее поведение вызвано ночными тревогами, и сразу успокоился. Он мог себе представить, что она испытывала, сидя с детьми в убежище, когда город, сотрясаемый взрывами тяжелых бомб, превращался в развалины. Но предпочитал не размышлять об этом еще и по другой причине. Ведь и ему перепала изрядная для одного дня доля беспокойства и страха, и не стоило морочить себе этим голову.
Он еще не очнулся как следует от тяжелого, без сновидений, сна, но тяжесть постепенно проходила, и с каждой минутой он чувствовал себя все лучше. Жара на дворе спала, а из сада доносилось мелодичное стрекотание кузнечиков и отголоски играющего по соседству радио. Снова он ощутил себя счастливым. События войны показались вдруг отдаленными и малозначительными. Пока они ему ничем не угрожали, а что касается будущего, то он уже решил, как обезопасить Гертруду и детей, и это придавало ему уверенность в том, что жизнь их сложится благополучно.
— Поедим тут? — спросила Гертруда. — Или в столовой?..
— В столовой, моя дорогая, — сказал он сердечным тоном. — И желательно с бутылкой вина, если ты не против…
Гертруда внимательно посмотрела на него.
— Сегодня какой-то праздник?
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что в другое время ты вина не пьешь…
— Ты это заметила?
— Это нетрудно — изучить твои привычки.
— Сегодня я отступлю от них…
— Что случилось?
— Ничего, — сказал он. — Радуюсь, что я дома. И считаю, что необязательно пить вино только по каким-то особенным поводам.
— Как ты к этому пришел?
— К чему?
— Дня два тому назад тебе бы даже в голову не пришла такая идея — насчет обеда с вином, — сказала Гертруда с иронией. — Ты становишься расточительным…
Вильям рассмеялся — ему показалась забавной ее реплика.
— Что ж, когда-то надо начать, — сказал он весело. — В этом отчасти и твоя заслуга. Тебя, наверное, это устроит?
— Устроит, — согласилась она. — Я люблю вино.
— Рядом с тобой я с каждым годом молодею, — сказал он. — Не заметила, моя дорогая, что я изменился?
— Да, Вильям, заметила, — признала она поспешно, увидев, что он встает со стула. — Раньше тебе никогда такая мысль не пришла бы в голову…
Она повернулась к нему спиной, чтобы не видеть его выцветших голубых глаз, в которых вдруг появилось желание. Ей не хотелось допускать никаких нежностей. Кто его знает, что вдруг ему сейчас взбредет в голову… С комком в горле она принялась лихорадочно выкладывать из буфета посуду и, хотя это было необязательно, протирать каждую тарелку полотенцем, а потом ставить на уже приготовленный поднос. Вильям подошел к ней совсем близко и встал за ее спиной так, что она совершенно явственно чувствовала на затылке его горячее дыхание. Подумала, что надо выйти из кухни под каким-нибудь предлогом, но было уже поздно — Вильям вдруг прижался к ней, полуобнял, а потом, нащупав ее груди, больно стиснул их ладонями.
— Больно, — вскрикнула она. — Вильям, что ты делаешь?
Она замерла на месте, не поворачиваясь, а он все сжимал в ладонях ее округлые молодые груди и через минуту, тяжело дыша, стал вдруг яростно целовать ее в открытый затылок. Она рванулась вперед, стремясь освободиться из его объятий, но не тут-то было.
— Гертруда! — умоляюще прошептал он. — Прошу тебя, повернись!
— Оставь меня в покое. Я занята, ты мне мешаешь…
— Ну пожалуйста, уступи мне, и не злись. Хорошо? Прошу тебя, оставь эти тарелки…
— Нет!
Он раздвинул полы ее подпоясанного шнуром махрового халата и обхватил обеими руками ее плоский живот, горячий, бархатисто-мягкий, а потом почувствовал под своими пальцами округлые и в то же время крепкие обнаженные бедра. Он сжал их грубо и безжалостно.
— С ума сошел? — сказала она зло. — Вильям, перестань. Мне больно!
Он пытался повернуть ее к себе так, чтобы они оказались лицом к лицу. Гертруда сопротивлялась ему, охваченная брезгливостью и отвращением.
— Вильям, ты не сделаешь этого!
— Сделаю. Сделаю это…
— Нет!
— Сделаю, потому что от тебя не дождешься!..
— Но я не хочу! — крикнула она, теряя терпение. — Пойми, я не хочу, и это отвратительно!..
Наконец она оттолкнула его.
— Ты дурак! — проговорила она. — Ты старый смешной дурак!
Тогда он ударил ее.
— Браво, — сказала она. — Этого еще не было. Но я перенесу это куда легче, чем ты думаешь, уверяю тебя…
Она старательно запахнула махровый халат и завязала на талии шнур. Вильям стоял перед нею в остолбенении, не зная, как быть дальше, потому что сам был изумлен случившимся. Лишь немного погодя он остыл настолько, чтобы ответить, и тогда сказал расстроенным голосом:
— Моя дорогая, прости меня. Мне страшно неприятно…
«Теперь я ему скажу, — подумала Гертруда с мстительной радостью. — Пусть наконец в нем поубавится самоуверенности».
Она поглядела на него. Он был все еще очень смущен и не смотрел ей в глаза.
— Не сердишься? — спросил он. — Я вовсе не хотел тебя ударить. Если бы ты не сопротивлялась так резко, этого никогда бы не произошло…
— Через минуту ты обвинишь во всем меня.
— Но ведь я твой муж.
— А я тебе не рабыня.
— Это как тебе угодно. — Голос его взвился. — Но непослушания я не переношу.
— Можешь быть уверен: у тебя уже не будет много поводов жаловаться.
— Надеюсь.
Он взял из буфета бутылку фруктового сока и налил немного в стакан, а потом долил воды из крана. Его уже давно терзала жажда. Пил он, однако, осторожно, маленькими глотками, потому что вода с соком была очень холодной.
— Ты стал себя странно вести, — сказала Гертруда. — Мне бы хотелось если уж не уважать, то по крайней мере понимать тебя.
Он поднял голову, поставил стакан и посмотрел на нее холодными обиженными глазами.
— Не может быть! — сказал он. — Что я слышу!
— Ты был сегодня ужасен.
— Ты, как всегда, преувеличиваешь. В супружестве все может быть. Ты знаешь об этом.
— Ты вел себя ужасно, ты смешон, — повторила с нескрываемой издевкой она. — Даже не понимаешь, как смешон. В твоем возрасте совсем не к лицу вести себя так…
— Что значит «в твоем возрасте»? Ты думаешь, что ты говоришь?
— Забываешь, тебе недавно исполнилось пятьдесят!
— Ну и что? — возмутился он. — Я совсем этого не чувствую.
— Но если тебе пятьдесят, то нужно вести себя достойно, потому что легко стать смешным…
— Что случилось? — спросил он с беспокойством. — Ты никогда не была такой…
Гертруда рассмеялась: «Теперь я ему скажу. Скажу сразу все, пусть знает, что его ждет». Но, подумав об этом, она снова стала серьезной и сосредоточенной. Внимательно смотрела на Хольта, откинув голову чуть назад, не отрывая от него потемневших глаз, изучающих и насмешливых, полных не только возмущения, но и почти дикой ненависти. Вильям глядел на нее с беспокойством, неожиданно растревожившись, в короткую минуту просветления вдруг поняв, как безжалостно и иронично она к нему относится. Он заговорил с нею тихо и почти покорно:
— Что с тобой случилось? Гертруда, ты смотришь на меня с такой ненавистью, как будто во мне причина всех твоих несчастий…
Гертруда улыбнулась, но и в ее улыбке была затаенная враждебность, он тотчас ее уловил и еще больше смешался.
— Тебя это огорчает? — спросила она.
Он неопределенно пожал плечами.
— Я совсем тебя не понимаю. — В голосе его зазвучала неуверенность. — В чем, собственно, дело?
— Теперь уже ни в чем…
— Но ты все еще злишься на меня.
— А какой ты хочешь, чтобы я была, дорогой?
— Такой, как раньше…
— Боже мой, боюсь снова огорчить тебя, но это невозможно…
— Откуда вдруг такая внезапная перемена? Что это все означает?
— Ничего особенного, — ответила она почти мирно. — Только я пришла к выводу, что жизнь, которую мы вели до сих пор, совершенно бессмысленна…
— Ну вот, пожалуйста. Моя хозяйка начинает бунтовать.
— Ты думаешь, я смогу все это вынести?
Он посмотрел на нее с улыбкой, полуснисходительной, полуироничной, ему вдруг показалось, что он открыл причину ее плохого настроения, и то, что минуту назад она смотрела на него с молчаливым и сосредоточенным бешенством, не представлялось теперь ему чем-то ужасным.
Он взял сигарету, закурил.
— В чем ты меня можешь упрекнуть? — спросил он с холодным спокойствием, снова почувствовав себя уверенно. — Ты живешь в достатке, в прекрасных условиях, которым могут позавидовать немало женщин. У тебя есть кусок хлеба и есть что надеть. Ты же не скажешь, что я не забочусь о тебе и не стараюсь, чтобы твоя жизнь была беззаботной…
— О да, любимый, — кротко согласилась она. — Это правда. Ты всегда заботился о том, чтобы дома было всего в достатке. Вот только забывал об одной мелочи. Обо мне. Сейчас, сейчас, погоди. Прошу тебя, дай мне договорить, не прерывай. Ты никогда не считался ни со мной, ни с моими желаниями. За пять лет нашей совместной жизни вдоволь я натерпелась унижений. Ты не пощадил меня ни в чем. И никогда я не чувствовала себя здесь как у себя дома. Потому что это был твой дом. А я жила в нем на правах или почетного узника, или, если хочешь, как одна из тех вещей, которыми забиты здесь комнаты. Кривишься? Тебе не нравится то, что я говорю? Верю. Наверное, не очень приятно слушать такие слова. Тем более что я никогда не жаловалась, а ты ни разу не соизволил даже спросить, как я себя тут чувствую и что думаю о нашей жизни. Так мы провели друг с другом, или, по правде говоря, друг подле друга, пять лет. Боже мой! Ты говоришь, что я живу в достатке? Конечно, мой дорогой, конечно. Не делай удивленного лица. Я не собираюсь утверждать, что в доме не хватало хлеба, хотя сейчас тяжелые времена и многие люди в нашей стране голодают. А впрочем, будь это так, у меня не было бы к тебе претензий. Я понимаю, идет война. Но никогда не прощу тебе, что, имея полный подвал съестных припасов, ты ежедневно выделял мне их, пересчитывал банки консервов, будто боялся, что я могу взять что-нибудь без твоего ведома или даже съесть одна, втихомолку. Скажи, разве это не отвратительно? Нет? Ты не согласен со мной? Да, да, знаю, что ты скажешь. Но я еще не кончила. Ведь это всего одна из многих вещей, которые меня унижали. Ты лишил меня свободы действий, и я ничего не могла решать без тебя… Ты отобрал у меня даже такое маленькое удовольствие, какое находят женщины в покупке тряпок. Невероятно, но, несмотря на полный шкаф платьев, туфель и шляп, у меня нет ничего, что бы я действительно любила, потому что ты все это покупал сам. Я не отрицаю, это стоило тебе немалых денег. Но ты тратил их, чтобы удовлетворить свое тщеславие. Жена Вильяма Хольта должна быть одета хорошо. Именно так! Не делай глупой физиономии. Ты покупал мне шубу за две тысячи марок жестом богача, который не считает денег, а на другой день устраивал мне адский скандал из-за нитяных перчаток, купленных за пятнадцать пфеннигов. И так было каждый раз, пока я не положила этому конец, перестав покупать вообще что-либо.
— Верно, — признался он. — С перчатками действительно так и произошло. Я устроил скандал, потому что не выношу, когда меня ставят перед свершившимся фактом…
— Но тебе так можно делать, правда, дорогой?
— Я — другое дело. Я мужчина и за все отвечаю…
— И за приемник?
Он с удивлением посмотрел на нее, не понимая, о чем речь.
— Что еще тебе взбрело в голову? — спросил он с бешенством. — О чем ты говоришь?
— Приемник, дорогой! — пояснила она весело. — Уже забыл? Мой бедненький! А я о таких вещах не забываю. Тем более что это была одна из тех историй, которые меня от души позабавили.
— Не понимаю, что ты имеешь в виду…
Гертруда посмотрела на него испытующе.
— Может, действительно не понимаешь, — признала она. — Очень возможно. Так вот, вернемся к делу: в один прекрасный день к нам привезли новый, суперсовременный радиоприемник, рабочие принесли его в столовую, установили новую антенну, а потом сели в машину и уехали. Мне было очень интересно, и я пыталась включить аппарат, чтобы понять, как это чудо играет, но оказалось, что приемник не подключен к сети, потому что нет шнура. Признаюсь, я немного была этим обеспокоена. Подумала, что шнур забыли привезти. Но я опасалась напрасно, правда, дорогой? Ведь шнур находился в твоем портфеле. Когда ты вернулся домой, приемник заработал. Ты купил действительно прекрасный аппарат. Не могу сказать, что меня это не радовало, тем более что я почти не выходила из дому. Ты ведь помнишь, что Марике только исполнилось два года, а Гансу было семь месяцев. Когда привезли этот аппарат, я была вне себя от радости и впервые за эти годы с нетерпением ждала твоего возвращения. Радио играло за ужином, потом еще долго вечером, пока мы не пошли спать. Утром, когда ты ушел на работу, я хотела его включить, но оказалось, что приемник не работает. Это был очень странный приемник. Он играл только тогда, когда ты был дома. Вскоре я перестала этому удивляться, когда обнаружила, что, выходя из дому, ты всегда забираешь с собой шнур. Меня вовсе это не огорчило и даже удивило не настолько, как ты можешь сейчас подумать. Лучшее тому доказательство, что я говорю правду, — это тот факт, что я до сих пор ни словом не обмолвилась на эту тему. Но тогда я в первый раз увидела тебя в истинном свете, и твою жизнь тоже, и мне стало тебя жаль, я поняла, как по-глупому ты растратил свою жизнь и тебя уже не ждет ничего хорошего, до самого конца ты будешь копить деньги и имущество, страдая при этом из-за мелких расходов, не беря взамен ничего стоящего. Улыбаешься? Все это совсем не смешно. Подумай сам, задумайся хотя бы на минуту, переживал ли ты что-нибудь так сильно, чтобы вспоминать об этом через много лет? Испытал ли те маленькие удовольствия, в которых не отказывают себе даже самые бедные? У тебя никогда не было времени ни на кино, ни на театр, ты не читал книг, понятия не имеешь, что такое вечеринка, танцы. Даже отпуск ты устраивал себе только затем, чтобы, оставив дела в городе, как можно быстрее заняться своим загородным хозяйством, хотя нам обоим известно, что оно в хороших руках и ведется образцово…
— От хозяйского глаза и конь добреет, — сказал он. — Ты не знаешь об этом?
Гертруда утвердительно кивнула головой.
— А ты не боишься, что в один прекрасный день твой конь может сдохнуть? — спросила она. — Или что его могут убить?
И тут вдруг к нему вернулось то, что он пережил, бродя среди развалин города, и о чем хотел забыть. Он снова ощутил горький запах пожара, известковой пыли, поднимаемой ветром, и смрад разлагающихся в руинах трупов; увидел разбитую повозку, железную печку, лошадь на мостовой, которая лежала, задрав кверху копыта. Но теперь все это ему казалось намного страшнее, чем тогда.
Он хмуро взглянул на Гертруду.
— Где наконец обед?! — взорвался он. — Дождусь я его сегодня или нет?!
И, прежде чем она, опешив, успела ему ответить, быстро выскочил из кухни, громко хлопнув дверью.
Обед они съели молча, почти не разговаривая. После еды Вильям налил в свою рюмку вина и закурил сигару. Гертруда встала из-за стола и принялась медленно собирать посуду на поднос. Он наблюдал за нею. Теперь, когда он уже наелся, у него прошла вся злость на нее, и ему было даже неприятно, что так легко сорвался. В этой ситуации лучше всего для них обоих не разговаривать. Чувствовалось с трудом сдерживаемое раздражение Гертруды и ее затаенная враждебность. Его это беспокоило, не хотелось повторения той неприятной стычки; время, однако, подгоняло, надо бы сообщить ей о принятом им решении. Он подождал, пока она уберет со стола тарелки, стаканы, ножи и вилки. Когда она уже справилась со всем этим и взяла в руки поднос, чтобы вынести его на кухню, Вильям придержал ее за локоть и тихо сказал:
— Останься. Нам надо поговорить.
Гертруда отставила поднос и молча села у стола.
— Я сегодня решил, что ты поедешь с детьми в Аугсбург. Сколько тебе потребуется времени, чтобы упаковать все в доме и уложить вещи?
— Все? — спросила она.
— Да.
— По крайней мере два дня.
— Значит, утром сразу начнешь укладываться, — сказал он. — Я пришлю тебе кого-нибудь в помощь. Надеюсь, что за два дня ты управишься.
— А дальше что? — спросила она. — Ты хочешь сложить вещи в подвал? Сомневаюсь, что это поможет, если в дом попадет бомба.
Он покачал головой.
— Я совсем не собираюсь складывать их в подвал…
— Зачем же тогда упаковывать их?
— Я же сказал, что ты поедешь с детьми в Аугсбург, — пояснил он нетерпеливо. — Ты невнимательна, Гертруда, и не слушаешь, что я тебе говорю. Я решил избавиться от городского дома, а все движимое имущество перевезти в наше загородное имение. Так будет безопаснее. В создавшейся ситуации нет другого выхода. Мы должны разделить обязанности. Ты займешься детьми, а я делами предприятия. Думаю, около склада с инструментами можно будет поставить кровать. Как-нибудь я там устроюсь. Впрочем, это долго не протянется. Сейчас для нас самое важное — благополучно выжить до конца войны…
— Это невозможно.
— Что?
— Уехать в деревню не удастся.
Вильям нахмурил брови.
— Опять начинаешь?
— Ничего я не начинаю, — ответила она спокойно. — Я только констатирую факт…
— Думаешь, будет трудно перевезти вещи? — спросил он. — Не беспокойся. Я все улажу. Еще сегодня поговорю с Раубенштоком. В конце концов, ведь он владелец транспортного агентства. И сделает для меня все, что попрошу!
— Дело совсем не в перевозке.
— Я совершенно тебя не понимаю. Ты не хочешь ехать с детьми в деревню?
Гертруда молчала. «Теперь я должна ему это сказать, — подумала она. — Пусть знает, что его ждет».
Вильям взял рюмку. Отпил глоток вина.
— Это очень мило с твоей стороны, что ты не хочешь покидать меня, — сказал он с иронической усмешкой. — Мне тоже будет нелегко расстаться с вами. Однако меня утешает то, что до Аугсбурга недалеко и каждое воскресенье я смогу проводить там. И, прошу тебя, давай перестанем говорить на эту тему. Дело решенное, и я не намерен отступать.
— Знаешь, — сказала Гертруда, — меня это прямо бесит…
— Что именно?
— Твоя уверенность в себе.
Вильям выпил еще глоток и отставил рюмку.
— Моя дорогая, — произнес он с достоинством. — Больше всего тебя нервирует моя правота. Но я ничего не могу с этим поделать.
— Нет, — ответила она. — Возмутительно то, что ты решаешь так, как будто все зависит исключительно от тебя.
— А от кого должно зависеть, черт побери!
— Тебе не приходит в голову, например, что за время твоего отсутствия могли произойти события, из-за которых твои планы теперь неосуществимы?..
Он внимательно посмотрел ей в лицо, вдруг изменившееся и побледневшее. Ясно, она что-то скрывает от него.
— Какие события? — взорвался он со злостью. — Что это за события?
— Не кричи!
— Ну вот, пожалуйста. Будь столь любезна, скажи мне, что случилось. Сгораю от нетерпения услышать наконец новость, припасенную тобой к сегодняшнему вечеру…
— Как ты смешон…
— Ты это хотела мне сказать?
Она покачала головой.
— Нет, — возразила она, помолчав. — Я хотела тебе сказать, что нам придется расстаться.
— Что такое?
— То, что слышишь…
— Плохая шутка.
— Я совсем не шучу.
— Тогда я, наверное, ослышался! — перешел он на крик. — Повтори еще раз!
— Нам придется расстаться.
Вильям побледнел. Нервно схватился за воротничок и расстегнул его.
— Ты говоришь, конечно, несерьезно? — спросил он сдавленным голосом.
— Совершенно серьезно.
— У тебя есть любовник?
Она изумленно посмотрела на него. А когда до нее наконец дошел смысл его вопроса, не смогла удержаться от смеха. Вильям сорвался со стула и закричал в крайнем бешенстве:
— Замолчи! Перестань смеяться! Ты, ты — девка…
— Ты свихнулся?
— Я никогда на это не соглашусь! Понимаешь? Никогда!
— Это зависит не только от тебя…
— Посмотрим, — сказал он и нервно закружил вокруг стола. — Я такой устрою скандал, что тебе жить не захочется. Отберу у тебя детей. Лишу тебя куска хлеба. Понятно? Но, прежде чем до этого дойдет…
— Ох, перестань… — перебила она его. — Смотреть невозможно. Ведешь себя как последний идиот…
Он резко остановился.
— Ну нет, — закричал он. — Это переходит все границы. Ты еще смеешь меня оскорблять?!
— Потому что ты говоришь ужасные глупости, дорогой, — сказала она мягко, с нескрываемым весельем. — Ты даже не отдаешь себе в этом отчета…
Вильям развел руки театральным жестом.
— Если через минуту мне доведется услышать, что ухожу от тебя я, меня это не удивит.
Гертруда кивнула головой и спокойно сказала:
— Конечно. Говоря о расставании, я совсем не имела в виду себя. Это ты уйдешь от меня.
Вильям, опешив, с минуту внимательно приглядывался к ней, как бы желая удостовериться, не смеется ли она случайно над ним. Но в ее поведении не заметно было ничего такого, что подтвердило бы его предположение. Сейчас она выглядела очень серьезной, без тени усмешки на лице, не было на нем ни злобы, ни ожесточения, как во время ссоры, а только глубокое раздумье.
Он оперся руками о стол и наклонился к ней в ожидании и внезапной тревоге.
— Гертруда, скажи мне, — в его голосе прозвучала мольба, — что все это значит?
Тогда она отвернулась от него и, не глядя в глаза, тихо сказала:
— Тебе прислали повестку в армию…
В это мгновение он почувствовал себя так, как будто его вдруг сильно ударили под дых. Когда Гертруда взглянула на него, он был ужасно бледен, все лицо покрывали капельки пота. «Боится, — подумала она без всякого сочувствия. — Наконец я вижу его перепуганным. Он всегда был так уверен в себе, а теперь не может даже скрыть свой страх». Она встала из-за стола, взяла поднос с посудой и пошла на кухню.
Вильям сидел, скорчившись, в кресле, не в силах пошевелиться, несчастный и совершенно выбитый из колеи неожиданным известием. Этого он не предвидел. Ему никогда даже не приходило в голову, что однажды его так безжалостно оторвут от этой удобной и довольно спокойной жизни, какую он вел до сих пор в окружении семьи и друзей. Впервые за эти годы слово «война» дошло до него во всем своем грозном и жестоком смысле, и лишь в эту минуту он осознал целиком исходившую от нее опасность. «Буду защищаться, — подумал он. — Сделаю, что будет в моих силах, чтобы не допустить этого. Буду защищаться».
В городе у него еще достаточно друзей, которые наверняка не откажут в помощи. И от этой мысли ему стало немного легче.
Когда Гертруда вернулась в комнату, Вильям стоял у стола и наливал себе в рюмку вино. Завидев ее, он смущенно улыбнулся.
— Мне очень неприятно, Гертруда, — сказал он неуверенно. — Я сегодня вел себя очень глупо. Надеюсь, ты пне простишь…
— Ты никогда таким не был, — признала она.
— Я не сумею тебе этого объяснить, — сказал он подавленным голосом. — Ума не приложу, что со мною случилось…
— Ты был сегодня ужасен.
— Да.
— Ты был ужасен и смешон, — добавила она с нескрываемым удовлетворением. — Согласись, в твои годы такое не к лицу…
— Мне очень неприятно, — сокрушенно признался он. — Поверь мне. Я на самом деле вел себя недостойно. Мне сейчас стыдно. Особенно как подумаю, сколько несчастий обрушилось на людей этой ночью. Боже мой! Пожалуйста, не пойми меня превратно. Я вот задаюсь вопросом, почему так себя вел, и думаю, оттого так получилось, что меня потрясло увиденное в городе и ужасно беспокоили ты, дети, дом. А когда оказалось, что все в порядке, и я увидел тебя, то почувствовал себя очень счастливым. И захотелось убедиться, что ничего не изменилось, все как прежде, и ни война, ни смерть не в состоянии ничего изменить в нашей жизни. Собственно, я не думал так, только чувствовал, а теперь понимаю, что именно поэтому так получилось…
— Мне это не приходило в голову.
— Я очень сегодня боялся, что никогда уже вас не увижу…
— Да, — сказала она насмешливо. — Потом ты, однако, пришел домой и от большого беспокойства за нас отправился спать.
— Я совсем не собирался спать, — кротко пояснил он. — Только принял холодный душ, а потом прилег на минуту, чтобы спокойно выкурить сигарету. Не понимаю даже, как я заснул…
— Конечно.
— Мне очень неприятно…
— Не будем говорить об этом.
— Но я действительно ужасно беспокоился за вас!
— Ты, наверное, видел город?
— Да.
— Много жертв…
— Ты читала сообщения?
— Нет, — ответила она нетерпеливо. — Знаешь ведь, я не читаю газет.
Вильям придвинул к себе стул и сел. И только теперь заметил, что Гертруда держит в руке какую-то бумажку.
— Что это? — спросил он.
— Это твоя повестка.
Она подала ему листок. Он взял его, нехотя скользнул взглядом и тотчас положил на стол.
— Когда ты ее получила?
— Сегодня утром.
— Просто невероятно, — сказал он в задумчивости. — Мне кажется, что произошло недоразумение.
Гертруда с сомнением покачала головой.
— Не рассчитывай на это. Приготовься к худшему. Ведь ты же знаешь, что наши власти никогда не ошибаются, если отдают распоряжение. Что тебе приготовить в дорогу?
— Не знаю. Я не уверен, что это необходимо.
— Ты все еще надеешься?
— Ну подумай сама, какая от меня польза в армии? Мужчина, мягко говоря, не первой молодости, а кроме того, не очень-то гожусь к действительной службе из-за хромоты…
— Это правда, — признала она. — Но, вероятно, положение очень дрянное, если на фронт берут таких, как ты…
— На фронт? Почему сразу на фронт?
— А ты как думаешь?
— Я совсем не собираюсь идти на фронт.
— Не говори глупостей, Вильям. Никто ведь не будет спрашивать твоего мнения.
— Но я не пойду. У меня нет желания подставлять свою голову за какие-то безумные идеи.
— Правда?
— Мне нет до них никакого дела.
— Раньше ты думал по-другому.
— Это когда?
— Когда они выигрывали, — сказала Гертруда. — Уже забыл?
Вильям молчал. Лишь спустя какое-то время ответил:
— Я не помню, чтобы это меня когда-либо занимало.
— Но я помню твои планы…
— Какие еще планы?
— Открыть большую фирму по экспорту-импорту, — сказала Гертруда. — Это должна была быть фирма-гигант с представительствами в Москве, Париже, Лондоне…
— Ну и что? Нельзя мне было строить планы? Сначала все разворачивалось так молниеносно, что мне не хотелось оказаться неподготовленным. Мы ведь выигрывали, так ведь?
— Да. И я помню, как ты был всем этим взволнован. Почти без ума от счастья.
— Я не помню, чтобы так было, — бросил он со злостью. — А впрочем, это теперь не имеет никакого значения…
— Ты неблагодарен, Вильям.
— Почему?
— Ведь на этой войне ты сколотил состояние.
— Чтобы потом его потерять. Это паршивый бизнес.
— Но ты делал его.
— А что, — возмутился он. — Может, я должен был сидеть сложа руки и смотреть, как другие обогащаются?
— Нет. Но ты был обязан предвидеть также и потери. У других они уже есть, теперь твоя очередь…
Вильям с изумлением посмотрел на нее.
— Ну, знаешь, этот день тебе удался, — заметил он с неохотой. — Ты теперь довольна?
— А ты как думаешь?
— Лучше не будем говорить об этом.
— Как хочешь.
Вильям отошел от стола. В углу комнаты, на столике между двумя креслами в чехлах, стоял телефон. Он подошел к нему, медленно снял трубку, не вворачивая головы, спросил:
— Какой номер Раубенштока?
— Хочешь ему позвонить?
— Гертруда, не задавай наивных вопросов. Если я спрашиваю номер…
— Их нет дома, — поспешно ответила Гертруда.
Он обернулся.
— Откуда ты знаешь?
— Я разговаривала с ними сегодня. Они уехали за город к родным. Понимаешь, они собираются устроить там прощальную вечеринку.
— Прощальную? — удивился он.
— Ах да, — воскликнула Гертруда. — Я забыла сказать, что Раубеншток тоже получил повестку в армию…
Вильям осторожно положил трубку и с изумлением посмотрел на Гертруду.
— Черт побери! Значит, так обстоят дела?!
Гертруда молча кивнула головой.
Спать они пошли очень поздно, уже далеко за полночь, чего до этой поры никогда не случалось. Несмотря на усталость, Хольт долго не мог заснуть. Не переставал думать о новом для него положении, трудном и неожиданном, с которым все еще не мог смириться, а когда, уже около трех часов утра, ему показалось, что он наконец заснет, в городе завыли сирены, предвещающие налет, и началась бомбежка. Длилась она недолго. Едва они спустились в убежище в саду и успели как-то в нем устроиться, в центре города стихли отзвуки взрывов, и вскоре тревога была отменена. Молча вернулись в постели, он немного задремал, потом очнулся, заснул снова, и, когда Гертруда его разбудила, у него было такое чувство, что он совсем не спал этой ночью, хотя было уже почти девять часов утра. Голова разламывалась от боли. После ужина он выпил слишком много вина, больше, чем намеревался сначала, и ему стало совсем уж скверно. Лучше всего полежать бы еще в постели, но, поразмыслив, он решил, что это сейчас было бы непозволительной роскошью. Он пошел в ванную, голова кружилась, и состояние было полуобморочное. Принял холодный душ, но это не очень помогло.
За завтраком Гертруда, тронутая жалким видом Вильяма, начала его уговаривать:
— Съешь что-нибудь. Тебе наверняка станет лучше…
— Нет. Не могу даже смотреть на еду.
— И все-таки поешь, — настаивала она. — Если пойдешь натощак, будешь чувствовать себя еще хуже.
— Нет.
— Ну хорошо. Раз нет, так нет…
Чай он выпил все-таки с удовольствием, принял два порошка от головной боли и сразу встал из-за стола.
— Я постараюсь прийти поскорее, — сказал он хмуро. — И прошу тебя, как только откроешь магазин, возвращайся домой. Продавщицы сами управятся, а ты можешь мне понадобиться.
— Хорошо, Вильям. Сделаю, как ты хочешь…
Немного поколебавшись, он поцеловал ее в лоб, как обычно делал это изо дня в день перед тем, как идти на работу, и поспешил выйти из комнаты, чтобы не поддаться охватившему его волнению.
В городском армейском отделе, размещавшемся в старой готической ратуше, ему тотчас же объяснили, что какая-либо ошибка в излагаемом деле исключена и, вероятно, комиссия, которая прислала ему повестку, руководствовалась другими, более важными, чем у него, соображениями.
— В конце концов, хромота не помешает вам защищать нашу родину, — насмешливо заявил дежурный офицер. — Положение в настоящее время серьезно, но не безнадежно. Судьба страны будет зависеть теперь от поведения всего народа…
«Дерьмо, — подумал с бешенством Вильям. — Дерьмо!» Однако он не осмелился возражать, так как понимал, что это бессмысленно, не говоря уже о возможных осложнениях. Но слова офицера о Германии как о чем-то общем для них обоих возмутили и озадачили его. «Наша отчизна? — удивился он в душе. — Это, значит, чья? Его или моя?» И пришел к выводу, что если бы это могло изменить ситуацию, столь неожиданную для него, то он охотно и без малейших угрызений совести тотчас же отрекся бы от этой отчизны, вспомнившей о нем теперь, когда он понадобился. «На черта им это? — спрашивал он себя с горечью. — Рейх и так мало-помалу превращается в кучу мусора. Стоит ли жертвовать еще чем-то? Так или иначе нас ничто не спасет от поражения». Но тут он решил не думать об этом, поняв, что совершенно бессилен и не сумеет повлиять на события, которые его ждут.
Офицер молча заполнял предназначенные для него документы, закончив, подал их ему через деревянный барьер и сказал с недовольной миной:
— Прошу расписаться в получении.
Вильям Хольт поспешно расписался на подсунутом листке.
— Прекрасно, — буркнул офицер и тут же добавил — А предателей мы сумеем призвать к порядку…
Хольт, опешив, смотрел на офицера и чувствовал, что кровь начинает понемногу приливать к лицу. Он быстро отвернулся, а потом смущенно спросил:
— А почему вы мне это говорите?
— А кому же я должен говорить?
— Я ведь ничего плохого не сделал.
— А кто вам сказал, что вы сделали что-то плохое?
— Вы говорили о предателях.
— Совершенно верно. А вы что, другого мнения?
— Конечно. Я не заслужил этого. Я всегда был преданным гражданином…
Офицер изучающе посмотрел на него.
— Кажется, вы приняли это на свой счет?
— Да. В комнате ведь никого больше нет. Только мы двое…
— Ах, вы, оказывается, не в курсе?
Хольт молчал, не зная, что ответить.
— У вас есть, наверное, дома радио? — спросил, не дождавшись ответа, офицер.
— Да.
— И вы не слышали сообщений?
— Когда? — спросил Хольт осторожно, не понимая, что тот имеет в виду.
— Сегодня утром.
— Нет, — ответил он. — Я не слышал.
— Тогда зачем держите его в доме?
— Что?
— Радио!
— Я был в отъезде, — солгал он.
Офицер присматривался к нему с подозрением.
— Не знаете, что вчера пытались совершить покушение на жизнь фюрера?
— Я был в отъезде, — сказал Хольт. — Я ничего не знаю.
Офицер поднялся со стула, подошел к деревянному барьеру, за которым стоял Вильям Хольт, вытянул из кармана пачку сигарет и угостил его. Закурили, и тогда офицер сказал доверительным тоном, словно выдавал ему тайну исключительной важности:
— В главной ставке фюрера группа предателей подложила бомбу с часовым механизмом.
— Не может быть!
— Я вам говорю…
— Бомба взорвалась?
— Взорвалась под столом, за которым сидел фюрер.
— Это ужасно.
— Эти мерзавцы подготовили все по первому классу…
«Жаль, что эта бомба его не убила, — подумал Хольт. — Надо было его убить».
— Надеюсь, она не причинила вреда фюреру?
— Вы угадали, — сказал с оживлением офицер. — Помещение главной ставки было совершенно разрушено, но на фюрере нет даже малейшей царапинки…
— Это потрясающе! — признал Хольт, искренне изумленный.
— Нашего фюрера хранит провидение.
— Да. Я тоже так думаю…
— А предателей ждет заслуженная кара.
— Поймали их?
— А что бы вы хотели?
— Их должны покарать…
— Они схвачены и сейчас ждут военно-полевого суда.
— Их следует наказать очень сурово.
— Их повесят.
— Правильно, — с готовностью согласился Хольт. — Виселица — лучшее наказание для предателей.
В молчании они докурили свои сигареты. Офицер взял со стола приготовленные для Хольта документы и подал их ему.
— Когда и куда я должен явиться?
Офицер посмотрел на него.
— Сегодня в двадцать ноль-ноль на Западный вокзал, — объяснил он официальным тоном. — На перроне вас будет ждать офицер связи. Он доставит вас до места назначения. Это все. Желаю вам счастливого пути…
«Черт бы тебя побрал! — подумал Хольт со злостью. — Ты, здоровый, откормленный бык! Знаешь, где у меня твои пожелания?»
Однако он подал ему руку, потому что офицер протянул свою первым, и сказал с принужденной улыбкой:
— Спасибо, надеюсь, дорога будет удачной.
Он пошел к выходу, но в дверях задержался:
— Забыл еще спросить у вас, что мне нужно взять с собой?
— Ничего, — сказал сухо офицер. — Вам ничего не понадобится. А если вы имеете в виду одежду, возьмите что похуже. И так у вас заберут ее на склад.
«Ясно, — подумал с горечью Хольт. — Зачем покойнику в гроб хорошую одежду?»
Выйдя из ратуши, он сразу пошел в магазин. Но Гертруду уже не застал, она, как у них было с утра договорено, ушла домой, а обе продавщицы, пользуясь минутой затишья, считали дообеденную выручку кассы. Он коротко поздоровался с ними и прошел в контору рядом с магазином, где стал приводить в порядок квитанции и торговые документы. Это не заняло у него много времени. Он спешил. Проработал не больше часа, но сделал все, чтобы наиболее важные дела, связанные с фабрикой, оставить в состоянии, которое могло бы удовлетворить даже самого придирчивого налогового инспектора. Лучше не забивать себе потом этим голову. Вскоре у него и так будет достаточно поводов для тревог. К тому же хотелось избавить Гертруду от хлопот. Не верилось, что она сможет справиться со всеми обязанностями, которые теперь на нее свалились. Однако другого выхода не было, волей-неволей придется смириться с тем, что она возьмет в свои руки многочисленные дела по дому и на фабрике. Он утешал себя, что это не протянется долго. Надежда на скорый конец войны стала для него в эту минуту как бы новым символом веры. Он горячо цеплялся за нее, не в состоянии думать ни о чем другом. Стал даже прикидывать, что изменит или улучшит на фабрике, когда после капитуляции вернется домой. Старался забежать вперед, не принимая в расчет ни грозные последствия войны, ни навязанную ему новую роль солдата. Он все еще не мог относиться к этому серьезно, хотя понимал, что через несколько часов будет втянут в непонятные и таинственные события, но боялся думать об этом, и по-настоящему до его сознания доходило лишь то, что у него осталось уже мало времени.
Уладив самые важные дела, он вернулся домой. В этот день Гертруда проявила к нему максимум доброты, заботы и понимания. Все время держалась крайне деликатно и не плакала, как это заведено у многих женщин в подобных обстоятельствах, за что он был ей очень благодарен и даже немного удивлялся ее умению так прекрасно владеть собой. И если бы не особая нервная спешка, которая чувствовалась во всех действиях Гертруды, то этот день, наверное, ничем не отличался бы от других, прожитых ими вместе.
За стол они сели на час раньше обычного, и Гертруда подала роскошный обед, слишком роскошный по нынешним временам. На первое был его любимый томатный суп с вермишелью, на второе — жареный карп, а потом фаршированная савойская капуста и телячье филе с яйцом. На десерт — бисквиты, вино и персиковый консервированный компот. Стол, уставленный блюдами, выглядел совсем как в сочельник. Но Вильям ел немного и, хотя до отъезда оставалось еще несколько часов, каждую минуту смотрел на часы, кушанья, которые он накладывал себе на тарелку, отличались, как ему казалось, иным вкусом, чем обычно. Он с трудом проглотил десерт и отодвинул от себя тарелку с чувством облегчения.
— Ты приготовила сегодня прекрасный обед, Гертруда, — сказал он с улыбкой.
— Тебе действительно понравилось?
— Очень! — солгал он, чтобы сделать ей приятное. — Я давно не ел так вкусно…
— Я рада, что доставила тебе удовольствие.
— Огромное, — сказал он. — Ты даже не представляешь, какое огромное…
Он потянулся к коробке с сигарами. Гертруда поднялась со стула.
— Я соберу тебе вещи в дорогу, — сказала она.
Он покачал головой.
— Мне ничего не надо.
— Как это? — удивилась Гертруда. — Ты же не собираешься, я думаю, отправиться в дорогу так вот?..
— Именно так и собираюсь.
— Но почему?
— Мне сказали, чтобы я ничего с собою не брал, — объяснил он бесцветным голосом. — И еще посоветовали надеть одежду похуже. Потом и так все заберут на склад.
«Это очень разумно, — холодно подумала она. — Зачем ему хорошая одежда?» Но когда до нее полностью дошло то, о чем она сейчас подумала, ей вдруг стало стыдно.
Он заметил ее замешательство. Понимающе улыбнулся.
— Ты не подумала об этом, а? — проговорил он весело.
— Нет.
— Мою одежду возьмут, а взамен дадут форму…
— А, понимаю.
— Единственное, что ты можешь мне приготовить, — это какую-нибудь еду. Неизвестно, сколько придется ехать.
— А что бы ты хотел?
— Мне все равно.
— Я сделаю тебе бутерброды…
— Можно бутерброды.
У него погасла сигара. Он отложил ее и встал из-за стола.
— Пойду искупаюсь, — сказал он. — Это меня взбодрит.
— Я сейчас приготовлю тебе ванну, — предложила Гертруда.
— Спасибо. Ты сегодня очень добра ко мне, Гертруда…
Она улыбнулась.
— Я всегда старалась, чтобы ты не жалел, что я твоя жена.
— Я никогда об этом не жалел.
— Спасибо тебе, Вильям, — сказала она. — Приятно слышать.
«Да, — подумал он с внезапной грустью. — Жаль только, что ты не можешь сказать мне то же самое».
Они перешли на кухню. Вильям отыскал самый старый портфель, какой только нашелся в доме, а Гертруда сделала бутерброды с мясом, оставшимся от обеда. Завернула и остатки бисквита. Но когда она принесла из кладовки две бутылки мозельского и начала укладывать их в портфель, он с недоумением спросил:
— А это зачем?
— Тебе может пригодиться.
— Вино?
Гертруда рассмеялась.
— Не делай такого удивленного лица, Вильям, — сказала она. — Я слышала, что мужчины легче всего завязывают дружбу за бутылкой. А мне не хочется, чтобы ты чувствовал себя одиноким. Ведь вокруг тебя будут совершенно чужие люди…
— Верно, — согласился он. — А мне это никогда бы не пришло в голову…
— Наконец я на что-то пригодилась…
— Не говори так, Гертруда. Жена у меня замечательная.
— Ты никогда мне не говорил этого.
— Но я был с тобой очень счастлив.
— Всегда?
— Да, — сказал он. — Все пять долгих лет.
Она внимательно посмотрела на него.
— Странно, — сказала она в раздумье. — Очень странно…
— Что?
— Что мы говорим про нас с тобой только теперь.
Он недовольно пожал плечами.
— Не знаю, зачем мы сейчас заговорили об этом, — сказал он вдруг раздраженным тоном. — Наверное, потому, что я немного побаиваюсь…
Она утвердительно кивнула головой и мягко сказала:
— Не думай пока ни о чем таком. Ты еще дома…
— Да, — согласился он. — Ты права. Для всяких таких мыслей у меня еще будет достаточно времени…
Гертруда застегнула ремни портфеля и ушла приготовить обещанную ванну. Вильям пошел за нею. Теперь он не отходил от нее ни на шаг, и ему было безразлично, что они не разговаривают, он понял: в эти последние часы, которые отделяют их от разлуки, они не в состоянии сказать друг другу ничего такого, что, может быть, хотели сказать. Сейчас по-настоящему было важно только присутствие ее молодого, чудесного и упругого тела, глаз, спокойных и холодных, каштановых волос, коротко подстриженных и пушистых, придающих ее лицу выражение решительности и полуиронической уверенности в себе. Он смотрел на нее, старательно хлопочущую в ванной, и его охватывало сожаление и невеселое чувство, что он посторонний в этом доме. За несколько часов до разлуки, обещающей стать первой длительной разлукой в их совместной жизни, ему вдруг открылось, что до сих пор он абсолютно ошибочно оценивал ее характер и поведение. Гертруда, всегда скрытная и замкнутая, представлялась ему безвольным и беспомощным существом, неспособным к самостоятельным решениям. Только теперь — в краткую и непривычную для него минуту озарения — он понял, как заблуждался. «Вот одна из тех женщин, которые кажутся жертвами, — подумал он, — а на самом деле потихоньку управляют жизнью окружающих». Это открытие причинило ему некоторое огорчение. Он почувствовал себя даже обманутым. Однако ему тотчас же пришло в голову: может быть, он был счастлив с нею именно потому, что эти пять лет она так ловко обманывала его, что он ничего не заметил, и без особого для себя вреда?
Она оставила его в ванной среди шума льющейся из кранов воды, пообещав, что скоро вернется. Когда он уже совсем разделся, она появилась снова. Он заметил, что Гертруда переоделась. Она сняла платье и сейчас появилась перед ним в легком шелковом халате.
— Я принесла тебе простыню…
Он молча кивнул, смущенный ее присутствием и отчасти ее изучающим и оценивающим взглядом, каким она на него смотрела. Он залез в воду, только тогда посмотрел на Гертруду.
— Ты потрешь мне спину? — робко спросил он.
Она не отвечала. А только улыбалась как-то по-особенному, непривычно для него; глядя ему прямо в лицо, она быстрым движением сбросила халат, и тогда он увидел ее во весь рост, обнаженную, хрупкую и стройную, ее тело состояло из одних только округлостей, но при этом было упругим и крепким, совершенная противоположность его телу, и ему страстно захотелось, чтобы она была рядом с ним, близко, вся. Когда она вошла в ванну, очень большую и старомодную, он обнял ее и, стоя на коленях, стал целовать в воде. Она смеялась. Ее забавляла горячечная, почти бессознательная ненасытность, с какой Вильям всякий раз, когда она ему позволяла, набрасывался на нее, страшно благодарный ей за каждую такую минуту, ошалевший и до смешного неловкий в своей робости от боязни обидеть ее и показаться нелепым. Гертруда умела издеваться, ничего не говоря. Чтобы совершенно вывести его потом из равновесия, ей достаточно было дня два посматривать на него особым, в ее манере, взглядом, полным нескрываемой иронии и пренебрежения. Поскольку он обычно огорчался и чувствовал вину из-за своей, впрочем довольно осторожной, ненасытности, он еще больше терял в ее глазах. Гертруда не любила, когда мужчина чувствовал угрызения совести, сделав то, что хотел. Однако на этот раз она взяла инициативу в свои руки, исполненная готовности и преданности. Она ни в чем ему не отказывала, и первый раз в жизни ей хотелось дать ему то наслаждение, какое могла бы давать всегда…
Из ванной они перешли в спальню. Совершенно обнаженная и полная бесстыдства, она позволяла ему получать от ее тела все, что он хотел, и уже не из жалости, не из снисхождения, как бывало до сих пор, но и сама желая того же. Она стремилась хотя бы как-то вознаградить его за страх, вероятно, сейчас терзающий его, и за все то, что ему предстоит пережить уже очень скоро: нужду и голод, холод и дожди, ночи в окопах, смерть, с которой ему придется встретиться лицом к лицу.
Они пришли в себя, лишь когда услышали звонок в дверь, вернувший их к действительности.
— Нам уже пора, Вильям, — тихо сказала Гертруда. — Там ждут.
— Кто?
— Моя мама с детьми…
— Хорошо, что ты позаботилась об этом.
— Я попросила ее нанять пролетку.
— О боже! — простонал он в отчаянии. — Я не хочу никуда ехать…
— Я знаю, Вильям. Но ничего не поделаешь…
На отчаяние нужно время, и Вильям не мог ему предаваться, потому что Гертруда неустанно поторапливала его. Он вышел из дому со странным чувством пустоты и тоски. На улице ждала пролетка. Дети, сидевшие на козлах рядом с возницей, встретили его радостными криками. Он поцеловал их, потом подошел к теще, стоявшей на тротуаре.
— Мама, позаботьтесь о них.
— Хорошо, Вильям.
— Не знаю, когда вернусь. Хочу попросить вас заняться детьми. Гертруда не сможет посвящать им много времени…
— Я знаю.
Они поцеловались.
— Храни тебя господь, — сказала она.
Он с удивлением посмотрел на нее. Старушка уронила несколько слезинок и выглядела так, будто в самом деле была взволнована этим расставанием. Вильям сел в пролетку рядом с Гертрудой и сказал вознице дрожащим голосом:
— Трогайте, приятель. Времени у нас немного…
Возница, не оборачиваясь, хлестнул кнутом, и пролетка с тарахтеньем покатилась по середине пустынной мостовой.
По дороге на вокзал они почти не разговаривали. На перроне без труда отыскали офицера-связиста, и он, нимало не удивившись при виде Хольта, увечье которого легко бросалось в глаза, взял его бумаги и, взглянув на часы, холодно проговорил:
— У вас есть еще пятнадцать минут, Хольт. Лучше сразу попрощайтесь с дочерью и внуками, потом можете не успеть. Мы едем скорым поездом. Стоянка не больше трех минут…
Гертруда покраснела. Отвернувшись, она в замешательстве посмотрела на детей. Вильям заметил это и пояснил офицеру уязвленным тоном:
— Это моя жена, господин обер-лейтенант…
— Прошу прощения, — сказал офицер и дружески улыбнулся ему. — Я не хотел вас обидеть. — И, бесцеремонно заглядывая в глаза Гертруде, добавил: — Вы счастливчик, Хольт. У вас очень красивая жена.
Обер-лейтенант был молод и хорош собой, но Гертруду разозлило его поведение, и она сказала с подчеркнутой иронией:
— О, вы очень любезны, обер-лейтенант. — И обратилась к мужу: — Вильям, поблагодари обер-лейтенанта за комплимент…
Хольт, раздосадованный этим неожиданным инцидентом, посмотрел на Гертруду, предостерегающе мигнул ей и поспешно перевел обеспокоенный взгляд на офицера. Обер-лейтенант сначала нахмурил брови, воцарилось неприятное молчание, но через минуту он неожиданно разразился веселым хохотом, который мгновенно был подобострастно подхвачен несколькими десятками мужчин. Вильям с облегчением вздохнул. Лить теперь он смог их разглядеть и сразу заметил, что все эти мужчины, которые, как он догадался, должны ехать сегодня вечером вместе с ним, уже давно перешагнули тот возраст, когда еще есть охота к военным приключениям. От этого наблюдения у него неизвестно почему полегчало на душе.
Гертруда взяла его под руку и слегка потянула за собой. Они отдалились от толпы и остановились неподалеку от газетного киоска. Вильям поставил портфель на землю. Он смотрел на Гертруду и жалко улыбался. Он вдруг понял, что уже ничего не сумеет ей ни сказать, ни объяснить, хотя осталось так много неясного в их совместной жизни. Было уже слишком поздно. Время мчалось как ошалелое, все быстрее приближая минуту отъезда. А он стоял перед Гертрудой молчаливый и беспомощный и от этого с каждой минутой нервничал все больше и больше.
— Я куплю тебе газеты, Вильям, — сказала Гертруда.
Он рассеянно посмотрел на нее.
— Газеты? Какие еще газеты?
— Вдруг захочешь почитать в поезде?
— Нет.
— А ты не забыл сигареты?
— Нет, — ответил он. — Взял несколько пачек.
— Хорошо. Надеюсь, ехать вы будете недолго.
— Я тоже так думаю.
— Пиши мне, Вильям.
— Конечно. Буду писать каждый день.
— Правда?
— Да. Каждый день буду посылать по письму.
«Очень хорошо, — подумала она. — Если в течение нескольких недель от него не придет никаких известий, это будет означать, что с ним что-то случилось».
— Денег тебе хватит?
— Да. Я взял из кассы тысячу марок.
«Сумма приличная, — подумал он. — Хватит на пиво и почтовые марки. Ах, нет! Мне не придется тратиться на марки. Письма будут идти полевой почтой».
— Еще десять минут, — сказала Гертруда.
— Что?
— У нас есть еще десять минут, — повторила она, показывая глазами на большие вокзальные часы, висящие над перроном.
Он обернулся, посмотрел на часы, а потом перевел взгляд на толпу мужчин, сгрудившихся вокруг обер-лейтенанта, который что-то объяснял, а может, рассказывал, и вдруг заметил Раубенштока с женой, они шли по краю перрона, почти у самых рельсов, медленно приближаясь к ним.
— Раубеншток! — окликнул обрадованно Хольт. — Франц!..
— Вильям, — весело встрепенулся тот. — Вот так встреча!
Он взял жену под руку, и они подошли к Хольтам. Поздоровались. Хольт сразу заметил, что Раубеншток пьян, но, несмотря на это, держится уверенно и даже не шатается.
— Ну мы и влипли! А? — заговорил Хольт.
— Дурацкая история, — согласился Раубеншток. — Даже стыдно говорить об этом…
— Что они, собственно, себе думают?
— Кто «они»? — спросил Раубеншток. — Ты говоришь о тех, кто прислал нам эти повестки?
— Да.
— Эти люди существуют не для того, чтобы думать, — проговорил он весело. — И они сильно ошибаются, если надеются получить от меня какую-то пользу. Уж я им такое устрою, что они меня запомнят надолго.
— Не кричи так, Франц…
— Мир рушится. Посылать на фронт людей нашего возраста…
— Почему же сразу на фронт? — воскликнул Хольт. — С чего ты взял, что нас сразу же пошлют на фронт?
— А ты как думаешь?
— Думаю, мы отсидимся где-нибудь в тылу…
Раубеншток с сомнением покачал головой.
— Ну, тебе, может быть, это удастся… — сказал он, поразмыслив. — Не настолько же они, надо полагать, дураки, чтобы пихать в окопы тебя с твоей хромой ногой!..
Хольт облегченно рассмеялся.
— Обидеть меня хочешь, — сказал он почти весело. — Видно, не так уж я плох, как ты думаешь, если меня еще берут в армию…
Раубеншток вдруг посерьезнел.
— Нет, я думаю, очень уж плохи дела, если берут даже таких, как ты, — проговорил он тихо. — Черт побрал бы всю эту войну!
Жена Раубенштока вдруг всхлипнула, и Гертруда, обняв ее за плечи, отошла с нею в сторону, объясняя ей что-то и успокаивая.
Раубеншток вынул сигареты.
— Не думал я, что встречу тут тебя…
— Но ты знал, что я получил повестку?
— Да.
— Хорошо, что мы будем вместе, — сказал Хольт.
Раубеншток кивнул.
— Лучше бы нам встретиться при других обстоятельствах, — сказал он. — Это и в самом деле сомнительная честь — участвовать в похоронах Третьего рейха…
Хольт беспокойно огляделся вокруг.
— Ради бога, Франц, говори потише, — попросил он в испуге. — Хочешь, чтобы нас посадили?
Раубеншток пожал плечами.
— Что касается меня, то я не имел бы ничего против, — сказал он спокойно. — Тюрьма в нашем положении — это не самое плохое, что с нами может приключиться. Думаешь, на фронте будет легче?..
— Понятия не имею, — ответил Хольт. — Никогда не был в армии…
— Война — это одно сплошное свинство, — сказал Раубеншток. — Можешь мне поверить. Я уже однажды сидел в окопах и знаю, что это такое…
Они закурили. Вернулась Гертруда с фрау Раубеншток. С виду спокойные, улыбающиеся, они держали за руки детей, уже обегавших весь перрон.
Хольт, обращаясь к обеим женщинам, сказал:
— Я как раз говорил: как хорошо получилось, что мы встретились…
— Конечно, — согласилась Гертруда. — Вместе вам будет веселей.
Раубеншток дружески улыбнулся Хольту:
— Старина, признайся лучше, взял ты что-нибудь выпить?..
— Да. Не забыл. У меня с собой две бутылки мозельского…
— Браво!
— Ну, наконец-то, я вижу, ты доволен!
— Как подумаешь, что в казармы мы попадем под хорошим шафе, сразу легче становится. Знаешь, я тоже взял три бутылки.
— Но ты, надеюсь, не станешь утверждать, что сегодня еще ничего не пил?
— Едва понюхал…
Фрау Раубеншток негодующе посмотрела на мужа.
— Ну знаешь, Франц, — сказала она с возмущением. — Как тебе не стыдно так врать?!
— А что? — спросил он с миной невинного младенца. — Ты считаешь, что я вру?
— Еще как! — выкрикнула она и обратилась к Гертруде — Вы только представьте себе, Франц пьет беспробудно два дня. Даже по ночам. Я уже боялась, что это плохо кончится…
Раубеншток обнял жену за плечи и, склонив к ней голову, сказал шутливым тоном:
— Моя дорогая, мне уже ничто не может помочь, а тем более повредить — как покойнику…
— Прошу тебя, Франц, не говори так.
— Может, я не прав?
— Я не хочу, чтобы ты так говорил, — повторила она чуть не плача.
— Ни к чему говорить такие вещи, — подхватил серьезно Хольт. — Что это тебе взбрело в голову?
— Я, конечно, пошутил, — поспешно объяснил Раубеншток. — Это только шутка…
— Я так и подумал, — весело проговорил Хольт. — Не обращайте внимание на его болтовню. Он ведь известный шутник…
Фрау Раубеншток улыбнулась ему. Хольт вдруг почувствовал, что первоначальное настроение угнетенности и страха, от которых он не мог избавиться целый день, куда-то исчезло, и в эту минуту он уже чувствовал легкий подъем, какой у него бывал всегда на вокзале перед дорогой. Будущее уже не казалось ему таким опасным и безнадежным, каким представлялось до того, как судьба столкнула его с Раубенштоком. Эта неожиданная встреча снова наполнила его оптимизмом. «Не так уж все плохо, — подумал он. — Нас двое, и как-нибудь мы справимся. Это хорошо, что я его встретил. Вдвоем всегда легче».
— Кажется, подходит ваш поезд, — сказала Гертруда. — Да, это, наверное, тот поезд…
На перроне вдруг начался переполох. Женщины со слезами бросались в объятия мужчин, дети хныкали, испуганные внезапной переменой в спокойной до сих пор толпе. Во все нарастающем шуме возбужденных голосов уже ничего нельзя было понять, и люди совершенно перестали стесняться друг друга. Криками они выражали теперь озабоченность и испуг перед расставанием. Поезд с грохотом подошел к перрону. В эту самую минуту из мегафона раздался громогласный голос диктора, передающего сообщение, которое, однако, никто не слушал.
Хольт сначала попрощался с детьми, потом с плачущей и взволнованной женой Раубенштока и лишь потом с Гертрудой.
— До скорой встречи, моя дорогая…
— Прощай, Вильям…
— Почему «прощай»? — спросил он с вымученной улыбкой. — Скажи лучше «до свидания». Ведь это долго не протянется…
— Ты прав, Вильям, — неуверенно согласилась она. — Ну, значит, до скорого свидания…
— Я напишу тебе.
— Буду ждать письма…
Он торопливо поцеловал ее и стал протискиваться за Раубенштоком в вагон. Едва они успели сесть, как поезд тронулся с хриплым и пронзительным гудком локомотива. Хольту в эту минуту показалось, что он находится на борту тонущего судна, но такое чувство было не только у него — во всем вагоне вдруг воцарилась напряженная тишина. Они с Раубенштоком стояли у окна и, в нарушение правил, высунувшись из него, размахивали на прощание своими шляпами, которые вскоре заменят зеленые пилотки, а потом стальные каски.
Когда поезд миновал вокзал, они отошли от окна и сели на скамью в глубине вагона.
— Ну, с нами кончено, — буркнул Раубеншток.
— Интересно, куда нас везут.
— Я сам хотел бы это знать.
— Я боюсь только одного, — сказал тихо Хольт. — Чтобы нас случайно не зашвырнули на Восточный фронт…
— Ты думаешь, это имеет для нас какое-либо значение?
— Я предпочел бы иметь дело с цивилизованными людьми.
— О ком ты, собственно, говоришь?
— О большевиках.
— Не так страшен черт, как его малюют.
— Конечно, но я все-таки хотел бы оказаться на Западном фронте…
— Может быть, нам повезет, — буркнул Раубеншток. — Посмотрим.
— Встреча с американцами даже на войне менее опасна, чем с большевиками…
— Ошибаешься. Это тебе только так кажется.
— Американцы не любят воевать…
— А русские, по-твоему, любят?
— Не знаю, — возразил Хольт не очень уверенно. — Но они, говорят, вообще не берут наших в плен…
— А пропускают через мясорубки и делают консервы, — засмеялся Раубеншток. — Ты это хотел сказать?
Хольт оскорбленно посмотрел на Раубенштока.
— Не придуривайся, старина, — сказал он. — Тут не над чем смеяться…
— Ну, хорошо, а что они с ними делают?
— Расстреливают…
— Откуда ты знаешь?
— Говорят…
— В последнее время говорят все больше чепухи, — сказал неодобрительно Раубеншток. — Не стоит даже забивать себе этим голову…
— Но с американцами наверняка легче договориться.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Только предполагаю…
Раубеншток зевнул.
— Увидим, — буркнул он с неохотой. — Скоро убедимся на собственной шкуре, что к чему…
— Я боюсь… — признался шепотом Хольт. — Боюсь, что нас пошлют на Восточный фронт…
Раубеншток не отвечал. Хольт посмотрел на него и с удивлением заметил, что тот дремлет, свесив голову на грудь.
В казармы их привезли на рассвете.
Не прошло и шести недель, как их после непродолжительного, но очень интенсивного обучения снова погрузили в товарные вагоны и повезли; прошли ночь и день, а потом, ночью, поезд остановился на каком-то пустыре, им приказали выходить и молча погнали вперед в сторону изломанной линии горного хребта, откуда доносилось тяжкое грохотанье стреляющих без устали орудий. Поезд как можно быстрей отвели назад, чтобы уберечь от обстрела неприятельской артиллерии. Низко нависающий над землей, затянутый облаками небосвод освещался, словно в огромной кузнице, внезапными молниями орудийных залпов, а они, увязая по щиколотку в топкой грязи, все шли вперед мимо разбитых машин и трупов солдат, лежащих в придорожных рвах.
Вильям Хольт все время держался поближе к Раубенштоку, шел рядом с ним, потрясенный и совершенно разбитый этим кошмарным, словно из дурного сна, пейзажем. Он не мог избавиться от ужаса, какой вызывали в нем молнии, гром, непроницаемый ночной мрак, вязкая полевая дорога, хлюпающая под ногами, вся в огромных вымоинах, и эти трупы под дождем, мимо которых равнодушно шли живые.
Через два часа тяжелого марша они добрались до окопов передовой линии, извилистой и крутой, пролегающей среди горных хребтов. Им надлежало пополнить измотанные боем, обескровленные части. Еще этой ночью Хольту пришлось пережить особенно тяжкие минуты: неприятель при поддержке ураганного огня артиллерии атаковал их участок, а они, бормоча то проклятия, то молитвы, оглушенные криками убиваемых людей и трескотней автоматов, отчаянно отражали атаки врага, обрушивающегося в темноте на их позиции. Тогда ему казалось, что он не доживет до рассвета. Так он думал еще много ночей кряду, пока наконец, совершенно отупевший и нечеловечески уставший, не привык к такому положению, поначалу невыносимому для каждого новичка. Он примирился и с тем, что целыми днями ходил небритым, по неделям не снимал ботинок, что его жрали вши. Стал равнодушно относиться и к соседству трупов, которые не всегда убирали вовремя, и к тяжкому смраду человеческих испражнений в стрелковых окопах.
В эти необычные для него дни он ощутил горький вкус вынужденного героизма. Смерти он боялся панически, но упорно, так же, как и все его товарищи, держался на указанной ему позиции, лишенный воли и возможности решать свою судьбу. Наконец его ранили. Контузия оказалась не слишком опасной, но санитары отвели его на перевязочный пункт, там неожиданно обратили внимание на его короткую ногу и, к его изумлению, отослали на тыловые позиции, где приставили охранником к штабу дивизии.
Впервые с незапамятных времен он смог сменить белье, искупаться, побриться и спокойно написать пространное письмо Гертруде. Новую роль охранника он принял с радостью, хотя поначалу болезненно ощущал отсутствие Раубенштока и ему очень не хватало той дружбы, которая неожиданно завязалась между ними. Но, с другой стороны, сейчас, как никогда, важно продержаться, а в тылу он мог по крайней мере жить в относительной безопасности.
Но больше всего его радовало, что он оказался в Италии, а не на диких и таинственных для него бездорожьях Восточной Европы.
С Раубенштоком он встретился снова только через две с лишним недели. Это произошло при совершенно непредвиденных и весьма для него неприятных обстоятельствах.
Было осеннее воскресенье, хмурое и дождливое, с близкого фронта доносился непрерывный грохот артиллерии неприятеля, который тщательно подготавливал новый удар — хотя особого значения для окончания войны это не имело, на худой конец просто фронт передвинется на несколько сот километров, но в штабе дивизии разрабатывали подробный план эвакуации военных частей на «заранее подготовленные позиции». Хольт в этот день получил пропуск в соседний городок. С утра зарядил дождь, и он, не зная, что делать с временем, так щедро отпущенным ему, пошел в город и полдня провел в воинском буфете, в веселом обществе офицеров, с которыми познакомился случайно. Потом, разгоряченный двумя бутылками крепкого пива, отправился с ними в гарнизонный бордель. Поначалу он даже сопротивлялся и не хотел идти, но его так настойчиво уговаривали, что в конце концов любопытство взяло верх, до сих пор он там никогда не был, и, когда они уже очутились на месте, увиденное показалось ему очень забавным — полуодетые девушки были красивы и охотно шли в постель. Деньги у него имелись, и он сразу выбрал себе молодую, восемнадцатилетнюю, девку, веснушчатую и рыжую, с беличьей мордочкой, выпил с нею французского вина, одну бутылку и вторую, а потом пошел с нею в комнату. Поначалу он чувствовал себя мерзко, его охватили вдруг сомнения и укоры совести, на секунду в голове мелькнуло, хорошо ли это по отношению к Гертруде, которой он был верен все годы супружества, но теперь уже невозможно отступать, и тогда он решил, что это первый и последний раз в жизни. Он остался — и не пожалел об этом: рыжая девка открыла ему наслаждения, о существовании которых он даже не подозревал. С каждой минутой она изумляла его все больше, но и он удивлял ее своей бесконечной ненасытностью, какая нередко бывает у пятидесятилетних неистасканных мужчин. Но в конце концов она выдохлась. Тогда он ей дал еще сто марок, и они принялись по новой, а потом, очень довольные друг другом, спустились опять в бар выпить по рюмке вина. Именно там он наткнулся на Раубенштока. Сначала Хольта охватил дикий переполох: теперь Гертруда узнает, где он был и что делал. Он хотел незаметно выскользнуть из зала, но Раубеншток сразу заметил его и закричал во весь голос:
— Вильям! Как поживаешь, старина?..
Хольт приостановился и смущенно посмотрел на Раубенштока.
— Рад тебя видеть, Франц, — выдавил он неуверенно. — А откуда ты здесь взялся, черт побери?..
— Я был в штабе…
— Но как ты отыскал это место?
— Мне вовсе не пришлось его искать.
— А как же ты попал сюда?
Раубеншток изучающе смотрел на него.
— Что с тобой случилось? — спросил он немного погодя. — Не ожидал от тебя таких дурацких вопросов…
— Я только удивляюсь, — сказал неуверенно Хольт. — Я сижу в тылу почти три недели и ничего не знал до сих пор о существовании этой дыры…
Раубеншток рассмеялся.
— Ты думаешь, я поверю этому?
— Чему?
— Что ты здесь в первый раз!
— Меня совершенно не волнует, поверишь ты или нет…
Раубеншток покровительственно похлопал его по плечу и сказал с уважением:
— Ну, между нами говоря, я не предполагал, что ты такой резвый петушок…
— Ошибаешься…
— Не скажешь же ты, что ходил с этой малышкой наверх поиграть в домино?
Хольт смерил Раубенштока недовольным взглядом.
— Я говорил что-нибудь про домино?
— Не говорил, — признался тот. — Но, может, собирался сказать что-то в этом роде. Я ведь тебе все равно не поверю…
Девушка, стоявшая все время молча, прислушиваясь к их разговору, потянула Хольта за руку к ближайшему, только что освободившемуся столику.
— Пошли, — сказала она. — Вместо того чтобы ссориться, лучше выпейте по рюмке…
Они сели и подождали, пока им подадут пузатую бутылку красного вина. Раубеншток наполнил рюмки и окликнул проходившую мимо их столика девицу, толстую и потную, он схватил ее за руку и коротко пригласил:
— Садись с нами, малышка.
Она села и посмотрела на него с удивлением.
— Что это ты такой важный? — спросила она.
— Выпьешь?
Она, поколебавшись, кивнула головой.
— Одна рюмка не повредит…
Раубеншток налил ей.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Отцепись, — лениво проговорила она. — Я уже один раз тебе сегодня говорила, что я Изольда…
Раубеншток, просияв, обратился к Хольту:
— Ты слышал, старина? Ее зовут Изольда…
Хольт недовольно пожал плечами.
— Оставь ее в покое, — сказал он раздраженным голосом. — Чего ты хочешь от нее?
— Боже ты мой, — продолжал ерничать Раубеншток. — Изольда в борделе! Мир рушится…
Он опрокинул одним махом рюмку, отставил ее и с интересом посмотрел на рыжую.
— А ты? — спросил он.
— Что? — откликнулась та нехотя. — Чего тебе от меня надо?
— Как тебя тут кличут?
— О господи Иисусе, все ему нужно знать! — процедила она со злостью. — Не будь таким приставучим!..
Раубеншток как-то противно рассмеялся.
— Пойдешь со мною? — спросил он рыжую.
— Нет, старичок, — ответила она спокойно. — Не теперь. Вымоталась…
— А может, все-таки?..
— Возьми лучше Изольду…
— Предпочитаю тебя.
— Изольда очень хорошая девочка. Развлечешься с нею по первому классу. Можешь мне поверить…
— Черт подери, больно толстая.
— Ну и что из этого? — усмехнулась девица. — Смешной ты какой…
— Ну так что будем делать?
Рыжая хмуро посмотрела на Раубенштока.
— Не будь такой свиньей, — отрезала она невозмутимо. — Я тебе сказала, оставь меня в покое. Дай заработать Изольде, говорю тебе — девочка первый класс.
Раубеншток поднялся из-за стола.
— Подожди меня, Вильям, — сказал он. — Управлюсь с этой толстушкой и сразу вернусь…
Раубеншток пошел за Изольдой, а Хольт, сидя в одиночестве над недопитой бутылкой вина (рыжую забрал у него какой-то молокосос танкист лет девятнадцати с нашивками сержанта), нетерпеливо ждал возвращения приятеля, с которым хотел потолковать. Времени у него оставалось уже немного. Он был даже доволен тем, что у него забрали рыжую. Присутствие девицы все больше смущало его, он не знал, о чем с нею еще поговорить. Ее уход избавил его от неловкой ситуации. Лучше будет, если Раубеншток, вернувшись, застанет его одного. Долго ждать не пришлось. Даже и получаса не прошло, как Раубеншток появился у столика, уже спокойный, владеющий собою. Молча налил рюмки, придвинул себе стул и сел напротив Хольта, а потом спросил, не глядя в глаза:
— Как живешь, старина? Все в порядке?
Хольт кивнул.
— Да так, потихоньку. А ты как?
— И не спрашивай…
— Совсем плохо?
— Терпения больше нет, — буркнул тот с отчаянием. — Я уже сыт всем этим по горло…
Хольт внимательно посмотрел на него. Он заметил в его внешности перемены, в которых сам Раубеншток, наверное, не отдавал себе отчета. Он сильно поседел и поэтому казался старше, лицо бледное, с землистым оттенком, черты заострились, как у больного.
— Пора кончать, — сказал Раубеншток угрюмо. — Если это протянется дольше, нам крышка…
Хольт быстро оглянулся вокруг, страшась, что кто-то может их услышать, но солдаты пили под непрерывный гвалт и терпеливо ждали своей очереди, не обращая на них никакого внимания.
— Легко тебе говорить — надо, мол, кончать, — почти прошептал он. — Ведь от нас не зависит…
— А от кого?
— Сам знаешь…
— Знаю, но хочу услышать твое мнение.
Хольт молчал. Выжидательно смотрел на Раубенштока. Непонятно, куда тот клонит.
— Ну, как считаешь?
— К черту, — выругался Хольт. — Ты что, с луны свалился?
— Ты о чем?
— Зачем эти глупые вопросы?
— А что я сказал глупого?
— Ты думаешь, мне не надоела эта бойня?
— Всем уже надоела.
— И вообще, к чему эта пустая болтовня?
— К тому, что некоторые успели совсем неплохо устроиться…
— Мне от этого не легче, — бросил со злостью Хольт. — Мне нет дела до других. Будь моя воля, я бы тоже пристроился где-нибудь в тылу…
Раубеншток наклонился над столом и, наливая в рюмки вино, сказал приглушенным голосом:
— Я не имел в виду тыловиков…
— А кого?
— Тех, кто ушел отсюда…
Хольт нахмурил брови.
— Ну, не хотел бы я оказаться в их шкуре, — процедил он презрительно. — Рано или поздно они попадутся, и тогда им несдобровать…
— О чем ты говоришь? — удивился Раубеншток.
— О дезертирах…
— Я совсем не этих дурней имел в виду.
— А кого же?
— Я говорю о ребятах, которые попали в плен к американцам…
— Ах, так?..
— Наверное, живут себе не тужат…
Хольт недовольно пожал плечами.
— А нам-то что до них?
— Теперь все ловчат, чтобы как можно быстрее попасть в плен…
Хольт внимательно посмотрел на Раубенштока.
— Откуда ты знаешь об этом?
— Болтают, а я не глухой…
— За такую болтовню можно схлопотать…
— Да, — признал Раубеншток. — Пулю в лоб…
— Зачем тогда об этом болтать…
— Но люди так или иначе будут ловчить, чтобы вырваться из этого ада.
— Неудивительно…
— Для тех, кто сидит в лагерях, война уже кончилась, — сказал Раубеншток с неожиданным оживлением.
— Это верно.
— Тебе не кажется, что для нас было бы лучше сидеть спокойно за проволокой и жрать американские консервы?
— Почему нет, — осторожно согласился Хольт. — Я лично бы ничего не имел против. Только не понимаю, какого черта ты все талдычишь об этом?..
— Неужели не понимаешь?
— Нет.
Некоторое время они смотрели друг на друга выжидающе. Молчание затягивалось, но ни один не осмеливался заговорить первым. Не переставая наблюдать друг за другом, они взялись за рюмки и выпили одним глотком. Потом Раубеншток вытянул из кармана сигареты, и они закурили.
— Ну так как же, — заговорил наконец Хольт. — Скажешь ты все-таки, что у тебя сидит в печенке, или нет?!
Раубеншток пристально и недоверчиво огляделся по сторонам, придвинулся поближе вместе со стулом и, склонив к нему голову, тихо заговорил дрожащим от волнения голосом:
— Слушай, Вильям, попросись обратно на фронт…
Хольт, опешив, уставился на него.
— Ты свихнулся? — ахнул он изумленно. — У меня нет ни малейшей охоты трогаться отсюда! Какой смысл!
— Не будь трусом.
— Что ты обзываешься?
— А что? Скажешь, не сдрейфил?..
— Не собираюсь подставлять лоб ради твоего удовольствия, — отрезал со злостью Хольт. — Зачем возвращаться в окопы, когда тут намного безопаснее…
— Ты дурак, Вильям!
— Перестань обзывать меня…
— Так ведь ты чепуху порешь, — невозмутимо парировал Раубеншток. — В тылу смерть угрожает так же, как и на передовой. Погибнуть от бомбы или от пули — какая тебе разница?..
— Я совсем не собираюсь умирать…
Раубеншток пренебрежительно усмехнулся.
— Попросись на передовую, — повторил он еще раз.
Хольт медленным и рассеянным жестом провел ладонью по лбу.
— У тебя, видно, неладно с головой, Франц? — сказал он немного погодя. — Что ты задумал?
— Американцы готовят новое наступление, — с расстановкой проговорил Раубеншток. — Соображаешь?
Хольт сидел не шевелясь. Только побледнел.
— Черт подери, — протянул он, помолчав с минуту. — Я уже понимаю, куда ты клонишь…
Раубеншток снисходительно хохотнул, но Хольт, уйдя в свои мысли, даже не заметил этого. Он увидел вдруг изломанную и крутую линию фронта, пролегающую среди холмов, поросших скупой зеленью, бетонные бункеры и стрелковые окопы, а на подступах к ним — десятки трупов, застрявших в заграждении из колючей проволоки. И к нему снова вернулось пережитое, вспомнилось, как он лежал в каменистой долине рядом с Раубенштоком, отстреливаясь от яростно атакующего врага, почти оглушенный трескотней автоматов и канонадой тяжелых орудий, исполненный бешенством и жутким ужасом. Когда он вспомнил и представил себе все это, то почувствовал, как по его лицу потек липкий пот.
— Боже мой, — сказал он тоскливо. — Я хочу вернуться домой. Хочу еще раз увидеть детей и жену…
Раубеншток поднял голову. Лицо осунулось, под глазами темные круги. Взгляд его растревоженно впился в Хольта.
— Именно об этом и идет речь, — подхватил он быстро. — Только в лагере можно будет уцелеть в это тягчайшее время…
— Согласен. Но как туда попасть?
— Очень просто.
— Не паясничай.
— Я паясничаю?
— А то нет?
— Ну, ты меня еще не знаешь!
Хольт поставил свою рюмку, и Раубеншток поспешно наполнил ее вином.
— Послушай, Вильям, — сказал он. — Я никогда не бросаю слов на ветер…
— Эх, будь все проклято…
— Вильям…
— Что?
— Ты хочешь попробовать?
— Знаешь, давай лучше прикончим эту бутылку…
— Это всегда успеется…
— Черт побери!
— Задал я тебе задачу, а?
— Еще какую!
— Для нас другого выхода нет.
— Ну ты, может, наконец скажешь, что ты придумал? — бросил нетерпеливо Хольт. — Лезть на рожон вслепую я не согласен…
Раубеншток небрежно усмехнулся, но улыбка получилась кривая.
— Попроси перевести тебя на передовую, — прошептал он. — В нынешней ситуации тебе в этом не откажут, как не отказывают покойнику в последней услуге. Ты ведь знаешь, к чему дело идет? В ближайшие дни мы отступаем на новые позиции. То есть должны отступить, но лично мы этого не сделаем. Когда под натиском американцев фронт начнет отодвигаться назад, мы рванем им навстречу, переждем где-нибудь до конца боя, а когда уже все успокоится, сдадимся первому же патрулю, который наткнется на нас. А там уж они сами знают, что с нами делать…
Хольт придвинулся к Раубенштоку. Его лицо стало теперь совершенно трезвым, напряженным и чутким.
— В этом я не сомневаюсь, — согласился он, поразмыслив. — Но это слишком просто, чтобы могло получиться…
Раубеншток покачал головой.
— Я все обдумал очень тщательно, — сказал он. — Не может быть и речи об осечке!
Хольта охватывало все большее волнение. Он старался взять себя в руки. Но порою говорил так громко, что Раубенштоку приходилось его останавливать.
— А ты учел, что кто-то из нас может получить пулю в лоб? — поинтересовался Хольт. — Тогда весь план полетит к чертям…
— Нет.
— Что — нет?
— Я подумал и об этом, — сказал Раубеншток спокойно. — Но даже если один из нас погибнет, то у другого все равно будет шанс спастись.
— Хорошенькая перспектива, тоже мне!
— А ты как себе представлял?
— Я об этом вообще не думал…
— Положись на меня.
— Легко сказать — положись…
— Когда мы будем на месте, я все тебе подробно объясню…
Хольт кивнул головой, но не слишком убежденно. Его лицо помрачнело.
— Очень уж рискованная затея, — протянул он.
Раубеншток иронически посмотрел на него.
— Не преувеличивай, старина. Столь же опасно и нынешнее наше положение. Смерть может нагрянуть в любую минуту…
— Это только так говорится…
— Я решился, — сказал Раубеншток. — Если не хочешь, тогда я один. Не собираюсь больше искушать судьбу.
Он глянул на часы, а потом на Хольта.
— Мне уже пора, — сказал он холодно. — Нужно возвращаться в часть… Ну, решился?
Хольт нервным жестом убрал волосы со лба и искоса посмотрел на Раубенштока, но ответил не сразу. Хотя он и предвидел такой вопрос, даже ждал его, но теперь, когда услышал его поставленным с такой прямотой и жесткой безотлагательностью, почувствовал в животе болезненный спазм, словно его желудок наполнился оловом.
— А если не удастся? — спросил он дрожащим голосом. — Что тогда?
— Должно удаться…
— Пойми меня, Франц, — сказал он поспешно, как бы желая оправдаться перед ним. — На такое решиться не просто. Твоя идея не плоха, но очень рискованна…
Раубеншток резко поднялся со стула. Хольт схватил его за руку.
— Погоди!
— Зачем?
— Дай мне немного подумать…
— Тут не над чем раздумывать. Нужно довериться судьбе…
— Это все слова…
— Как знаешь.
— Сядь, Франц. Слышишь?
Раубеншток немного помедлил и, поколебавшись, сел.
— Вообще я тебя понимаю, Вильям, — сказал он неохотно. — Ты сидишь за линией фронта и боишься рисковать. Ну что ж, на нет и суда нет…
Он взял с соседнего стула полевую сумку, какие носили на фронте курьеры, и начал собирать со стола разные мелочи: старый серебряный портсигар, зажигалку, едва начатую пачку сигарет. Хольт напряженно всматривался в лицо Раубенштока, как будто ждал дальнейших уговоров, но тот упорно молчал, равнодушный и внешне спокойный, но в своем молчании почти враждебный, и Хольт вдруг почувствовал, как его сердце начинает биться в груди все сильнее и сильнее. Между тем Раубеншток неспешно затянул пояс, поднялся со стула и протянул ему руку.
— Прощай, старина, — буркнул он. — Мне пора…
— А черт, да погоди ты! — рявкнул Хольт с бешенством, хриплым, раздраженным голосом. — Ладно, попрошу перевести меня на передовую. Ты прав, черт подери! Нужно положиться на судьбу…
Раубеншток недоверчиво посмотрел на него.
— Возьми себя в руки, Вильям, — сказал он неожиданно мягко. — Не бросайся очертя голову…
— Не бойся за меня…
— Подумай сначала хорошенько, прежде чем решить…
— А что? — бросил агрессивно Хольт. — Может, ты теперь хочешь отступить?
— Нет, — ответил спокойно Раубеншток. — Я только хочу, чтобы ты не был на меня в обиде, если вдруг не получится…
Хольт пожал плечами.
— Перестань, Франц, ладно? — буркнул он. — Мы слишком много говорим. Вот так можем проговорить всю жизнь — и ни на что не решиться. Мне уже все осточертело, как и тебе, и я не желаю больше подставлять лоб. Мне война ни к чему. И у меня нет никаких обязательств по отношению к этим идиотам, которые ее развязали. Честь, отчизна! Плевать на них! А если уж на то пошло, то от меня было бы больше пользы, разреши они мне спокойно заниматься бизнесом и платить государству налоги, ведь здесь от меня им не было никакой пользы и, клянусь, никогда не будет…
— Ну наконец! — рассмеялся Раубеншток с видимым облегчением. — Наконец-то ты говоришь по-человечески.
Хольт отодвинул стул и встал пошатываясь. Голова его так закружилась, что ему пришлось опереться руками о стол. Раубеншток взял его под руку и быстро вывел через людный зал на улицу.
— Я ничего уже не боюсь! — заявил Хольт.
— Конечно, по правде говоря, бояться-то нечего.
— Не говори, со страху тоже можно умереть, — рассмеялся Хольт. — Разве нет?
— Можно…
— Я рад, что мы наконец договорились.
— Я тоже, Вильям, — признался Раубеншток. — Ты еще будешь благодарить меня за это…
Они шли посередине мостовой, поддерживая друг друга — было скользко. На улице шел дождь, и земля совсем размякла, а когда они вышли из городишка, им и вовсе пришлось идти по щиколотку в грязи. Вскоре они очутились в окружении мрачных и разлапистых деревьев старого парка, где в одном из строений роскошного дворца размещался штаб дивизии.
Они остановились у каменных ворот и с минуту прислушивались к артиллерийской канонаде, доносящейся с близкого фронта.
— Слышишь? — спросил Хольт.
— Лупят как дьяволы…
— Значит, скоро начнется.
— Надо тебе поторопиться, Вильям.
— Да. Завтра попрошусь на передовую. Вряд ли мне откажут, а?
— Будь спокоен.
С минуту они стояли совершенно молча.
— Боже мой! — вздохнул Хольт. — Ну и свиньи мы!
— Что еще такое? — забеспокоился Раубеншток. — Что ты снова болтаешь?
— Вспомнил о тех красивых рогах, которые мы сегодня наставили нашим женам…
— Женам рогов не наставляют…
Хольт вдруг захихикал.
— Но ведь это так называется, да?
— Только в отношении мужчин.
— Не стоит, наверное, трезвонить об этом, а, Франц?
— Конечно.
— Не забудь, смотри не проболтайся.
— Само собой, — заверил Раубеншток. — Будь на этот счет спокоен.
— Ну, держись, Франц, — сказал Хольт, протягивая приятелю руку. — И будь осторожен…
Раубеншток потрепал его по плечу.
— До скорой встречи, Вильям.
— Держись, старина…
— Хорошо. Буду тебя ждать…
— Долго не придется! — сказал Хольт, направляясь к затемненному штабу. — Скоро встретимся снова…
Смеркалось, когда американцы начали наступление. Сначала американская артиллерия разбила все укрепления и бетонированные доты с пулеметными гнездами, затем двинулись в атаку тяжелые танки, земля глухо гудела. Артиллерийские снаряды вгрызались в землю, вздымая вверх камни, деревья, оружие и людей. Снаряды падали все ближе и ближе, пока наконец один из них не попал в окоп, где за старшего был Раубеншток, убив у него двоих людей. Из окопов побежали первые солдаты, они гибли среди жуткого грохота и ругани офицеров, которые любой ценой пытались удержать позиции. Тогда Раубеншток кивнул Хольту, выскочил из окопа и бросился вперед, навстречу наступающим американцам. Хольт побежал за ним, и вскоре они добрались до примеченного заранее, хорошо защищенного места в скалистом углублении лысого холма. Неустанный грохот рвущихся снарядов оглушал их до такой степени, что они не могли объясняться даже криками и, словно немые, разговаривали жестами. Но едва они затаились в своем укрытии, как им пришлось, еще не отдышавшись, покинуть его. Когда их намерения были разгаданы, то угроза надвинулась сразу с обеих сторон. Их стали обстреливать из автоматов. Прячась за каменистым откосом, они доползли до подножия холма, а потом еще несколько десятков метров по дну высохшего ручья и добрались наконец до равнины, изрытой ямами и воронками от бомб. Они соскользнули в глубокую рытвину и под неустанную канонаду тяжелых орудий затихли на дне. Снаряды взрывались теперь за их спинами, и казалось, самое худшее уже позади, и тут появились танки. Они тяжело двигались посреди равнины и во мраке казались еще более громадными — сейчас они были похожи на огромное стадо черных слонов, идущих к водопою; вскоре танки рассредоточились, стадо расползлось, с пронзительным воем машины помчались вперед. Один из танков лез прямо на их укрытие, непрерывно поливая огнем из орудия и пулеметов. Хольта и Раубенштока парализовал ужас. Они не могли сделать ни малейшего движения, поняв вдруг, что будут раздавлены в своей воронке этой прущей напролом, тяжело вибрирующей громадой железа. Но тут воздух потряс близкий взрыв, танк дернулся и замер, охваченный пламенем. Хольт с изумлением посмотрел на Раубенштока, потом на танк и лишь спустя какое-то время сообразил: это мина, танк напоролся на нее и, весь искореженный, горел, рассыпая искры, как хорошо просмоленный факел на ветру. Хольт видел, как из танка пытался выбраться через верхний люк какой-то человек, но почему-то остался там, полувысунувшись из башни, охваченный пламенем. Хольт схватил Раубенштока за руку и дернул, стараясь затащить его в глубь воронки, — и это все, что он запомнил и что запечатлелось в его сознании, прежде чем он успел увидеть ослепляющий блеск, такой сильный, словно все небо вспыхнуло огнем. Его охватила теплая ночная тьма, чернота глубокого сна, от которого он очнулся только под утро, полузасыпанный землею и камнями. Сначала он не понимал, где он и что делает на дне ямы, не пытался даже задуматься над этим, а только чувствовал пронизывающий, сотрясающий все тело холод. Он прижимался к Раубенштоку, пытаясь согреться. Но тело Раубенштока было таким же холодным, как и его собственное, без признаков жизни, неподвижное, упрямое в своей молчаливой неподвижности и поразительно чужое, как серое плоское небо, покрытое саваном темных туч, как земля, на которой они лежали — или, точнее, это она лежала своей круглой и давящей тяжестью на их хрупких позвоночниках, — и как, наконец, эта тишина, ставшая непривычной за последние дни, страшная и мертвая кладбищенская тишина. На дне пересохшего ручья, среди беспорядочно разбросанных валунов и вырванных с корнем деревьев, ему бросились в глаза людские тела, согнувшиеся, застывшие, но он был сейчас так измучен, что только прикрыл веки и, трясясь от холода, стал мечтать о чуде, чтобы эта ночь оказалась бредом больного воображения и земля, чужая и враждебная ему, превратилась бы в мягкую, теплую и удобную постель, а холодное тело Раубенштока стало бы горячим телом Гертруды. Мечты сменялись короткими и неспокойными снами, в которых действительность переплеталась с видениями, в конце концов оц уже не различал ни сон, ни явь. Очнулся он лишь на рассвете, когда вспыхивающий на востоке среди туч золотой диск солнца прокатился вдруг по его векам и волна вибрирующего света тяжко обрушилась на его лицо. Он открыл глаза и довольно долго лежал в полном оцепенении, глядя в небо, бело-голубое в просветах между облаками, а потом потихоньку стал выбираться из-под груды дерна и камней. Поднялся с земли, тихо постанывая, медленно распрямил изболевшуюся спину и лишь теперь посмотрел на Раубенштока — тот продолжал лежать не шевелясь, равнодушный ко всему, что творилось вокруг него, так же как Хольт, полузасыпанный землею, с натянутой на голову, словно для защиты от утреннего холода, полой плаща, без оружия и пояса, жалкий и беспомощный, будто навсегда заблудившийся во сне.
Хольт наклонился над ним, тронул за плечо и слегка встряхнул.
— Франц, — позвал он. — Вставай! Нам уже пора…
Обеспокоенный молчанием Раубенштока, он дернул его еще раз, но сделал это так энергично, что перевернул лицом к себе. И тогда увидел его глаза, широко открытые и полные безмерного удивления.
— Черт подери! — обрадовался Хольт. — Вроде бы все идет хорошо. Ну, что ты так пялишься? Может, не соображаешь, где мы? Хорош! Вставай же. Нам пора двигать дальше. Не будут же американцы нас искать…
Но Раубеншток молчал и смотрел на него без улыбки, с тем же выражением непреходящего удивления в глазах. Хольт отпустил его плечо, и тогда Раубеншток вдруг дернулся, как бы собираясь с силами, чтобы встать, но тут же беспомощно прильнул к земле. Изумленный Хольт склонился над ним. Теперь он заметил у него за ухом глубокую, словно просверленную в черепе рану от осколка шрапнели, который торчал из-под запекшейся крови.
«Боже мой! — подумал потрясенный Хольт. — Боже мой! Я все время разговаривал с трупом». Но он все еще не верил себе, ему казалось невероятным, что Раубеншток умер, поэтому он опять схватил его за плечи и принялся с силой трясти. Но Раубеншток был действительно мертв — его седая голова раскачивалась на окровавленной шее, как голова старого петуха, которому перерезали горло, и только глаза, широко открытые и поблескивающие на свету, казалось, еще жили, в них все еще было выражение огромного изумления, будто мертвые могли удивляться чему-либо. Это было ужасно. Хольт только теперь понял до конца всю опасность авантюры, в которую дал себя втянуть. До сих пор ему верилось, что оба они выйдут из нее невредимыми. Но теперь, когда у него мелькнула мысль, что судьба Раубенштока, бесповоротная и уже завершенная, могла стать его судьбой, ситуация могла бы перемениться наоборот, и Раубеншток стоял бы в эту минуту над его трупом, он почувствовал, как его сердце замирает и от внезапного спазма перестает биться в груди.
Несмотря на это, Хольт зачарованно вглядывался в Раубенштока. Тот был страшен, как все убитые на фронте. На какую-то секунду к горлу подступили слезы, но заплакать над лежащим у его ног телом Хольт не смог, оно слишком пугало, чтобы вызывать горе или жалость. Чувство, испытанное им, совсем не относилось к мертвому Раубенштоку, который всего два часа назад еще переживал, думал, покрывался испариной от страха, а теперь уже принадлежит иному миру, где все имеет совершенно иное измерение и подчиняется особым законам, и если Хольт расстроился, то прежде всего из-за себя: глядя на тело Раубенштока, он видел собственную смерть.
Во впадине, где он провел ночь, кроме тела Раубенштока, лежали еще трупы. В их молчаливом присутствии Хольт вдруг почувствовал себя совершенно одиноким, беспомощным и бесконечно отчаявшимся. Неосознанным движением он запрокинул голову вверх и, глядя в небо, теперь матовое и затянутое мглою, начал горячо молиться, старательнейшим, насколько умел, образом. Он благодарил бога за спасение и просил никогда не оставлять его. Помолившись, поспешил выбраться из ямы: не хотел больше смотреть ни в лицо Раубенштока, испачканное в земле и крови, ни в его глаза, преисполненные жалостного изумления. Уже наверху он внимательно огляделся вокруг и увидел землю, перепаханную снарядами, потрескавшуюся, изрытую темными ямами воронок; они дымились, словно кратеры вулканов, в клубах низко оседающего тумана. Хольт заметил разбитые и почерневшие от огня скелеты танков, чей смертоносный ход был остановлен людьми. Танки походили на апокалиптическое полчище безумных, диких зверей, все сметающих на своем пути. Всюду, куда он только ни смотрел, лежали мертвые в позах, как их настигла смерть. Он не отваживался тронуться с места. В конце концов его и так найдут здесь, лучше остаться и ждать. Сел на патронный ящик, брошенный неподалеку от воронки, из которой выкарабкался, и стал шарить по карманам в поисках сигарет. Нашел полсигареты, но раскурить ее не удалось — она лопнула. Вспомнил, что у Раубенштока в кармане есть непочатая пачка, однако у него не хватало духу вернуться за нею. Пронизывающий холод пробирал до дрожи. Туман все ниже и ниже стелился среди гор, спускался в долину, а солнце, едва различимое сквозь изуродованные верхушки деревьев, не давало желанного тепла.
«Надо ждать и никуда отсюда не двигаться, пока не придут солдаты в плоских, похожих на миски, касках, это будут англичане, или же американцы — если стальные каски на них будут походить на круглые мелкие горшки, а я останусь сидеть на этом пустом ящике, наполовину заслоненный танком, они меня не сразу заметят. Солдаты с носилками начнут собирать трупы и складывать их рядами на земле, отдельно тела немецких солдат, отдельно американских. Но я не тронусь с места, пока они не приблизятся сюда, а потом приедут на машинах еще и другие, их будет все больше и больше, наконец они меня заметят, подойдут или прикажут мне подойти, и я сделаю это, сделаю все, что они прикажут. Пойду к ним, а они дадут мне лопату, и мы начнем копать могилы, а может, они привезут еще других пленных, и мы все станем копать большие могилы, нас сделают могильщиками, и американцы будут нас стеречь. Мы устроим кладбище как полагается. Нет, мы его только приведем в порядок, потому что я и так сижу уже на кладбище и теперь только жду; правда, тела убитых лежат вокруг непогребенные, но это настоящее кладбище с готовыми могилами, не хватает только могильщиков, но наверняка скоро они появятся здесь, и тогда мы станем закапывать трупы. Американцы будут спокойно стоять на обочине и смотреть, как мы будем играть в могильщиков. Не знаю, о чем они будут думать, глядя на нас, но могу представить себе их лица, серьезные и сосредоточенные: ведь в том, что мы будем делать, ничего веселого нет. Они будут совсем как кладбищенские гости, участвующие в печальном обряде, с нетерпением ожидающие, когда мы закончим свою грязную работу. А потом, наверное, запихнут нас в машины и повезут из этого места, повезут неизвестно куда, но повезут непременно. Хотел бы я знать куда, но нужно подождать еще, чтобы узнать наверняка, а может, совсем нам не скажут этого, а только погрузят, не церемонясь, в грузовики и повезут…»
Дальше он уже не мог ничего себе представить; вернулся мыслями к событиям минувшей ночи, но быстро убедился, что мало помнит: лишь какие-то отдельные обрывки событий, словно все происходило много месяцев тому назад и стало далеким, постепенно стирающимся из памяти сном.
Он сидел на плоском ящике неподалеку от танка, который стоял, развернувшись боком, почерневший и расплавившийся от огня, на распаханной взрывом земле, метрах в двух от ямы, где они нашли ночью прибежище, и, представив себе, что еще один рывок — и танк вдавил бы их обоих в землю, он мучительно содрогнулся. Взгляд его упал на тело свесившегося из башенного люка солдата — у того было страшно изуродованное лицо, красные, с ободранной кожей руки. Хольт перевел взгляд ниже и увидел гусеницы танка, в клочья разнесенные взрывом, свисающие по обеим сторонам шестерен, словно оторванные пустые рукава солдатской рубахи.
Он ждал, охваченный беспокойством и напряжением, тоскливо высматривал на горизонте гор силуэты людей, которые придут за ним и заберут его отсюда. И ему было все равно, куда его повезут, только бы не пришлось больше торчать в этом месте, среди жуткой, сонной тишины и молчания мертвых. На какой-то момент у него возникло странное ощущение, что все это ему уже откуда-то знакомо, все это он где-то видел или ему это снилось. И чем больше он вглядывался в окружающий его пейзаж, тем настойчивей к нему возвращалось это мучительное, беспокойное чувство. Он повернул голову и посмотрел на танк. Снова увидел обугленную ладонь, свисающую из башни. И Хольт вдруг вспомнил то утро, жаркое и душное, руины города и себя — беспомощного, пытающегося выбраться с пожарища. А потом, он помнил это прекрасно, он оказался в пустынной аллее, а рядом, на проезжей части, лежали опрокинутая повозка, убитая лошадь, круглая железная печка с высоко задранной в небо жестяной трубой и лоскутом человеческой ладони на ее верхушке, — ладони, похожей на ту, которая теперь свисала рядом, у него за плечами. Он вспомнил ужас, охвативший его тогда, и свой дикий бег по аллее с чемоданом в руке, и как он упал на дно воронки от бомбы, и как потом не мог из нее выбраться. Он поразмышлял еще немного, и это принесло ему некоторое облегчение: все повторяется снова, хотя совершенно при других обстоятельствах, и потихоньку в нем начало крепнуть убеждение, что в конце концов все окончится благополучно, как и тогда, ведь он все-таки вернулся домой целый и невредимый. Теперь он уже с нетерпением ожидал появления людей. Его до предела измотали переживания последних часов. Навалилась мучительная сонливость, набрякшие и тяжелые веки закрывались сами собой. Сопротивляться не было мочи. Силы его иссякли, и, скорчившись на краю ящика, низко свесив голову, дрожа от холода, он понемногу погрузился в полный видений сон.
Он был Дон Кихотом, Раубеншток — Санчо Пансой, а Гертруда — Доротеей; они втроем ехали верхом через выжженную солнцем пустыню, мимо воронок, пушек и покинутых стрелковых окопов, мимо ящиков от боеприпасов, разбитых танков и тел погибших в бою солдат. Гертруда неустанно рассказывала ему историю Доротеи, как будто это была ее собственная история. Он не привык ездить верхом, седло очень давило, а его старая кляча была такой рослой, что на Раубенштока он смотрел сверху, тем более что тот, по обычаю Санчо Пансы, трусил за ним на ослике. Ему все время приходилось покрикивать на Раубенштока и его осла — они не успевали за ним и Гертрудой и настолько отставали, что порою он совсем терял их из виду, и это приводило его в состояние крайнего раздражения. В конце концов он бы оставил их в покое, перестал обращать внимание на Раубенштока, но Гертруда просила не бросать Раубенштока одного. Поэтому он продолжал их звать и совершенно охрип от крика. Приближался полдень, когда они спешились. Солнце стояло уже высоко в небе и жгло в спину, натруженную железными доспехами, а Гертруда, она же Доротея, взялась первый раз за этот день готовить еду. Но, прежде чем приняться за завтрак, им надо было перебраться в другое место — трупы, лежащие на солнце, начали смердеть так ужасно, что они не могли проглотить ни куска. Раубеншток, который был Санчо Пансой, привязал ослика к винтовке, воткнутой в землю, и отправился на поиски какого-нибудь места получше, где бы они могли поесть. А Гертруда, или принцесса Доротея, снова принялась рассказывать ему странную историю о княжестве Микомиконе, чьей законной наследницей она была, и о угрюмом властелине Пандафиланде, который завладел ее княжеством. Он прекрасно помнил всю историю по книге и совсем не понимал, зачем Доротея, она же Гертруда, рассказывает ему об этом. А когда она потребовала от него поклясться победить Пандафиланда и вернуть свободу ее государству, это и вовсе озадачило его: такое требование — безумие, ведь он хорошо помнил, как печально кончается вся эта история в романе Сервантеса. Ее просьба так развеселила его, что он рассмеялся и хохотал до тех пор, пока у него не начались колики. Хотел растереть свой разболевшийся живот, но не смог — мешали доспехи. Когда он наконец успокоился и перестал смеяться, то пообещал Гертруде, которая была Доротеей, что прикончит Пандафиланда без всяких церемоний, тем более что за последнее время уже убил много людей и совершенно не испытывал по этому поводу угрызений совести. Раубеншток долго не возвращался. Лишь теперь они заметили, что его ослик тоже куда-то пропал.
«Сбежал, — сказала встревоженно Гертруда. — Раубеншток сбежал и оставил тебя одного. Как же ты один, Вильям, справишься с Пандафиландом?..»
Он посмотрел на копье, лежащее у него на коленях, на крепкое, окованное сталью и поблескивающее на солнце древко и, не колеблясь, заявил: «Я возьму винтовку, Доротея. Их здесь очень много. Сама посмотри. Как раз здесь проходила линия фронта, и среди тел убитых валяется много оружия…»
Он сбросил с колен копье, оно покатилось с пригорка, задевая разбросанные по земле железные доспехи, оружие, и они отзывались громким, пронзительным бренчаньем. Звук стали, ударяющей о сталь, был настолько невыносим, что он поднял руки, чтобы заткнуть уши, но тут неожиданно покачнулся назад и свалился с седла на землю.
Сон оборвался. Очень жаль, потому что сон был удивительно странный. Он лежал на земле — так же как и во сне. Ящик, на котором он сидел, под тяжестью тела осел назад, и, наверное, тогда он и сполз на землю. С минуту он лежал неподвижно, внимательно прислушиваясь. Ему казалось, что он слышит резкий металлический звук катящейся по земле жестянки. Но это уже не сон, и если где-то поблизости бренчит железо, значит, вскоре должны появиться люди. Он открыл глаза. Медленно приподнялся на локте. Осторожно выглянул из-за ящика и увидел двух вооруженных мужчин в мундирах цвета хаки, не спеша идущих в его сторону. Это были американцы. Их легко можно было узнать по каскам. Он встал с земли. Его заметили. Хольт увидел, как они небрежно и лениво выставили перед собою оружие и направились к нему. Шли медленно, внимательно смотря под ноги, как будто что-то искали, он догадался, что они высматривают мины.
«Американцы, — сказал он себе всполошенно. — Наконец они пришли за мною, идут и пинают ногами консервную банку, а может, это совсем не банка, а только брошенный кем-то котелок, впрочем, это не имеет никакого значения, и я не знаю, зачем думаю об этом. Наверное, потому, что я боюсь их, Пандафиланд. Они могут меня бить, бить по зубам, в живот, они, наверное, это умеют, у них всегда были хорошие боксеры, может быть, один из них боксер, я не знаю этого, но вскоре смогу убедиться, ведь тот, который ударит первым, будет, конечно, боксером; я уже чувствую спазмы в желудке, это очень неприятно, но я чувствую спазмы, может, от страха, а может, и от голода, у меня давно уже ничего не было во рту, и хорошо бы выпить кофе и съесть хотя бы кусок черствого хлеба, Пандафиланд. Солнце словно желтый шар, небо стеклянное, бело-голубое, наконец-то стало тепло, печет спину, но я не могу даже пошевелиться, теперь мне понятно, Пандафиланд, откуда взялось копье Дон Кихота, колени, локти и колени, консервные банки; американцы наконец пришли, Пандафиланд…»
Один из подошедших, коренастый плотный солдат, перескочил через разбитое противотанковое орудие и, прибавив шагу, подошел к неподвижно ожидающему Хольту. У солдата было жизнерадостное лицо, широкое и круглое, крепкие челюсти и светлые глаза. Хольта сразу поразила опрятность в его одежде. Солдат остановился прямо около него, быстро огляделся вокруг и лишь потом посмотрел на Хольта, который, не произнеся ни слова, поднял руки вверх. Ждал, когда начнут его обыскивать. Но тут к ним подошел второй, высокий худой верзила с лошадиным лицом и красными глазами алкоголика.
— Хелло, — дружелюбно кинул он, а потом заговорил на хорошем немецком языке: — Знаешь ли ты, приятель, что находишься на прифронтовой полосе, на территории, занятой частями американской армии?..
Хольт не мог выдавить ни слова. Боялся. Он был все еще под сильным впечатлением от встречи с ними и, перепуганный, напряженно ждал, что кто-то из них неожиданно ударит его.
— Почему молчишь?! — спросил Жеребец. — Может, оглох, а?..
— Нет, — ответил Хольт осторожно. — Я не глухой…
Верзила с лошадиным лицом повернулся к своему товарищу и сказал с иронией:
— Слышишь, Джек? Этот тип говорит, что он не глухой, но ему не хочется открывать ради нас пасть…
— Он, должно быть, большой прохвост, Джордж, — сказал Толстяк. — Спроси его, откуда он тут взялся? Надеюсь, черт побери, он не станет утверждать, что ждал нас?..
— Это было бы забавно, Джек, — засмеялся Жеребец. — Заяви он это, я бы здорово посмеялся. Но сомневаюсь, что он ждал, пока мы придем за ним…
— Спроси его!
— Думаешь, он что-нибудь скажет?
— Черт его знает! Можно попробовать…
Жеребец обернулся к Хольту и спросил его по-немецки:
— Говори, откуда ты тут взялся?
— Я не знаю…
Жеребец злобно скривил рот и сказал Толстяку:
— Джек, он говорит, что не знает, откуда он тут взялся.
— Думаешь, этот тип хочет нас надуть?
— А ты как считаешь?
— А дьявол его разберет…
— Дать ему по зубам? — спросил Жеребец.
— Нет, Джордж, — засмеялся Толстяк. — Зачем марать руки о дерьмо. Спроси еще раз, что он делает на этом кладбище?
— А может, он некрофил, Джек?
— Ох, — хохотнул Толстяк. — Вот бы здорово увидеть такое! Джордж, я много отдал бы, чтобы посмотреть, как такой тип забавляется с трупом. Да нет, он слишком стар, чтобы заниматься этаким…
— Кто его знает!
— Ты о чем?
— Может он еще что-нибудь или нет…
— Да ты только посмотри на него!
— Глупый ты, Джек. Такие, как он, те еще пакостники, только и охотятся за молоденькими девочками…
— Не может быть!
— Точно. Можешь мне поверить, я знаю, что говорю. Видывал таких…
— Может, ты и прав…
Жеребец обратился к Хольту:
— Ну так что, пройдоха? Почему ничего не говоришь? Мы хотим знать, откуда ты здесь взялся…
Хольт беспокойно зашевелился.
— Это трудно рассказать в двух словах, — заговорил он, поразмыслив. — Я вместе с приятелем спрятался в воронке от бомбы, а потом раздался взрыв, и нас засыпало землей. Я потерял сознание и очнулся только под утро…
Жеребец глянул на труп, свесившийся с башенки танка.
— Ну хорошо, — буркнул он. — А потом? Говори, что было дальше?
— Я выбрался из-под земли, — заторопился Хольт. — И не знал, что мне делать. Сел вот на этот ящик и стал ждать…
— Чего ты ждал?
— Вас, — ответил Хольт. — Ждал первого американского патруля…
— Вот это да, ничего себе!
— Я хотел сдаться в плен, — поспешно объяснил Хольт. — Все время на фронте я только об одном и думал — как можно быстрее попасть в руки американских солдат…
Жеребец рассмеялся.
— Что случилось, Джордж? — спросил с любопытством Толстяк. — Этот тип сказал что-то смешное?
— Ой, да, — ответил Жеребец, не переставая смеяться. — Он ждал нас. Говорит, ни о чем другом не мечтал на этой дерьмовой войне, кроме как о встрече с нами…
— О’кэй, — проговорил с одобрением Толстяк. — Скажи ему, что он может опустить руки. Этот старик начинает мне нравиться. Он забавный…
Жеребец кивнул головой и произнес улыбаясь:
— Можешь опустить руки.
Хольт тотчас воспользовался разрешением. Руки болели все больше, а кисти совсем уже одеревенели.
Толстяк изучающе присматривался к нему. Дотронулся рукой до распахнутой полы его шинели и спросил:
— Ты не ранен?
Хольт беспомощно пожал плечами. Он не понимал по-английски. Посмотрел на Жеребца.
— Он тебя спрашивает, не ранен ли ты, — пояснил Жеребец.
— Нет, — ответил Хольт. — Со мной все в порядке…
— А тогда откуда взялась кровь на твоей шинели? — удивился Жеребец. — Тебя, наверное, все-таки задело…
— Нет.
— Слышишь, Джек? Этот тип упрям как осел. Говорит, не ранен…
— Черт с ним. Кончай это. Я все равно ничего не понимаю, что он там бормочет…
— А куда ты дел своего приятеля? — спросил подозрительно Жеребец.
— Он погиб.
— Ты в этом уверен?
— Да. Мы лежали рядом, и ему в голову попал осколок снаряда…
— Не может быть! — осклабился Жеребец.
— Правда…
Жеребец, оживившись, посмотрел на Толстяка и сказал:
— Ты слышал, Джек?
— Что еще?
— Старый пройдоха говорит, что его приятель погиб…
— О’кэй! — сказал Толстяк флегматично. — Можешь ему сказать, чтобы он поцеловал меня в задницу. Наплевать мне на его приятеля…
— Это был хороший человек, — проговорил Хольт.
— И в самом деле умора, Джек, — сказал Жеребец Толстяку. — Он все еще талдычит о своем приятеле, мол, хорошим человеком был…
— Черт побери. Ты слышал когда такой вздор?
— Нет…
— Я тоже! — признался Толстяк. — Интересно, зачем он это говорит?
— Не догадываешься?
— Откуда мне знать?
— Подумай, Джек. Поработай котелком…
Толстяк нахмурил брови. Минуту спустя сказал со вздохом:
— Не получается, Джордж. Ничего не приходит в голову.
— О мертвых
— Вот оно что!
Толстяк рассмеялся. Хольт с беспокойством прислушивался к их разговору. Странно, о чем они так долго могли рассуждать? Тщетно старался он хоть что-нибудь понять из того, о чем они говорили. Когда Толстяк перестал смеяться, Хольт обратился к верзиле и еще раз настойчиво повторил, как будто хотел убедить в этом самого себя:
— Это был действительно очень хороший человек.
— Покажи, который из них, — сказал Жеребец с притворной серьезностью. — Хочется знать, как хотя бы выглядит порядочный человек…
Хольт показал рукой на тело Раубенштока. Оба американца заглянули вниз и с минуту смотрели туда, ничего уже не говоря.
Толстяк вынул из кармана пачку «Честерфилда». Угостил сначала Жеребца, а потом и Хольту дал сигарету. Хольт впервые за этот день улыбнулся. Он был благодарен Толстяку, но не знал, как это выразить. Они закурили и стояли рядом в полном молчании, глядя на простиравшееся перед ними побоище, на которое опускался розовеющий на солнце туман.
— Ну, фрайер, — сказал Жеребец, вздохнув. — Для тебя война уже кончилась…
— Я страшно рад, — признался Хольт. — Боже мой, я так давно ждал этого!..
— Еще бы, — засмеялся Жеребец. — В твои-то годы приятного мало — торчать в окопах да стрелять в людей…
— Я совсем этого не хотел, — заторопился Хольт. — Я всегда был против войны. И не верю, чтобы это могло быть приятным для кого-нибудь…
Жеребец глянул на него исподлобья.
— Ничего ты не знаешь, фрайер, — проговорил он снисходительно. — Или же притворяешься блаженным. Война может быть чертовски приятной штукой, если ты более или менее везучий. Зависит, как на нее посмотреть. Сначала все забавно. Потому что, убивая, никогда не примеряешь это к себе. Соображаешь? Каждый верит, что не умрет, что с ним не может случиться ничего плохого, ведь он под особым покровительством судьбы, господа бога или дьявола. Но в конце концов оказывается, что умираем мы все, разве нет?
— Я никогда так не думал, — простодушно признался Хольт. — Лучше, чтобы никогда не было войн…
Жеребец не отвечал. Он повернулся в сторону танка, неподалеку от которого они стояли, и принялся внимательно всматриваться в тело, свесившееся из люка. То ли он о чем-то упорно думал, то ли удивлялся, нахмурив брови, и его лицо, выражавшее озабоченность, походило теперь на лицо большого нескладного мальчика. Ему могло быть самое большее тридцать лет, а выглядел он на двадцать пять. Худой, очень высокий, на целую голову выше Хольта и своего толстого, тяжеловесного и неуклюжего товарища.
— У тебя семья есть? — спросил он через минуту Хольта.
— Да. Двое детей и жена.
— Чем ты занимался на гражданке?
— Я коммерсант, — объяснил Хольт. — У меня в Кёльне довольно большое предприятие…
Жеребец посмотрел на него с интересом.
— О’кэй, — сказал он. — Все понятно, старина. Моя семья тоже занимается торговлей…
— Вы прекрасно говорите по-немецки, — заметил Хольт с нескрываемым удивлением. — Вы долго учились?
— С рождения. Дома у нас часто говорят на этом языке.
— А, значит, мы соотечественники! — обрадовался Хольт. — Боже мой, что за совпадение!
Жеребец искоса посмотрел на него. И холодно проговорил:
— Ты, фрайер! Можешь не рассчитывать на меня. Я родился в Штатах, и я настоящий американец. — Потом добавил: — Если бы даже я им и не был, то это ситуацию не меняет, ясно?..
— Я ни на что не рассчитываю! — поспешно объяснил Хольт. — Я просто так сказал…
— Ну, еще бы…
Подобрев, он похлопал Хольта по плечу. Улыбнулся. Вытащил из полевой сумки фляжку. Отвинтил крышку и дал ему выпить виски. Хольт сделал изрядный глоток, тотчас поперхнулся и закашлялся, и тогда они рассмеялись над его неловкостью. Он вернул им стаканчик. Теперь пили они, со смаком, словно молодое вино, а Хольт молча присматривался к ним, чувствуя внутри приятное тепло, и, когда ему снова налили виски, он выпил его тут же, ему было все еще холодно и била дрожь.
— Виски — шикарный напиток, а? — заговорил Толстяк.
Хольт выжидательно глянул на Жеребца.
— Он спрашивает, как ты себя чувствуешь, старина, — перевел Жеребец.
— Передайте ему, пожалуйста, что теперь я чувствую себя великолепно…
— Может, сигарету?
— Если позволите, я с удовольствием…
— Что он снова болтает, этот фрайер? — забеспокоился Толстяк, наполняя опять стаканчик.
Жеребец вытащил сигареты.
— Он говорит, что ты, должно быть, чертовски тупой малый.
Толстяк удивился.
— Откуда он, черт побери, может знать?
— Сам удивляюсь. Но что-то ему известно, раз так говорит.
— Сукин сын. Ведь он меня совсем не знает…
— Ну и что с того?
— Откуда ему известно, какой я?
Жеребец посмотрел на Толстяка с иронической улыбкой.
— Достаточно посмотреть на твою дурацкую морду, — сказал он. — Достаточно заглянуть в твои мутные, пропитые зенки, послушать, как ты мямлишь, Джек, чтобы сразу понять…
— Ты брешешь, Джордж…
— Нет. Спроси старика, он скажет тебе то же самое…
— Я дам ему по морде, — сказал Толстяк мирно и лениво. — Разукрашу ему будку так, что будет меня помнить до Судного дня…
— Хочешь убить этого старого фрайера?
— Нет, я только дам ему по морде, — упрямился Толстяк. — Он должен знать, старый паскудник, что следует уважать американского сержанта при исполнении…
— Ты убьешь его, — дружески предостерег Жеребец. — Ты такой дурной, что даже не знаешь своей силы, Джек. Убьешь его одним ударом кулака…
Толстяк вздохнул. Посмотрел примирительно на Хольта.
— Что ты ко мне цепляешься, ты, дохлятина? — спросил он. — Я мог бы тебя убить, соображаешь? Джордж это подтвердит. Но мне не хочется. Вот разве что можешь поцеловать меня в задницу…
Хольт обратился к Жеребцу:
— Что говорит ваш друг?
— Он хочет, чтобы ты показал ему фотографию своей жены, — захохотал Жеребец, которого ужасно забавляло, что они оба совершенно не могут понять друг друга без его помощи. — Ему интересно, как выглядит твоя жена…
Хольт тут же полез за бумажником и услужливо подал Толстяку большую фотографию Гертруды.
— Что ему еще надо, Джордж? — удивился Толстяк. — Что это за девка?
— Его дочь…
— Не может быть!
— Точно.
— Не замужем? — спросил Толстяк.
— Нет, вдова…
— Ух ты…
Жеребец взял из рук Толстяка фотографию и уставился на нее.
— Хороша, — сказал он, помолчав. — Есть на что посмотреть…
— Шикарная девочка! — согласился Толстяк.
— Ты бы не прочь с нею?
— Еще как! — проговорил Толстяк. — Месяц бы от нее не отлипал. Девочка что надо…
— Старик обещал дать мне ее адрес.
— Не болтай!
— Слово…
— Ты счастливчик, Джордж, — вздохнул Толстяк с нескрываемой завистью. — Вот уж позабавишься с нею, когда кончится все это свинство…
Но Жеребец уже не слушал его, а снова упорно всматривался в тело солдата, свесившееся из башенки танка, потом отдал Хольту снимок Гертруды и осторожно подошел к сгоревшей машине. Схватил красную и распухшую ладонь трупа и стал сильно и с упорством тянуть ее на себя. Выглядело это ужасно, казалось, Жеребец пытается вырвать кисть из сустава. Хольт смотрел на странные действия Жеребца, исполненный ужаса и с нарастающим отвращением, но тот, поглощенный своим занятием, не обращал ни малейшего внимания ни на него, ни на Толстяка.
— Джордж, — позвал его Толстяк со злостью. — Какого черта, что ты вытворяешь с этим мертвецом?
— Это мое дело…
— Перестань наконец, ладно? — попросил Толстяк. — Я не могу смотреть на это…
— Заткнись.
— Кретин…
Жеребец дернул очень сильно еще раз и, красный от усилий, отошел от танка, зажав в кулаке какой-то предмет. Остановился напротив Толстяка.
— Ты что-то сказал? — процедил он.
— Послушай, Джордж…
— Получишь по морде, если будешь распускать язык…
Толстяк с удивлением посмотрел на Жеребца.
— Что с тобой, Джордж? — спросил он. — Что ты так кидаешься?
— Я не люблю, когда дебил обзывает меня кретином…
— Ну и ну! — протянул Толстяк. — Блевать сразу хочется, как подумаю, что ты вытворял с этим мертвяком…
Жеребец, подняв к лицу кулак, медленно разжал пальцы и посмотрел на раскрытую ладонь, на которой лежал какой-то маленький предмет. Когда Толстяк встал на цыпочки, чтобы увидеть, что у него на ладони, Жеребец быстро отступил и снова сжал кулак.
— Что у тебя там, Джордж? — спросил Толстяк.
— А как ты думаешь?
— Я думаю, что-то у тебя есть, так?
Жеребец посмотрел на Толстяка с презрительной усмешкой.
— Ты, чурбан, — бросил он, — пошевели-ка мозгами, сразу сообразишь, что у этого офицерика могло быть на пальце…
Толстяк нахмурил брови.
— Знаю, — воскликнул он. — Перстень!..
Жеребец кивнул.
— Угадал, корешок, — сказал он, довольный. — И что ты скажешь на это?
Толстяк беспокойно топтался на месте, переступая с ноги на ногу.
— Ты думаешь, он чего-нибудь стоит? — спросил он тихо.
— Сам посмотри.
Он вытянул в сторону Толстяка раскрытую ладонь, на которой лежал большой женский перстень с бриллиантом. Толстяк осторожно дотронулся до него пальцем, и камень сверкнул на солнце мириадами цветных огоньков.
— Вот это да! — изумился он.
— Ты видел когда-нибудь такое?
— Спрашиваешь!
— Сукин сын, — выругался Жеребец и добавил дрожащим от волнения голосом: — На одном пальце две тысячи долларов… Каков, а?..
— Послушай, Джордж…
— Сукин сын, офицеришка…
— Джордж…
— Что?
— Скажи, как ты его углядел? — с изумлением выпытывал Толстяк. — О господи! И так и сяк прикидываю, но не могу сообразить, как ты это приметил…
— Очень просто! Бриллиант светил нам прямо в зенки…
— Невероятно!
— Но ты все равно никогда ничего не увидишь, Джек. Ты слепой как крот. Давно бы уже грыз землю, если бы я за тобой не приглядывал…
— Хватит, Джордж!
— Чего хватит?
— Не собираешься же ты цепляться ко мне целый день?
— Вовсе нет! — согласился Жеребец. — Все одно это ничего не даст…
— Ты о чем, Джордж?
Жеребец посмотрел исподлобья на Толстяка.
— Ты слишком много жрешь, Джек. Я всегда это тебе говорил…
— При чем тут это? — удивился Толстяк.
— Ты совсем распух от этой жратвы и разленился…
Толстяк недовольно пожал плечами.
— Не упускать же такой случай, — буркнул он. — Я всю жизнь недоедал, всегда у меня в кармане было пусто. А теперь жратву человеку дают даром…
— Это скоро кончится, Джек.
— Я знаю.
— За жратву снова придется платить.
— Я понимаю…
— Интересно, откуда ты деньги будешь добывать?
— Джордж! — забеспокоился Толстяк. — Ты обещал дать мне работу, так ведь? Говорил ведь, что займешься этим…
— Э, хватит с меня!
— Джордж, ты чего…
— Я тебе не нянька.
— Успокойся, Джордж, — уговаривал его Толстяк. — Что ты кидаешься на меня?
Жеребец вынул носовой платок, завернул в него перстень и спрятал его в верхний карман рубашки.
— Меня чуть удар не хватил, как подумал, что такая прекрасная штука могла угодить в руки могильщиков, — сказал он. — Не заметь я его, этот камешек перепал бы какому-нибудь сукину сыну…
— Это верно, Джордж, — согласился Толстяк. — Ну и счастливчик ты! В конце концов он все-таки у нас…
Хольт молча прислушивался к ссоре. Он сразу догадался, что речь идет о найденном перстне. Хотя они с самого начала говорили на повышенных тонах, лишь теперь он стал их бояться по-настоящему: чего доброго, эта нарастающая в них злость может обернуться против него. Заметно было, что они оба изрядно захмелели. У него тоже шумело в голове. Он выпил на пустой желудок и сейчас был не в наилучшей форме. Он уже с большим нетерпением ждал момента, когда они наконец тронутся с этого места, которое могло стать его могилой, как стало оно могилой Раубенштока; ждал, что его заберут в город, а потом отправят на сборный пункт пленных, в старую школу или казарму, брошенную вермахтом, за проволоку, где, как он надеялся, ему уже ничего не могло угрожать. Там бы он получал три раза в день горячую еду, а на ночь жесткий матрас, набитый соломой, и вдобавок еще часового, который охранял бы его безопасность. Правда, поразмыслив, он решил, что эти два американца сделали все возможное, чтобы его ситуация не была слишком неприятной. Однако ему было не по себе: Жеребца он боялся почти так же, как и Толстяка, и совершенно не понимал, о чем они говорят, что наполняло его еще большим испугом.
— Come on![3] — крикнул Жеребец, беря в руку автомат, свисающий с его плеча на ремне. — Пора нам отсюда выбираться.
Хольт еще раз посмотрел на тело Раубенштока. Подумал, что нужно забрать у него всякие мелочи. Он сказал об этом Жеребцу, тот согласился обождать еще минуту. Хольт осторожно соскользнул на дно воронки и наклонился над Раубенштоком. Снял с его руки часы, с пальца стянул обручальное кольцо, а из кармана вытащил бумажник, конверт с фотографиями жены и детей и непочатую пачку сигарет. Внимательно осмотрел другие карманы, накрыл тело валявшимся поблизости полотнищем палатки и прочитал над ним короткую молитву.
Поторапливаемый окриками Жеребца, который вдруг заспешил, Хольт выбрался из воронки. Толстяк молча протянул руку и взял у Хольта вещи Раубенштока. Вместе с Жеребцом они внимательно осмотрели содержимое бумажника, в котором, кроме нескольких сот марок и личных бумаг, не нашли ничего, что могло бы представлять для них интерес. Они оглядели также часы, обручальное кольцо, а потом фотографии и, немного поколебавшись, вернули ему все.
— Что ты собираешься с этим сделать? — спросил Жеребец.
— Отдам семье.
— Ты хорошо знаешь этих людей?
— Конечно, — ответил он. — Он же был моим другом…
— Ну да! — признал Жеребец и спустя минуту прибавил со вздохом: — Нет, старик, я не хотел бы очутиться в твоей шкуре. Это, наверное, чертовски трудно: идти к кому-то, кого хорошо знаешь, и говорить о смерти человека, которого знал еще лучше…
— Да.
— О’кэй, — буркнул он, задумавшись. — Пошли наконец отсюда.
Они шли по каменистой тропе, а вокруг них простиралась все та же самая картина — земля, обугленная и перепаханная снарядами тяжелых орудий, устланная телами убитых в бою. Потом они свернули с тропы и пошли напрямик по глубокой колее от гусениц танков, которым удалось пробиться сквозь минные поля. Немного подальше, впереди, стояло несколько разбитых машин — наверное, были остановлены бронебойными орудиями, ведь споткнулись они уже перед самой линией окопов, круто взбирающейся по голому склону холма.
Хольт шел между Жеребцом и Толстяком и с интересом оглядывался вокруг, отыскивая прежние позиции своей части, но американцы, видно, вели его другой дорогой: он совершенно не узнавал места, куда его теперь занесло. Они дошли до разбитых и почерневших от огня стальных каркасов, миновали их, и через несколько десятков метров перед ними неожиданно появился какой-то человек в мундире вермахта. Он плелся вдоль вытянутой линии окопов, низко опустив голову, и, хотя все время смотрел под ноги, должно быть, заметил их, так как то и дело зыркал в их сторону.
Жеребец поднял руку, они остановились, а солдат все так же медленно приближался к ним.
— Неплохое начало, — засмеялся Толстяк. — Если так и дальше пойдет, Джордж, то нам вдвоем придется вести в лагерь целую армию…
Жеребец искоса посмотрел на Толстяка, достал фляжку и сделал большой глоток виски.
— Черт! — выругался он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Похоже на то…
— Но откуда эти сукины дети берутся здесь в такое время?
— Откуда я знаю?
— А как ты думаешь, Джордж?
— Я совсем не думаю, — ответил Жеребец раздраженно. — Мне плевать, откуда они берутся…
— Хорошо тебе! — буркнул Толстяк.
— О чем речь, Джек?
Толстяк мрачно пожал плечами.
— Интересно, что бы ты сказал, если бы из этих дыр вылезла целая компания вооруженных фрицев?
— Ничего бы не сказал, — ответил Жеребец. — У меня не было бы времени. Наверняка не успел бы…
Они замолчали, став вдруг хмурыми и враждебными. Хольт, незаметно наблюдая за ними, подумал, что ничего лучше этого не могло случиться, прихода товарища он поджидал в радостном возбуждении, его неожиданное появление несколько облегчало ситуацию. Он боялся американцев. Еще он подумал о том, что ему и солдату, наверное, будет вместе надежнее, и сразу почувствовал себя намного лучше.
— Эй, ты! — крикнул Жеребец со злостью. — Может быть, ты, фрайер, поспешишь?! У нас не слишком много времени!..
Солдат, подстегнутый окриком Жеребца, прибавил шагу, перескочил через ров и остановился перед ними на расстоянии метров трех. Сначала он посмотрел на Хольта, потом на обоих американских сержантов и улыбнулся неуверенно и жалко, как бы извиняясь. Он был ранен. Они сразу это заметили. Левый рукав намок от крови, и он придерживал раненую руку здоровой.
— Шибанули тебя, а? — спросил Жеребец, не отвечая ему на улыбку.
— Да вот…
— Говори, откуда ты взялся?
Мужчина посмотрел на Хольта и снова улыбнулся.
— Я дезертировал, — объяснил он спокойно. — На этот раз повезло…
— Ничего тебе не повезло! — рявкнул Жеребец. — Пойдешь за проволоку…
— Я понимаю!
Жеребец подозрительно глянул на пришельца.
— А может, ты не немец? — спросил он, помолчав. — А?
Солдат покачал головой.
— Я антифашист, — объяснил он, подумав. — Можете считать меня другом…
Жеребец вытаращил глаза на пришельца, а потом перевел взгляд на Хольта и Толстяка.
— Джордж, что этот тип столько болтает? — спросил Толстяк.
— Ты, Джек, не поверишь, когда узнаешь, — ответил Жеребец.
Толстяк пододвинулся ближе к Жеребцу и спросил, сердито нахмурив брови:
— Что он такое тебе сказал, Джорж?
— Он считает, что мы не должны относиться к нему как к пленному…
— Что?! — завопил изумленный Толстяк. — Быть не может…
— Факт!
— Послушай! — забеспокоился тот. — А может, он ненормальный?
— Нет, — сказал Жеребец, — говорит, что он антифашист.
— Ну и что с того? — разозлился Толстяк. — Откуда мы, к черту, можем знать, что он антифашист? Ведь у него на лбу не написано! Пусть не делает из нас идиотов. Скажи ему, Джордж…
Жеребец обратился к пришельцу и процедил сквозь сжатые зубы:
— Ты, круглый идиот! Что ты себе вообразил?..
Солдат посмотрел на них с удивлением.
— Что плохого я сказал?
— Не делай из нас кретинов! — взорвался Жеребец. — Мы, американцы, не такие дураки, за каких вы нас держите!..
— Я совсем так не считаю, — заверил перепуганный солдат. — Ведь я не сказал ничего такого…
— А откуда, черт побери, мы должны знать, что ты антифашист? — оборвал его Жеребец на полуслове. — У тебя что, на лбу написано, а?! Так теперь может сказать любой подлец…
— Может, — согласился пришелец.
— Зачем тогда весь этот разговор?!
— У меня есть доказательство, — сказал он. — Я не бросаю слов на ветер…
— Ну, покажи! — сказал Жеребец недоверчиво. — Посмотрим…
Солдат опустил беспомощную руку и молча принялся шарить в верхнем кармане гимнастерки. Они догадались, что он ищет доказательства сказанному минуту назад, и с интересом выжидали, когда он покажет, например, какой-нибудь документ, который мог бы неопровержимо их убедить, что он на самом деле искренний противник фашизма. Ждать пришлось довольно долго, пока наконец он не нашел то, что искал, и, когда они увидели в его пальцах маленький, плотно скатанный бумажный шарик, все трое удивленно переглянулись, думая, что он хочет посмеяться над ними. Однако он совершенно не обращал на них внимания, целиком поглощенный тем, что отыскал на дне обшарпанного и вытертого мундира; развернув пальцами этот шарик или, может, трубочку, он протянул им что-то в руке, и тут они с изумлением увидели красную пятиконечную звезду со скрещенными серпом и молотом в центре.
— Не все немцы сплошь фашисты, — сказал серьезно солдат. — Мой сын погиб в концентрационном лагере. Это все, что осталось после него…
Жеребец удивленно глянул на Толстяка, а потом перевел взгляд на солдата.
— Вы тоже коммунист? — спросил он.
— Да.
— В данную минуту мы ничего не можем сделать для вас, — сказал Жеребец. — Вы должны пойти с нами на сборный пункт. Там посмотрим, что удастся придумать…
— Я ничего не прошу у вас…
— О’кэй!
— Я говорю об этом только для сведения.
— Тем лучше, — сказал Жеребец. — Все ясно…
Толстяк хлопнул Жеребца по плечу и сказал:
— Ну, тронули! Пошли отсюда…
Он зашагал впереди, за ним двинулся Хольт, рядом шел новоприбывший солдат, Жеребец замыкал группу. Шли медленно, местность была неровной, вся в рытвинах и крутых холмах, которые раненый солдат преодолевал с заметным трудом. Каждый энергичный шаг или резкое движение отзывались в нем болью, и тогда он с искаженным лицом неожиданно приостанавливался, обливался потом, пережидал с минуту, как бы набирая дыхания, но, подгоняемый окриками Толстяка, который все больше раздражался их медленной ходьбой, неуверенно, согнувшись, двигался дальше на дрожащих от слабости ногах.
Хольт прекрасно видел, что происходит с его товарищем. Он догадывался, как тот должен страдать, но, несмотря на это, не мог заставить себя ни сделать дружеский жест, ни произнести слово ободрения. Теперь он смотрел на своего соотечественника недоверчиво, враждебно, с холодной отчужденностью и совсем не удивлялся раздражению американцев, оя сам был взбешен тем, что через каждые несколько метров они то и дело застревали. Возможно, он злился еще и по другой причине — ему вдруг вспомнилось все, что он слышал до сих пор о коммунистах, и, когда он об этом подумал, присутствие этого человека показалось еще более обременительным и невыносимым. Наконец он пришел к выводу, что теперь, после поражения Гитлера, право голоса могут получить именно такие, как этот раненый солдат, и это лишило Хольта покоя и всякой радости от спасения.
Они вышли на твердую, каменистую дорогу, причудливо вьющуюся среди холмов. Американцы следовали за ними на некотором расстоянии.
Хольт слышал их возбужденные голоса, и ему казалось, что они опять ссорятся из-за чего-то. Однако у него не хватило духу оглянуться и посмотреть, что делается за спиной. Он глянул искоса на товарища, шедшего по самой обочине, и тогда тот обратился к нему со вздохом облегчения:
— Ну, теперь уж намного лучше…
— Что? — спросил Хольт с неохотой. — О чем вы?
— Уже не так больно…
— У всего есть свои пределы.
— Вы это о боли?
— Да.
— Хуже всего было на тех холмах, — сказал раненый и улыбнулся. — Я думал, не смогу уже идти дальше. Едва передвигал копыта…
— Это из-за слабости.
— Да.
— Контузия? — спросил Хольт. — Или ранение?
— Разворотили мне всю руку, собачьи дети! — ругнулся солдат. — И ведь свои, а не американцы…
— Случается, — буркнул Хольт. — Тут нечему удивляться.
— Я был в штрафном батальоне…
— Понятно.
— Но в конце концов смылся от них.
— Вам повезло.
— Еще бы!
Хольт вынул пачку сигарет, но, поколебавшись с минуту, спрятал ее в карман.
— Что, не закурим? — спросил солдат, и Хольт почувствовал в его голосе нотку разочарования.
— У меня нет спичек.
— Порядок, брат, — весело сказал солдат. — Об этом не беспокойся. Спички лежат себе у меня в кармане.
Они остановились на мгновение, закурили, потом двинулись дальше.
— Если уж нам выпала общая доля, нужно по крайней мере познакомиться, — сказал солдат. — Как ты думаешь, приятель?
Хольт пожал плечами. Ответил не сразу:
— Меня зовут Хольт. Вильям Хольт. — И со злостью добавил — Я коммерсант… Живу в Кёльне…
— А я родом из Гамбурга. Меня зовут Герберт Юнг. Я докер, или, если угодно, портовый рабочий…
— Поздравляю!
Юнг озадаченно посмотрел на Хольта.
— С чем? — спросил он.
— Вас скоро выпустят на свободу…
— Ты так думаешь?
— Конечно, теперь вы возьмете власть в свои руки. Нормальный ход вещей…
— Это будет не так просто…
— Вы были в оппозиции, разве нет?
— Согласен.
— Ну, теперь ваша очередь, — заверил Хольт. — Теперь вы начнете устанавливать свои порядки…
Юнг посмотрел на него усталыми глазами.
— Это будет не так просто, — сказал он в раздумье. — Хотя только мы в состоянии навести порядок в этой стране, только от нас зависит не допустить новой войны…
Хольт не отозвался ни словом. Только испытующе посмотрел на своего товарища и не без некоторого удивления заметил, что Юнг — его ровесник, а может, даже немного постарше, волосы у него седые, лицо изрезано глубокими морщинами. И именно поэтому он впервые с момента встречи увидел в изнуренном войною солдате обыкновенного, такого же, как он, человека. Странное дело — когда он так к нему приглядывался, то мог бы присягнуть, что этот немолодой и раньше времени постаревший мужчина порядочен и к тому же добр, производит впечатление человека очень уравновешенного и спокойного, такого, у кого нет ничего плохого на совести и кто не намерен совершить ничего дурного в будущем. Но тут же в голове у Хольта промелькнуло, что это только обманчивая видимость и ни при каких условиях верить этому человеку нельзя, если уже известно о нем, что он коммунист.
Американцы ссорились все громче. Хольт прекрасно слышал каждое их слово, но совершенно не понимал, о чем идет речь на этот раз. Он лишь прибавил шагу и снова шел впереди, Герберт Юнг ковылял по другой обочине дороги, в двух-трех метрах позади него, а дальше за их спинами тащились ссорившиеся американцы. Солнце стояло уже высоко над верхушками деревьев, которыми поросли лиловые от листвы пологие горные хребты. Небо сияло чистой голубизной, день обещал быть погожим.
Вскоре они оказались у входа в ущелье, очень длинное и обширное, одна половина которого была на свету, а другая — в тени. Они пошли по солнечной стороне. Хольт с любопытством рассматривал местность, незнакомую ему и чужую. Наконец-то они оказались за пределами выжженной земли, и теперь их окружал красивый пейзаж, не отмеченный следами войны. Склоны ущелья плавно поднимались к серым скалам, между ними виднелись купы карликовых сосен, а ниже, по обеим сторонам дороги, росли по склонам жухлые и порыжевшие на осеннем солнце кусты. Под ногами клубился пыльный песок, они медленно брели по нему, увязая по самые щиколотки.
«Наконец, — подумал Хольт. — Сейчас все кончится. А собственно, уже кончилось, для меня эта проклятая война была не слишком долгой. Пандафиланд — ничего глупее не могло присниться, лучше об этом не думать, ничего приятного в этом сне нет. И потом, эти американцы, которых я очень боялся, тоже, я думаю, не любят воевать; наверное, им невесело вдали от родных, тем более что они постоянно подвергаются опасности, в любую минуту с ними может стрястись беда. Для них война еще не кончилась, и много воды утечет, прежде чем они наведут порядок в Европе. А тот длинный американец мог бы ведь отказаться от перстня, который он стащил с пальца покойника. Пандафиланд — что за странный сон…»
В это время он оглянулся назад, обеспокоенный той странной тишиной, которая вдруг воцарилась. И увидел, что оба американца стоят посреди дороги и не спеша потягивают из фляжек.
«Пандафиланд… — подумал он. — Забавное это слово — Пандафиланд.
К счастью, американцы перестали ссориться, самое время перестать, из-за чего, собственно, они ссорятся? Наверное, из-за денег, но ведь сейчас это не самое главное, по крайней мере для меня, а на месте длинного я бы поделился деньгами с Толстяком. Во всяком случае, я бы не начинал ссоры с Жеребцом, он наверняка в конце концов взбесится, и будут неприятности, а я больше всего боюсь Жеребца. Интересно, что делает сейчас Гертруда? Должно быть, она в магазине, если магазин еще цел, но если она сидит там и думает обо мне, то, конечно, убеждена, что я на фронте. После войны торговля должна идти хорошо, и, может, мне удастся откупить предприятие Раубенштока, его ведь некому будет возглавлять. Ох, господи, я сделаю так, если коммунисты не доберутся до всего этого, но, если они возьмут власть в свои руки, рассчитывать не на что, в конце концов они обдерут меня как липку, отберут все. Но может, до этого и не дойдет — в стране достаточно разумных людей, они никогда не допустят этого. Но Юнг выйдет из лагеря быстрее меня, напишет в Москву, и большевики потребуют от американцев освободить его. Таким прохвостам всегда везет. Пандафиланд — сон быстро кончился, и пришли американцы, — Пандафиланд».
Вдруг у него за спиной раздался пронзительный крик. Он быстро оглянулся и увидел на некотором расстоянии американцев, которые боролись, вырывая ДРУГ У друга автомат. Хольт замер. С изумлением смотрел на них, совершенно не понимая, из-за чего они снова вздорят. Потом взглянул на Юнга, тот спокойно шел впереди, глубоко задумавшись, поглощенный своей болью, а может, так утомленный дорогой и все более усиливающейся жарой, что ничего не замечал и не слышал. Хольт хотел его окликнуть, обратить внимание на происходящее, но вдруг его охватил такой испуг, что он не смог произнести ни слова. Жеребец крикнул раз, другой, и только минуту спустя Хольт понял, что он упорно повторяет одно и то же слово: бегите! Но Толстяк также не терял времени — ударил Жеребца в живот коленом и сбил его с ног, а Жеребец все еще не выпускал из рук оружия, которое принадлежало Толстяку, и тот наконец смирился. Он оставил в покое автомат и схватился за револьверную кобуру. Хольт, видя, к чему клонится дело, пытался тронуться с места, послушаться призывов Жеребца, который все еще что-то выкрикивал, хотел бежать, но страх парализовал его до такой степени, что он не был способен ни на малейшее усилие.
Он еще раз взглянул на Юнга и крикнул ему с отчаянием из последних сил:
—
Тот наконец услышал. Обернулся. И тогда Хольт увидел его лицо и глаза, полные безмерного удивления. В этот самый момент раздались два коротких выстрела. Юнг скорчился, а потом всем телом склонился в сторону, на секунду застыл в этой позе и наконец, будто кто-то подсек ему ноги в коленях, рухнул на землю лицом в песок.
К нему подбежали оба американца и остановились над ним с оружием наизготове. Жеребец перевернул Юнга на спину и бросил сдавленным голосом:
— Добей его, Джек!
— Отцепись, — сказал запыхавшийся Толстяк. — Ему и этого хватит.
— Добей его! — рявкнул, не уступая, Жеребец.
— Это зачем еще, Джордж?
— Поторопись, если не хочешь получить по морде…
— Ты что-то сказал?!
— То, что слышал…
— Мне кажется, ты забыл, кто тут приказывает…
— Ну, живо! — рявкнул Жеребец. — Кончай его…
Толстяк нахмурил брови.
— Не таким тоном, коллега, — сказал он. — Не таким тоном. Стукни сначала себя хорошенько по лбу и подумай, с кем говоришь…
Жеребец вырвал из кобуры пистолет.
— Нет! — закричал прерывающимся голосом Хольт. — Не убивайте!
Жеребец в бешенстве посмотрел на него.
— Заткни пасть!
— О боже! — простонал Хольт. — Боже!..
— Стреляй, Джек! — закричал Жеребец. — Добей его, наконец! Пусть не мучается!..
— Нет! — кричал Хольт. — Нет!..
— Заткни наконец пасть, ты, несчастный старый сукин сын, — мягко произнес Толстяк. — Ему совсем не будет больно…
Он наклонился над Юнгом. Хольт поспешно отвернулся, чтобы не видеть, что произойдет через секунду, убежденный, что и его сейчас постигнет та же участь, но, когда раздался выстрел, он быстро посмотрел на Толстяка, который как раз поднимался с колен, а потом глянул на тело Юнга, неподвижное и уже застывшее.
— О’кэй! — буркнул Толстяк. — Он уже не будет мучиться. Уже никогда больше не будет мучиться…
Хольт плакал.
— Возьми себя в руки, старина, — сказал Жеребец тихо. — Мне очень жаль…
Хольт кивнул головой.
— Я хотел бы помолиться перед смертью, — попросил он.
— На это у тебя всегда будет время, — пообещал Жеребец. — Я ничего не имею против того, чтобы ты помолился…
— Я могу встать на колени?
— Зачем? — мягко удивился Жеребец. — Зачем становиться на колени?..
— Я хочу помолиться, прежде чем вы убьете меня…
— Сдурел, парень?
— Я католик…
— Никто тебя не собирается убивать.
— Это неправда, — сказал Хольт. — Вы убьете меня, как убили этого человека…
— Перестань болтать!
Он не верил им. Смотрел на них выжидающе. Жеребец спрятал револьвер и повернулся к Толстяку.
— Это было обыкновенное убийство, Джек, — с неприязнью сказал он. — Что на тебя, черт подери, нашло?
Толстяк пожал плечами.
— Не первое и не последнее, Джордж, — ответил он спокойно. — По-моему, мы на фронте, разве нет?
— Не люблю, когда так говорят…
— Может, я не прав?
— Отцепись от меня…
— Джордж!
— Холера! — выругался Жеребец. — Я сыт тобою по горло…
— Послушай, Джордж…
— Что?
— Лучше кончить сразу, — сказал Толстяк. — И не будем больше говорить об этом. Я ведь хотел как лучше!
— Не люблю такие дела…
Жеребец вытащил из кармана пачку сигарет. Он был бледен, руки у него тряслись.
— Что он говорит? — спросил Хольт с отчаянием. — Он хочет меня убить?
Жеребец покачал отрицательно головой.
— Нет, он говорит, что сейчас война и такие вещи иногда случаются…
— Почему он убил этого человека? — горестно допытывался Хольт. — Спросите у него, за что он убил его…
— Ох, хитрец, зачем я буду спрашивать, — пробормотал неуверенно Жеребец. — Мы уже говорили об этом. Джек убил его потому, что он был коммунистом. Джек — это такой парень, который очень не любит красных, соображаешь? Спец по уничтожению коммунистов…
Хольт пытливо присматривался к ним. Признание Жеребца удивило его. В первый момент он не знал, что им ответить. Но у них были такие лица, словно они ждали, что он скажет по этому поводу, и это привело его в еще большее замешательство. Толстяк также спрятал свой револьвер, а Жеребец угостил их сигаретами. Хольт поспешно вытер рукавом шинели заплаканное лицо, прикурил у Толстяка и затянулся дымом так резко, что у него закружилась голова. Ему стало нечем дышать. На мгновение он прикрыл глаза, ему казалось, что он упадет, а потом, устыдившись, бросил на них смущенный взгляд.
— Боже мой! — простонал он. — А я боялся! Никогда в жизни я так не боялся, как теперь…
Жеребец стоял неподвижно, у него снова было холодное, равнодушное выражение лица.
— Надеюсь, ты не жалеешь этого красного? — спросил он.
Хольт утвердительно кивнул. Лоб его покрылся потом, глаза глубоко ввалились, и теперь он казался еще бледнее.
— Напротив! — пылко возразил он. — Мне его нисколько не жаль…
— Что он там еще болтает, этот старый пройдоха? — сразу заинтересовался Толстяк.
Жеребец поморщился и взглянул на своего товарища.
— Паскудный сморчок, — буркнул он с неприязнью. — Говорит, что ему совсем не жаль этого красного…
Толстяк пренебрежительно засмеялся, показывая ровные белые зубы.
— О’кэй! — проговорил он, довольный. — Значит, все в порядке, Джордж. Видишь, каковы люди…
— К чертовой матери, — сказал зло Жеребец. — Блевать мне от всего этого хочется…
Хольт, внимательно прислушивавшийся к их разговору, вдруг вмешался:
— Раньше или позже у нас были бы с ними неприятности!
— С кем еще? — рявкнул Жеребец. — Что все это значит?
— Я говорю о коммунистах.
— Ага!
— Таких, как вот этот, вам скоро придется убивать на фронте, — убежденно сказал Хольт. — Война еще не кончилась…
Жеребец сплюнул и посмотрел на лежащее на песке тело.
— Тебе кажется, ты все понимаешь, пройдоха? Да? — спросил Жеребец холодно. — Думаешь, именно так нужно было сделать?
Хольт молчал, не зная, к чему тот клонит, а Жеребец продолжал смотреть на него с брезгливым выражением лица.
— Лучше это сделать раньше, — сказал Хольт неуверенно. — Меньше хлопот…
Жеребец скользнул рассеянным взглядом по окружающим холмам, потом взглянул на него.
— Кто-нибудь спрашивал твое мнение? — бросил он со злостью. — Парня прикончили, и не о чем болтать…
— Но ты не хотел, чтобы Толстяк в него стрелял.
— Что такое?
— Я же видел…
— Я не люблю, когда человеку стреляют в спину.
— Какое это имеет значение? Я же знаю, что не хотел…
Жеребец кинул взгляд на Толстяка и напрягся.
— Невероятно! — процедил он и с минуту присматривался недоверчиво к Хольту. — Вот это номер!..
— Что такое, Джордж?
— Старый негодяй начал уже говорить мне «ты», — буркнул Жеребец. — Считает себя нашим союзником…
— Дай ему под зад, — предложил Толстяк. — Пусть не рыпается…
Жеребец не отвечал. Стоял, опустив вниз голову, хмурый и неприязненный. Толстяк принялся возиться с трупом, старательно выворачивая все карманы. Однако ничего не нашел. В затоптанном башмаками песке, рядом с раскрытой ладонью Юнга, поблескивала на солнце маленькая пятиконечная звездочка. Жеребец наклонился и поднял ее с земли.
— Что у тебя там, Джордж?
— Не твое дело.
— Хотя бы показал, что ты выгреб из песка?
— Отвали от меня, слышишь?
Толстяк выпрямился и пронзительно посмотрел на Жеребца.
— Очень мне это не нравится, Джордж, — сказал он холодно и с расстановкой. — Мы с тобой приятели, но заруби себе на носу: тут приказываю я…
Жеребец что-то невнятно буркнул. Потом резко повернулся в сторону Хольта и бросил со злостью:
— Ну двигай! Чего ждешь? Пошел!..
Хольт был неприятно удивлен неожиданной переменой в поведении Жеребца. Однако не осмелился ничего сказать и медленно двинулся вперед. Правда, голова не кружилась уже, но после пережитых волнений он чувствовал себя таким обессиленным и совершенно разбитым, что шел с большим трудом. И все-таки он старался идти как можно быстрее, насколько хватало сил, чтобы поскорее выбраться из этого безлюдья и не оставаться больше наедине с этими двумя американцами, которые наводили на него ужас снова, оказавшись у него за спиной.
Вскоре они добрались до середины ущелья, и Хольт уже видел на его противоположной стороне замшелые валуны, сквозь широкий проход в известковых белых, голубых и серых скалах… А за ним дорога шла вниз и вела прямо к широкой бетонной автостраде, вдоль которой росли высокие кусты боярышника.
Он подумал, что если удастся благополучно дойти до тех кустов и очутиться вблизи автострады, то тогда уже ничего не будет ему угрожать.
«Собственно, они совсем неплохие, — рассуждал он. — Эти двое американцев вполне приличные люди, и все было бы хорошо, если бы не этот красный, кто знает, может, они были вынуждены его прикончить, и, собственно, я ничего не имею против, только это было ужасно, ведь они убивали его так, будто и меня собирались отправить к праотцам. Что за свинство! Натерпеться такого страху из-за них, и совершенно зря! Гертруда будет смеяться, когда я расскажу ей об этом. Нет, лучше ей ничего не говорить, такие рассказы не для женских ушей. Но она была права, мне привелось побывать совсем рядом со смертью, и в тот момент я подумал — нет, ничего я не думал, а только чувствовал, — что жизнь прекрасна, а я не умел ею пользоваться. Гертруда тоже не была счастлива, но теперь все изменится, если есть деньги, то нужно уметь их тратить. Столько есть прекрасных вещей, которые можно купить за деньги, столько стран можно посетить, а я нигде не бывал и ничего не видел, так же как и Гертруда. Господи, если уж ты меня спас, позволь мне воспользоваться благами жизни, а я клянусь, что исправлюсь, теперь-то я знаю, что был плохим человеком! Я твой раб, господи, прошу тебя об этом и обещаю служить верно, не жалеть ни сил, ни денег, если это будет нужно, только возьми меня под свою защиту и позволь начать жизнь заново, ведь я лишь теперь узнал, чего она стоит. Если бы не эти американцы, так и остался бы в неведении. Они очень хорошие гости, эти кладбищенские гости, Пандафиланд, все словно сон, весь мир в эту минуту как из сна, и жизнь будто короткий сон, иногда плохой, иногда хороший, порою комичный или непонятный; пойми я тогда сразу, что задумали американцы, наверняка не испытал бы такого ужасного страха. Ох, дойти бы до тех кустов, с красными, словно капли крови, плодами боярышника…»
— Ну и воняет! — буркнул Жеребец, кривясь с отвращением…
— Что?
— Не что, а кто…
— Кто воняет, Джордж? — забеспокоился Толстяк. — Что ты еще мелешь?
— Старый сморчок воняет…
— Ты думаешь, он?
— Понюхай, сам убедишься…
— Черт побери! — выругался Толстяк через минуту. — Как ты думаешь, Джордж? Что это может быть?
— Старик наложил в портки, — сказал Жеребец. — Вот и воняет…
— Сейчас перестанет, — сказал Толстяк.
— Прикончишь его?
— Нет другого выхода, Джордж, — миролюбиво объяснил Толстяк. — Сам знаешь…
— Тогда кончай сразу!
— Что ты так торопишься, Джордж? — засмеялся Толстяк. — Боишься задохнуться?
— Дьявол! — выругался Жеребец. — Воняет, как падаль.
— Если бы ты мне не мешал, я бы одним махом прикончил обоих, и теперь не знали бы забот…
— Я не люблю такой работы, Джек. Это было обычное убийство…
— Но этого старого прохиндея надо прикончить, разве нет?
— Могут быть неприятности, — пробурчал с неохотой Жеребец. — Этот сморчок может проболтаться. Нет другого выхода, придется его прикончить.
— Сделаю, Джордж! Не беспокойся…
— Я совсем не беспокоюсь.
— Ну и прекрасно.
— Но из-за тебя вечно влипаешь в какую-нибудь историю, — сказал Жеребец со злостью. — С меня хватит…
— Я хотел как лучше, Джордж!
— Отвяжись!
— Я хотел только прикончить этих двух старых сукиных детей, чтобы сократить нам дорогу. Сам подумай, Джордж! До ближайшего сборного пункта военнопленных несколько миль, да еще далеко в сторону от города.
— Несколько часов хорошего хода, — согласился Жеребец.
— Не стоило надрываться из-за двух старикашек…
— Не люблю такую работу, — сказал Жеребец с неохотой. — Может, все-таки довести его до места?
— Теперь уже нет смысла, Джордж, — мягко сказал Толстяк. — Сам ведь говорил, что могут быть неприятности…
— Да, — согласился Жеребец. — Старый пройдоха может проболтаться.
— Плохи будут наши дела…
— Я думаю…
— Лучше об этом не думать, Джордж. Я уж постараюсь, чтобы ему не пришлось ни о чем болтать…
— Дурацкая история.
— Что?
— Зря я в это впутался…
— Хватит, Джордж. Ты на этот раз не пошевелишь даже пальцем. Что тебе еще?
— Придется тебе его прикончить, Джек.
— Ладно, Джордж, — мягко успокаивал Толстяк. — Я сам с ним разберусь…
— Когда?
— Что — когда?
— Когда ты его прихлопнешь?
— Вот дойдем до тех кустов…
— Не слишком близко от дороги?
— А что?
— Нас могут заметить…
— Ни о чем не беспокойся. Это уж моя забота, все будет как надо.
— Уже недалеко.
— Да, Джордж.
— А, дьявол, до чего же воняет, — выругался Жеребец. — Берись, Джек, за работу…
— Хорошо, — согласился Толстяк. — Сейчас он перестанет вонять…
Он сдернул автомат и прицелился.
— Стреляй метко, Джек, — попросил Жеребец. — Зачем мучить несчастного сукиного сына…
— Я совсем не собираюсь его мучить, — сказал Толстяк уязвленным тоном. — Если бы ты мне не мешал, он давно уже успокоился бы…
— Стреляй метко, Джек, — снова повторил Жеребец. — Целься в голову. Стреляй так, чтобы уложить его сразу…
— Прицелюсь как надо…
— Слушай, Джек. Ты думаешь, не стоит все-таки таскаться с ним эту чертову пару миль?..
— Жаль времени, Джордж. Поверь мне…
— Черт!
— Хочешь, чтобы он проболтался?
— Черт!
— В городе нас ждут ребята…
— Напьюсь я сегодня, — с отчаянием протянул Жеребец. — Упьюсь мертвецки…
— Вот это дело, Джордж, — сказал разнеженным голосом Толстяк. — Надеремся по первому классу, а потом пойдем по девочкам.
— А, провались все! — снова выругался Жеребец.
— Ты о чем, Джордж?
— О старом сморчке, — тихо пояснил Жеребец. — Вдруг мне пришло в голову, что он уже никогда ничего не выпьет и никогда не пойдет по девочкам…
— Это точно, Джордж, — мягко сказал Толстяк, поднимая автомат. — Это точно! Это ты хорошо сказал…
Был тот час, когда из больших и унылых зданий с облезлой штукатуркой выходят бледные, измученные каждодневным сидением в канцелярии служащие, когда хозяйки с последними рождественскими покупками спешат домой, торговцы закрывают свои пестрые, сверкающие елочными украшениями лотки, а последние крестьянские сани и розвальни в упряжках с бубенцами торопятся поскорее выбраться из города, — был тот час, когда крепчает мороз, усиливается поземка и в глухих переулках путника подстерегают сумерки.
Я стоял на углу Krakauerstrasse и Bahnhofplatz, на углу Краковской улицы и Вокзальной площади, у самого края тротуара, по которому ползло многоликое чудище — серой змеей крадущиеся в предвечерних су мерках вдоль стен домов прохожие; стоял и внимательно наблюдал за всем, что творилось на площади и около единственного в этом городе вокзала. Большие вокзальные часы показывали пятнадцать часов пятнадцать минут; снег уже больше не сыпал, но мороз усиливался с каждой минутой; вдоль здания вытянулась цепочка военных грузовиков и легковых машин; толпа продавцов газет и сигарет запрудила все проходы, шумная толпа бедняков, назойливо сующая в руки прохожих свой жалкий товар, — сборище людей, у которых, так же как у меня, не было своего угла, им некуда было спешить, никто не ждал их возвращения, да и сами они, освобожденные и свободные от всего, ничего не ждали от этого вечера — он был для них таким же, как любой в году, — и не поддавались той особой предпраздничной лихорадке, которая с приближением ночи и появлением первой звезды все сильнее охватывала этот город.
Я страшно озяб и поднял воротник пальто. Мышцы совсем свело, а суставы совершенно одеревенели, так что с большим трудом мне удалось окоченевшими пальцами вытащить из кармана сигарету: справившись с этим, я стал растирать руки, дышать в ладони, чтобы немного согреть их — ведь руки мои должны быть быстрыми и ловкими, как у карманника, решившегося на бросок, сильными и гибкими, как у борца, готового к поединку; когда они наконец согрелись настолько, что можно было свободно шевелить пальцами, я направился к бару, расположенному на другой стороне площади.
Уже издалека бросалась в глаза огромная, бежавшая вдоль здания вывеска: RESTAURANT-KAFFEEHAUS «KAKADU»[4]. Название мне уже примелькалось — больше часа стоял я на площади, терзаясь самыми противоречивыми чувствами и наблюдая за входом. Заведение это казалось мне далеко не лучшим местом для встречи, назначенной Монтером, и, направляясь туда через площадь, я медленно стаскивал перчатку, руки у меня все время были начеку. Из кафе вышли двое полицейских, и руки мои сразу же оказались в карманах, неподвижные и спокойные, но полицейские, не обратив на меня внимания, прошли мимо и исчезли в толпе прохожих; несколько расслабив пальцы, судорожно сжимавшие рукоятку пистолета, и не вынимая рук из пальто, прячась за спину шедшего впереди железнодорожника, я проскользнул в дверь — это была автоматическая дверь добротной венской фирмы. Я прошел через гардероб и неожиданно очутился прямо на пороге шумного, прокуренного зала.
В первый момент мне показалось, что придется тут же уйти: все столики заняты, сесть негде; но потом я подумал, что лучше все же постоять у бара и подождать, пока не освободится место, чем торчать на тротуаре или кружить по Вокзальной площади, где то и дело шныряют жандармские патрули. Города я не знал, идти было не к кому, а встреча назначена именно в этой забегаловке, значит, именно здесь и надо ждать Монтера. Непрерывно наблюдая за залом, сосредоточенный и настороженный, я направился к стойке, по-прежнему сжимая рукоятку пистолета, холодное прикосновение которого придавало мне уверенности, казалось, пока я держу его в руках, ничто не потеряно и в любой момент, если кто-нибудь вздумает меня задержать, я смогу пробиться на улицу. Мысль эта приносила мне некоторое облегчение, хотя я, разумеется, вполне отдавал себе отчет в том, что улица для меня не больше, чем просто улица, как и для всех прочих, и, очутись я там, сам этот факт, по существу, ничего еще не решит.
Я подошел к стойке, у которой толпились подвыпившие мужчины, и только тогда заметил в углу, у возвышения для оркестра, свободный столик — это меня вполне устраивало. Я поспешил занять место, сев лицом к двери, ведущей в гардероб. Расстегнул пальто, снял шарф и еще раз внимательно оглядел зал, заполненный толпою одиноких мужчин.
Между столиками то и дело сновали проститутки, они подсаживались к мужчинам, уверенные в себе, наглые особой наглостью тех, которым терять уже нечего, вульгарные в своих усилиях заполучить хоть на одну ночь щедрого любовника, жалкие, несчастные и одинокие, заливающие свою тоску водкой, которую им так охотно предлагали случайные дружки в награду за проведенные вместе часы, за покорность, с какой им приходилось выслушивать плоские и сальные анекдоты, за все те унижения, которые выпадали на их долю; внешне беззаботные и веселые, а на самом деле настороженные и хищные, они, словно изголодавшиеся волчицы, подстерегали свои жертвы.
На эстраду после перерыва наконец вернулись оркестранты и заняли места у пюпитров, из гардероба ринулась в зал толпа только что прибывших с фронта отпускников; шумные, самонадеянные, вырвавшиеся из пут железной дисциплины и снова попавшие в обычную колею жизни солдаты вермахта толпились у стойки, одурманенные бездельем, упоенные праздностью заново смакуя жизнь, не желая упустить ни минуты.
— Два große Bier![5]
— Водка, мама, налей два водка.
— Schnaps, bitte, ein Schnaps[6].
Проститутки сразу оживились, оркестр играл вальс Иоганна Штрауса, немцы гоготали, воздух густел от испарений человеческих тел, а у меня стучало в висках, дух перехватывало от прокисшего, одуряющего и опасного дыхания этой харчевни, охотнее всего я сбежал бы сейчас из «Какаду», но чувствовал, что мною уже овладела какая-то ленивая усталость. Мне и в самом деле деваться было некуда, города я не знаю, а в «Какаду» тепло, играет музыка, те, кто уже напился, поют; осипшими голосами переругиваются проститутки; сидящие за столиками люди стараются перекричать друг друга; поневоле я слушаю путаные речи соседей, жду официанта и ежеминутно поглядываю в сторону дверей, ведущих в гардероб и к двум уборным, а так как в любой момент может появиться Монтер, слежу также и за входной дверью — впрочем, за эти годы я научился вообще никогда не садиться спиной к дверям.
Это может показаться странным, но я и в самом деле боялся дверей и всякий раз, когда сидел или стоял к ним спиной, чувствовал себя беззащитным, как попавший в западню зверь, лишенный возможности пустить в ход клыки и когти, или как заблудившийся в густом тумане и окруженный со всех сторон врагами человек, ежесекундно ожидающий смертельного удара ножом в спину, — это, может быть, смешно, но я всегда именно так себя чувствовал, когда двери оказывались вне поля моего зрения. Но сейчас я был спокоен и, пожалуй, даже доволен: все-таки сижу в хорошо натопленном зале, среди оглушительного гомона, шума оркестра, позванивания стаканов и бокалов, рева поющих у стойки пьяниц и отвратительного хохота проституток, которым наконец стало везти — их отчаянные усилия увенчались первым успехом, в конце концов их заметили, они нашли себе постоянные места у столиков и теперь могли пить сколько влезет, у них были «гости», и время для них приобрело иное измерение: им уже некуда было спешить, уже не нужно было лихорадочно искать случайных любовников на минутку, на час, на одну ночь — им, старым, изношенным, лишенным всякой привлекательности самкам, приманивающим в этой чаще стульев и заставленных бутылками столиков голубоглазых оленей в мундирах feldgrau[7]. В зале не прекращалась дикая чехарда, толпа посетителей, словно волна грязной воды, то откатывалась, то снова набегала. Омерзительнейшие подонки, торговцы, спекулянты, сутенеры — у них были деньги, — шпики с крысиными физиономиями, воры и валютчики — у этих тоже водились деньги — вперемешку с профессиональными шантажистами набежали этим вечером сюда в погоне за растраченным временем, вынюхивая какое-нибудь новое дельце, интригу, на которой можно пополнить опустевшую мошну, заработать, на худой конец донос, вознаграждаемый, как правило, литром водки и сотней сигарет.
С каждой минутой меня лихорадило все сильнее, а жар обострял слух и зрение. Дожидаясь официанта, я от нечего делать, а может, отчасти и из профессионального любопытства смотрел и слушал.
— Манька, ты девка что надо…
— Лучше, чем рыжая Зоська?
— Это мы решим потом, моя крошка…
— Рыжую Зоську пристукнули вчера в развалинах на Каштановой, номер семнадцать.
— Что ты говоришь!
— Вытащили вчера утром из подвала, без рейтуз, голова разбита кирпичом. Я видел собственными глазами…
— Чего это ее туда занесло?
— А ей негде было ночевать.
— Черт побери! Куда этот Фелек подевался? Надо счет получить…
— Стоит у буфета, в этом хоре старцев, поющих реквием по усопшим…
— Клево здесь, в этом «Какаду»!
— Опять барабанная дробь. Как в цирке, перед смертельным сальто рискового прыгуна…
— Как ты приятно пахнешь, девочка…
— Селедкой?
— Нет, ландышевым мылом…
— Франька, старая чертовка, ты меня задушишь. Не будь нахалкой, все равно больше, чем положено, не получишь.
— Заткнись…
— Эй, девочка, твою грудь совсем сожрала чахотка. Это господь бог тебе, верно, мстит за какого-нибудь испорченного юнца…
— Земля пахнет кровью.
— На полях весной вместо травы вырастают кресты, мир понемногу превращается в огромное кладбище…
— Ты куда собралась, Франя?
— Отлить, мой мальчик.
— Расскажи, как к тебе попасть, когда ты будешь среди звезд?..
— Проклятая жизнь! Вот уже тридцать лет у меня одни неприятности. И зачем меня мама родила?..
— Боже мой, ну и налакался же сегодня Войтек!..
— Представление подходит к концу. Сейчас он еще раз обнимет свою девочку — на большее он уже неспособен, — потом будет блевать, а напоследок разревется как младенец, и все дела…
— Не издевайтесь, ребята. Человек, как только налижется, забывает о своих бедах…
— Кому есть охота тяпнуть еще?
— Не отказывайтесь, христиане! Господь бог сегодня каждому ставит четвертинку счастья…
Мой столик в дальнем углу зала, в узком проходе неподалеку от эстрады, он торчит, словно коралловый риф на дне океана, и все проходящие мимо непременно натыкаются на него и глядят на меня со злостью, как будто это моя вина, что столик поставили именно тут; к счастью, никто ко мне не подсаживается, все молча проходят дальше.
Сидящий напротив пианист, склонившись над роялем, играет «La Cumparsita»; он то и дело с любопытством поглядывает в мою сторону — почуял уже, что я здесь впервые и не принадлежу к числу постоянных посетителей «Какаду»: заинтригованный и обеспокоенный, он, видно, размышляет о причинах, которые привели меня сюда, в это злачное место, именно в такой день, а его близорукие глаза под толстыми стеклами очков проворно бегают и поблескивают, как две золотые рыбки за стеклом аквариума; он смотрит на меня, ничего не зная обо мне и ни о чем не догадываясь, а я сижу, чувствуя, что нервы мои напряжены до предела, сжимаю в кармане рукоятку пистолета и жду появления официанта или Монтера. Папиросный дым окутывает людей, столики и черную громаду рояля.
Стены «Какаду» отливают синевой морской глади, отражающей чистую небесную лазурь, и порою мне начинает казаться, будто я покоюсь на дне морском и одиночество мое так же огромно и безбрежно, как сомкнутые надо мною воды, а возврата для меня уже нет, раз я оказался на дне, и если я еще что-то испытываю, кроме одиночества, то это ненависть, ненависть ко времени — только теперь я впервые понял его значение, его осязаемую реальность, ощутил его тяжесть, цвет и вкус, время стало тягучим, словно резина. Ожидание изнуряло, мною вдруг овладело чувство полной отрешенности, будто бы я неожиданно оказался перед лицом неотвратимой смерти и лишь нетерпеливо ждал, когда приведут в исполнение приговор, в душе все еще надеясь на помилование; мне приходили в голову все новые и новые сравнения, но на самом деле я уже был сосредоточен только на одном — старался не слышать глухих, ритмичных ударов сердца, отмерявших время, которое еще недавно вовсе не казалось мне враждебным и даже как бы для меня не существовало.
Я покоился на дне моря, меня лихорадило все сильнее, и зал «Какаду» напоминал нутро подводной лодки, а очки пианиста — стекла перископа, за которым проплывали равнодушные и медлительные осьминоги; я потерпел крушение, ждал помощи, стремился спастись, но знал, что, если крикну, мой крик все равно замрет в пространстве, не достигнет цели. Я не был даже уверен, думает ли обо мне сейчас моя девушка, — знай я хоть это, будь я в этом уверен, может быть, мне стало бы легче, но все обстояло иначе, она ушла от меня, ушла легко, не задумываясь, как всегда, как делала это уже много раз, поссорившись из-за какой-то ерунды, ушла в полной уверенности, что обманута, а на самом деле ее обмануло время, это оно лишило наш общий мир всякой радости.
Подняв голову, я неожиданно увидел возле столика официанта в поношенной грязной куртке, совершенно пьяного, с трудом державшегося на ногах, с отекшим красным лицом и припухшими глазами; он стоял, нетерпеливо мял в руках полотенце и глядел на меня враждебно и недоверчиво — должно быть, тоже заметил, что здесь, в «Какаду», я чужой, что и в город-то попал случайно, и это заранее восстановило его против меня. Он не мог рассчитывать на то, что я напьюсь и ему перепадут солидные чаевые, к каким он привык, прислуживая местным королям черного рынка, я был для него чужаком, приблудным псом, и поэтому он сразу отнесся ко мне недружелюбно, так же как и я к нему; я чувствовал, что мы оба потихоньку начинаем ненавидеть друг друга; наконец затянувшееся молчание стало для него невыносимым, и, убрав со стола бутылки и пивные кружки, он чуть ли не с обидой в голосе заговорил;
— Вы будете что-нибудь заказывать или нет?
— Заказа придется долго ждать?
— А вам что, некогда?
Я взглянул на часы: стрелки приближались к пятнадцати сорока пяти, официанта мне пришлось ждать чуть ли не полчаса, и у меня были все основания высказать ему свое недовольство, что я и не преминул сделать:
— Долгонько мне пришлось ждать, пока вы соизволили подойти.
— Вы спешите?
— Конечно.
— Тогда поищите другой ресторан. Может, там вас быстрее обслужат.
— Нет, уже поздно, я останусь здесь.
— Что подать?
Я заколебался. Меня мучила жажда, я был голоден, но до сих пор не подумал, что заказать; меню на столике не было, хотя, в сущности, это не имело никакого значения, возможности кухни были в те времена весьма ограниченны, цены на мясные блюда бешеные, а из безалкогольных напитков меня привлекала только минеральная вода — в эрзац-чай и эрзац-кофе обычно добавляли сахарин, которого я терпеть не мог; словом, я представления не имел, что можно заказать; официант не скрывал своей неприязни, и я вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным перед этим субъектом с физиономией рассвирепевшего бульдога.
— Что у вас есть из горячего?
— Ничего.
— Даже супа нет?
— Даже супа…
Теперь он взял реванш, я был в его руках, он мог лишить меня единственного в тот день горячего блюда, его глаза блестели от нескрываемой радости; он думал, что избавится от меня очень быстро, в этом заведении он был безраздельным властелином, знал это и мог спровадить любого, кто ему не понравился, кто неосторожно восстановил его против себя, за исключением тех, кого боялся сам, а обо мне он ничего не знал, эта неосведомленность стала его временным союзником; и вот началось дурацкое состязание — кто кого, а меня всегда унижало, если я вынужден был иметь дело с противником, к которому не испытывал уважения.
— Какие у вас есть напитки?
— Никаких!
— Как? — удивился я. — У вас ничего не найдется выпить?
— Есть водка, пиво, ячменный кофе, чай.
— А хозяин есть?
— А в чем дело?
— Позови его сюда.
Он впервые посмотрел на меня с интересом, но вовсе не казался смущенным, как раз наоборот — похоже было, что вся эта история действительно стала его забавлять; он отвесил мне нарочито глубокий поклон и спросил с язвительной иронией:
— А может, и хозяйку позвать?
— Нет, шельма. Слушай меня внимательно. Если в течение трех минут ты не приведешь сюда хозяина, тебе несдобровать. Хозяину скажи, что его ждет человек из Kripo[8]. Ясно?
Официант, поначалу столь уверенный в себе, исполненный иронии и нескрываемой враждебности, был сбит с толку моим тоном и неожиданной переменой в поведении, а когда до его сознания дошло наконец слово «крипо», это грозное слово, вызывающее у людей страх, мне в свою очередь представилась возможность увидеть происшедшую в нем перемену. Он оказался обыкновенной свиньей, что меня, впрочем, ничуть не позабавило.
— Прошу покорнейше извинить. Я не хотел вас обидеть…
— Позови хозяина.
— Для вас всегда что-нибудь найдется на кухне…
— Я хочу говорить с хозяином, ты понял?!
— Есть свекольный борщок с картофелем, фасолевый суп, гороховый суп с гренками, на второе жареная рыба…
Внезапно он совершенно отрезвел, и это меня несколько удивило — я не думал, что можно так испугаться слова «крипо», тем более что официант, как, вероятно, и другие служащие «Какаду», должен был сталкиваться с людьми из крипо; но тут мне пришло в голову, что, пожалуй, больше всего на него подействовало то, что я был здесь чужим и совсем непохожим на всех тех, кого он знал до сих пор, видно, это его и пугало.
Он поспешно направился к кухне, я проводил его взглядом до самой двери, а когда он исчез за нею, взглянул в сторону бара, где за стойкой суетились две молодые и красивые девушки; оркестр играл вальс «Очарование», в висках у меня стучало, я чувствовал себя все хуже и хуже, в горле пересохло от жажды, а в расставленные на стойке кружки лилось из открытых кранов темное и светлое пиво. Я отвернулся от бара, взглянул на склонившегося над клавишами пианиста, он поглядывал на меня с дружеской иронией, я улыбнулся ему, он кивнул мне, послышались быстрые шаги официанта, его возбужденный голос, а когда я глянул перед собой, то по другую сторону столика увидел высокого, хорошо сложенного мужчину средних лет, который, опершись обеими руками о край покрытого скатертью стола, внимательно и выжидающе смотрел на меня; я упорно продолжал молчать, и он заговорил первым:
— Чем могу служить?
— Вас зовут Грегори?
— Да. А с кем я имею честь?
— Крипо.
— Понимаю. Чем могу служить?
Оглянувшись на официанта, который нервно переминался с ноги на ногу, с необыкновенным усердием поправлял скатерть, переставлял фужеры, пепельницу, я схватил его за плечо и сказал тихо:
— Пошел вон, мошенник.
— Я вам уже не понадоблюсь?
— Нет. Оставь нас одних.
Он ушел. Грегори наклонился еще ниже над столиком — так, что прямо передо мной оказалось его темное, вытянутое, сосредоточенное лицо, — сморщил брови — густую полоску сросшихся над выступом носа волос — и снова спросил:
— Слушаю вас! Чем могу служить?
— Я хотел только спросить, что означает слово «какаду».
— Это название птицы, а точнее говоря, название одной из разновидностей чубатого попугая.
— Какаду несет яйца?
— Это зависит от условий, в которых живет птица.
— Я орнитолог-любитель, хотел бы купить несколько какаду.
— У нас имеется несколько штук для продажи.
— Ладно, я беру их.
— У нас всего пять штук.
—
— Да.
Я взглянул на часы, они показывали восемь минут пятого — итак, впереди еще пятьдесят две минуты ожидания.
— Поставщик
— Нет. Но придет с клеткой
— Все в порядке.
Я встал и подал ему руку, он пожал ее с улыбкой, по лицу его видно было, что он почувствовал облегчение.
— Боже мой! Какая у вас горячая рука!
— Я простудился. Плохо себя чувствую.
— У вас, наверно, жар.
— Да.
— Я дам вам аспирину.
— Спасибо. Буду очень обязан.
— Пойдемте отсюда. Вы подождете Монтера в соседней комнате. Там никого нет. Можете запереться, так будет безопаснее.
— Хорошо.
— Я жду вас уже три часа. Монтер спрашивал о вас по телефону. А я не знал, что ответить.
— Поезд сильно опоздал.
— Так я и подумал.
Мы прошли через зал, потом по длинному, примыкающему к кухне коридору. Грегори вытащил из кармана ключ, открыл дверь и впустил меня в небольшую, довольно мрачную комнату с окрашенными масляной краской в грязно-розовый цвет стенами, с несколькими столиками и с очень узким, выходящим на Вокзальную площадь окном, которое было зарешечено и к тому же прикрыто занавеской.
— Вы сегодня, наверно, ничего не ели?
— Не ел.
— У нас хороший свекольник и колбаса с капустой. Деревенская, домашняя колбаса.
— Мне ужасно хочется пить. Принесите две большие кружки теплого пива.
— С сахаром?
— У вас есть сахар?
— Для вас найдется.
— Отлично. И, пожалуйста, аспирину.
— Вы непременно должны что-нибудь съесть.
— У меня совсем нет аппетита.
— Все равно надо поесть.
— Ладно, пусть будет колбаса, уж очень вы ее хвалите.
— Сейчас подам, только зажгу свет.
— Нет, этого делать не надо.
— Предпочитаете сидеть в темноте?
— Да.
— Как угодно.
Я остался один. Комната была хорошо натоплена, я переложил пистолет во внутренний карман пиджака, потом снял пальто, бросил его на стоящий поблизости стул и лишь тут, сев за столик, вытащил пачку «гвоздиков» и закурил — огонек на мгновение осветил комнату, и я увидел, что сижу напротив огромного зеркала в тяжелой позолоченной раме.
Вскоре появился Грегори с подносом. Он молча поставил передо мной тарелку с двойной порцией колбасы, в двух больших кружках дымилось горячее пиво, рядом лежали хлеб, аспирин и ключ от двери.
— На всякий случай советую запереться. Так будет лучше.
— Спасибо. Конечно.
Я проводил его до порога, он еще раз улыбнулся, кивнул мне и направился к кухне, а я вставил в замок ключ и только тогда заметил, что дверь, которая через мгновение должна была отгородить меня от мира, обита цельным куском толстого железа; повернув ключ, я подумал, что в таком бункере можно долго обороняться, револьверная пуля не пробьет покрывающего эту дверь панциря, высадить ее тоже немыслимо, так как, помимо всего, она укреплена двумя толстыми болтами из кованого железа.
Вернувшись к столику, я выпил залпом кружку пива и принялся за еду. Колбаса, наверно, и в самом деле была отменной, но мне с трудом удалось проглотить несколько кусочков, да и те сразу же вызвали тошноту; обильно приправленный шкварками картофель тоже внушал отвращение, тогда я взялся за капусту и в конце концов ограничился ею. Покончив с едой, я отодвинул тарелку как можно дальше, от запаха колбасы и сала с поджаренным луком меня чуть не рвало, я схватил вторую кружку пива и запил им две таблетки аспирина.
Как же медленно шло время, как ужасно медленно оно еще будет тянуться до встречи с Монтером и до той минуты, когда наконец я окажусь с грузом на вокзале и все пойдет своим чередом! Я понимал, однако, что каждая минута этого утомительного ожидания, так же как каждый наступающий день, как любой день, приближает меня к окончательной развязке, а сознавать это становилось тем более мучительно, что с каждым днем все сильнее наваливалось чувство одиночества. Это чувство не покидало меня даже тогда, когда я был среди людей. У меня был совсем другой жизненный опыт, чем у них, другое отношение к миру, в котором мне до сих пор удавалось уцелеть, — таким оно было только у моих мертвых, уже погибших товарищей.
В течение многих лет я оборонялся от одиночества, ища спасения в любви, но всегда терпел поражение, так же как и в этот, последний раз, хотя сперва был уверен, что новое чувство, вначале столь прекрасное, выдержит все испытания; но уже спустя несколько месяцев в нашей идиллии что-то нарушилось, и постепенно я дал втянуть себя в извечную игру, вернее, торг двух полов, стремящихся доказать друг другу правоту собственного «я», уже изломанного всевозможными комплексами, — торг отвратительный и унижающий само содержание любви, торг лоточников, распродающих раз в году на ярмарке свой товар, обвиняющих друг друга во всех своих невзгодах и бедах, ищущих любой ценой оправдания своему ничтожеству, лени, мелочности, эгоизму и нарастающей в сердце ненависти к миру и людям, прибегающих в своем подсознательном стремлении очиститься от накопившейся в них с годами скверны не к помощи разума, а все к тем же взаимным обвинениям. Я дал вовлечь себя в этот торг, и наступил день, когда я с ужасом обнаружил, что в наши отношения закралось чувство обоюдной неприязни и злобы, что с каждой минутой мы становимся все более чужими — только и делаем, что пытаемся на чем-то изловить друг друга, враждебно встречая каждое слово, взгляд, неосторожный жест; но даже тогда я еще полностью не сознавал, что это начало конца, и все еще надеялся, что этот первый акт драмы — временный кризис: просто сдали нервы, расшатанные ужасами войны и жизни в обстановке осады и рабства.
Любовь обожает красивый фон, но тогда я этого не знал и, наверно, потому потерпел еще одно поражение; я был беспечен, слишком верил собственному чувству, а это была ошибка, которую я осознал только сейчас; в этой темной зарешеченной комнате «Какаду» я понял также, что по-настоящему никогда не был любим, а наши отношения слишком рано подверглись тяжелому испытанию и не выдержали его, но не следует жалеть об этом — ведь хоть какое-то время я был действительно счастлив и память моя сохранила все то лучшее, что было в этой любви и чего уже никто и ничто на свете не сможет у меня отнять.
Мы познакомились в поезде, оказалось, что едем в один и тот же город, условились о встрече, потом виделись ежедневно в одном и том же кафе, наконец я пригласил ее к себе, в маленький домик у тополиной аллеи, в мансарду, которая стала моим прибежищем и где я иногда работал в свободное от заданий время — урывками, ведь время мое принадлежало не мне. Мои полотна ей нравились, она любила острый и приторный, проникавший во все уголки мастерской запах масляных красок, воздух, которым мы вместе дышали, мебель, которой пользовались, даже нашу общую постель, которая сперва нас так манила к себе; маленькая, увешанная полотнами мастерская солдата, мечтавшего посвятить себя искусству, казалась нам островком тишины в окружавшем нас огромном океане, островком покоя и отдохновения; однако со временем чувство покоя и безмятежности развеялось, и эта же комнатка стала первым поводом для непрестанных придирок, которые в конце концов привели нас к взаимной неприязни и отчуждению; оно все усиливалось, под конец мы совсем отдалились друг от друга и рады были любому предлогу для ссоры, любое, даже самое пустяковое, событие перерастало в трагедию, переполняло нас ненавистью, мучительные споры о том, кто виноват — а виноваты мы были оба, — тянулись без конца, причем каждый из нас всегда был готов оправдать свою собственную немощь и отвращение к совместной жизни в тесной, заставленной мебелью комнатке, комнатке-кухне, с кастрюлями и электрической плиткой, и каждый день, каждый час; каждая минута приближали момент окончательного разрыва.
В ушах у меня все еще звучали ее слова:
«Алик, все это не имеет никакого смысла. Мы по-разному смотрим на вещи, и у нас совершенно разные требования к жизни. Мы не подходим друг другу».
«Дорогая, — отвечал я ей. — Если есть любовь, то все остальное пустяки, можно обо всем договориться, даже если этот мир остается прежним — таким, каким мы его видим каждый день».
«В этой комнате? — издевалась она. — В этой комнате, где мы задыхаемся и где едва хватает места для твоих книг, мольберта, картин и кровати? Я не могу поселиться с тобой в этой комнате и не хочу всю жизнь ездить к тебе на трамвае».
«Или на рикше, — пытался шутить я. — Если нас еще что-то и соединяет, то именно кровать, но сейчас даже и в кровати ты стала совсем другой. Ты все больше отдаляешься от меня. Я становлюсь для тебя совсем чужим. Даже тело твое уже не такое доверчивое, как прежде, в первые дни нашей любви».
«Это не моя вина. Здесь я не могу быть такой, как прежде».
«Такой, как в первые дни нашего знакомства, — подсказал я. — Тогда я был для тебя загадкой. Каждый день ты открывала во мне что-то новое и с каждым днем все больше теряла ко мне интерес, все чаще ты видела мои недостатки и все реже замечала то, что могла бы ценить».
«Это не моя вина!»
«Ну конечно, дорогая, — соглашался я с болью. — Разумеется, ты, как всегда, права. В том, что любви больше нет, виноват всегда мужчина».
Я сижу в темной зарешеченной комнатке «Какаду», жду появления Монтера, вспоминаю все разговоры, которые часами вел с моей девушкой, безуспешно стараясь спасти по крайней мере то, что еще можно было спасти; расставание причинило мне боль, хотя я и понимал, что другого выхода у нас уже нет, а теперь чувствовал, что мне это уже безразлично, жизнь ежечасно открывала перед нами все новые и новые возможности, их можно было принимать или отвергать, но не считаться с ними было нельзя, каждый день приносил надежду на какую-то новую встречу, искушал и манил миражем всех тех желаний, которые не сбылись, но в которые я еще смутно верил.
Я взглянул на часы, в густеющих сумерках светящиеся стрелки указывали на цифру пять и одиннадцать — шестнадцать часов пятьдесят пять минут, время тянулось ужасно медленно. Монтер не появлялся, и я мог размышлять, сколько мне угодно, о том, как ненавижу время, я бы умертвил его, если бы не мое презрение к легкой смерти; не считая автоматического пистолета, у меня был при себе еще и яд — яд был лучше: маленькая ампула цианистого калия действовала безотказно и мгновенно. Я готов был к тому, что в любой момент она может мне понадобиться; я, солдат, ежедневно смотревший смерти в глаза, не представлял предела собственных возможностей, не знал, что именно может меня сломить — это могла быть боль, а могло быть и стремление любой ценой сохранить жизнь; до сих пор мне еще не приходилось переступать барьера пыток, и я не имел ясного представления, как буду себя вести в час изощренных физических истязаний, ведь меня еще ни разу не допрашивали, до сих пор я ускользал от расставленных силков, но это могло случиться, и тогда ампула Цианистого калия стала бы моим союзником, в безвыходном положении я мог на нее твердо рассчитывать. И эта возможность выбрать себе смерть придавала мне духу, рука моя ни разу не дрогнула, глаз никогда не выпускал из виду цели, нервы выдерживали любое испытание, я был спокоен, ибо имел надежного союзника, а мой героический пыл постепенно облекался в плоть реального опыта.
Никогда я не страдал излишней самонадеянностью и всегда был начеку, настороженный и собранный, словно человек, судьба которого вот-вот решится, или игрок в покер, вытаскивающий из колоды свою последнюю карту, — я, коммивояжер смерти, для которого жизнь стала игрой, самой азартной из всех игр, какие я знал, а я любил ходить ва-банк и, даже проигрывая, не чувствовал себя побежденным, ибо твердо верил, что можно проиграть много битв, но нельзя проиграть войны.
Если б она знала, кем я был на самом деле, возможно, все бы сложилось иначе, но ведь ей известна была лишь одна сторона моей биографии, она знала, что я художник, а для художника весь смысл жизни — в искусстве. На первых порах ей казалось это занятным; обывательница с психологией лавочницы, она была даже польщена тем, что спит с художником, но потом, убедившись, что художники не лишены тех же человеческих слабостей, что и прочие смертные, и, вопреки ее ожиданиям, в них нет ничего необыкновенного, она, невзирая на свою несомненную интеллигентность и сообразительность, все же не сумела понять, что необычность бытия художника заключена не столько в его человеческих качествах, сколько в самом существе его дарования и повседневного профессионального труда. Придя наконец к выводу, что ее представления не соответствуют действительности, она даже не пыталась скрывать своего разочарования и злости, в какой-то мере чувствовала себя просто обманутой и в конце концов признала сам факт сожительства с мужчиной, для которого искусство было единственным и наиболее существенным содержанием всех его жизненных устремлений, слишком банальным, а может быть, даже и унизительным. Я нередко чувствовал, как ей недостает в моей биографии другого, героического плана, но упорно молчал и тщательно скрывал все, что могло бы меня разоблачить, я не считал для себя возможным покупать чувства женщины ценою всего того, что я уже испытал и что мне придется еще испытать, — ценою перенапряжения нервов, страха, пролитой крови и убийств.
Я не из тех, кто склонен забавляться любовью или оружием. На свете немало глупцов, которые погибают именно из-за такого рода забав. Но она не догадывалась, кто я на самом деле, как сложна и трудна моя жизнь, не понимала, пожалуй, также, каким беспредельно одиноким я себя чувствовал, не представляла себе, как тяжело мне в этом одиночестве сохранить веру в себя; я искал в ней дружбы и понимания, страстно желал, чтобы она стала свидетельницей моего творчества, рассчитывал на слово одобрения, на поддержку в моих усилиях что-то создать наперекор войне и смерти, но с каждым днем мы все больше отдалялись друг от друга, и, только когда наступил окончательный разрыв, я понял, как ей нужен был хотя бы отдаленный намек на мое участие в тех делах, которые я так тщательно от нее скрывал и, пока продолжалось бы в этой стране осадное положение и борьба, ни за что бы перед нею не раскрыл, — она все чаще издевалась надо мной, это было тем забавнее, что, ничего не ведая, она высказывала свои иронические замечания в комнате, где находился тайник, а в нем оружие и боеприпасы — тайник, к которому я обращался чуть ли не ежедневно, оружие, которым я так часто и с успехом пользовался.
Каждому расставанию сопутствует поначалу ощущение разочарования и пустоты; я чувствовал себя обманутым в собственных надеждах, и мне было совсем нелегко примириться с мыслью, что совместно прожитые с нею дни ушли безвозвратно, что ничего уже нельзя будет исправить и завершилась еще одна неудачная история в моей жизни, но теперь я думал об этом холодно и спокойно, а потом вдруг обнаружил, что во мне уже нет ни горечи, ни грусти, это показалось даже несколько странным, и на минуту пришла в голову мысль, что виной всему усталость и терзающая меня уже несколько часов лихорадка; со мной и в самом деле творилось что-то странное, нечто такое, чего я и сам не мог бы определить, может быть, просто сказывалось волнение — я все больше тревожился о Монтере, который не появлялся, а время условленной встречи медленно и неумолимо истекало, нагнетая напряжение и страх, подсовывая разгоряченному воображению картины самых ужасных событий, какие только могли произойти.
Не шелохнувшись, сидел я на стуле, опершись локтями на покрытый скатертью стол, в темной зарешеченной комнатке «Какаду» и сквозь разорванную лучом уличного фонаря тьму всматривался в стену, на которой в тяжелой позолоченной раме висело зеркало; на мое бледное и изнуренное лицо постепенно ложились темные тени, так что в конце концов можно было различить лишь его контуры и огонек торчащей в углу рта сигареты.
Я закрыл глаза, меня неумолимо клонило ко сну, в жарко натопленной комнате было душно, я сидел как бы отрезанный от всего мира, и сон наваливался на меня всей своей тяжестью. Но я не поддавался, боролся с дремотой, с собственной усталостью и считал каждую минуту, приближавшую меня к встрече с Монтером, однако неуверенность и страх за его судьбу нарастали с такой силой, что готовы были захлестнуть меня, словно волна, которую ты не в силах ни остановить, ни укротить.
«„Какаду“ — скверное место, — подумал я сквозь дремоту. — Если полиция что-нибудь пронюхала, дело дрянь, все мы можем оказаться в мерзкой ситуации».
Я положил на стол обе руки и опустил на них голову.
«Все это слишком затянулось, — думал я. — Монтер совершенно не считается с тем, что „Какаду“ далеко не лучшее место для такой встречи».
Я открыл глаза и взглянул на окно — на карнизе лежал толстый слой снега, стекла тоже были залеплены белым пухом и в темноте светились голубоватым блеском.
«Сочельник, — подумал я с грустью. — Именно сегодня. А я даже не знаю, выпутаюсь ли из этой истории. Слишком долго их нет. Монтеру уже пора бы прийти».
Где-то в глубине коридора хлопнула дверь, я поднял голову и прислушался. Сперва до меня донесся топот подкованных сапог и мужские голоса, потом в дверь моей комнаты несколько раз громыхнули — резко и неистово, словно хотели ее высадить, однако замок не поддавался.
Отодвинув стул, я тихо встал и двинулся к двери, чтобы открыть ее, хотел уже повернуть ключ в замке, как вдруг, пораженный, сообразил, что это не те, кого я ждал, ведь я не услышал условного сигнала.
Когда в дверь ударили вторично, я инстинктивно отскочил на середину комнаты и бросил взгляд на заслоненное грязной занавеской узкое и длинное заснеженное, надежно зарешеченное окно — и понял, что, если это ломится полиция, мне отсюда не выйти.
Я оказался в западне. Предусмотрительно отступив подальше в глубь комнаты, я прижался к самой стене, все время думая о том, что в меня могут попасть и через окно, может быть, они уже притаились под ним, ожидая лишь подходящего момента, чтоб открыть стрельбу, возможно, пока еще надеются, что я сам открою дверь, не стану защищаться и сдамся без боя; мысли об этом теснились в моей голове вместе с размышлениями о причинах, которые помешали Монтеру явиться в «Какаду» на условленную встречу. Его могли, конечно, арестовать, но все же трудно было поверить, что я попал в ловушку именно поэтому, я даже мысли не допускал, что он мог меня выдать, но тем не менее то, что сейчас происходило, было похоже на предательство.
Как можно осторожнее я пододвинул к себе стул — любой шум поможет им точно определить, где я, — и положил на него четыре запасные обоймы, чтобы в любой момент они были под рукой. За дверью на какое-то время воцарилась тишина, был слышен только испуганный голос хозяина «Какаду» и еще два других, приглушенных и неясных мужских голоса, но через минуту снова кто-то с ожесточением принялся ломиться в дверь, за которой я сидел как в ловушке. Я взглянул на часы — стрелки показывали семнадцать часов двадцать пять минут. Монтер должен был прийти в семнадцать, и, если его до сих пор нет по не зависящей от него причине, это ничего для меня не меняет, рано или поздно я все равно попаду к ним в руки, револьверная перестрелка может только предостеречь Монтера об опасности, но я вовсе не был уверен, что в этот момент Монтер не находится в таком же или в еще худшем положении. Его могли схватить во время перевозки груза, он мог обороняться во время облавы, по улицам городка все время кружили патрули, я видел, как на Вокзальной площади жандармы то и дело задерживали прохожих и обыскивали их; собственно, я и сам укрылся от них в «Какаду», поверив, что выбранное Монтером для встречи место безопасно и надежно.
Прислонившись спиной к стене и не выпуская из рук пистолета, я поглядывал то на дверь, то на ярко освещенное уличным фонарем окно. Неожиданно шум за дверью стих. Я переложил пистолет в левую руку, предварительно отведя предохранитель, а правую, мокрую от пота, вытер о штанину — ясно уже, что будет: они отойдут от двери и попытаются добраться до меня через окно. Я напряг всю свою волю, меня била нервная дрожь; облизав сухие, спекшиеся от температуры губы, я медленно, шаг за шагом, двигался вдоль стены к окну, а оказавшись возле него, чуть-чуть приоткрыл занавеску и осторожно выглянул на площадь.
Сперва я заметил стоявшего напротив полицейского в темно-синем мундире, а потом еще какого-то штатского в кожаном пальто, который беспокойно ходил взад и вперед по тротуару и время от времени поглядывал в сторону окна, за которым я притаился с пистолетом в руке, готовый в любую минуту отразить нападение. Похоже, что они не собираются подойти поближе, видно, ждут подкрепления, догадался я; вероятно, они не знают, кого именно захватят в маленьком зале «Какаду», возможно, предполагают, что нас много, что обнаружили целую группу, и поэтому готовятся к акции осмотрительно. Если это так, если они рассчитывают захватить в «Какаду» несколько вооруженных людей, значит, нас предали, и если Монтер ничего об этом не знает, он должен с минуты на минуту появиться со своими парнями, чтобы, так же как я, попасть в заранее подготовленную ловушку.
На слабо освещенной площади стояло несколько военных грузовиков, а напротив здания вокзала я заметил еще две черные полицейские машины. Шел снег, продавцы газет и сигарет попрятались, редкие прохожие, несмотря на ранний час, поспешно пробирались по заметенным снегом мостовым и тротуарам, исчезая в темной, зияющей глубине ближайших улочек. Полицейский закурил сигарету — он стоял лицом ко входу в «Какаду», — штатский в кожаном пальто остановился рядом с ним, и они довольно долго о чем-то оживленно беседовали. Я стоял, наблюдая за ними, а время шло, в любую минуту на площади мог появиться Монтер, поэтому я решил стрелять, если кто-нибудь из них подойдет к окну, ведь мне отсюда все равно не уйти; я довольно спокойно примирился с этим фактом, мне даже стало вроде весело, когда я подумал, что эта обитая листом железа дверь и окно с толстой решеткой в одинаковой мере отгораживают как их от меня, так и меня от них и пройдет немало часов, пока они наконец не извлекут из этой клетки мой труп, ибо ни на мгновение не сомневался, что буду обороняться до последнего патрона. Моя уверенность в том, что в данной ситуации я поступлю именно так, а не иначе, была вполне обоснованной — мне уже доводилось проверять себя в сходных обстоятельствах, и я ни разу не шел на поводу у инстинкта, не стремился сохранить жизнь или продлить ее любой ценой, многократная проверка перед лицом смерти придавала мне столь необходимые сейчас спокойствие и самообладание.
Я был наготове. И не собирался сдаваться. У меня не было ни малейшего желания подвергать себя испытанию пыткой. Внутренне я был убежден, что неспособен на предательство, однако не знал, как бы повел себя во время многочасового допроса, меня никогда не пытали, и я просто не представлял предела своей нервной и физической выносливости, нет, я предпочитал не доводить дела до испытания, вдруг оно обнаружит мою слабость и — что всего важнее — приведет меня к полному поражению. Я всегда выбирал в жизни проверенные и надежные дороги, старался идти только по ним, хотя порою и хотелось отправиться по неизведанной тропе — отчасти из простого любопытства, а отчасти из желания лучше узнать самого себя.
Из окна мне видны были площадь и тротуар, на котором стоял полицейский. Субъект в кожаном пальто вернулся в «Какаду», вскоре снова посыпались резкие удары в дверь, и я подумал, не выйти ли мне к ним навстречу, я уже знал, что в коридоре их только двое, неожиданная вылазка могла захватить их врасплох, а если б мне удалось выбраться из «Какаду» на улицу, все же были бы некоторые шансы на спасение. Решив рискнуть, я еще раз взглянул на Вокзальную площадь, быстрым взглядом окинул прилегающие к площади улочки и уже собирался отойти от окна, чтобы осуществить свой план, как вдруг увидел Монтера: он и еще трое незнакомых парней спокойно направлялись в сторону «Какаду». Меня охватил ужас, я попытался открыть окно, чтобы крикнуть и предупредить о грозящей опасности, но было слишком поздно, я видел, как они один за другим вошли в широко распахнутые двери «Какаду». Их было трое, в коридоре — двое шпиков, нужно спешить. Отойдя от окна, я быстро надел пальто, взял со стула запасные обоймы с патронами, положил их в левый карман, потом потихоньку, на цыпочках подобрался к двери и осторожно стал поворачивать в замке ключ — очень медленно и очень осторожно, чтобы в коридоре не могли догадаться, что стучат уже в открытую дверь. Хорошо смазанный замок открылся без малейшего звука, я ухватился левой рукой за ручку двери и оперся плечом о косяк.
Я застыл в ожидании первого выстрела. Теперь я уже знал, что сделаю, если Монтер войдет со своими людьми в коридор, отделяющий главный зал «Какаду» от моей западни, знал, что в этой ситуации полиция сама неожиданно может оказаться в ловушке, под угрозой с двух сторон; стоило только с силой толкнуть эту обитую железом дверь, и у меня оказалось бы отличное поле обстрела, огонь с двух сторон должен был парализовать полицейских, а единственный выход, который у них еще оставался, — по возможности быстрее отступить в сторону кухни, ведь другого пути у них не было, если, конечно, пули Монтера и его друзей не настигли бы их раньше; и все же я понимал, что едва ли выйду живым из этой переделки.
С поднятым вверх пистолетом, готовый к броску, готовый в любую минуту ринуться в бой, я ждал первого выстрела. Тело мое снова сотрясала нервная дрожь, в голове стоял шум от стремительного прилива крови, я зажмурил глаза, и, когда подумал, как все мгновенно может измениться, меня охватило неуемное желание расхохотаться — ведь сперва это я был в западне, вроде бы в безвыходном положении, но не прошло и получаса, как мои преследователи сами угодили в приготовленную для меня, а может быть, для Монтера и его людей ловушку; игра начиналась заново, я чувствовал себя как азартный игрок, который бросил на чашу весов все, чем он еще владеет, и лихорадочно ждет исхода. Я знал Монтера и был уверен, что он не оставит меня одного в этой дыре, не улизнет тайком из «Какаду», заметив опасность; этот полуфранцуз-полуполяк, говорящий на странном польско-французском жаргоне, до сих пор ни разу не обманул моих надежд, на его помощь можно было смело рассчитывать. Я уже слышал мужские голоса и шаги, направлявшиеся по коридору к двери, за которой я притаился, готовый в любую минуту открыть стрельбу… И вдруг воцарилась напряженная тишина, все голоса затихли, а потом раздался осторожный стук — два удара коротких, три длинных, три коротких и снова два длинных; я слушал с удивлением и в первое мгновение даже ничего не соображал, ибо это был условный сигнал, о котором мы заранее договорились с Монтером; на всякий случай я все же отступил от двери, открыл ее резким толчком и направил свой пистолет на толпящихся в коридоре мужчин.
— Ну, старик! — весело окликнул меня Монтер, увидев направленное в его сторону оружие. — Спрячь игрушку. Здесь все свои. Не надо никого пугать.
Разумеется, Монтер был прав, но разве мог он догадаться, что я перенес за эти бесконечно долгие минуты ожидания, разве мог знать, что я испытал, когда наконец его увидел? Мною овладели мучительное разочарование, обида, горечь и неистовая ярость за все то, что мне пришлось пережить по вине товарищей Монтера, а при мысли, что чуть было не затеял с ними эту идиотскую перестрелку, ведь я их не знал и не мог знать, почувствовал, что бледнею: до меня вдруг дошло наконец, чем все это могло кончиться.
— Мерзавцы! — бросил я в ярости, отошел в темный угол комнаты и спрятал пистолет в карман.
Они молча вошли вслед за мной, хозяин «Какаду» сразу же занялся окном, тщательно зашторил его и только после этого зажег свет.
— Чего ты бесишься? — спокойно спросил Монтер.
Я прикусил губу, но все еще не мог овладеть собой, меня душила ярость, и в эту минуту я смотрел на Монтера почти с ненавистью; его чуть хрипловатый гортанный голос и мягкое неправильное произношение раздражали меня, а удивленные взгляды его товарищей, которые, казалось, были обижены моим поведением, окончательно вывели меня из равновесия.
— Послушай, Монтер! — сердито начал я. — Конечно, может, все твои люди круглые идиоты. Но если среди них есть хотя бы парочка нормальных, почему тогда ты прислал мне именно этих? А?
Монтер нахмурил брови, молча пододвинул стул и сел за стол.
— Чего ты бесишься? — повторил он.
— Какого черта ты прислал двух кретинов?
Он с удивлением посмотрел на меня.
— Черт побери, скажи толком, что случилось?
— Нет, это не работа!
— Ладно, ладно! Но скажи наконец, в чем дело, дружище?
— Спроси у него! — бросил я, указывая на хозяина «Какаду». — Он тебе все объяснит.
— Это я виноват! — торопливо признался хозяин. Я не знал, что у вас есть условный сигнал.
— Они так ломились в дверь, что, наверно, было слышно в ближайшем полицейском участке. Я только — удивляюсь, как это мы все не попали в дьявольскую переделку…
Монтер задумчиво кивнул головой.
— Я велел им ждать меня здесь, в коридоре, — пояснил он усталым голосом. — Они не имели права ни стучать в дверь, ни с кем-нибудь заговаривать, ни предпринимать что-либо без моего ведома…
— Это моя вина! — снова вмешался хозяин «Какаду». — Я не знал, что у вас есть условный сигнал…
Монтер сдвинул шляпу на затылок, удобно расположился на стуле, бросил мрачный взгляд на своих парней и промолвил с плохо скрываемой злостью:
— Да, Хмурый, ты прав. Я поручил это дело круглым идиотам, которые не смогли даже запомнить того, что им было сказано, хотя именно в этом и заключалась их прямая обязанность…
— Хватит об этом, — неожиданно отозвался один из них, в котором я узнал субъекта в кожаном пальто, вертевшегося под окном, и которого все время принимал за шпика.
— Заткнись, Ворон, — рявкнул Монтер. — Это касается также и тебя. Comprenez-vous?[9]
— Понимаю, — ответил Ворон. — Каждый раз в жизни случается какая-нибудь дурацкая история. Сегодня, видно, наш день, потому так и вышло.
— Не накликал бы ты беду, Ворон, — уже спокойно сказал Монтер. — Если так будет продолжаться, можешь уже сейчас прочесть заупокойную.
— Ладно, — засмеялся Ворон, — прочту литанию и дьяволу, и господу богу. На всякий случай. Еще не известно, кому мы больше нравимся.
— Молись, Ворон, — согласился Монтер.
Он внимательно посмотрел на обрюзгшее, красное лицо хозяина «Какаду», и мне показалось, что за весь этот инцидент он больше всего сердит именно на него, хотя хозяин тут вовсе ни при чем, а потом уже произнес неторопливо, с присущим ему акцентом:
— Послушай, Ваня! Мы ужасно голодны. С самого утра у нас ничего не было во рту. Принеси что-нибудь поесть и четвертинку водки.
— Может быть, жареной колбасы?
— Voilà![10] И четвертинку.
— Будет исполнено!
Хозяин «Какаду» тщательно обмахнул салфеткой скатерть, высыпал на поднос из пепельницы окурки и только после этого ушел на кухню. Люди Монтера уселись вокруг стола, не снимая ни шляп, ни мокрой от таявшего снега верхней одежды, от которой в хорошо нагретом помещении вскоре сильно запахло чем-то кислым; я стоял в стороне, все еще злясь на этих парней, а они ведь пришли сюда только затем, чтобы в случае чего прикрыть меня от атаки полиции, готовые, как и я, драться насмерть. В тот день они были заслоном, перед ними стояла нелегкая задача, тяжелая обязанность, и в начале пути им угрожала большая опасность, чем мне, — они это сознавали, но готовы были на риск ради общего дела, презирая смерть, как многие молодые парни, не успевшие еще узнать настоящую цену жизни. И все же сейчас они были для меня чужими, я смотрел на этих ребят и не чувствовал к ним никакой симпатии, а если их судьба в какой-то мере меня и интересовала, то лишь настолько, насколько необходимой будет их помощь в той задаче, которую мне предстоит решить. Я понимал, что, возможно, мы никогда больше в жизни не встретимся, и это сразу же освобождало меня от общепринятых любезностей, которых я терпеть не мог и с которыми редко считался даже в общении с теми людьми, с кем стремился сохранить дружеские отношения. Монтер долго молчал, глубоко задумавшись, а потом вытащил из кармана пачку немецких сигарет, бросил ее на стол и — неожиданно для всех — разразился громким непринужденным смехом.
— Что это тебя так развеселило? — спросил я колко.
— Ох, негодяи! — сказал он, ласково глядя на своих парней. — Просто закоренелые тупицы! Представляю, как ты себя чувствовал в этой зарешеченной дыре, когда они ломились в дверь.
— Я все время был уверен, что это полиция…
— Oui[11]. Так я и подумал.
Я взглянул на Ворона: мне было интересно, какое впечатление произвели на него мои слова и понял ли этот паренек со светлой рыжеватой шевелюрой и зелеными глазами, к чему мог привести его безрассудный поступок, я искал на его лице понимания моей тревоги и беспокойства, но, кроме веселых искорок, не заметил в его взгляде ничего, что могло бы принести мне хоть некоторое удовлетворение, — этот парень вовсе не чувствовал себя виноватым, поэтому, сердито насупив брови, я смотрел на него почти враждебно; но тут Ворон наклонился над столом и спросил:
— Ты видел меня через окно?
— Да.
— И видел, как я разговаривал с полицейским?..
— Видел.
— Проклятие! — выругался он. — Ты, наверно, принял меня за шпика?
— Да.
— А знаешь, я ведь собирался подойти к окну. Мне помешало только присутствие полицейского…
— Тебе повезло, дурень! — взорвался я. — Ты, наверно, и в самом деле решил, что я приехал сюда только затем, чтобы продырявить твою башку?!
Товарищи посмотрели друг на друга и громко расхохотались. Ворон наклонился над столом еще ниже, а потом с озабоченным выражением протянул мне руку.
— Дай лапу, Хмурый, — сказал он серьезно. — И ради бога, не сердись. Я чувствую себя сейчас круглым идиотом. Буду осторожнее…
— Ладно. Забудем об этом. К счастью, все обошлось благополучно.
Я пожал руку Ворона, взял у него сигарету, Монтер пододвинул мне стул и жестом пригласил сесть. Настроение в комнате сразу изменилось, я увидел вокруг улыбающиеся, приветливые лица, мы уже освоились друг с другом, смех разрядил возникшее было напряжение, однако меня все еще била нервная дрожь, а быть может, это был озноб, и мне пришлось крепко стиснуть зубы; я сел возле Монтера, напротив двери, и спросил:
— С грузом все в порядке?
— Да, — ответил Монтер.
— Когда отправляется поезд?
— Через полчаса.
— Успеем?
— Конечно. Успеем и поесть, и выпить по рюмке. Надо согреться. Мы совсем закоченели.
Я молча кивнул головой. В комнату, неся громадный поднос, уставленный тарелками, вошел хозяин «Какаду»; на тарелках дымились внушительные порции жареной колбасы, на столе появился еще хлеб, соленые огурцы и бутылка водки. Хозяин молча наполнил рюмки и тотчас удалился.
— Я не буду пить.
— Ты что, записался в трезвенники? — спросил Монтер.
— Нет. Просто осторожность, — объяснил я. — Осторожность или интуиция, это как угодно. Мне надо ехать. Никогда не знаешь, что может случиться в дороге. И хотелось бы, чтоб голова была ясная. Это ты в состоянии понять?
— Все еще задираешься?
— А ты считаешь, что я не имею права отказаться от водки?
— Ах, mon ami[12], — ответил он. — Ты всегда прав.
Он повернулся к товарищам и поднял рюмку.
— Ваше здоровье, ребята!
— Будь здоров.
Голодные и озябшие парни с удовольствием выпили и жадно набросились на еду. Мне не хотелось есть, я закурил другую сигарету и, с нетерпением ожидая, когда ребята кончат ужин, смотрел на них, на Монтера и поражался тому, как он изменился. Когда мы начинали наше дело, он казался совсем молодым человеком, а сейчас ему можно было дать по меньшей мере лет сорок. Тогда это был красивый, стройный юноша, а теперь — пожилой человек с седыми висками. Боже мой, и неудивительно, такая работа могла хоть кого извести, ведь все это время мы жили в постоянной тревоге, нервы были напряжены до предела. Даже ночью нам приходилось быть готовыми к любым неожиданностям, даже сон не давал полного покоя. Сколько же лет миновало с нашей первой встречи с Монтером? Пять, девять, пятнадцать — нет, всего лишь три года; три осени, три лета, три зимы, а мне казалось, что прошла вечность.
Я сидел на стуле лицом к двери, смотрел на Монтера и его друзей, нам пора было уходить из «Какаду», время набирало иной темп, теперь оно мчалось, словно бешеная собака, с каждой секундой приближая нас к отходу поезда; уже пробило восемнадцать часов, я беспокоился, но старался этого не показывать, нельзя же было лишать их возможности перекусить и немного отдохнуть. Они ели молча, торопливо, не глядя по сторонам, отгороженные друг от друга молчанием, каждый был занят своим делом; я отлично понимал, что означает эта полная грозной сосредоточенности тишина: они тоже ощущали натиск времени, неумолимо толкавшего нас в этот вечер навстречу событиям, которые трудно было предвидеть, впрочем, их задача показалась мне сейчас по-детски легкой: им надо проводить меня к поезду, только к поезду, а там в течение трех долгих часов езды и трех долгих стоянок я буду предоставлен самому себе. В конце пути меня должны встретить люди и принять груз — так замыкался круг неотложных дел этого дня, который все еще длился и должен был длиться до полуночи.
Итак, я сидел неподвижно на стуле, лицом к двери, прислушивался к доносившимся из коридора голосам и смотрел на Монтера и его парней.
Впервые я встретил Монтера три года назад, и встреча эта, так же как и сегодня, в сочельник вечером, не была случайной, она была тщательно подготовлена, хотя все делалось помимо нас. С тех пор мы встречались вот уже года три, но ничего не знали друг о друге — ни он обо мне, ни я о нем, — не знали даже, как кого зовут, и, несмотря на то что вместе участвовали во многих опасных и трудных делах, оставались чужими. Для меня Монтер был лишь Монтером, тридцатилетним худощавым человеком с продолговатым лицом и очень красивыми глазами, в которых, кроме холодной сосредоточенности, ничего нельзя было прочесть; его биография для меня не существовала, я знал лишь один ее раздел, относящийся к совместному нашему делу, но этого было мало, слишком мало, чтобы по-настоящему составить представление о человеке; не ведая о том, каким он был в действительности, я не мог его ни любить, ни не любить, мне неизвестны были его взгляды, я понятия не имел, о чем он думает, и поэтому он был для меня таким же чужим, как, наверно, и я для него. Для него я был просто Хмурый, мужчина неопределенного возраста — а мне исполнилось всего двадцать четыре года, — без имени и фамилии, встречались мы довольно редко, это были короткие, поспешные встречи, опасность, навстречу которой мы шли, сближала нас ненадолго, только на время совместной операции. Еще меньше я знал о его людях, которых он привел с собой в маленький зал «Какаду», их я вообще видел впервые. Монтер всякий раз приводил с собой новых ребят, и я имел все основания предположить, что прежних уже нет в живых. Подумать только, я должен полностью положиться на этих незнакомых людей, вверить им свою судьбу, свою жизнь, эти молодые парни сейчас принимают участие в моем деле, о котором я не рассказал бы и самому близкому другу, если бы он у меня был, но тем не менее я им верил — это было даже забавно, я сидел в маленьком зале «Какаду» и ждал, когда они наконец двинутся вместе со мной в путь, заботясь о моей безопасности, пока я не окажусь в купе поезда, — да, это было забавно, ну а очутись я вдруг в этот зимний вечер в ловушке, ребята должны будут отвлечь внимание полиции, принять огонь на себя, и все это ради меня, ради человека, о котором они ничего не знают.
Наконец произошло то, чего я ждал вот уже несколько часов: я прибыл на вокзал и, чтобы получше оценить обстановку, задержался на несколько минут в главном зале. Со всех сторон меня окружала шумная толпа пассажиров, ожидавших прибытия поездов. Где-то неподалеку кружил Монтер со своими людьми, он рыскал, высматривая полицию, а я протиснулся к газетному киоску, поставил на пол тяжелый кожаный чемодан и, взяв «Berliner Zeitung», два иллюстрированных журнала — «Die Wehrmacht» и «Flügel», — стал продвигаться поближе к выходу на перрон; у самого выхода я остановился, бросил взгляд в сторону зала со станционным буфетом, над дверью которого красовались яркие афиши, рекламирующие новейшие фильмы, и стал читать: кинотеатр «Риальто» — «Любовь шейха», «потрясающая драма о любви и смерти, два часа незабываемых переживаний в пустыне Сахара, фильм немецко-испанского производства»; кинотеатр «Кассино» — «Ганс Мозер и Тео Линген — знаменитые комики, в полном юмора фильме „Семь лет счастья“ вы снова увидите несравненную пару в их самых лучших ролях…». Тут я перевел взгляд с афиши на ведущую к буфету дверь и увидел Монтера: он стоял в проходе и оглядывался; наконец заметив меня, поспешно бросился навстречу.
— Слушай, Хмурый, мы должны сейчас же идти на перрон. Иного выхода нет.
— Что случилось?
— В буфете сидит Волк из НСЗ[13].
— Он тебя видел?
— Нет.
— Проклятие! Не хватало еще, чтобы мы встретились в поезде.
— Он не поедет.
— Откуда ты знаешь?
— Сидит с какими-то подозрительными типами и выпивает. Уже здорово накачался. Еле на ногах стоит, а потом — у него в этом городе семья. Нет, в сочельник он никуда не двинется.
— Ты уверен?
— Безусловно! Не зря же он носит на груди медальон с божьей матерью. Сегодня у них праздник.
— Он тебя знает?
— Знает. Однажды уже стрелял в меня.
— Ясно. Давай сматываться отсюда. Если он увидит нас вместе, нам придется туго.
— Иди на перрон. Я сейчас тоже приду туда с ребятами.
— Буду стоять под часами.
— Есть…
Я взял чемодан, вышел на перрон и с удивлением обнаружил, что, невзирая на мороз, здесь полно людей. Я стал проталкиваться сквозь толпу пассажиров, ожидающих поезда, в глубь перрона, поставил чемодан на каменную ступеньку, прямо под висевшими на железном столбе часами, и внимательно огляделся. Место было удобное, отсюда отлично можно наблюдать за всем, что творится по обеим сторонам перрона и около станционных строений. Я смотрел на заснеженные пути, на здание вокзала и ждал появления Монтера с его парнями. Пока все шло по заранее разработанному плану, думал я, и, если полиции в последний момент не удастся захватить нас врасплох, доверенный мне груз попадет на место в условленное время.
Только теперь, оказавшись на перроне в радиусе света, излучаемого низко висевшими фонарями, я почувствовал облегчение, хотя оно и не принесло мне ни успокоения, ни радости — ведь мне предстояло еще несколько часов езды поездом, где любая стоянка могла оказаться новой западней; я по-прежнему был готов к худшему, но теперь ясно сознавал, что в любом положении, каким бы оно ни было, я все же буду менее беспомощным, чем в темной зарешеченной комнатке «Какаду», из которой, если бы меня в самом деле окружили полицейские, я едва ли выбрался бы, поэтому, оценивая нынешнее свое положение, я не мог не испытывать известного удовлетворения.
Затерявшись в толпе пассажиров, я стоял на перроне и ждал Монтера; конечно, меня тревожило, как бы его не заметил Волк: раз он уже однажды стрелял в Монтера, такая встреча могла плохо кончиться.
Неожиданно мне пришло в голову, что только благодаря счастливому стечению обстоятельств Монтер и я не стали врагами, ведь легко могло случиться, что меня преследовал бы Монтер, а я преследовал бы Монтера, и в этом не было бы ничего сверхъестественного. Я никогда прежде не интересовался политикой и в первые годы оккупации и подпольной борьбы так плохо разбирался в политической ситуации, что не слишком ясно представлял, к какой партии хотел бы принадлежать и в рядах какой подпольной армии хотел бы сражаться. Только благодаря случаю я оказался на стороне левых, однако случай мог привести меня и в лагерь националистов, и в этом не было бы моей вины, ибо в то время я был как слепец, даже не представлял себе, что в моей стране так много людей, стремившихся спасти Отечество, не понимал, какое множество мутных течений бывает порой у реки, на волне которой я очутился, — вот почему мне подумалось, что только благодаря счастливой случайности я не стал врагом Монтера, а боролся вместе с ним против Волка и его друзей из НСЗ.
За минувшие годы мне пришлось многому научиться, узнать такое, о чем раньше и не подозревал. До войны я жил в мире несколько нереальном, поэтому вначале должен был учиться всему заново, начинать жизнь с азов, словно я только что родился, а рядом не было никого, кто бы руководил моими первыми шагами, предостерег бы от мелей, на которые все время доводилось натыкаться, не было никого, кто помог бы мне найти собственный путь, я всегда был страшно одинок, и одиночество это в конце концов окончательно отдалило меня от людей, сделало недоверчивым, молчаливым, скрытным, заставляло так тщательно прятать свои мысли и чувства, что в шутку меня окрестили Отшельником. Возможно, этим полуироническим прозвищем, свидетельствовавшим об известном разочаровании во мне, я был обязан одной из тех женщин, с которыми спал, но которым никогда не принадлежал полностью; впрочем, это не имело существенного значения — кличка пристала ко мне, и с тех пор для всех близких знакомых я оставался Отшельником, а для товарищей, с которыми потом сблизился в общей борьбе, был Хмурым, но ни те, ни другие не знали меня по-настоящему.
Да и сам я не отдавал себе полностью отчета в том, кто я; и если бы меня спросили, каков я на самом деле, наверно, не смог бы дать точного ответа, ибо знал, кем хочу быть, но не знал, что представляю собой сейчас; мне надо было преодолеть еще немало ступеней и пройти через много тяжких испытаний, каждый день я вел строгий учет своим успехам и поражениям и был предельно суров и требователен к самому себе, всегда я требовал от себя больше, чем от других, но, когда во время ночных раздумий подводил итоги пережитому, на моем счету всегда оказывалось больше неудач, нежели настоящих успехов, нередко случалось, я был на грани краха, и если до сих пор еще не потерпел полного поражения, в том не было ничьей заслуги.
Я стоял на перроне под огромными, висевшими на железном столбе часами и в ожидании Монтера пытался представить себе, что со мной было бы, окажись я во враждебном лагере. Поразмыслив, пришел к выводу, что в пору моих лихорадочных поисков путей к свободе я, вероятно, не задумываясь присоединился бы к любой группе, которая вовлекла бы меня в борьбу и предоставила оружие, даже не вникая особенно в ее идеи и лозунги. Следовательно, я мог оказаться и в НСЗ — при одной этой мысли меня охватила дрожь; особенно ужасало меня то, что я и в самом деле мог поверить в их правоту и, более того, находясь с ними, обязан был в нее поверить, но, случись это, стань я на защиту столь ненавистных и враждебных мне позиций, очутись я среди этих людей, со временем меня все равно стало бы преследовать чувство вины, вытекающее из самого факта сотрудничества с группировкой, которая в своем стремлении устранить политических противников не останавливалась даже перед предательством. Но в первые дни моих поисков я ничего об этом не знал. Чтобы разобраться в ситуации, мне нужно было время и люди, которые разъяснили бы мне цели и стремления различных подпольных группировок, чтобы я смог сам сделать выбор. За меня решил случай, и я оказался на стороне Монтера, но случай мог толкнуть меня и в лагерь Волка, сделать сознательный выбор я был тогда еще не в состоянии. Мне просто повезло, я находился среди тех, кто боролся честно и бескомпромиссно, чья программа не вызывала возражений, и это давало мне огромное внутреннее удовлетворение.
Наконец на перроне появился Монтер. Сперва в толпе суетящихся пассажиров я заметил его баварскую шляпу с цветком эдельвейса, а затем продолговатое лицо и глаза, глядевшие в сторону часов, под которыми я стоял. Но вот он меня увидел, махнул рукой и стал пробираться между чемоданами и узлами, между заполнившими перрон пассажирами, а очутившись передо мной, многозначительно кивнул:
— Все в порядке, Хмурый. Через десять минут ты будешь в пути.
— Найти бы только место в купе. Похоже на то, что сегодня будет страшная давка. Не могу же я с таким грузом ехать на подножке.
Монтер стоял передо мною, стройный и высокий, со сдвинутой, как всегда, на затылок шляпой, и улыбался.
— Не будешь ты ехать на подножке, mon ami, — сказал он, вынимая изо рта сигарету. — Ворон постарается найти для тебя место в купе.
— Ты всегда обо всем помнишь, старина.
Монтер рассмеялся:
— Нет, не всегда. Сегодня я сделал ошибку, которая могла оказаться роковой. Это скверно. В последнее время я что-то часто стал забывать о том, что в нашем деле нельзя делать промахов, если, конечно, мы хотим дожить до победы…
— Не будем об этом говорить.
— Я должен был тебя предупредить.
— Да.
Монтер взглянул на часы.
— Поезд опаздывает, черт бы его взял! Так хочется, чтоб все это было уже позади.
— Мне тоже, дружище.
— Через четыре часа будешь на месте.
— Да. Если не нарвусь на кого-нибудь по дороге.
Монтер кивнул головой и после минутного молчания сказал:
— А ты поменьше думай. Нашел время об этом думать.
— Должен признаться, иногда я сыт всем этим по горло.
— Не только ты. Каждый из нас мечтает о той поре, когда наконец можно будет спокойно плюхнуться на задницу.
Я улыбнулся — неожиданно мне пришло в голову все то, о чем я передумал, ожидая Монтера, меня развеселило его наивное желание, и вдруг я понял, что, даже когда кончится война и оккупация, мы еще долго не сможем, как он выразился, «спокойно плюхнуться на задницу». Период борьбы за независимость окончится — это верно, но одновременно начнется нечто куда более сложное: борьба за власть в стране, разделенной на атакующие друг друга лагери, борьба напряженная и острая, в чем мы уже имели случай убедиться на собственной шкуре, — не будет оккупантов, но останутся люди из НСЗ, останемся мы да еще кое-какие группировки, в зависимости от развития политической ситуации кто-то из нас — или они, или мы — должен будет сложить оружие, однако я знал, что ни та, ни другая сторона не уступит своих позиций без борьбы, а следовательно, пройдет еще немало времени, прежде чем исполнится желание Монтера, да и многих людей, мечтающих наконец покончить со всем этим и начать мирную жизнь.
Я смотрел на Монтера и видел, как на губах его появляется исполненная горечи улыбка.
— Уже во второй раз, — сказал он, — во второй раз в сочельник ждут меня дома жена и дети, а я провожу этот вечер на вокзале и совсем не уверен, увижу ли их еще когда-нибудь…
Я молча кивнул и бросил взгляд на запруженный людьми перрон, на присыпанные снегом пути, бегущие в сторону белых и холодных холмов, окружающих со всех сторон этот город, а потом — на усеянное звездами небо, чистое и гладкое, как ледышка. Мороз с каждой минутой крепчал, я поднял воротник и тщательно обмотал шарфом шею, на лацканы пальто лег иней, руки совершенно одеревенели, и мне пришлось поспешно их растирать, чтобы вернуть пальцам обычную гибкость.
— Теперь уже осталось недолго, — сказал Монтер.
— Что — недолго?
— Скоро все это кончится.
— Безусловно. Поэтому и было бы очень глупо влипнуть именно сегодня…
Монтер наклонился ко мне и тихо добавил:
— Мы выбрали самое лучшее время. А это гарантия успеха.
— Да. До сих пор все сходило удачно.
— И сегодня сойдет.
Я пожал плечами.
— Впрочем, это не имеет никакого значения. Все равно дело надо довести до конца. Неизвестно только, зачем мы так много об этом болтаем.
Монтер снова улыбнулся:
— Мы просто устали, дружище. Наверно, поэтому.
Монтер был прав — мы устали, очень устали, все это длилось слишком долго, и мы не знали, сколько еще продлится, того и гляди, сами себя доконаем, нервы уже стали сдавать, еще немного, и я, наверно, пристрелил бы Ворона, его спас случай и то, что во мне теплилась какая-то надежда, что не все потеряно, но в следующий раз при подобных обстоятельствах нервы могут не вынести напряжения, и тогда действительно всему конец, значит, следует постоянно помнить об этом, я должен все время помнить, что в трудную минуту нас может выручить только спокойствие и присутствие духа.
Монтер вытащил пачку сигарет, я взял одну. Он зажег спичку и дал мне прикурить.
— Ну что за чертовщина с этим поездом?
— Целый день валил снег. Наверно, заносы. Застрял в сугробах и теперь еле ползет.
— А время летит.
— Летит. И нас в любую минуту могут накрыть.
— Сегодня облавы не будет.
— Ты убежден в этом?
— Есть сведения из верного источника.
— А Волк?
— Что — Волк?
— Если он столкнется с нами на перроне, мы засыпались.
— Мои ребята не спускают с него глаз. Если он вздумает выйти на перрон, нас предупредят.
— А тут даже негде спрятаться.
— Не волнуйся, Хмурый. Не так уж он опасен, чтобы нам от него прятаться.
— И все же. Он ведь стрелял в тебя.
— Сегодня не осмелится.
— Он может натравить на нас полицию.
— Сегодня это исключено. Он так пьян, что света божьего не видит. А если даже и выползет на перрон, все равно не заметит нас в такой толчее.
— Ладно. В принципе это не имеет значения. Так или иначе, придется до прихода поезда торчать здесь…
— Да, черт побери! Это верно.
Мы разговаривали полушепотом — ни время, ни место не способствовали свободному обмену мыслей. Если бы я открыл Монтеру все то, о чем так часто думал, что казалось мне запутанным и туманным и что я с таким трудом пытался уяснить для себя, он, скорее всего, счел бы меня чудаком, человеком сложным и непонятным, резко отличающимся от всех до сих пор известных ему людей, совершенно не способным воспринять самые простые и очевидные истины, — ничего удивительного, нас объединяла общая цель, но шли мы к ней разными путями. У Монтера было уже то преимущество, что он был на несколько лет старше меня, начал свою сознательную жизнь в другое время и в совершенно иных условиях, чуть ли не с детских лет принимал участие в революционном движении. Тем самым судьба уберегла его от ловушек, в которые я так ловко мог угодить по неведению, из-за плохого знания действительности и слабых с ней реальных связей — ведь до войны я жил вдали от людей, среди книг, красок и полотен, уже созданных мною и тех, что мне еще предстояло создать, в то время для меня существовал лишь мир собственной безудержной фантазии и я пребывал в каком-то полусне. Меня разбудили и вернули к реальной жизни отзвуки ружейных выстрелов, я увидел на улице окровавленных старцев, над которыми измывались с циничным хладнокровием; а однажды толстый фельдфебель в мундире feldgrau ударил меня по лицу и столкнул с тротуара на мостовую — и я в первый раз испытал всю горечь унижения; впрочем, это было лишь первое звено в длинной цепи унижений, первая капля в чаше, которая переполнилась так быстро, что вскоре я почувствовал в себе бешенство раба, жаждущего расплаты со своим поработителем, а осознав это, готов был на любой шаг, лишь бы снова почувствовать вкус свободы, отстоять свое человеческое достоинство, непрестанно подвергаемое столь тяжким испытаниям.
Мне никогда не удавалось поговорить об этом с Монтером, обстановка, в которой проходили наши довольно частые встречи, не благоприятствовала размышлениям о сложности человеческих судеб. Мы не могли даже поговорить о том, что испытали и пережили вместе, наши встречи всегда протекали в атмосфере сосредоточенности и напряженного ожидания, мы всегда находились в преддверии событий, хода которых ни я, ни он не могли предугадать, все наши разговоры в конце концов сводились к сухому обмену чисто деловой информацией.
Монтер нетерпеливо поглядывал то на висевшие над моей головой часы, то на двери вокзала, откуда непрерывным потоком шли все новые и новые пассажиры. И вдруг оба мы одновременно услышали донесшийся из-за массива белых холмов гудок паровоза, пока еще далекий и приглушенный, а потом в морозной тишине гулко разнеслось и глухое громыханье колес.
Толпа на перроне заволновалась, в зале ожидания послышались тревожные звонки, а над нами, под сводами перрона, захрипели мегафоны, и тяжелый дребезжащий голос произнес:
— Achtung! Achtung! Der Zug nach Krakau läuft gerade ein, es ist verboten vor der Abfahrt in Speisewagen platz zu nehmen. Achtung! Achtung!..[14]
Я взглянул на железнодорожное полотно — поезд с грохотом въезжал на станционные пути и мчался к перрону, на котором стояли мы с Монтером; пассажиры хватали вещи и пробирались к краю перрона, чтобы занять места поудобнее. Вот показалась груженная мешками и песком платформа, а следом за ней и паровоз, мелькнул почтовый вагон, и наконец поезд остановился, пронзительно скрежеща тормозами.
— Идем! — крикнул Монтер. — Не теряй из виду Ворона. Он будет стоять в вагоне у окна.
— Ладно!
В общей сутолоке бросившихся к вагонам людей мы медленно протискивались в конец перрона, толкучка создалась невообразимая, в одно мгновение все входы в купе были забиты сваленными тут же, у самых дверей, чемоданами и узлами, мужчины, не обремененные багажом, лезли в окна, вскакивали на буфера, чтобы оказаться поближе к подножкам, перебирались на другую сторону поезда, откуда легче было проникнуть в тамбур; у вагона, к которому мы как раз подошли, придавили какую-то женщину, и ее пронзительный крик прозвучал так отчаянно, что толпа на мгновение притихла, но в следующую же секунду шум разразился с еще большей силой — чтобы услышать друг друга, приходилось выкрикивать каждое слово. Некоторое время я следовал за Монтером и внимательно вглядывался в окна купе, чтобы не прозевать Ворона, но все безуспешно; мы добрались уже чуть ли не до середины поезда, где находился вагон-ресторан и два почти совсем пустых вагона первого класса, к которым никто даже не пытался приблизиться — на дверях этих вагонов красовались белые таблички с четко выведенной черным лаком надписью «Nur für Deutsche»[15], — за ними снова тянулась длинная вереница серых и разболтанных вагонов.
Монтер остановился и, пытаясь перекричать толпу, скомандовал:
— Подожди здесь! Нет смысла таскаться с чемоданом по перрону. Как только найду Ворона, сразу вернусь!
— Поторопись! Мы можем опоздать.
— Будь спокоен. У нас еще уйма времени. Паровоз набирает воду, так что успеем.
— Ладно. Жду тут.
Монтер ринулся чуть ли не бегом, и я тут же потерял его из виду. Чемодан был дьявольски тяжелый, я поставил его на перрон и с тревогой глянул в ту сторону, куда должны были подать паровоз, но нигде не заметил красной фуражки начальника станции: видно, до отъезда и в самом деле оставалось еще порядочно времени. Несколько успокоившись, я повернул голову и взглянул на вагон, перед которым стоял, — все его окна были закрыты, за исключением одного, в котором я увидел офицера вермахта: он стоял, высунувшись из окна, в накинутой на плечи шинели и, опираясь локтями на опущенную раму, с интересом наблюдал за бурлящей на перроне толпой. Когда я увидел его лицо, на мгновение обращенное в мою сторону, меня охватило странное, похожее на зависть чувство; впрочем, то была не зависть, а нечто совсем другое, я подумал, что если бог существует, то он дал этим людям такие лица только затем, чтобы они демонстрировали их всем покоренным и истерзанным народам Европы, — у него было исключительно красивое лицо, к тому же удивительно мужественное и серьезное и при этом совершенно лишенное той холодности и презрительного высокомерия, каким офицеры оккупационных войск так охотно перед нами щеголяли. Майор, которого я так упорно рассматривал, видимо, почувствовал мой взгляд и еще раз посмотрел в мою сторону. Я тотчас отвернулся, ибо по опыту знал, что это могло вызвать самую неожиданную реакцию — нам, рабам, не разрешалось слишком долго смотреть в глаза нашим владыкам, обычно это плохо кончалось. Тут я услышал окрик Монтера — он бежал ко мне по перрону — и, схватив чемодан, двинулся ему навстречу.
Вдруг толпа заволновалась, среди пассажиров началась дикая паника, в первый момент я даже не мог понять, что случилось, мне пришлось остановиться, чтобы не потерять из виду Монтера, но, как только схлынула первая волна бегущих, услышал лай полицейских собак и гортанные возгласы жандармов, окруживших перроны и всю территорию вокзала. Я понял, что происходит, и, с отчаянием оглядевшись вокруг, увидел вдалеке людей Монтера, пробиравшихся в мою сторону в обезумевшей от страха толпе, увидел их побледневшие и встревоженные лица; протиснувшись сквозь толпу, ребята остановились неподалеку от того места, где стоял я, у полотна, на другой стороне перрона, но ничем не могли мне помочь, положение казалось безнадежным, похоже было, что мы все попались — Монтер, я и эти парни. Полиции на вокзале становилось все больше и больше, теперь уже охранялся каждый проход, а так как я торчал на месте, меня непрестанно толкали бежавшие в разные стороны пассажиры; я искал взглядом стройную фигуру Монтера, вот он появился — выбравшись из толпы, запыхавшийся и бледный от волнения, он устремился ко мне и быстро произнес:
— Пошли скорее, Хмурый. Ворон уже в купе. Мы должны во что бы то ни стало избавиться от этого груза. Если заставят раскрыть чемодан — все пропало.
— Сегодня не ожидалось облавы! — бросил я со злостью. — Ведь ты сказал, что сегодня — облавы не будет.
Монтер беспомощно пожал плечами.
— У меня была точная информация. Но с ними никогда ничего не известно.
Он взял у меня из рук чемодан и решительным шагом двинулся вперед, я последовал за ним, но не прошли мы и нескольких метров, как я заметил, что жандармские патрули проверяют и багаж находившихся на перроне пассажиров, задерживая тех, кто пытается прорваться за кордон полицейских. Я схватил Монтера за плечо:
— Послушай, друг. Здесь нам не пробраться, надо попробовать с другого пути.
Монтер посмотрел на меня рассеянным взглядом.
— Где? Через минуту то же самое будет и на той стороне. Они окружили весь вокзал.
Однако мы вернулись и снова очутились в той части перрона, где стояли почти пустые вагоны с белыми табличками, на которых виднелись надписи «Nur für Deutsche — Nur für Deutsche — Nur für Deutsche».
— Постой! — проговорил я быстро. — У меня есть идея. Я знаю, что надо сделать.
Монтер опустил чемодан на землю, я снова заметил среди мечущихся в панике пассажиров его ребят, непрерывно сновавших невдалеке от нас, заглянул в открытое окно вагона, в котором видел офицера вермахта, но сейчас там было пусто, я решил, что майор, наверно, вышел на этой станции, но тут же увидел его у газетного киоска. Он повернулся и с пачкой иллюстрированных журналов под мышкой направился к вагону; наши взгляды встретились, и на лице майора мелькнула улыбка — похоже было, что паника на вокзале очень забавляет его, — я ответил ему такой же улыбкой и кивком головы, дав понять, что отношусь ко всему этому точно так же, мне пришла в голову мысль, что он принял меня за проезжего немца, и на душе стало сразу легче. Майор вошел в вагон, схлынули последние пассажиры, и перед нами оказалось пустое пространство перрона, по которому медленно направлялся в нашу сторону жандармский патруль из трех человек. Я взглянул на Монтера — он был спокоен, обе руки держал в карманах пальто, я знал, что в этот момент он, так же как я и его парни, которые стояли, готовые ко всему, поблизости, лихорадочно сжимает рукоятку пистолета. По всей вероятности, если жандармы подойдут к нам и прикажут открыть чемодан, Монтер выстрелит первым, теперь мы уже не могли двинуться с места, это вызвало бы еще большее подозрение и привлекло к нам особое внимание полиции. Жандармов отделяло от нас всего каких-нибудь тридцать метров, они смотрели на нас, тогда я взял чемодан и протянул руку Монтеру.
Монтер нервно заморгал, он сразу догадался, что я намерен предпринять, лицо его дрогнуло, но он спокойно пожал мне руку.
— То, что ты хочешь сделать, очень рискованно.
— Подскажи мне лучший выход.
— Проклятие!
— Если я не войду в этот вагон, нас всех схватят.
— Да.
— Попробую. Может, удастся. Пока что иного выхода не вижу.
Жандармы находились уже метрах в двадцати от нас, с каждой секундой они все приближались, однако нужно было подождать, пока они подойдут еще ближе, в этой обстановке следовало проявлять полное спокойствие и хладнокровие, задача нелегкая, но тем не менее никак нельзя было обнаружить, как важно для нас избежать этой встречи, поэтому мы ни в коем случае не должны были ни спешить, ни нервничать. Меня била лихорадка, и, когда я снова обратился к Монтеру, мой голос так прерывался и дрожал от волнения, что я едва мог говорить.
— Когда едешь в Берлин?
— Завтра.
— Праздник проведешь с семьей?
— Да.
— Жаль, что не можем поехать вместе.
— Мне тоже.
— Надеюсь, еще встретимся.
— Позвони завтра.
— Но ты ведь должен уехать.
— Да, но только вечером.
— Я позвоню в «Какаду».
— Во сколько?
— Давай договоримся.
— Лучше утром. Скажем, часов в одиннадцать.
— Отлично.
— Буду ждать звонка. В это время я всегда дома.
— Прекрасно. Непременно позвоню, лишь бы нас быстро соединили.
— Но ведь завтра праздник.
— Возможно, я буду занят…
— Понимаю. Но если удастся, все-таки позвони.
— Да, да, если удастся, непременно позвоню.
Я взглянул на вагон, в который должен был сесть. В открытом окне снова показался стройный офицер, он посмотрел на меня, потом бросил взгляд на приближающихся жандармов и улыбнулся: видимо, решил, что я немец, — ну что ж, тем лучше, жандармы уже были в нескольких шагах от нас; Монтер внешне выглядел спокойным, и только по глазам его было видно, что нервы у него напряжены до предела, он отпустил мою руку и громко сказал:
— Передай привет Монике. И скажи ей, что Вилли прислал мне письмо.
— Да. Спасибо. Передам.
Жандармы уже почти подошли к нам, когда Монтер щелкнул каблуками и попрощался со мной, выбросив руку вперед; они медленно проходили мимо нас, и я очень отчетливо видел их каменные лица, их руки, сжимавшие приклады автоматов; они миновали нас, я взял чемодан и, садясь в вагон, все еще слышал нестерпимый, режущий ухо ритмичный топот их тяжелых, подбитых гвоздями сапог; не поворачивая головы, я одним рывком втащил в вагон свой чемодан и оказался в коридоре рядом с улыбающимся майором, который вежливо открывал передо мною дверь купе.
Итак, мне еще раз повезло в этой странной игре, где наименьшей ставкой была чужая жизнь, а наибольшей — собственная. Не однажды я уже разыгрывал партию в свою пользу, прибегая даже к мистификации, от которой никогда не отказывался, если меня к этому вынуждал противник и создавшееся положение, но сейчас я отдавал себе отчет в том, что игра только началась и в зависимости от обстоятельств и удачи либо я ее выиграю, либо, что также не исключено, вообще не встану из-за стола, ибо мои партнеры не любят проигрывать, а если вдобавок они вовремя сообразят, что я игрок, которого разыскивают все полицейские службы страны, то нелегко мне будет выйти из игры, которую сам же затеял.
Чемодан с грузом покоился на полке в купе майора вермахта, а я ехал в неосвещенном, чудовищно набитом вагоне третьего класса, в полумраке и духоте, но зато с почти уже забытым чувством полной безопасности и даже беззаботности. Я был всего лишь обыкновенным пассажиром без вещей, новую эту роль я принял с радостью, нервы успокоились, и впереди у меня достаточно времени, чтобы не спеша покурить и обдумать план дальнейших действий. Наконец, после долгого раздумья, я пришел к выводу, что правильнее всего будет на ближайшей же остановке пойти за чемоданом и снова вернуться сюда, не следовало оставлять груз в немецком вагоне, хотя это было наиболее подходящее и надежное для него место, но мое отсутствие могло в конечном счете вызвать беспокойство и вполне обоснованные подозрения у едущего в одиночестве офицера — нет, мне нельзя так рисковать.
Поезд уже с час был в пути, когда я наконец решился осуществить свой план. До ближайшей остановки около получаса езды, в моем распоряжении оставалось не так уж много времени; я осторожно открыл дверь, вопреки предупреждениям и уговорам спутников, и стал медленно пробираться по обледеневшим подножкам в сторону вагона первого класса. Другой возможности у меня не было, поезд состоял из очень старых вагонов, внутренних переходов не существовало, зато вдоль всех вагонов шли подножки, и по ним можно было пройти весь состав в любом направлении; я знал об этом, и в другое время года такая вылазка не представляла бы для меня особого труда, но сейчас стоял мороз, резкий северный ветер буквально сбивал с ног, вдобавок ко всему поднялась настоящая вьюга, поэтому не успел я добраться до конца вагона, как уже начал жалеть о предпринятой попытке — риск был слишком велик, — тем не менее надо было любой ценой забрать груз из-под опеки майора и еще до остановки поезда на ближайшей станции вернуться с чемоданом назад. Я думал об этом и еще о множестве других дел, а ледяной ветер хлестал меня по лицу крупинками слипшегося снега с такой силой, что я вынужден был закрыть глаза и спрятать лицо в воротник пальто; так я довольно долго ехал, не двигаясь с места и уцепившись за железные поручни двери, а когда ветер немного стих и с крыши вагона перестал сыпать снег, снова осторожно двинулся вперед, тщательно ощупывая ногой каждую обледеневшую и скользкую подножку, по которой приходилось перебираться к очередному вагону. Любое неосторожное движение могло привести к гибели, я пробрался всего лишь вдоль двух вагонов, когда сверху на меня свалилась такая куча снега, что мне пришлось вторично остановиться, снег совсем засыпал мне глаза, а поезд, стуча колесами, мчался вперед, словно обезумев. Когда же наконец я смог что-то разглядеть, то увидел, что мы проезжаем по совершенно безлюдной местности, среди белых гор и карликовых деревьев, бесшумно уплывавших назад; и мне вдруг почудилось, что все это уже когда-то со мной было, что однажды суровой вьюжной ночью я уже ехал так, на ступеньках вагона, но самым странным из всего этого было овладевшее мною ощущение, что все, что я делаю, ужасная бессмыслица, и сам я показался себе никчемным, слабым и беспомощным, ведь ничего не стоило погибнуть из-за одного неосторожного шага; и тут, только мне пришло это в голову, меня охватил такой панический страх, что долгое время я был не в состоянии сдвинуться с места, но в конце концов все же превозмог себя и снова медленно двинулся вперед.
Еще немного — и я вернулся бы обратно, хотя был уже близок к цели; дальнейший путь с каждой минутой становился все труднее и труднее, усилие, которое мне пришлось сделать, чтобы преодолеть последний отрезок пути, было поистине нечеловеческим. Я добрался до места, где снег на подножке превратился в груду льда, и всякий раз, когда я ставил на нее ногу, она соскальзывала вниз, к мчавшейся в противоположную сторону земле, руки мои неимоверно устали, а ладони окоченели до такой степени, что временами я их совершенно не чувствовал; я был близок к полному отчаянию, двигаться вперед заставляла меня только мысль о том, что, бросив груз без присмотра, я легко могу лишиться его совсем. Ничего не оставалось, как снова и снова ставить ногу на злополучную подножку; я то чертыхался, то стонал от огромного напряжения, но в конце концов все же удалось преодолеть и это препятствие — всю длину покрытой льдом ступеньки я прополз на коленях, судорожно вцепившись руками в поручни. Наконец я достиг цели, открыл дверь и буквально вполз в тамбур вагона; от усталости дрожали колени, и я вынужден был опереться спиной о стену, иначе, казалось, я упаду.
Я вынул пачку сигарет, закурил, переложил пистолет из пиджака во внутренний карман пальто и долго еще стоял в тамбуре, лихорадочно растирая окоченевшие руки. А когда наконец пальцы согрелись, снял с правой руки перчатку и, зажав в ладони пистолет, осторожно вошел в купе. Чемодан лежал там, где я его положил. Успокоившись, я взглянул на майора, который сидел возле окна на мягком, обитом зеленой кожей диване, и в синеватом свете затемненной лампочки увидел его красивое лицо и внимательно наблюдавшие за мной глаза.
— Ну, до сих пор все шло как нельзя лучше, — неожиданно произнес майор на чистейшем польском языке. — Но боюсь, что удача может в конце концов вам изменить. Вы не допускаете этого?
Я не сразу нашелся что ответить, слишком уж все было неожиданно, меня поразила уверенность, с какой этот человек обратился ко мне, — видно, он был убежден, что я поляк; я стоял, не двигаясь с места, пристально всматриваясь в офицера, который, так же как и я, держал руку в кармане, и вдруг мне показалось, что сквозь сукно шинели я отчетливо различаю очертания направленного на меня пистолета; я понимал, что в любой момент он может выстрелить, и поэтому ждал, ни на секунду не отрывая глаз от его лица с поблескивающими глазами; в напряженной тишине отчетливо слышался все нарастающий шум нашего прерывистого дыхания, но, так как я все еще молчал, первым заговорил майор:
— Прошу вас, садитесь. И пожалуйста, только без глупостей, — сказал он с оттенком вежливой иронии в голосе. — Это может плохо для вас кончиться. Не думайте, что меня можно захватить врасплох.
Не поворачивая головы, я медленно притворил за собою дверь и спросил с плохо разыгранным удивлением:
— Gestatten Sie mir die Frage nach…[16]
— О, давайте прекратим эту комедию, — прервал меня майор на середине фразы. — Я знаю, кто вы. Должен сказать вам, что мне пришлось довольно долго ждать вашего возвращения. В какой-то момент я даже подумал, что вы уже не придете, но, оказывается, ошибся…
Я все еще стоял у двери со странным чувством замешательства и растерянности, лихорадочно искал выход из положения, в котором очутился, но ни одно из приходивших в голову решений не казалось достаточно надежным; надо просто тянуть время, думал я, ведь у меня нет даже возможности вытащить из кармана пистолет, этот человек ни на мгновение не спускает с меня глаз — одно неосторожное движение, и он выстрелит первым; мне придется быть все время начеку, не то он непременно продырявит меня на какую-то долю секунды раньше, чем я успею выстрелить в него, его позиция намного лучше моей, к тому же затевать здесь стрельбу — полная нелепость, тем более что в других купе наверняка тоже сидят военные и выстрел сразу поднимет их на ноги.
— Сядьте наконец. И выньте руки из карманов.
Я промолчал, потом после недолгого раздумья не спеша сказал:
— Да. Оставим эту комедию. Вы правы, хотя во всем этом деле есть одно «но». Мы оба положим руки на стол, или эта встреча в самом деле плохо кончится, но для нас обоих…
Майор хрипло рассмеялся и после недолгого колебания вытащил из карманов обе руки.
— Послушайте! То, что вы делаете, не имеет смысла. Так или иначе, в конце концов вы все равно попадетесь.
— Все может быть. Я вовсе не исключаю такой возможности.
Я вытащил пистолет и закрыл дверь купе на защелку.
— Не будете же вы стрелять в меня? Слишком много шума. А самое позднее через пятнадцать минут поезд прибудет на станцию, и здесь наверняка появятся люди, дальнейшее путешествие с которыми для вас будет невозможным, — сказал майор.
— В это купе уже никто больше не войдет.
— Признаться, я не очень хорошо вас понимаю.
— Но это же так просто.
— Что?
— Вы позаботитесь о том, чтобы сюда никто не вошел.
— Послушайте, не слишком ли много вы от меня хотите?
— Не думаю. В моем положении, пожалуй, любое требование достаточно обоснованно. Верно?
— Но я ведь никому не могу силой помешать войти сюда!
— Конечно. Вы должны для этого что-нибудь придумать.
— Зачем?
— Не стройте из себя идиота. Вы хорошо знаете, о чем идет речь. Уже сейчас это купе тесно для двоих.
Майор задумчиво кивнул головой и сказал:
— Согласен. Один пассажир в этом купе лишний.
— Я должен доехать до места.
— Сомневаюсь, удастся ли вам это.
— Надеюсь, вы мне в этом поможете.
Майор высоко поднял брови с выражением искреннего удивления и внимательно посмотрел на меня, словно хотел проверить, не шучу ли я; через мгновение он расхохотался с удивительной в подобной ситуации непринужденностью — вся эта история явно начинала его забавлять — и как бы с оттенком дружелюбной иронии заявил:
— Это действительно начинает быть интересным. Но, ради бога, молодой человек, не пугайте меня по крайней мере револьвером! Мы же еще в начале нашей необыкновенной встречи договорились, что оба положим руки на стол. Однако вы не держите слова.
— Мое положение хуже вашего. Пистолет в моих руках, пожалуй, единственный аргумент, который убедит вас создать мне приемлемые для дальнейшего путешествия условия.
— А если я скажу «нет»?
— Вам надоела жизнь?
— Не хотите же вы сказать, что будете в меня стрелять?
— А почему бы нет? В моем положении терять нечего.
— А я не верю, что вы это сделаете. Думаю, не так легко убить человека, не имея для этого основания. До сих пор я ни в чем перед вами не провинился и к тому же сейчас совершенно беззащитен.
— Ох, уверяю вас, у меня найдутся достаточно веские основания, чтобы убить вас, зато вам намного труднее будет доказать, что вы должны жить, что ваше существование в этой стране обязательно и необходимо.
— То, что вы говорите, жестоко.
— Быть может. Однако виноват в этом не я, а время, в которое мы живем.
— Понимаю. В вашем представлении я человек, заведомо осужденный на смерть.
— Так же, как и я. Мы в одинаковом положении.
— И все же вы намереваетесь меня убить.
— Если вы не проявите благоразумия, ни я, ни вы не доберемся живыми к месту назначения.
— Мы начинаем угрожать?
— Нет. Это не в моих правилах. Я только предупреждаю. Если я окажусь в безвыходном положении, я никого не пощажу, а вас тем более…
Он не ответил. Я внимательно смотрел ему в лицо: майор сидел все так же спокойно и с той же иронической улыбкой. Я ждал его ответа, хотя вовсе не рассчитывал на силу того крайнего аргумента, каким могло оказаться в моих руках оружие, скорее был убежден, что через мгновение он рассмеется мне прямо в лицо, чтобы потом сказать «нет» все с той же сдержанной и вместе с тем вежливой непринужденностью, столь характерной для всего его поведения, и умышленно затягивал эту игру, чтобы выиграть хоть немного времени. Я бросил быстрый взгляд на часы: минут через десять должна быть первая остановка, и я решил, как только поезд начнет притормаживать, выпрыгнуть с чемоданом из вагона, другого выхода у меня не было, не мог же я идти на дальнейший риск и продолжать путешествие, которое и так осложнилось до крайности. Решив это, я сразу почувствовал себя уверенно и спокойно, однако по-прежнему ждал ответа майора: мне было интересно, чем он мотивирует свой отказ. Вдруг в коридоре послышался стук подкованных сапог, кто-то приближался к нашему купе, майор поднял голову, он смотрел на меня серьезно и уже без улыбки, мы оба внимательно прислушивались к шагам, а когда они удалились, оба вздохнули с видимым облегчением. Окно купе, выходящее в коридор, плотно закрывала занавеска, поэтому оттуда не видно было, что делается внутри.
— Итак?
Майор развел руками, улыбнулся и, подумав, сказал:
— Я вам помогу. Разумеется, в пределах своих возможностей.
— Большего я и не требую.
— Вы намерены все время стоять у двери?
— Нет. У нас впереди еще два часа езды. И две остановки. К счастью, мы едем экспрессом.
Майор тихо рассмеялся, взял со столика пачку сигарет и спросил:
— Вы разрешите мне закурить?
— Пожалуйста.
— Благодарю вас.
— Это вас очень забавляет?
— О, вы даже не можете себе представить, до какой степени, — признался он с оживлением и протянул мне сигареты. — Должен сказать, из-за вас мне пришлось пережить сегодня несколько ужасных минут. Я сначала подумал, что в чемодане спрятана бомба с часовым механизмом.
Я взял у него сигарету, но, когда он протянул мне зажигалку, у меня мелькнула мысль, что в этом движении, исполненном непринужденной вежливости, может таиться подвох, поэтому я взял ее у него из рук и прикурил, ни на мгновение не спуская глаз с его лица.
— Теперь вы, конечно, знаете, что находится в чемодане?
— Да. Но сначала я решил, что в нем бомба замедленного действия.
— Вы открывали чемодан?
— Пришлось, — кротко признался он. — Но вам должно быть понятно мое любопытство и беспокойство. Я опасался, что этот чемодан взорвется у меня над головой.
Он закрыл глаза и молча курил, его красивое лицо дышало спокойствием, у него был вид человека, который замечтался. Спустя минуту, не открывая глаз, он задумчиво произнес:
— Нет, вы, поляки, в самом деле неисправимы. Иногда у меня складывается впечатление, что все вы страдаете каким-то коллективным комплексом борьбы и смерти. Для вас на свете нет ничего, что было бы соизмеримо со смертью. Вы ничто так не цените, как смерть. Повсюду ищете ее и в конце концов находите. И если что-то и любите по-настоящему, так это опасность, а умение умирать вы первыми в мире возвели в ранг высокого искусства…
Он открыл глаза и посмотрел на меня выжидающе, будто надеясь, что я подхвачу предложенную тему, однако я молчал и, словно зверь, загнанный в западню и ищущий из нее выхода, внимательно и настороженно следил за каждым его движением.
Меня взволновало неожиданное решение майора, его согласие помочь захватило меня врасплох, впрочем, я сразу же догадался, что не страх смерти руководил им, когда он давал свое согласие. Сразу же, после первых реплик, которыми мы обменялись, мне стало ясно, что передо мною игрок высокого класса, наделенный поразительным, несокрушимым спокойствием, исключительным самообладанием и вместе с тем достойной восхищения непринужденностью. Тут меня вдруг осенило: настоящая игра только начинается, ибо ни его, ни меня не может устроить двусмысленное положение, в котором мы все еще находимся. Я по крайней мере вовсе не собирался лишиться по его милости всего того, чего мне удалось добиться с таким риском, при столь запутанном стечении обстоятельств, отнюдь не благоприятных для меня с самого начала пути.
Я понимал всю трудность своего положения и полностью сознавал, какие последствия может повлечь за собою эта игра, которую затеял я сам, не догадываясь, чем она обернется, но вот возникли новые осложнения, не дающие мне возможности выйти из нее даже при помощи крайних средств: я оказался разоблаченным, моя профессия была раскрыта; и это меня унижало, хотя вместе с тем я отлично понимал, что другого выхода у меня не было и, если бы я не сел в это купе, ни мне, ни Монтеру и его парням не удалось бы избежать столкновения с жандармами, а его исход мог оказаться для нас роковым, чего пока нельзя сказать о том рискованном шаге, на который я решился. И, прикинув все это, я почувствовал своего рода облегчение — уж лучше так, а не иначе. Еще раз можно проверить себя перед лицом событий, развития которых нельзя предвидеть. Я опасался попасть в ловушку, но в данном положении не оставалось ничего другого, как согласиться на эту странную игру, полушутливый-полуиронический характер которой меня все больше занимал, и я решил не покидать купе, справедливо рассудив, что лучше держать противника под наблюдением — так он хотя бы некоторое время ничего не сможет против меня предпринять.
— Кроме вас, кто-нибудь знает о существовании этого груза?
Майор поднял веки, посмотрел на меня серьезно и спокойно ответил:
— Нет. Я никому ничего не говорил.
— Почему?
— Вас это удивляет, правда? — спросил он с усмешкой. — Так вот, я не сделал этого, потому что мне было интересно проверить, как долго можно играть с огнем. Однако вы вернулись, и даже раньше, чем я предполагал. Независимо от того, как бы я себя вел в данном случае — так или иначе, — вы все равно в конце концов попадетесь. Поэтому я решил сделать вид, что ни о чем не знаю, и ждать, чем это кончится. Согласитесь, все это может оказаться весьма забавным.
— Да. Может, и так, хотя вы выбрали довольно опасный вид развлечения…
— Вот именно. Я люблю такого рода развлечения…
— Понимаю. Но все равно вы поступили слишком рискованно.
— Время покажет, кто из нас больше рискует.
— Да.
— Надеюсь, это происшествие принесет мне известное удовлетворение.
— Все зависит от того, чего вы ждете от хода событий и от меня лично. Но могу уже сейчас вас заверить, что, даже если вы окажетесь неблагоразумным, я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы за время путешествия успели полностью насладиться моим обществом, хотя у вас наверняка нет уже такого желания.
— Я сказал, что помогу вам.
— На это я и рассчитываю.
— Не исключено, однако, что возникнут обстоятельства, при которых даже моя помощь ничего вам не даст.
— Я не стану требовать от вас ничего невозможного.
— Отлично.
Поезд замедлил бег, мы оба знали, что приближаемся к станции, я отошел от двери и стал у окна, прикрытого темной занавеской, а потом чуть-чуть отодвинул ее и, не выпуская из рук пистолета, выглянул.
Мы приближались к Енджееву; сперва я увидел костел и старый монастырь на окраине городка, а потом первые дома, казавшиеся угрюмыми и темными в снежной дымке. Поезд резко затормозил, и наш вагон остановился возле здания вокзала; пассажиров было немного, на открытой платформе я заметил нескольких полицейских, но они не двигались, и совсем не похоже было, чтобы поезд задержался здесь дольше обычного. К нашему вагону никто не подходил, на перроне маячили уже только одни полицейские, слышались голоса пассажиров и призывы железнодорожников, потом раздался треск захлопнувшихся дверей и гудок паровоза. Я с облегчением вздохнул и посмотрел на майора.
— Едем! Если так пойдет и дальше, боюсь, вволю позабавиться на мой счет вам вряд ли удастся.
— Впереди еще половина пути.
— Да, это верно.
— Так что может случиться еще много интересного.
— Не знаю, чего вы ждете от этого путешествия. Но неужели минувшие годы, война, которую вы сами развязали, не насытили вас сильными впечатлениями?..
Майор пожал плечами и внимательно посмотрел на меня.
— Дело не в сильных впечатлениях. Вы, видно, все еще причисляете меня к той категории глупцов, которым доставляет удовольствие убивать, бросать гранаты и целыми неделями торчать в окопах. Но это не так. А если я испытывал за эти годы некоторое удовлетворение, то оно обусловлено чисто личными переживаниями и наблюдениями, которыми я даже не мог поделиться со своими земляками.
— Понимаю…
Я все смотрел в окно, мы снова мчались через белую пустыню, но пейзаж изменился, не было ни гор, ни лесов, лишь огромное пространство плоской, засыпанной снегом земли. Вдруг ни с того ни с сего у меня страшно заломило плечи, и лишь немного погодя я сообразил, что это реакция мускулов на те неимоверные усилия, с которыми пришлось ползком пробираться по подножкам; будь я послабее, сделай я хоть одно неосторожное движение, сейчас на мое тело уже падал бы снег, а спустя какое-то время обходчики нашли бы его окоченевшим, застывшим, и никто никогда не узнал бы правды ни обо мне, ни о том, как я погиб. Я думал об этом без всякого волнения, будто это вовсе и не касалось меня, и продолжал наблюдать за майором, который сидел не шевелясь, удобно расположившись на обитом кожей диване; я смотрел на него и вдруг с удивлением отметил, что атмосфера враждебности куда-то исчезла, меня это вовсе не радовало, я любил в такого рода обстоятельствах чувствовать глубокую ненависть противника, это облегчало мне борьбу, придавало уверенности, наконец, избавляло от угрызений совести, когда доводилось убивать. Однако на сей раз происходило нечто такое, от чего я вдруг почувствовал себя внутренне разоруженным, и это не могло меня не беспокоить; к тому же я еще мучился мыслью, что мой противник с самого начала задал игре тот тон, который его устраивал, а это опасно, надо как-то себя оградить, не выдавать овладевшего мною настроения, нельзя показывать, что я признаю его временный перевес, надо по-прежнему держаться хозяином положения, хотя с каждой минутой это становится все труднее. Я отошел от окна и уселся на мягком и удобном диване, вытянув перед собою ноги. Майор приглядывался ко мне с возрастающим интересом.
— Сколько вам лет? — спросил он.
— Сорок.
— Вы выглядите значительно моложе. Я дал бы вам года двадцать три, не больше.
— Я солгал. Мне двадцать четыре.
— Значит, я ошибся только на год.
— Это не имеет никакого значения.
— Вы полагаете, один-два года в жизни человека ничего не значат?
— Этого я не говорил.
Майор рассмеялся:
— Все это очень смешно.
— Что именно?
— Вся ситуация в целом, наша необыкновенная встреча, наконец, путешествие в этом купе. Ведь правда смешно?
— Как кому.
— Мы скоро расстанемся.
— Наверно.
— Вы выходите в Кракове?
— Не знаю.
— Как, вы не знаете, куда едете?
— Знаю только, куда хотел бы приехать. А это не одно и то же.
Майор молча кивнул, потом как-то неопределенно махнул рукой — смысл этого жеста я не уловил, — снова закурил и, секунду подумав, спросил:
— Зачем вы все это делаете? Пожалуйста, ответьте мне…
Движением головы он указал на чемодан, лежавший на полке, и мне почудилось, что на лице его появилось выражение мучительного раздумья; он слегка наклонился в мою сторону, и на его гладком неподвижном лбу собрались поперечные морщины, однако в тот момент меня интересовали только его руки, белые, холеные руки, в которых чувствовалась скрытая сила. Глядя на них, я потянулся к шарфу, снял его с шеи и расстегнул пальто: мне неожиданно стало очень жарко.
— Итак?
— А зачем вы носите этот мундир, майор? — спросил я его со злостью. — И что вы ищете в этой стране?
— Идет война. Это, вероятно, все объясняет?
— Да. Идет война. Существует фронт. А мы — враги!
Лицо его сделалось серьезным, он непроизвольно откинулся назад и, опершись спиною о мягкую подушку дивана, задумчиво взглянул на огонек горящей сигареты; потом произнес со смирением, тоном, в котором чувствовалась тоска:
— И все равно это не имеет никакого смысла. То, что вы делаете, не имеет смысла. Вы должны в конце концов понять, что в открытой борьбе с нами у вас нет никаких шансов. Вам нужно ждать. И только ждать. Самый лучший ваш союзник — время. Вы, так же как и я, наверно, прекрасно понимаете, что теперь уже ждать осталось недолго. А подвергать себя опасности в канун освобождения просто нелепо.
— Мы оба в одинаковом положении. Смерть в равной мере угрожает как мне, так и вам, майор.
— Между нами все же есть некоторое различие.
— Можете об этом не напоминать. Мне это хорошо известно. Различие, о котором вы говорите, я не раз испытывал на себе, и к тому же весьма ощутимо. Уже сам факт, что я вынужден ехать в вагоне, снабженном надписью «Nur für Deutsche», достаточно унизителен, и, если б меня не привело в это купе особое стечение обстоятельств, я бы, вероятнее всего, отказался от сомнительного удовольствия ехать в вашем обществе.
Он медленно покачал головой и еще раз окинул меня внимательным взглядом, остановившимся в конце концов на дуле пистолета, который я по-прежнему не выпускал из рук.
— Вы меня не поняли, — спокойно произнес он монотонным голосом. — Говоря о существующих между нами различиях, я имел в виду совершенно другое. Я не шовинист и признаю право на независимость любого, даже самого маленького, государства. Каждого народа. Войну я рассматриваю как страшный катаклизм, по отношению к которому чувствую себя совершенно беззащитным. Я ни в чем не могу ему противодействовать. Меня заставили надеть этот мундир и сунули в руки оружие, а потом отправили сюда. Моего мнения никто никогда не спрашивал. Никто не считался с моими взглядами, и я даже не пытался притворяться, что меня хоть в какой-то мере волнуют проблемы войны, чуждые моим глубочайшим убеждениям. И вот я живу, наблюдаю и со дня на день жду конца войны, которая мне всегда была настолько чужда, что я даже как бы вовсе не принимал в ней участия, за исключением, разумеется, тех случаев, когда мне приходилось стрелять, защищая собственную жизнь, если она оказывалась под угрозой.
— Зачем вы мне об этом говорите?
— О, не пугайтесь. У меня вовсе нет намерения исповедоваться перед вами.
— Догадываюсь.
— Так вот, короче говоря, я хотел лишь сказать вам, что всегда был против войны, но это не значит, что мне удалось полностью выключиться из орбиты ее жестоких и абсурдных проблем.
— Это досадно.
Он поднял голову, рассмеялся и с горечью, тихо сказал:
— Вы насмехаетесь надо мной. Кажется, вы ничего не понимаете.
— Может быть!
— Почему вы уклоняетесь от разговора со мной? — спросил он серьезно. — А вдруг это может быть любопытно? В нашем положении можно позволить себе быть искренними. Что касается меня, то мне нет надобности скрывать свои взгляды.
Я не знал, что ответить, предпочитая не признаваться, что этот разговор чрезвычайно раздражает меня, рассеивает внимание и мысли, а в тот момент я больше всего нуждался в тишине и покое, нужно было собрать все силы, чтобы преодолеть этот путь, на котором ждали нас еще две остановки, не считая конечной станции. Давала о себе знать и огромная усталость после недавних испытаний; в тепле хорошо обогреваемого купе меня стала одолевать вялость, смертельно клонило в сон, а время от времени охватывало чувство отрешенности и апатии — ведь я совсем один и никто мне не поможет, чувство полного одиночества угнетало меня, и я с трудом скрывал, что со мной на самом деле творится, меня удерживали лишь стыд и опасение выглядеть слабее противника, который, казалось, только и ждал, когда я каким-нибудь неосмотрительным жестом выдам истинное состояние своих нервов, любая неосторожность могла меня погубить, и мне ничего не оставалось, как по-прежнему создавать видимость, что я хозяин положения и только сознание собственного преимущества позволяет мне идти на небольшие уступки.
— Вас очень интересуют мои взгляды? — спросил я.
— А вас это удивляет?
— Правду говоря, не очень, меньше, чем может казаться. Признаюсь, наш случай совершенно особого рода, я бы сказал — даже исключительный. Поэтому я отлично понимаю ваше беспокойство и любопытство. Должен, однако, вас порадовать — я, так же как и вы, непрерывно думаю о том, как для нас обоих закончится вся эта история.
— Я не собираюсь устраивать вам никаких подвохов.
— Очень разумное решение, — сказал я с иронией. — Отрадно, что вы наконец пришли к такому выводу.
Майор снова легко и непринужденно рассмеялся, улыбка постепенно озарила все его лицо. Он заметил с выражением мягкой задумчивости:
— Все это не имеет смысла. Мир неизбежно идет к своей гибели. Если человечество не освободится из-под власти безумцев и не отмежуется от их сумасшедших замыслов, весь шар земной в ближайшее же время превратится в одно огромное кладбище.
— Это еще не самое худшее. Если бы ваши прогнозы оправдались, не было бы по крайней мере ни победителей, ни побежденных. Кладбищу не присущи и классовые предрассудки. Согласитесь, будет весьма забавно: вдруг перед вами огромные гробницы с надписью «Nur für Deutsche» или могильщики, которым нужно предъявлять свидетельство об арийском происхождении покойника.
— У вас особое чувство юмора.
— Вы находите?
— На мой вкус, пожалуй, несколько страшноватое.
— Время, в которое мы живем, отнюдь не способствует безмятежной игре воображения.
— Человек, однако, должен с этим бороться.
— Вы думаете, майор, это возможно — заставить себя видеть проблемы мира в масштабах старых представлений? Сейчас, когда один человек нередко представляет для другого смертельную опасность?! Когда жизнь утратила всякую ценность! Когда смерть стала уделом всех людей! Нет ни часа, ни дня, чтобы мы не чувствовали угрозы собственному существованию. Во что превратили нас, людей, за эти несколько лет войны? В диких, затравленных животных, старающихся незаметно выскользнуть из расставленных на них силков. Мы живем в мире палачей и их жертв — тех, кто обречен на смерть и ждет исполнения приговора. Доказательств того, что это действительно так, не надо далеко искать. Достаточно взглянуть на нас обоих. Мы сидим в одном купе, разговариваем, делаем какие-то обезьяньи жесты, но ведь все это ужасно нелепо, когда знаешь, что в любую минуту я могу стать вашим палачом, а вы — моей жертвой, и наоборот, ибо мы в равной степени обречены, хотя каждый из нас предпочел бы роль не жертвы, а палача.
Майор сидел, низко опустив голову.
Казалось, в полной сосредоточенности он размышляет о каких-то своих личных делах, но потом он выпрямился, поднял голову и посмотрел на меня.
— Теперь я знаю, почему вы это делаете? — сказал он тихо.
— Я не хочу жить униженным.
— Ага, значит, только это?
— Вы удивлены?
— Я думал, ваша деятельность продиктована прежде всего патриотическими побуждениями.
— Извините, но это звучит слишком наивно. Сейчас уже всем известно, что патриотизм — понятие весьма относительное. Уверяю вас, что у нас в стране по меньшей мере процентов девяносто населения считают себя патриотами, но, раскрой я перед ними свои убеждения, половина из них не поддержали бы меня.
— Следовательно, свобода на свой страх и риск?
— Я не могу жить с клеймом раба.
— Вы анархист?
— Нет.
— Это странно.
— Почему?
— Сначала вы говорите, что не являетесь патриотом, во всяком случае в общепринятом смысле этого слова, следовательно, свобода народа не основной мотив той деятельности, которой вы заняты с риском для жизни, а потом заявляете, что вы не анархист; значит, не отрицание существующего в мире порядка подвигло вас на дело, которое в любой момент может вас погубить. Напрашивается вывод, что есть еще какие-то мотивы, заставившие вас выбрать столь опасный и рискованный образ жизни.
— Если выбирать из двух зол, то я предпочитаю быть палачом, а не жертвой, терпеливо ожидающей исполнения смертного приговора.
— Палачи тоже обречены на гибель.
— Парадоксально, не правда ли?
Майор кивнул головой, его голос, когда он снова заговорил, стал еще глуше и бесцветнее.
— Не знаю, чем вы занимались прежде и кто вы на самом деле. Но, будь я на вашем месте, сложись обстоятельства так, что я не должен был бы носить этот мундир, один вид которого приводит в бешенство население всей Европы, я бы, вероятно, согласился на любую работу, даже работу каменотеса, лишь бы дожить до того дня, когда наконец кончится этот ад, это сверх всяких сил бесчеловечное время…
— Каменотесы тоже обречены на смерть.
— Ох, не надо преувеличивать. Есть же в конце концов какая-то группа людей, которые вне всяких подозрений у властей?
— Увы. Я знал двух каменотесов, повешенных только за то, что из склада каменоломни, где они работали, исчезло несколько килограммов динамита.
— Выходит, все под угрозой?
— Да.
— Действительно, временами не хочется верить, что все это происходит на самом деле.
— Мир, в котором мы живем, — дом умалишенных.
— И, несмотря на это, все внешне идет своим чередом, словно ничего страшного не происходит.
— Конечно. История повторяется. Земля вращается вокруг Солнца. По-прежнему существует четыре времени года. В сутках насчитывается двадцать четыре часа, день сменяет ночь. Этого никто и ничто не в состоянии изменить. Земля вращалась вокруг Солнца даже тогда, когда инквизиция заставила Галилея отречься от своей идеи о круговращении небесных тел.
Майор рассмеялся:
— Очень смешное сопоставление.
— Вот-вот! Оказывается, мы даже не разучились смеяться, хотя сейчас вовсе не до смеха.
— Вы полагаете, уместнее читать молитвы и предаваться покаянной скорби грешников?
— Вы католик?
— Да.
— Тогда ваши сомнения мне непонятны. Вы должны сделать все, что в ваших силах, чтобы спасти хотя бы душу от вечных мук, раз уж тело обречено…
— Все в божьей власти. Миром управляет время. Любой былинке и любому человеку оно говорит: уйди, уйди навсегда. Что вы об этом думаете?
— Мы умираем изо дня в день.
— Это печально, не правда ли?
— Да, особенно когда подумаешь, что по улицам ходит так много красивых и дешевых женщин.
Майор достал сигареты.
— Закурите?
— Охотно.
— Трудно установить с вами контакт, — сказал он, протягивая пачку французских сигарет. — Вы искусно уклоняетесь от любой темы, которая мне кажется интересной, и обращаете все в шутку.
Я взял сигарету, мы закурили.
— Не могу я серьезно относиться к такой беседе, — сказал я.
— Почему?
— По многим вполне очевидным причинам.
— И потому также, что мы враги?
— Это тоже имеет значение.
— Вы уверены, что взаимопонимание между нами невозможно?
— Отчего же, но только в одном случае.
— Я уже сказал, что помогу вам.
— О да. Я помню. Но я не это имел в виду.
— Что же тогда мешает нам свободно говорить друг с другом?
— Обстоятельства, в которых мы оба оказались.
— Представим себе, что мы оба палачи по профессии и совершенно случайно оказались в одном и том же купе, — начал майор с шутливой искрой в глазах. — Мы уже довольно долго едем вместе, у нас было время освоиться и придать своим лицам соответствующее выражение, словом, мало-помалу наладился разговор; сначала мы касаемся самых пустячных и случайных тем, обмениваемся наблюдениями о погоде, говорим о неудобствах, связанных с путешествием, наконец кто-то из нас считает уместным представиться, мы знакомимся, беседа становится более оживленной, и оказывается, что мы отлично понимаем друг друга; это обоих удивляет, но в конце концов выясняется, что тут нет ничего особенного, ибо мы — представители одной и той же профессии и каждый по долгу службы ежедневно имеет дело со смертью. Нас безумно забавляет такая необычная встреча, ведь не часто случается двум палачам ехать в одном купе, и мы затеваем интересующую обоих дискуссию на профессиональные темы, а основной нитью наших размышлений являются проблемы, испокон веков волнующие человеческий разум: проблема смерти, которая захватывает нас всякий раз, когда мы выполняем свою работу; проблема времени, жестокий механизм которого столь хорошо нам известен, ибо по-настоящему только мы являемся свидетелями того особого мгновения, когда в человеке полностью стирается граница между сознанием своего бытия и темным течением все уничтожающей смерти; необыкновенно интересная проблема человеческого достоинства, ибо мы знаем, как по-разному ведут себя наши жертвы перед лицом неотвратимой и неизбежной гибели — иногда они даже унижают нас своими жалкими попытками продлить хотя бы на минуту ту жизнь, которой так неумело, так расточительно и легкомысленно пользовались, что в конце концов оказались в наших цепких и твердых руках; но бывает также, что мы испытываем нечто вроде гордости, если нашей жертвой оказывается сильный человек, с иронической усмешкой наблюдающий за последними нашими приготовлениями, хотя смысл их для него совершенно очевиден, и случается, что нам даже порою жаль этого обреченного на уничтожение человека, а иной раз нас мучают угрызения совести, словно мы убили брата. Но это, конечно, еще не все, наша профессия ставит перед нами и другие вопросы, существует целый ряд иных столь же волнующих проблем, например выбор места и средств умерщвления, проблема орудий, которыми мы охотнее всего пользуемся, методов, которые чаще всего применяем…
Он умолк, а я, ни на секунду не выпуская револьвера из рук, сидел напротив и испытующе смотрел на его лицо, оно было как раз на уровне моего, глядел на его едва шевелившиеся губы, когда он говорил своим тусклым и бесконечно усталым голосом; все мое внимание было сосредоточено на его губах, я внимательно следил за каждым, даже самым незначительным их движением на этом мертвенно-бледном лице, неподвижном, как все его тело, безвольно покоившееся на кожаном диване купе первого класса, искал хотя бы малейший след волнения в его глазах, следил за блеском зрачков, оживлявшим плавное течение этого монолога, плывущего словно мягкая и убаюкивающая волна; на мгновение я перенес взгляд на его руки, слабо надеясь, что, может быть, они выдадут его и что-нибудь прояснят — иногда руки бывают более выразительными, чем глаза, и легче ускользают из-под контроля хозяина, — но руки недвижно и твердо упирались в бедра, как будто вовсе не принадлежали этому телу, а когда я снова уставился в его лицо, майор заговорил медленно и раздумчиво:
— Вы молчите? Почему? Может быть, полагаете, что не следует касаться вопросов о роли палача, роли жестокой и античеловечной, которую взяли на себя добровольно, правда отчасти принужденные к тому жестокостями войны? Ну что ж. Можем не говорить об этом. Хотя мужчины вообще-то охотнее всего рассуждают как раз о своих профессиональных делах. Однако можно принять и другой, не менее волнующий вариант для обсуждения. Представим, например, что мы оба — неустанно преследуемые и обреченные на смерть люди, которым лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств удалось дожить до этой минуты. Увлекательная тема, не правда ли? Мы — жертвы тупого тоталитаризма, для общества уже почти не существуем, но, несмотря на это, а быть может, именно поэтому, защищаемся изо всех сил, хотя уже совершенно изнурены такой борьбой. Все чаще нас охватывает разочарование и бессилие, вытекающее из чувства собственного одиночества в этом враждебном и отталкивающем мире, и тем не менее именно сейчас жизнь как бы приобретает для нас новые краски, время — новый ритм, каждое мгновение становится драгоценным, любая пора дня или ночи — бесконечно прекрасной, наши переживания приобретают большую остроту; мы похожи на смертельно больных людей, ожидающих дня, когда наконец прервется цепь их страданий; но мы не допускаем, чтобы хоть какая-то мелочь ускользнула из-под нашей воли, мы ревниво относимся к каждому часу и даже в пустяках действуем с достойным удивления усердием, ибо непрестанно растет наше убеждение в том, что все, что мы делаем, может оказаться последним делом нашей жизни; мы жадны к каждой минуте, наши чувства обострены, мы замечаем вещи в их действительном измерении и форме, незаметной для других людей, которые в слепой заносчивости похотливых и здоровых животных совершенно не считаются с таинственной сущностью смерти, хотя она и дремлет во всех нас уже с момента нашего зачатия, когда мы находимся еще в лоне матери…
— Каждый верит в то, что он не умрет.
— Вот именно, но разве можно представить себе нечто более абсурдное? Мы ведь прекрасно знаем, как все обстоит на самом деле, сталкиваемся со смертью каждый день, не говоря уже о том, что с самого рождения носим ее в себе и каждое мгновение приближает нас к окончательной развязке, наша судьба заранее предопределена, так или иначе, мы должны в конце концов умереть; однако всякий раз, когда мы отдаем себе в этом отчет, нас охватывает тревога — кажется, что та единственная жизнь, которая нам дана, будет попусту растрачена, лишена всякого очарования и смысла, и мы начинаем лихорадочно искать для себя места на этой земле, какую-то цель, которая оправдала бы наше существование. И при этом, конечно, совершаем великое множество ошибок, на каждом шагу спотыкаемся о собственное несовершенство, попадаем в тупики, из которых вроде бы нет выхода, но в конце концов выясняется, что все это было необходимо, наш личный опыт суммируется и растет, и только тогда мы начинаем постепенно открывать истинный механизм мира, значительно более простой, чем это могло бы оказаться на первый взгляд. Сначала нас это немного пугает, но мы и с этим осваиваемся, а когда находим наконец отвечающий нашей жизни ритм, когда определяются наши убеждения и взгляды, в один прекрасный день нас вдруг ждет жестокое потрясение. Мы оказываемся перед лицом совершенно новых фактов и проблем, наши воззрения подвергаются новому испытанию, мы начинаем их защищать, чтобы не очутиться в конфликте с собственной совестью, с собственным пониманием проблем мира, и попадаем в положение преследуемого зверя — обреченные на смерть, беспомощные и одинокие. Сколько же в связи со всем этим рождается сложностей, как часто только тогда, перед лицом различных, неожиданных и трудных, испытаний, подстерегающих нас чуть ли не ежедневно, мы получаем возможность по-настоящему убедиться, на что мы способны. Вы, конечно, по-прежнему молчите. А жаль. Тем самым вы налагаете на меня обязанность говорить за нас обоих, и это, бесспорно, значительно обедняет предложенную мною тему, ибо мои наблюдения и ваш нелегкий, но, несомненно, интересный опыт наверняка резко отличаются. Что же мне остается делать? Придется вести начатый разговор, дорога впереди длинная, а вы все еще — совершенно непонятно зачем — продолжаете пугать меня своим револьвером, хотя я вовсе не намерен давать вам повод проявить свою меткость, я верю на слово, верю, что вы относитесь к тому разряду стрелков, которые, так же как и я, никогда не промахнутся. Но мы отвлеклись от темы. Теперь вы сами видите, как меня обескураживает ваше упорное молчание, мне трудно сохранять ход мысли, а вы не хотите помочь. Но не будем отвлекаться, я ведь собирался говорить о нас, о людях обреченных, о людях-жертвах, которых случайное стечение обстоятельств столкнуло в одном купе скорого поезда, я собирался говорить о своих наблюдениях, они, быть может, хоть в какой-то мере совпадут с вашими, но ума не приложу, с чего начать. Мне в эту минуту приходит в голову великое множество проблем, суть которых сводится к таким односложным понятиям, как страх, борьба, полиция, оружие, пытка, тюрьма, ловушка, измена и, наконец, смерть. Не знаю, обращали ли вы внимание, что некоторые слова приобрели для нас особое значение, впрочем, я назвал только часть, все их даже перечислить невозможно, это заняло бы слишком много времени, но любое из них назойливо ассоциируется с какими-то ситуациями, в которых мы уже некогда оказывались или, что хуже, которые нам еще предстоят; это опасные слова, враждебные слова, мы их не любим и, будь это возможно, с радостью вычеркнули бы вообще из словаря. А есть еще слова-табу, мы произносим их неохотно, внутренне противясь, уже само их звучание вызывает в нас дрожь страха, не правда ли, чувство страха — одно из тех, с которым мы сталкиваемся повседневно, оно не покидает нас даже ночью, даже во сне, мы не в состоянии защититься от него, однако же и не позволяем ему овладеть нами до такой степени, чтобы чувствовать себя униженными. В последнее время все чаще приходится слышать разговоры о том, что жизнь не имеет смысла — и вы, наверно, сталкивались с этим, — но обратили ли вы внимание, кто высказывает подобные суждения? Чаще всего люди, которые никогда даже не пытались задуматься над сущностью жизни и не умели придать ей смысл. Именно среди них оказываются потенциальные самоубийцы, готовые при мало-мальски подходящих обстоятельствах проститься с миром; их особое пристрастие к крайним решениям — сомнительного свойства, ибо куда как легко уклониться вовремя от всякой ответственности за собственные ошибки, укрыться от конфликтов окружающего нас мира, от страха перед дальнейшим опытом, которого мы не в состоянии даже предвидеть. Но разве не в том именно вся прелесть нашего существования, что каждый следующий день является для нас тайной, что он несет с собой новые события, перед лицом которых мы только и можем по-настоящему узнать себя? Умереть всегда успеется, это всего лишь вопрос времени. Намного труднее жить, стойко держаться в этом полном ловушек и опасностей мире, отстоять в борьбе собственные позиции и не дать сломить себя превратностям судьбы. Все мы окружены врагами, обречены на смерть, одиноки — это верно, но, пока мы защищаемся, боремся за сохранение своего человеческого достоинства, жизнь имеет смысл. Разве я не прав?
— Да, — признал я с нетерпением. — Только я не понимаю, зачем вы со мной об этом говорите.
Майор улыбнулся:
— Нам всем так редко удается искренне поговорить о некоторых проблемах.
— Только поэтому?
— Нет. Мне интересно было также познакомиться с вашими взглядами.
— Это все?
— Нет, я говорил еще, чтоб убить время.
— Увы. Время убивает нас.
— Я употребил риторический оборот. Но вы ведь поняли, о чем шла речь…
— Вы прекрасно говорите по-польски…
Майор кивнул и снова улыбнулся.
— Люблю эту страну, — признался он. — Я родом из Вены, но до войны долго жил в Польше. Почти шесть лет. В Кракове я изучал славистику. Так же хорошо я говорю и по-русски.
— Вот как.
— В Польше у меня много друзей.
— Даже сейчас?
Он помедлил.
— Да, — ответил он, на мгновение задумавшись, — даже сейчас. Несмотря ни на что. Многих, правда, я потерял, но есть и такие, которые понимают ситуацию и по-прежнему поддерживают со мной дружеские отношения. Меня это радует. Я люблю вашу страну и полон уважения к ее народу, несломленному и гордому.
Я взглянул на майора с интересом, он меня тревожил, раздражал, я подозревал, что под этой изысканной и галантной маской вежливости кроется хищный игрок, лишь ожидающий удобного момента, чтобы бросить на стол все козыри; так я думал, но не придавал этому особого значения, ибо все еще имел над ним перевес, а его монолог вызвал во мне только больше подозрений и недоверия.
— Это вам не удастся, майор, — тихо произнес я.
— Что?
— Усыпить мою бдительность.
Майор скривился.
— Ничего вы не поняли, молодой человек, — сказал он с горькой иронией. — Я мог вас уничтожить. Я все видел. Когда вы садились в вагон и я помогал вам поставить на полку чемодан, я знал, что вы поляк. И сразу догадался, что вы любой ценой стремитесь уйти от полиции. Я вам помог. Потом вы перешли в другой вагон. Должен сказать, это меня очень обеспокоило. У меня не было уверенности, что вы не выскочили из поезда, а в этом чемодане нет бомбы, которая может взорваться в вагоне. Я только ошибся насчет назначения этого груза. Но зато я уже знал, что вы сюда вернетесь. Достаточно было уведомить остальных пассажиров, моих земляков, и вагон этот стал бы для вас ловушкой. Однако я этого не сделал…
— Почему?! — воскликнул я в бешенстве. — Почему вы этого не сделали?!
— Вы спрашиваете об этом уже второй раз.
— Да.
Майор пожал плечами.
— Наверно, у меня есть на то свои причины, — ответил он мягко.
— Может, вы не сделали этого из-за своих польских друзей?
Он улыбнулся.
— И это также имеет значение, — тихо произнес он. — Я как раз еду к ним. Они пригласили меня на праздник. Вы понимаете, что это значит? Я проведу с ними сочельник.
— Боже мой, как трогательно! — сказал я с нескрываемой ненавистью. — Чертовы польские «патриоты» и слащавый сентиментальный немец за общим праздничным столом…
Майор побледнел, строго взглянул на меня, на мгновение мне показалось, что он пришел в ярость, но, видно, сдержался; теперь он сидел с низко опущенной головой, а когда вынимал сигарету и закуривал, было заметно, как дрожат у него руки.
«Проклятие, — думал я с удивлением. — Что за странный человек! А может, он и впрямь говорит правду? Но если так, его нельзя больше дразнить. Не стоит испытывать человеческую доброжелательность. Если провоцировать его и дальше, в конце концов в нем проснется зверь, и тогда все станет намного опаснее. Добрый немец, черт побери! — мысленно выругался я. — Добрые польские „патриоты“! Проклятые, слюнявые „патриоты“! Сидят себе дома и ждут немецкого майора, чтобы сесть с ним за рождественский стол, а тысячи порядочных ребят скитаются по свету в эту паскудную зимнюю стужу. Меня тоже ждут, — подумал я вдруг с волнением. — Но совсем по-другому. Терзаются тревогой, не зная даже, вернусь ли я вообще. Ни у меня, ни у них никогда не было уверенности, встретимся ли еще раз. Милые, дорогие мои! Как я хотел бы сегодня побыть с ними или хотя бы еще раз в жизни увидеться. Девочки, наверно, наряжают елку. Мать их стоит на кухне и с тревогой думает обо мне. Ждет. Если вернусь — заплачет. Весь ее страх и все волнение выльются в слезах. „Патриоты“, — подумал я с ненавистью, — чертовы польские „патриоты“! И еще этот сентиментальный изолгавшийся немец, которому, видите ли, не с руки меня приканчивать — хочется со спокойной совестью сесть за рождественский ужин».
— Прошу извинения, майор, — неожиданно для себя сказал я. — Мне не следовало так говорить.
Майор молчал. Он посмотрел на меня потухшим взором.
— Мне понятна эта ненависть, — тихо произнес он. — И я вовсе ей не удивляюсь.
— Я выйду на ближайшей остановке.
Он кивнул, а потом сказал:
— А я думал, вы едете в Краков.
— Нет, — соврал я. — Не в этот раз.
— Сейчас будет туннель?
Я взглянул на часы.
— Да. Через несколько минут мы должны быть на месте.
— Что вы будете делать, если на вокзале облава?
— Не знаю, — ответил я раздраженно. — Никогда не задумывался над тем, что может случиться. В конце концов как-нибудь выйду из положения.
— Понимаю.
— В каком кармане у вас пистолет?
Майор кивком головы указал наверх, туда, где на полке виднелись два кожаных чемодана.
— Пистолет вместе с поясом лежит между чемоданами.
— Не в кармане? — удивился я.
— Я же вам сказал, — нехотя ответил майор. — Впрочем, можете проверить.
Лениво встав с места, я бросил взгляд на полку, где в глубине заметил пояс, кобуру и торчавшую из нее рукоятку парабеллума.
— Порядок, — бросил я, слегка смущенный. — Надо было сказать об этом с самого начала. Я думал, что пистолет у вас в кармане.
— Нет.
— Ну вот и хорошо.
Поставив пистолет на предохранитель, я сунул его во внутренний карман пальто, снова уселся на место и поудобнее откинул голову на мягкую спинку дивана. Я чувствовал себя бесконечно усталым, какая-то сонливая леность охватила меня, и я с большой неохотой думал о том, что через минуту придется уйти из этого купе, но ничего не поделаешь, создавшееся положение дольше затягивать нельзя.
«Все с самого начала шло кувырком, — думал я. — Монтер уже выдохся, из-за него мы все чуть не влипли сегодня. Еще месяц-другой такой работы — и парень непременно попадется. Все это слишком затянулось. Ни у кого уже нервы не выдерживают. Если этот проклятый немец меня обманул, я прикончу его. Если он задумал отдать меня в руки полиции, то выйдет вслед за мной на перрон, тут я его и прикончу».
Я смотрел на майора, который по-прежнему неподвижно, с бесстрастным видом сидел напротив меня и, приоткрыв заслонявшую окно темную занавеску, глядел на белизну мелькавших за окном сугробов, нанесенных непрекращавшейся метелью. Потом за окнами исчезла эта яркая белизна, поезд мчался во мраке, а стук его колес вдруг ослабел и стал глуше.
— Въезжаем в туннель, — сказал майор. — Через несколько минут будет станция.
Встав со своего места, я снял с полки тяжелый чемодан, поставил его около двери, но из купе в коридор не выходил, ждал, пока поезд не остановится. Колеса стремительно застучали на стрелках, донесся пронзительный гудок паровоза — мы подъезжали к станции.
Я повернулся к майору.
— Я выхожу. Если вы выйдете за мной, я сразу пойму, что это значит. Предупреждаю вас, чтобы не было недоразумений.
Майор кивнул.
— Прощайте, — холодно ответил он. — Я солдат. И так же, как вы, не выношу полиции. Может, хоть это убедит вас, что у меня нет никакой охоты заниматься всем этим делом?
— Нет, — засмеялся я, — нет, майор. Мне никому нельзя верить. Вы меня понимаете?
— Да.
— Поэтому и прошу не выходить из вагона. Я могу это неправильно истолковать.
— Хорошо. Учту.
— Можете рассказать о нашей встрече своим польским друзьям, — сказал я не без язвительности. — Наверно, это их страшно рассмешит.
— Вы лучше подумайте о себе, — глухо ответил майор. — Перед вами дорога. И никогда не знаешь, что может случиться.
— Вы правы, — согласился я. — Прощайте. Не забуду о предостережении.
Майор не отозвался, он смотрел на меня, насупив брови, но на лице его я не заметил злобы; оно выражало лишь усталость и горечь.
Без особых осложнений я вернулся на свое прежнее место, в купе польского вагона, и снова очутился в невероятной толчее, среди деревянных скамеек, чемоданов и напирающих со всех сторон пассажиров; духота здесь была страшная, а нетерпеливые и раздражительные от усталости люди немилосердно толкали друг друга, и все время вспыхивали ссоры. Я стоял между двумя рядами сидений, недалеко от входа, а на моем чемодане сидела девушка, которую мне с трудом удалось втащить в переполненный вагон; за окном виднелись темные силуэты мужчин, ехавших на подножках и державшихся за поручни, снег уже перестал падать, но ветер не стих, я понимал, каково им там, и то и дело с тревогой поглядывал в окно, пересчитывал темные неподвижные фигуры съежившихся людей, проверяя, все ли уцелели под натиском ледяного порывистого ветра. В какой-то момент пассажиры принялись напирать в сторону двери с такой силой, что столкнули девушку с чемодана, и она, теряя равновесие, всей своей тяжестью навалилась на меня, потом с трудом встала на ноги, и я почувствовал ее быстрое, прерывистое дыхание.
— Боже мой! — закричала она в ужасе. — Отодвиньтесь от двери, а то вас вытолкнут из вагона!
Ухватившись рукой за железную скобу, поддерживающую полку, я ласково ей сказал:
— Не бойтесь. Не выпадем.
Возня и галдеж в купе не прекращались, девушку толкнули в спину так сильно, что наши лица на мгновение сблизились.
— Извините, — шепнул я ей и крикнул во мрак неосвещенного купе: — Что у вас там творится, черт побери?!
— Бабе приспичило! — откликнулся тотчас из толпы чей-то голос. — В такой давке!
— Дайте ей горшочек! Люди, у кого есть подходящая посудина?
В купе раздался взрыв смеха.
— Чтоб тебе сдохнуть, дурень! Вздумал надо мной смеяться?
— А вы не можете потерпеть до станции?
— Я уже два часа терплю. Мочи нет.
— Люди! Сердца у вас нет! Дайте женщине какую-нибудь посудину!
— Бутылка устроит?
— Бабе бутылка не годится. Лучше бы кастрюлю.
Снова раздался громкий смех, а потом в темноте послышался звук пощечины.
— Вы это бросьте! Ишь размахалась!
— Молчи, ублюдок паршивый! Я тебе покажу, как над женщиной измываться!
— Я тебе не «ублюдок»!
— А то кто же?
— Эй, баба, заткнись!
— Я тебе покажу «бабу»! Вот вернусь — еще не так получишь. Чтоб тебе до места не доехать, хулиган проклятый!
Некоторое время еще продолжалась глухая возня, но в конце концов шум и толчея улеглись, пассажиры вернулись к прерванным беседам и вагон наполнился монотонным говором.
— Боже! — вздохнула девушка. — Какими недобрыми стали люди.
Я молча взглянул на девушку, ее измученное и бледное лицо было похоже на сонное и грустное личико усталого ребенка. Из-под меховой шапочки выбивались непослушные локоны мягких золотистых волос, на какую-то секунду, когда она повернула голову, они коснулись моих губ.
— Далеко едете? — спросил я шепотом.
— В Краков.
— Я тоже, — сообщил я. — Вы живете в Кракове?
— Да. С начала войны.
— А до войны?
— Что — до войны?
— Где вы жили?
— В Варшаве.
— Мне нравится этот город.
— А мне нет.
— Почему?
— Я потеряла там отца и двух братьев.
— В Кракове вы живете с матерью?
— Нет. Мать я потеряла еще в тридцать девятом. Во время бегства, — объяснила она с удивившим меня спокойствием.
Послышался гудок паровоза, я выглянул в окно и увидел темные, уцепившиеся за поручни фигуры, белое бесконечное поле, снег, бешено клубившийся у самых колес мчавшегося поезда.
— У меня тоже нет семьи, — сказал я. — Так же, как у вас.
Вдруг я почувствовал, как девушка доверчиво и мягко прижалась ко мне всем телом, склонив голову на мое плечо. В первое мгновение мне показалось, что в этой духоте и давке ей стало плохо, но когда она подняла свое спокойное и чистое лицо, меня неожиданно захлестнул прилив огромной нежности, захотелось коснуться ее щек, провести рукою по волосам, но я не сделал этого, ведь она могла неправильно истолковать этот мой порыв и почувствовать ко мне недоверие.
«Во всем виновата война, — подумал я. — И усталость, и отчаяние, и страдания, и страх, да еще постоянная неуверенность в завтрашнем дне. Люди стали плохо относиться друг к другу, но ведь не все. Скоро война кончится. Ждать осталось недолго. Вслед за зимой приходит весна, а с нею возвращается надежда. Эта девушка молода. Забудет. Так же, как и я стал забывать».
Подумав об этом, я неожиданно понял, что не смогу в эту минуту представить себе лица умершей матери, и мне стало не по себе.
«До сих пор это мне всегда удавалось, — признался я себе с горечью. — Всегда. Стоило лишь захотеть — и я отчетливо видел ее лицо. Стоило только закрыть глаза и подумать о ней. А теперь этого недостаточно. Время делает свое дело, оно стирает даже то, что хотели бы помнить всю жизнь».
— Далеко еще до Кракова? — тихо спросила девушка.
Я взглянул на часы.
— Через полчаса должны быть на месте.
— Вы едете к родным?
— Нет. Я же вам говорил — у меня нет семьи.
— Я имела в виду дальних родственников. Всегда есть какие-нибудь дяди или тети, к которым можно приехать…
— Нет. В Кракове у меня нет никаких родственников.
Она беспомощно покачала головой и стала смотреть через мое плечо на исчезавшую за окном поезда серебристую и расплывчатую полоску земли.
— Это, может, даже лучше, — сказала она задумчиво. — Лучше, что никого нет.
— Почему вы так думаете? — удивился я.
— Тогда ничто не напоминает о прошлом, — ответила она с грустью. — Особенно в такой вечер, как сегодня. Сочельник… Это слово вызывает столько воспоминаний. В таком положении, как я, на человека временами накатывает что-то такое страшное, чему и названия не подберешь. Только среди людей по-настоящему понимаешь, что ты потерял. Боже мой! Боюсь, я уже никогда в жизни не буду радоваться праздникам. В эту минуту я думаю о сочельнике с ненавистью…
— Вы все это забудете, — отозвался я ласково. — Наверняка забудете.
— Что?
— Все, — пояснил я. — Со временем в человеке умирает все — и дурное, и доброе. И это хорошо. Иначе люди просто сошли бы с ума…
Да, — шепнула она. — Возможно, вы правы.
Я улыбнулся. «Ты слишком мало живешь на свете, девочка, чтобы рассуждать об этом, — подумал я. — Когда-то я думал точно так же, а ведь забыл. И так же, как ты в эту минуту, ненавидел весь свет и людей. Я чувствовал себя обворованным. Словно богач, у которого в один прекрасный день украли все состояние. И мне казалось, что для меня уже ничто не имеет смысла в этом мире, вдруг опустевшем и враждебном. Я ненавидел и убивал. На первых порах меня это устраивало. Я думал даже, что нашел в этом себя, беру реванш за все причиненное мне и моим близким зло, но вскоре обнаружилось, что я заблуждался. Убийство никогда не очищает человека. Оно еще сильнее обостряет чувство опустошенности, и приходишь к убеждению, что вокруг нет ничего постоянного. Мы все умрем. Мы умираем ежедневно. Если бы ты, девчонка, знала, каким будет твое лицо через два десятка лет, ты бы сейчас чувствовала себя еще хуже. Зачем обманываться? Мы неизбежно движемся к предназначенному, даже не замечая пути, по которому бредем словно слепцы. Сегодня мне дважды угрожала опасность, а ведь все, что я пережил, было лишь прихотью судьбы, она любит насмехаться над нами, когда мы совсем этого не ждем. Но беспомощнее всего человек перед лицом времени. Никогда не известно, что принесет ближайший час. Несмотря на это, мы все же продолжаем свой путь, по-прежнему надеясь осуществить наши намерения. Это придает нам силы, а они нам так нужны, чтобы справиться с жизнью. Надежда! Надежда… Самое худшее, что было сегодня, уже позади. Я все-таки доберусь со своим грузом до места».
— Как вас зовут?
Она внезапно отодвинулась и недоверчиво посмотрела мне в лицо.
— Почему вы об этом спрашиваете?
— Не знаю, — признался я искренне. — Сам не знаю почему.
Первый раз за все время девушка рассмеялась.
— Какой вы смешной, — сказала она мягко. — Меня зовут Эва.
— Красивое имя.
— А вас?
— Что?
— Как вас зовут?
— Алик, — быстро ответил я. — Просто Алик…
— Это сокращенно. А полностью?..
Я молчал, думая, что же ей ответить, мне всегда становилось неловко, когда меня об этом спрашивали. Отвратительное имя. Единственное, за что я упрекал в душе свою мать, так это за то, что она так нарекла меня при крещении. Так звали, наверное, самого большого повесу среди всех святых. Альфонс — это имя неизменно ассоциировалось с самым позорным для мужчины занятием, я стыдился своего имени и не любил называться им, всякий раз при этом чувствуя себя так, словно признавался в своей принадлежности к презренному роду людей, больше того — меня не покидало ощущение, что и ко мне прилипла частица той грязи, которая связывается со словом «сутенер»; поэтому и сейчас я не в силах был произнести свое имя и молчал в наивной надежде, что девушка не будет настаивать на ответе.
— Знаю, — заявила она обрадованно. — Вас зовут Александр, правда?
— Возможно, — засмеялся я с облегчением. — Пусть будет по-вашему.
— Да. Александр — красивое имя.
— Я очень рад.
— Алик, — повторила она в раздумье. — Алик. Это звучит еще лучше.
— Что вы делаете в праздники? — спросил я быстро, чтобы переменить тему разговора.
— Ничего. Сижу дома.
— И никуда не ходите?
— Нет.
— В Кракове у вас нет ни друзей, ни знакомых?
— Нет.
Я отодвинулся от окна и посмотрел на Эву. Она красива, это я заметил еще тогда, когда помогал ей взобраться в вагон, но не это было главное — больше всего меня привлекало в ней какое-то особое выражение задумчивости и грусти, делавшее ее небольшое овальное личико по-детски беспомощным и печальным. Я все больше ценил в женщинах доброту и нежность — этих качеств мне самому постоянно не хватало, а потребность в них росла тем сильнее, чем чаще я оказывался в суровых переделках, порождавших во мне ненависть, беспощадность и какое-то бесконечное чувство внутренней опустошенности. Я как бы инстинктивно искал в людях доброту, во мне самом ее осталось очень немного, наверно, именно поэтому я так ценил это качество в других и, сталкиваясь с ним, становился совершенно безоружным.
— Мне хотелось бы еще когда-нибудь с вами встретиться, — сказал я тихо.
— В самом деле?
— Я говорю совершенно серьезно.
Она улыбнулась.
— Если вам этого хочется, можно договориться.
— Да, — поспешно произнес я. — Да.
— Ну так когда же?
Я сделал рукой неопределенный жест:
— Завтра, послезавтра…
— Завтра во второй половине дня.
— Хорошо.
— А где мы встретимся?
— В Сукенницах[17] или у почты, а может, на Рынке под елкой?..
— У главного почтамта, — сказала она шепотом. — В четыре часа дня…
— Хорошо. Буду ждать вас.
Мы улыбнулись друг другу. Я был доволен, девушка оказалась очень милой и не строила из себя невесть что, мне не пришлось ее долго уламывать, не нужно было объяснять, почему я хочу с нею встретиться, к моему предложению она отнеслась просто и естественно, и мне это понравилось. Я посмотрел на часы и, удивляясь тому, как быстро прошло время, выглянул в окно, перед глазами мелькнули темные глыбы строений, а через минуту и трубы фабрики — мы были уже в предместье Кракова. Пассажиры, видно, тоже поняли, что до вокзала недалеко, и вся людская масса сразу пришла в движение, каждый хватал свои чемоданы и узлы, пытаясь пробиться поближе к двери, кто-то зажег свечу, и из мрака вынырнули измученные и разгоряченные лица, неожиданно возникший в вагоне галдеж еще более усилился — в самом углу, возле огромной груды чемоданов двое мужчин с остервенением тузили друг друга, молча и неуклюже, в потасовке они столкнули свечу, и в купе снова воцарился мрак.
— Люди, — закричала какая-то женщина. — Люди! Побойтесь бога! Мало того, что вас немцы убивают, так вы еще сами бьете друг друга! Разве так можно?!
Эва стояла, прижавшись ко мне, а я заслонял ее, стараясь отпихнуть дерущихся, это продолжалось довольно долго, пока наконец, не вытерпев, я не гаркнул со злостью:
— Прекратите же, в конце концов, дьявол вис побери! Подождите, пока поезд не остановится!
Мой вопль подействовал: в темном купе драться было бессмысленно.
— Это уже Краков? — удивилась Эва.
— Да.
— Боже мой, как быстро летит время…
— Подъезжаем к вокзалу.
Поезд остановился у четвертого перрона, я вышел из вагона первым и тут же наскочил на расставленных вдоль всего поезда полицейских. У входа в туннель я заметил еще патрули СД, жандармерии и агентов гестапо в штатском, хотел было вернуться в вагон, но не смог — ринувшиеся к выходу пассажиры уже забили весь проход, я невольно попятился и поймал удивленный взгляд Эвы, которая стояла и ждала меня. Я направился в ее сторону и на ходу бросил:
— Не подходите ко мне!
Она покорно кивнула, в ее глазах мелькнул страх; поспешно миновав ее, я смешался с медленно двинувшейся в сторону туннеля толпой. У лестницы образовался затор, немцы задерживали всех мужчин с большим багажом и под вооруженным конвоем отсылали на другую сторону перрона. Было ясно, что идет тщательная проверка, я нерешительно потоптался на месте, а потом быстро повернул назад и, пробиваясь сквозь парализованную от страха толпу, ринулся в обратную сторону, но, не пройдя и нескольких метров, вынужден был снова остановиться — полицейские патрули то и дело врывались в толпу и выхватывали из нее мужчин, казавшихся им подозрительными.
Я понимал, что в этой ситуации мне будет нелегко выбраться со станции; можно, конечно, бросить чемодан и удрать, не думая о грузе, документы у меня были в порядке, во всяком случае, достаточно надежные, чтобы пройти контроль, однако я медлил, надеясь, что, может, удастся перебраться на соседнюю платформу, и, сделав шаг-другой, глянул туда, но и там было полно вооруженных полицейских; тогда я снова повернул в сторону туннеля и уже было кинулся вперед, как вдруг передо мной вырос здоровенный детина в кожаном плаще и взял меня за плечо.
— Halt![18] — крикнул он. Я чувствовал, что бледнею, на этот раз я уже точно попался, и терять мне нечего.
— Ausweis wollen Sie?[19] — спросил я с притворной рассеянностью, лихорадочно думая о спрятанном на груди пистолете.
Я решил выстрелить ему прямо в физиономию, сунул руку во внутренний карман пальто, пальцы уже коснулись рукоятки пистолета, как вдруг страшный удар в лицо отбросил меня в сторону, прямо на стенку вагона; я прислонился к ней, но тут последовал еще удар и еще, у меня потемнело в глазах, я осел на землю и, лежа с закрытыми глазами, почувствовал во рту соленый вкус крови. Я был так ошеломлен, что ничего не мог понять из того, о чем вокруг меня говорили, а когда наконец открыл глаза, с удивлением увидел наклонившееся надо мной багровое от злобы лицо майора и только тогда понял, что это он так орал надо мной, это он в тот самый момент, когда гестаповец неожиданно преградил мне дорогу, вдруг что было силы хватил меня кулаком, а теперь стоял, направив на меня пистолет.
— Du Schweine Pole! — рявкнул он с яростью и пнул меня ногой в зад. — Aufstehen! Aber schnell![20]
Я с трудом поднялся, из разбитого носа текла кровь и капала на полы пальто, тут же застывая черными сгустками; с удивлением я взглянул на свои измазанные кровью руки и лишь потом перевел взгляд на немцев, ведущих весьма оживленную беседу.
— Может, вам чем-нибудь помочь? — спросил гестаповец у майора.
— Спасибо, я справлюсь сам.
— Этого мы задержим.
— Нет, — решительно заявил майор. — Сначала он отнесет мои вещи в гостиницу. А потом я позвоню в полицию…
— Гостиница здесь недалеко.
— Да, — ответил майор. — Знаю. Я уже в ней останавливался.
— Надеюсь, вы справитесь с этой скотиной…
— Можете быть уверены!
Гестаповец почтительно поклонился майору.
— Бери чемоданы! — крикнул тот. — Пошли.
Беспрепятственно пройдя все кордоны, мы наконец оказались в туннеле. Я шел впереди, шатаясь, словно пьяный, под тяжестью двух увесистых чемоданов, а майор следовал за мной чуть справа, ни на секунду не выпуская из рук револьвера: мы миновали по пути несколько жандармских патрулей, я видел их удивленные взгляды и иронические улыбки, должно быть, я был хорош с окровавленной физиономией, майор приветствовал патрулей коротким гортанным «heil», а жандармы вытягивались перед ним в струнку, от усердия громко стуча подкованными каблуками сапог.
«Если он выведет меня с вокзала, я прикончу его, — думал я, постепенно приходя в себя. — Даже если это мне будет стоить жизни».
Я уже успел опомниться от полученных ударов и снова мог спокойно размышлять, кое-какое время в запасе у меня еще было; скорее всего, полагал я, майор имеет в виду расположенную неподалеку от вокзала гостиницу на Пиярской улице.
«Прежде чем доберемся до места, я найду какой-нибудь способ выпутаться».
Мы дошли до конца туннеля, теперь нужно было подняться по ступенькам; у входа с одной и другой стороны я снова увидел полицейские патрули.
«Они окружили весь район вокзала».
На середине лестницы, где-то на высоте первого этажа, я остановился, поставил на ступеньку чемоданы и с облегчением распрямил наболевшую спину, тяжело дыша, хватая воздух широко раскрытым ртом, так как в носу запеклась кровь. Сверху на меня подозрительно поглядывали жандармы, я чувствовал на себе их пытливые и недоверчивые взгляды.
«Не сейчас. Сначала надо выйти отсюда».
— Скорей! — крикнул майор со злостью. — Скорее, говорят тебе, если не хочешь, чтобы я еще раз пересчитал тебе ребра…
«Не успеешь. Я прикончу тебя раньше, как только мы выйдем отсюда. Твоя самоуверенность тебя погубит».
Я поднял чемоданы и двинулся по лестнице, майор — по пятам за мной; когда мы миновали последних часовых и вышли на привокзальную площадь, я сразу заметил множество крытых грузовиков и еще один полицейский кордон, а тут же за ним безмолвную и неподвижную толпу, напряженно ожидавшую своих близких, задержанных на перроне, услышал гул возбужденных голосов, а какая-то женщина при виде моего окровавленного лица заохала:
— Ах, боже мой, боже! Ах, боже, боже! Ах, боже милостивый!..
— О господи! Ну и разукрасили его!..
— Заткнись, дурак! Лучше бы помолчал…
— Проклятые негодяи! Нет на них управы!
Люди расступались перед нами, я видел вокруг испуганные лица, выражавшие ненависть и сочувствие.
«Ужасно глупо я, наверно, выгляжу. Вся физиономия и пальто в крови».
Мы ступили на тротуар и шли по самому его краю, вдоль стены деревянного барака.
«Он так уверен в себе, что не отобрал у меня даже оружия. Это его и погубит. Обе руки у меня заняты, но я все равно его прикончу».
Я оглянулся на майора, он по-прежнему шел за мной с правой стороны.
«Брошу ему под ноги чемодан. Он споткнется, и тут я его убью».
Мы повернули за угол барака и, обойдя стоявший у обочины грузовик с потушенными фарами, свернули на улицу, ведущую на Пиярскую, и чем больше отдалялись от вокзала, тем сильнее меня охватывало возбуждение и нетерпение, желание скорее покончить со всем этим, но я старался взять себя в руки, чтобы он раньше времени не догадался о моих намерениях, и лишь чуть ускорил шаг, понимая, что мне легче будет привести в исполнение свой замысел, если майор на быстром ходу со всей стремительностью споткнется о чемодан.
«Еще не сейчас. Еще несколько метров».
Я услышал за собою смех и с удивлением оглянулся.
— Не повезло тебе, а? — спросил майор с искорками иронии в глазах. — Вот и конец приключения. Говорил я, что это может плохо кончиться.
— Что делать! Попался. Придет время, и ты получишь свое, подлюга…
— О, не так скоро!
— Все равно сдохнешь…
— Ты раньше.
— Это мы еще посмотрим.
— Не доживешь и до утра.
— Дерьмо!
— Тебя прикончат.
— Но не в эту ночь.
— Прикончат тебя, — засмеялся майор. — Я знаю, как это делается.
— Плевать мне на них. Можешь им это сказать.
— Сам скажешь!
— Я им еще не то скажу, скотина!
— Ты твердый орешек, да? Но хватит ли сил выдержать все до конца? Они найдут способ превратить в тряпку и такого пижона, как ты.
— Обо мне не заботься. У меня хорошая школа.
— Не вздумай бежать, — предостерег майор и снова засмеялся. — За каждым углом тебя ждет смерть.
— Финиш у нас один. Только неизвестно, кто придет скорее.
— А неприятно умереть в такую ночь?
— Я был к этому готов. Умереть можно и в канун рождества. Но и ты, подлец, тоже в конце концов сдохнешь!
Мы приближались к углу Пиярской.
«Сейчас. Сейчас брошу ему под ноги чемодан».
— Стой! — крикнул майор.
Я тихо выругался, однако, чтобы не вызвать у него подозрений, послушно остановился, обернулся, поглядел на пустую, засыпанную снегом улицу и заметил грузовик — тот самый, мимо которого мы прошли на углу Вокзальной площади, — он медленно и тихо, с потушенными фарами полз вслед за нами; я глянул на огромные и мрачные, с затемненными окнами дома на противоположной стороне улицы, в квартирах этих домов, наверно, как раз сейчас люди садились за праздничные столы.
«Черт бы их всех побрал!»
Я повернулся к майору и спросил с нетерпением:
— Чего ждем?
— А куда ты спешишь, приятель?
— Давайте кончать эту игру, — сказал я. — До гостиницы уже недалеко…
А грузовик все приближался, я заметил двух парней, которые стояли на подножках по разные стороны кабины, держась за дверцы, и ждал, когда они проедут, их присутствие расстраивало мои планы.
«Они едут так, будто в кабине не нашлось места».
— Да, — серьезно сказал майор. — Кончим эту игру. Вы свободны. Можете идти домой.
Я отвел взгляд от грузовика и, пораженный, уставился на майора.
— Пришлось вас ударить, — спокойно объяснил он. — К сожалению, не было другого выхода. Надеюсь, вы на меня не в обиде. Впрочем, я действовал только в ваших интересах. Согласитесь, что ситуация была довольно сложная. Мне удалось, однако, убедить сотрудника гестапо, что вы — вор, а чемодан, который доставил вам столько хлопот, принадлежит мне. Конечно, он мне сразу же поверил. Тем более что я не жалел оплеух…
Я только молча кивнул головой, еще не совсем доверяя ему.
— Проклятие! — выругался я. — И долго вы будете таким образом забавляться?
— Можете идти домой, — тихо произнес майор. — Я же сказал, что помогу вам.
— Да, но это было в поезде.
— Вы свободны.
Я наклонился и поднял свой чемодан.
— Вы спасли мне жизнь.
Майор молчал.
— И все же вам не следовало так говорить со мной, когда мы вышли из вокзала.
— Я говорил это не всерьез.
— Вы играли с огнем.
— У меня вовсе не было намерения затягивать эту игру.
— К счастью…
Грузовик неожиданно затормозил, не далее чем метрах в десяти от нас, я оглянулся и заметил бегущих в нашу сторону людей, я сразу узнал их: это были Рысь и Серый.
— Ребята, не стреляйте! — закричал я сдавленным голосом. — Не стреляйте, ради бога!..
Но было уже поздно, раздались два коротких, сухих, как удары бича, выстрела, и майор бесшумно осел на тротуар. Его пистолет глухо стукнул о мостовую, а слетевшая с головы фуражка покатилась по обледенелому тротуару и застряла в сугробе.
— Скорее, Хмурый! — крикнул мне Серый. — Давай чемодан!
Я стоял неподвижно и, тупо уставившись на майора, пытался разглядеть на его лице хоть какие-нибудь признаки жизни.
— Хмурый! — заорал Рысь. — Поторопись!
Я поднял парабеллум майора и только потом взял чемодан; с помощью Серого мы втащили его в машину, забрались сами под брезент, и грузовик резко рванул с места.
— Чисто сработано, а? — заговорил дрожащим от волнения голосом Рысь.
— Да.
— Не надеялся небось, что мы тебя встретим.
— Нет, — ответил я. — Нет.
— Что с тобой, парень? — спросил Серый. — Никак не опомнишься?
— Да. Не выходит из головы.
— Мы прибыли в самый раз, верно?
— Да.
— Ты уж, наверно, крест на себе поставил?
— Ты угадал, друг.
— На этот раз дело и вправду выглядело скверно.
— Скажи, Хмурый, как это ты выбрался с перрона?
— Оставь меня в покое, Рысь.
— Что это с тобой, приятель? — снова спросил Серый. — Ты выглядишь так, будто только что похоронил брата.
— Я думал, на этот раз уже не выкарабкаюсь.
— Но мы здорово разделали этого фрица.
— Да.
— Куда он тебя вел?
— В гостиницу.
— Зачем?
— Я должен был отнести его чемодан.
— Это он так разрисовал тебе физиономию? Вся в крови.
— Да.
— На перроне была заварушка?
— Мне немного от него влетело. У майора был тяжелый чемодан, а я не хотел нести его в гостиницу.
— Смешная история, ей-богу. Молодчик сам напросился.
— Это меня спасло. Иначе бы я не выбрался с перрона. Вы же видели, что там творилось.
— Повезло тебе, брат.
Рысь прыснул со смеху.
— Хорошо, что мы тебя поджидали.
— Конечно.
— У меня дьявольский нюх, — буркнул Серый. — Я как чуял, что сегодня может что-то произойти. Весь день был сам не свой. Места себе не находил…
— В конце концов я как-нибудь выбрался бы.
— Сейчас ты в полной безопасности.
— Да.
— Но как будто и не рад. Что случилось?
— Ах, ничего, — медленно и рассеянно бросил я. — Все еще думаю об этой истории. Здорово вы это провернули…
Меня ждали к ужину. Обычно я проводил сочельник в доме пани Марты, но уже второй раз за последние годы мы садились в этот вечер за стол с большим опозданием. Когда я добрался до места, было около двадцати двух часов, приближался комендантский час, а этажом выше, над квартирой пани Марты, где жила семья фольксдойча, уже несколько часов шла дикая попойка, и от грохота сапог разгулявшихся солдафонов сыпалась штукатурка. Вот уже четвертый сочельник подряд буйствовали напивавшиеся до бесчувствия эсэсовцы, но на нас это не производило никакого впечатления, их соседство перестало нас беспокоить, мы привыкли к нему, как, скажем, к присутствию крыс, которые в летнюю пору выбирались из подвалов и свалок во двор старого дома, заполняя его пронзительным писком и отвратительным шорохом своих тел. Сейчас была зима, нашествие крыс прекратилось, но в квартире фольксдойча по-прежнему продолжались попойки, на которые мы уже перестали обращать внимание.
Когда я вошел в столовую, посредине закрытого белой скатертью стола, между тарелками и столовыми приборами, дымилась миска грибной лапши, девочки, встав со своих мест, молча ждали, когда мать подойдет к ним с облаткой, чтобы принять от них поздравления и высказать свои, а я остановился у ведущей на кухню двери, глядя на высокую, до потолка, ель, украшенную разноцветными ярмарочными блестками. Пани Марта делилась облаткой со старшей дочерью Люцией, я слышал их взволнованные голоса, и волнение это постепенно передавалось и мне, хотя я даже не смотрел в их сторону; в эту минуту мне хотелось только, чтобы все как можно скорее кончилось, я всегда больше всего опасался именно этой, столь тягостной для меня, минуты, поднимавшей в моей душе пласты воспоминаний о счастливых и беззаботных детских годах, о семье, которой у меня уже не было, о доме, который я утратил, ведь моя комнатка на мансарде, в другом конце города, была всего лишь тесной мастерской, едва вмещавшей мои мольберты, полотна и книги; но, хотя она была также и моим убежищем и тайником для оружия и боеприпасов, в этот вечер я думал о ней с неприязнью и был рад, что сегодня уже не нужно туда возвращаться. Теперь пани Марта делилась облаткой со средней дочерью Францишкой, я слышал их голоса с нотками еле сдерживаемого плача, но не смотрел на них, мой взгляд блуждал по тяжелой, уцелевшей еще со времен первой мировой войны дубовой мебели, по увешанным узорчатыми коврами стенам; прямо напротив двери, возле которой я стоял, рядом с длинным буфетом висели на стене две картины Яксы — выдержанный в розовых тонах морской пейзаж и портрет цыганки, два претенциозных полотна, написанные без малейшего чувства цвета и вызывавшие раздражение, если на них смотреть долго; я перевел взгляд на заставленный стол и только теперь заметил на нем лишний прибор. Пани Марта поздравляла младшую дочь Юлию, через минуту настанет моя очередь; уже при одной этой мысли мне сделалось нехорошо, меня охватила какая-то неловкость, словно надо было публично исповедоваться; я не был уверен, что в последний момент не поддамся тому волнению, с которым так упорно боролся, чувствовал себя мерзостно и боялся, что не сумею сдержать себя. Но когда эта минута наступила и пани Марта подошла ко мне с облаткой, я низко наклонил голову и, не глядя ей в лицо, быстро пробормотал несколько слов, вполне сознавая, что звучат они сухо и неискренне, хотя я был по-настоящему привязан к этой женщине, которая по доброте своей пыталась заменить мне мать и дом которой, где я проводил большую часть своего свободного времени, был открыт для меня в любое время дня и ночи. Пани Марта, однако, восприняла все как должное и ограничилась коротким пожеланием, не касаясь того, что могло причинить мне боль, за что я был безмерно ей благодарен, и, только когда я поцеловал ее натруженные руки, сердечно сказала:
— Очень рада, Алик, что ты сегодня с нами.
— Я тоже.
— Думала, что ты уже не придешь.
— Пришлось вовсю торопиться, чтобы успеть до комендантского часа.
Подойдя к девочкам, я молча поцеловал их, уклонившись тем самым от обязательных пожеланий, и мы сели за стол.
— Вы еще кого-нибудь ждете? — спросил я, глядя на лишний прибор и пустой стул.
— Нет, — ответила пани Марта и, уловив мой взгляд, добавила: — Ах вот почему ты спросил! Это место для всех тех, кто одинок и кто в этот вечер уже не может быть с нами.
— Понимаю.
— Это место для тех, кто умер, — сказала Юлия. — Ты не знал об этом, Алик?
Я взглянул на сидящую напротив девочку и отрицательно покачал головой, меня снова охватила щемящая тоска, промелькнула мысль о майоре, я вспомнил его лицо, наш странный разговор и это путешествие в купе скорого поезда, а потом его неожиданную смерть, тяжесть которой по-настоящему стал ощущать только теперь. Поначалу меня так оглушило молниеносное развитие событий, что не было времени спокойно поразмыслить обо всем случившемся в этот день, в этот необыкновенный вечер; я счастливо избежал смерти, а быть может, даже чего-то пострашнее, чем смерть, — если бы попал в руки гестапо, там наверняка попытались бы вырвать у меня тайну груза, который я вез, — я был свободен, но не испытывал радости: в том, что мне еще раз удалось выскользнуть из расставленных на меня силков, была не только моя заслуга; я глядел на пустое место за столом и про себя ругался самыми похабными словами, какие только приходили в голову, лишь бы не поддаться волнению, не думать о минувших событиях, не вспоминать это лицо, слова этого человека, его грустную улыбку. Передо мною стояла тарелка с праздничным супом, грибной лапшой, попробовать которую у меня не хватало духу — казалось, я тут же расплачусь.
— Почему ты не ешь, Алик? — спросила с беспокойством пани Марта. — Отличный суп. Ешь, пока теплый.
— Алик, наверно, думал, что будет свекольник с ушками, — укоризненно отозвалась Юлия. — Говорила тебе, мама, приготовь борщ…
Я поднял над тарелкой голову, посмотрел на сидевшую напротив девочку и подмигнул ей. Юлия ободряюще улыбнулась мне:
— Ну, ешь, Алик. Размышлять будешь потом…
— Ладно, Мышонок, — ответил я. — Ты права…
— Мы так беспокоились о тебе, — сказала пани Марта. — Боялись, что не успеешь прийти до комендантского часа…
— Поезд опоздал.
— Я уже решила, что на вокзале облава.
— И это было.
— Боже мой! — вздохнула она. — Даже в сочельник не дают покоя. У них, должно быть, совсем нет сердца. И зачем только мучают людей? Ведь это так жестоко и глупо.
— Да.
— И много народу задержали?
— Почти всех, у кого был багаж. Проверяли очень тщательно…
— Но тебе удалось уйти?
— Помог случай.
— Боже мой! — вздохнула пани Марта. — Боже мой…
— Окружили весь вокзал. Все платформы…
— Как же ты сумел пройти? — спросила Юлия.
— Нормально, как обычно, через главный выход…
— И никто тебя не задерживал?
— Нет. Никто меня не задерживал. Я шел в обществе немецкого майора, которому нес чемодан. Жандармы, видя нас вместе, считали, что он нанял меня вместо носильщика. Таким образом мне и удалось выйти с вокзала…
За столом все повеселели, девочки смеялись, смеялась их мать, только я был по-прежнему серьезен.
— Тебе повезло, Алик.
— Да. Мне удивительно повезло.
— Расскажи подробнее, как это все было, — попросила Юлия.
— Стоит ли?
— Расскажи, Алик. Ужасно смешная история.
— Оставьте его в покое, дети, — вмешалась пани Марта. — Пусть хоть поужинает спокойно…
— Ладно, расскажу, — проговорил я тихо. — Расскажу вам все подробно, но только после ужина. Согласны?
— Хорошо, Алик.
Разговаривая с ними, я непрестанно думал о майоре, о том необыкновенном стечении обстоятельств и событий, которые позволили мне выпутаться из, казалось бы, безвыходного положения. Думал и о его многозначительном монологе, о том, что он говорил о палаче и жертве, но все еще никак не мог понять, что было нужно этому человеку, по-прежнему не понимал мотивов его действий, которые привели в конце концов к тому, что, спасая мою жизнь, он добровольно обрек себя на смерть, ибо уже с той минуты, как он подошел ко мне на перроне, с той самой минуты, как заявил гестаповцу, что багаж — его собственность, ему грозила смертельная опасность, ведь, если бы стало известно, что в чемодане, ему пришлось бы наравне со мной испытать последствия своего безрассудного и рискованного решения. Содержимое чемодана предопределяло как мою, так и его судьбу. Я думал обо всем этом, склонившись над тарелкой грибной лапши, а когда припоминал некоторые моменты минувшего дня, меня охватывала досада. До чего же нелепо я вел себя тогда, в купе поезда: зажав пистолет в руке, сидел напротив майора, подсознательно убежденный в своем проигрыше, и был глух к аргументам этого человека, безрезультатно пытавшегося убедить меня в том, что он мне не враг. Я отбрасывал все аргументы и не доверял ему; может, это было и правильно, но, несмотря на весь мой страх и тревогу, не следовало его оскорблять. Мне нужно было откликнуться на тот дружеский тон, который он стремился придать нашей беседе, быть может, тогда я больше узнал бы о нем и о причинах, побудивших его решиться на столь рискованный шаг, а главное, не случился бы такой неожиданный и печальный финал. Я был в значительной мере повинен в его смерти, весь смысл его поведения я осознал, лишь когда мы благополучно выбрались из оцепленного района вокзала, только тут вдруг — к сожалению, слишком поздно — я понял, почему до последнего момента он не обнаруживал своего истинного намерения и сохранял всю видимость человека, которого забавляет сам факт превосходства над противником, возможность в любой момент решить его судьбу. Теперь-то я знаю, что не это было единственной и самой важной причиной именно такого его поведения. Он решил преподать мне урок, предостеречь на будущее, а быть может, и показать, на каких шатких основах покоится наше существование, подкрепить фактом свой тезис о палаче и жертве. Я постепенно восстанавливал в памяти все сказанное им в поезде; в сущности, в его словах не было никаких откровений, но, если бы я не слышал всего того, о чем он так свободно говорил, я, наверно, так никогда и не сумел бы понять причин, управлявших им в тот момент, когда он обратился к крайнему аргументу в игре, которую мы затеяли с первой минуты нашей встречи и в которой, как мне казалось, последнее слово будет за ним. Впрочем, несмотря на столь трагичный для него финал, оно за ним и осталось, но об этом знал только я, и никто, кроме меня, никогда не узнает правды об этом событии, несущем в себе самые заурядные приметы времени — того времени, когда смерть появлялась неожиданно, а убийство из-за угла было будничным явлением. Я чувствовал себя, однако, в чем-то обманутым, даже одураченным — ведь я не хотел его смерти, хотя считал этого человека своим врагом; не хотел, чтобы он умирал; неожиданно меня осенило — я понял, что в этот вечер от наших рук погиб кто-то близкий, и в первый раз за последние годы осознал, что и
— Налить тебе еще супа? — спросила пани Марта.
— Нет. Спасибо.
— Нравится тебе наша елка?
— Очень. Кто ее украшал?
— Юлия.
— Красиво нарядила. В самом деле, чудесная елка!
Комнату наполнял запах хвои, острый и дурманящий аромат смолы, вызывавший в памяти лес, заснеженные горы и молодые перелески, поросшие кустарником склоны холмов, но этот запах неотъемлемо ассоциировался и с кладбищем, смертью, свежевыкопанными могилами и венками из сосновых и еловых веток с вплетенными в их зелень искусственными цветами. Я смотрел на деревце, а пани Марта с девочками убирала со стола суповые тарелки. Передо мной словно по волшебству появился графинчик с водкой, я улыбнулся, девчонки прыснули, а пани Марта весело заметила:
— Ну вот, наконец я вижу на твоем лице улыбку, Алик…
— Вы, конечно, раздобыли водку для меня, — сказал я. — Это лишнее. Я и так доставляю вам немало хлопот.
— Водку я получила в подарок от своего брата Михала, ты же знаешь, он работает управляющим в имении барона Гётца. Он был у нас вчера и привез немного продуктов. Если бы не он, не знаю даже, как бы я устроила сегодняшний ужин.
На столе появилось большое блюдо — пирожки с капустой, жареная рыба и заливное, я выпил сразу несколько рюмок водки, и настроение мое заметно улучшилось. Пани Марта тоже выпила две рюмки и, расчувствовавшись, вспомнила старые времена, юные годы, сочельники прошлых лет, на ее счету их было по крайней мере вдвое больше, чем на моем, рассказывала всякие забавные случаи из своей жизни, а потом стала вспоминать детские шалости своих дочерей — Люции, Францишки и Юлии; слушая ее, мы хохотали до упаду, и хотя эти истории не были для нас новинкой, сколько бы раз пани Марта к ним ни возвращалась, всегда находилась какая-то новая забавная деталь. Чаще всего героиней рассказов была младшая дочка Юлия, четырнадцатилетняя девочка, развитая не по годам, с живым воображением, впечатлительная и добрая и притом большой сорванец; Юлию я любил больше всех дочерей пани Марты. Я смотрел на ее худое овальное личико, светлые, как лен, заплетенные в две толстые косы волосы, и когда наши взгляды встретились, в ее глазах мелькнуло выражение такой преданности и поклонения, какое бывает только у влюбленной девушки. На меня вдруг нахлынула волна нежности к этой маленькой худенькой девочке, внимательно следящей за каждым моим жестом, отгадывающей самые сокровенные мои мысли, прислушивающейся к каждому моему слову, словно она собиралась открыть в нем будущий смысл собственного существования. Я рассмеялся, мне показалось смешным, что именно я стал объектом ее первой любви. Неожиданное открытие застало меня врасплох; я вдруг понял истинную подоплеку ее неустанных попыток привлечь мое внимание, попыток по-детски наивных, но уже полных неосознанной тоски по любви, — так вот в чем скрытый смысл ее ласковости, робких поцелуев и нетерпеливых вопросов, за ними стоит тревога за свою любовь; когда я все это понял, меня охватило смешанное чувство волнения и беспокойства, ибо я подумал, что эта девочка, почти ребенок, уже сейчас отмечена печатью страдания, она не отдает себе отчета в том, что меня нельзя любить, нельзя любить человека, судьба которого столь опасна и ненадежна, который в любую минуту может погибнуть. Да, но все это, однако, не мешает мне самому неустанно искать любви, думать о ней, стараться вызвать ее, хотя я отлично знал, как безрассудны и тщетны все мои усилия. Инстинктивно защищаясь от власти над собой ненависти и зла, в поисках равновесия и опоры я стремился к любви, потому что только любовь давала мне возможность почувствовать себя, хоть на время, в стороне от губительных страстей войны, истребляющих в нас все, что еще можно было бы спасти. В этих непрестанных поисках истинного чувства судьба подсовывала мне чаще всего лишь плоские интрижки, а они ничего мне не давали, разве что на какое-то время помогали отвлечься от жестокости военных будней; я никогда не хотел мириться с тем суррогатом любви, который не раз поспешно предлагали мне то под влиянием неожиданных импульсов, то в порыве жалости, — все это было совершенно недостойно и женщин, и меня, но в условиях тех лет мы часто довольствовались малым, хватали без разбора что придется, все равно как и где, напоминая своим поведением тех жалких старцев, у которых перед смертью осталось лишь одно желание — наесться досыта.
И вот опять я готов был начать все заново. В канун рождества Христова я познакомился в поезде с Эвой и, снова надеясь на что-то, условился с ней о встрече, а в этот же вечер открыл, что стал предметом первой любви четырнадцатилетней Юлии.
Я взглянул на часы: было уже пол-одиннадцатого; съел последний кусок рыбы, пани Марта налила мне еще одну рюмку удивительно терпкой водки, пахнущей можжевельником и какими-то неведомыми травами. Я взял рюмку, большую рюмку для вина, похожую на удлиненный цветок белой лилии, и долго вдыхал удивительный аромат напитка, потом осторожно отпил глоток, водка прекрасно согревала, и мысли становились прозрачными и на редкость ясными.
— Мы ужасно рады, что ты с нами, Алик, — сказала пани Марта. — Ты даже не догадываешься, как мы беспокоились о тебе…
— Знаю. Мне тоже очень приятно, что мы вместе.
— Съешь еще рыбы?
— Нет, спасибо.
— Я оставлю ее тебе на завтрак.
— Рыба отменная, особенно заливной карп.
— Я знала, что тебе понравится. Поэтому почти всю рыбу пустила на заливное, а кусочек поджарила…
— Боже мой, — пробормотал я в смущении. — Чем я заслужил такую доброту? Вы заботитесь обо мне, как о родном сыне…
— Я рада, что тебе хорошо. Мне всегда хотелось, Алик, чтобы ты чувствовал себя у нас как дома…
— Спасибо…
Со стола быстро убрали блюда, тарелки, ножи и вилки. Пани Марта принесла большую вазу с компотом из чернослива, а Юлия поставила передо мною салатницу с кутьей — любимое мое рождественское блюдо, которое на этот раз, как я догадывался, было приготовлено для меня. Растроганный и смущенный всеми этими знаками внимания, я еще раз сердечно поблагодарил пани Марту за такую приятную неожиданность, но она, многозначительно подмигнув мне, сказала:
— А кутью, Алик, готовила не я, а Юлия…
— В самом деле?
— Нет, — быстро произнесла Юлия. — Вовсе нет…
Я взглянул на нее — взволнованная и зардевшаяся от смущения, девочка сидела, низко опустив голову и крепко стиснув сплетенные пальцы, а когда я встал, чтобы подойти к ней, стремительно вскочила и убежала в кухню. Я хотел было пойти за ней, но пани Марта остановила меня.
— Сейчас вернется, — сказала она, и в глазах ее мелькнули веселые искорки. — Лучше оставить ее в покое…
Нехотя уселся я на свое место, положил на тарелку солидную порцию обильно политой медом пшеничной каши с маком и за едой то и дело поглядывал на дверь, ведущую в кухню, но Юлия не появлялась. В конце концов пани Марта, видно сочтя, что ее отсутствие слишком затянулось, встала из-за стола и вышла на кухню; из-за полуоткрытой двери доносился ее мягкий и ласковый голос и едва слышный голосок Юлии. Через минуту обе вернулись в комнату.
— Знаете, дети, чем мы теперь займемся? — весело спросила пани Марта. — Зажжем на елке свечи, потушим свет и будем петь коляды…
Девочки с радостью приняли это предложение. Юлия молча подала мне коробку спичек, а я, воспользовавшись этим, схватил ее за руку и поцеловал в щеку; при виде такого моего коварства мать и сестры Юлии весело расхохотались, но сама она ничуть не смутилась. Мой поцелуй девочка приняла совершенно спокойно, как нечто вполне естественное, и только ласково взглянула на меня; да и что тут удивительного, ведь наша дружба началась еще в те времена, когда Юлии было три года, а мне неполных двенадцать. Тогда я не раз целовал ее, так же как сейчас, а во время долгих прогулок, когда малышка уставала, брал ее на руки, и она нередко засыпала у меня на руках. К этому времени относится комический эпизод, из-за которого к Юлии навсегда пристало забавное прозвище; отлично помню тот осенний день; я чинил шнур от настольной лампы, пани Марта гладила белье, а Люция и Францишка готовили уроки; в квартире царила тишина, только из кухни время от времени доносилось позвякивание кухонной посуды, которую нечаянно задевала игравшая там девочка. Вдруг дверь распахнулась, на пороге появилась Юлия и в страшном волнении крикнула; «Мама, мама, иди посмотри, к нам в квартиру забралась огромная крыса!» Мы побежали на кухню, уверенные, что со двора в квартиру и в самом деле пробралась крыса, их там на помойке было великое множество, но увидели маленькую полевую мышку, которая при виде нас тут же улизнула. Переглянувшись, мы все весело рассмеялись, и только маленькая Юлия, казалось, не понимала причины нашего веселья, зато кличка Мышонок пристала к ней навсегда.
Я зажег на елке свечи, Юлия выключила электрический свет, комнату охватил полумрак, только веселые огоньки свечек излучали желтое сияние среди разноцветных шариков и лент серпантина. Я расположился в кресле рядом с пианино, на другое кресло села пани Марта, девочки примостились на кушетке; все мы сидели в полной тишине и, отяжелев после обильного ужина, сонно вглядывались в сияющую огнями елку, в серебристый наряд украшенного безделушками деревца, а мною все сильнее и сильнее овладевало сладостное чувство лености и покоя, всем своим существом я наслаждался этой чудесной минутой полного отдохновения. Я достал сигарету, закурил и посмотрел на Юлию — она сидела на кушетке, глядела на меня и улыбалась.
— Алик, сыграй нам на гармонике, — попросила она.
— Что сыграть?
— Ну, какую-нибудь песню.
— Не знаю, сумею ли. Я так давно не играл…
— А ты попробуй. Прошу тебя…
Отказать было трудно, тем более что Юлию поддержали обе сестры и пани Марта, хотя я отлично сознавал, чем эта игра может кончиться. Пани Марта уже разыскала гармонику, тщательно стерев с нее пыль, вручила мне, а сама снова села в кресло. И снова в комнате воцарилась такая тишина, что слышно было только легкое потрескивание свечей да вой метели за окнами. Мне было не по себе, я все не отваживался заиграть, какая-то тяжесть давила меня, а горло сводила судорога; я медлил, меня мучило смятение и беспокойство, так, наверно, ощущал бы себя любой человек, соприкоснувшийся с чьей-то смертью. Нелегко было превозмочь себя, но не могли же они ждать до бесконечности, и я робко повел мелодию хорошо известной песни «В ночной тиши». Никто не пел, в комнате по-прежнему царило молчание, я взглянул на пани Марту — она тихо плакала; я знал, что так оно и будет, но все же не предполагал, что эти тихие слезы, это молчание и сама песня так легко выведут меня из равновесия. Я вдруг почувствовал нестерпимо острую боль, сдавившую горло с такой силой, что я с трудом переводил дыхание, попытался было избавиться от этого ощущения, но оно было сильнее меня, и, оборвав мелодию на половине такта, я встал с кресла и прерывающимся голосом сказал:
— Нет! Не могу. В самом деле, не могу сегодня играть…
Пани Марта кивнула и, задумавшись, некоторое время еще сидела молча, потом встала и ушла на кухню, вслед за ней ушли и девочки. Оставшись один, я снова сел в кресло, откинув голову на его мягкую спинку, вытянул ноги, закрыл глаза и с облегчением подумал о том, что скоро отправлюсь спать. Я смертельно устал и ждал сна, как спасения; отяжелевший и неподвижный, глядел я из-под опущенных век на елку, прислушивался к долетавшим из кухни шорохам, ловил шум приглушенного разговора, плеск воды, стук посуды, звон перекладываемых приборов, тихие шаги девочек и неожиданно, несмотря на охватившее меня оцепенение, почувствовал вдруг прилив радости и блаженного покоя — я был дома, в безопасности, среди близких людей, окруживших меня нежностью и заботой, которая чувствовалась на каждом шагу, в любом, даже самом незначительном, жесте; погруженный в теплый полумрак с его тихими шорохами, я все больше поддавался очарованию этого вечера, с каждой минутой отдалявшего меня от событий минувшего дня. В какой-то момент мне вспомнилась Эва, девушка, с которой мы познакомились в поезде и условились о встрече, но я подумал, что, наверно, не пойду к ней, у меня не было ни малейшего желания начинать все сначала, и еще я подумал, что если, несмотря на все колебания, все же решусь продолжить это знакомство, то не позволю втянуть себя в игру, которую женщины так любят, но правила которой слишком хорошо мне уже известны, — бесплодную игру, заполнявшую пустоту их собственного, лишенного цели существования. Игра эта только опустошала мою душу, а мне необходимо было беречь силы для будущего, призвание мое все настойчивее напоминало о себе, я с нетерпением ожидал минуты, когда снова окажусь в своей мастерской, тосковал по старым книгам, литографиям и гравюрам с их терпким запахом скипидара и масляных красок, но знал, что пройдет еще немало времени, прежде чем смогу оставить профессию коммивояжера смерти — я, человек, заведомо осужденный на смерть, разыскиваемый всеми полицейскими службами в стране, неустанно преследуемый, человек, которого, кажется, вот-вот загонят в ловушку, но который отчаянно и яростно отбивается от своих преследователей, как одинокий бешеный зверь. Я думал о многом, но мысли мои с каждым мгновением становились все более расплывчатыми, картины пережитых в этот день событий, словно морские волны, то отдалялись, то снова набегали, в голове слегка шумело, я слышал тихое потрескивание свечей на елке, открыл глаза, чтобы проверить, не догорели ли они — нет, им еще долго гореть, — и, успокоившись, с облегчением опустил веки и вдруг погрузился в сон.
Меня разбудил осторожный стук в дверь; приоткрыв глаза, я в недоумении огляделся по сторонам и в первую минуту никак не мог понять, где я и что со мной, но когда постучали снова, заметил серую полоску света, протянувшуюся через всю комнату, тускло освещенную неровным мерцанием качающегося на ветру уличного фонаря, толстую решетку на узком высоком окне и заставленные мебелью мрачные, таящие немую угрозу углы. Из висевшего на стене огромного зеркала с позолоченной рамой в стиле барокко на меня глядело продолговатое лицо с резкими чертами — неподвижная маска, на которой живыми были лишь холодно поблескивающие глаза. Я сморщил брови, лицо в зеркале дрогнуло, какое-то мгновение я смотрел на него с таким интересом, словно и вправду видел впервые, и в этот момент лицо, отразившееся в зеркале, казалось мне странно чужим, и я жадно вглядывался в него, пытаясь распознать следы пережитых за эти годы тревог, волнений и страданий, которые неизбежно должны были как-то на нем запечатлеться, но в полумраке комнаты различал лишь тусклый овал и неподвижный блеск глаз, явственно выражавших вновь пробудившуюся настороженность. Через минуту снова послышался легкий стук в дверь, я сосчитал удары, их было семь, медленно встал, отодвинул стул, осторожно приблизился к двери, вытащил из кармана пистолет, тихо повернул ключ в замке, толкнул коленом дверь и тотчас отпрянул назад.
В коридоре под ярким светом электрических лампочек стоял Грегори и дружески улыбался.
— Что случилось? — спросил я. — Где Монтер?
— Я только что говорил с ним.
— Он был здесь?
— Нет. Он мне звонил.
— Что он сказал?
— Велел передать, что скоро будет здесь.
Я взглянул на часы — семнадцать пятьдесят, Монтер должен был быть в «Какаду» в семнадцать часов, наверно, задержали непредвиденные обстоятельства, а до отхода поезда всего каких-нибудь три четверти часа; но хотя времени было совсем немного, я ничего не мог предпринять, оставалось только терпеливо ждать Монтера и его парней, под опекой которых находился мой груз и которые должны были сопровождать меня до дверей купе скорого поезда.
— Разрешите, я занавешу окно, — сказал Грегори с извиняющейся улыбкой. — Монтер с ребятами будет здесь с минуты на минуту. Он заказал ужин на шесть персон.
— Через сорок пять минут отходит поезд.
— Да, знаю. Монтер говорил об этом. Вот я и хочу все приготовить заранее, чтобы вы могли спокойно поужинать…
— Мне не надо никакой еды.
— Монтер заказал ужин на шесть персон.
— Я ничего не буду есть.
— Но, может, чаю выпьете?
— Да. Чаю выпью с удовольствием.
Грегори опустил на окно штору из плотной бумаги, служившую для затемнения во время воздушной тревоги, тщательно проверил, хорошо лч она прилегает, и зажег свет.
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо.
— Температура спала?
— Кажется, да. В общем, чувствую себя отлично.
Грегори испытующе посмотрел на меня.
— Это сразу видно, — произнес он довольным тоном. — Аспирин помог. Незаменимое средство при температуре…
— Безусловно.
— Может, принести еще две таблетки?
— А зачем?
Грегори замялся.
— С температурой нужно быть поосторожнее, — сказал он. — Вы, наверно, сильно простудились, вид у вас сегодня был совсем неважный. Мне даже казалось, что вы бредили. И глаза были совсем больные…
— Сейчас я чувствую себя хорошо.
— Советую принять еще две таблетки. Температура может опять подскочить, а у вас впереди дорога…
— Верно. Принесите…
— У меня есть еще несколько таблеток, могу дать.
— Двух хватит. Спасибо.
— Как хотите, — сказал Грегори с улыбкой. — Сейчас принесу чаю…
Я проводил его до самой двери и выглянул в коридор. В узком, длинном, ярко освещенном коридоре толклись официанты, ожидая у кухонного окна выдачи заказанных блюд, коридор вел к главному входу в большой зал «Какаду», откуда доносился глухой гул голосов, чье-то нескладное пение, невнятное бормотание пьяных и хохот подвыпивших проституток. Я вернулся в комнату, прикрыл дверь, подсел к столику напротив входа и еще раз огляделся, как бы желая удостовериться, что не сплю и мое присутствие в «Какаду» и в этой комнате, где мне уже дважды приходилось ждать Монтера, не иллюзия, не мираж и не горячечный бред. Оглядывая заставленное столиками помещение, выкрашенные грязно-розовой масляной краской стены, зеркала в претенциозных позолоченных рамах, я снова погружался в знакомую мне атмосферу нетерпеливого ожидания, беспокойства за судьбу груза, который должен был доставить до места, тревоги за жизнь Монтера, да и за свою собственную, в атмосферу тягостных мыслей, от которых никак не мог освободиться, странного сведения счетов с самим собой, с собственными успехами и поражениями, с тоской о неосуществленных замыслах, об утраченной любви, возврата которой не желал, невзирая на горечь разлуки и все нарастающее чувство полного одиночества. Так было всякий раз, когда я появлялся в «Какаду», чтобы в темноте этой комнаты ждать Монтера, и как-то само собой получалось, что именно в эти часы я вершил над собою строгий суд, на котором был одновременно и обвиняемым, и судьей, и прокурором, и защитником. Это был давний судебный процесс, с резкими спорами и препирательствами, с длинными монологами и прениями сторон, — процесс, с одинаковым накалом длившийся уже не один год, ни на какой окончательный приговор он не был рассчитан, но, несомненно, многое изменил в моем сознании.
Снова появился Грегори, принес обещанный чай и две таблетки аспирина, их я тут же проглотил, а Грегори, готовясь к приему Монтера и его ребят, тем временем хлопотал насчет стола. Я молча наблюдал, как он сновал по комнате, расставлял стулья, сдвигал столики и накрывал их белой скатертью, на принесенном им в комнату подносе я заметил хлеб в плетеной корзинке, соленые огурцы, маринованные грибы и даже масло, которое в этом заведении, видимо, держали исключительно для королей черного рынка, ибо простым смертным цена его была недоступна. Насколько я помню, в «Какаду» обычно так не угощали, вероятно, только Грегори понимал, что мы относимся к тем смертным, которым не следует отказывать ни в каких удовольствиях. Эта мысль так развеселила меня, что я громко рассмеялся.
Грегори удивленно посмотрел на меня.
— А вы настроены сегодня весело, — заметил он.
— Даже слишком.
— Хорошее настроение, видно, вас никогда не покидает.
— Это точно.
— Что же вас так рассмешило?
— Пустяки. Я подумал, что этот ужин будет дорого стоить.
— Монтер не заплатит ни копейки.
— Значит, за ваш счет?
— Ну что вы.
— Но кто-то же должен будет за все это платить?
— Заплатят фрицы…
— Браво! Вы, однако, не лишены юмора. Хотел бы я только знать, как вы это сделаете…
Грегори улыбнулся.
— Очень просто, — сказал он. — Каждый раз я сообщаю шефу, что ужинали люди из гестапо. Этого достаточно. С них он никогда не требует денег…
— Шеф — немец?
— Да, из этих… приблудных, — произнес он с презрением. — Reichsdeutsch[21].
— А я думал, что это заведение принадлежит вам…
— Что вы! Я только управляющий.
— А что случилось с прежним владельцем?
— Вы его знали?
— Да.
— Он давно вышел из игры.
— Прикончили его?
— Нет, умер…
Грегори расставил тарелки, еще раз окинул все критическим взглядом и удовлетворенно кивнул головой.
— Порядок, — буркнул он. — Можно садиться за стол.
Я взглянул на часы: было пять минут седьмого. Грегори забрал поднос и отправился на кухню, оставив дверь полуоткрытой; я достал из кармана сигарету и закурил, а когда поднял голову, горящая спичка осветила мое лицо, отразившееся в зеркале. Только сейчас, на свету, было заметно, как скверно я выгляжу: бледный, под глазами темные круги, веки опухли, как после тяжелого, нездорового сна, но я уже не чувствовал ни температуры, ни усталости, ни даже волнения, одно лишь нетерпеливое ожидание той минуты, когда смогу отправиться в обратный путь.
За стеной после долгого перерыва снова заиграл оркестр, совершенно отчетливо была слышна мелодия, которую исполняли уже третий раз за этот вечер, то была «La Cumparsita» — танец, который так любила Эва, эта мелодия, наверно, всегда будет напоминать мне о ней. Я подумал об Эве, девушке, которую встретил год назад в поезде; с тех пор как судьба столкнула нас, прошел всего год, и вот мы снова чужие, сейчас я думал о ней совершенно спокойно, даже холодно, пожалуй, только с некоторой горечью, как о человеке, который не оправдал надежд. Но я нисколько не страдал, всего несколько часов назад со мной что-то произошло, а что, я и сам не сумел бы определить; измученный температурой, преследуемый кошмарами, я вдруг в какую-то минуту очень легко оттолкнулся от всего того, что еще недавно терзало меня и казалось неразрешимым, почувствовал себя таким свободным, таким счастливым, что готов был ликовать.
Черт возьми, от любви не умирают, разве что у человека нет сил дождаться ее конца; не умирают также от сознания собственного одиночества, которое сопутствует нам везде и во всем, напоминая о себе всякий раз, когда мы не можем найти общего языка с другим человеком, когда видим, что все наши лучшие стремления поняты и истолкованы превратно и что никто не поможет нам выбраться из лабиринта мучающих нас сомнений.
С тех пор как помню себя, я всегда был одинок, меня никто никогда не понимал по-настоящему, все усилия, которые я, одолеваемый всякими сомнениями, вложил в поиски истинного смысла своего существования, вызывали у окружающих лишь удивление и недоверие; искренность, с которой я высказывал свои убеждения, — улыбку жалости; доброта, потребность в которой я всегда ощущал, почиталась за признак слабости; и в конце концов я с изумлением обнаружил, что меня принимают всерьез только тогда, когда я становлюсь жестоким и беспощадным. В результате я перестал говорить о том, что меня волновало, начал избегать людей, не высказывал своих убеждений и старался в любых обстоятельствах сохранять бесстрастность. Не умея найти общий язык с людьми, чувствуя себя все более и более скованным, я терпел поражение за поражением и в конце концов признал себя побежденным, перестал метаться, но не давал себя уничтожить; постоянно настороже, я все больше начинал понимать этот мир, мир существ, мучимых тоской, безмерно терзаемых и преследуемых всевозможными несчастьями, мир, покоящийся на насилии и обмане, орудием которого были преступление и война, а движущей силой — беспредельный эгоизм. Я все больше погружался в него, вполне сознавая и его разрушительную силу, и его очарование, но старался не покориться той губительной стихии, какой была жизнь; однако, чтобы устоять, требовалось поставить перед собой какую-то определенную цель — я понимал, что из множества дорог могу выбрать только одну, что спастись означает сберечь все лучшее, что во мне еще оставалось; но чем больше я стремился к этому, тем сильнее преследовало меня одиночество — вот тогда и родилась во мне потребность любви. Ни минуты не колеблясь, я связал себя с Эвой, но совершил при этом несколько серьезных ошибок, что и погубило меня: сразу выложил на стол все свои козыри, открыл карты, игра перестала быть интересной, а время довершило остальное — исчезло ощущение новизны, один из самых сильных импульсов в чувствах женщин. При первых же попытках обмана с ее стороны я ушел, чтобы не стать по крайней мере смешным, признал свое поражение, и мы расстались, хотя мне все еще казалось, что я не смогу жить без любви. Я был похож на наркомана, который после первой дозы наркотика уже не в состоянии освободиться от пагубной страсти; разочарованный, ошеломленный горечью пережитого, я лихорадочно искал новый объект для своих нетерпеливых чувств. И до встречи с Эвой я, в сущности, знал, что любая попавшаяся на моем пути красивая девушка с равным успехом могла бы стать предметом моей неудовлетворенной тоски, но сейчас полностью осознал, что по-настоящему не любил ни Барбару, ни Кристину, ни Эву, а все страдания, которые испытывал, расставаясь с ними, были продиктованы безысходным ужасом перед надвигающимся одиночеством…
Из глубокой задумчивости меня вывел гул мужских голосов и стук подбитых гвоздями ботинок, приближались чьи-то шаги, и я, глядя на дверь, сунул руку во внутренний карман пиджака, где лежал пистолет. Шаги затихли, люди остановились у самой двери, явно пораженные тем, что она не только не заперта, но даже приоткрыта, как бы приглашает войти, — дверь должна была открыться лишь после условного сигнала, а тут вдруг видна широкая, величиной с ладонь, щель, через которую можно разглядеть часть заставленного столиками помещения, кусок покрытой масляной краской стены и поблескивавшее зеркало в позолоченной раме, но меня видно не было — я сидел левее и не попадал в их поле зрения. Меня так и подмывало расхохотаться, когда я представил себе, как они беспокойно переглядываются, ища в глазах друг друга молчаливое подтверждение своим неожиданно проснувшимся сомнениям и тревоге за судьбу этой встречи; я смотрел на дверь и ждал, когда наконец кто-нибудь решится ее толкнуть, и это, наверно, продолжалось бы еще долго, если бы из кухни не пришел Грегори. Послышался его зычный голос, смех Монтера, дверь распахнулась, и я увидел толпящихся в коридоре людей. Первым вошел Грегори с огромным подносом, уставленным тарелками, а следом за ним — Монтер и его ребята.
Я встал им навстречу.
— Как дела, Хмурый? — весело воскликнул Монтер. — Сидел и думал, что сегодня нас не дождешься?
— Ты угадал.
— Мы попали в дьявольскую переделку, с таким трудом выпутались…
— Думаешь, еще успеем на поезд?
— Успеем.
— С грузом все в порядке?
— Да.
— Времени осталось немного.
— Успеем, — сказал Монтер. — Твой поезд опаздывает самое малое на полчаса.
— Откуда ты знаешь?
— Только что справлялся у дежурного…
— Полицейских много?
— Где?
— На вокзале.
— Ни одного не видел.
Я молча кивнул. Глядя на Монтера, на его смуглое лицо и темные веселые глаза, в которых теплились дружелюбные искорки, я подумал, что, несмотря на кажущуюся сухость и неприветливость, Монтер на самом деле очень добрый и сердечный человек, к тому же по-отечески мудрый и терпеливый; я улыбнулся ему, он обнял меня за плечи и промолвил шутливо:
— Дай-ка наконец я поцелую твою глупую физиономию…
— Целуй, старина! Если это доставит тебе удовольствие.
Все рассмеялись. Монтер расцеловал меня в обе щеки, я ответил ему тем же, а потом, выпустив меня из объятий, он тихо сказал:
— Познакомься с ребятами, браток…
Они стояли возле нас полукругом, их было четверо, я поздоровался с каждым за руку, но никто из нас не произнес вслух ни своего имени, ни прозвища — познакомиться в нашем понимании означало лишь внимательно посмотреть друг другу в лицо и крепко пожать руку, а после завершения операции мы снова становились совершенно чужими и при любой случайной встрече обходили друг друга стороной, ничем, даже жестом, не выдавая своего знакомства.
— Ну что ж! — произнес Грегори. — Можно садиться за стол…
Монтер бросил взгляд на покрытый чистой скатертью стол, уставленный дымящимися тарелками с огромными порциями колбасы с капустой, и удовлетворенно кивнул.
— Ты балуешь мне людей, Грегори, — заметил он с улыбкой. — После такого угощения их палкой не заставишь есть картофельный суп, верно?
Грегори кивнул головой.
— Потерпите еще немного, — сказал он. — Скоро все это кончится.
— Я тоже так думаю, — подтвердил Монтер.
Он снял шляпу, пальто, бросил на стул и принялся разливать в рюмки водку из графина.
— Я не пью, — напомнил я. — Мне не наливай.
— Ох, pardon. Совсем забыл.
— Ничего страшного.
— А что? Может, выпьешь?
— Нет, — ответил я. — И на сей раз еще нет.
— Ладно. Не буду уговаривать…
— Правильно. Ты делаешь успехи, Монтер.
— Рад, что ты это заметил.
Он отодвинул графин, улыбнулся мне и взял свою рюмку. Глядя на Монтера, я вновь испытывал какое-то странное чувство, будто все это когда-то со мной уже было, будто когда-то, в очень далекие времена, я видел те же жесты, слышал те же слова от людей, чьи черты давно стерлись в моей памяти. Но вот я перевел взгляд с Монтера на сидевших за столом парней, встретился с их усталыми глазами, чужими и незнакомыми, и все вдруг прошло, снова я оказался в маленьком зале «Какаду», сидел на стуле лицом к двери, глядел на Монтера, его товарищей и просто ждал, пока они перекусят перед дорогой.
— Salud, ребята!
— Твое здоровье, командир!
Они выпили по рюмке и принялись за еду. Я вытащил из кармана сигареты и закурил, оркестр за стеной играл «Гранаду» Хуана Ласоса, эта мелодия напоминала мне о чем-то очень дорогом и близком. Я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и вдруг вспомнил — ведь это любимое танго Юлии. Мне оно тоже нравилось. Юлия это хорошо знала, и нередко случалось, что именно его она играла на пианино, когда я входил в дом пани Марты. Но только для нас двоих — для Юлии и для меня — «Гранада» служила сигналом приветствия и таинственным шифром, только нам двоим был понятен его смысл.
— Хмурый!
Я открыл глаза и посмотрел на Монтера.
— Слушаю.
— Ты плохо себя чувствуешь?
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— Что-то скверно ты выглядишь.
— Немного простужен. Но это пустяки.
— А как температура?
— Уже спала. Принял аспирин.
Монтер кивнул.
— Ты знал Ворона? — спросил он.
— Кажется.
— Так вот, брат, больше его уже не увидишь…
— Что случилось?
— Отправили к праотцам…
— Полицаи?
Монтер отрицательно покачал головой.
— Нет, — буркнул он. — Рыцари Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии. Дорогие друзья из НСЗ.
— Когда они его убили?
— Позавчера.
— Известно по крайней мере кто?
— Уже известно.
— Волк?
— Нет. Он этого не мог сделать, даже если бы очень хотел.
— Откуда у тебя такая уверенность?
— Он уже угомонился, намного раньше, чем Ворон, — не спеша ответил Монтер. — Заработал себе ящик из четырех досок и двухметровую яму да еще лопатой по заднице от могильщика…
— Проклятие, когда же все это кончится?
Монтер нетерпеливым жестом отодвинул тарелку с едва начатой колбасой и достал сигарету.
— Не знаю, что ты имеешь в виду, — сказал он уже серьезнее. — Но если речь идет о войне, то для нас она кончится в течение ближайших недель. В скором времени мы сможем сказать, что живем в свободной стране. Только боюсь, что тогда-то и начнется настоящий балаган. У нас слишком много деятелей, которые захотят наводить порядок в отечестве. Соображаешь? Каждый на свой страх и риск и во имя своих личных интересов…
— Люди измучены войной.
— Да. Но это кое-кому вовсе не помешает снова начать драку, как только речь зайдет о власти в стране…
— Но они же должны понять, что у них нет никаких шансов…
— Правильно. На сей раз шансы только у нас. Но не забывай, что и ставка очень велика, и найдется немало таких, которые не захотят согласиться с новым порядком. Они сделают все, чтобы воцарилась полная анархия…
— Это глупо.
— Что?
— Глупо погибнуть после того, как сумел уцелеть в этом аду и дождался свободы…
— Еще немало таких людей, для которых слово «свобода» имеет другое значение…
— Ты прав, — сказал я. — Это верно. Как видно, много воды утечет, прежде чем я снова смогу взять в руки кисть, краски и вернуться к своим полотнам…
Монтер положил мне руку на плечо.
— Нет, Хмурый, — произнес он сердечно. — Теперь ты будешь только рисовать. В штабе принято решение, что это последняя операция с твоим участием…
— Ты что, с ума сошел?! — вскочил я. — Что ты мелешь, старина? Неужели ты действительно думаешь, что я буду спокойно сидеть на заднице и смотреть, как вас всех одного за другим приканчивают?
— И тем не менее, Хмурый, ты будешь теперь только рисовать…
— Черта с два!
— Пока плакаты, — сказал, улыбаясь, Монтер. — Смекаешь? Нам нужны хорошие плакаты и рисунки для газет, а потом, когда в стране наконец наступит спокойствие и порядок, ты сможешь спокойно рисовать пейзажи, натюрморты, портреты друзей…
— Ладно, Монтер. Но ведь эту работенку с успехом могут отмахать и те, кто никогда не держал в руках оружия и не умеет им пользоваться, верно?
Монтер покачал головой:
— Нет, парень. Ты не прав. Не прав по двум причинам. Во-первых, работу, которую мы тебе вскоре поручим, нельзя просто отмахать, уж слишком большое она будет иметь для нас значение, а во-вторых, хорошо делать ее могут только люди, которые сами активно участвуют в нашем движении.
— Да провались они, эти плакаты!
— Ну вот, наконец-то, браток, мы нашли общий язык. Впрочем, я никогда не сомневался, что с тобой можно договориться…
— Слушай, отвяжись от меня!
Монтер рассмеялся, его ребята, молча прислушивавшиеся к нашему разговору, заулыбались. В комнату вошел Грегори, неся шесть стаканов чаю и сахарницу, наполненную до краев самым настоящим сахаром. Я взглянул на часы: было уже двадцать пять минут седьмого, время летело неимоверно быстро, с каждой минутой приближая нас к важнейшему моменту этого дня; и я подумал о том, что круг дел постепенно замыкается, а на мою долю осталось только четыре часа. Если мне не удастся преодолеть этот жалкий барьер времени, значит, всему конец. Сегодня в последний раз мне поручили отвезти опасный груз, и я обязан сделать все, чтобы в назначенное время доставить его на место. Я твердо знал, что его ждут, но ничего не знал о том, как развернутся дальнейшие события. Всего четыре часа, но за это время может произойти многое.
Я хорошо помнил сочельник прошлого года, когда пережил самое удивительное приключение в моей жизни, но такое может случиться только раз, так что надо быть готовым к самому худшему.
Я был совершенно хладнокровен и уверен в себе, в душе не оставалось и тени тревоги. Должно быть, в этот вечер со мной и в самом деле что-то произошло — нечто такое, чему не подберешь названия. Мною овладело какое-то особое спокойствие, и я почувствовал себя необыкновенно счастливым: до сих пор я слишком часто давал волю воображению, тем смутным и едва осознанным мечтам, которые отнимали у меня почти все силы. Не раз я пытался положить этому конец, но мне почти никогда не удавалось достичь такого душевного равновесия, как сейчас. Все это, впрочем, произошло как бы само собой, помимо моей воли.
Впервые за много лет я по-настоящему был доволен собою.
У меня появилось ощущение свободы, радостного возбуждения и внутренней дерзости. Я любил рискованную игру, но с самого ее начала бывал страшно возбужден и меня трясло как в лихорадке; наверно, поэтому игра никогда не приносила мне полного удовлетворения; даже выигрывая, я не испытывал настоящей радости, но на этот раз все было по-другому, наконец все было так, как должно быть. Впервые за много лет я отправлялся в путь, готовый не только к любым, самым неожиданным событиям, но и к любым, самым тяжелым испытаниям, которые помогли бы мне полностью освободиться от неверия в себя, и я подумал, что на этот раз мой самый верный и надежный друг, на которого в прошлом я рассчитывал больше всего, сейчас, пожалуй, мне уже не нужен. Если хочешь проверить все до конца, убедиться, на что ты способен, если стремишься доказать самому себе, что ты свободен — полностью свободен, — эта маленькая, величиной с горошину, ампула с цианистым калием становится балластом, от которого нужно как можно скорее избавиться. Теперь уже мою судьбу не будет решать маленькая стеклянная ампула. Решено: доведись мне умереть под пытками, лучше погибнуть либо с ясным сознанием собственного краха — если они сломают меня и уничтожат мое человеческое достоинство, — либо с сознанием полной независимости человека, над которым никто не властен.
Но я не хотел умирать — я страстно стремился жить! Передо мною всего лишь четыре часа отчаянного риска, а когда все это кончится, когда минует всякая опасность и груз будет передан по назначению, я снова, как всегда, окажусь в сочельник в доме пани Марты и проведу его при свете елочных свечей, за накрытым белой скатертью столом. А по другую сторону стола я увижу худенькое личико Юлии, ее большие зеленые глаза будут внимательно следить за каждым движением моих рук, искать на моем лице следы только что пережитых волнений — зоркие глаза любящей девушки, чувство которой растет с каждым годом. Я снова думал о Юлии, я все чаще и чаще думал о ней. Через три года Юлия будет взрослой и вступит в жизнь, а я ничего так страстно не желал, как уберечь ее от суровых жизненных испытаний, через которые прошел сам. Хотелось уберечь ее от первых разочарований, от лжи и подлости, с которыми так часто доводилось сталкиваться, уберечь все то чистое, доброе и благородное, что было свойственно ей, помочь сохранить мягкость, сердечность и впечатлительность, от которых мне самому пришлось отречься, чтобы убивать.
Я взглянул на сидевших вокруг стола товарищей, и меня поразила их сдержанность, они сидели молча, неподвижно и бесстрастно, впрочем, я легко мог догадаться, что сейчас чувствовали эти молодые парни, которых, так же как и меня, с тревогой ждали где-то в этот рождественский вечер незнакомые мне женщины. Потом я перевел взгляд на Монтера, вполголоса разговаривавшего о чем-то с Грегори. Оркестр играл за стеной попурри из венских вальсов Иоганна Штрауса. Сунув пальцы в верхний карман пиджака, я нащупал маленькую стеклянную ампулу, вытащил ее и, положив на ладонь, стал с интересом рассматривать, как будто только сейчас увидел ее впервые. Небольшая, пузатая, тщательно запаянная с обеих сторон, она была наполнена белым, похожим на сахарную пудру порошком. На моей ладони она выглядела совсем безобидно, но стоило положить ее в рот и раздавить зубами, как мгновенно свершилось бы то, к чему постоянно и неотвратимо приближал нас бег времени.
— Что это у тебя?
Я поднял голову и взглянул на стоявшего передо мной Монтера.
— Цианистый калий…
— Где это ты его раздобыл?
— Купил.
— Где?
— Не спрашивай. Все равно не достанешь.
Монтер взял у меня из рук ампулу и стал внимательно ее рассматривать.
— Это верно, что цианистый калий пахнет горьким миндалем?
— Не знаю. Не имею об этом ни малейшего понятия. Никогда не нюхал. Но если это тебя так интересует, можно сейчас разбить ампулу и проверить.
— Жалко. На какое-то время надо ее приберечь. Еще может пригодиться.
— Теперь уже нет.
— Ты так уверен?
— Мне, во всяком случае, она уже не понадобится.
— В самом деле?
— Да. Если хочешь, могу тебе это подарить.
— Ты серьезно?
— Вполне.
— Не хочешь же ты сказать, что решил избавиться от
— Ты угадал. Насчет моего решения.
— Не понимаю, — произнес Монтер неуверенно. — Ведь такая ампула здорово помогает в работе.
— Я тоже так думал. Еще несколько часов назад я рассуждал точно так же. Но сейчас уже нет. Сейчас я так не думаю. Эта ампула только мешала бы мне…
— Что случилось, Хмурый?
— Ничего. Я хочу только знать.
— Что знать?
— Все. Хочу знать все и до конца…
Монтер посмотрел на меня испытующе и недоверчиво, словно раздумывал, можно ли принимать мои слова всерьез, потом пожал плечами и, не говоря ни слова, спрятал ампулу в карман, в такой же, в каком я ее так долго носил, — в верхний наружный карман пиджака. Повернувшись к своим товарищам, он решительно заявил:
— Ну, ребята, нам пора…
Я встал, надел пальто и переложил пистолет в правый карман, тщательно обмотал шею шарфом. У меня мелькнула мысль, что все эти годы я неизменно повторяю одно и то же движение, но ведь в подобных ситуациях оружие всегда должно быть под рукой, чтобы в любой момент его можно было с толком использовать.
Я был готов к путешествию, а ребята еще раз проверяли обоймы, ставили на боевой взвод пистолеты — по той проникновенности и серьезности, с какой они все это проделывали, в них легко угадывались новички.
— Рысь! — позвал Монтер.
Один из парней обернулся, и я увидел его побледневшее лицо, плотно сжатые губы и потемневшие от скрытого волнения глаза.
— Проверь, свободен ли путь.
— Есть проверить.
Он вышел в коридор, оставив за собой неприкрытую дверь.
Я взглянул на часы: стрелки показывали восемнадцать часов пятьдесят минут. Вскоре все должно начаться заново, я снова находился в начале пути, который проделывал уже столько раз, снова шел навстречу событиям, которых в эту минуту никто из нас не мог предвидеть. Стоя против двери в ожидании сигнала к выступлению, я опять подумал, что все это когда-то со мной уже было, все в жизни повторяется, хотя всякий раз по-новому, а то, что уже однажды случилось, могло случиться всюду и случится еще не раз, когда от меня не останется и следа.
Я подумал также, что, видно, так и должно быть и ничто не в состоянии изменить ход времени, но мысли эти не принесли мне ни разочарования, ни горечи; все еще одинокий, окруженный врагами и, быть может, обреченный на смерть, я был теперь спокоен и полон надежд, ибо твердо знал: пока я защищаюсь и не поддаюсь превратностям судьбы, пока борюсь за сохранение своего человеческого достоинства, жизнь моя имеет смысл.
Приближается рассвет. Между кронами деревьев светлеет небо. Но лес еще полон ночного сумрака. Из чащобы разросшегося кустарника доносятся звуки дикой кутерьмы. Один за другим появляются грязные и заросшие люди. Под копытами навьюченных лошадей сухо потрескивает хворост. К седлам приторочены пулеметы, гранатометы, ящики с боеприпасами. Длинная колонна с трудом взбирается по откосу на виднеющуюся вдали поляну. Слышны проклятия измученных тяжелой дорогой людей. Кавалькада останавливается.
Минута передышки для животных. На пыльных и потных лицах вооруженных людей выражение беспредельной усталости и удрученности. С поставленных на землю носилок неожиданно взмывает возглас:
— Рен! Где ты?! Рен!..
Люди уныло взирают друг на друга. Из ближнего кустарника выходит худощавый паренек в кожаной куртке. Склонившись над носилками, откидывает кончик одеяла, из-под него выглядывает воспаленное лицо восемнадцатилетнего юноши.
— Все в порядке, старик, — говорит он успокаивающим тоном. — Я тут, рядом…
— Почему мы стоим?
— Лошадям надо минуту-другую передохнуть. Перед нами крутой подъем. Сейчас двинемся дальше.
— А где Грозный?
— Наверно, уже наверху. Мы сейчас присоединимся к нему, если выяснится, что дорога свободна…
Грозный, стоя на опушке леса, рассматривает в бинокль раскинувшуюся в долине деревню, тихую еще и сонную. Он отчетливо видит сквозь стекла бинокля дома, белую ленту каменистой дороги, небольшую площадь, окруженную строениями, приземистую корчму и стоящий чуть в стороне, в гуще старых деревьев, костел. Достает сигарету. Его загорелое, небритое уже несколько дней, заросшее щетиной лицо успокоенно разглаживается. За его спиной нарастает шум продирающейся сквозь лесное бездорожье колонны.
Люди медленно выходят из лесной чащи и тут же, где попало, бросаются на землю. Силы их на пределе. В группе, насчитывающей более полусотни оборванцев, немало раненых. Замирают осовелые лошади. Наступает тишина. Но через минуту воздух уже звенит от пения луговых кузнечиков. А чуть спустя сквозь это пение начинают пробиваться легкие постаныванья покоящегося на носилках парня. Растянувшийся было на траве Рен вскакивает и наклоняется над раненым.
— Что с тобой? — спрашивает он участливо. — Очень болит?
В лихорадочно блестящих глазах раненого прячется страх.
— Почему снова стоим? Скажи мне, что все-таки происходит?
— Все в порядке, старик. Скоро будем на месте.
— Ты думаешь, мы вырвемся из окружения?
— Мы уже вырвались. Сейчас нам ничего не угрожает.
Раненый улыбается.
— Не всем, — медленно произносит он. — Я уже из этого не выкарабкаюсь.
— Не думай об этом.
— Я и не хочу думать. Само лезет в голову. Глупо так кончить, когда можно наконец нормально пожить…
— Не думай об этом, Кордиан.
— Ну ладно. Попробую. Но Грозный, наверно, здорово бесится.
— Нет. Во всяком случае, не из-за тебя.
Грозный приближается к поджидающим его людям. Останавливается возле носилок и молча наблюдает, как Рен поит раненого из фляжки, осторожно поддерживая ему голову.
— Ну, как себя чувствуешь, сорвиголова? — спрашивает Грозный. — Лучше?
— Как горох у дороги, — тихо отвечает паренек. — Кто пройдет, тот отщипнет…
— Ну и отлично. Вижу, чувство юмора тебя не покидает. В деревне есть доктор. Он тобой займется…
— Со мной одни только заботы. Надо было меня оставить…
— Не говори об этом. Такое могло случиться с каждым из нас.
— Да, но ты, наверно, злишься на меня. Я для вас только обуза…
— Будет болтать! — рассердился Грозный. — Нечего попусту угрызаться…
Едва передвигая ноги, люди выстраиваются в Две шеренги. Грозный поглядывает на часы. Скоро четыре. Потом поднимает глаза на кое-как построенный отряд. Вид у него угрюмый и сосредоточенный. Медленно обходя строй потрепанных взводов, он вглядывается в изнуренные лица. Потом отходит и останавливается перед фронтом отряда.
— Чайка, Фабиан, Дзик и Вятр, ко мне!
Из шеренги выходят командиры взводов.
Грозный окидывает быстрым взглядом группу стоящих перед ним людей, после чего говорит:
— Ребята, спускаемся в деревню. Ты, Фабиан, перекроешь своим взводом дорогу на Живец. Дзик займет тракт, ведущий в Сухую. Задача Вятра — захватить центр деревни. Чайка с группой прикрытия, лошадьми и ранеными войдет в деревню после того, как наши всю ее захватят.
— А ты, Грозный? — недоверчиво спрашивает Фабиан.
— Чт
— Интересно мне, что ты будешь делать в это время.
Вятр резко поворачивается к Фабиану и тихо шепчет:
— Сбрендил, Фабиан?..
— Нет. Потому-то и хочу все точно знать.
— Ты что же, мне не доверяешь? — цедит Грозный.
— Понимаешь, Грозный, моя шкура продырявлена во многих местах. Так уж угодно было господу богу. Но я ее очень ценю и не хотел бы получить еще одну дыру…
Наступает долгая неловкая тишина.
— Тогда тем более поторопись, — холодно говорит Грозный. — Бери своих людей и побыстрее в путь. И помни, никого не выпускать.
— Будет сделано! — поспешно заявляет Фабиан. — Даже вошь не вылезет из этой заплеванной дыры.
— Порядок! А теперь марш! Встретимся у корчмы.
В деревне поют первые петухи. По еще пустынной об эту пору дороге, опираясь на суковатую палку, медленно шагает старик. За оградами стоящих близ дороги домов царит ничем не нарушаемая тишина. Деревня кажется все еще погруженной в сон. Попыхивая трубкой, старик поглядывает на проясняющееся от солнечных лучей небо. Он уже приближается к костелу, когда на дороге перед ним возникает незнакомец. Старик останавливается и с беспокойством взирает на идущего навстречу человека.
— Куда это в такую рань, дедуля?! — приветливо спрашивает пришелец, настороженно оглядываясь по сторонам.
— В костел, — объясняет старик. — Пора костел подготовить к заутрене.
Сейчас, приглядевшись к чужаку вблизи, он замечает у него на поясе кобуру с пистолетом.
— В деревне спокойно?
— Как видите, пане…
— Ни милиции, ни войска нет?
Старик молча кивает головой. Пришелец идет дальше и уже на ходу быстро бросает приглушенным голосом:
— Никому не говорите, дедуля, что меня видели!
Грозный в одиночестве следует по лежащей в солнечных лучах дороге. Ступает он осторожно, а его шаги, мягкие и плавные, напоминают движения подкрадывающегося хищника. Из-под покрытых грязью сапог поднимается на дороге мелкая пыль. Идет мимо крестьянских оград, домов из серого камня и двухэтажных вилл с деревянными балконами, крытых гонтом. На кирпичных стенах виднеются намалеванные белой краской надписи и пропагандистские лозунги. Они бросаются в глаза и повсюду на заборах: «Трижды — да!», «Да здравствует Крайова Рада Народова!»[22], «Да здравствует рабоче-крестьянский союз!», «Каждый патриот голосует трижды — да», «ППР[23] — руководящая сила трудового народа», «Смерть реакции!»
Грозный передвигает кобуру пистолета наперед и отстегивает ремешок, удерживающий рукоятку. Выходит на площадь, оглядывается по сторонам, а потом быстро направляется к большой, окруженной высокими елями деревянной вилле, расположенной недалеко от корчмы, на краю площади, с которой берут начало и разбегаются в разные стороны две дороги.
Над входом в корчму висит довольно примитивная вывеска из картона с неуклюже намалеванной надписью: «Разбойничья корчма».
На входной двери типографский плакат: «Долой фашистских прислужников из АК». Неподалеку на земле валяется старая вывеска с немецкой надписью. Грозный проходит мимо закрытой на задвижку двери и направляется в окружающий виллу сад. На входной двери видны две скромные таблички: «Врач» — и чуть выше: «ППР». Он толкает дверь, но она заперта. Тогда он стучит кулаком.
Старик, запыхавшись, вбегает в костел. Он замечает погруженного в молитву ксендза, стоящего на коленях перед алтарем. Постукивая палкой о каменный пол, поспешно направляется к ксендзу. Тот встает с колен. При виде старика его лицо, серьезное и сосредоточенное, просветляется дружеской улыбкой.
— Снова проспал, старче? А?
Старик в ответ не может произнести ни слова, только отрицательно качает головой. Его мучит одышка.
— Ты не должен так бегать, Антоний. В твоем возрасте не пристало…
— Беда! — прохрипел наконец с усилием старик. — Большая беда, святой отец!..
— Боже мой! — всполошился ксендз. — Какая еще беда? Что ты говоришь, старче?!
— Банда идет к нам!
— Откуда ты знаешь?
— Один уже в деревне…
— Ты его видел?
— Да. Даже говорил с ним…
Ксендз, не тратя лишних слов, спешит вон из костела. Оказавшись во дворе, окруженном со всех сторон невысокой каменной оградой, они замечают вооруженных людей, приближающихся к деревне широко развернутой цепью.
— Это банда Грозного, — поясняет старик прерывающимся от волнения голосом.
— Ты уверен? — тихо спрашивает ксендз.
— Я же говорил вам, что видел его в деревне.
Ксендз в раздумье смотрит на старика.
— Я знаю Грозного! Дельный человек. Немцам хорошо запомнился…
Старик с сомнением пожимает плечами.
— Это было в прошлом, святой отец! Сейчас от этих людей ничего хорошего не жди. Только несчастье принесут деревне…
— Ты думаешь?
— Грозный ни во что не ставит человеческую жизнь… Сколько людей уложил в землю…
При звуке поворачиваемого в замочной скважине ключа Грозный предусмотрительно отскакивает в сторону. В дверях показывается молодой мужчина. Он в одних брюках, босиком. Не заметив никого перед дверью, выглядывает во двор.
— Привет медицине! — весело отзывается Грозный. — Что слышно в высшем обществе?
Мужчина отпрянул от дверей и смотрит с удивлением на Грозного, который не перестает улыбаться. Оглянувшись беспокойно вокруг, словно опасаясь, что их кто-нибудь заметит, он нервным жестом приглашает его внутрь.
Грозный входит в просторную прихожую и останавливается перед деревянной лестницей, ведущей наверх. Молча разглядывает врача, а тот все еще возится у двери и от волнения никак не может справиться с замком.
Вдруг на ступеньках лестницы раздается быстрый стук шагов.
Грозный бросается к стене и молниеносным движением выхватывает из кобуры пистолет.
— Не стреляй! — кричит сдавленным голосом врач.
На лестнице появляется девушка, молодая, очень красивая. На ней темный свитерок, шерстяная юбка, на ногах сапожки. При виде Грозного останавливается как вкопанная. Испуганно смотрит на него, на пистолет в его руке и, не проронив ни слова, поворачивает назад.
Врач провожает девушку ласковым взглядом, потом, неприязненно оглядев Грозного, тихо произносит:
— Ты стал чертовски нервным!
Грозный, отойдя от стены, приближается к лестнице. На верхнем этаже, в глубине коридора, слышен сухой треск резко захлопнутой двери.
— Кто это? — спрашивает он, пряча пистолет в кобуру.
Врач пожимает плечами.
— Девушка…
Грозный улыбается.
— Ты стал чертовски остроумным! — говорит он с нажимом.
— А что такого?
— Это твоя девушка, Стефан?
— Нет.
— Я ее никогда здесь не видел.
— Живет у нас недавно…
— А что ей понадобилось в этой дыре?
— Она учительница…
— Ах, вот что!..
Врач неприятно поражен появлением Грозного, это совершенно очевидно, и даже не пытается скрывать.
— Что с тобой происходит, Стефан?
— Ничего.
Грозный раздраженно смеется.
— Ты выглядишь так, словно увидел дьявола!
Врач молчит.
— Сдается мне, друг мой, я пришел не вовремя… — с горечью признает Грозный.
Врач беспомощно пожимает плечами. Потом подходит к лестнице и неуверенно предлагает:
— Знаешь что, пойдем-ка ко мне! А то тебя могут увидеть. Не хочется мне лишних забот…
— Боишься?..
Врач поднимается по ступенькам наверх.
— Лучше, чтоб никто тебя не видел у меня.
Грозный следует за ним.
— Это невозможно, Стефан! Скоро об этом будет знать вся деревня…
Неожиданно по деревне разносится колокольный звон. Колокола бьют торопливо, как по тревоге. Грозный останавливается у верхней ступени лестницы и выглядывает через узкое окошко на дорогу. В этот момент она уже не пустует. По ней идет стадо коров, погоняемое двумя пастухами, покрикивая, они ведут скотину на пастбище.
Грозный видит, как из окрестных дворов выходят понукаемые крестьянами коровы, на большаке они присоединяются к внушительному, с каждой минутой все увеличивающемуся стаду.
В деревне по-прежнему звонят колокола.
Старик, беспокойно озираясь, идет по краю шоссе, потом сворачивает и углубляется в боковую улочку, меж крестьянских дворов. Он сторонится встреч с людьми. При виде девушки, идущей к колодцу по воду, прячется за высокой дровяной кладкой. Потом минуту пережидает в укрытии, пока в хозяйстве, расположенном по другую сторону дороги, мужик поливает водой колеса у телеги. И, только когда он исчезает в избе, старик перебегает дорогу и влетает во двор ближайшей усадьбы.
Из конуры вылезает пес. Он бешено лает, взвиваясь на цепи. В дверях появляется молодая женщина. Придерживая рукой незастегнутую блузку, с удивлением смотрит на старика.
— Слава Иисусу!.. Хозяин дома? — спрашивает старик, сжимая в руке полинявшую шляпу.
Женщина утвердительно кивает головой. Потом бежит к собаке и, взяв ее за ошейник, загоняет снова в будку. Старик вытирает рукавом пот, струящийся со лба.
— Скажите, где он? Разговор есть…
— Так вам спешно!.. Не можете прийти позднее?..
— Нет, хозяйка… У меня к Антонию срочное дело…
Женщина даже руками замахала.
— Я еще не видала такого, кто пришел бы сюда без срочного дела, — строго отрезала она. — Вы что?! Совести у вас нет!.. Он только ночью вернулся из повята и едва уснул, а вы уже к нему… Побойтесь бога!.. Что за люди!..
С дороги доносятся какие-то непонятные выкрики, воздух разрезает пронзительный свист. Старик пугливо озирается. По дороге скачут две испуганные лошади. Он поворачивает голову к женщине и говорит прерывающимся от волнения голосом:
— Антонию надо удирать… Как можно скорее… В деревне банда…
— Что вы? — заикается побледневшая от страха женщина. — Какая еще банда?
— Баба! — взрывается старик. — Буди скорее Антония, а то поздно будет… Убьют его!..
Женщина бросается в избу. Старик крадучись сворачивает за коровник и углубляется в заросли буйно разросшегося сада.
Вскоре из-за коровника выскакивает молодой мужчина с пистолетом в руке. Он босиком, в брюках, на голое тело накинута военная куртка. Старик приостанавливается при виде его и окликает:
— Бегите к реке. Но не говорите, ради бога, что я вас предупредил.
— Где они?
— Наверно, уже возле костела.
— Вы видели их?
— Да… — бросает нетерпеливо старик. — Бегите к реке, там их, наверно, еще нет…
Вдоль каменистого берега реки шагает Фабиан, а чуть позади него, слева и справа, идут двое из его взвода. К деревне приближаются не торопясь. Напряжены до предела и настороженно держат автоматы наперевес. Готовы в любой момент пустить их в ход. Громкий звон колоколов вдруг замолкает, и перед ними снова тихая деревня.
— Уютная дыра, ничего не скажешь! Только какого черта мы сюда лезем? Как ты думаешь, Крук?
Идущий слева мужчина, высокий и черный как цыган, поворачивает к нему голову и раздраженно бросает:
— Спроси об этом Грозного!
— Ни о чем его больше не буду спрашивать.
Крук насмешливо улыбается.
— Ты прав, парень, — говорит он. — Лучше с ним не связываться!
— Думаешь, я его боюсь?
— Побаиваешься. А то нет?
— А, чего там болтать!
Крук в раздумье потряхивает головой.
— Идиотская это была затея — присоединиться к его банде. Теперь он ездит на нас, как на сивой кобыле.
— Я с ним не венчался, — хорохорится Фабиан. — Можем уйти в любой момент. Все уйдем. Да еще пару ребят у него прихватим.
— Попробуй! Увидишь, какая заварушка будет…
— Увидим!
— Когда? Когда он нас доконает?!
Фабиан внезапно останавливается. Те двое тоже.
— Уйдем сегодня. Вечером. Как только стемнеет. Соображаешь? А с нами еще кое-кто из его банды…
— Кто? — усомнился Крук. — Заливаешь…
— Дзик уйдет наверняка, — сообщает Фабиан. — Все уже обговорено. Дзик сыт им по горло…
Крук даже свистнул от удивления.
Большое стадо коров, погоняемое двумя пастухами, появляется на краю деревни и по широкому большаку спешит к пастбищу. С противоположной стороны неожиданно выныривает из придорожного кустарника довольно многочисленная группа вооруженных людей.
Они идут сейчас во всю ширину дороги. Коровы протяжно мычат. На дороге образуется затор. Скотина беспокойно топчется на месте, взбивая копытами облака пыли, окутывающие все стадо.
Дзик стоит, широко расставив ноги, и глядит, забавляясь, как молодой пастух с кнутом в руке пробирается между коровами. А когда они оказываются друг перед другом, лицом к лицу, Дзик, шагнув к побледневшему подростку, коротко бросает:
— Поворачивай скотину!
— Куда? — спрашивает паренек. — Коровам надо на пастбище…
— Откуда ты их ведешь?
— Из деревни, от хозяев.
— Поворачивай назад!..
Паренек, насупившись, оглядывает окруживших его мужчин.
— Это что, ваши коровы?.. А коли нет, то и не распоряжайтесь!
Дзик ухмыляется уголками губ. Почти не поворачивая головы, кидает стоящему справа товарищу:
— Слушай, Посвист, ты видел когда-нибудь босого недоумка?
— Нет, — отвечает Посвист с шутовской серьезностью. — Никогда в жизни.
— Вот он, стоит перед тобой, — произносит Дзик. — Смотри хорошенько, парень, больше такой случай не подвернется.
Люди Дзика ржут в предвкушении потехи.
Мальчишка неуверенно поглядывает на свои босые ноги.
Посвист подходит к нему, берет левой рукой за лацканы старого, потрепанного пиджака и резким рывком притягивает к себе.
— Ты ведь парень сообразительный, а? Как тебе кажется, сынок?..
— Ничего мне не кажется! — кричит паренек. — Пустите меня!..
Дзик сердито сплевывает, вытирает рукавом рубашки запекшиеся губы и велит Посвисту:
— Дай ему по уху. Чтоб не зарывался…
Посвист отодвигает подростка на расстояние вытянутой руки и бьет его по лицу, раз и другой, а когда парень падает на землю, дает ему еще пару пинков в зад.
По знаку Дзика все трогаются развернутой полукругом цепью вперед и, покрикивая, гонят стадо обратно в деревню.
Посвист хватает за воротник пиджака лежащего у его ног подростка и ставит на ноги.
— Проваливай домой, сопляк! — рявкает он со злостью. — А ну, живей! А то ноги поотрываю!..
Мальчишка молча следует за стадом. Коровы, понукаемые людьми Дзика, бегут трусцой обратно в деревню, поднимая над собой столб пыли.
Грозный стоит у открытого окна в комнате врача, глядя сверху на дорогу и на площадь, на которую как раз возвращается опережаемое пастухом мычащее стадо.
Удрученный, сердитый врач нервно мечется по комнате, поглядывая искоса на Грозного. Заслышав рев вернувшегося стада и окрики погонщиков Дзика, он подходит к окну.
— А это что такое?! — спрашивает он с изумлением.
Грозный улыбается. Его лицо, угрюмое и сосредоточенное, становится на мгновение мягче в этой улыбке..
— Это мои люди…
— Ты с ума сошел!..
— Насколько я понимаю, пока еще нет!
— Притащил сюда всю банду?!
— Как видишь…
— Ты хотя бы отдаешь себе отчет, чем это может для всех нас обернуться? Ведь в любой момент вас могут обнаружить. Деревня стоит у самой магистрали. Тут все время ошиваются чужие. Неужто не понимаешь, какой огромной опасности ты подвергаешь себя, своих людей, меня, наконец, этих бедолаг из деревни?
Грозный подходит к столу, берет бутылку и наливает в стакан самогону. Опорожняет его одним духом. От лежащей рядом буханки хлеба отламывает кусочек корки.
Доктор, не дождавшись ответа, возмущенно продолжает:
— Если вас откроют, начнется схватка, деревня запылает… Ты об этом подумал?..
— Не горячись! — отвечает Грозный. — Я подумал обо всем…
— Ну зачем, черт побери, ты притащил с собой банду?!
Лицо Грозного хмурится. Он перестает жевать хлеб. После напряженного и тягостного молчания тихо отчеканивает:
— Не банду, мой друг! Только не банду! Запомни это раз и навсегда и не употребляй больше этого выражения…
— Все равно, как их ни называй, — порывисто отвечает доктор. — Факт, что ты их сюда привел. Это самое худшее, что ты мог сделать…
Грозный снова достает бутылку.
— У меня не было другого выхода, — объясняет он усталым голосом. — Где-то надо было приткнуться. Едва удалось вырваться из окружения. Я потерял восемь человек. Один тяжело ранен. Несколько дней ни у кого из нас не было во рту ничего горячего. Мы не спали уже двое суток. Люди падают от усталости. Ты понял? Я должен поставить их на ноги. Иначе они выйдут из строя…
— Здесь вас накроют, и очень скоро.
— Ты ошибаешься, — отвечает Грозный. — За нами будут охотиться всюду, но им не придет в голову искать нас именно тут. На главной магистрали…
— Это очень рискованно…
Грозный молча кивает головой. Достает пачку сигарет.
— У вас здесь пэпээровцы есть? — спрашивает он вроде бы равнодушно.
Доктор впивается пытливым взглядом в Грозного, в глазах его затаился страх.
— А в чем дело?
— Значит, есть?
Антоний лежит на краю деревни, укрывшись за деревянным забором. Он наблюдает за шоссе, по которому снуют люди Чайки. Видит, как они занимают позиции в придорожном кустарнике. По двое с каждой стороны. У них ручные пулеметы. Когда они наконец обосновались в кустарнике, остальные во главе с командиром вяло двинулись к деревне.
Антоний в раздумье оглядывает раскинувшееся перед ним открытое пространство. С этой стороны у него также отрезан путь к бегству. При звуке шагов он резко оборачивается. Щелкает курком взводимого пистолета. Испуганный крестьянин, проходивший мимо его укрытия, отскакивает за ствол ближайшего дерева.
— Ах, это вы, Лосось! — говорит Антоний со вздохом облегчения. — Хорошо, что я вас встретил…
Лосось, плотный мужик с суровым загорелым лицом, осторожно вылезает из-за дерева.
— Удирайте, в деревню бандиты вступают…
— Здесь я не пройду…
Лосось приближается к ограде и смотрит на дорогу.
— Ах, сволочи! — восклицает он не без восхищения. — Уже перекрыли! Что же теперича будет?!
— Может, в вашем хозяйстве найдется какое-нибудь укромное местечко?
— И не говори мне об этом! Хозяйство у меня малое. Даже куренка негде спрятать… Что ты?.. Разве не знаешь?..
— Убьют они меня!
— А пошто тебе была политика? Говорил я тебе, ничего в ней нет путного… Дак тебе власти захотелось… Дали тебе ливольвер, ну вот и влип…
— Посоветуйте, ежели сами не можете помочь.
— Оно верно, — соглашается Лосось с облегчением. — Чего попусту языком молоть… Иди к Рыцынусу, может, у него куда приткнешься… Но мигом, пока есть время…
— Возле вашего двора их нет?
— Нет, я только что их на площади видел. Там, видно, сбор у них…
Они стоят на площади, возле корчмы, с винтовками у ног. Впереди, рядом с Чайкой, построенные в две шеренги люди Фабиана, чуть поодаль — взводы Дзика и Вятра. Грозный поспешно проверяет отряд, после чего резким, не терпящим возражений голосом приказывает:
— Ваша задача — прочесать деревню. Вдоль и поперек. Не пропустить ни одной хаты. Пэпээровцев привести ко мне. Подозрительных также. Командный пункт будет в корчме.
— Будет исполнено! — козыряет Фабиан.
— Ну так марш! И ничего такого. Понятно?!
И они тотчас, с гиканьем и свистом, направляются к ближайшим домам.
Корчмарь снимает с полок последние бутылки с водкой и вином и в спешке прячет их в подсобный шкафчик. Грозный входит в корчму, полки уже прибраны, а хозяин заведения трясущимися от волнения руками сворачивает цигарку. Грозный подходит к стойке, тяжело на нее опирается, быстрым взглядом окидывает пустые полки, после чего обращается к корчмарю:
— Что у вас можно достать из еды?
Тот беспомощно разводит руками.
— Ничего.
— Тогда какого дьявола вы держите эту забегаловку?
— Я только что открыл, — оправдывается тот робко. — Не было времени что-нибудь приготовить…
— Мне надо накормить пятьдесят три человека.
Бегающие глазки корчмаря на мгновение застывают.
— Пан поручик! — всхлипывает он. — Откуда мне взять столько еды?
— Я заплачу за все! Ничего мне не нужно даром.
— Это только так говорится, — отвечает хозяин. — Живность приходится покупать, а в деревне с нею все труднее. Мужики не хотят продавать…
— За доллары тоже?
Корчмарь колеблется. Искоса глядит на Грозного.
— Ну, за доллары, может, что-нибудь и купил бы, — тянет он осторожно. — Только где их взять?
Грозный вытаскивает из заднего кармана пачку банкнотов, отсчитывает несколько и бросает на стойку.
— Пока двадцать, остальные при расчете…
Корчмарь в мгновение ока преображается. Хватает банкноты, торопливо пересчитывает и прячет в карман, затем достает из шкафчика бутылку водки.
Грозный отнимает у него из рук бутылку и наливает себе в стакан.
— Приготовьте для моих людей хороший завтрак.
— Все будет по-божески, пан поручик. Думаю, останетесь довольны…
Грозный выпивает водку и направляется к выходу. Неожиданно оборачивается и бросает на ходу:
— У меня тяжело раненный. Ему надо приготовить что-нибудь подходящее…
— Как вам будет угодно, пан поручик! Может быть, куриный бульончик?
Грозный усмехается. Но на лице его в этот момент вырисовывается презрение.
Кордиан сидит на широкой скамейке, раздетый до пояса, а молодая учительница поддерживает его, помогая врачу, который заканчивает перевязку. На полу, у ног парня, валяется окровавленное тряпье, вата и разорванная рубаха. На стуле, придвинутом к скамейке, стоит Открытый саквояж с подручной аптечкой и медицинскими инструментами.
— Очень больно было? — ласково спрашивает девушка. — Ну скажи!
Кордиан отрицательно качает головой. По лицу его текут струйки пота. Видно, что он страдает и что его силы на пределе.
— Ну а теперь можешь лечь, герой! — говорит врач с деланным весельем. — До свадьбы заживет.
— Спасибо, — шепчет Кордиан.
Девушка осторожно укладывает его на застланную одеялами скамейку. Кордиан лежит на спине с закрытыми глазами. Он тяжело и прерывисто дышит. Врач обменивается с девушкой многозначительным взглядом. Затем беспомощно разводит руками.
— Пойду принесу что-нибудь попить, — говорит он.
— Хорошо, пан доктор. Я тем временем приберу.
Девушка после его ухода наводит порядок в комнате, которая служит канцелярией. Неподалеку от ложа больного стоит письменный стол, заваленный бумагами и стопками печатных циркуляров. На нем виден также телефон. Возле стены пара стульев, старый шкаф с папками и потертое кожаное кресло.
Девушка убирает с пола окровавленное тряпье. Потом укладывает в саквояж все инструменты, пузырьки с медикаментами, вату и бинты. Она так занята уборкой, что даже не замечает устремленного на нее уже не одну минуту взгляда Кордиана.
— Простите, пани, — окликает он тихо. — Пани Марта!
Девушка подходит к скамейке, на которой лежит юноша.
— Слушаю тебя.
Кордиан протягивает к ней руку.
— Прошу вас, позовите Рена.
Девушка берет в свои ладони руку Кордиана и наклоняется над ним.
— Я позову его, — обещает она%—Только не знаю, который это? Как он выглядит?
— Он был здесь, когда меня привезли.
— А, это тот, красивый такой, в кожаной куртке?
Кордиан улыбается, довольный.
— Он понравился вам, правда?
— Симпатичный, — признается, колеблясь, девушка. — И показался мне совсем иным, чем остальные…
— Симпатичный? Иной? Что вы говорите?.. Это замечательный парень, — заявляет Кордиан с горячностью, но его взволнованный порыв вдруг прерывается сухим мучительным кашлем. Кордиан умолкает и, с минуту судорожно глотая воздух, дышит широко открытым ртом. — О боже! — вздыхает он.
— Помолчи! Ничего не говори, — просит девушка. — Тебе вредно.
— Рен, — шепчет паренек. — Пусть он сюда придет…
Девушка смотрит озабоченным взглядом на Кордиана, осторожно кладет его руку на одеяло. В это время неожиданно доносится какой-то странный рокот. Она с минуту прислушивается, после чего бросается к открытой балконной двери. Над виллой с гулом проносится патрульный двухкрылый самолет, слегка покачивая крыльями, он летит в сторону ближайшего горного хребта. Девушка провожает его взглядом. А когда переводит взгляд на площадь, видит выбегающих из корчмы Грозного и Фабиана. Завидев их, она поспешно удаляется в комнату.
— Что это было? — спрашивает Кордиан. — Самолет?
— Да.
— Ищут нас, — говорит он тихо. — Мне кажется, надо поскорее уходить отсюда…
Самолет летит какое-то время над поросшими лесом горными склонами. Пилот и его товарищ высовываются из открытых кабин и внимательно просматривают окрестности. Через минуту они снова появляются над деревней. Летят низко над оградами. Видят ксендза, который как раз выходит из костела, бегущую по двору женщину, коров, слоняющихся по крестьянским дворам. Потом, повернув, они снова направляют машину в сторону гор. Она постепенно поднимается все выше и выше и летит сейчас над застилаемыми утренней дымкой горными вершинами.
Девушка осторожно поит из стакана раненого. Доктор стоит, опершись о стол, и молча курит. Вдруг, без стука, в комнату входит Грозный в сопровождении Фабиана. При виде последнего лицо Кордиана становится угрюмым и нескрываемо враждебным.
— Как дела, щенок? — бодро спрашивает Фабиан. — Неплохо тебе здесь, а? Лежишь себе как царь, и барышня красивая у тебя для компании, а мы тем временем все в заботах…
Кордиан не отвечает. Грозный подходит к застланной одеялами скамейке.
— Ну, как дела? — спрашивает он. — Лучше себя чувствуешь?
— Да.
— Надо тебе чего-нибудь?
— Только покоя… Можете не утруждать себя.
— Ну, слишком вежливым тебя не назовешь.
Кордиан молчит. Вдруг раздается телефонный звонок. Все выжидательно смотрят друг на друга. Никто не решается взять трубку. Когда через минуту в комнате воцаряется тишина, Грозный обращается к доктору:
— Кто здесь обычно берет трубку?
— Секретарь.
— А если его нет?
— Пани Марта.
Грозный с удивлением смотрит на девушку.
— Ты тоже пэпээровка?
Девушка гневно морщит брови.
— Извините, но с каких это пор мы на ты?
— Спокойно, малышка! — вмешивается Фабиан. — Если ты будешь так невежлива с паном поручиком, мы тебе спустим трусики и всыплем как следует…
Кордиан с трудом приподнимается с ложа.
— Заткнись, хамло! — кричит он. — Как ты смеешь!?
— А что? Барчуку что-то не нравится?
Кордиан опускается без сил на свое ложе. В это время снова раздается телефонный звонок. Аппарат звонит долго и настойчиво. Грозный обращается к доктору:
— Возьми трубку. Только без глупостей.
Врач берет трубку.
— Алло! — говорит он. — Алло! Да-да. Кто? Управление безопасности? Понимаю. Нет. Ничего не заметили. Да-да. У нас спокойно. Товарищ Быра еще не приходил. Кажется, еще не вернулся из Живца. Хорошо, я ему скажу. Что такое? А, понимаю. Да-да. До свидания…
Повесив трубку, он озабоченно смотрит на Грозного.
— Вам надо отсюда смываться…
— Шутишь.
— Вас ищут…
— Это мне известно уже пять месяцев.
— Сюда должен кто-то приехать.
— Кто?
Доктор колеблется. Подумав немного, говорит:
— Шеф пропаганды из повятового комитета партии…
— Идиот. Не хотел бы я оказаться в его шкуре. Когда он приедет?
— Днем. На автобусе.
— Подождем его…
— Не понимаю! Что ты, собственно, надумал?
Грозный молча впивается глазами в девушку.
— Перестреляем всех пэпээровцев… — объясняет Фабиан, усмехаясь. — Соображаешь теперь, доктор?
Как только самолет исчезает за линией ближайших предгорий и умолкает рокот его мотора, в деревне, словно по мановению волшебной палочки, поднимается суматоха. Люди Грозного грубо врываются в дома, рыщут в сараях и хлевах, встречаемые яростным лаем собак и мычанием скота. Летучие патрули шныряют по дорогам. То тут, то там слышатся крики плачущих детей и причитания женщин.
К деревне на большой скорости мчится автомобиль. Это английский «лендровер» с заграничным регистрационным номером и большими надписями на капоте и дверцах:
— Дать по ним серию? — спрашивает один.
— Ты с ума сошел?
— Откинули бы копыта в два счета.
— Не помнишь приказа, остолоп этакий? Пропускать в деревню можно всех. Даже танк, если его сюда занесло. А выйти никто не имеет права!
— Это, наверно, какие-то иностранцы.
— Ну да! Видно же по машине.
На площади «лендровер» останавливают патрульные под командованием Вятра. Вся троица производит чрезвычайно выгодное впечатление. На них военная форма, на голове конфедератки, а на рукавах бело-красные повязки с надписью МО[25]. Вятр вскакивает на ступеньку машины и милицейским жезлом указывает водителю на корчму. Тот беспрекословно сворачивает. Из-под аркады корчмы появляются двое других военных с оружием наготове.
— Выходите! — командует Вятр, когда машина останавливается. — Проверка документов.
Двое мужчин покорно вылезают из автомобиля.
Антоний, пригнувшись, перебежками пробирается вдоль заборов в сторону костела и прихода. При виде патрулей бросается на землю. Наконец он добирается до церковной ограды. Перескочив ее, оказывается среди высоко разросшихся кустов малины. На дорожке прямо против него стоит ксендз с молитвенником в руке. Антоний прячет пистолет, который он держал до сих пор в руке, и неуверенно смотрит на ксендза.
— Чего вы здесь ищете, Быра? — спрашивает ксендз.
— Они хотят меня убить, святой отец. Ищут меня.
Ксендз закрывает молитвенник.
— Я знаю, что у вас есть в деревне враги, но есть и друзья, — произносит ксендз. — Почему же вы у них не ищете помощи?
— Все боятся. Никто не хочет рисковать…
— Боже мой! — вздыхает ксендз. — Это верно, друзья познаются в беде…
— Боятся… Да я не в обиде. Каждому жизнь дорога.
Ксендз внимательно оглядывается по сторонам.
— Ну и что же вы намерены предпринять?
— Может, удастся полями уйти…
Ксендз с сомнением покачивает головой. Молчит.
— Пожалуйста, загляните в мою халупу, — просит робко Быра. — Боюсь, не обидели бы моих. Там осталась жена. Младший брат, Войтек…
Ксендз с грустью взирает на него.
— Сейчас пойду туда, — обещает он. — Сделаю все, что смогу. Но не думаю, чтоб их могли обидеть…
— Выгони отсюда мальчишку, Посвист, — распоряжается Фабиан. — Не нужен нам здесь этот щенок…
Посвист смеется. Ему вторит хохот остальных троих, шастающих по избе, мужчин.
— Не слушай их, Войтек! — обращается к пареньку испуганная женщина.
Посвист подходит к пареньку, тому самому, который погонял стадо коров и которого они тогда побили на дороге.
— Ну-ка, парень! Подтяни штаны и проваливай отсюда, иначе снова получишь…
— Я у себя дома!.. — угрюмо говорит паренек. — И никуда не пойду!
Тогда Посвист хватает его за ворот, тащит к двери и выталкивает пинком во двор.
Мальчишка пытается вернуться в избу. Он колотит кулаками в закрытую дверь, подпираемую изнутри двумя людьми Фабиана.
— Говори, сука, где твой мужик?! — кричит Фабиан на отступающую перед ним женщину. — Говори, где ты его спрятала?!.
— Загляни к ней под юбку, Фабиан! — предлагает Посвист под хохот остальных. — Ну, не робей. Может, там его найдешь…
— Он боится, что черта увидит! — вставляет стоящий у окна Горбун.
Посвист открывает дверку шкафчика и достает наполненное творогом блюдо. Углядев жратву, Горбун бросается к блюду и, набрав полную пригоршню, жадно набивает рот, поглядывая то на женщину, то на Фабиана.
— Гладкая, стерва, в теле, — чавкая, говорит он с восхищением Посвисту, кивая на хозяйку. — Есть за что подержаться…
Фабиан неожиданно бросается к женщине и тащит ее за плечи к кровати. Женщина вырывается и отскакивает к стене. Потом бежит к двери. Посвист загораживает ей дорогу и хватает в охапку. Женщина бьет его по лицу и голове, безуспешно пытаясь высвободиться из объятий. К ним подбегает Фабиан. Во время возни блузка на женщине оказывается разорванной в клочья. Фабиан и Посвист волокут ее, полуголую, к кровати.
— Бандиты! — кричит в отчаянии женщина. — Пустите меня! Оставьте меня в покое!
Она кусает Фабиана за руку. Тот бьет ее наотмашь по лицу. Женщина вопит изо всей мочи:
— Спасите! Люди, спасите! Убивают!
— Скорее, ребята! — торопит их Горбун. — А то еще накличет Грозного — и только облизнемся…
Грозный стоит посреди опустевшей дороги, справа и слева от него — хозяйственные постройки, среди которых торопливо снуют его люди. Солнце печет все сильнее, и лицо Грозного лоснится от пота. В боковой улочке появляется Рен. В руке у него пистолет. При виде Грозного он ускоряет шаги.
— Ну, как дела? — спрашивает Грозный.
Рен недовольно пожимает плечами.
— Зря мы это затеяли. Пока задержали только двух журналистов. К тому же английских. Ничего у нас тут не выгорит. Безнадежно. Лучше кончать с этим.
Грозный смотрит на него испытующе.
— Ты и впрямь так думаешь?
— Иди поговори с мужиками, сам убедишься, — отвечает со злостью Рен. — Все словно воды в рот набрали. Никто ничего не знает. Никто ничего не хочет говорить. На нас смотрят как на пугала.
Грозный вытаскивает из кармана пачку сигарет. Угощает Рена, оба закуривают.
— Странно. Собственно, что здесь происходит, черт побери?! В этой деревне люди всегда вели себя как надо.
— Люди меняются, — говорит Рен. — Не забудь, это уже не оккупация. Времена тоже изменились.
Вдруг до их ушей доносится пронзительный женский крик.
— Иди посмотри, что там такое, — задумчиво кидает Грозный. — Я схожу к ксендзу.
Ксендз, понурый и чем-то озабоченный, как раз выходит из костела, когда неожиданно раздаются первые в этот день винтовочные выстрелы. С холма, на котором расположен костел, он видит двух мужчин с винтовками в руках, пробегающих через поле клевера.
Он смотрит на них с возрастающим испугом.
Люди Грозного останавливаются на дне неглубокого оврага, по которому пролегает проселочная дорога.
У ног их лежит неподвижно вытянувшееся тело.
Ксендз неуверенно ступает шаг-другой в их сторону, потом бежит.
А над оврагом кружится огромная стая тоскливо каркающих ворон, чернеющих на фоне залитого солнцем неба, словно сутана ксендза.
Рен врывается в избу и сталкивается лицом к лицу с Фабианом. Они смотрят друг на друга с нескрываемой ненавистью.
— Так-то вы выполняете задание? — цедит сквозь стиснутые зубы Рен. — Не понимаете, где находитесь?
Фабиан чуть сощуривает глаза, усмехаясь.
— Зато ты все понимаешь, да?
— Что вы здесь делаете?!
— Нам лучше знать, что надо делать, — говорит Фабиан. — Или мы похожи на недоумков?
— Чего вы хотите от этой женщины? — спрашивает Рен.
— Прочисти мозги! — орет Фабиан. — Может, сам догадаешься, чего можно хотеть от женщины…
— Мы пришли сюда не затем, чтоб насиловать баб.
— Не твое собачье дело.
— Да что ты на него, как последний дурень, слова тратишь, — отзывается Посвист. — Какого черта цацкаться с этим щенком?
Рен отступает к двери, ни на мгновение не выпуская из рук пистолета. Отойдя в сторону и прислонившись к стене, он коротко приказывает:
— Марш отсюда! Ну, живо!
Те смотрят друг на друга. На кровати сидит почти голая женщина и, закрыв ладонями лицо, тихо всхлипывает. Посвист сплевывает на пол в сторону Рена и после короткого колебания направляется к выходу. В дверях на секунду останавливается.
— Ну, фрайер, мы этого тебе не забудем, — заявляет он.
Рен с негодованием качает головой.
— Знаете, кто вы? Подонки!..
— Вы банда преступников, — захлебывается ксендз в отчаянии, — убийцы без капли совести! Как вы могли застрелить этого мальчика, который не причинил вам никакой обиды…
Они уныло толпятся перед ним с опущенными головами и даже не пытаются оправдываться.
Ксендз сидит на земле, поджав ноги. На коленях у него покоится голова Войтека. Тот мертв. На груди темнеет пятно крови.
Ксендз прячет лицо в ладони и на какую-то минуту застывает. Потом осторожно опускает голову мальчика на землю и, перекрестив его, принимается читать по латыни молитву за упокой души усопшего.
Двое с винтовками снимают в молчании шапки.
Над их головами по-прежнему кружится стая каркающих ворон.
— Кто тут стрелял? — обращается Грозный к приближающимся к нему людям.
Вперед выходит Дзик.
— Не мы…
Они подходят ближе. Посреди вооруженной группы стоит избитый до крови крестьянин. Рубаха у него разорвана, он едва держится на ногах.
Грозный глядит выжидающе на Дзика.
— Кто это такой?
— Партийный, — злорадно поясняет Дзик. — Он тут ерепенился, так мы его чуток обласкали…
Крестьянин поднимает опущенную голову, откидывает со лба волосы и говорит Грозному:
— Ну, пан поручик, перебрали вы меру…
Грозный вглядывается с удивлением в мужика.
— Это вы, Галица?
— Значит, все-таки узнали меня?
— Помилуй бог, вы — и в партии?
Крестьянин молчит. С нескрываемой враждебностью смотрит на Грозного.
— Но вы ведь всегда были против красных, — недоумевает Грозный. — Что случилось, почему вы поменяли взгляды?..
— Ничего я не менял! — заявляет крестьянин со злобой. — Как был против коммуны, так и буду, как бог велел…
— Так зачем вы полезли в партию?
— А вы что здесь делаете, с этими бандитами?
— Это к делу не относится, отвечайте на мой вопрос…
— Я не знал, что вас так задевает за живое и пан Миколайчик[26]…
— При чем здесь Миколайчик? Что вы его-то приплетаете?..
— А за что же тогда меня избили? — кричит крестьянин. — Я ведь из партии Миколайчика.
— Вы в ПСЛ[27]?
— А как же! Не могли людей спросить? Об этом каждый воробей в деревне чирикает…
Грозный резким движением поворачивается к Дзику. Хватает его за лацканы куртки, притягивает к себе и с яростью орет:
— Что ты, дуралей набитый, натворил? Я велел тебе красных искать, а ты тащишь зеленого!..
— Он говорил, что партийный, — лепечет перепуганный Дзик.
— Оно верно! — признается крестьянин. — Говорил. Ну и что?..
— Прочь с моих глаз, дубина! — кричит Грозный на Дзика. Потом поворачивается к крестьянину: — Не держите на нас обиды, Галица. Мы пришли сюда призвать к порядку пэпээровцев. А против вас у нас ничего нет…
— Лучше бы вы оставили нас в покое, — заявляет крестьянин враждебно. — Нам здесь никаких порядков не надо. На кой вы сюда полезли? Кто вас просил? Жили себе люди и без вас, так нет — свалились на нашу голову, только безобразие от вас и вред… А пользы никакой! Говорите, пэпээровцев пришли стрелять? А кому нужна их смерть? Кто вас об этом просил? Насвинячите в деревне — и ищи-свищи вас, а нам тут и дальше вместе жить…
— Ну, Галица, хватит! — прерывает его Грозный. — Не все в деревне так думают…
Люди Грозного неуверенно поглядывают друг на друга исподлобья.
Крук нетерпеливо рыскает по двору Лосося. Заглядывает в чулан, где стоит ручной жернов, потом на конюшню, наконец направляется к овину.
Лосось плетется следом за ним.
— Ну так что будем делать? — спрашивает Крук, играя рукояткой нагана.
— С чем, пан начальник?
— Говори, где тайник?..
— Я же сказал — у меня нет ничего такого…
— Что же он, сквозь землю провалился?
— Откуда мне знать?
— Но вы же его видели, верно?
— Да, видел, — соглашается Лосось. — Но это было на рассвете.
— Мы должны его найти.
— У меня его нет.
Крук входит в овин. Он пуст.
— Я ничего не знаю, — настойчиво повторяет Лосось. — Я в политику не лезу… Может, старый причетник знает? У него спросите. Он сосед Быры. Может, он что знает?..
Люди Чайки шныряют по всему хозяйству, осматривая каждый уголок. Старик, опираясь обеими руками на сучковатую палку, провожает их насупленным взглядом.
— Эх, люди, люди, — тяжко вздыхает он. — Не боитесь вы бога…
— Как это не боимся? — возмущается Чайка. — Кто это сказал? Мы — верующие…
— Так на что вам надобна жизнь этого бедолаги? Что он вам сделал?
— Он нам ничего не сделал. Мы его даже и в глаза не видели.
— Так зачем вам его убивать?
— Дело политическое.
— Разве так годится?
— Заради отечества, старик, — говорит Чайка. — Мы убьем его, чтоб послужить отечеству…
Старик причетник таращит на него глаза.
— Что вы сказали?
— Заради Польши! — поясняет Чайка. — Нам здесь в Польше не надобно красных. Мы убьем его заради Польши…
Кордиан умолкает, обессилев. Он медленно поворачивает голову к сидящей возле него на скамейке девушке и с усилием улыбается.
— Красиво, правда? — тихо произносит он.
— Где-то я слышала это или, может, читала. Не помню…
— Это стихотворение Словацкого.
— Да. Это Словацкий. Верно.
— Это стихотворение все время не выходит у меня из головы. Ты знаешь, вот уже долгое время я не могу ни о чем другом думать. Это ужасно…
— Что?
— Когда была война и оккупация, все казалось простым. Я считал, главное — чтобы была Польша…
— Не думай сейчас об этом. И не говори так много, тебе это вредно.
— Я не могу об этом не думать!
— Попробуй немножко вздремнуть.
— Не хочу.
— Ты, наверно, очень устал?
— Да. Ужасно устал.
— Постарайся заснуть. Сон пойдет тебе на пользу.
Юноша внимательно всматривается в лицо девушки. В его глазах — выражение необыкновенной сосредоточенности.
— Я сегодня умру, — говорит он.
— Глупости.
— Точно.
— Ты не должен так говорить.
Девушка берет мокрое полотенце, выкручивает его над тазом с водой и осторожно вытирает пот на его лице, шее и открытой груди.
— Ты милая, — говорит Кордиан, — и очень добрая. Я, наверно, мог бы в тебя влюбиться.
Девушка улыбается.
— Глупышка, — произносит она с легким замешательством.
— Ты считаешь, такое невозможно?
— А ты любил когда-нибудь?
Кордиан закрывает глаза. Говорит мечтательно:
— Мне тогда было тринадцать лет. А ей — двенадцать. Мы ходили в один класс. Я всегда носил ее книги до дому, а иногда мы встречались в парке, не уговариваясь, и долго гуляли молча, держась за руки.
Кордиан замолкает. Открывает глаза и смотрит на Марту.
— И что же дальше? — спрашивает девушка.
— Ничего, — говорит он со смущенной улыбкой. — Я так и не сказал ей, что люблю. Даже ни разу не поцеловал за эти три года. Потом уехал, и все кончилось. Глупо, правда?..
— Нет. Зря ты так об этом думаешь…
Кордиан задумывается над чем-то. Потом доверительно признается:
— Знаешь, я хотел бы, чтобы мне опять было тринадцать лет…
— Это из-за той девочки?
— Нет. Хорошо бы оказаться снова маленьким мальчиком. Жизнь намного терпимее, когда меньше понимаешь…
Неожиданно, от сильного толчка, с сухим треском открывается дверь. На пороге появляется запыхавшийся от быстрого бега доктор.
— Здесь Грозный?
— Нет, — отвечает Марта. — Его здесь давно нет…
Доктор пододвигает к себе стул. Тяжело опускаясь на стул и не глядя на них, говорит удрученно:
— Его люди убили маленького Войтека…
— Войтека? — изумленно и недоверчиво переспрашивает девушка. — За что?
— Вроде пытался убежать из деревни…
— Он умер? — спрашивает она тихо. — Вы уверены?
— Да, — подтверждает доктор. — Я только что видел его в ризнице. Туда его ксендз принес…
Ксендз, преклонив колена перед большим, почерневшим от старости крестом, сосредоточенно молится, уткнув лицо в сложенные ладони, а неподалеку от скамеечки с пюпитром, на каменных плитах, лежит тело Войтека; из-под прикрывающего его одеяла торчат босые ноги.
В ризницу входит Грозный. Поколебавшись мгновение, подходит к ксендзу, касается рукой его плеча и говорит:
— Мне надо поговорить с вами…
Ксендз, перекрестившись, встает с колен.
— Выйдем отсюда.
У входа в ризницу стоит Рен, а несколько дальше, в глубине дворика, небольшими группами люди из его взвода.
— В чем дело? — спокойно спрашивает ксендз.
Грозный улыбается. Вытаскивает из кармана сигареты. Угощает Рена, предлагает ксендзу, но тот жестом руки отказывается.
— Ксендз не догадывается, что нас может интересовать?
Ксендз смотрит прямо ему в лицо.
— Не думаю, чтобы вы пришли ко мне заказать мессу за упокой души этого убитого мальчика…
Грозный пристально всматривается в ксендза.
— Ну вот, пожалуйста, — говорит он язвительно, наклоняясь к груди ксендза, на которой виднеется миниатюрный Крест заслуги. — Уже успели наградить вас?
— Как видите, пан поручик.
— А можно знать, за что?
Ксендз пожимает плечами.
— Это не тайна. Все об этом знают. За сотрудничество с партизанами.
— Я слышал об этом. Вы сидели в лагере?
— Недолго, но довелось. Видно, так было угодно господу богу.
— Как трогательно, — издевается Грозный. — А что, по мнению ксендза, сейчас больше всего угодно господу богу?
Рен хватает Грозного за плечо.
— Оставь. Так нельзя.
Грозный злобно смотрит на Рена, после чего снова обращается к ксендзу.
— Наверно, любовь к ближнему? Разве не так? И во имя этой любви ксендз, видать, на многое способен?
Ксендз молчит.
— А если бы к ксендзу пришел коммунист и попросил о помощи?.. Что тогда?
— Если б ему угрожала опасность, отказать в помощи я бы не осмелился…
Грозный кидает на Рена быстрый многозначительный взгляд.
— Значит, он у вас в доме, святой отец? — вкрадчиво спрашивает он. — Где вы его спрятали?
— Кого?
— Не надо притворяться. Вы прекрасно знаете, что мы разыскиваем некоего Быру. Пока безрезультатно. Но он не мог уйти из деревни. Злополучная история с мальчишкой как нельзя лучше подтверждает это. Он погиб при первой попытке убежать из деревни…
— Бедное дитя!..
Грозный согласно кивает головой.
— Мы облазили здесь каждую дыру, дом за домом — и нигде его не нашли. Отсюда простой вывод — он у вас…
— Пожалуйста, ищите, — спокойно говорит ксендз.
— Ага, значит, все-таки вы его укрыли?!
— Я этого не говорил…
— Э, извините… так не годится, — говорит Грозный. — Лгать — это же грех…
Ксендз молчит.
Грозный движением руки подзывает людей.
— Врона, ты обшаришь костел, от подвала до чердака. Ты, Цезарь, все вокруг приходского дома, сад и хозяйственные постройки. Колчан пойдет со мной. Прошу, — обращается он к ксендзу, — проводите нас. Посмотрим, как ксендз живет…
— Очень скромно, — говорит ксендз. — И смотреть-то будет нечего…
Все трогаются, только Рен остается на месте. Грозный с удивлением оглядывается на него.
— Ты не идешь с нами?
— Зачем? — спрашивает Рен раздраженно. — Что, вас мало?
— Как хочешь, — соглашается Грозный. — Можешь остаться.
Рен, проходя по главному нефу костела, рассматривает картины и росписи, останавливается у боковых алтарей. Он задумчив и мрачен. Наконец подходит к двери, ведущей в ризницу. Приоткрывает ее и заглядывает внутрь. В глаза ему бросается накрытое одеялом тело мальчика, лежащее на каменных плитах. Он входит и останавливается перед покойником. После некоторого колебания наклоняется над ним, протягивает руку к одеялу, словно собираясь приоткрыть лицо. Вдруг, чем-то потревоженный, поднимает голову вверх. Прислушивается. В царящей вокруг тишине все отчетливее слышится монотонное жужжание.
Рен бросается к двери. Пробегает через главный неф, останавливается под широким каменным сводом притвора. Видит приближающийся двухкрылый военный самолет. Он тревожно следит за самолетом, летящим над землей так низко, что совершенно отчетливо просматриваются в открытых кабинах пилот и сидящий за ним наблюдатель.
Самолет пролетает над костелом, а через минуту появляется снова с правой стороны и направляется к реке.
Притвор до отказа набивается вооруженными людьми. Все молча наблюдают за самолетом, а тот пролетает речку и летит сейчас над лесистыми холмами.
При виде Грозного, выходящего как раз из дома ксендза, Рен предостерегающе кричит:
— Скорее, Грозный! Поторопись, а то тебя еще увидят!..
Грозный бегом спешит к костелу. Между тем самолет заворачивает и летит снова прямо на них. Едва Грозный успевает вскочить в притвор, как самолет проносится над ним.
— Дьявольщина! — чертыхается Цезарь. — Чего они ищут в этой дыре?
— Его преосвященство кардинала Сапегу! — отвечает Грозный со злостью.
Кое-кто тихо гогочет. Цезарь криво улыбается, словно бы услышал дурацкую шутку. Наступает молчание.
— Если они видят то же, что и мы, это может плохо кончиться, — замечает Рен.
Грозный смотрит на него с недоумением.
— Что такое?
— Ты только взгляни, да повнимательнее…
Грозный поворачивается к деревне. Перед ними лежит тихое и опустошенное, словно покинутое людьми, селение. Над домами не вьется дым из труб, дороги пустынны, нигде не видно даже признака жизни. Деревня, лежащая в блеске утреннего солнца, производит в сей момент жуткое впечатление.
Деревня с трудом пробуждается от летаргического сна. Начинает оживать. Люди Грозного мечутся как угорелые. С криком врываются в крестьянские дворы, выгоняют из хлева скотину. Крук, наспех переодевшись в чужое тряпье, в надвинутой на глаза гуральской шляпе, сгоняет с одним из пастухов выходящих из-за оград коров. Вскоре на дороге появляется большое стадо; блея и мыча, движется оно в клубах пыли к ближнему пастбищу.
Грозный и Рен поднимаются по деревянным ступенькам на второй этаж гуральской хаты. Из окна открывается вид на лежащую перед ними как на ладони деревню. Грозный подносит к глазам бинокль. Видит снова приближающийся к деревне самолет.
— Черт подери, проклятье!..
— Неужто они учуяли нас? — замечает Рен.
В хату вбегает Чайка с ручным пулеметом. Грозный поворачивается и смотрит на него выжидающе.
— Ну, — бросает он, — ты чего?
— Есть отличная идея, пан поручик!
— Какая?
— Ежели пульнуть в этих сукиных сынов из парочки пулеметов разом, упадут на землю как пить дать…
— Как пить дать!.. Не мог придумать чего-нибудь более идиотского?! — восклицает Грозный. — Катись отсюда!
Чайка безмолвно покидает избу.
— Полный кретин! — бормочет Грозный. — У него идея…
Рен с явным напряжением наблюдает за всем, что происходит в это время в деревне. Он видит, как стадо коров, подгоняемое двумя пастухами, проходит мимо последних построек. Затем замечает запряженную парой лошадей повозку с двумя женщинами. На площади перед корчмой снуют какие-то люди. Кто-то идет по дороге, толкая перед собой тележку. У корчмы возле «лендровера» англичан снуют ребятишки.
— Ну наконец-то, — облегченно вздыхает Рен. — Фабиан ретиво взялся за дело. Любо поглядеть, как люди толкутся по деревне.
Грозный поворачивает к нему угрюмую физиономию и нехотя признается:
— Кажется, я совершил большую глупость, приняв в отряд эту его банду.
Рен утвердительно кивает головой.
— Боюсь, что этих глупостей будет все больше.
— Что ты имеешь в виду?!
— Ничего. Ты должен быть осторожен с ними. Фабиан — отъявленная сволочь.
— Знаю, — говорит Грозный. — Дал я промашку.
— А если у него выйдет задуманное — будет грабить, насиловать баб в деревнях, палить дворы недовольным…
— Выкладывай, что знаешь?!
— Немногое. Крук вякнул как-то, будто Фабиан в эту ночь уйдет со своими людьми.
— Ну и ладно.
— Только, уходя, собирается прихватить с собой взвод Дзика.
— Для начала совсем недурно.
— Не зевай, Грозный!
— Да! Будь я проклят! Буду смотреть в оба. Я еще сумею прижать их как следует.
— Можешь на меня рассчитывать в случае чего. Я тоже буду держать ухо востро.
— Да. Знаю. Ты всегда был надежный парень.
— И на Вятра можешь еще положиться.
— Да.
— И на Кордиана.
— Да. И на Кордиана. Поэтому и жаль щенка. Число тех, на кого можно еще рассчитывать, редеет на глазах.
Через открытую настежь дверь балкона виднеется широкая панорама лесистых гор и над ними — ясная голубизна неба. Марта стоит, прислонившись к стене, и осторожно выглядывает во двор. Рокот удаляющегося самолета постепенно затихает. Слышны лишь какие-то невнятные крики, доносящиеся из корчмы.
— Ну и как там? — спрашивает тревожно Кордиан. — Уже улетели?
— Похоже, — отвечает девушка. — Улетели, вот насовсем ли?
— Это за нами гоняются, — говорит Кордиан с гордостью.
Девушка отходит от окна и наклоняется над ними.
— В конце концов вас найдут.
— Не так скоро. Грозный — ловкач.
— Но в конце концов все-таки найдут.
Кордиан грустно улыбается.
— Я тоже так думаю, — говорит он. — С каждой неделей становится все хуже.
Девушка нервно поглядывает на часы.
— Боже мой! — вздыхает она. — И кому все это, нужно?
Кордиан молчит.
— Как вам кажется? Если вы убьете нескольких членов партии, то все перевернете в Польше вверх ногами?
— Не знаю, — задумчиво отвечает Кордиан. — Я уже ничего не знаю. И даже не уверен, так ли уж надо все переворачивать.
Девушка снова кидает взгляд на часы.
— Это глупо и страшно. Война закончилась уже несколько месяцев назад, но у нас все еще нет покоя! А самое нелепое, что вы даже толком не знаете, за что проливаете кровь.
Кордиан молчит.
— «Выкликая: „Польша! Польша!“, шли они»… Так? Но какая это будет Польша? Вот вопрос!
— Вы тоже кричите: Польша! Вы тоже кричите: отчизна!
— Да. Только мы знаем… У нас есть программа, и мы хотим ее осуществить. А вы?
— О том, какой быть Польше, должен решить весь народ.
— Народ уже решил! — восклицает со страстью девушка. — Ты этого не понимаешь или только притворяешься?
Кордиан молчит. Девушка снова беспокойно поглядывает на часы.
— Что ты все время смотришь на часы? — спрашивает юноша. — Скажи.
— Скоро должен прийти автобус, — объясняет она удрученно. — И если на нем приедет секретарь из повятового комитета, вы его убьете…
— Я против этого. Нельзя убивать людей за убеждения.
— Твое слово ничего не значит. И помешать ты этому не можешь.
— К сожалению.
Девушка подходит к окну.
— О, они уже… — произносит она. — Они уже собираются…
Они стоят беспорядочной группой и молча слушают Грозного, который дает последние указания.
— Автобус должен приехать через каких-нибудь полчаса, уразумели, ребята? Мы должны все так сварганить, чтоб никто и не додумался, к чему идет дело… — Грозный поворачивается, окидывает быстрым взором всю площадь, после чего продолжает: — Задание выполняет взвод Чайки. Займете все выходы с площади! Постарайтесь, чтоб вас не обнаружили раньше времени. Остальное — моя забота, понятно? Я сам побеседую с молодчиком…
— Слушаюсь! — Чайка усердно щелкает каблуками. — Будет исполнено!
Грозный пытливо смотрит на людей.
— В порядке! — произносит он. — Остальные — в корчму. Жратва, наверно, уже готова.
Люди медленно тянутся к корчме. Площадь, залитая жарким солнцем, пустеет. Взвод Чайки занимает свои позиции. Грозный молча наблюдает за их действиями.
Через минуту он замечает в дверях корчмы выходящего оттуда Рена. Не оглядываясь по сторонам, тот направляется куда-то быстрым шагом.
Грозный бросает ему вдогонку:
— Ты куда?
— На виллу доктора! — откликается Рен, не останавливаясь. — Погляжу, что там с Кордианом…
Лицо девушки, полное тревоги и озабоченности, просветляется при виде приближающегося Рена.
— Ну и как? — осведомляется Рен уже в дверях. — Как он себя чувствует?
Девушка прикладывает к губам палец, призывая его к молчанию. Рен на цыпочках подходит к скамейке, на которой лежит погруженный в лихорадочное забытье Кордиан. Он смотрит на изменившееся лицо юноши. Потом, повернувшись к девушке, спрашивает шепотом:
— Где врач?
— Его вызвали к больному. Он в деревне.
Кордиан приоткрывает веки. Смотрит на Рена почти отсутствующим взглядом.
— Где Каин убил Авеля? — шепчет он.
Рен опускается на колени у ложа Кордиана. Берет в руки его ладонь и слегка пожимает ее. Он взволнован и не в состоянии выжать из себя хотя бы слово. Отворачивается и смотрит с грустью на девушку, словно ищет у нее подмоги. Марта встает со стула. Достает из таза полотенце, выкручивает и кладет юноше на лоб.
— Где Каин убил Авеля?
— Не знаю, — говорит Рен. — Не помню.
Кордиану от холодного компресса становится немного легче.
— Рен, — шепчет он с радостной улыбкой. — Ты пришел наконец. Хорошо, что ты здесь.
— Как себя чувствуешь, старик, а?
— Отлично. Даже ничего у меня не болит.
— Знаешь, я принесу тебе сейчас бульон. Куриный.
— Нет, — произносит юноша. — Мне не хочется есть.
— Надо. Иначе совсем ослабнешь.
— Лучше принеси мне соленых огурчиков.
— Ладно. И огурчиков принесу. И соку попить. В этой корчме отличные огурчики, старик.
— Когда приедет автобус?
Рен морщит брови.
— О боже, не морочь себе голову автобусом!
— Вы убьете его?
— Это дело Грозного. Он решит, что делать с этим человеком.
— Нет! — восклицает Кордиан. — Это не только его дело.
За окном нарастает рокот приближающегося к деревне самолета. Рен встает и подходит к окну. Самолет пролетает с ревом над площадью. Через минуту заворачивает и исчезает за волнистой линией предгорий.
На площади неожиданно появляется тройка пришельцев, их ведет Посвист, следуя за ними с косой на плече. Среди прибывших — толстый монах в рясе, какой-то тщедушный мужчина, ведущий велосипед с прикрепленными к багажнику пожитками, и женщина, она также тянет нагруженный велосипед. Все направляются в сторону корчмы.
Грозный поднимает рюмку с водкой и, обращаясь к сидящим напротив за столом англичанам, торжественно возглашает:
— За дружбу между нашими народами!
—
— Польская водка
—
Все опрокидывают рюмки до дна. Англичане склоняются над тарелками. На столе стоят блюда с ломтиками ветчины, огурцы, масло, маринованные грибы. Стоящий за спиной Фабиана корчмарь, перепоясанный чистым фартуком, спрашивает с улыбкой:
— Если господам еще чего угодно… так я раз-два, сию минуту…
— Валяй отсюда! — говорит Фабиан. — Дай поговорить с ними.
— Слушаюсь.
Корчмарь, низко кланяясь, отходит от стола. Грозный протягивает руку, берет с тарелки огурец и расправляется с ним в мгновение ока, не прибегая к помощи ни ножа, ни вилки. Второй англичанин, неприступный и чопорный, на редкость молчаливый, цедит сквозь зубы, почти не поворачивая головы:
—
—
— Харч
Толстяк кивает головой.
— Вижу, ты уже отлично справляешься с английским, — бросает Грозный насмешливо.
Фабиан наливает рюмки.
— Отлично, не отлично, а выходить из положения надо, — озабоченно отвечает он и снова обращается к англичанам: — Вы у нас давно? Значит, в Польше?
—
— Польше сейчас не
—
Грозный искоса глядит на Фабиана. По нему видно, что поведение Фабиана ему претит.
— Послушай-ка! — не выдерживает он в конце концов. — Только не наделай за столом в штаны от счастья, а то опозоришь нас всех в глазах союзников.
— Чего ты привязался ко мне? — огрызается Фабиан. — Пусть знают, что находятся среди друзей.
Грозный протягивает руку к лежащей на столе пачке «честерфильдов», молча берет сигарету и закуривает. Второй англичанин присматривается к Грозному с выражением презрительного превосходства.
—
—
Грозный берет из тарелки ломоть ветчины и запихивает в рот.
— Веди себя… — говорит сконфуженный Фабиан. — Ведь они же смотрят…
— Пошел к хренам!
—
Фабиан встает со стула.
— Ваше здоровье!
— Да. Дзен-ку-е! — смеется толстяк. — Да.
Они выпивают водку. Толстяк ставит рюмку и обращается к Грозному:
— Вы организация. Какая? АК? НСЗ?
— Да. АК.
— Откуда вы идете?
— Из ниоткуда, — отвечает Грозный.
—
— В никуда.
— Что ты? — ерзает обескураженный Фабиан. — Как можно?
—
— Да. Советы будут капут, — восклицает сияющий Фабиан. — Война. Америка, Англия, Советы.
—
Грозный молча отворачивается.
При виде Посвиста, ведущего монаха, Грозный ставит стакан чаю на стол.
— Что этот божий жеребец тут делает? — спрашивает он. — Откуда ты его извлек?
— Пришел в деревню, вот я его и привел, — объясняет Посвист, пяля глаза на англичан. — У меня еще есть два комедианта…
— Какие такие комедианты?
— Сейчас увидишь, — усмехается он и, высунув голову за дверь, кричит: — Эй, вы там! Шевелись!..
В дверях сперва появляется женщина с узлами в обеих руках, за нею входит невзрачный человек, тоже с каким-то жалким скарбом. Они робко останавливаются возле монаха.
Говор в корчме сразу затихает. Из соседнего помещения, где размещалось большинство людей Грозного, выходят несколько мужчин и с любопытством рассматривают прибывших.
— Кто вы такие? — спрашивает Грозный.
Мужчина и монах испуганно переглядываются.
— Пусть ксендз скажет первым, — говорит мужчина.
Монах переступает с ноги на ногу.
— Я — брат-проситель из ордена францисканцев, — объясняет он торопливо. — Мое монашеское имя Альберт…
— Ясно, — обрывает Грозный, после чего обращается к стоящей рядом паре: — А вы чего здесь ищете?
— Мы — артисты! — гордо заявляет мужчина. — Мы приехали сюда, чтобы дать представление. Меня зовут Коко, а эта женщина — моя ассистентка и танцовщица, ее специальность — характерные танцы. Она известна под именем Лилиан. Коко и Лилиан знают во всей стране…
— Что ты умеешь? — спрашивает Грозный.
— Я — чемпион по балансированию…
— Черт возьми! — восклицает с деланным удивлением Грозный. — Вы видели, ребята, когда-нибудь чемпиона по балансированию?..
— Я видел, — отзывается Фабиан. — Его повесили. Балансировал он на веревке первоклассно.
Мужчины взрываются хохотом.
— Ну, тогда порядок, — говорит Грозный. — Садитесь там, в углу, возле бара, и тихо, ша. Можете есть, пить, только выходить отсюда вам нельзя. Пока что. Потом еще поговорим.
Он показывает им на столик в углу, далеко от двери. Пришельцы торопливо направляются к нему. Заняв места, они замирают, боясь пошевелиться. По всей видимости, ошеломлены непредвиденным происшествием. Англичане курят сигареты и молча пьют чай с молоком.
Грозный пододвигает свой стул к окну.
— Что-то их не видно, — нервничает подвыпивший Фабиан.
Грозный молчит.
— Уже пятнадцать минут назад должны были приехать, — тянет свое Фабиан.
— Думаешь, нас засекли? — спрашивает Посвист, жадно поглядывая на заграничные сигареты.
— Кто?
— Ну те, с кукурузника…
— Холера их знает, — озабоченно говорит Фабиан. — По моему разумению, надо бы нам отсюда смываться. Еще влипнем в переделку. Сдается мне, что-то они все-таки пронюхали…
— Не каркай! — взрывается Посвист. — Может, этот чертов автобус еще приедет…
— Вы можете заткнуться хоть на минуту?! — раздраженно рявкает Грозный.
В знойной тишине полудня все отчетливее нарастает гул приближающейся к деревне машины.
— Холера! — спохватывается Фабиан. — Мы забыли об этой девке, что осталась с Кордианом…
— Там Рен, — говорит Грозный. — Хоть сейчас ты наконец заткнешься?
Рен смотрит через окно на площадь. Из-за его спины выглядывают девушка и доктор. Все трое наблюдают за построенными цепью людьми Вятра. Из-за поворота выезжает окрашенный в маскировочные цвета джип. В нем сидят какие-то военные. Вятр поднимает вверх жезл и, описав полукруг, указывает место возле корчмы. Водитель послушно поворачивает и останавливается вблизи английского «лендровера». Машину тут же окружают люди Вятра. Военные вылезают из машины. Их тотчас разоружают. Трое из приехавших — советские офицеры. На четвертом мундир польского капитана. Советских офицеров тут же ведут в корчму. С капитаном возникает какая-то перепалка. Вдруг из корчмы выскакивает Фабиан и, не говоря ни слова, со всего маху бьет капитана по лицу. Офицер падает. Его фуражка катится по земле. Фабиан пинает лежащего сапогами по чем попало. Вятр пытается ему помешать, это ему не удается. И только приход Грозного прерывает избиение.
— Ну, брат! — обращается окровавленный капитан к Грозному. — Знатные у тебя живодеры. Поздравляю!
Фабиан делает шаг в сторону офицера. Грозный цедит сквозь зубы с бешенством:
— Ни шагу дальше, Фабиан!
— А то что?
— Голову размозжу!
Фабиан щурит глаза.
— Ты это чего? — медленно тянет он, не в состоянии уразуметь, чем он не угодил Грозному. — Ошалел, что ли? Это же офицер из безопасности. Его надо прикончить.
Грозный молчит. Он пристально вглядывается в залитое кровью лицо офицера.
— Это ты, Яр?
Капитан кривит губы, силясь улыбнуться.
— Ну и везет мне! — еле выдавливает он. — Надо же было такому приключиться со мной!
— Значит, ты служишь в безопасности?
— Кто-то же должен следить в стране за порядком.
— Хороши у вас порядки!
— Никогда мне в голову не пришло бы, что мы так вот встретимся.
— Мне тоже.
— Какой дьявол тебя опутал?
Грозный медленно поворачивается. Показывает рукой на прибитый к дверям корчмы плакат.
— Вот что вы из нас сделали, — говорит угрюмо Грозный. — Фашистских прислужников. Ты еще удивляешься?
Капитан удрученно пожимает плечами.
— В этой стране всегда хватало дураков, прихвостней, перестраховщиков и карьеристов.
— А при чем тут это? — спрашивает Грозный.
— А при том. Один дуралей придумал этот плакат, а другой дуралей при виде его смертельно обиделся.
— Ну-ну! — вставляет Грозный. — Полегче!..
— Ты же знаешь, я всегда был такой. Похоже, таким и останусь. Что на уме, то и на языке.
— Это верно…
— В семье можно поссориться. Можно даже подраться. Это иногда случается. Но чтобы из-за свары поджигать свой собственный дом?
— Черт побери! Ты меня не агитируй, Яр.
— Еще не поздно, Грозный, — говорит капитан. — С этого пути еще можно свернуть.
— Скажи об этом своим недоделанным политикам.
— Ладно. Попробую им это сказать, — говорит капитан. — Если смогу. Ежели этот подонок сегодня меня не прикончит.
Фабиан заливается смехом. Грозный берет офицера под руку и ведет в корчму.
Между тем шум в корчме все нарастает. Люди Грозного впервые за этот день получают горячую еду. Две девушки разносят на подносах тарелки, доверху наполненные дымящейся тушеной капустой с колбасой. На столах навалены груды нарезанного толстыми ломтями черного хлеба. Изголодавшиеся мужчины буквально набрасываются на принесенную пищу. Они едят, громко жуя и чавкая, целиком поглощенные едой.
Англичане наблюдают за происходящим с невозмутимым и высокомерным превосходством.
—
Другой кисло морщится.
—
Толстяк утвердительно кивает головой. Он смотрит в эту минуту на умильно осклабившегося корчмаря, который, пробираясь между тесными столиками, медленно приближается к ним с блюдом жареных цыплят. На полпути он вдруг остолбенело замирает, вытаращив глаза на входящих в корчму советских офицеров.
Англичане обмениваются короткими взглядами.
—
—
За советскими офицерами в зал входит помятый и окровавленный Яр, группу замыкают Грозный и Фабиан.
За столиками словно по мановению волшебной палочки наступает тишина. Офицеры озадаченно мнутся на месте. Наступившую в корчме пронзительную тишину нарушает лишь тяжелое громыханье подкованных сапог Фабиана, который с радостной миной устремляется к столику англичан.
— О боже! — раздается вдруг хриплый возглас из глубины зала. — На обед снова будут русские вареники!
Зал сотрясает короткий взрыв хохота. Офицеры выжидающе поглядывают на Грозного: тот берет со стойки бутылку водки и идет к ним, кивая рукой на столик, за которым сидят англичане. Офицеры молча направляются к указанному столику.
Яр смотрит на окровавленные руки, потом переносит взгляд на Грозного.
— Могу я умыться? — спрашивает он неуверенно.
— А то как же, — говорит Грозный и, обращаясь к приближающемуся корчмарю, бросает коротко: — Таз с водой. Живо!
— Слушаюсь. Один момент, пан комендант!
Корчмарь оставляет на стойке блюдо с цыплятами и торопливо удаляется. Грозный кидает взгляд в сторону англичан. Замечает, как при виде советских офицеров оба встают с места. С их лиц совершенно исчезает прежнее высокомерие. Они сейчас вежливо улыбаются. Что-то говорят. Показывают на свободные места за столиком. Словом, полный Версаль.
На лицо Грозного набегает невеселая улыбка. Корчмарь ставит на табуретку таз с водой. Яр смывает над тазом кровь с лица и рук. Поглядывая с опаской на Фабиана, с ненавистью и презрением в голосе интересуется:
— Где ты, дьявол тебя побери, отыскал этого ублюдка?
— Нигде, — спокойно объясняет Грозный. — Этот ублюдок сам ко мне привязался…
— И много у тебя таких головорезов?
— Еще не знаю. Может, еще несколько. Но, наверно, скоро буду знать точно…
— Тогда поторопись, Грозный… — говорил Яр с невеселой миной. — Пока не поздно…
Грозный глядит на Яра с иронией.
— Что «не поздно»?
— Вернуться к нормальной жизни. Покончить с этим.
— Нет, Яр. Не верится мне, что в этой стране я смогу еще жить нормально, — мрачно говорит Грозный. — И не собираюсь ни перед кем извиняться за то, что еще живу…
Яр бросает на стойку полотенце. Смотрит внимательно на Грозного. Наконец спрашивает:
— Что ты намерен с нами сделать?
— Еще не знаю, — отвечает Грозный с вызывающей усмешкой. — А что бы ты со мной сделал, попадись я в твои руки?
Яр на мгновение задумывается.
— Наверно, для начала я бы тебя обезоружил, — заявляет он после короткого раздумья. — А потом посадил на какое-то время в кутузку. Для твоего же собственного блага. Дал бы тебе время остыть и продумать спокойно некоторые вещи…
Грозный смеется.
— Хвалю, — говорит он с признательностью. — Это по мне. По крайней мере все ясно. Значит, посадишь меня за решетку…
— Только при условии, если попадешься в мои руки так же глупо, как я сегодня в твои, — добавляет Яр. — Но ты можешь явиться с повинной. И это для тебя единственный выход.
Грозный с сомнением качает головой.
— Жаль, что наши дороги так разошлись, — замечает он с горькой усмешкой. — А ведь еще совсем недавно мы прекрасно ладили.
— Потому что у нас был общий враг.
— Да, — с готовностью соглашается Грозный и добавляет — В сущности, я тебя должен расстрелять. Но, пожалуй, не сделаю этого. Потому что, насколько знаю жизнь, твоя шальная голова и так тебя погубит.
Яр улыбается с явным облегчением.
— Возможно, — соглашается он задумчиво. — И, возможно, я совсем не буду жалеть об этом.
— Пойдем, — говорит Грозный, беря его под руку. — Выпьем за эту несуразную встречу. Как бы там ни было, не могу же я так сразу с тобой раздружиться. Ты, проклятый «Аловец»[33]…
Яр согласно кивает головой.
— Ладно. Выпью с тобой. Мне тебя очень жаль. Ты, проклятый «Аковец»[34]…
Оба подходят к стойке. Грозный достает бутылку и наливает два стакана водки. Яр настороженно разглядывает зал.
— Это есть
Толстяк с напряжением морщит лоб. Мучительно думает. Наконец выговаривает по слогам с видимым усилием:
— Лопай-те. Что это значит?
— Кушать цыпленок, — расхваливает Фабиан. — Мясо
—
Советский полковник, собираясь стряхнуть с сигареты пепел, протягивает руку к единственной на этом столике пепельнице и пододвигает поближе к себе. Фабиан вырывает ее у него из-под носа и со злостью переставляет к англичанину. Худой с неодобрением взирает на Фабиана, потом переводит взгляд на полковника и говорит с любезной улыбкой:
—
— Ничего, ничего, — говорит полковник.
Англичанин передвигает пепельницу обратно к полковнику.
—
—
—
—
Полковник выжидающе смотрит на лейтенанта:
— Что он говорит?
— Он очень рад, что я понимаю английский язык, — объясняет лейтенант.
— Ну, хорошо, — бормочет полковник.
—
— Ешь! — просит Марта Кордиана. — Еще хоть две ложечки бульона проглоти.
— Нет, — говорит юноша. — Не могу.
Марта беспомощно поглядывает на Рена.
— А может, огурчика попробуешь? — спрашивает с надеждой Рен. — Я принес тебе целую миску.
— Ну ладно, — соглашается устало юноша. — Попробую. Одно беспокойство вам со мною…
Рен берет стоящую на письменном столе миску. Марта ставит на другой стул тарелку с бульоном, выбирает огурец и с улыбкой подает его Кордиану.
— Красивый, — говорит она. — Сочный.
Юноша нехотя надкусывает. По его подбородку течет сок. Вдруг он перестает жевать. Из-за окна доносится глухой рокот приближающегося автобуса. Рен бросает короткий взгляд на Кордиана и быстро подходит к окну. На площадь вползает автобус, старый заслуженный драндулет, останавливается в облаке пыли по знаку поднятого Вятром жезла. Из автобуса вылезает единственный находившийся в нем пассажир. Вятр подходит к водителю и что-то ему объясняет, нарочно не обращая внимания на одинокого пассажира. Это представительный мужчина среднего возраста, одетый по-городскому в темно-синий костюм. На голове у него фуражка, а в руке солидного размера чемодан.
Рен слышит вдруг за спиною легкий скрип открываемой двери. Поворачивает голову и видит девушку, которая пытается украдкой выйти из комнаты.
Он бросается за ней вдогонку. Девушка мчится по лестнице, прыгая через две ступеньки сразу. Рен догоняет ее на площадке. Хватает за руку. Однако девушка вырывается. Двумя прыжками она спускается вниз, но ему удается снова схватить ее.
Оба оказываются у закрытой двери. Во время борьбы выясняется, что девушка довольно сильная. Рен загораживает дверь ногой. Девушка бросается на него с кулаками. Рен бьет ее по лицу раз, другой, так, что, ошеломленная, она приваливается к стене.
— Ты, бандит! — бросает она ему в лицо, задыхаясь. — Ненавижу тебя! Ненавижу вас всех!
Он стоит перед нею совершенно подавленный. Молчит.
Девушка снова бросается к двери. Тогда Рен охватывает ее руками и прижимает всей тяжестью своего тела к стене.
— Пусти! — кричит Марта. — Пусти меня! Пусти!
— Нет! — восклицает Рен. — Нет! Грозный убьет тебя! Вы оба погибнете! Ты и тот человек. Нет!
Неожиданно она застывает в его объятиях. Плачет, уткнувшись головой ему в грудь.
Рен глядит обескураженно на нее.
— Не плачь, — просит он ласково. — Не плачь.
Нежно гладит девушку по голове.
— Пойдем-ка лучше наверх, — говорит он. — Все равно мы ничего изменить не сможем…
— Нет, — противится девушка. — Нет. Я никуда отсюда не пойду.
Ее тело сотрясают рыдания, она не в силах сдержать их.
— Пойдем отсюда, — просит Рен робко. — Вернемся наверх.
Кордиан лежит на полу. Пытается встать на ноги, но это ему не удается. Тяжело дыша и время от времени тихонько постанывая, он медленно ползет к окну, откуда доносится монотонный гул мотора. Цепляется руками за мебель, пытаясь приподняться. Наконец становится на колени. По лицу текут струйки пота.
За окном слышен стук захлопнутой двери. Шум мотора затихает.
Кордиан сползает на пол. Лежит какое-то время неподвижно, потом снова карабкается к открытому окну с отчаянным упорством человека, готового на все.
Наконец он медленно приподнимается и, шатаясь, встает на ноги. Но при первом же шаге колени у него подгибаются, и он, словно подкошенный, тяжело падает на пол с протяжным криком.
Приезжий некоторое время нерешительно топчется на площади, неуверенно озираясь вокруг. Эта площадь и близлежащие дороги, ведущие в глубь деревни, пустынные, нагретые жарким полуденным солнцем, производят гнетущее впечатление.
Наконец он решает идти. Направляется в сторону костела. Вокруг тишина. Деревня словно вымерла.
Настороженно оглядываясь по сторонам, он медленно идет посредине дороги. Часто останавливается в замешательстве, смотрит на тянущиеся вдоль улицы строения и снова идет дальше.
Вдруг он замечает перед собой трех вооруженных мужчин. Они возникают неизвестно откуда и стоят неподвижно в глубине улицы, держа перед собой винтовки, — готовые стрелять, неприступные, грозные, внимательно наблюдающие за каждым его движением.
Он тут же поворачивает назад. Делает вид, что ищет среди окрестных строений какой-то забытый дом. Ускорив шаг, направляется в сторону дороги, по которой прибыл на автобусе в деревню.
Но на ней также стоят вооруженные люди.
Тогда он поворачивает обратно. Все больше и больше нервничает, впадает в панику. Кружась почти на одном месте и с отчаянием озираясь вокруг, ищет выхода из ловушки.
Наконец он снова на площади. В открытых дверях корчмы замечает рослого мужчину, тот наблюдает за ним с необычной сосредоточенностью. Человек этот стоит широко расставив ноги, на поясе у него пистолет с торчащей из кобуры рукояткой.
Какое-то мгновение оба молча смотрят друг на друга.
Грозный поднимает, вверх руку. Кивает ему. Но в этот момент человек с чемоданом, молниеносно оглядевшись, неожиданно бросается к невысокому забору, перескакивает его одним прыжком и устремляется по лужайке в сторону реки.
Грозный перепрыгивает вслед за ним через ограду.
— Стой! — кричит он. — Стой, стрелять буду!..
Они бегут по каменистому берегу речушки. Грозный вытаскивает из кобуры пистолет. Стреляет раз, другой, третий. Бегущий перед ним человек падает на землю, тут же, на краю прибрежных зарослей, в которых пытался укрыться.
Грозный останавливается, держа в опущенной руке пистолет.
Берегом подбегают вооруженные люди. Во главе Чайка, следом за ним Фабиан, потом Дзик и еще несколько человек. Запыхавшись, они останавливаются неподалеку от лежащего на земле беглеца.
— Ну, разделал ты этого типа как надо, — замечает с восхищением Фабиан, наклонившись над трупом. — Все три выстрела без промаха…
— Я никогда не мажу, — заявляет Грозный.
Фабиан выпрямляется.
— Это видно, — соглашается он, потом кивает головой на лежащий поблизости чемодан. — Интересно, что у него там такое, за что стоило жизнь положить?..
Грозный равнодушно пожимает плечами.
— Наверно, какие-нибудь пропагандистские листовки…
Приблизившись к чемодану, он пинает его ногой. Замок открывается, и на землю вываливаются несколько пачек банкнотов, святые образки, засверкавшие на солнце серебристые медальоны на цепочках, молитвенники…
Люди глядят друг на друга с изумлением.
— Вот так история!.. — вскрикивает Дзик. — Ребята!..
Фабиан заливается неудержимым хохотом.
— Ты застрелил торговца церковной утварью, — еле выговаривает он, задыхаясь от смеха. — Вместо партийца — торгаша! Помереть можно!..
Фабиан не в силах совладать с охватившим его сумасшедшим хохотом, а Грозный остолбенело таращит глаза то на открытый чемодан, то на тело убитого, распростертое у его ног.
— Молчать! — наконец гаркает он. — Молчать!
Фабиан перестает смеяться. Окидывает Грозного с ног до головы насмешливым взглядом.
— Ну, потише! — цедит он враждебно. — Только не таким тоном…
К ним приближается доктор, только что прибежавший к реке. Он оторопело смотрит на труп, на открытый чемодан, после чего обращается к Грозному.
— Боже мой! — говорит он прерывающимся от волнения голосом. — Зачем ты это сделал?!.
— Я стрелял в него, потому что он удирал, — объясняет нерешительно Грозный. — Я думал, что это тот пэпээровец, которого мы ждали…
— Никакого пэпээровца не должно было быть!..
— Ты же сам говорил, что он приедет автобусом…
— Дурак ты! — с отчаянной решимостью восклицает доктор. — Никто мне ничего не говорил ни о каком приезде… Это я… Я сам придумал этот приезд, надеялся, что вы уберетесь отсюда… Никто не должен был приехать, понимаешь?! Никто!.. Никто!..
Грозный приближается походкой лунатика к доктору и, не говоря ни слова, бьет его изо всей силы по лицу. Доктор падает на землю. Удар оглушил его. Он не в состоянии даже подняться. С трудом ему удается сесть.
Грозный стоит над ним.
— Мы были когда-то друзьями, — говорит он с горечью. — Но теперь нашей дружбе конец…
— Ты — убийца… — тихо произносит доктор. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего…
Грозный кивает головой.
— Ладно… Так уж случилось…
— Ты должен его застрелить, — вмешивается Фабиан. — Этот простофиля с медальонами погиб из-за него…
Грозный с ненавистью глядит на Фабиана.
— Оставь, это мое дело…
— Я бы его пристрелил… — стоит на своем Фабиан.
Грозный пытливо смотрит на своих людей. Они избегают его взгляда, угрюмые и недовольные.
— Все против нас… — Кордиан говорит с усилием. — И с каждым днем будет все хуже и хуже…
Юноша лежит на скамейке, рядом стоят Рен и Марта. Оба с тревогой наблюдают за раненым, жизнь которого, похоже, близится к концу.
— Рен, у меня к тебе просьба…
Рен опускается на колени у ложа Кордиана.
— Лучше ничего не говори, — просит он его тихо. — Тебе это вредно.
Кордиан закрывает глаза.
— Мы были друзьями…
— До сих пор я ни о чем тебя не просил…
— Это верно.
Кордиан открывает глаза и с усилием всматривается в лицо Рена.
— Ты должен уйти… от Грозного… — шепнул он тихо. — Я умираю… Ты должен… Поклянись, что уйдешь… Сейчас… Еще сегодня…
Рен плачет.
— Не требуй этого от меня… Я не могу… Это верно, что мы одиноки, обречены на гибель… Но должны быть вместе до конца… И в хорошем, и в плохом… Ты сам ведь всегда так говорил… Я не могу бросить Грозного. У него сейчас только я… Только я у него остался… И Вятр… Только я и Вятр…
Марта кладет на плечо Рена ладонь.
— Он уже умер.
Рен тяжело приподнимается с колен.
— Боже мой!.. — шепчет он.
Наклонившись над телом покойного, он нежно целует Кордиана в лоб. Потом складывает его руки на груди.
Марта плачет.
Рен направляется к выходу, но Марта останавливает его, чуть коснувшись рукой спины.
Рен устремляет на нее невидящий взгляд. Лицо его неподвижно, словно окаменело.
— Послушай Кордиана, — говорит Марта. — Уйди… Еще не поздно… Он был прав… Если останешься с ними, завтра и ты будешь убийцей…
Грозный в одиночестве пьет водку у стойки бара. Из соседнего зала доносится людской говор, звуки губной гармоники, кто-то нескладно подпевает. При виде входящего Рена Грозный ставит стакан. Достает сигарету.
— Выпьешь? — спрашивает он у Рена.
— Охотно.
Грозный делает знак хозяину. Тот молниеносно подает второй стакан и наполняет его до половины водкой.
— На здоровье! — произносит корчмарь с умильной улыбкой.
Грозный хмуро глядит на него.
— Тебя кто за язык тянет?
Хозяин корчмы растерянно смотрит на них.
— Никто… — лепечет он. — Я только так, из уважения к вам…
Грозный поворачивается к нему спиной.
— Кордиан умер! — :говорит Рен.
Грозный впивается в него глазами. Берет свой стакан.
— Пей, — бормочет он. — Всё — дерьмо…
Рен качает головой.
— Не всё, Грозный.
Они опорожняют стаканы. Грозный удрученно задумывается. После минутного молчания заговаривает:
— Немногое осталось для нас на этом свете… Но то, что есть, надо брать обеими руками… Водка, бабы, жратва… Это все… Кроме этого, ничего не осталось… Зачем себя обманывать?.. Нашим любимым соотечественникам плевать на нас… Мы остались ни с чем… Понял?..
Рен недоверчиво глядит на Грозного. Он потрясен. И не в состоянии вымолвить ни слова.
— Не осталось ничего, — продолжает Грозный. — Запутались мы… И нет нам выхода…
— Выпьем! — торопит с нервной поспешностью Рен. — Выпьем!
Грозный наливает в стаканы. Они снова опустошают их.
Говор в соседнем зале неожиданно умолкает. Слышен лишь голос странствующего циркача.
Грозный берет бутылку.
— Пойдем! — предлагает он Рену. — Посмотрим, что он нам покажет…
Зал, в который они входят, довольно большой. За установленными полукругом столиками сидят люди Грозного, а среди остатков еды, тарелок, стаканов и бутылок с водкой лежит оружие, гранаты, патроны.
В глубине зала Рен замечает Фабиана, играющего с Дзиком в карты. Перед ними лежит груда помятых банкнотов.
Неподалеку от Фабиана, за соседним столиком, Посвист пьет водку с монахом, в их компании также Чайка и Крук.
Доктор сидит в полном одиночестве у стены. Он здесь на положении узника, которого стерегут почти все, находящиеся в этом зале. В первом ряду за столиком сидят советские офицеры и два англичанина.
Коко стоит посредине образованного столиками полукруга. Он переодет, но выглядит жалко. Грязный, с растрепанной копной волос, но с накрашенными помадой щеками, в накинутой на пиджак оранжевого цвета китайской блузе, разукрашенной зеленой вышивкой.
Рядом с ним Лилиан. В руках она держит короткую трость и средней величины резиновый мячик.
Коко при виде Грозного кланяется с преувеличенной учтивостью, дожидается, пока он сядет, после чего начинает вещать хриплым голосом:
— Как уже говорилось, нынешним вечером мы представляем уважаемой публике несколько лучших номеров нашей программы, которая пользуется необыкновенным признанием у жителей деревни и города… с этой программой вот уже несколько месяцев мы гастролируем по всей стране.
Произнося свою речь, Коко беспокойно кружит вокруг Лилиан, глядя под ноги, сосредоточенный и сознающий всю ответственность своей роли. В зале наступает тишина, и даже Фабиан с Дзиком прерывают на некоторое время игру.
— Мы покажем уважаемой публике несколько номеров, — продолжает Коко, — которые являются специальностью китайских артистов и никем в мире больше не освоены… — Остановившись на мгновение, он делает драматический жест и вещает далее: — Что касается меня, то не будет преувеличением сказать, что в искусстве балансирования нет мне равных в мире… и после моей смерти обо мне останется память как о несравненном мастере своего дела… То, что мы представим уважаемой публике, — это не какие-нибудь чудеса или колдовство… все, что я делаю, — это одна лишь ловкость рук… Итак, начинаем… Оркестр…
Посвист исполняет на губной гармонике туш, и вся собравшаяся в зале компания взрывается громким хохотом.
Коко, отнюдь не обескураженный этим, принимает из рук Лилиан трость, берет ее одним концом в рот, ждет, пока все угомонятся, после чего дает знак Посвисту, и тот исполняет вальс «На прекрасном голубом Дунае».
Коко становится напротив Лилиан.
— Але-оп! — восклицает женщина и ударяет мячом об пол.
Мяч подскакивает. Коко пытается поймать его и удержать на трости. Но это у него не получается. Лилиан повторяет попытку. Опять неудача. Посвист играет на гармонике, Лилиан бросает мяч, а Коко безумствует, не в состоянии поймать его ни разу. Он опускается на одно колено, на оба колена, бросается на мяч, словно решил пробить его насквозь тростью, а временами, когда ему удается на мгновение коснуться его, он носится словно оглашенный, стараясь удержать, но мяч падает на пол под усиливающийся с каждой неудачной попыткой хохот зрителей.
Из зала слышатся возгласы:
— Вот те и балансирование! Сильней тряси задом!
— За жабры его бери!
— Маэстро, хватай его, заразу!..
Коко, обливаясь потом, гоняется за мячом, а весь зал скандирует вместе с Лилиан:
— Але-оп!.. Але-оп!.. Але-оп!..
Посвист наконец перестает играть. Под хохот собравшихся он приближается к Коко и вытаскивает у него изо рта трость.
— Что это ты, вонючка эдакая, о себе воображаешь?! — злобно кричит он. — За кретинов нас принимаешь?
Коко поднимает с пола мяч. Смотрит испуганно на Посвиста.
— Все это от нервов… — лепечет он. — А из мяча душа ушла… Я вам покажу что-нибудь другое…
— Марш отсюда, дерьмо! — рявкает Посвист. — Ну-ка, живо, а то я заодно из тебя душу выпущу!..
Он дает Коко пинка в зад, раз, другой, а вся братия чуть не падает на пол со смеху. Коко, подгоняемый пинками, забивается в угол зала, где сидит уже изрядно подвыпивший монах.
— Лилиан! — орет Крук. — Пусть Лилиан теперь выступит…
— Пусть потанцует!.. — подхватывают остальные.
— Лилиан!.. Лилиан!..
Посвист обращается к Лилиан.
— Что ты умеешь? — спрашивает он. — Говори, только без дураков!
— Танцы польские, русские и американские, — выпаливает Лилиан одним духом.
Посвист удовлетворенно кивает головой.
— Что тебе сыграть? — спрашивает он.
— Полечку… Может, для начала что-нибудь польское…
Посвист играет польку, а Лилиан исполняет танцевальное соло. Эта немолодая уже женщина, некрасивая, с птичьим, густо накрашенным лицом, выглядит в танце трагикомически. Она кружит вдоль столиков, держа руки на бедрах, в такт мелодии, исполняемой Посвистом, притопывает, хлопает в ладоши, неуклюже выполняет какие-то пируэты, а зал сотрясают взрывы хохота.
Рен стоит, опершись о косяк двери, ведущей в буфет, уставившись глазами в потолок, а по его неподвижному лицу сползают слезинки.
Полька кончается, но Лилиан с ходу танцует еще несколько тактов.
Посвист ударяет раз-другой по ладони гармоникой и заявляет с деланной серьезностью:
— Танец был первоклассный!.. Ну а сейчас что-нибудь американское…
— Может быть, чарльстон?..
— А как это играть? — спрашивает Посвист.
— В ритме фокстрота…
Посвист играет, а Лилиан, к удивлению и одновременно к радости зрителей, подпрыгивает совершенно так же, как и при польке. Зал надрывается со смеху.
— Довольно! — раздается вдруг громкий возглас Дзика. — Хватит!
Лилиан останавливается на полутакте. Глядит испуганно на Посвиста.
Дзик, наклонившись над грудой денег, хлопает колодой карт о край стола и кричит в слепой ярости.
— Хватит с меня! Слышишь?.. Мошенник! Ты обманывал меня с самого начала!..
Фабиан иронически улыбается.
— Не ерепенься…
— Ты обыграл всех ребят по очереди!..
— Я никого не заставлял играть, — весело отвечает Фабиан. — В покер надо уметь…
— Это был не покер! — прерывает его Дзик. — Обыкновенное воровство!..
Фабиан щурит глаза в злобной усмешке.
— А ты меня поймал за руку?
— Все проиграли! — бушует Дзик. — Чудес не бывает!
Фабиан снова улыбается.
— Плохо ты меня знаешь… — Он хладнокровно сгребает обеими ладонями деньги. — Здесь, в зале, нет такого фрайера, который бы со мной справился…
Грозный тяжело поднимается со стула. В одной руке держа бутылку с водкой, в другой — стакан, он направляется через зал к столику Фабиана.
Взоры присутствующих обращены на него в полной ожидания тишине. Слышен лишь громкий стук его подбитых гвоздями сапог.
— Ты уверен?! — восклицает он. — Ты в самом деле так думаешь?!
Фабиан искоса глядит на Грозного. На его губах играет циничная усмешка.
— Знавал я одного-двух ловкачей… — признает он. — Но такого, чтобы со мной совладал, еще не довелось встречать…
Грозный ставит на стол бутылку.
— Сыграем…
Фабиан с сомнением качает головой.
— Покер — это мужская игра… — замечает он спокойно.
Грозный цепенеет от неожиданности.
— Умереть хочешь?! — спрашивает он сдавленным голосом.
Фабиан испытующе глядит на Грозного. Лицо его посерьезнело.
— Я хотел сказать, что играю только по высшей ставке…
Грозный тяжело дышит. Вытаскивает из кармана наган. Подбрасывает его на ладони.
Фабиан настороженно следит за ним.
— Спрячь игрушку, — говорит он неторопливо. — Меня не испугаешь… На столе сто кусков… Имеешь столько же — можем сыграть… Иначе нечего и браться за карты…
Грозный неторопливо разряжает барабан нагана. Кладет на стол шесть патронов. Седьмой оставляет в револьвере.
— Сыграем по самой высшей ставке, какую можно поставить в покер… — заявляет Грозный.
Он садится на место Дзика, по другую сторону столика. Наливает в стаканы водку.
— Вытащи свой пугач, — приказывает он. — И оставь в барабане только одну косточку…
Фабиан делает, что велит Грозный. Перед ними лежат теперь два револьвера.
— Тот, кто продует ставку, стреляет себе в лоб по команде выигравшего, понял?
— Нет, — отвечает Фабиан. — Это не игра…
— Умереть хочешь? — тихо цедит Грозный.
Фабиан с напряжением вглядывается в его лицо. Он молчит, так же как и все остальные в зале. Фабиан делает движение, словно бы намереваясь встать. Грозный хватается за револьвер. Фабиан застывает на месте.
— Ладно, — бросает он через мгновение. — Сыграем… Но монета этого торговца, которого ты сегодня убил, не принесет тебе счастья…
— Увидим…
— О чем это они? — спрашивает Рен у Крука, который подошел к нему в этот момент. — Что происходит?
— Как, ты не знаешь?! — удивляется Крук. — Грозный вместо пэпээровца, который должен был приехать, ухлопал продавца образков…
— Ничего себе… — тянет в задумчивости Рен. — Неплохо для начала…
— Я выйду, — заявляет неожиданно Крук. — Нет охоты смотреть на побоище…
Рен не отвечает.
— Кто раздает карты?
— По три раздачи каждому, — говорит Грозный. — Можешь сдавать первым…
Фабиан вздыхает с облегчением. Берет карты. Тасует их с профессиональной ловкостью. Грозный перекладывает колоду. Фабиан раздает по пять карт.
Грозный заглядывает в карты. Отбрасывает три. Фабиан берет две, Грозный — три.
— Играем на всё, что на столе?..
— Только один из нас останется в живых, — заявляет со злобной ухмылкой Грозный. — Ему достанется монета, и он будет возглавлять банду, уразумел?
Фабиан иронически улыбается. Постепенно к нему возвращается самоуверенность.
— Что у тебя? — спрашивает он быстро.
— Шесть бабок, два юнца…
Грозный кладет на стол три дамы и два валета.
— Порядок, — восклицает обрадованный Фабиан. — Ты проиграл…
Он бросает на стол четыре короля и туза.
Грозный берет наган. Сидящие за столиками люди с шумом отодвигают стулья и пробираются к стене.
Грозный приставляет к виску револьвер.
— Раз, — кричит Фабиан.
Грозный нажимает указательным пальцем курок, барабан поворачивается на одну ячейку.
— Два, три! — командует быстро Фабиан. — Стреляй!
Барабан останавливается. Грозный нажимает на курок. Раздается сухой треск. Боек ударяет в пустое отверстие.
По залу проносится глухой вздох облегчения.
Рен покидает корчму. Он взбудоражен, курит сигарету, жадно затягиваясь. Оглядевшись вокруг, смотрит на дорогу, по которой как раз стадо коров возвращается с пастбища. За пастухом следует, как тень, вооруженный мужчина.
Медленно приближаются сумерки.
Рен направляется к вилле доктора. Пройдя несколько метров, останавливается. С противоположной стороны к нему приближается Вятр.
— Ну и повоевали мы сегодня!
— Да.
— Я был у Кордиана.
Рен молча кивает головой.
— Это уже не войско, старик, — с грустью говорит Вятр. — И не война. Это конец.
— Да.
— Что за день! Такой сумбур, столько беготни, свар. И три ненужные смерти.
— Это верно.
— Я на такое не гожусь, — продолжает Вятр. — Сыт всем этим по горло.
— Я тоже.
— Эх, поехать бы куда-нибудь к морю…
— Почему именно к морю? — удивляется Рен.
— А потому, что гор с меня предостаточно… А тебе разве нет?
— Пожалуй, да.
— Ты с ксендзом говорил?
— Да. Он займется похоронами Кордиана.
— А что в корчме?
— Похоже, готовятся еще одни похороны…
Карты раздает Грозный. Фабиан внимательно следит за ним. По его лицу текут струйки пота. Совершенно очевидно, что он уже обессилен игрой.
Фабиан заглядывает в карты. Откладывает две. Грозный берет три.
— Что у тебя?
— Два короля.
— Два юнца, — говорит Грозный. — Ты выиграл…
Грозный неторопливо берет револьвер.
Фабиан рывком хватает стакан водки и опрокидывает залпом.
— Люди, нет на вас креста! — обращается к ним монах, приближаясь к столику на подгибающихся ногах. — Нельзя так играть с жизнью ближнего своего… Умоляю вас, во имя господа нашего прекратите это кощунство и не искушайте более диавола… — Монах икает. — Прошу вас…
— Считай, — говорит Грозный Фабиану.
— Дорогие мои, разбойнички вы золотые, лучше водочки вместе попьем всем миром, ибо оттого вреда будет меньше для вас, да и пеклу на одну душу грешную меньше достанется. — Тут монах снова икает.
— Рен! — зовет Грозный. — Рен!
— Нет его здесь!
Грозный показывает движением головы на монаха.
— Уберите этого… в рясе! Пусть угомонится, наконец!..
Чайка и Дзик силой выпроваживают из зала упирающегося монаха.
Труп Фабиана лежит повернутый лицом к столу, с которого уже кем-то прибраны деньги, стаканы и бутылка с водкой.
Грозный стоит между столиками и молча наблюдает за торопливо собирающимися в путь людьми. Он пьян. Его огромное тело лениво покачивается на широко расставленных ногах.
В углу сидит на полу скорчившийся монах и тихо плачет. Неподалеку от него неподвижно застыл на стуле доктор.
Люди Грозного постепенно покидают корчму.
Грозный выходит последним. У дверей он еще раз окидывает взглядом зал и доктора. На лице его горестная усмешка.
В буфете, возле стойки бара, он наталкивается на парочку странствующих артистов, Коко и Лилиан. Они испуганно взирают на Грозного.
Слегка пошатываясь, он выходит на сумрачную в эту пору площадь, на которой стоят построенные в шеренгу люди, как положено, по взводам, как они стояли и утром этого дня. Лошади нетерпеливо постукивают подковами о мостовую.
Грозный приближается к ожидающим его возле джипа советским офицерам. Молча возвращает им личное оружие. Только капитану безопасности не отдает его пистолета.
Англичане отправляются тотчас вслед за военным автомобилем. Холодные, высокомерные, делающие вид, что ничего не произошло.
Последним отъезжает пустой автобус.
— Рена еще нет! — поспешно докладывает Чайка, становясь перед Грозным навытяжку. — И Вятр куда-то исчез.
— Можете идти! — говорит удрученно Грозный. — Подождите у берега реки…
— Слушаюсь!
Грозный смотрит какое-то время вслед удаляющимся людям, а после того, как они исчезают из его поля зрения, направляется в глубину деревни, затихшей и пустынной, словно бы вымершей. Только его собственная тень в пронзительном свете луны сопутствует ему на этом пути.
— Рен! — зовет Грозный. — Рен!..
Но только отраженное от гор эхо отвечает на его зов.
Из Чертова Яра они выбрались лишь на рассвете; их старый, доставшийся от немцев, сильно потрепанный «опель», на котором они ехали с пригашенными огнями, осторожно сполз с крутого северного склона, преодолел узкий деревянный мост, медленно взобрался по белому каменистому оврагу на опушку леса и на малых оборотах покатил по дороге вдоль бурного потока, после ночного ливня с оглушительным ревом низвергавшегося вниз, на дно котловины. Вот они и миновали самый трудный отрезок дороги с его бесчисленными, засыпанными сланцеватой осыпью рытвинами. Вятр прибавил газу, и оголенный пейзаж вдруг как будто изогнулся, пришел в движение и стал убегать назад. Они снова оставляли позади одиноко стоящие деревья, пепелища сожженных домов и покинутые людьми полуразвалившиеся строения. А потом ими полностью завладела каменистая пустыня с низкорослыми травами. Горные гряды пританцовывали, отдельные их верхушки вдруг высовывались, словно карты тасуемой колоды. Небо уже немного посветлело, но лес все еще тонул во мраке. Рен внимательно вглядывался в эти дикие и опустошенные окрестности. Они все еще мчались по дороге, опоясывающей склоны какого-то обширного горного массива. А внизу, где шумел поток, виднелось огромное, залитое водой пространство с зарослями камыша, с трясиной, покрытой фиолетовой плесенью мхов, с серым пятном небольшого островка, увенчанного купой белых березок. В ноздри ударил запах стоячей воды и гниющих листьев, терпкий запах разложения и смерти. После грозовой ливневой ночи наступил теплый рассвет, полный липкой сырости и тяжелого дурмана болотных испарений. Вятр очень осторожно вел свой видавший виды «опель». Но вот они свернули в сторону и скрылись в мрачной тени — снова начался лес, неподвижный и грозный в своем молчании, наполненный низко снующими среди деревьев клочьями тумана.
Рен оглянулся на заднее сиденье, где дремал Сфинкс, и увидел, что глаза его открыты. Сфинкс смотрел на него. На его молодом, преждевременно поблекшем лице отражались боль, усталость и еще какое-то трудно угадываемое чувство, вызывающее тревогу. Только через некоторое время он вдруг понял, что именно в этом лице приковало его внимание. Глаза парня. На вид почти остекленевшие, они поблескивали каким-то отраженным мертвым светом.
Он еще раз посмотрел на Сфинкса и спросил:
— Ты спал?
Сфинкс не ответил, даже не дрогнул, по-прежнему в упор глядя на Рена.
— Где мы? — наконец спросил он.
— Проскочили как раз Чертов Яр, — ответил Рен.
Теперь во взгляде Сфинкса сквозила подозрительность, недоверие и еще что-то такое, что заставило Рена насторожиться. «Надеюсь, этому дурню не стукнет в голову выстрелить мне в затылок, — подумал он. — Может, зря я взял его с собой?»
— Где все наши? — спросил Сфинкс.
— Остались позади.
— Почему?
— Авария. Машина вдруг заглохла, и никак нельзя было сдвинуть ее с места. Пришлось заняться починкой.
— А мы едем…
— Да. Мы едем…
— Догоняем смерть, — с мукою произнес Сфинкс. — Это безнадежно. Смерть удирает от нас, а мы ее догоняем… Ты же отлично знаешь: если мы его настигнем — он убьет нас.
Рен не выдержал.
— Неужели мы дадим ему улизнуть? После того, что он натворил?
— Надо подождать остальных. У меня нет никакого желания попасть к нему в руки…
Рен покачал головой.
— Если нам сегодня не удастся его изловить, то ты точно попадешь когда-нибудь к нему в руки. А тогда…
— Нет, Рен. Он в самом деле хочет убежать. Сейчас он только в этом заинтересован. И пусть бежит. Он слишком слаб, чтобы с нами тягаться. У него мало людей. В моем взводе, с которым он сбежал, всего пятнадцать ребят.
— А в скором времени у него будет больше, — пробурчал в ответ Рен. — Договорится со всяким сбродом. На все пойдет, лишь бы увеличить отряд. И снова станет опасным, как раньше…
Сфинкс беспокойно заерзал на месте.
— Нет, — сказал он. — Это человек конченый. И никогда уже не будет опасным. То, что он натворил нынешней ночью, погубило его навсегда. Никто из РОАК[40] теперь ему уже не поможет. Скорее наоборот — его все будут преследовать. К НСЗ он тоже не сможет пристать. У них старые счеты.
— Значит, снова примется в одиночку за разбой, — заметил Рен. — Убивать, насиловать, жечь и грабить. Не пойму, старик, чего ты, собственно, хочешь? И какое отношение все это, черт побери, имеет к подполью?
— Господи ты боже мой! — беспомощно вздохнул Сфинкс. — Дай хоть водки глотнуть…
— Успеется, — резко отрубил Рен.
— Да у меня голова с похмелья раскалывается…
— Не у тебя одного, — отрезал Рен. — У нас у всех башка трещит.
Он отвернулся и умолк. Ему надоел этот разговор. Он смотрел на тянувшуюся через лес дорогу. Густая тень от придорожного кустарника беспокоила и раздражала. «Отличное место для засады», — подумал он и заметил, что низко склонившийся над рулем Вятр тоже внимательно всматривается в местность. Вот он снизил скорость, а потом снова прибавил газу. Машина ринулась вперед, и выстроившиеся по обеим сторонам ели снова закружились в своем диком танце. Душный воздух был пропитан тяжелым, давящим запахом смолы. «Отличное место для засады», — опять мелькнуло у него в голове. Окажись он в положении Грозного, именно здесь ее бы и устроил. Подумав об этом, Рен почувствовал, как во всем его существе постепенно накапливается и растет беспокойство. Но это еще был не страх, хотя ему было уже ясно, что на Сфинкса нечего рассчитывать. «Проклятый мир! — подумал он. — И зачем только я во все это ввязался?» Но теперь уже нет возврата назад. Это он твердо знал. И, чем бы все это ни кончилось, они обязаны довести дело до конца. К тому же Грозный все равно никогда не простит им решения, принятого наконец после долгих месяцев страданий, голода, страха и мытарств. С каждым уходящим днем их группа все больше напоминала стаю бешеных собак и все меньше — тот дисциплинированный, хорошо организованный воинский отряд, каким они были еще несколько месяцев тому назад. Война уже закончилась, но они все еще боролись, словно мало им было прежней славы, а может быть, просто искали возмездия за испытанные в первые дни свободы унижения, незаслуженные обиды и опасные по своим последствиям оскорбительные обвинения. И произошло то, что должно было произойти. Они снова боролись.
Но как же сейчас все изменилось! Как бесконечно далеки они теперь от всякой надежды! Их неустанно преследовали и теснили со всех сторон. Лишенные всякого, прежде естественного, сочувствия и поддержки, в том числе и жителей здешних мест, они вели безнадежные бои, в которых единственным успехом мог быть лишь прорыв из окружения после кровавой и яростной борьбы. Они теряли людей, но теряли и еще кое-что не менее важное: веру в смысл собственных деяний, чувство достоинства и гордости, прежде никогда не покидавшие их, и даже чувство чести, неустанно подвергаемой тяжким испытаниям в этих столь же изнурительных, сколь и безнадежных боях, уже почти не находящих у населения никакой поддержки. Они боролись в одиночку и с каждым уходящим днем становились все более одинокими. Время и то ополчилось против них. Оно изнуряло, разлагало и с бессмысленной, не знающей удержу силой настойчиво делало свое разрушительное дело. Что же их ждет впереди? Только смерть? Умереть без славы и почестей? Сгинуть безрассудно в этих диких и безлюдных чащах, превратиться в корм для диких зверей и разжиревшего за годы войны воронья, терпеливо ожидающего легкой добычи? А в преддверии такого конца целиком, в лихорадочной спешке бултыхнуться в море вонючего самогона, чтобы перестать что-либо чувствовать, думать и понимать? Чтобы мозг превратился в водянистый студень? Так позорно и стремительно пасть, безвозвратно утратив малейшую надежду на спасение? Взять хотя бы падение Грозного! Он был свидетелем этого медленного и неизбежного падения и не смог ничего сделать, чтобы предотвратить его. И случилось наконец то, чего никто не сумел ни предвидеть, ни предугадать. Ведь никому не могло даже в голову прийти, что он способен изнасиловать собственную связную, которая с такой самоотверженностью доставляла им лекарства, донесения о передвижениях войск и множество других вестей из того уже почти неправдоподобного для них мира, в котором она все еще жила. Бедная маленькая девчонка. Униженная, лишенная всех до единой иллюзий, она покончила с собой. Но этим выстрелом она убила не только себя, но и обратила в прах иллюзии остальных ребят. Рен теперь твердо знал, что до конца дней будет стоять у него перед глазами эта маленькая, почти детская пятерня, сжимающая рукоятку пистолета. И кровь. И это хрупкое нагое девичье тело, столь нереальное в своей мертвой неподвижности, словно кошмарное сновидение.
Он повернул голову и снова взглянул на Сфинкса. Тот сидел все так же неподвижно, не меняя позы. Глаза его были закрыты, а неестественно бледное лицо блестело от пота. «Похож на мертвеца, — подумал Рен с отвращением. — Этот жалкий трус при одной мысли, что нам удастся настигнуть Грозного, видно, умирает от страха». Реном овладели уныние и злость, а через секунду в душу закралось и сомнение. Может, им все же не следовало сразу гнаться за Грозным? Может, правильнее было бы позволить ему сбежать из лагеря и только немного погодя, когда ребята наконец опомнятся, придут в себя и окончательно высвободятся из-под гнета того террора, под которым они пребывали столько времени, только тогда где-нибудь его окружить и уничтожить? Но все это совсем не просто и очень рискованно. Грозный не из тех людей, у которых с перепугу, как, например, у Сфинкса, душа уходит в пятки. С этим нельзя не считаться. Рен допускал даже, что Грозный в ближайшее же время сам нападет на них. Если ему удастся собрать кое-какие силы. Тогда он наверняка вернется, и, что при этом произойдет, можно без особого труда предсказать уже сейчас. Грозный мстителен, жесток и с некоторых пор даже способен на подлость. Но трусом он никогда не был. Об этом также следовало помнить. Вот потому-то и нельзя было допустить, чтобы Грозный снова вошел в силу. Его непременно нужно добить именно сейчас. И не только в его, Рена, интересах, но и в интересах людей, которыми он командовал и за которых нес полную ответственность. «Но зачем я об этом столько думаю? — недовольно одернул он себя. — Жребий брошен, и начатую игру надо довести до конца».
— Дай сигарету, Рен, — попросил согнувшийся за рулем Вятр. — Ужасно хочется курить…
— Ладно, сейчас дам.
— Я бы и водки выпил.
Рен испытующе взглянул на Вятра.
— Ты тоже?
— Да, — спокойно откликнулся Вятр. — Но не по той причине, что Сфинкс. Просто очень устал. Такая езда чертовски выматывает. В любой момент можно угодить в кювет. Сам видишь, какая здесь дорога…
— Дам, но только один глоток, — сказал Рен. — Не больше.
— Хватит, — ответил Вятр. — Одного глотка хватит.
Рен вытащил из-под сиденья флягу, налил в кружку изрядную порцию самогона и подал Вятру.
— Держи, браток. Выпей. За удачу.
— Ладно. Все это ужасно. Но я все равно пью за удачу.
Он откинул назад свою рыжеволосую голову, одним духом опустошил кружку и, отдавая ее Рену, широко осклабился.
— О боже! — простонал он с дурашливой серьезностью. — Как хорошо глотнуть иногда… А сейчас сигаретку… Чертовски приятно…
Рен протянул сигарету и сам тоже закурил. Потом бросил внимательный взгляд на Вятра.
— Как настроение?
Вятр слегка поморщился.
— Если по правде говорить, то временами меня страх разбирает, — неохотно признался он. — Но только когда об этом думаешь… Так что лучше не задумываться.
— Ты прав, Вятр.
— Но все равно эта погоня — безумие. Чистое безумие…
— Ты же сам знаешь: у нас нет другого выхода…
— Да, — согласился Вятр. — Но все равно это безумие. Другое дело, если бы с нами были люди Посвиста, Крука и Чайки. Но втроем мы вряд ли справимся.
— Нас только двое, — мягко поправил его Рен. — Ты и я…
— Тем более! — бросил из-за руля Вятр. — На Сфинкса ты уже не рассчитываешь?
— Не рассчитываю, — подтвердил Рен. — Сфинкс совсем расклеился. Помочь он нам не поможет. Скорее наоборот — может помешать. Когда настигнем Грозного, придется его остерегаться. Черт его знает, что ему в последний момент стукнет в голову. С некоторых пор мне не по себе уже оттого, что Сфинкс сидит у меня за спиной…
Вятр тревожно оглянулся, но, увидев, что Сфинкс дремлет, успокоился. Он задумался, нахмурил брови. Профиль его лица, всегда такого спокойного и добродушного, окаменел, стал угловатым. «Что это с ним? — недоумевал он. — Неужто Рен всерьез считает, что Сфинкс может выстрелить ему в спину?» Ему самому такая мысль ни на секунду не приходила в голову. Но, черт возьми, все может случиться! Особенно сейчас, когда все словно чокнулись. Но если уж Рен такое подумал про Сфинкса, то, видно, неспроста. «О боже милостивый, что же это с нами со всеми происходит?»
— Все в порядке, Рен, — сказал он, насупившись. — Будь спокоен. Я с него глаз не спущу.
— Я спокоен, — нервно рассмеялся Рен. — Даже очень спокоен.
— Знаю.
— Ты едешь все время по следу?
— Да, — сказал Вятр. — После дождя земля размякла, и все видно как на ладони. Скоро мы их догоним. Этот их старый драндулет ползет гораздо медленнее, чем наш…
Рен взглянул на часы. Было около шести.
— А как ты думаешь, на Посвиста и Чайку уже совсем нельзя рассчитывать? — спросил он.
— Нет, нельзя, — уныло откликнулся Вятр. — На них нечего рассчитывать. Видать, они здорово увязли со своим дерьмовым грузовиком и если даже выберутся из Чертова Яра, то все равно слишком поздно…
Рен вдруг уловил в его голосе едва заметную нотку растерянности.
— Это еще неизвестно… — заметил он. — Может, все-таки успеют…
— Нет, Рен, — откликнулся Вятр. — К тому времени все уже будет кончено. Ты понимаешь, что я имею в виду?.. Или мы, или Грозный… Кому-то из нас наверняка придется сегодня грызть землю…
— Не думай об этом, Вятр!
— Ладно. Больше не буду. Во всяком случае, попробую…
Рен нервно затянулся сигаретой. Чересчур много сегодня болтали. А это всегда расслабляет человека. В таких ситуациях лучше всего молчание. И только молчание. Именно оно в трудные минуты придает силу. Дым разъедал ему горло, и курить расхотелось. Он откашлялся и со злостью сплюнул через приоткрытые стекла кабины. Сидел и прислушивался к равномерному гулу мотора и стуку рессор на ухабах. Сигаретный дым лениво обволакивал его пальцы и, рассеявшись, ускользал, извиваясь, в благоухающий после дождя лес. Его все сильнее охватывала усталость и сонливость. Он крепился изо всех сил, зная, что в любой момент должен быть готов к самому неожиданному. То и дело протирал пальцами сонные веки, а время от времени, чтобы прийти в себя и стряхнуть наваливавшуюся на него тяжелую волну усталости, тер их до боли. «Меня так просто не возьмешь, — мысленно твердил он себе, — я должен, я обязан выдержать. Я всегда старался не размякать. И правильно. Так лучше. Так надо».
Машина снова стала немилосердно подпрыгивать на каменистых ухабах, и Рену временами казалось, что она вот-вот вытряхнет из него все внутренности. Склонившийся над баранкой Вятр не обращал на него никакого внимания. Рен обернулся, глянул на Сфинкса и удивился. Несмотря на чудовищную тряску, Сфинкс все в той же позе полулежал, развалившись на заднем сиденье. Полулежал, беспомощно раскинув руки и низко склонив на грудь голову, подпрыгивающую на ухабах, словно мяч.
Они медленно выехали на позолоченное лучами восходящего солнца плоскогорье, со всех сторон, насколько хватал глаз, окруженное карликовыми соснами. Вдали, с левой стороны, выступала волнистая линия горной гряды. Но вот машина взобралась на отлогий склон, проехала среди деревьев и углубилась в ущелье, замкнутое с обеих сторон обломками скал. Теперь они ехали по краю ущелья в тени деревьев. Вятр вел машину медленно и осторожно, а Рен пристально всматривался в окрестности и в ощетинившуюся скалами противоположную стену ущелья. «Еще одно отличное место для ловушки», — пронеслась у него в голове мысль, и он схватил Вятра за руку.
— Останови машину! — крикнул он.
Вятр взглянул на него с недоумением.
— Ты что-то заметил?..
— Не нравится мне это место.
— Думаешь, он где-то здесь?..
— А почему бы и нет?
Рен взял полевой бинокль и, когда Вятр остановил машину, стал тщательно разглядывать окружающую местность, но ничего подозрительного не заметил. Как раз там, где дорога, сузившись, вливалась в узкую горловину, а потом петляла вдоль отвесно нагроможденных скал, именно там, где удобнее всего было бы атаковать любую колонну, он заметил стаю ворон, спокойно сидящих на земле. А дальше ущелье снова вытягивалось и виднелась лишь толща густо сплетенного кустарника и серые скалы, резко выделявшиеся на фоне пожухлой и сгоревшей на солнце травы. Чуть повыше росли сосны, и земля под ними тоже была рыжей и коричневой, но уже от опавшей хвои, а меж стволами сосен, очень низко, намного ниже крон, в мертвой тишине клубились сероватые клочья тумана. Рен опустил бинокль и с недоумением взглянул на Вятра.
— Ничего не понимаю, — буркнул он. — Почему Грозный не пытается нас задержать? Неужто надеется, что мы струхнули и ему все сошло с рук?..
Но Вятр промолчал. Он был захвачен суровой и дикой красотой раскинувшегося перед ними ущелья.
— О боже! — прошептал он. — Боже мой, как тут красиво…
И тут неожиданно этот горный покой и тишину прорезало оглушительное эхо ружейного выстрела. Вятр вздрогнул, будто его бичом хлестнули. Рен заметил, как тут же лихорадочно вцепились в баранку его волосатые, осыпанные мелкими веснушками руки. Снова раздался выстрел. Один. Другой. Третий. Эхо помчалось по горам и над верхушками деревьев, ринулось куда-то в сторону и, все больше удаляясь, постепенно затихло.
— Проклятье! — выругался Вятр. — Ведь они близко. Где-то совсем рядом…
Сзади беспокойно заерзал Сфинкс. Так, что даже заскрипели старые пружины.
— Рен, — еле выговорил он охрипшим от волнения голосом. — Рен! Грозный где-то тут, совсем близко…
Рен молча прислушивался. Через минуту снова раздался одиночный выстрел.
— Черт побери! — снова выругался Вятр. — Наверно, они влипли в какую-то историю…
— Тем лучше для нас, — сказал Рен. — Едем! Нельзя терять ни минуты…
Вятр включил мотор. Машина дрогнула и рванула вперед, как норовистая лошадь.
— Рен! — захрипел испуганно на заднем сиденье Сфинкс. — Рен!..
Но Рен не отозвался, будто даже не слышал этого панического зова. Он чувствовал только, как на него неудержимой волной накатывается приступ ненависти к Сфинксу, Грозному, ко всему свету.
— Быстрее, Вятр! — крикнул он. — Жми на всю катушку!..
Развив максимальную скорость, на какую только его хватало, автомобиль помчался через ущелье. Вятр повел машину серединой дороги. Горы по обеим сторонам ущелья тоже неслись галопом, словно табун испуганных диковинных лошадей. Ошеломленный этой гонкой, Сфинкс вцепился изо всех сил в спинку переднего сиденья. Рен схватился за ручку дверки и проверил, легко ли она открывается, потом, наклонившись вперед, с непрестанно возрастающим напряжением впился взглядом в лежащее перед ним пространство белой каменистой дороги, зигзагами вьющейся среди низких трав и песчаных холмов. Сквозь неумолчный гул мотора до них снова долетел отзвук выстрела.
— Черт! — крикнул Вятр. — Я их вижу. Ребята стоят на дороге, словно нас ожидают…
Рен тоже их видел.
Наконец они выбрались из ущелья на широкую поляну. На левой стороне дороги, в каких-нибудь пятистах метрах от них, стоял грузовик, вокруг отчетливо виднелись силуэты беспокойно снующих людей.
Рен быстро оценил обстановку.
— Заезжай с правой стороны! — крикнул он Вятру. — Остановись у рва, возле вон той группы…
— Ладно, — буркнул из-за руля Вятр.
Рен вытащил из кобуры пистолет. Проверил обойму и запрятал его под спинку своего сиденья. Так будет удобнее. Он сможет достать пистолет почти незаметно, не привлекая внимания. Пустую кобуру на поясе он передвинул вперед. Она покоилась теперь на животе и была на виду. Ожидающие на дороге вооруженные люди расступились перед мчащимся автомобилем. Вятр и вправду был водитель что надо. Рен ухватился левой рукой за спинку его сиденья, а ногами изо всех сил уперся в днище машины. Автомобиль с пронзительным визгом затормозил и чуть было не вздыбился. Рен поспешно открыл дверцу, но со своего сиденья не сдвинулся, решив остаться в машине. С другой стороны «опеля» на дорогу выскочил Сфинкс, а вслед за ним Вятр. Наступила тишина. Рен спустил со ступеньки ногу, поставил ее на раскисшую глинистую почву и поискал глазами Грозного. Он увидел его невдалеке от группы, состоящей из пяти милиционеров. Разоруженных и беспомощно ожидающих своей судьбы. Один уже лежал в придорожном рву. Как и остальные его товарищи, это был совсем молоденький паренек, лет двадцати, а может быть, даже моложе. Он был уже мертв. Выстрелом в упор раскололи ему череп, и теперь голова его смахивала на треснутый плод граната. По глинистому склону в лужицу на дне рва темной струйкой стекала кровь, а светлые, точно вылинявшие, волосы слепились запекшимися сгустками крови. Здесь же, рядом, валялась и фуражка, опрокинутая козырьком кверху. Теперь уже ему ненужная.
Рен бросил яростный взгляд на людей из взвода Сфинкса. Они стояли возле грузовика, приставив винтовки к ногам. Ребята эти пристально вглядывались в него, но, против ожидания, ничего враждебного в их взглядах он не заметил. На их лицах лежала печать озабоченности и уныния. Он еще раз окинул быстрым взглядом вооруженную группу людей. Вот длинный Войтек, из-за огромного роста получивший прозвище Гевонт[41]. Неловким усталым движением он старался пригладить ворох спутавшихся волос с торчащими кое-где стебельками соломы. Потом он заметил юного Ястреба с бледным, испуганным лицом и мрачного коротышку Дзика. Скорее всего, это он освободил ночью связанного Грозного и помог ему бежать из лагеря. Рен отвернулся от него и перевел взгляд на невзрачный лужок по ту сторону рва, по краям которого росли карликовые сосны и рахитичный кустарник. Там лежал второй милиционер. Пока еще живой, но конец его был уже близок. До Рена доносилось его тяжкое сиплое дыхание, похожее на предсмертный хрип грузного зверя. Рен набрал в легкие воздуха и тяжело вздохнул. В голове у него был полный сумбур, а после этой сумасшедшей езды стоял еще и шум в ушах. Но вот сквозь этот шум стал пробиваться какой-то мерный и отчетливый звук, с каждой секундой он становился все более громким и отчетливым. Рен с растущей напряженностью прислушивался. «Кровь, — подумал он. — Это кровь капает в воду. Кровь из головы этого парня». И стал еще внимательнее вслушиваться в странный, постепенно все заполняющий звук. «Ведь это же кузнечики», — решил он через минуту. И постепенно успокоился. Согретые солнцем кузнечики приступили к исполнению своего утреннего концерта и скоро так разошлись, что весь воздух загудел от их пронзительного пения. Он осторожно оглянулся. Сфинкс вытирал пот с лица, и подбородок у него дрожал мелкой дрожью, как будто он вот-вот заплачет. Вятр по-прежнему находился по другую сторону машины, до половины заслоненный капотом. Он был так же бледен, как и Сфинкс, но держался спокойнее, только глаза его светились лихорадочным блеском. Внизу захлюпала вода, и Рен бросил взгляд в сторону рва. Труп милиционера сполз ниже, и вот — Рен даже задержал дыхание — голова паренька полностью погрузилась в болотистую лужу. Хрипы умирающего на лугу тоже затихли. Но тело его все еще сотрясала лихорадочная дрожь. Наконец Рен увидел, как тот еще раз приподнялся на руках и тут же, как подкошенный, прильнул к земле последним своим движением, таким же неотвратимым, как сама смерть, прильнувшая к нему.
Глядя на все это, Рен вдруг почувствовал, что в нем самом что-то перевернулось. Он не понимал, что именно с ним случилось, но почувствовал это всем своим существом. Он был все так же напряжен, но все его сомнения и тревоги как бы преобразились и слились в один непреодолимый порыв, твердо устремленный к одной цели. И он отчетливо осознал, что теперь уже никто и ничто не заставит его отказаться от убийства Грозного. Теперь он был спокоен и уверен в себе. При этом он полностью отдавал себе отчет, что это будет не по правилам, но отступить уже не мог. Ибо в нежданном проблеске, озарившем его память, перед его внутренним взором вновь замаячило хрупкое, полудетское тело Серны, ее кровь и маленькая детская пятерня, беспомощно сжимающая рукоятку револьвера.
Незаметным движением он достал пистолет. «Боже мой, — с чувством невыразимой боли подумал он, — боже мой, так вот к чему мы все в конце концов пришли!..» И только после этого он взглянул на человека, жизнь которого теперь была лишь безнадежным и абсолютно неотвратимым падением в небытие.
Грозный сделал шаг в его сторону — и вдруг остановился. Под мышкой он сжимал приклад короткой винтовки бельгийского образца. Его темное и мрачное, искореженное шрамами лицо, покрытое черной, несколько дней не бритой щетиной, выражало трудно скрываемое удивление. Было ясно: он захвачен врасплох. С трудом сосредоточиваясь, он наморщил брови, и его воспаленные, красные от бессонных ночей и пьянства глаза впились в Рена. Он разглядывал его так пристально, будто увидел в первый раз в жизни. «Однако этот щенок осмелился рвануть за мной в погоню, — думал он. — Вдобавок в одиночку. Вот это да!»
Что касается рыжего Вятра и Сфинкса, то на них он вообще не обратил внимания. Этих двоих не стоит принимать в расчет. И тут, быть может впервые в жизни, ему вдруг стало жаль, что сейчас придется убить человека. Единственное, что он по-настоящему ценил в людях, — это смелость. А то, что Рен смелый, он знал точно. Рен, правая его рука, можно даже сказать — верная его тень. «Единственный человек, который действительно меня не боялся», — подумал он.
И только сейчас он заметил, что на этом худом, по-мальчишески красивом лице с большими, серыми, блестевшими холодным металлическим блеском глазами лежала печать той огромной сосредоточенности, которая всегда сопутствует принятию окончательного решения. Впервые в жизни ему пришлось признать в душе, что перед ним — достойный противник. И тут, тоже впервые в жизни, горло у него сжалось от мучительного до боли спазма и в голове мелькнула мысль, что именно это и есть страх. Чтобы преодолеть его и справиться с собой, он старался смотреть Рену прямо в глаза, но всякий раз опускал свой взор, не в силах вынести его взгляда, полного укоризны и холодной враждебности.
И тогда он заговорил первым:
— Ну, ты всегда был смельчаком, щенок…
— Ты тоже, — ответил ледяным тоном Рен. — Ты тоже когда-то был смелым…
Грозный усмехнулся уголками губ, но взгляд его от этого не смягчился. Он был по-прежнему насторожен и внимателен.
— Жаль, что из-за какой-то соплячки поднялось столько шуму…
— Жаль.
— Теперь уже ничего не поделаешь.
— Да, — согласился Рен. — Теперь уже и говорить не о чем…
— Ты мировой парень, — признал Грозный. — Я всегда тебя любил. Но какого черта ты сюда поперся?
— Ты же знаешь, иначе я не мог…
— Почему же? Может, я бы и оставил тебя в покое.
— Дело не во мне…
— А в чем?
— Ты сегодня очень уж разговорчив, — сказал Рен. — А говорить-то тебе не о чем…
Грозный все время наблюдал за руками Рена, спокойно опиравшимися о сиденье машины.
— Ладно. Хватит болтать, — буркнул он мрачно. — Вылезай из машины!..
— Очень уж ты болтлив сегодня, — повторил Рен, но уже на полтона ниже.
Вятр неотрывно смотрел на Грозного. Он понимал, что все это означало. С Реном покончено. Стоя все время по другую сторону машины, Вятр незаметным движением сунул руку в карман и схватил рукоятку револьвера.
Грозный осклабился.
— Ты подлая, жалкая тварь, — процедил сквозь зубы Рен. — Самогон давно уже сожрал весь твой мозг. И вот до чего ты нас довел…
Грозный по-прежнему ухмылялся. Но выражение его лица стало еще жестче, и в какое-то мгновение показалось: сейчас он набросится на Рена. Но он все же овладел собой.
— Эй, ребята! — крикнул он хриплым голосом, обращаясь к стоящим возле грузовика людям. — Вытащите-ка из машины этого недоделанного крысенка…
Но никто не сдвинулся с места.
— Какого дьявола?! — заорал он. — Вы слышали приказ?!
Они стояли угрюмые и злобные, но ни один не дрогнул и не сдвинулся с места.
И только сейчас Грозный заметил, что Вятр и Сфинкс держат нацеленные в их сторону револьверы. Его охватила ярость. Но в коротком проблеске сознания он понял, что на этот раз по-настоящему влип. Уж слишком высокого мнения был он о себе как о командире, считая, что способен принудить людей к беспрекословному послушанию. Но и сейчас Грозный не отказался от борьбы, хотя в течение неполных суток почувствовал себя уже второй раз преданным. Он слишком хорошо знал, что этих пятнадцать человек, которые присоединились к нему, не запугать двумя револьверами. И, если они не тронулись с места, чтобы выполнить его приказ, значит, они его покинули. «Ну и черт с ними!» — мысленно выругался он и стал лихорадочно искать выхода. Он не мог выпустить из рук винтовки, из которой стрелял в милиционеров, ибо тогда стал бы совершенно беззащитен, а протянуть руку за револьвером боялся. Он знал, что это его движение будет последним.
— Отдай оружие! — сказал Рен.
Тогда он решил выиграть время. Он взглянул на Рена, и глаза его наткнулись на темную дыру нацеленного на него пистолета.
— Ты всегда был слишком добрым, щенок! — произнес он с оттенком одобрения. — Но на сей раз не уцелел бы, кабы эти трусы меня не предали. Меня погубило то, что я был в них уверен…
— Отдай оружие! — повторил снова Рен.
Грозный скривился. Он уже знал, как разделаться с Реном, или ему казалось, что знает. Теперь он ни на мгновение не спускал глаз с его рук.
— Что вы со мной сделаете? — спросил он кротко, голосом человека, который знает, что проиграл и готов сдаться, но хочет выторговать собственную жизнь.
— Отдай оружие! — сказал еще раз Рен. — Об этом поговорим позже…
И в этот момент Грозный, неожиданно присев, выбросил вперед винтовку и выстрелил, но тут же его ударило в грудь так сильно, что он качнулся всем телом назад и вдруг понял, что первая пуля попала в него. «Это что, конец?» — с изумлением подумал он и, уперев ствол в землю, по-прежнему приседая, стал торопливо перезаряжать винтовку.
Рен снова выстрелил. Грозный тихо выругался и подался вперед, но все еще не падал на землю. Он хотел что-то сказать, но не мог. Лицо его искривила страшная гримаса боли и ненависти. Взгляд был прикован к винтовке. Последним усилием воли он перезарядил ее. Рен закусил губу. «Что за мужик, — подумал он. — Другой бы давно уже свалился с ног». И еще раз нажал курок пистолета, на этот раз в упор целясь в дрожащую от ярости голову Грозного. Послышался сухой треск падающей хвои, но пистолет не выстрелил. «Осечка», — сразу же догадался Рен и попытался тут же перезарядить пистолет, но патрон перекосило в обойме, и ствол был блокирован. Грозный, тяжело дыша, стал медленно поднимать с земли винтовку. Рен вдруг почувствовал себя так, словно в его тело впился жалящий рой. «Черт! — выругался он. — А ведь попадет в меня». Каждую частицу его тела пронизывала в это мгновение жгучая боль. Глаза сами собой зажмурились. Он знал, что ничто его уже не спасет, но все равно нельзя сейчас показывать свой страх — ради ребят. Все пропало. Ствол винтовки медленно поднимался, и черная его дыра неуклонно ползла вверх. Темный взгляд одинокой смерти. «Попадет в ноги, — подумал сначала Рен. — Это ничего. Попадет в живот… Лишь бы не это. Куда угодно, только не в живот». Он слишком хорошо знал, что это такое. Страшная смерть, в страшных мучениях. «Нет, — подумал он еще раз с облегчением. — Попадет все-таки в грудь». Он был в этом уверен. «И так все кончится?!» Когда он подумал об этом, раздался наконец выстрел. Сильная дрожь сотрясла все тело, а потом что-то липкое потекло по груди и по спине. Рубашка приклеилась к телу. Ему сделалось муторно. «Будет тошнить», — пронеслось в голове. Он разжал стиснутые до боли зубы и услышал стук падающей на землю винтовки.
И только тогда разлепил веки. Глаза нестерпимо болели. Грозный, тихо скуля, зажав ладонью сочащийся кровью рот, осел на землю и сразу же умолк. «Умер?! — удивился Рен. — Значит, не успел в меня выстрелить? Как же это случилось?»
И только несколько минут спустя он осознал все. Это Вятр выстрелил в Грозного. Опередил его на долю секунды. Верный и, как всегда, надежный Вятр. Рен с неприязнью взглянул на людей из взвода Сфинкса, которые по-прежнему неподвижно стояли на месте, с унылыми выражениями лиц, в пугливом ожидании, словно ничего не поняли из того, что здесь произошло. «Жалкие сукины сыны, — подумал Рен, глядя на сжимаемый в руке пистолет. — Подполье… — подумал он еще с горечью. — Громкие слова… Польша… Отчизна… Подполье… Сборище наивных героев, дураков, идеалистов и обыкновенных преступников… Подполье…»
Он вдруг почувствовал в душе страшную усталость и пустоту.
— Рен! — крикнул Вятр, выскакивая из-за машины. — Рен!..
И тут же умолк. Он встретился с пустым взглядом Рена, в котором еще таилась смерть.
М., Прогресс, 1974.
© Составление, предисловие и перевод на русский язык, кроме произведения, отмеченного в содержании знаком*, издательство «Радуга», 1987.
Пошли!
Ресторан-кафе «Какаду»
…больших пива!
Водки, пожалуйста, одну порцию водки
Защитного цвета
Сокращение от Kriminalpolizei
Понятно?
Да
Мой друг
НСЗ (Народове силы збройне) — Национальные вооруженные силы, подпольные воинские формирования, созданные в 1942 году крайне правыми польскими националистическими кругами; члены НСЗ яростно боролись против всех левых сил, участвовавших в антифашистской борьбе, и шли на сотрудничество с немецко-фашистскими оккупантами. Часть отрядов НСЗ в 1944 году влилась в ряды АК (Армии Крайовой, руководимой польским эмигрантским правительством в Лондоне). После освобождения Польши выступала против народной власти.
Внимание! Внимание! Поезд следует до станции Краков. До отправления поезда запрещается занимать места в вагоне-ресторане. Внимание! Внимание!..
Только для немцев
Позвольте мне спросить о…
Сукенницы — старинные торговые ряды в центре Кракова.
Стой!
Показать вам удостоверение?
Польская свинья! Вставай! Да побыстрее!
Имперский немец
Крайова Рада Народова — временный представительный демократический орган Национального фронта Польши. Основана 1 января 1944 г.
ППР — Польская рабочая партия, преемница ПКП, основана в 1942 г.
Пресса
Milicja Obywatelska
Станислав Миколайчик (1901–1966) — премьер польского эмигрантского правительства в 1943–1944 гг., с 1945 г. — член Временного правительства Народной Польши. В 1947 г. бежал за границу.
ПСЛ (Польске Стронництво Людове) — Польская крестьянская партия. Основана С. Миколайчиком в 1945 г.
Словацкий Ю. Присловья и эпиграммы. —
Поразительно!
Я тоже так считаю!
Очень любопытно
Свиньи
От АЛ (Армия Людова) — основанная в 1944 г. народная армия, действовавшая под руководством Крайовой Рады Народовой в оккупированной фашистами Польше.
От АК (Армия Крайова).
Извините
Очень вам благодарен
Вы говорите по-английски?
Конечно
Очень хорошо. Вот это сюрприз
РОАК (Рух Опору АК) — организация сопротивления АК, действовавшая на территории Польши и после роспуска АК в начале 1945 г. и выступавшая против народной власти.
Одна из горных вершин в Татрах.