Хоть еще и было довольно далеко до полудня, однако, уже ощутимо припекало, и пот уже основательно промочил мою рубаху, но наставнику было плевать. Он еще и стеганый поддоспешник меня нацепить заставил.

— Вот зачем, дядька Олаф, мне тренироваться махать железом? Дело, конечно, полезное и правильное, но колдун ведь не должен драться с врагом сам, для этого есть дружина? Старая Хильда гово…

— Сопля ты зеленая, жидковатая, а не колдун еще! И не всегда в бою тебя смогут прикрыть хирдманы, ну а если, тьфу-тьфу, строй хирда прорвали или драккар твой абордируют и враги уже через борта к тебе сигают — ты вот, что врагу сделаешь? Порчу нашлешь, чтоб бороды у них повылазили? — старый воин, пребывая в гневе праведном, ликом стал красен и громко сопел — Слышал бы тебя дед твой, чтоб пиво ему в Чертогах Павших не горчило, он бы тебе живо прописал ратовищем от рогатины поперек хребтины! Вот уж он был и в колдовстве никем не превзойден, и воин, каких поискать еще. И умен был, куда уж тебе до него. Но, вижу, не доходит до тебя никак мудрость житейская — надо бы ей помочь. А все ведьма эта замшелая, мозги тебе набекрень ставит!

Старый вояка с кряхтением встал с лавки, на которой до того пребывал, распекая меня, и взялся за хогспьет (копье с длинным тяжелым наконечником, пригодным как для укола, так и для рубки) и, прихрамывая, направился в противоположный от меня конец площадки.

— Сварти, отродье ты гоблинское, я сейчас от забора пойду к тебе, а как дойду — тресну тебя по лбу, вот этим славным древом, — он потряс древком оружия — А ты защитись попробуй, колдунством своим, и на месте стой — стар я уже за щеглами всякими бегать. Сможешь — свободен станешь на сегодня и завтра от занятий со мной, не сможешь — на себя пеняй, до ночи отсюда не выпущу!

Требование не выглядело справедливым, равно как и выполнимым.

— Так ты, дядька Олаф, амулеты тогда сними! Нечестно ведь, меня Хильда и учить-то недавно совсем начала!

— Мне, может еще, портки снять и копье бросить прикажешь? Да со змием своим наперевес нападать? Нет, врага в бане голого застать, или, там, ночью на бабе прихватить, — дело, конечно, достойное — но вот незадача — старик, остановившись, задумчиво подергал себя за пегую бородищу, заплетенную в толстую косу — Нечасто так выходит. Чаще гораздо, когда враг попадается одетый, да в железе. И в руке у него не девкина титька, а секира, или меч добрый, да хоть бы и булава. И амулеты на нем висят, и обереги всякие. Вот и посмотрим, как справишься, коли умный самый…

Последние слова он пробурчал себе под нос, направляясь к противоположному концу тренировочного поля.

Холодно.

Морской ветер студеный, а одет-то я легко, как не крути. Хоть и лето сейчас, но зябко — спина вон вся уже в мурашках.

Надо было хоть плащ из дому взять, а всё эти сборы в дикой спешке: быстрее, еще быстрее, шевелись, хватай мешок — драккар отходит…

Сходил, называется, на свидание.

А все братцы виноваты. Мои братцы, имеется в виду.

Старшего брата — Хегни — батя с собой в этот раз взял, это, впрочем, понятно и привычно. Нечего двадцатичетырехлетней орясине с молодой женой дома сидеть, когда достойные хирдманы по весне в ватагу собираются, дабы дальних соседей от забот и трудов по уходу за имуществом избавить (нет имущества — не надо и заботиться о нем). А тут — со всех сторон хорошо: и жена соскучиться успеет, и на наряды да серьги ей привезет кой-чего.

Хотел батя взять еще и Орма, второго братца по старшинству, но приболел третий — Кетиль, и Орм был оставлен на хозяйстве, в помощь матери: негоже, когда дом без взрослого мужа остается. Счастья ему это не доставило ни капли, но против отцовской воли не попрешь. А не случись сегодняшнего — следующей весной идти в море с батей мне бы довелось, а дома остался бы один Кетиль. Это не по старшинству, но я бы пошел, как колдун, и долю бы получил тройную за это, да плюсом половинную еще — как дренг, юный воин, сиречь. Славно ведь, три с половиной доли с добычи, шестнадцатилетнему? Глядишь, и на дом бы хватило, хотя, зачем он мне, пока что. А вот бронь бы прикупил, одну из тех, что у Магнуса-кузнеца на продажу для осенней ярмарки приготовлена. Да подарков еще, паре веселых вдовушек с окрестных хуторов, у которых порой славно гостил, или, может, девку бы какую сговорил за себя, покрасивее. Вон, Астрид, сестра Ауд — уже ничего так, на вид. На ощупь не пробовал, но, должно быть, тоже хороша. А подрастет еще, так и старшую затмит.

Хе-хе, вот кузнецу нашему, хряку злокачественному, повезло: три ребенка, и все три — девки. На одном приданом разоришься. Одну спихнул уже, братцу моему, третья — мала еще пока, а вот вторая могла бы мне достаться.

Теперь уже вряд ли достанется.

А все Кетиль с Ормом…

За этим самым делом я из борга на хутора бегал, жили там у меня две подруги хорошие. Сами вдовы, второй раз замуж выйти не собрались, мужей потеряв, так и жили одни. Обе хозяйством управляли своим грамотно, хутора у них крепкие, усадьбы — справные. У каждой лойсинги остались, из бывших пленников, что на земле нашей осели, как хозяин волю дал (а некоторые тут и жен нашли, да сами хозяйством уже обзавелись), и по одному-два трэля. Лойсинг — это зависимый человек, не раб еще, хотя стать им и мог, но должник. На тинге голоса не имеет, но вроде как свободным считается. А трэль — это раб, тут все просто. Ну, так вот, бабы они обе не старые, ласки тоже хочется, чего бы мне к одной или другой не наведаться, время от времени? Нет, ходоков по этой части и без меня хватает, но есть у меня одно преимущество. С этим делом мне Хильды наука пригодилась сильно, в части приворотов которая. Известно же, что иной ведьме посильнее, чтоб мужика приворожить, кроме воли да силы — ничего не надо: ни зелий варить приворотных, ни подклад с заговором готовить жертве своей. Нет, не подумайте, я мужиков… ни в коем разе привораживать… но вот на женщин такое тоже действует, как бы даже и не эффективнее.

Хм, тогда если подумать, я тогда, получается, тоже… «ведьма посильнее», раз также могу?

Нда, замнем лучше, а то еще договорюсь до нехорошего.

Так вот, на подругах своих я не те штуки использовал, которые высокие чувства пробуждают — любовь то есть, для этого и сила, и искусство великое нужно, а у меня чего нет, того нет. Но страсть и симпатию глубокую вызвать мне вполне по силам. Да и сам не урод, так что, все в струю. А Ауд в свое время так не окучил, так это потому, что Хильда пригрозила: увидит, дескать, следы приворота в моем исполнении на ком-то из девок борга — проклянет меня так, что шишка отсохнет. Будешь, говорит, наследников пальцем делать тогда, или соседу заказывать. А она это может, мне ли не знать. Могучая бабка, иной раз в дурном настроении как глянет — так трава жухнуть начинает. Думаю, разозлится на меня — так и я пожухну.

Мне еще советовала настоятельно, часто привороты на воле и силе не использовать, говорит, на авуре изменения будут. Какие изменения и что это за авура — она и сама толком не знала, но была уверена, что добром не кончится. Не зря говорила, как выяснилось, через это дело я со жрецом нашим, Торстейном, поссорился. Но об этом позже.

А братишки то в курсе дела были, вот мне Орм совет и дал: чего ты Сварти, на хутор бегаешь, когда все под боком? Зачем сапоги топтать, когда медку и рядышком можно получить? Вон, Турид, дочка Финна Скряги, хольда нашего, тобой интересовалась. А Кетиль, собака рыжая, ему поддакивает, дескать, не красавица, конечно, но с пивом — можно, как говориться. Она, говорит, решительных любит, ты ее вечерком, как на свидание вытащишь, так хватай, и тащи в коровник, там сена вдоволь. Ну, и дальше советы оба дают, сквернавцы похотливые.

Пришел я вечерком, цветов принес, колечко подарил, не из дорогих правда. Как там Кетиль врал — «хватай, и тащи в коровник»? Вот и я был схвачен и утащен, туда где «сена вдоволь». Полночи на мне прыгала, горячая девка, страстная, руку себе прокусила даже, которой рот себе зажимала, чтоб не стонать громко.

И вот, утречком, как рассвело, будит меня кто-то, за плечо трясет ласково.

— Отстань милая — говорю я, глаз не открывая, ибо устал за ночь, будто веслами против течения на лодке всю ночь махал — У меня на том месте твоими трудами, мозоли скоро появятся. Дай отдохнуть, успеем еще…

— Ты, Сварти Бьернссон, меня милой не называй — сквозь сон слышу, отвечает мне Турид, почему-то голосиной хриплым и грубым — Сыновья поймут неправильно, уважать перестанут.

Сон как рукой сняло.

Вскакиваю на ноги: Турид не видать, зато отлично видать ее отца — Финна, за щедрость и широту души в народе известному как Скряга. И братцы ее старшие рядышком, лыбятся стоят. За ними, вроде как сосед их мелькает, Грим Безземельный, с сыночком Гуннаром, и до кучи жрец Торстейн приперся, стоит, щурится нехорошо.

— Обесчестил дочку мою, негодяй, что вот делать с тобой теперь, а? — Финн вот вроде и хмурится, и сопит, как кабан весь ощетинился, а я вижу, что все это напоказ, для посторонних — Лишил девичества кровиночку… Поди сюда Турид, погляди-ка на него, и скажи нам, почему на старости лет я такой позор терпеть должен? Родная дочь…

Я пучком сена срам прикрыл, стою, как дурак, и дошло до меня, что влип я крупно.

— Так он соблазнил меня, папа, снасильничал! Как шепнул что-то, так у меня в голове и помутнело — врет и не краснеет! — А как в себя пришла, он, поганец, рядышком, голый…

— Насильник, значит — рожа Финна скривилась — Знаешь, что по закону с тобой делать полагается?

Я, похоже, в полной заднице.

А как же: испорченная девица — одна штука, есть; гневливая родня, три штуки — есть; свидетели — тоже имеются. По закону, взявший свободную деву против ее воли подвергается посажению на кол, и будет на нем сидеть, в назидание другим преступникам, пока не протухнет. Это если докажут. Но плевать всем, что Турид и до меня была семь раз не дева и ее полборга перепробовало — попался-то я!

Что ж делать то…

— Так что, Свартхевди Бьернссон, тинг мне собирать, да судить тебя прилюдно, или зятем звать, и к свадьбе готовиться? — а ведь доволен, собака, стоит, хоть виду не показывает, радости полные штаны.

Я его понимаю: о том, что дочь его беспутная б***дь весь борг знает, и чтоб такое «сокровище» со двора сбагрить, Финн ничего не пожалеет. А тут я попался — сын уважаемого человека (хоть и приемный), сам по себе перспективный, еще и колдун будущий — со всех сторон хорошо. Но мне от этого не легче.

— Ложь это — бурчу себе под нос — Ничем ее не одурманивал я!

— Скажи, уважаемый Торстейн — обратился довольнющий Финн к жрецу — Мог этот дренг такое учинить? В силах ли был?

Тот щербато мне ухмыльнулся, сверкнул глазами.

— Мог.

Вот и вылезла наша неприязнь со жрецом, дала о себе знать.

Дело-то подковы ломаной не стоило, как мне думается, хоть жрец считал, видимо, иначе.

Было-то как все: в гостях у Финна надрызгался Торстейн браги с хозяевами, чего они там отмечали — неважно. А как пора стало домой собираться, вышел жрец за ворота усадьбы — тут его на свежем воздухе и накрыло. Пригрезилось ему, что драккар новый к спуску готовится, надо освятить его, благословить всяко. Ну он и давай ритуал исполнять.

Вокруг Гримова сарая с дровами.

От огня его заклял, от гнили, от разрушений, благословил на мореходность, чтоб паруса и весел слушался, чтоб нес славных хирдманов к победам, короче, знатный сарай получился, хоть на воду спускай, да в набег на нем плыви. Торстейн даже кадило свое с благовонием запалил, которое всегда в своей сумке таскал, а уж с ней он никогда не расставался. И духов всех изгнал злых. Их много должно быть, в дровах то сидит обычно…

И тут я возвращаюсь с хутора, от подружки. Гляжу — бродит кто-то, бормочет неясно. Вроде знакомый, но не разобрать: темно, ночь как бы, да и поздняя осень на дворе. Тут оно ко мне поворачивается: глаза в темноте светятся, в руке болтается что-то, никак, драугр восстал, мстить за что-то пришел? Да цепом вооружился, чтоб головы добрым людям разбивать! Тут драугр как заорет: «Аааааа, нечисть, инкуб среди нас!!! Вижу, вижу суть твою препоганейшую, не спрячешься, катись в Хель!!!»

И шарахнул мне кадилом своим с размаху да по лбу.

Вот попади он на дюйм пониже, и стал бы я не просто Сварти Конь, а Сварти Одноглазый Конь.

Я и так струхнул порядком, да тут еще искры от удара из глаз посыпались — ну и дал драугру по его драугровой богомерзкой харе, как Олаф и батя учили. Хорошо попал, аж рука занемела. И деру дал, как глянул поближе, кто это такой в грязь отдохнуть прилег.

Эта история послужила нам всем уроком.

Мне: если видишь что к тебе идет что-то, а ты не знаешь что оно такое, тогда либо убегай, либо бей первым, да так, чтоб не встало — здоровее будешь. Шрам на лбу у меня остался, слева, кожу стянуло и теперь левая бровь у меня эдак недоуменно выгибается. Будто человеку не верю, или насмехаюсь над ним, чего доброго. Наврал всем, что это о поленницу, когда ночью по нужде бегал.

Жрецу: если нажрался браги до появления видений — так проси, чтоб до дому проводили. У него теперь не хватает двух зубов слева, и молитвы богам он с тех пор читает с таким развеселым присвистом, что авторитет его на время падает, что бесит Торстейна неимоверно.

Даже Грим, который вроде бы ни при чем, получил урок: делаешь что-то — так делай хорошо. А то кособокий Гримов сарай, непонятно как до этого вообще не развалившийся, теперь ни снести, ни передвинуть. Он честно пытался его убрать (мешать начал), но всех его трудов результатом была только пара оторванных бревен. Так и стоит до сих пор.

А Торстейн-то, и раньше подозревал, кто это его приголубил, а теперь вот, подстраховаться решил, и отомстил, на всякий случай.

Но я отвлекся.

— Упорствуешь все еще? — Финн бросил мне мои же штаны, подобрав их с пола — Оденься, да в порубе посиди, подумай день да ночку. А завтра тинг соберем да объявим, — тут он мне подмигнул — А о чем объявим, будет зависеть, как хорошо ты подумаешь. Думай хорошо, Свартхевди Бьерннсон, решай.

На том и расстались с этой неуважаемой мною братией.

Отправились они, видимо, праздновать привалившую семейству Скряги удачу, а меня под конвоем двух Финновых отпрысков отправили в холодную.

Некомфортное у нас помещение, в котором всякого рода нарушителей содержат, определенно. Тесно здесь, темно, пол земляной. Всех удобств — охапка старой прелой соломы да кадушка в углу, для санитарно-гигиенических целей предназначенная. Мне тут сразу как-то не понравилось, ибо не место тут достойным людям, вроде меня.

Возле двери, как по голосам понял, которые снаружи периодически доносились, средний братец Турид на страже был оставлен, Квист Финнсон, соответственно. Не то, чтобы я мог куда-то из сруба деться, а просто для порядка. Ну и, чтобы уличить несознательных, тех, кто мне бы помочь мог попытаться. А самому выбраться — это вряд ли. Пол хоть и земляной, но подкоп скрести ногтями (пояс-то с ножом и ложкой отобрали) я буду, пока не состарюсь. Есть еще окошко под самым потолком, но оно, во-первых, забрано решеткой, а во-вторых, такого размера, что пролезть в него смогу я разве что по частям. Слыхал я, конечно, висы, про великих карлов прошлого, которые двери темниц плечом высаживали (что вранье, скорее всего) — но не мой случай: я сильный, конечно, но легкий, да и дверь вовнутрь открывается. А потолок сделан тоже из бревен, потоньше, правда, чем на стены пошли, так что, и через крышу не выбраться.

Эх, вот был бы я ульфхеднаром, да ниспослал бы мне аса-Тор ярость божественную, так и через стену смог бы выйти, и дверь бы выбить, и ей же Квиста отмудохать, но что толку мечтать.

— Сидишь, Конь? — это Квиста где-то ближе к полудню растащило поболтать, — Сиди-сиди, отдыхай напоследок. А то, свадьба ведь скоро, хе-хе, родич будущий. Доволен ли суженой, понравилась ли? Достаточно ли горяча сестренка? Ха-ха-ха, и верхом не умеет девка, а смотри-ка — Коня-то объездила!

Квист мне никогда не нравился, как и все остальные мужи его семейства. Умом и сообразительностью не отличался, чем не в батю пошел, зато был силен и крепок, хотя и несколько неловок. Но, может, удастся его разозлить? А как он войдет, чтобы рубашку мою от пыли прямо на мне выхлопать, так, авось, справлюсь с ним, да сбегу?

— Ага, через Турид я половине взрослых мужей борга родичем получусь. Тебя, Квист, случаем, не так же зачали?

— Ты к чему это ведешь, а, Конь? — о том, что Квист призадумался, мне сообщил громкий скрежет, с которым тот почесывал свой затылок. Или не затылок? В общем, то место, которым обычно думает.

— Ну, как: Турид же, дочь своей матери? И твоей, кстати, тоже? И на нее похожа?

— Да, так оно и есть!

— Смотри дальше: вот брат твой, твоего отца сын?

— Да! Так видно даже, что братец Скафти на отца похож, как две капли воды! — тут до Квиста, похоже, начало доходить.

— А Турид, значит, на мать?

— Ну… да…

— Так ты у Финна-то спроси, не был ли он в походе, когда тебя зачинали? А то ведь, Турид ведь гулящая у вас! А сам знаешь — какова яблоня, таковы на ней и яблоки…

— Убью!!! — дверь грохнула от могучего пинка, послышался шелест сдвигаемого засова, тут же, впрочем, прекратившийся, к великому моему разочарованию.

— Думаешь, самый умный, а Конь? — Квист отчетливо заскрипел зубами — После свадьбы поговорим. Пусть поразит меня Гунгнир Отца Битв, если я не вобью твои слова вместе с зубами тебе же в глотку. Сойдет для сестры и беззубый супруг.

— А не будет этой свадьбы если? Всякое может случиться — я не оставлял надежды заманить его внутрь — Так скажи мне, не прав ли я, о родне твоей, по женской линии?

— А не будет свадьбы — тогда сидеть тебе на колу, Конь, иному не бывать — караульный начал успокаиваться — Я для тебя его сам сделаю. Из ели неошкуренной, чтоб тебе сиделось на нем пошершавее.

Если честно, одному мне так далеко за пределы борга как-то не приходилось выбираться, все больше с ватагой. Два раза отец брал меня на осеннюю ярмарку в Хагаль, разок был в Трэллеборге — тоже поселок, примерно как наш по размерам, примерно седмицу на восход расположен. А Хагаль — это уже город, большой весьма, батя рассказывал — несколько тысяч в нем самом только живет, да сколько еще вокруг — там несколько деревушек есть, да хуторов немало. Самое крупное поселение в нашем фюльке, столица вроде как.

Правит там честно и справедливо (хотелось бы верить, впрочем, если у него в наместниках такой козел, как Финн, то в этом стоит усомниться) Ярл Асмунд Одноглазый, владетель всего нашего фюлька. Фюльк — это ярлово владение, на них разбита вся земля наша. Ну, почти вся: все крупные поселения по берегам моря расположены, или по берегам рек, тех, что покрупнее. А вглубь страны если поглядеть, так там вроде и ничья земля получается, ярлам она, похоже, и ни к чему, живет если там кто-то — то и пес с ним, проблем не доставляют. Это если люди. Но мы в леса излишне далеко от поселений стараемся не забираться: от нашего борга примерно на полторы сотни миль землю знаем, а что там дальше — такие же леса да болота. Нечего морскому народу там делать, а дичи и поближе хватает.

Только возле борга разную дрянь вроде тех же троллей, выворотней, лесовиков и тому подобных, повывели, дальше же в лес им раздолье, так что, если собираются охотники зимой за лосями там, кабанами далеко от деревни или борга — то ватагу стараются большую собирать. И поэтому же поселения стенами огораживаются, чем выше и прочнее — тем лучше, а хутора — частоколами: не только медведь любопытный или кабан может на огонек заглянуть, отнюдь не только. Поэтому и спал я первую ночь в лодке, на якоре, в небольшой бухте — безопасности для.

Я не трусливый, кстати, я — осторожный.

Кстати, про семь-десять дней до Хагаля — это я погорячился. Столько плыть на кнорре или шнеккере, под большим парусом и с крепкими карлами на веслах, а на своей лодке я как бы не в два раза дольше добираться буду, и то, если погода позволит: лодка у меня не для моря все-таки, борт низкий, чуть волна повыше — и отведать мне водицы соленой.

А красива наша земля все-таки, нет прекраснее края на свете (я, правда, других краев не видел, но все равно, знаю точно). Полоска берега с янтарным песком, а далее стеной стоит лес. Вековые сосны, десятки ярдов высотой, могучие дубы, разлапистые ели, березы и ясени. Реки наши полны рыбой, но мы берем лишь лосося, когда он осенью идет на нерест, а рыбачим больше в море, в лесу же полно разной дичи. Дед Торвальд, правда, ворчал, что скудная наша земля, нищая — повидал он, дескать, и земли за морем, и от нас далеко на западе. Так вот там, дескать, изобилие, пивные реки и золотые берега, но по мне так — лучше чем у нас нигде и нет. Ворчать то дед ворчал, но вспоминал рассказы деда уже своего, при жизни которого наш народ в эти края явился, там, откуда мы пришли, вроде как, еще и похуже было.

До переселения сюда жил народ Нордов на большом острове, расположенном во многих неделях пути к северу отсюда. Но и та местность не была нашей родиной изначальной, если его словам верить, якобы, был наш народ перенесен силой Асов из другого мира, на вечное поселение. Зачем — уже никто и не помнит, воля богов, что сказать.

Жили на Нурдланде долго, занимались примерно тем же, что и сейчас, а причиной исхода, по словам деда, явилось то, что буквально за пару десятков лет жизнь там стала весьма и весьма нелегкой. Земля скудела на глазах, от прибрежья уходила рыба, зимы становились все суровее, а лето все короче. Обозлились ли на нас боги, обидели мы чем-то духов-хранителей острова, явились ли раньше времени в Мидгард Йотуны, начав гадить с нашего острова — никто уже и не знает, ну, может быть, кроме жрецов. И тогдашний король Рагнар, круг жрецов и совет Ярлов стали едины во мнениях: пришло время уйти. Пустующие земли были к тому времени уже известны, и народ Нордов обрел новую Родину.

Кстати да, тогда у нас еще был король. И только благодаря тому, что власть была в одних руках наш народ смог выжить. Это сейчас, дед рассказывал, на совете Ярлов каждый на себя одеяло тянет — нет единства больше среди нордов. Династия же наших королей пресеклась в битве при островах Бьерке, дед, будучи еще совсем безусым сопливым дренгом, учеником колдуна, принял в ней участие. Дело было жаркое, тогда по души нордлингов явился объединенный флот двух королевств и нескольких княжеств: крепко наши дружины набегами доняли соседей, а те и задумали решить проблему пиратства и набегов радикально — выжечь поселения, все, которые найдут.

Собрать такой флот — дело многих месяцев, а договариваться о том, кто чего должен предоставить, да кто будет командовать, так и еще дольше, поэтому о карательном походе наш правитель узнал заранее. И в начале весны созвал Ледунг со всех фюльков нового Нурдланда.

Ледунг — это ополчение, все просто. Есть еще Малый Хирд — это дружина при правителе, ее не отпускают на жилое, и хирдманы служат за жалование, а не только за долю в добыче. Большим Хирдом называют общее войско, собираемое для большого похода. А Ледунг — это все кто может держать оружие на всем, что может плавать и при этом крупнее рыбачьей лодки. И вот, ясным весенним утром два флота встретились мористее островов Бьерке.

Дед не любил рассказывать об этой битве, страшнее, чем тогда, говорил, больше никогда и не бывало. Даже для опытных воинов, куда уж тут четырнадцатилетнему сопляку, коим он тогда являлся. Но, разговорить его все-таки было можно, особенно, как они с батей браги или пива хорошенько выпьют.

Рассказывал, что хотя флот пришельцев был здорово больше нашего, нам зато отступать было некуда. А когда за спиной дом, хозяйство, семья — у любого силы утроятся, когда защищать это все время придет. Да и колдуны наши сильнее на море, чем кто-либо еще. Зато у врагов тех своих колдунов было гораздо больше, да еще и чем-то купили ельфов, и они дали в поход своих лучников. Те выметали команды с драккаров целиком, кидали стрелы, как опытная швея стежки кладет, от их стрел не спасали брони, а ульфхеднаров, принявших священную ярость, били в глаза — в другие места-то берсерка стрелы не берут.

Зато наши добирали свое, когда дело доходило до абордажа: против сомкнутого строя и тяжкого гнева хирдманов никакие ельфы, рыцари, кнехты или прочее вражье воинство никак не плясали. И на веслах, кстати, у нас сидели хирдманы или ледунгманы, а у врагов, зачастую — рабы или каторжники, при этом сами команды и абордажная партия были не так уж велики числом, и наш драккар или шнеккер свободно сваливался в абордаж с двумя-тремя судами врагов, при этом бой выигрывая. Битва кипела весь день, пока не стемнело, и долго еще в темноте. Как рассвело же, изрядно потрепанные флоты снова были готовы к сражению, продолжать которое, впрочем, не торопились: потери были огромны у обеих сторон, вдобавок у нас погиб король Гуннар Длиннобородый, у врагов видимо, тоже не осталось военачальника, способного принять общее командование. Поверхность моря возле островов было сплошь покрыто обломками, дрейфовали корабли, оставшиеся без команд, как поодиночке, так и сцепившиеся по-нескольку.

На том и разошлись, причем каждая из сторон объявила свою победу в сражении.

Нурдланд — потому, что отбили многократно превосходящего противника, нанеся ему страшные потери. Во что это обошлось — уже и неважно, даром, что после сражения круг жрецов официально разрешил многоженство (не блудное сожительство, а именно несколько законных жен), дата же битвы стала поминальной, с говорящим названием Вдовий День, и отмечается ныне ежегодно: как же не выпить пива, в честь павших героев, пирующих ныне в чертогах Валхаллы, да не сложить вису-другую во славу могучих Асов, даровавших победу?

Наши противники — потому, что обескровили северных пиратов так, что те долго их после не беспокоили, и прибрежные государства несколько лет смогли наслаждаться покоем. Еще более оживилась морская торговля, богатели прибрежные поселения.

И немало вис сложили скальды о том сражении, воспев победу в веках, в память и назидание будущим поколениям (я и сам знаю несколько).

Море же в районе островов Бьерке, да и сами острова плохим местом ныне считаются, которое каждый кормчий старается обойти мало не за десяток миль, а то и дальше. Батя рассказывал, что острова постоянно накрыты какой-то дымкой, и если подойти поближе, то вроде как корабли сквозь нее видать. Те самые, вражеские, что погибли в сражении. К самим островам, он говорит, желающих подойти не находится, что, впрочем, не значит, что их не было: немало кораблей, с побитой командой вынесло на берег островов, и прибрать бесхозное добро — те же брони, к примеру, охотников должно было найтись немало. Только никто тех смельчаков, что решили прах мертвых потревожить, больше не видел.

От дум о славных деяниях прошлого, и любования прибрежными красотами, мысли сами как-то перетекли на дела насущные.

Как же коряво то все вышло, с этим свиданием, и бегством из борга!

Еще вчера я был юным, но весьма перспективным дренгом, будущим колдуном, интересным женихом, сегодня — изгнанник, без семьи и рода. Всего имущества — лодка (причем, формально краденая), да то, что мне Орм в руки дал и в лодку положил. Так ведь, кстати, его и не поблагодарил, что выручил меня. Спас ведь мою тощую задницу от кола. Или шею, от ярма — если бы решился я на Турид жениться. Здорово он все придумал, надеюсь, смог от Скряги на тинге отбрехаться, да матери объяснить, что к чему. Как же жалко ее расстраивать…

Люблю мать ведь.

Тут душу неприятно кольнула предательская мыслишка: как-то уж слишком вовремя Финн явился утречком. И свидетелей собрал, да Торстейна позвал — а тот живет совсем не рядом, и поторапливаться, ежели чего, совсем не умеет. А Орм сильно завидовал Хегни: как же, такую красавицу в жены отхватил — и заглядывался на сестру Ауд, юную Астрид, а та слаще всего улыбалась мне. И мне же завидовал: не достался ему дар Имира, способность творить волшебство.

И проделал все уж больно ловко, все успел: и Гуннара подговорить, и лодку снарядить, и мне вещи приготовить для похода сподобился. Неужели…

Нет, не может быть. Орм — брат мой, не мог он меня предать. И уж точно мой брат не может стать нидингом, не стал бы он этого делать, ведь всем известно: предавший родную кровь, бросивший в бою товарищей, трус и клятвопреступник не сможет попасть в чертоги Валхаллы. Врата из клинков мечей захлопнутся перед ним, радужный мост растает под ногами, и недостойный падет в бездны Нифльхейма.

Предатели крови, нарушители обетов и клятв все после смерти попадут в Нифльхейм — мир льда и вечной стужи, и пребудут там до конца времен, служа забавой для духов зимы. Нет участи горше.

Хотя, если уж быть точным — кровь у нас не родная, и братья мы молочные, так что…

Но, как бы то ни было, что сделано — то сделано. Орм мне все же помог, и я не буду думать о нем плохо. Лучше разберу, что он там мне наложил, а то вчера сколько мог — греб: парус я поставил, но ветерок слабый, а чем дальше я уберусь от борга, тем безопаснее: Финн мужик упорный, и лицо терять ему никак нельзя, а упустить же любовничка дочки, это ему как рожей в навоз.

Так, объемистый дорожный мешок, с широкой лямкой, туго набитый. Это хорошо и правильно, ну и что у нас там?

Еда: сверток сухарей, мешочек с солью, полголовы козьего сыра, два слегка зачерствевших каравая, сушеная рыба, объемистая деревянная фляга, обтянутая кожей — я открутил пробку — густое свежее пиво. Хлебнул — на сердце стало чуть легче.

На дне мешка обнаружился пояс с кольцами для оружия, ножом и ложкой в чехлах, также наличествовал кошель из мелкой металлической сетки, металлическими же скобками крепившийся к поясу, в нем нашлись пяток серебряных монет, изрядно, впрочем, поистертых, и пара десятков медяков. Также в мешке наличествовала связка чистых полотняных лент (для перевязки), мешочек с сушеным мхом, небольшой точильный брусок, и тщательно упакованная мелочь, вроде пары мотков ниток из жил животных, игл, как прямых, чтобы шить одежду, так и одной изогнутой — зашивать раны, да маленький горшочек с живицей. Ну и небольшой кожаный котелок, с вложенными в него кремнем, огнивом и мешочком с трутом.

Отодвинув мешок в сторону, я обнаружил под ним сверток, и секиру. Добротную отцовскую секиру, на прочной дубовой рукояти полтора ярда длиной, обмотанной кожаным ремнем, с широким лезвием. Простая, без изысков, чеканки и украшений — не самое лучшее из того, что было в нашем доме, но и не худшее. Не тот хлам из сырого железа, что батя из последнего похода притащил и в подполе хранил, выжидая, пока у Магнуса-кузнеца запасы железного лома и крицы не иссякнут, чтобы впарить ему эту дрянь подороже (на топоры да вилы сойдет). Нет, в руках у меня просто справное орудие ратного труда.

В свертке же оказалась кожаный доспех и шлем.

И то хорошо, глупо было бы ожидать, что мне положат бахтерец или хауберк — буду рад, что есть хоть какая-то защита, не с голым пузом, случись чего, останусь. Держит такая штука, конечно, только скользящие удары, а от прямого удара копьем или топором расползется, но зато она легкая, мало стесняет движения, и если за борт вывалюсь, то выплыть в такой броньке куда как легче, чем в кольчуге или чешуе той же.

Правда, если намокнет — вонять в нем буду, как козел. Даже как два козла: с целью обработки, кожа, идущая на доспехи, вываривается, в чем — не знаю, но когда ветер от мастерской кожевника — ароматы летят просто лютые.

А шлем — простой купол с наносником, без маски и кольчужной бармицы, зато с вложенным в него подшлемником-шапочкой. Оттуда же выпал холщовый мешочек со свинцовыми пулями для пращи. А где же она сама? Ага, вот она — на рукоять секиры намотана, сразу и не приметил.

Так что, не голодранцем предстану перед нанимателем, когда приду в судовую рать наниматься, а вполне справным молодым дренгом. Тяжко, конечно, придется попервости молодому в дружине, придется отведать росы с канатов якорных, но это не беда — все через это проходят.

Зря братец, кстати, дротиков не положил, и копье пожадничал. А может, забыл просто, да и щита нет никакого, что нехорошо. На секирах-то я, хоть и не из последних в борге, но и не из первых. Не потому, что силы не хватает, или умения (хотя, умения никогда много не бывает). Мышцу просто не наел еще, легковат. Когда на площадке для тренировок строем биться учимся, противник, который против меня оказывается, а недостатки друг друга молодежь борга отлично знает, старается либо в щит меня лягнуть, либо щитом же ударить, да всем весом — и меня благополучно уносит. Нет, с ног не валюсь, но из строя выпадаю. Хотя иногда получается толчок противника вскользь по щиту пустить, и тогда у него бок и спина открытая становится, туда и втыкаю, обычно, что в руках имеется. А вот на двобое, на учебном оружии, это уже не недостаток — там легкость, скорость и ловкость часто победу приносят.

В метании же хорош я, как не похвалить себя, причем заслуженно, надо сказать. Швырнуть могу, хоть дротик, хоть рогатину, хоть копье, хоть хогспьет, хоть совню, и попаду при этом куда надо. И поймаю, то, что летит в меня, чтобы обратно посылку врагу отправить. Олаф хвалил даже, сквозь зубы, правда, говорил — ловкость при мне. Хороший навык: в море-то с железом туговато, и способность отправить недругу обратно его же подарочек ценится высоко.

А из пращи уверенно хорошо за сотню ярдов в голову человеку попасть смогу, это если пулей дельной, разумеется, а не камнем каким-нибудь. С луками, правда, не очень дружу, не дается почему-то. По сараю не промахнусь, а по чему помельче сложно уже.

Что еще, чем могу будущего нанимателя заинтересовать, чтобы меня нанял…

Бороться умею еще, кашеварить тоже, от болезней многих заговоры знаю (насылать их тоже знаю как, но это теоретически — не на ком тренироваться было как-то, и Хильда говорила: у меня будет хорошо получаться — но про это лучше помалкивать, никто не любит ведьмаков). Писать-считать еще умею — это на нашем, конечно, языке благословенного Нурдланда. На общем же могу только говорить кое-как.

Ладно, придумаю чего-нибудь, как до дела дойдет. Сперва до Хагаля доплыть надо еще, а то, тучи с моря идут, да ветер нехороший поднимается, а вот бухты никакой, чтобы укрыться в ней, поблизости я не вижу.

Весь день, с самого утра томит меня предчувствие неприятностей. Вот не знаю, с чего бы: небольшой шторм переждал, вытащив лодку на берег и привязав ее к валуну покрупнее, вода пресная есть, еда тоже, а вот скребется что-то.

Как говорится — мудрая жопа добрый сапог за милю чует.

А ведь еще дед меня учил предчувствиями не пренебрегать, говорил, дескать, если есть чуйка, что непорядок или беда какая надвигается — меры прими, чтобы встретить ее готовым. «Возьми щит свой, Сварти, приготовь оружие, и не бойся показаться смешным, если все думают, что вокруг безопасно: лучше десять раз оказаться самым осторожным, чем всего один раз — немного мертвым».

Так что я залез в кожаный панцирь, и собрал мешок, на всякий случай, ведь может так быть, что предчувствие душе твоей послали боги, а они, по словам деда, прямо вмешиваться не любят. Понял предупреждение — живи дальше, не понял — дурака не жалко. Это как гадание на рунах, они ведь тоже прямо не говорят, что произойдет. Там принцип какой: руны подскажут путь, а результат будет зависеть только от тебя. Если сделал правильно, то получи желаемое, не сделал, или выполнил плохо — соси лапу. Гадать у меня получалось успешно через два раза на третий, если не через три на четвертый, и от способностей к волшебству это не зависело: с помощью рун спросить Норн о грядущем может любой сын Нурдланда. Успешно, в том смысле, что я полностью мог прочитать послание, но ничто ведь мне не мешает попробовать сейчас?

Мешочек с рунами, старательно вырезанными мною на тоненьких овальных ясеневых плашках, постоянно висит на шее, рядом с бронзовым оберегом, символом Мьелльнира.

Гадать на самом деле вроде как просто, обратись к душе, вспомни богов, достань руны, и пойми сказанное ими.

Я разжал кулак, на гребную банку, на которой я сидел, рядом со мной выпали четыре значка: RAIDO, ISA, GEBO, PERT.

Ну, с первым все просто — Путь, Повозка. Я и так в пути, идиоту понятно. Продолжить путь? Так у меня и выбора особенного-то нет. Вторая — Лед. Остановиться, подождать? Нет, тут другое. Скорее, речь идет о холоде, зиме. Опасность! Вот оно что, скорее всего! Дальше — Дар, Обмен, Плата. К чему бы? Не понятно. И, наконец — Судьба.

Мда, яснее с предсказанием не стало. Зато стало ясно, что я — идиот, и на тупой вопрос получил не менее глупый ответ: опасность в дороге, даром Имира решу судьбу. И применимо это, если я правильно понял, к тому, что должно скоро произойти. А что произойдет — да хрен его знает, откуда грозит опасность — тоже неясно. И руны спрашивать бесполезно, они дали ответ, и сегодня будут молчать. Ну а связано это все, может быть, с той точкой на горизонте, которая приближается с восхода? В той стороне наш борг, кстати. Не важно, за мной это, или же достойные карлы следуют по своим делам, мне следует спрятать лодку в ближайшем удобном месте, и спрятаться самому. Не надо мне попутчиков.

Можно, конечно, бросить лодку на берегу, и уйти в лес, вот хоть прямо сейчас — но жалко терять средство передвижения. Бесхозную лодку приберут люди с корабля, и продадут потом в городе, или оставят себе, а мне придется долго топтать сапоги по лесу, добираясь до Хагаля. Да и, кстати, как помню, впереди где-то река должна впадать в море, мы там останавливались на ночевку, когда из города возвращались в Лаксдальборг, там удобная бухта, а берега у реки, если чуть подняться по течению, плотно заросли ивой, там и спрячусь. Да и заночую заодно.

Часа через два бухту я увидел, а еще узнал точно, что, во-первых, хорошо поспать этой ночью мне не удастся, во-вторых, точка на горизонте превратилась в хорошо узнаваемый корабль. Корабль этот являлся маленьким кнорром на восемь весел, и принадлежал он Финну Скряге. В-третьих, же, направляются они абсолютно точно за мной, и, в-четвертых, с ними жрец Торстейн.

С последним пунктом я определился, потому, что у меня веселым и теплым оранжевым пламенем вспыхнул парус, сразу весь. Мне пришлось изрядно помахать шлемом, черпая им морскую воду, чтобы сбить пламя, а потом сесть на весла, да вертеть ими порезвее — до бухты не так далеко, а там, в зарослях, может быть, смогу потеряться.

А еще неплохо бы притормозить преследователей, а то больно быстро они идут: большой квадратный парус да восемь весел с крепкими гребцами придавали недюжинную резвость кораблику.

Минут через пятнадцать стало ясно — не уйти. Как бы я не усирался на веслах. Да хоть руки об них сотри до самых подмышек: кнорр все равно быстрее, его, наверняка еще Торстейн благословил дополнительно — время у них было для этого навалом. Обычно, благословляют корабли для дальних походов: драккары, само собой, шнеккеры, кнорры из тех, что побольше, а на такую мелочь, как финнов восьмивесельный, Торстейн, как правило, времени не тратит и богов херней не беспокоит. Однако, как видно, не в этом случае.

Надо что-то делать.

Эх, выручай, дедова наука — до абордажа доводить нельзя, даже одному Финну я не соперник в ближнем бою, а он на кнорре явно не один. Заклинаниям дед меня, правда, не учил, не успел, потому как, но в книгах его я нашел для себя немало интересного и полезного.

— Ну как же не уберегся ты, дед, от вражьего железа, опытнейший воин, могучий колдун… — громко и вслух посетовал я. Будь он жив — в узел бы завязал Финна с его претензиями и развратной дочуркой, и дружище Финна закадычный, жрец Торстейн, не помог бы тому. А сейчас он на меня с небес смотрит, и ржет наверняка, над зеленым недоумком, по какому-то недоразумению ставшему его внуком.

Ну, что ж, попробую применить то, что вычитал в дедовых записях. Для начала, первейший враг деревянного корабля в море — огонь.

Я не пытался создать ничего из того, чем так любят развлекаться маги западных школ — ни к чему мне все эти огненные шары, стрелы, шквалы, стены. Дед рассказывал: один хитровывернутый маг даже дождь из огня вызвать смог, когда хирд штурмовал стены города, в котором тот имел несчастье проживать. Только не помогло это мажонке тому: и город на щит взяли, порезвившись там вдоволь и богатую добычу собрав, и мага добили, правда, он и сам уж доходил, надорвавшись.

Так вот, зачем тратить силы на внешние эффекты, только развлекающие врагов, если можно просто взять и поджечь цель? Шепчу заклинание, наполняя силой рунную вязь, встающую перед глазами, такую, как в старом потрепанном дедовском фолианте. Где-то в районе солнечного сплетения зарождается сгусток тепла, он растет, тепло распространяется вверх, в грудь — и сердце начинает биться чаще. Еще выше — к плечу — и по руке, к пальцам. Еще миг — и с ладони срывается искорка, едва видимая в дневном свете, летящая по направлению к преследующему мою лодку кнорру.

И что? Облом. Даже вспышки не заметно. Глупо надеяться, что Торстейн не предусмотрел защиту от подобного. Нечего было и пытаться.

Попробуем лед? Следующее заклинание, которое я собирался применить, должно было наморозить на киле корабля приличных размеров глыбу льда магического происхождения. А с таким украшением им не то что меня догонять, до берега бы догрести: тает такой лед хреново сам по себе, скалывать придется, разве что, и, не вытаскивая эту лохань на берег, проделать сие затруднительно.

Пойдете домой пешком, паскуды!

Вязь рун на этот раз, другая, а в животе ощущение, как будто вина со снегом добрый глоток в желудок провалился — аж мурашки по спине. И снова пшик: результатом всех моих трудов явились несколько маленьких льдинок, образовавшихся возле носа кнорра, да легкий порыв ветра со снегом. Вот уж карлы на кнорре-то мне благодарны: освежил их, небось, немного, а то жарко им на веслах приходится.

Да, глупо мне, жалкому недоучке, мериться с силами со старым жрецом, не самым слабым к тому же. Дед бы быстро эту посудину и всех, кто на ней, гостить в царство Ньерда отправил, а мне вот благословления Торстейна не преодолеть, зря только силы потратил. Надо было бросать лодку еще тогда, когда увидел их на горизонте, нет же ведь, лень пешком идти!

Готовь вот теперь секиру к бою.

Или, может, обнять ее покрепче, выдохнуть, да в море? Нырять умею глубоко, а в сбруе, да с секирой в обнимку, через двадцать-тридцать ярдов, да без воздуха — уже и не вынырну.

Или попытать счастья в бою — утопленнику-то прямая дорога в Нифльхейм. А что, может, не так уж и плохо? Буду сидеть там, в сугробе, вечно молодой, вечно синий, до самого конца времен… Или в Хельхейм попаду, там тоже неплохо: погляжу на Гарма, на великаншу Моргуд… Вот счастье-то, а?

Но в бою шансов на достойную смерть тоже мало: оглушат или зажмут щитами, и еще как обездвижат — и судить повезут, к мачте привязав. А по дороге вправят мне мозги (моя позорная смерть на колу не выгодна Финну) — средств для этого достаточно, как и времени.

А кнорр, меж тем, приближался. Широкое полотнище паруса в красную и белую полоску надувал ветер (тоже как бы не Торстейнова работа), весла ритмично вздымались над водой, и синхронно опускались. На носу корабля же бесновался, обещал оторвать мне яйца, потрясал мечом, изрыгал брань, оскорбления и прочие гадости, и ужасно тосковал по мне мудрый хольд нашего поселения, бравый хирдман, добрый муж и отец, и просто чистый, светлый и щедрый человек — Финн, по прозвищу Скряга. Я размотал пращу — попробую накормить его свинцовой сливой, а то, предки его давно в Валхалле ждут. Попаду ему в рыло, и живым меня точно брать не станут.

Увидав петлю в моих руках, Финн на пару мгновений скрылся за бортом, когда же показался снова на его башке красовался добрый шлем с нащечниками, а в руках находился щит.

Опытный хирдман, нечего сказать.

Пращей не достать ни его, ни гребцов, рубиться с ними бесполезно, магией не пронять, а до берега бухты еще ярдов триста.

Неужели это все?

Не хочу жениться на давалке, тем более, после того, как из рода изгнали. И на кол не хочу, и в Хельхейм не хочу, равно как и в Нифльхейм! И умирать вообще, почему-то, не хочется, даже героически. Рано мне в Валхаллу!

От отчаяния захотелось завыть.

Что ж делать то…

А что если…

Не помогла дедова наука, может, поможет учение Хильды? Попробую проклясть сначала корабль, а если не получится — его команду. Хуже уже не будет.

Но порча — это для живых людей, а не для корабля…

Попробую тогда облечь проклятие в нид — хулительный стих. И руны прибавить, для надежности. Вдруг да получится? Стоит попробовать.

Скальд из меня говенный, если честно, вису мне не сложить достойную ни в жизнь. А ведь истинный скальд, в кровь которого при рождении Асы щедро плеснули Мед Поэзии — может и колдуна и жреца превзойти! Боги любят хороших поэтов, и наиболее достойные из скальдов всегда ими услышаны: так, хвалебная виса такого скальда придаст сил воинам перед битвой, укрепит брони, заострит оружие, изгонит малодушные мысли, после боя затянет раны, поднимет боевой дух. Дед рассказывал, что видел своими глазами, как скальд песней в честь Ньерда усмирил сильнейший шторм — и не использовал и капли магии! Нид же, в исполнении достойного скальда, заставит осыпаться ржавчиной кольчугу на враге, его меч сломается, рука ослабеет, а в душе поселится страх.

Да мало ли несчастий может быть призвано! Поэтому скальды всегда желанные гости на любом пиру и в походе (плохих, правда, после исполнения ими своих корявок, в достойном обществе бить ногами и изгонять с пира, а в дружину плохих и не берут): хвалебные висы и драпы ярлу и хирдманам, нид врагу — все пригодится. Но мало их, достойных скальдов. Гораздо больше тех, кому, по словам жреца Торстейна, Мед Поэзии достался из-под хвоста того орла, в которого Аса-Один превратился, когда тот самый мед воровал у великана Гуттунга.

Бездарных ублюдков, короче говоря, позорящих своими высерами дивное искусство поэзии.

К представителям каковых, кстати, можно, наверное, и меня отнести, с полным на то основанием.

Но попробую, на нид меня должно хватить. И силу рун в проклятие вплести, для надежности!

Так что я, в очередной раз бросив весла, встал на гребной банке, принял самую героическую (по моему собственному мнению) позу, и, направив десницу в сторону приближающихся врагов, принялся декламировать, вкладывая в строки все негативные чувства, которые мне пришлось испытать по милости Финна: страх, обида, отчаяние — все пошло в дело, щедро сдобренное колдовскими силами:

Я не люблю лес.

Эти высоченные сосны, приземистые мохнатые ели вокруг, разнообразные кусты не радуют того, кто всю жизнь мечтал о море. Некомфортно мне тут, давящее какое-то чувство, как будто, в клетку посадили. И этот мох, мягко пружинящий под ногами — совсем не палуба корабля, и запах прелой листвы, иголок, да не пойми чего совсем не свежий морской бриз.

А все проклятый Финн, Хель его прибери, со своей дочуркой…

Уже поздний вечер, смеркается, а я все как лось несусь по лесу, в направлении от моря. Местности вокруг я не знаю, но по солнцу и дурак утром сориентируется, куда идти, где море, где Хагаль, а где родной Лаксдальборг. Так что, бегите, резвые мои ноги, уносите жопу, дальше в лес.

Дыхалка еще в порядке, но тело постепенно наливается усталостью, однако, пока есть силы, следует всемерно расстояние между собой и погоней увеличить, а то, что за мной, как рассветет, кого-то отправят, сомнений у меня не было никаких.

Теперь неуважаемому мною хольду нашего поселения, с целью избежания конфликта с моей родней, легко могущего перерасти в хольмганг по возвращении главы рода из похода, необходимо предъявить меня тингу поселения, причем живым и на все согласным. Иначе проблем он поимеет вдоволь: батя у меня карл резкий, Хегни, брат мой старший, весь в него, и кто-то из финнового семейства, а то и сам его малопочтенный глава, точно на перекресток будет вежливо приглашен, дабы решить возникшие разногласия с помощью воли Асов и острого железа. А если и не будет… Все равно за нашими не заржавеет сквитаться, и статус хольда от этого не защитит, потому что боги велели требовать кровь за кровь.

Поэтому немного переведу дух у этого вот, то ли большого ручья, то ли маленькой реки, попью воды, умоюсь, и подумаю: а что бы я сделал на месте тех, кто ловить меня из Лаксдальборга отправился? Заодно, во флягу водицы налью про запас, а то ведь, пиво-то в ней иссякло.

Что бы сделал… Народу у них немало, считай: восемь карлов на веслах сидело, да один на кормиле — уже девять. Сам Финн, порази Мьелльнир его хитрую задницу, чтоб брызги по всему Нурдланду разлетелись, еще жрец наш шепелявый. Это, значит, уже одиннадцать точно есть. Да еще может быть несколько человек, которых я не видел из-за бортов и паруса — но вряд ли их скопом больше полутора десятков. Так вот, я бы на месте Финна в лес за мной не побрел: есть люди попроще и помоложе, чтобы за мной по чащобам в потемках коряги рожей пересчитывать. Нет, он, скорее всего, на кнорре своем со всеми удобствами поплывет в Хагаль, жаловаться ярлу, ну и меня поджидать там, в тепле и уюте, попивая славное тамошнее пиво. Ведь мимо города я не пройду: в это время наняться на судно можно только там. И жрец Торстейн с ним отправится — он стар уже за мной по дебрям гоняться, да и не по чину ему это.

Пару-тройку человек они с собой возьмут — на весла, да парусом управлять, да и просто для охраны или помощи в плавании, а остальные, в количестве, до десятка включительно, за мной отправятся. И пойдут они по моему следу, который четко виден будет утром (мятый мох и трава, сбитая лесная подстилка, а утром еще и сбитая роса) — потому как прятать его я не озаботился, не до того как-то, да и не умею толком.

Какой отсюда следует вывод? Правильно, нехрен отдыхать, отдохну лет через… много, в объятиях валькирии, несущей меня, всего овеянного славой, в Чертоги Павших. А чтобы не терять времени, пока дух перевожу, следует понаделать небольших артефактов, самых простеньких, чтобы знать, идет кто по моему следу, или я просто трус, который слишком много о себе думает и понапридумывал себе страшилок, каковых сам же благополучно и испугался.

Ножом я срезал ветку потолще, фута полтора примерно длиной, с куста ивы, на которую повесил свой мешок. Расколол ее вдоль, а получившиеся две плашки разрезал поперек, получив десяток кусочков дерева, с плоской стороной, для нанесения рун. Обрабатывать как-то не стал их: незачем, плевать, что долго силу они не удержат — сутки если протянет, и ладно.

Ну-с, приступим. Для подобных штучек, просто вырезать руны — мало, их надо выжечь, и не простым огнем. Колдовская сила мне в помощь, короче говоря.

На этот раз поджигать чужое судно мне не требуется, а требуется от меня всего лишь провести силу через руку в клинок ножа — все просто.

То же самое заклинание, призывающее ничтожную крупицу силы Локи проявиться в нашем мире, та же самая цепочка рун, я помню ее хорошо, но использую без последней ее части — связка на усиление и «преодоление расстояния» мне не нужна — и на острие ножа вспыхивает веселый огонек, светло-рыжий и яркий, так и хочется ощутить его тепло. А потом нагрести сушняка, и развести костер, согреться его жаром, и немного поспать.

Утро порадовало меня мелким противным дождиком, прервавшим мой сон, не сказать, что на самом интересном месте, но все равно, досмотреть бы хотелось: ко времени пробуждения я уже успел наслать на все финново семейство Вечную Неудачу, вкупе с половым бессилием, бледной немощью, плоскостопием, лихорадкой, коровьей чумой, стригущим лишаем, геморроем и воспалением суставов, уже поджег их усадьбу, сплясал на ее руинах, и только начал договариваться с работорговцем о продаже Турид в бордель, как вот, проснулся.

Ну, да и хорошо — рассвет уже миновал, пора в путь.

Одежда, подсохшая было за ночь, успела промокнуть снова, но времени разводить костер заново не было, и я снялся с якоря, перекусив сыром и хлебом, и закопав на месте стоянки одну из своих поделок. До ночи протянет — и ладно.

Дорога мне — до полудня вглубь леса, а потом лесом же двинусь к Хагалю, попытаю счастья там. Или, как вариант, обойду город, переночую на каком-нибудь из хуторов в его окрестностях, и попробую попасть на купеческий корабль, идущий из Хагаля — заплачу местным, чтоб на лодке доставили до него, или с берега внимание привлеку. На месте разберемся, а сейчас пора идти.

Я не люблю лес.

Ах, да, говорил уже. А лес, когда я в нем нахожусь, один, в отсыревшей одежде, возможно, с погоней на хвосте — он не нравится мне вдвойне. Впрочем, во всем надо находить светлые стороны: мир посмотрю, полезному научусь, славы добуду…

Светлые стороны нашлись, но радости от их осознания во мне не прибавилось.

Ибо в жопу их, эти светлые стороны!!! Это все я мог проделать и без последних событий…

Я быстрым шагом уходил в направлении от такого милого и родного северного моря, холодного и неприветливого к чужакам, но доброго и такого привычного нашему народу. Пахари моря, наездники волн, сыны Всеотца — я, хоть и изгнанный из рода, всегда останусь одним из вас, ведь у меня, как и у любого сына стылого Нурдланда, в жилах течет соленая вода холодных северных морей, красная разве что. Как зеркало неба, освещаемое багровыми лучами уходящего солнца.

Каждые полторы-две пройденные мили я закапывал в мох или прятал под валежину свои сторожевые амулеты, и пока сигналов о том, что кто-то прется по моим следам не ощущаю. Это хорошо, это правильно. Не будет погони — и я не буду торопиться: с голоду в лесу помереть — это надо совсем безруким быть, воды полно, поэтому, не торопясь, доберусь тогда до Хагаля, а там видно будет, что да как. А пока — передохнуть, тем более что и полянка нашлась подходящая, с родничком. Привал, стало быть. Хоть солнца из-за туч совсем и не видать, но по ощущениям полдень либо уже наступил, либо близко совсем. Так что, перекушу, немного обсушусь, у костерка, который запалю из хвороста в ямке, может быть, даже воды себе вскипячу в котелке…

Я промахнулся по кремню и долбанул себя кресалом прямо по ногтю — больно! Виной всему весьма неприятное ощущение: будто ледышкой провели по груди под рубахой, снизу вверх, от живота к шее. До меня не сразу дошло — сигнал амулета, вот что это такое! К этому времени я успел разложить пять плашек из имеющегося в моем распоряжении десятка, и этого вполне хватит, чтобы понять — идут ли за мной, или амулет сработал случайно. Но, тем не менее, рассиживаться стало некогда: доесть, долить воды во флягу — и бегом дальше.

По лесу бежать трудно: ноги вязнут, ровных мест, считай, что и нет, постоянно приходится оббегать препятствия, вроде кустов и коряг. О, тропка, явно проложена не людьми — зверье какое-то натоптало, по ней и двинусь.

Примерно через полчасика бега трусцой по этой тропе, встретился маленький выворотень. Он притворялся, как обычно, пеньком, невысоким и еще крепким на вид. Сверху, для маскировки, он наковырял на себя мох, и сидел смирно, поджидая жертву себе по размерам, чтоб управиться с ней силенок хватило.

Мерзкая тварь, хорошо хоть, передвигаться может медленно. Узнал я его легко: пень еще крепкий, а упавшего дерева рядом нет — унести же его отсюда вряд ли кто сподобился. А, чуть приблизившись, заметил, как его корни, который он вытянул вдоль тропинки, и парочку поперек — чуть подрагивают. Молодой еще совсем, по повадками видать, да и голодный слишком, нетерпеливый. Я осторожно приблизился к твари, подобрав валежину, футов пять длиной — она гнилая, конечно, но мне не для боя. Ею я аккуратно потыкал корни выворотня — до того доперло, что его обнаружили, и своими корнеподобными конечностями он (оно?) вцепился в палку, тут же ее сломав. Мне на миг показалось, что пень раскололся поперек — а нет, это он пасть открыл. Сверкнули из-подо мха на верхушке пня несколько отливающих зеленым глаз. Чтобы избавиться от него больших трудов не требуется: тварь он медленная, неуклюжая, только и может, что засады устраивать. Питаться способен всем, что найдет, предпочитая, меж тем, мясцо, а на зиму укореняется и засыпает.

Убивать выворотня я не стал: мимоходом, увернувшись от его конечностей, я пнул его сапогом по харе, или что там у него вместо нее, и когда тот распахнул пасть, обуреваемый желанием кусаться, закинул ему туда один из амулетов. Авось, поймает кого из тех, что за мной двигаются, хотя это вряд ли — молод еще выворотень, неопытен и глуп. Это старому лучше не попадаться, тот и замаскируется так, что поймешь, что это оно самое, только тогда, когда он тебя жевать начнет, и двигается поактивнее, чем молодежь, и, как дед рассказывал, какой-то даже магией владеет, вроде насылания мороков. Такой может и сам ночью на стоянку приползти, кстати, где приберет задремавшего путника, и станет счастлив.

Ну да ладно, может, повезет замшелому.

По груди снова прокатился холодок, и последние сомнения отпали — погоня. До них, если смотреть по тому, как я раскладывал амулеты — миль шесть-семь. Вроде как и немало, вот только идут они как-то быстро.

Слишком быстро, неспроста это.

Впрочем, некогда об этом задумываться: пора прибавить шагу! Чего-чего, а бегать старый Олаф меня хорошо научил. Быстро и далеко бегать, с грузом и без, а если мне начинало казаться на его занятиях, что бегаю я слишком уж много, и не хватало ума держать свои мысли при себе — то бегать приходилось еще больше, еще и с извращениями, вроде переноски тяжелого камня в руках. Говорил старик при этом, что в битве вымахавшийся хирдман — это наполовину мертвый хирдман, а дренгам положено быть резвыми втройне, потому как в дозоры их ставить будут куда как чаще, и в охранение на марше, и битву зачинать, копья и дротики во врага метая тоже им приходится.

Лес притих, заткнулись птицы, хотя, может быть, это мне ничего не слышно из-за собственного сопения.

У меня активировался уже четвертый амулет, и это означало, что загонщики сокращают расстояние, хотя я тоже не топчусь на месте, эдак, они меня еще дотемна догонят.

А под ногами-то чавкает — неужто, болото впереди? Вот еще чего не хватало!

Как же плохо, когда местность незнакомая.

И действительно — впереди просветы виднеются. Пробежав еще немного, вижу: точно болото. Да большое-то какое! Сколько взгляда хватит, простирается, хотя вдалеке, вроде, то ли, остров, то ли, болото кончается, и виден мысок с лесом, не разобрать отсюда.

И что вот теперь делать? Мне, похоже, выбора не остается иного, как лезть в топи. Не хотелось бы, конечно, но вот так уж кривая выворачивает. А иначе, меня действительно прищучат еще до темноты, раз уж догоняют такими темпами, и придется тогда рубиться с этими резвыми мужами, в чем шансов для меня немного. Но зато если я успеваю добраться до того лесистого мыска, что едва виднеется вдалеке, то получу несомненное преимущество: во-первых, успею отдохнуть, пока мои преследователи будут все еще черпать сапогами болотную жижу, во-вторых, я буду их встречать, стоя на твердой земле, а они будут на зыбкой болотной поверхности, в-третьих — праща и колдовство сделают свое дело, и врагов у меня поубавится, пока они медленно и уныло бредут по открытому месту.

Ну и есть вероятность, небольшая, правда, что преследователи за мной в топи не полезут — болота, они сами по себе не лучшее место пребывания, а уж большая Топь, про которую мужи борга рассказывали множество небылиц, одна дурнее другой…

Надеюсь, это все же болото. Обычное. Или топь. Тоже обычная, а не та, которая с большой буквы.

Это я так, надеюсь на лучшее. Надежда, она такая, юношей питает, и сердца старцев согревает…

Ладно, хочется, не хочется, а надо лезть. По виду — вроде обычное болото, не трясина, и то хорошо. Я снова привязал сапоги к поясу, затянул лямки мешка потуже, проверив, плотно ли к нему привязана секира, и, вздохнув, шагнул на влажный мох, произраставший на кромке болота. Впрочем, не успел я, перебираясь с кочки на кочку, пройти и пары десятков ярдов, как пришлось возвращаться — нечего делать в болоте без слеги. А если озеро заболоченное впереди встретится? Провалюсь, и ведь не выплыть. Или, что еще лучше — трясина: тонкий слой почвы, пружинящий и прогибающийся под ногами, и жуткая бездонная глубина под ним. А по длинной жердине вполне реально и вылезти, да и глубину проверять лучше не ногами, а ею.

На слегу прекрасно подошла молодая осина, ярда четыре высотой, я обрубил с нее ветки, отломал верхушку, и, взвалив на плечо, отправился покорять неведомое. Хорошо хоть, водой запасся, а то пить болотную тухлую бурду удовольствие ниже среднего, и опасно к тому же — подхвачу чего, так и свалюсь с лихоманкой. Да и просто если пронесет — совсем не то, что нужно в моем положении.

Вон они, бредут, голубчики!

Не может не радовать, что трое всего. Многовато на одного меня, но шансы есть. Не разобрать пока что, кто это, правда, а это очень важно: опытный хирдман стоит десятка сопливых дренгов, а, может быть, даже и нескольких. Но это все ерунда, даже дренги в три клинка быстро настрогают меня на дольки, да что там, если не дураки, даже биться не будут: прикроются щитами, и разом навалятся, зажмут, вывернут оружие из руки, дадут по башке и отпинают до полной медузообразности.

Значит, придется сократить их число, перед тем, как браться за секиру. В идеале — сократить до нуля.

Мои земляки резво двигались по моим же следам: это понятно, тропу то, я им сам проложил. И неспроста они такие быстрые и выносливые, определенно. Интересно, это их Торстейн благословил, или зелий наглотались? Обидно, если второе — Хильда же мне почти как мать…

Ну, не как мать, но как бабка точно, и если она дала снадобья тем, кто меня ловить отправился — а больше то им взять их неоткуда — то узнать это будет действительно больно. Хотя, да какая теперь разница…

Преследователи приближались к острову, и я смог узнать одного из них: Синфьотли — бонд с одного из хуторов, что расположены недалеко от Лаксдальборга. Узнал я его по дурацкой куртке из шкуры медведя, он ходил в ней зимой и летом.

Медведь этот когда-то залез к нему в хлев, и заел любимого бондова хряка, которого тот откармливал к Йолю — празднику середины зимы. И вот, значится, одним прекрасным зимним утром, заходит Синфьотли в хлев, с ведром вареного овса, или чем он там свою свинью потчевал, и что он там видит? А видит он там довольного до усрачки медведя-шатуна, который плотно поужинал, не менее плотно позавтракал, и улегся спать в тепле. А попал он в хлев через крышу, взобравшись на нее по сугробу, который намело за прошедшую до того дня неделю. От такой картины на Синфьотли снизошла божественная ярость, и я его понимаю: каково это, заедать пиво на Йоль кашей, познавая при этом насмешки друзей и приятелей… Фу…

Да и трудов столько насмарку, и гостей огорчить придется, которых на бекон зазвать успел… А медведь усугубил свою вину тем, что еще и поросят передавил всех, так бонд, обуреваемый священным гневом, выдрал брус, из дверного косяка, и сломал его, об мишкину сонную голову.

Из шкуры незадачливого шатуна получилась уродливая облезлая шубейка (ну не под иглу руки у сего достойного мужа заточены!), которую бонд носил в знак торжества святой мести, из медвежьего жесткого жилистого мяса — невкусная закуска к пиву на Йоль.

Мораль сей басни такова: не будь ленивым, и хоть иногда разгребай сугробы возле хлева.

Мы не были с Синфьотли врагами, не знаю уж, чем его Финн купил, чтобы он согласился за мной отправиться. Зато теперь понятно, почему эта троица так в лесу ориентировалась: Синфьотли у нас практически лесной житель, в походы с ватагами ходил редко, с неводом в море бывал, конечно, но и лес не забывал. Так вот ему, наверное, мои следы, которые я, к тому же не прятал, что открытая книга для грамотного. Разок глянет — и все понятно. Каков он в бою — тоже не знаю, но совсем уж безруких и малахольных в ватагу не брали, значит серьезный противник. Кто же остальные двое, пока было не разобрать.

В принципе, заклинанием я вполне дотягивался до этой троицы, но есть одно «но»: сил я на колдовство потратил немало, на амулеты эти, на проклятия — а питался плохо, и отдыхал мало. И есть у меня в связи с этим подозрение, что если сотворить что-нибудь посильнее, то тут я и свалюсь, ибо не восстановились силы колдовские — и тогда бери меня тепленьким. Но вот на что полегче и попроще меня должно хватить, поэтому я и решил подождать, пока преследователи приблизятся, чтобы наверняка выбить самого опасного.

Те, меж тем, приближались. Далось им это, не сказать, что легко: то один, то другой проваливались, один, кажется, даже с головой нырнул, как бы не в ту лягу, что и я. Это хорошо, когда доберутся до меня, будут явно не такие свежие. Это вам не по лесной тропке скакать. А вот Синфьотли не провалился ни разу — опытный, что сказать. Похоже, что он и будет целью.

Но, подожду еще чутка.

Тааак, братья Финнсоны — вот кто эти два увальня!

Наконец мои преследователи приблизились к островку, на котором я расположился, настолько, что можно стало различить их рожи.

Финнсоны, два ублюдка, Квист и Скафти!

Пока я проговаривал заклинание Ледяного Копья, вычитанного из книг деда, наполнял силой связку рун, я честно фокусировался на плече Синфьотли. Клянусь бородой Отца Битв, я не хотел его убивать! Но сам Локи, наверное, заставил охотника пошатнуться, и мое заклинание, сформировавшись в длинную (слишком длинную!) острую сосульку, пробило ему грудь.

Меня замутило, перехватило дыхание — это первая взятая мною жизнь, и надо ж такому случиться, что ею оказалась жизнь моего земляка. Прости меня, честный карл… И сосущее ощущение где-то в брюхе поведало мне, что сил колдовских потрачено уже много, и собираются они иссякнуть.

Братья, похоже, останавливаться, тем временем, не собирались. Наскоро глянув, жив ли их товарищ, они сняли щиты со спин, и, прикрывшись ими, продолжили топать по моим следам. Оно, в общем-то, и правильно, я бы на их месте так же бы сделал: торчать посреди болота, как прыщ на лысине, смысла им не было никакого. Вот только, ни щиты ни брони от магии не спасают, потому наше колдовское племя так и ценится в дружинах. Финнсоны, ловко перепрыгивая с кочки на кочку, приближались к острову, по моим следам, я же ждал их не там, а ярдов на двадцать правее. Расчет таков: щиты они возьмут в левую руку, и прикроют ими левый бок и корпус, и из пращи я смогу достать их только справа.

Я вложил тяжелую свинцовую пулю в чашку пращи — жалко все же, что нельзя ею пользоваться лежа: так бы здорово, прилег в кустах, и знаю закидывай этих баранов свинцовыми яблочками. Эххх…

Щелчок ремня — и тяжелая пуля по пологой дуге отправляется в недолгий полет, закончившийся башкой Скафти Финнсона. Не было бы на ней шлема, тут бы ему и пораскинуть мозгами, а так — отделается сотрясением.

Если есть что сотрясать, разумеется.

Квист же, совсем дураком не был, щелчок пращи услышал, звук удара пули по шлему тоже, и щитом прикрылся с нужной стороны. Присев около лежащего ничком брата, он, видимо, живчик у того проверил, и, убедившись в том, что тот жив, двинулся ко мне. Я потратил на него еще четыре пули: в рожу ему так и не попал, все в щит, лишь одна срикошетировала о шлем — Квист на это лишь выругался, да слегка пошатнулся.

Зато пятой удачнейшим образом попал ему в бедро — звучный шлепок и крик боли меня несказанно порадовал. Тем не менее, он находился уже слишком близко, и праща стала бесполезной. Я повесил ее на куст и взялся за секиру, проведя рукой по ее гладкому древку, как велел дед, вспомнил о Вальхалле, и, поцеловав холодное железко, шагнул на кромку берега.

Оба братца стояли спиной друг к другу, привязанные к стволам засохших сосен. Скафти уже пришел в себя, и злобно зыркал на меня, увлеченно копавшегося в их имуществе. Сначала похабно ругался, по после того, как я подошел и вручил ему по морде, предпочел заткнуться (зубы-то не казенные!), и далее продолжал выражать мне свое негодование молча, строя ужасные рожи, призванные убедить меня в неизбежности надо мной расправы, и неминуемости грядущего возмездия.

Квист никак на происходящее не реагировал, а лишь пускал слюни, сопел и время от времени жалобно повизгивал, не приходя в сознание.

Я же разбирал законные трофеи.

Брони у братцев, однако, хороши, взять, может, одну…

Или не взять…

Тяжелая, для пешей прогулки по лесам, но зато прочная, дорогая и красивая же! Жалко бросать.

Или мечи их прибрать лучше?

Я не мастер мечного боя, хороший меч — штука дорогая слишком, чтобы дренгу такое вручать, и учили нас обращаться больше с копьем и топором. А эти два дуралея позарились на дорогое оружие из отцовских запасов, предпочтя красивое привычному. Глупо это. С чем обращаться умеешь, то и стоит использовать, так, я думаю, правильнее.

Так брать или нет?

Брони, наверное, не стоит — обойдусь кожаной, да и великоваты эти две, пожалуй, будут: телеса Финнсоны себе отъели, куда уж мне, тощему, а нести — тяжело. Ну а меч один возьму. Не для боя — продажи с целью. Всяко же выйду к людным местам, а там за еду, кров и совет могут и денежек спросить, а у меня с денежками туго, тем более что братцы свои накопления в погоню брать не стали.

Сволочи, что сказать! Только о себе и думают.

В мешке Скафти я обнаружил баклагу с жидкостью, с очень знакомым запахом. Эх, Хильда, Хильда… Как же так, старая…

Зелье Волчьего Бега — вот из-за чего эти весельчаки меня так споро нагоняли. Глотнешь такого — и целый день усталости как не бывало, одна бодрость в тела членах и веселье духа преизрядное. Потом, правда, свалишься, но это будет потом, да и добавки всегда глотнуть можно. Однако позже все одно свалишься — силы само по себе зелье не придает, лишь извлекает из тела запасов, а они не бездонные.

Возьму себе, мне нужнее.

К этому зелью, она обычно варила еще зелье Светлых Глаз: оно обостряет внимание, улучшает зрение — самое то, для тех, кто в погоню за кем-либо собирается. Ночью с ним, опять же, видишь хорошо, что полезно также и кормчим, и разведчикам, их и покупали сразу оба отвара разом обычно.

И где оно?

Оно мне тоже надо, сам не выпью, так продам, зелья работы Хильды должны стоить немало. Где? И третье зелье, что организм чистило от всяких гадостей, ему ненужных, и помогало восстановиться после первых двух, а заодно могло послужить и противоядием, где все?

В мешке Квиста обнаружилась еще одна баклажка, я вынул пробку, нюхнул и сморщился.

Бабушкина зимняя брага, вот что это такое оказалось. Она и обычную брагу делала хорошую (даже от запаха отвратного почти избавлялась как-то), но зимняя у нее получалась особенно хороша. А всего делов — профильтровать, потом выставить на мороз кадушку, подержать ее там несколько часов, и выкинуть потом лед, который сверху образуется, и повторить при необходимости. Это как выморожень из пива делать — принцип тот же. Так вот, в завершении сего процесса получалась у бабули такая косорыловка, что била в голову не хуже боевого молота! Эту ее продукцию в борге знали и любили, и по возвращении из удачного похода на ватагу всегда покупались у Хильды пара-другая бочонков.

И никто потом не удивлялся при виде славных воев, ползающих на карачках, братающихся с воротными столбами, и засыпающих в самых неподходящих для этого местах, вроде собачьей будки или компостной кучи. Как же: люди с моря уставшие, да и бабушка постаралась — одно к одному… Олаф, как-то на спор выдул несколько пинт подряд, так рассказывал потом, что ему сам аса-Тор явился, во всем своем грозном великолепии. Думаю, еще кружка-другая сверху, то Тор бы ему и молот свой бы завещал, наследником своим назначив…

— Где остальное — вопрошаю я Скафти, показывая ему емкость с «Волчьим Бегом» — Еще две фляги должно быть! Говори, паскуда!

— Пошел ты в… хххуууухххууухххууу… — трудно ругаться, когда тебе метко и очень больно бьют в живот — Ааахххх, нет больше ничего… Браги немного, и все…

— Должно быть еще. Выпили?

— Нет, что взяли, то и есть.

— Взяли? Сами? Ограбили Хильду? — как-то с души отлегло, не предала меня наставница, позор мне, что сомневался — Не ври мне, скотоложец, я ведь колдун, ложь чую (вранье, конечно, но для красного словца…). Ограбили бабку?

— Отцовы запасы старые это, отстань от меня, Конь, — проскрипел собеседник — Хильда батю на порог даже не пустила, как он ей сказал, зачем пришел…

— Ладно, живи.

Проверив узлы и обнаружив на ремне, связывающем его запястья царапины и потертости, дал ему в ухо, для порядка, и попросил глупостей не делать. А то я нынче нервный, могу ему и отчекрыжить секирой ненужное, далеко выступающее.

При попытке к бегству или нападению.

Ничего ценного или полезного у братьев больше не обнаружилось, за исключением доброй связки сушеной рыбы и хорошей объемистой кожаной фляги с водой. Это все я переложил к себе — чистая водица в болоте лишней не будет, да и на поиски еды времени тратить не стоит.

— Сколько вас было, и где остальные? — вопрошаю вежливо Скафти — Лучше добром скажи, а то, смотри, сцежу с тебя крови пару горстей, да прокляну весь твой род по крови. Семь поколений удачи лишится! А чтоб тебе жизнь пивом не казалась — прокапаю твоей кровушкой дорожку к болоту, вот тебе ночью-то весело станет, когда за душой твоей твари болотные явятся. Тут и оставлю вас — заживо сожрут, как стемнеет, обоих.

Никогда никого не пытал.

Олаф и батя рассказывали, правда, как это делать. Но это все в теории, а ножиком земляка ковырять — удовольствия мало. Вот и приходится пугать.

— Хель тебя забери, Конь — Скафти скривился — Дерьмо ты собачье, дерьмо и есть… ууууххххуууугххх…

— Ближе к делу, сын козла, не трать мое время. А то смотри — я многозначительно повертел ножом перед его рожей — Сделаю, что сказал!

— Пятеро еще, — он ухмыльнулся разбитыми губами, едва восстановив дыхание после очередного тумака — И они скоро будут здесь. Мы метки оставляли, как след твой взяли, от берега, когда ты из реки вылез. Поймают тебя, Конь, в кисель тебя замесим… Я с удовольствием на твоей смазливой морде попрыгаю…

Нда. Пятеро. И все сюда явятся — я тропу натоптал будь здоров, да еще и эти уроды путь отметили.

— Кто эти пятеро?

— Друзья моего отца! Грим Безземельный, Хрюм Бородатая Секира, Соти Окорок, Халли Весло, — тут он снова ухмыльнулся — и Хакон Гудллейвссон.

Погано.

Хакон — младший брат Синфьотли. Тоже более лесной житель, чем пенитель сельдевых троп, очень хитрый и осторожный человек, вдобавок здорово владеет луком. На редкость злопамятный человек сам по себе, а я еще и убил его брата…

Валить отсюда надо. Ноги в руки — и валить. Мне и так люто повезло, что первыми на мой след вышли Финнсоны и Синфьотли — два тупых дренга и лишь один опытный хирдман, и того я отправил в гости к Хель еще на подходах. Остальные пятеро — мужи тертые, бывалые. Их я так легко не возьму.

Чтобы эти два красавца, как освободятся, не попытались рвануть за мной, дабы свершить праведную месть и вернуться с победой, я стянул с обоих братьев сапоги, и не поленился дойти до края острова, где и утопил обе пары обуви в глубоком бочаге. Босиком не больно побегают! После чего воткнул в ствол дерева рядом с руками постепенно приходящего в себя Квиста нож Скафти: как оклемается — перепилит ремень. Оно, конечно, неправильно, оставлять врагам лазейку, но… Земляки же. А я сегодня уже забрал жизнь одного, и не стоит губить остальных. Иногда надо поделиться удачей, и отданное прирастет с достатком.

И вообще, у меня доброе сердце.

С тем и оставил братцев — ошалело мотавшего головой Квиста и злобно матерящего меня Скафти — одних.

Проходя через полянку, по которой мы топтались с Квистом, я остановился поправить несколько потяжелевший мешок: рыба в нем весила не так и много, но вот меч и фляги добавили несколько фунтов. Когда же снял мешок, чтобы перевязать привязанные к нему секиру и щит — глаза зацепились за странный предмет, выглядывающий из-под сбитой нашими ногами лесной подстилки. Крест с набалдашником и какой-то купол рядышком — слишком правильные очертания для ветки или корня заставили остановиться на этих предметах мой взгляд.

Я осторожно потянул предмет на себя — рукоять меча! Лезвие совершенно сгнило, а вот рукоять целая, надо же…

И не купол рядом, а череп. Старый, явно не один десяток лет тут лежит. Я пошевелил рукой чуть ниже: а вот и грудная клетка, на костях которой еще сохранились почти полностью сожранные ржавчиной остатки кольчуги. И цепочка, похоже, золотая?

Я осторожно потянул за нее, и извлек на свет какую-то висюльку. Обтер ее рукавом — на моей ладони лежал амулет в форме листа неизвестного мне дерева, выполненный с великим искусством.

Определенно, настолько красивых вещей я в руках еще не держал: с потрясающей детализацией неведомый мастер изобразил каждую жилку и каждый зубчик листочка, и если не обращать внимание на твердость и холодную тяжесть металла, то листик можно было бы принять за настоящий. У меня не поднялась рука положить находку обратно. Да и ни к чему, думаю, воину на том свете украшения. Вот меч — другое дело, пускай от него и осталась лишь рукоять.

Оружие воину всегда к месту.

— Мир праху твоему, путник, — обратился я к останкам со всей вежливостью — Прости, что потревожил твой сон, не держи зла!

Нехорошо тревожить покой мертвых, они могут и обидеться, поэтому я не поленился срезать добрый кусок дерна, и наскоро накрыть прах покойного, раз уж нет времени вырыть ему могилу или сжечь останки, в уплату за вещицу, взятую у него.

Закинув амулет в карман, я, наконец, пристроил снаряжение на спине так, как надо, и, подняв слегу, снова двинулся в уже начинающие меня утомлять топи. До заката еще далеко, и я смогу пройти еще немало, жаль, ночевать придется в болоте.

Находка мне понравилась сильно, хоть я всегда был равнодушен к украшениям и драгоценным безделушкам. Но хорошо ли я поступил, забрав ее у покойника? Вроде попросил, а вроде и украл… Сомнения меня одолевают: ведь не сам я сразил этого бедолагу, и не воинская то добыча — значит вор. Хотя, что-то мне подсказывает, не зря я это сделал…

Нет, конечно, брага забвения, которой потчуют людей в Хелльхейме или Валхалле избавит умершего от дум о земной жизни, но мало ли? Вдруг на кого не подействует?

А то слыхал я, про вернувшихся с того света, дабы покарать осквернителей могил, слыхал. Да что уж там, историю Дольфа Жадного я и сам помню, хоть и мелкий был тогда, годков пять или шесть мне было, когда тот за неуемное свое хапужество жизнью расплатился.

Дольф, батя рассказывал, уж слишком скаредный был. Нет, бережливость — достойное качество правильного карла, но про Дольфа говорили — «за ломаный гвоздь удавится». На том и погорел, когда он с парой дренгов в дольмен старый полез, что в лесу обнаружили, когда за водой для лагеря ходили. Посмотрели: ничего особенного, батя рассказывал, не нашли — кости, да одежка истлевшая, да мелочь разная, ну, что в могилу небогатому человеку обычно кладут, а Дольф вот, возьми да и позарься на оружие покойника, и посмеялся еще, дикарь, дескать, нищий, ничего с тебя не взять… Монет думал найти еще, или украшений — так и останки переворошил! Да и какое оружие было — молот там был, вполне себе обычный, сталь вроде бы неплохая, разве что. Рукоять рассыпалась в труху, один боек от молота остался, да оковка.

Даже дренги, на что уж молодые, посовестились мертвого так обирать, весело и с прибаутками, а Дольф — хозяйственный, забрал боек, не погнушался.

Неприятности у него начались уже вскоре. Боек-то ему Магнус перековал в кинжал — железо там оказалось вовсе не неплохое, а просто превосходное, кузнец наш долго восхищался, просил продать ему. Тщился все секрет разгадать, как сплав такой сделать, предлагал любой меч своей работы в обмен — без толку. А Дольф все хвастался, кинжалом тем на спор гвозди резал, скобы рубил, серебра по весу ему за кинжал тот предлагали — не брал. Тем временем, у Жадного здоровье стало хромать. Хильда его смотрела не раз, одну болячку вылечит — так другая вскочит, все в толк взять не могла, в чем дело: и отварами поила, и заговоры читала…

А толку то рану перевязывать, если железо в ней еще торчит? Это потом уже, когда Дольф сыграл в погребальный костер, и она про оружие покойника узнала — ей понятно все стало: сам то мертвец придти не мог, сквозь освященные силой Асов стены борга ему не прорваться, но лазейку сам Дольф оставил, вот и тянула могила оскверненная жизнь из него.

В общем, промаялся он осень да зиму, а как по весне дружина в поход ушла — сгинул. На первой же ночевке на берегу, когда ему вторую варту (с полуночи и до рассвета) стоять выпало, так его холодного по утру и нашли. Напарник его, при этом, ничего не заметил! А Дольф-то дохлый уже. Седой, как лунь, глаза из орбит вылезли, и шея синяя, да кинжала нет на поясе, а больше ничего не пропало. И следов вокруг дольфовой засидки никаких. Напарник его получил сперва, конечно, по первое число, как и полагается уснувшему на страже (не дело ведь это — одного дозорного нечисть давит, а второй в это время клювом щелкает или сопит во все отверстия), но Торвальд подтвердил, что нет вины его, ибо почуял старый колдун силу немервого. Так что, не успели задавить бедолагу — ведь за сон на посту в походе полагается виноватого через строй хирда прогнать (а уж бить его там каждый будет в силу своего разумения, бывало, что пострадавшие от небрежения караульного, ждали его в конце, с острым железом).

Хотя, даже заметь караульный духа — не одолеть простым оружием вернувшегося из Хелльхейма, да и, если уж рассуждать разумно, то мертвец в своем праве был: за обиду отомстил, свое забрал, и больше безобразий не чинил.

Мораль сей басни такова: не все то золото, что плохо лежит. И ежели берешь — так хоть прояви уважение.

Эту историю мне батя рассказал, а Хильда в пример привела, когда учила, как порчу наводить. Один из самых простых способов — через могилу: либо взять вещь, очень дорогую для умершего (и закопанную вместе с ним), и подарить (или подложить, или еще как, но чтоб с ним была) недругу, либо его личную вещь с покойником похоронить. Однако второй вариант Хильда рекомендовала использовать, когда бабу надо в Хелльхейм спровадить, ибо на мужей такое не действует почти. А если тетку какую — то за милу душу, берешь, говорит, шаль, какой подольше пользовалась, или платок, или зерцало — и в свежую могилку, да наговор прочитать соответствующий, а можно и без него обойтись. Способ долгий — но верный.

Впрочем, это для совсем уж бесталанных ведьм такие ухищрения, есть способы действеннее и быстрее.

Я с чавканьем выдрал ногу из жадных объятий болота, едва не оставив там сапог, и, ухватившись за торчащую поблизости сухостоину, выбрался на островок. Да какой там островок — кочка большая, ярда три всего в длину, да пяток в ширину. Тут мне и ночевать.

В теле — сплошное веселье и бодрость, можно идти и дальше — но это все обманный эффект «Волчьего бега», мне ли, пинтами его варившему на уроках Хильды, не знать что будет, когда он иссякнет. А будет — будет рожей в лужу, и хорошо, если сил хватит из нее потом выползти! Но вообще, не нравится мне тут, ох, как не нравится, однако, ночевать тут все равно придется: в темноте брести мне до первого бочага, а ночь близится. «Светлые глаза» безмозглые братики прихватить для меня не удосужились, так что, раз выбора все равно нет, значит, нечего и задумываться на эту тему.

А с рассвета и до полудня пройду еще прямо, миль с десяток сделаю, и с полудня поверну к морю. Некогда мне по топям шляться, надо в жизни устраиваться.

С собой, кроме слеги, я тащил еще одну небольшую сушину, найденную по дороге, да эту, за которую хватался еще, сломаю. Обдеру сухую траву с кочки, да с соседних — на полночи топлива хватит для костерка, обсушиться, да и того довольно. Не борг тут закладывать.

А ощущение чужого внимания, то самое, которое я почувствовал, еще когда только зашел в эти проклятые топи, не проходит, будто в спину пялится кто-то.

Очень, надо сказать, навязчивое ощущение.

Несколько раз я даже резко оборачивался, в надежде хоть краем глаза зацепить этого любителя подглядывать, но все тщетно. Глупо, конечно, что-то мне подсказывает, простым глазом это не увидеть. Может, мелкая болотная нечисть? Или, не мелкая? Не сталкивался я как-то раньше с ней, не могу определить. Тем не менее, внимание к себе я ощущаю, и оно… Не кажется мне добрым.

Скорее, к сожалению, наоборот.

Что бы это ни было, оно, похоже, выходит из спячки, в коей прибывало неведомо сколько времени, и когда решит углубить знакомство, уверен, мне не поздоровится. Так что, надо поспать, хоть чуть-чуть, пока совсем не стемнело, а ночью быть настороже.

А то, глядишь, поутру проснусь в брюхе какой-нибудь твари, и останется для меня из столь прискорбной ситуации тогда, только два выхода…

Костерок в небольшой яме весело потрескивает щепой и сучьями, насквозь промокшая одежда, развешенная над ним по слеге, слегка парит. Кожаный панцирь тоже промок, но его так просто не просушишь, так что даже пытаться не стал, а вот рубашку, или, там, уже порядком пованивающие онучи, да сапоги — самое то.

Проклятый «Волчий бег»! Усталость уже навалилась, и все тело гудит, как после хорошей тренировки у старого Олафа (или после хорошей «тренировки» с Турид — эх, горячая девка, справедливости ради надо сказать!), а вот в глаза мне будто распорки вставили. Не хотят закрываться — и хоть ты тресни! А это не очень радует, не посплю сейчас, пока еще светло — сморит ночью, а дрыхнуть в темноте мне тут нежелательно. И погода, как назло, снова портится — опять проклятая морось.

Бражки бабушкиной, что ли, глотнуть, все веселее на душе станет? Да хоть взглянуть, наконец, что я там в кучке костей нашел, а то, стемнеет — хрен чего разгляжу. Да и так уже смеркается, и туман какой-то, похоже, собирается появиться: пока прозрачные его клочки, потихоньку, полегоньку, собираются в облачка, плывущие невысоко над топями.

Унылое зрелище. Сейчас бы дома сидеть, в тепле и с пивом, заедать которое горячими матушкиными пирогами…

Или, еще неплохо было бы к подружкам, на хутора, или к Олафу завалиться, послушать рассказы, о походах и сражениях, о добыче, что взята железом да пропита вином, о ярости и удаче хирдманов, мудрости вождей да подлости врагов.

Или к Хильде — она всегда рада со мной поделиться знаниями да мудростью, хоть и ворчала для вида, что от дел ее отвлекаю. Или к Астрид сходил бы, поболтал о всяких глупостях, и снова утонул бы в ее глазах, цвета летнего неба в солнечный день, намекнул бы на сватовство, а она снова бы краснела и улыбалась…

По щеке скатилась скупая слезинка — это не от тоски, просто проклятое зелье, которое я ошибочно называл «зимней брагой» лучше не пить, а вымачивать в нем заржавевшие кольчуги. С доброго глотка горло оно мне продрало так, что даже ругаться не получалось, а получалось лишь жалобно сипеть и плакать. Чего старая бл… гхм… наставница туда напихала? И сколько оно выстаивалось, прежде чем попасть в эту флягу (не скиснув при этом)?

Нет, это не пить надо — это впору крысам в норы наливать, чтоб их там растворяло! Никакая это не брага, хотя, по запаху и похоже, что это что-то на ее основе…

В желудок будто горячий ком опустился, от которого тепло начало разливаться по телу, в голове зашумело, на душе тоже полегчало.

Хотя, зря ругаюсь: неплохая вещь, вроде как, определенно неплохая.

Как бы только зубы от нее не растворились, а то тяжко в жизни щербатому…

Интересно, это Финн зельеварением занялся? Или это Хильда ему эту гадость отдала когда-то на пробу, да сама и забыла рецепт? А то я бы знал, старая мало что от меня скрывала, щедро знаниями делилась. Хотя и сокрушалась при этом, что слишком многое из ее искусства парню не понять, женский ум для того нужен, но вот нет в борге для нее достойной ученицы, а сама она стара уже ее по Нурдланду искать.

Проклятый туман.

Я не люблю бол… А, хотя, говорил уже. Но это не отменяет того факта, что болото, когда оно покрыто туманом, густым, как простокваша, не нравится мне еще больше, чем обычное. Я потерял счет времени, скитаясь по этому поганому месту. Эта сырая мгла стоит тут, кажется, вечно, глушит звуки, подобно толстому пуховому одеялу, в которое укутался с головой, и не позволяет увидеть сквозь себя ничего далее нескольких шагов.

И, чтобы совсем до кучи, я заблудился.

Да, можете смеяться, я, колдун Свартхевди, заблудился, на ровном, как стол болоте. Просто проснулся и понял, что не знаю, где север, а где юг, где море, и куда идти. Тогда я бежал (кое где полз, кое где плыл), подгоняемый страхом, убивая усталость глотками «Волчьего бега» до рассвета и почти весь следующий день, и порядочный кусок ночи. Бежал, пока силы меня не оставили, и я, буквально на карачках, на брюхе, цепляясь слабеющими руками за жухлую желтую траву, не заполз в какую-то нору, чтобы отрубиться там надолго, от дикой усталости и жуткой слабости. Сколько там лежал — непонятно, сознание возвращалось ненадолго, урывками, только и хватало разума, чтобы на ощупь достать из мешка кусок рыбы или сделать глоток воды.

Которая, кстати, кончилась.

Проснулся я тогда окончательно, лишь когда по привычке, нащупывая флягу в мешке, наткнулся на емкость с той жидкостью для чистки железа от ржавчины и растворения зубной эмали, глотнул его, поперхнулся и чуть не выкашлял легкие.

Бодрит знатно, да.

А водицу приходится теперь хлебать болотную, что печалит меня неимоверно, а более всего, печалит мой кишечник. Думаю, нашлось бы что пожрать, и с такой водицей местные твари легко бы меня нашли, можно сказать, по горячим следам, а так — кровожадный рык моего пустого брюха, разве что, может выдать…

Фильтрую ее, водицу эту, конечно, черпая шлемом и наливая в котелок, сквозь сложенный в несколько раз, оторванный рукав рубахи, кипячу — когда удается найти дрова, но помогает так себе. Выбора, тем не менее, нет, поэтому довольствуюсь ею. С едой тоже все печально (свое уже кончилось) — ни крыс, ни жаб… Ничего нет, будто вымерло все. А может, и взаправду, вымерло?

Для ягод тоже не сезон, да и не еда они, так, баловство одно. Грибы, зато появились. Сиреневые, в мелкую крапинку. Аппетита не вызывают сами по себе, более того, уж в чем, а в отравах я разбираюсь — а они отрава самая натуральная и есть, не слишком ядреная, правда. Впрочем, собрал их все, до единого. Попробую выварить — все лучше, чем кожу с сапог жевать, или от голода пухнуть.

Уходить отсюда надо, уходить… Хреново лишь, что я не могу понять куда. Сквозь этот проклятый туман, и затянувшие небо тучи, периодически орошавшие меня дождиком, не видно ни звезд, даже солнце кажется едва различимым пятнышком. Я спрашиваю руны, каждый день вопрошаю, и они указывают направление, но лишь приблизительно, и, зачастую, результат настолько путаный, что я иногда не могу его понять. Вот что значит, к примеру, комбинация из RAIDO, ISA, WUNJO, NAUTHIZ? Путешествие сквозь лед и тьму, в свет, преодолевая трудности, тем самым очищаясь? Дорога к злу, что голодно и нуждается (в еде, видимо)? Нужно идти, иначе соединюсь (стану частью) с тьмой? Остановка в пути необходима для восстановления?

Рехнусь скоро, видимо.

И недавно обнаружилась еще одна новость, сама по себе поганая, но на фоне общих проблем всего лишь одна из них: у меня не восстанавливается колдовская сила.

То есть, вообще никак. Не помогает сон и отдых, и последние крохи еды тоже никак не поспособствовали. Не Имир ли лишил меня своей искры, в наказание за трусость? Не проклял ли меня Отец Волшебства? Или, место тут такое, что впитывает силы, будто сухая солома пролитое небрежным гулякой пиво?

Хотя, есть еще кое-что. Амулет.

Он начал заряжаться, может быть сам, может быть, за счет меня. Я давно уже перевесил его на шею, памятуя о том, как потерял нож, и теперь он болтался под рубахой. Странно, но его наличие дарило мне странное в этом необычном месте ощущение защиты. Эфемерное, едва ощущаемое — но вот есть такое. Может быть, благодаря ему меня до сих пор не употребили по назначению те твари из тумана, или кто тут еще водится. Я пробовал его снимать ненадолго, тем не менее сил не прибавлялось, зато возвращалось чувство чужого взгляда, так что, очень быстро одевал обратно.

Вечный туман и сырость, пропитавшая насквозь, кажется, меня всего… Серые топи, без конца и края… Я кажусь сам себе здесь чужим, и уже потерял счет времени — лишь глухое бурчание желудка, да свинцовая тяжесть в ногах напоминают мне, что я еще жив. Ну и сыро мне тут, и холодно немного.

Тут не место для живых, я, наверное, все-таки попал в Хелльхейм — в легендах сказано, что такое бывало. Здесь промозгло — но не лютая стужа, что, как всем известно, царит в Нифльхейме, и, тем более, не огненные поля Муспелльхейма — значит царство старухи Хель. Понятно становится, почему тут даже комаров не водится.

Но всем известно, что во владения Хозяйки Мертвых можно попасть, только перебравшись через реку Гьелль, что отделяет мир живых от мира мертвых, и лишь поющий мост Гьялларбру, что выкован из чистого золота, будет переправой путнику. Правда, мост тот обязан звенеть, когда его коснется нога живого, а я ничего подобного не слышал, и моста даже деревянного не встречал, а не то, чтобы золотого и поющего.

Да и речушка, которую я вычерпывал своими сапогами и выливал из мотни, и выжимал потом из штанов, на Гьелль не тянет. Тогда, может, есть какой-то обходной путь, и я его нашел? И поэтому я не увидел ни моста, ни великой реки, не встретил великаншу Моргуд, что стережет путь в чертоги Хель? А те фигуры, что сотканы из тумана — стражи, может быть? Тогда мне есть, чем гордиться — я попаду в легенды! Не так, конечно, как славные Тьялви и Ресква — смертные спутники богов, но тоже прославлюсь…

Жаль только — посмертно, попасть живому в царство Хель еще, говорят, можно, но вот выбраться обратно — уже нет. Да и богам немногим подобное под силу — лишь Отец Битв, да Хермод-вестник бывали в Хелльхейме и смогли выйти оттуда.

А вдруг это Етунхейм? Вот будет мне потеха, когда окажется, что я брожу на подступах к самому Железному Лесу, и никого не встретил тут только потому, что даже Етуны боятся и уважают старую, как сам мир, его хозяйку — древнюю и страшную ведьму Ангрбоду?

Так, если вооооон у того дерева, что вроде виднеется в прорехе тумана, будут железные ствол, ветви либо же листья — лучше мне на нем и повеситься, на опояске от штанов. Ибо лучше попасть в Нифльхейм, на вечное поселение, чем стать игрушкой Ангрбоды, жуткой матери Фенрира. А лучше броситься на меч, что до сих пор находится в мешке, ибо висельником быть плохо.

О том, что на не слишком-то и большом расстоянии от наших поселений и моря есть такое вот занятное местечко, я не слышал ни от бати, ни от деда. Оно, впрочем, и понятно: до ходовой охоты ни тот, ни другой не большие любители, а для зачистки территорий, прилегавших к боргу, для чего каждый год собирались большие партии карлов поселения, слишком далеко отходить не надо. То ли дело, на шнеккере, да по прибрежным городам и весям соседей, ближних (а лучше дальних), пройтись! И добыча, и развлечение, и любимое дело, и мир повидать — все в одном. Достойное дело для достойных карлов.

Нет, конечно, всяких тварей, вроде тех же выворотней, извести, или, скажем, логова волчьи поразорять, если хищников слишком уж в окрестностях развелось — дело тоже хорошее и правильное, но… Сами понимаете: какая добыча с волка? Шкура на шубу, да набор зубов с когтями, которые Хильде продать можно, да и все пожалуй, ну, может, требуху бабка еще иногда заказывает. А с иного городка можно взять столько, что шнеккеры хирда, возвращающегося с победой, бортами едва море не черпают, так перегружены. Или, если не в набег ходили, а на службу наниматься — то звонкое золотишко в кошелях поувесистее лесных трофеев будет.

Однако были в борге и охотники. Не так и много, но были, вот тот же Синфьотли, прими Отец Битв его в свои чертоги, или Хакон, его брат, к примеру. Короче те чудаки, которым всякие деревья да кустарники милее седых волн, а шелест листвы и пение птиц слаще плеска весел и свиста ветра. Так вот, они бы, набредя на столь странное место, не преминули бы поделиться с соседями вестью о нем. Но вот вышло так, видимо, что никто из наших тут не был. Ведь и правда: чтоб сюда попасть — сколько надо по топям брести? И кому это нужно? Так что я первый буду, и всем расскажу и прославлюсь…

Хотя да, чего это я… Никому я ничего не расскажу, меня уже, небось, в Лаксдальборге утопшим считают.

Утопшим, и насильником: уж Финн то позаботится, чтоб меня ославить. Если братец Орм сделал все, как собирался, то претензий к нам Финн предъявлять не будет, но люди смотреть будут косо. А каково маме придется… Хотя, народ-то в курсе, кто такая Турид, и кто такой Финн, так что, кто не понял, что произошло на самом деле, так тому быстро растолкуют. Однако все равно неприятно.

Ну да ничего, если выживу и буду в силе — вернусь.

Обязательно вернусь, попрошу у матери прощения, за слезы ее, и надену Финнов котелок с хитростью на кол, если батя или братья этим раньше не озаботятся. Подгадаю время к тингу, и при всем народе назову лжецом, и позову на перекресток или остров какой — на железе судиться. А там уж Асы покарают неправого (моею рукой, естественно). Ну, или не рукой, так смертным проклятьем.

А если Финн стар станет, или увечен, или в гости к Хель отправится к тому времени (ну всякое же может быть, пока я мир смотреть буду) — то должок мне его потомки вернут, с лихвой. На каковой должок, к тому времени, пеня знатная накапает, и ее взыщу тоже, ибо Асами заповедано обид не прощать.

Мечты, мечты…

Хватит мечтать, смотри-ка лучше по сторонам, дренг Свартхевди, если хочешь когда-нибудь увидеть живых людей, а не остаться тут, и пополнить собой ряды гнилого местного товарищества!

Вчера я чуть не прозевал драугра, который пытался замаскироваться, и вполне в этом преуспел. А может, просто он прилег здесь отдохнуть, лет, эдак, с пяток назад… Неважно это. А важно то, что когтистая пятерня, вылезшая из-подо мха и сцапавшая меня за сапог, явилась для меня пренеприятнейшим сюрпризом. Следом выскреблось и все остальное: небольшой немертвый, ростом ниже меня на голову, гнилой и склизкий, он хрустел суставами при движении, шевелил из стороны в сторону нижней челюстью, и желал мне зла. Это был уже четвертый, из тех, кого я встретил в этом подобии леса, и я всерьез начал подумывать — а не вернуться ли мне в топи. Может, не так уж и плохо там было? Пускай там было нечего жрать, но хоть самого употребить не пытались. Правда, призраки еще… Но может, придумаю против них чего?

Я, кстати, не люблю драугров.

А после того, как разделал нескольких из них, так еще и бояться их практически перестал. Осталось по отношению к ним лишь чувство брезгливости, да про осторожность не забывал: все ж таки, немертвый — противник серьезный. Серьезный, но вполне одолеваемый. Если один. Да еще, как мне показалось, задумчивые они тут какие-то, заторможенные. Тугоумные (что понятно — мозги-то сгнили).

Не понимаю я их. Вот выкопался ты из земли, так живи да радуйся солнышку! Хочешь — делом займись, а не хочешь — просто существуй да развлекайся. Но нет же, тянет их плоти отведать. Духу, управляющему гнилыми останками, еда ни к чему, самому покойничку тем более… Видать, происходит с ними что-то в Хелльхейме, что заставляет их жизнь ненавидеть.

С этим тухлым хитрецом я разобрался, по уже отработанной методике (сначала обездвижить, а потом привести в негодность путем измельчения), и труды мои вознаграждены были его поясом, на котором болтались подвешенные к нему сумки и чехлы. Все это хозяйство изрядно подгнило (но не до конца, благодаря материалу, из которого сделано — толстая кожа с пропиткой). Что-то оторвалось, что-то полоротый гнилушка успел вытрясти, но несколько золотых колец с камушками, пара цепочек, большой красивый перстень с замысловатым вензелем, пара колбочек с неизвестным мне содержимым и связка хитрых металлических загогулин на железном ржавом кольце (отмычки, никак) были мне наградой за труды. Добро прибрал, и отмычки тоже, хотя пользоваться ими не умею.

— Лучше бы соль с собой таскал! — с такими словами я обратился к головушке драугра — А то, грибы мне и так обрыдли, так хоть посолил бы их, а то у меня уже почти все кончилось…

Та мне не ответила ничего, лишь щелкала все время своими, изрядно прореженными после знакомства с обухом секиры, зубами. И я пинком по харе отправил злобного колобка в кусты.

А еще мне бы нож не помешал, а то чистить грибы то секирой, то мечом я уже утомился. И вредно это, как подозреваю, шинковать одним и тем же инструментом грибы в похлебку, и драугров в костер. А мечом неудобно.

Что ж тут за народ-то такой несобранный жил? У нас в борге никто без поясного набора с ножом и ложкой из дому не выходил, кроме как до ветру. Не удивительно, что насельцы здешние вымерли.

А народ-то тут жил, да.

Еще на первой миле этого загадочного леса я обратил внимание на несколько деревьев, с кроной, имеющей специфическую форму. Прокляни меня Фрейя, если на них были не помосты, вроде тех, что на деревьях устраивают стрелки при охоте из засидки. Только тут что-то заставило деревья расположить ветви так, что из них получалось что-то вроде большого и, должно быть, очень удобного гнезда. И правда: не разглядеть в таком «гнезде» стража, прикрытого листвой от вражеского глаза. Сейчас же деревья стояли голые, лишь сам собой, изредка шевелился бурый мох, обвивавший мертвые ветки.

Встречались несколько раз довольно большие конструкции из причудливо сросшихся древесных стволов — дом или пещерку здорово напоминает. Один из таких домиков, при том, явно выжгли: остов был обуглен снизу и изнутри, а не сверху, как могло бы быть при ударе молнии. Я наскоро осмотрел это помещение (в остальные не полез, ибо жгучий мох плотно их обжил), и ничего полезного не нашел: если что и было ценного, то сгорело, а что не сгорело, то сгнило. Да и недосуг мне ковыряться на пепелище в поисках уцелевшей мелочевки, есть у меня чувство, что найдется добыча и пожирнее.

Главное, самому не стать чьей-нибудь добычей.

Чем дальше я продвигался, тем больше наблюдалось следов жизнедеятельности разумных. Сквозь мох на земле кое-где проглядывали участки когда-то аккуратной мостовой, выложенные камнем или черепицей, все чаще встречались импровизированные дома из сросшихся деревьев, сквозь туман виднелись и конструкции в несколько этажей, с одной из них даже остатки подвесного моста все еще свисали.

Интересный здесь народец проживал, как погляжу. Не ельфы ли это были? В книге Торстейна сказано было, что может сие племя природой повелевать. Животных, там, слушать и разговаривать с ними, с травкой разной умело общаться. Это если ельфы обычные. А лорды и маги их так и приказывать могут животным и растениям, и те повинуются. Интересно, как это выглядит?

Воображение нарисовало картину: ушастый длинноволосый дядька командным голосом велит какому-нибудь шалашу построиться — и происходит по слову его. В шалаше сидит уже на все готовый заяц, приволочивший с собой овощей для закуски, и ждет команды на освежевание, а пара лис, счастливых до визга, что варить будут не их, готовят для него котел.

Мда, бред какой…

И что, интересно, тут такое произошло, что целое поселение вымерло? Может, мор какой? Тогда осторожность следует проявлять, Хильда рассказывала, что иные виды мора могут столетиями дремать. Сухое прохладное место, вроде гробницы, в которое сложили бренные останки погибшего от болезни, или пещеры, в котором сложил весла больной — и вот он, сюрприз для незадачливого грабителя могил. И его дружков. И жителей поселения, в которое приползет подыхать искатель приключений.

Так и появляются заброшенные нежилые деревни и села, становящиеся потом рассадником всяческой нечисти и нежити, и беда случится с тем путником, что отважится в таком поселении стать на постой или ночевку. Жизнь его станет коротка, хотя и весьма насыщена событиями, неожиданными встречами и приключениями.

Да, все-таки удача при мне, и я сквозь рубашку погладил амулет. Доберусь до храма какого-нибудь светлого божества, так обязательно закажу жрецам помянуть в молитвах того, несомненно, достойного человека, чьи останки покоятся на безымянном островке в топях. Подозреваю, что без этой находки хрустеть бы моим костям на зубах мертвой твари, или еще случилось бы что-нибудь малоприятное.

А может, и не тот мор здесь разгулялся, от которого люди болеют, а тот мор, который на двух ногах да с железом и магией приходит, чтобы всласть пограбить, попользовать женщин и набрать рабов?

В любом случае, изрядно давно это было.

Впереди, размытые из-за тумана, проступали очертания какого-то строения. Я, естественно, направился к нему, ибо перспектива переночевать под крышей меня изрядно вдохновляла. Да хоть одежду просушу, наконец, хоть это и практически бесполезно, так как надолго тут задерживаться не собираюсь, а значит — снова в путь, в туман, под вечную морось. Передохну лишь, чуток.

Чем ближе я подходил, тем яснее становилось: не от мора повымерли здешние обитатели, определенно не от него.

Каменная ограда примерно в мой рост, окружающая двор, была местами обвалена, я насчитал с полдесятка проломов в ней. На одной петле, покосившись, висела половинка ворот — изящная кованая решетка, лишь кое-где покрытая ржавчиной, намекала о былом достатке местных жителей. Вторая половинка давно отвалилась и утонула во мху. Само здание представляло из себя двухэтажное строение с двускатной крышей, когда-то покрытой черепицей, или чем-то вроде нее, а ныне, сквозь зияющие в крыше дыры, можно было разглядеть покосившиеся балки. Дверь в здание также, похоже, когда-то была высажена, а на стенах, в тех местах, где их не успели облепить мох и плесень, явственно виднелись давнишние копоть и подпалины. Давно заброшенная хоромина таращилась на меня черными провалами окон, и выглядела крайне негостеприимно. Но, что делать, альтернатива — снова ночевать под дождем?

Других вариантов не вижу.

Внутри — хаос и запустение. Да еще едва в подвал не сверзился, сквозь дырищу в полу, едва вошел внутрь.

Из дыры ощутимо сквозило и желания исследовать еще и ее как-то не возникло.

Ну что ж, следует осмотреться, прежде чем устраиваться. Лучше я сам обнаружу соседей, буде таковые имеются, чем они ко мне явятся ночью. Да и если встречу что-либо, с чем не сумею справиться, то убегать лучше пока светло, не так ли?

Чем и занялся.

С мечом наизготовку, более поворотливым в ограниченном пространстве, чем секира, я заглядывал в каждую комнату, в каждый коридор и кладовку, дабы избавить себя от ночных неожиданностей. Воняло болотом, плесенью и нежилым домом, пол под ногами громко похрустывал, и я больше смотрел на него, чем по сторонам — не провалиться бы. Однако, к счастью, никого не обнаружил. Оно и к лучшему: скудноватый свет из окон едва ли мог рассеять мглу, царившую в этих развалинах, так что, поджидай меня хитрый драугр в каком-либо закутке, у него были бы все шансы откусить от меня пару ломтей, прежде чем я смог бы его увидеть. В комнатах, кроме мебели, поломаной, порубленой, обожженой и, под воздействием сырости, готовой рассыпаться в труху при малейшем дуновении ветерка, обнаружились несколько костяков, лежавших тут явно не один десяток лет. Непонятно, да и не важно, были ли это останки защитников, или нападавших, меня смутило лишь то, что большая часть костей носила явные следы зубов.

Больших и острых зубов, хочу отметить.

Ну, и порадовало, что встать и напасть на меня эти бренные мощи явно не планировали.

Из полезного — пара серебряных тарелок и мятый серебряный же кубок, видимо, не замеченные нападавшими, стали мне добычей, а остатки деревянной мне и не к чему. На кухне, которая располагалась в дальнем крыле здания, заглянув в печь, я смог поживиться аж тремя ножами, большими, ржавыми, явно не боевыми — но лучше, чем ничего. А вообще-то дом после успешного штурма, по всему видать, прошерстили знатно, да и время оставило свой след, вкупе с вечной сыростью: я находил брошенное оружие (несколько погнутых мечей, топоры и даже одну булаву) но ржавчина все превратила в труху.

И меч еще свой там же сломал.

Глупо вышло: проверял одну из кухонных кладовок, и краем глаза заметил сбоку чье-то смазанное движение. Ловкость всегда при мне: подобно молнии, рассекающей гладь небес… Нет, не так: воистину быстрее мысли мелькнул мой клинок и могучим ударом я поразил подлеца, что тщился напасть со спины! Пронзил негодяя, что не нашел в себе мужества выйти и биться честно!

Нападавшим оказался облепленный плесенью деревянный шкаф, который выбрал самый подходящий момент, чтобы окончательно развалиться. А за шкафом находилась каменная стена, об которую меч, жалобно звякнув мне на прощание, и приказал долго жить.

Вообще-то Магнус-кузнец говна не ковал, а клинок был его работы. Выйдя на свет, я осмотрел слом и решил, что все дело в той самой ржавчине, что одолевала мое снаряжение с великой силой. И если за секирой и шлемом я ухаживал на каждом привале, то меч, пребывавший в мешке и ножнах, на пару дней упустил.

Печально…

Как думаю, дед, наблюдающий за мной (а он смотрит, я уверен) из Чертогов Павших, выдрал себе уже всю бороду, будучи в гневе от тех фокусов, что выкидывает его младший внук. Ведь каково же могучему воину и почтенному колдуну, слава о силе и мудрости которого простиралась далеко за пределы наших земель, наблюдать своего потомка, сидящего на дереве в одной рубахе, и спасающегося, таким образом, от какого-то жалкого неуклюжего и тупого драугра?

От каких-то жалких двух драугров, если быть точным, и какой-то мелкой твари, каковая, возможно, увязалась за мной по моим следам с места последней ночевки.

С ветки, на которой я восседал, кляня себя за тупоумие, и судьбу за немилость, сквозь туман был виден ее силуэт. Но я успел рассмотреть ее более подробно, чему был нисколько не рад. Худенькая фигурка, с ног до головы замотанная в полуистлевшие лохмотья — ее можно было бы, наверное, принять за ребенка, но когда я чудом смог увернуться от нее, пытавшейся прыгнуть мне на спину, оно показало свое лицо.

Всего на миг — но оно будет сниться мне в кошмарах, наверное, еще очень и очень долго. А, скорее всего, когда-то это существо и было ребенком: удивительно чистое личико, голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц, аккуратный носик… И совершенно нечеловеческая пасть, от уха до уха, полная иглообразных зубов. Промахнулось оно, надо сказать, совсем ненамного, и будь я чуть менее ловок, то сейчас оно грызло бы мои кости.

Я не люблю таких ребенков. Хотя, даже немного сочувствую: никто не достоин такой участи — обратиться в подобную мерзость, а уж дитя и подавно. Лучше уж в Нифльхейм, чем так.

Но, обо всем по порядку.

День я провел, в общем, неплохо. Утром, спустившись во двор, полюбовался на следы ног ночного гостя: ножищи у него подстать всему остальному, ям понаоставлял, в ярд длиной, не меньше.

Но неглубоких.

Какие, следовательно, можно сделать выводы? Тварь, во-первых, легковесна, хотя и сильна (борозды от когтей на каменных стенах меня впечатлили), а во-вторых — материальна. Ну и, несомненно, в-третьих: с ума я пока не сошел, и не дурные видения на почве злоупотребления грибной похлебкой это были.

Задерживаться в этом месте смысла не было, и я двинулся вглубь поселения. Ну, это я так полагаю, что вглубь, на самом деле, из-за этого тумана направление можно определить лишь приблизительно, хотя, вроде, кругами не хожу. По дороге в развалинах подобрал еще пару-другую ценных вещиц (ой не бедняки тут жили!), и более в дома не заходил. Ну, зачем мне скарб, серебро или даже золото в этом мертвом месте? А вот нарваться в потемках можно легко. И нежить, во мгле скрывающаяся, опасность представляет, да и сами здания в таком состоянии, что, кажется, от чиха разваливаться начнут. Не хватало еще сломать себе чего-нибудь, провалившись в гнилой пол — потерять подвижность в этом месте, это верная смерть, причем поганая. А дед предостерегал от пустячного риска, рекомендовал сначала думать дважды, потом действовать. Да и тащить тяжело будет, чего уж там.

Впрочем, порывы любопытства поглядеть, а вдруг чего интересного или полезного лежит в руинах практически полностью прошли, когда мне изредка начали попадаться останки тех, что когда-то пришел в эти места с огнем и сталью. Почему их? Возле облепленных плесенью останков какого-то бедолаги (растащенных, кстати, и изгрызенных) валялась, высыпавшись из давным давно насквозь прогнившего кожаного мешка, добыча грабителя, одного из тех, кто взявл на щит это селение. Кубки, безделушки — бери-не-хочу, не ленись, копайся во мху, собирай. Бронь и оружие человека съели тлен и ржавчина, а золоту и серебру ничего не сделается, да и нечисти местной оно тоже ни за чем не сдалось.

Я подобрал немало неплохих вещиц, машинально, просто из жадности, и, чтобы облегчить мешок, все же выложил обломок трофейныого меча. Он был мне, в принципе, уже ни к чему: до сих пор я неплохо управлялся секирой; нож же нашелся, пусть и говенный.

Хотя, больше чем самым красивым кубкам я был бы рад связке сушеного мяса.

Или рыбы.

Или низке грибов.

Или котелку густой, наваристой похлебки, в котором будет плавать шмат жирной свинины, размером не менее чем фут на фут. А заесть я это хотел бы головкой сыра, или даже двумя. И пиво! Много пива!!! Или, хотя бы, воды, чтобы болотом не воняла… И повторить все это, когда закончится. И копченый окорок чтобы был, лучше две штуки, а можно три, и немного овощей…

Почувствовав, что сейчас захлебнусь слюнями, я вышвырнул из головы все бесплодные мечтания.

Не слышал о таком и в легендах. Не семя ли священного ясеня Иггдрасиля, упало и проросло в этих ныне пустынных землях? А я ползал по нему, и ел плоды. Ветку, вот еще, оторвал. Оно что, обиделось? Понимаю. Если по мне ползать, а потом оторвать сучок — я тоже обижусь…

А может это все вовсе и не то, чем кажется, и я попался в еще одну ловушку, в которой благополучно сгину.

Тем не менее, больно. И сильно хочется дышать.

Отрывать мне бестолковку дерево, или что там им притворялось, меж тем, не спешило. Хватку лишь чуть ослабило, чтоб не задавить. Сбоку взметнулась еще одна ветвь, в ее объятиях предсказуемо был зажат зубастый. Схваченный за ноги, ниже пояса, он (оно) не издал ни звука, вместо этого, изогнувшись, вонзил зубы в схватившую его конечность, и тут же был раздавлен и смят в лепешку, словно комок рыбьей кожи, а до меня донесся тошнотворный хруст. Немного помяв и покомкав нечистика, ветка дерева сначала упруго согнулась, а потом резко распрямилась, услав то, что осталось от немертвого, далеко в туман.

Не хочу так же. Нет, в туман, и вообще отсюда подальше, хочу, но не таким способом.

Я не люблю, когда меня тискают, с детства причем. А уж если этим займется дерево, высотой в многие десятки ярдов… Эдак в Чертоги Павших валькирия меня в мешке привезет, в многократно сложенном состоянии, и это славы мне не добавит! А если оно мне головенку раздавит, то куда я пиво заливать буду, на вечном пиру, чем мясо вепря Сэхримнира жевать буду?

Непорядок.

Я осторожно попытался чуть разогнуть объятия ветви, и они тут же сжались так, что мои глаза сделали попытку вылезти на лоб, потом выпасть и, упав на землю, навеки там потеряться. Из горла выдавилось тоненькое сипение, я легонько похлопал ветвь по коре, чуть подергал ногами, немного конвульсивно поизвивался, и она снова позволила мне дышать. Больше попыток освободиться, я предпринять не отважился.

А нас, похоже, изучают. По крайней мере, поток внимания, стал буквально осязаем. Не знаю, как драуграм, а мне очень неуютно: ощущения, как если раздевшись поздней осенью до портков и нижней рубахи, вылезти на утес повыше, возле моря, во время шторма, и сырой ледяной ветер проберет до костей и заморозит кишки. Проверяет, должно быть, годимся ли на удобрения?

Проверяет.

Я был взвешен, осмотрен, и признан годным — этот вывод я сделал, наблюдая, как ожившее дерево разорвало драугров пополам, и раскидало по окрестностям. Я же остался висеть.

Годным, причем, не на удобрения — поток образов затопил сознание, а я от такого чуть не вырубился.

Если вкратце, из того, что понял я, едва удержавшись на грани потери сознания — дерево умирало. Образ невероятной усталости заслонил все остальное: у него больше не было возможности сопротивляться злой силе, царившей в этих местах. Сила эта ненавидела все живое, а последний хранитель (чего — я не понял) умирал, растягивая агонию на долгие годы, но не в силах ей противостоять. Во мне (образ мелкой козявки, ползающей по дереву взад и вперед, показался мне несколько… неприятным) дерево видело шанс, и теперь оно, похоже, просило об услуге.

Я оценил: держа меня, в прямом смысле слова, за глотку, оно могло бы и требовать, и я бы согласился, и был бы дурак, поступи иначе.

Но оно просило.

А суть просьбы проста: взять семечко — продолжение его рода — и унести из гиблого места, так как здесь ему не выжить. А оно (дерево), в благодарность, меня отпустит, в таком разе. Куда отнести — дескать, пойму сам, а оно не знает (или не хочет мне сообщать, чтобы не пугать раньше времени, или я просто не могу его понять).

Я, как мог, передал свое согласие — а разве был выбор? Только вот, босой и без оружия я далеко не уйду. Я передал дереву несколько образов: вот меня ловят и едят драугры, вот меня ловит и ест зубастый, вот меня ловит и ест длинномерное чудище, вот меня ловит и ест шайка болотных духов, вот…

Образ, полученный мной в ответ, не мог быть истолкован иначе, как просьба заткнуться. Сил у Хранителя-неведомо-чего оставались крохи, но из болот меня вывести он был в состоянии. Хранитель спросил еще раз — согласен ли я? Так, сказал же уже! Едва я открыл рот, чтобы подтвердить свое согласие вербально, как моя пасть была тут же заткнута яблоком. Ну, или чем-то вроде него — круглым и сочным. А потом — вспышка света, на миг развеявшая туманную мглу, деревянный ошейник распался, и я почувствовал, что меня куда-то затягивает. Уже проваливаясь в неведомое, я успел взглянуть на Хранителя: прежде зеленая листва желтела и дождем осыпалась на землю, кора чернела и лопалась, а ветки одна за другой беспомощно поникали — видать, все, отмучился, шершавый…

— Кто ты таков, парень? — обратился ко мне дед — И откудова?

Я половину слов не понял, но, по смыслу того, что до меня дошло — примерно это старик и спросил. Он прищурившись, рассматривал меня, с головы до ног, и оглоблю свою из рук не выпускал.

Нехорошо получилось, неловко.

Дед-то черпак бросить пытался, что к ладоням его приклеился, и думал, что я его передразниваю — а оно вона как! Обиделся теперь, но моя-то в чем вина?

Это мне все Анна рассказала, когда вечером на сеновале меня навестила. И тоже, с претензиями.

— Ну что, Сварти, — говорит мне медовым своим голосом — Так и будешь лежать?

— Ага! — отвечаю ей — Мне дед, если тебя трону, руки оторвать обещал, так что, сама раздевайся.

И правда — брехня, прав Том был.

Хотя посмотреть, тем не менее, есть на что.

Я не люблю лес.

Сырой, промозглый, окутанный дымкой, он не вызывает во мне симпатий сам по себе, а уж когда я нахожусь в нем в одних портках и рубахе, подвешенный за шею к толстой ветке, он неприятен вдвойне. Рубаха промокла от пота и холодит спину, комары и мошка слетелись на пир, наверное, со всего леса, и кусают теперь во все места, до которых могут добраться, но это наименьшие из неприятностей.

По телу медленно разливалась противная слабость, мышцы затекли, ноги подгибались сами собой, но я пока находил силы снова выпрямлять их — пока есть силы, надо бороться. Хотя, сложно тут что-то поделать: связали меня на совесть, веревки взяли добрые, с узлами тоже не напортачили.

Ослоухие мрази.

Ветку они выбрали толстую, так что, как я ни извивался, как ни раскачивался — только шею стер до крови, да едва не удавился. Попробовал как-то подергаться, в надежде обломить ветку, через которую перекинута веревка и понял, что быстрее оторвется моя башка, чем она переломится. Извернувшись, попытался добраться зубами до веревки, и чуть не свернул себе шею.

И, словно затем, чтобы окончательно похоронить мое и без того нерадужное настроение, вдалеке завыли волки. А может, это и не волки, но все равно страшно. Да и какая, к йотунам, разница, кто там воет — оно мне не друг, и не все ли равно, кто именно вскоре заявится сюда на поздний ужин… Ужинать-то будут меня!

Непорядок.

Что там Торстейн про Чертоги Павших рассказывал? Тааак…

Утопленников туда не пускают точно, сгоревших, задохнувшихся — вроде тоже, также как посаженных на кол, задавленных, врезавших дуба от голода и жажды, искусанных змеями… А про висельников он что-нибудь говорил? Или про сожранных заживо? Не помню.

Нет, что это я… Надо бороться!

Снова донесшийся до меня вой, утробный, и, как мне показалось, какой-то предвкушающе — радостный, мигом прочистил мозги, выметя оттуда все посторонние мысли. Какие там еще чертоги, если мне скоро жопу откусят?! С откушенной жопой точно никуда не пустят!

Хотя, путь к спасению был мне вполне себе виден.

Как там, предки мудрствовали:

Я не люблю болеть.

Противно чувствовать себя жалким, слабым и неловким, когда покачивает от топота клопов по полу, а от малейшего усилия темнеет в глазах и сердце стучит так, что вот-вот лопнет, и в руках не держится ничего тяжелее ложки.

Как вспомню — так вздрогну.

Когда я смог, наконец, разлепить глаза, первое, что удалось разглядеть — низкий каменный потолок, покрытый пылью и паутиной, и я сперва решил, что все-таки сдох и успешно похоронен. В пользу склепа или могильника говорил и мерзкий запах, шибанувший в нос, но, поразмыслив (мозги от долгого бездействия окостенели), я решил, что в склепах обычно окон не делают, и ставнями их не затворяют.

Ни к чему оно покойникам.

И именно из небольшого оконца, вернее, из узких прорезей в ставнях, его запирающих, проникали в комнатенку узкие лучи неяркого холодного света, разгонявшие зловонную мглу комнаты. От окна же ощутимо тянуло свежестью, и я решил, что для середины последнего месяца лета как-то холодновато. Причем, даже для привычного к холоду меня. С трудом выпутавшись из теплых объятий одеяла, я, пошатываясь, добрел до окна, распахнул ставни и понял, что что-то тут не так: за окном летали белые мухи, а весь пейзаж, представлявший собой покрытые снегом крыши строений замка, вселял в меня поистине несокрушимое уныние.

Видать, долгонько я проспал?

В тщетной попытке убедиться, что это не сон, я попытался ущипнуть себя за предплечье, и преуспел — стало больно и удивительно: под пальцами прощупалась кость, обтянутая кожей, а при попытке обхватить предплечье, пальцы свободно сомкнулись в кольцо. Рука, торчавшая из рукава несвежей рубахи, болтавшейся на мне, словно парус на мачте во время штиля, сильно напоминала руку скелета. Как же я отощал… Я вообще весь, порази меня Мъелльнир, сильно напоминал скелет! Ручки-ниточки, ножки-веточки, а на левой ходуле еще и здоровенный шрам, со следами кривых стежков — руки бы вырвать тому скотоложцу, который зашивал!

Заглянув под рубаху, убедился, что скелетоподобен я ныне и там: ребра легко было бы пересчитать без всяких затруднений — они все были видны, а через то место, где прежде был живот, можно было бы, наверное, почесать позвоночник.

Смердело, кстати, от меня: сопревшая рубаха и тушка, обходившаяся долгое время без мытья, делали свое дело, и теперь та вонючка, что стоял на страже при воротах, легко мог бы принять меня за своего. Хотя, пожалуй, все же нет: для похожести надо было бы постучаться лицом об стену и чтоб от сквозняков не шатало — здоров был дядька, чего уж там.

Вот в таком виде и вышел, не без труда одолев незапертую тяжелую дверь, дабы искать живых.

Как помниться, первым я нашел местного ключаря: узрев исчадие Нифльхейма в виде волосатого скелета в сером мешковатом саване, что, рыча брюхом, бормотал проклятия, наверняка жаждал плоти и, хромая, ковылял за его душонкой, он умчался в темноту, и его заливистый поросячий визг еще долго эхом отдавался в сумраке коридоров. А я всего-то лишь хотел уточнить, где я ныне нахожусь, и нет ли чего поесть. Поесть мне дали на кухне, правда, сначала, чуть было самого не поделили на дольки: прибежавший на шум дюжий детинушка снабжен был тяжелым мечом, и махал им, как ребенок прутиком и жаждал подвигов. Впрочем, приближаться к восставшему мне он явно опасался, что и уберегло меня от усекновения членов. Но, по прибытии начальства (того самого косматого растрепанного деда в балахоне, Томова знакомца) конфликт, к счастью, разрешился. Начальство представилось мастером Ансельмом, велело замковую прислугу до грязных штанов более не пугать, по коридорам, скрипя суставами, не бродить, а сидеть ровно и ждать возвращения мастера Ульрика, который скажет, как со мной далее быть.

Я был одет (в тряпье), обут (в рванье), накормлен (пустой водичкой с запахом мяса и овощей), и отведен обратно (в склеп) в уютную комнату с наказом лежать и не вставать, а то помру, и все труды мастера Ульрика по моему исцелению пойдут прахом. Для согревания холодными ночами, мне выдали маленькую жаровню, и толк от нее был только один: теперь от меня воняло больше дымком, а не только немытым Конем.

Тощим до полупрозрачности, постоянно голодным и оттого печальным копченым Конем.

Так и устроился.

Как оказалось, пребывал я ныне в замке самого Его Светлости барона Вильгельма, преданного слуги Его Величества, всемилостивейшего короля Ории Роберта, числом четвертого этого имени. Сам барон в настоящее время в замке отсутствовал, по причине малопригодности оного к пребыванию в нем в зимний период (и я бы в каменном мешке зимовать не стал бы!), а тут располагался гарнизон, лаборатория колдунов (где-то в подвалах), казарма, склады, оружейня с кузницей и обширная конюшня, с целым табуном лошадей, предназначенных для патрульных. Именно отсюда, сменяя друг друга, выезжали небольшие отряды воинов барона, дабы нести закон и порядок, ловить бродяг и нищебродов, пугать разбойников и любителей залезть в запретные топи без разрешения. Последних, правда, по причине зимнего времени, как мне поведал один из воинов, не встречается, но, порядок есть порядок. Сам барон в замке бывает редко, потому как зимой тут холодно, а летом грязно и очень плохо пахнет, и предпочитает большую часть времени проводить в Швинау — главном (и единственном) городе баронства, а заправляют всем капитан Андрэ Меро, управляющий замком господин Сандро и пара зловещих старцев — Ульрик и Ансельм. Ульрик — травник, лекарь, алхимик, а Ансельм, соответственно, маг и артефактор. Оба почетные и славные члены гильдии магов королевства, имеют о том дипломы, и все такое…

Силы возвращались ко мне быстро, и хотя я был по прежнему слаб, но спустя пару-тройку седмиц мог уже не опасаться ночью быть утащенным тараканами, и кружка мутного скверного пива, которую получал к обеду и ужину, меня больше не перевешивала. Я даже начал потихоньку подкатывать к кухаркам и замковым служанкам, но успеха не имел, а попытки использовать свои способности по внушению привели к неприятному эффекту: вкупе с моей худобой и общей хилостью, чувства, вызванные мною у местных теток, получались исключительно материнскими, что раздражало неимоверно. Но хоть кормить лучше стали, что тоже не могло не радовать — жрать-то хотелось постоянно.

Познакомился с местными вояками, те восприняли мое появление в стенах замка в целом равнодушно, с остальной прислугой тоже познакомился, с похожим результатом.

Надо быть справедливым: Ульрик, чтоб ему ежа против шерсти родить, муж оказался ушлый, и своего упускать не собирался. В том смысле, что меня запряг по-полной, и не как конь я на него ишачил, а так, как не всякий бык сможет. Чем только не занимался: разбирал горы мусора в лаборатории, целую вечность отскребал проклятые колдунские посудины от окаменевших остатков их безблагодатного варева, сортировал запасы разнообразного сена (когда Ульрик убедился в знании мною трав), чистил дымоход, разгребал навоз в немалой замковой конюшне, в которой жили ужасных размеров кони, а уж воды туда перетаскал — не счесть. Понятно, кстати, стало, от чего народ тут такой зловонный: воды из двух замковых колодцев хватало только на кухню, да животным, которых поить и мыть необходимо регулярно, иначе заболеют.

А люди, как-нибудь обойдутся.

Раньше, как мне сообщили, воду брали из озера неподалеку, и изо рва, но ров загадили, а озеро давненько уже зарастает, и практически превратилось в болотце.

На вопрос — почему бы не прочистить, и не убиваться так с ведрами, ответ был прост: ни управляющему, ни самому барону Вильгельму это не надо. Коням воды хватает — того довольно. Замок же тыловой, военного значения уже практически не имеет, а значит, тратить средства на восстановление боеспособности не стоит. Но это только зимой такая незадача, успокоил меня один из конюхов, в остальное время коней есть, где напоить.

Это меня, конечно же, утешило.

И, что самое печальное, по моим прикидкам, так копить на марку золотом мне придется долго, эдак я и секиру разучусь в руках держать! Одно утешение, что отъелся и окреп.

Но заработать, все же, немного удалось — люд замковый сильно страдал от насекомых. Клопы и вши донимали людей, на кухне тараканы бродили такими стаями, что оставалось только удивляться, как они до сих пор не выгнали из замка прочих его обитателей. А я потихоньку, небольшими порциями производил отвары от паразитов. Сполоснуть таким волосы — и все, кто в них поселился, благополучно сдыхают, можно и на одежду применять. Брал недорого — несколько медяков.

Можно, конечно, ерундой не маяться, использовать ведьмины ухватки, по рецептам Хильды, и выкурить шестилапых друзей сразу из любого помещения, необходимым обрядам и проклятиям она меня научила, но…

Пусть лучше ходят ко мне, и покупают зелье.

Можно, конечно, было бы подойти к тому же Ансельму, коий являлся артефактором, и предложить услуги, авось бы еще монета-другая капнула, но не срослось. Как я понял, на территории королевства практиковать волшебство дозволялось лишь членам гильдии, и более никому. А за выявление незарегистрированных чародеев полагалась нашедшему премия, а выявленному — разнообразные кары. Оно, впрочем, справедливо: конкуренты не нужны никому.

Скоро приедет Ульрик…

Интересно, — думал я, глядя на то, во что превратились его насаждения — Может лучше нарушить клятву, и сбежать?

Асы клятвопреступников не одобряют…

Но ведь за уничтоженные посадки он мне еще долга накинет — так вовек не выкуплюсь!

Что ж делать то…

А вдруг старику понравится? Вот ставлю свою секиру против вонючих Самуэлевых штанов: ни у кого, к примеру, нет боярышника, который сам зайцев ловит, что пожрать ночью приходят. Только шкурки с костями возле корней собирать успевай. Или, вон, земляника, с краю поляны, на диво хороша растет, усиками шевелит, хоть ветра и нет. Ягодки наливные все выставила кверху, алые, как губки Астрид!

Жаль, есть их нельзя, ибо отрава…

А там где росли любимые старым алхимиком колючки, там теперь ровный прямоугольник изумрудной травы, мягкой и шелковистой на вид, так и манящей на ней поваляться. Деду точно понравится!

Правда, лежать там нельзя, и ходить рядом тоже нежелательно — те корнеплоды, что завелись под землей, нападали, порой, даже на меня, вцепляясь в сапоги тем, что им заменяло зубы, а вот Уильяму так и вовсе лодыжку прокусили, до сих пор хромает. Ладно, хоть корень мелкий попался, нетерпеливый. Молодой еще. Яду по молодости не накопил, так что обошлось…

Кстати, о Уильяме, вот и он сам, легок на помине.

Должен вам признаться: я не люблю лошадей.

Хоть и прозвищем моим является «Конь», но все равно не люблю, и могу быть твердо уверен — они не любят меня тоже.

А данный конкретный экземпляр, сидя на спине которого я наслаждаюсь местными красотами, так и вообще ненавидит лютой ненавистью, и я его даже понимаю.

Мы с ним не понравились друг другу сразу.

— «Неплохо», твоя милость, это значит «чуть хуже, чем хорошо». А твои познания я бы оценил где-то между «дерьмово» и «совсем никак».

— Не зуди, Сварти, — лениво отвечал мне Уильям, покачиваясь в седле в такт неспешным шагам коня — На дорогу-то мы вышли? Значит, все-таки я знаю эти леса именно что неплохо! — ему, похоже, путешествие нравилось.

— Три! Три дня мы блуждали по проклятому лесу. Не ты ли, пока мы в путь собирались, всю плешь мне проел речами, как ты торопишься к милой? Знаешь, у нас, на благословленном богами Севере, кормчих, которые знают тресковую тропу так же «неплохо», как и ты, принято выкидывать за борт и бить по голове веслом, когда всплывут.

Я не люблю, с некоторых пор, ночевать в лесу. Неуютно мне тут. Даже в холодной каменной клетушке замка мне лучше спалось. А сейчас, по милости Уильяма, пришлось ночевать в лесах две ночи подряд, и лишь к исходу третьего дня от отбытия из замка, мы вышли снова на дорогу, ведущую к Прилучине. Я же пребывал в расстроенных чувствах, и посему ворчал, осуждая дождливую погоду, рыжую скотину, негостеприимную страну, и Уильяма, который заблудился в трех елках (и я заблудился с ним, за компанию). Причиной душевного смятения было то, что руны так и не дали мне ответ: правильно ли я поступил, что ушел от мастера Ульрика? Не сочтет ли Одноглазый обманом мое нежелание расплачиваться?

Но с другой стороны, коварный старикашка свое золото все же получил, и немало сверх того.

А с третьей — получил он его не от меня, а я Ульрика еще и проклял, чтобы ему жизнь медом не казалась.

По моему разумению мы были в расчете: ложь за ложь, порча за «опыты». А вот если по разумению Отца Битв я остался должником, то он лишит меня удачи.

Такие дела.

Неопределенность меня угнетала.

А я, в свою очередь, угнетал Уильяма, стоически терпевшего мой скверный нрав.

Ладно, что толку брюзжать, приедем в деревню — спрошу руны еще раз. Асы любят упорных.

Старший стражник баронской дружины так и не понял, что еще несколько мгновений, и душонка его отправилась бы на суд к тем, в кого он верит, ибо не станет помехой чарам ни кольчужка (кстати, неплохая), ни стеганый поддоспешник, ни тем более слабая плоть смертного. А его молодому спутнику пришлось бы являться на встречу с богами с разваленной до зубов головой, или вовсе неся ее подмышкой: нас, к примеру, за щит, болтающийся на уровне пояса, Олаф пинал в задницу так, что виноватый устремлялся в небеса, аки сокол ясный, на ярд в высоту, не меньше. А копье парень держит, будто ложку за столом, видимо в полной уверенности, что я не буду или не смогу сопротивляться.

Однако неважно учит молодое пополнение барон Вильгельм, видать, давно не приходилось его хирду серьезного противника встречать. Нет, этого обалдуя ведь даже убивать не надо: пнуть в щит и ударить лезвием вдоль древка копья, и обухом потом по головенке. И вот он готов, язык многословный, без пальцев большого и указательного на главной руке. Что тоже, наверное, неплохо — ума у парня хоть так прибавится.

И до трех считать будет быстрее всех, опять же.

А, может, это просто моя удача, что дурачок с ковырялом передо мной, а не правильно выученный дренг с копьем, к которому на удар секирой так просто и не подберешься.

— Может, на тракт пора выходить, а, твоя милость? — время слегка за полдень, и пора устраивать привал. Заросший ивняком берег лесной речушки, по-летнему обмелевшей, не самое, конечно, лучшее для этого место: и бережок крутоват, и мошки многовато, зато вода рядом.

Кстати, надо бы башку помыть: волосы длинные, голова под ними чешется, как бы шестилапые не завелись.

— Надоело в лесу, сил нет! — продолжил я — Да и посмотреть хочу на ваши города, батя рассказывал, что богаты они бывают, и многолюдны.

На Уильяме были лошади и костер, на мне готовка, следовало теперь набрать воды в Уиллов котел, и я стоял на берегу и пытался оценить: хочу ли я спускаться с посудиной тут, или надо побороть лень, и поискать более пологий спуск к воде.

— Нет, — отозвался Уилл, он уже слез с коня, привязал животное и теперь рассматривал что-то в его заднем правом копыте — Обойдем Швинау, тогда и выйдем, там будет еще миль с полсотни до Дорнхольма. А в Дорнмауэр или Эйхельфельд заедем обязательно, они по дороге оба будут. Хотя, не сильно-то они велики, и ничем не больше того же Швинау. А после столицы так и вовсе — дыра-дырой, — с этими словами Уильям тяжко вздохнул — А вот Эркенбург другое дело.

Ну, понятно же… Где милая сердцу дева, с глазами «как синие озера» и при этом ровная и сзади и спереди, как мачта кнорра — там и дело другое. Но посмотреть все равно охота: помню батины рассказы, да и Олаф, и дедуля тоже любили вспомнить, сколько всего нового и интересного (а еще ценного и такого нужного детям светлого Севера) в многолюдных городах западных королевств и княжеств отыскать можно! Народу там, рассказывали, проживает много, и много среди них богатых людей, хорошая торговля, хоть сами города эти тесны и грязны. Интересности всякие там есть, чудеса иноземные. Трактиры и харчевни с блюдами невиданными, лавки и магазины, а рынки, батя рассказывал — некоторые по размеру больше всего нашего Лаксдальборга.

И дома веселые тоже есть, опять же, с девами, что ласковы и доступны и разнообразны при этом. Хочешь — спроси блондинку, а хочешь — выбери чернявую, батя даже как-то лысую видел. Молодую или зрелую, пышку, или тощую…

— Ну что, в трактир теперь? Слышишь, твоя милость, я хочу вырезку, жареную на сковороде, можно две. И еще эля. И поспать на нормальной кровати! А еще можно в веселый дом заглянуть, батя мне про такие дома рассказывал, там девки доступные обитают, что любовь предлагают за деньги.

— Ммм? — ответствовал мне приятель, мечтательно разглядывая какую-то веревку, и то и дело любовно проводя по ней пальцами — Какие девки?

— Красивые и продажные! Но, сначала вырезка. И пиво, а то наше скисать начало, да и кончилось почти.

— Эээ, понимаешь, Сварти, я, как-бы это тебе сказать-то…

— Что?

— Потратился. Не хватит теперь на девок. И на трактир.

— ???

— Вот смотри — он сунул мне под нос плетеный шнурок, подозрительно знакомого молочно-белого оттенка — Ты знаешь, что это?

— Удавка? — пребывая в несколько расстроенных чувствах от нарисовавшегося облома, уныло вопросил я — Уздечка? Опояска для штанов?

— Тетива! — с негодованием отверг предложенные варианты Уильям — Не мокнет, не рвется, не тянется, ее не надо вощить, ведь она сплетена из шерсти с гривы легендарного снежного северного единорога! Трудно поймать редкого волшебного зверя в снегах стылых северных лесов и пустошей, ведь хитер он и осторожен, и притом, говорят, магией тайной владеет, может заморочить, запутать охотников, запорошить глаза им снежной бурей, неожиданной метелью. Вот поэтому и цена такая — это мне купец рассказал. Я отдал за это сокровище все две марки, и то, пришлось долго торговаться, но добрый купец уступил мне! Посмотри на нее: вы, северяне, знаете толк в славном снаряжении! — с этими словами он сунул мне тетиву в руки.

М-дааа…

Не подобает честному дренгу осквернять уста свои грязной бранью — так дед учил меня, еще малого. Но как же иногда хочется! Особенно когда вместо пива, вырезки и сна в мягкой постели корячится черствый хлеб на ужин и ночевка под мостом или в подворотне. И ладно бы только это…

Мне почему-то казалось, что из нас двоих, имея в виду собственно меня и Уилла, нахождение на жопу неприятностей и разных бед — исключительно моя работа. Я в этом большой мастак, знаю толк, и воистину познал великое мастерство!

— Зачем ты это сделал, Свартхевди?

— Что именно? — как бы не понял я слова Уилла — Зачем что? Зачем щитом? Все просто, сын Вильгельма: он просто был у меня в левой руке. Не знаю как у вас, но нам, детям Всеотца, Асы велели за языком следить, ибо свободный за речи свои должен держать ответ сам. Может быть не волен в словах своих трэль, но за него ответит хозяин. За ребенка — отец, за бабий бескостный язык ответит муж. Так чему ты удивляешься, разве и у вас не так?

— Зачем ты влез в это дело. Ты нашел себе могущественных врагов. Даже если мы выпутаемся из этой истории, Одерштайн так тебе этого не оставит, его люди будут искать тебя.

Я пожал плечами.

— Пусть ищут, и винят потом себя, если найдут.

Уильям тяжело вздохнул.

— Это было мое дело. Мой давний недруг…

Врагов, недругов, хулителей, завистников, недоброжелателей и всякой прочей плесени всегда много. Это хороших людей обычно мало, беречь их надо.

Примерно так я ему и ответил.

Суд по происшествию уже прошел, решение вынесено, чего теперь переживать? Но Уильям, тем не менее, переживал.

— Но знаю, чем ты недоволен, Уильям Вильгельмссон!

Тот с недоумением на меня посмотрел.

— Всю славу хотел забрать себе, сразить Одерштайна и его шавок, и прибыть к красавице Беате с победой! Потому ты и затеял ссору, ведь так? — я насмешливо прищурился — Недостойно думать лишь о себе, твоя милость, правильно поделиться славой с другом!

У «его милости» от возмущения отнялся язык, зато хоть дергаться перестал.

…Шум речи мечей взлетал в небеса, улыбались Асы, Асиньи, внимали ему, пили мед. Пел огонь битвы — враг искусен, но громче крик великанши щита, и брани рубашка ей не преграда. Поднят парус меча, не увидел удара битвы ясень, и лебеди ран дождутся поживы! Вода моря раны прольется на землю, впитается в пыль…

Ральфа Одерштайна мы не добили.

Я — не мог, хотя и хотел.

Батя, когда учил меня жизни, недобитых врагов оставлять не советовал. Оклемаются, дескать, шкуру заштопают, отлежатся, мстить придут. Оно разве надо? Батя мой — карл опытный, знает, как правильно, и я доверял его мнению в подобных вопросах. И честно собирался последовать его совету, пока поединок не остановили. Но для этого надо было, для начала, встать, с чем, опять же, были определенные проблемы. Не то, чтобы я не пытался, я пытался — но пока, скрипя зубами, собирался в кучку, Ральф, бледный, как поганка, догадался опуститься на одно колено, и показал этим, что сдается.

А мой излишне мягкосердечный друг не хотел. Хотя и мог.

Он все это время стоял, и щелкал клювом. Как Уилл мне объяснил потом, было бы нечестно нападать на того, кто не в силах защищаться. Я был с ним в корне не согласен, но это был его выбор, он был сделан, а жалеть о сделанном не следовало.

Никола Вайсс остался жив: могучий парень, плавая в луже своей крови, с разрубленными ребрами, все же дождался лекаря, и смог пережить лечение. Через несколько месяцев он будет как новенький, и, кстати, смену погоды сможет предсказывать очень точно.

Ральф Одерштайн, которому мой не слишком умелый в сече друг отхрендячил кисть руки, потерял много крови, и колотая рана в лицо доставляла немало неприятных ощущений, но жизни его ничего не угрожало.

Мортена Кристена увезли куда-то на телеге, с сопровождением из хускарлов Одерштайна и самим Ральфом. Он отказался от услуг городских знахарей и лекарей (те предлагали отнять ему ногу) и отправился к более умелым целителям.

Адам умер.

Такие дела.

Это все мне рассказал Уильям, ему было скучно сидеть на одном месте, и он пил вино с местным хольдом и прочей компанией из достойных мужей города, гулял по лавкам и убивал время. Даже наших противников навестил, пока те еще не покинули Эйхельфельд. Это выглядело очень красиво и достойно с его стороны.

Ногу мне шили в долг. Слово наследника рода Ульбрехт кое-что, как оказалось, значило в здешних землях, да и местный хольд впрягся. Он неплохо приподнял денег, когда бился об заклад на исход схваток: оба раза ставил на нашу пару.

«Я видел нордманов в деле, изрядно драчливый вы народ!» — сказал он мне — «Ваши хирды — это лучшая пехота на континенте. А вот судись вы в конном строю, то тут и дело другое».

Сумму выигранного он не озвучивал, но по его довольной роже было видно, что загреб он немало, особенно во второй раз.

Приглашенный лекарь сделал все хорошо и правильно: залил мне в глотку немалый кувшин красного вина с медом, от чего меня тут же развезло, сунул в зубы березовую деревяшку пожевать, почистил рану и лихо ее залатал.

Комнату на втором этаже местного трактира оплатил, по-моему, тоже хольд, и тоже в долг, туда нам трофеи и доставили.

Четыре кольчуги, очень хорошие, правда, две из них порублены, но умелый кузнец починит быстро. Ту, которая ранее принадлежала фрайхеру Кристену, я решил оставить себе — ее словно на меня делали, пожалуй, во всем Лаксдальборге я бы не нашел лучше. В Хагале, может быть, нашел бы, но попросили бы за нее немало.

Четыре шлема — два помяты, два хороших. Мне понравился шлем Николы, но головенку тот отрастил себе большую, и он был для меня сильно великоват. А вот шлем Ральфа пришелся впору, и я оставил его себе.

Четыре щита, из них один надрублен — все на продажу, мой все равно лучше.

Четыре пояса, с перевязями, ножнами и мечами в них. Уильям рассказывал, что ему показалось, будто бы Одерштайн больше жалел о мече, чем о руке. Дедов клинок, дескать.

Чтобы «дырка подзаросла» месяца не понадобилось. Даже двух седмиц не понадобилось. Виной ли тому было знакомство с добрейшим болотным деревом, чудесная ли вода, выпитая мною в непомерном количестве, мои ли заговоры и лечебные травы, или же я просто сам по себе такой молодец — выяснить было непросто. Но в маленьком борге на полтора десятка дворов, милях в тридцати от тракта, мы пробыли дней десять. Ничего особенного, о чем стоило бы упомянуть, там не происходило: я просто жрал в три горла, спал по полдня, мылся в небольшой речушке неподалеку. Уильям занимался почти тем же, разве что от переживаний ему кусок в горло не лез: мало ему было тоски по любимой, так еще и вид отца, которого он узрел въезжающим во врата славного Эйхельфельда, внес дополнительное смятение в его душу.

Хорошо, что я успел продать трофеи до нашего отъезда (а вернее, бегства) из Эйхельфельда, так что деньги были. Три меча со сбруей и старый Уиллов клинок, все шлемы и единственную целую кольчугу забрал хольд; все щиты и моя кожаная бронька разошлись по торговцам, а прорубленные кольчуги достались кузнецу. Пришлось немало поторговаться, конечно, но я не продешевил, хотя надуть меня пытались. Особенно старался местный жадный хольд: сначала попробовал зачесть часть трофеев за долг, но расценки лекаря и трактирщика я узнал заранее, и он обломался. Потом, ковыряя ногтем зазубрины на клинке, попорченном фрайхером Адамом об мой щит, он рассказал мне смешную байку о сыром железе и подмастерье кузнеца, чье негодное изделие, дескать, он и держит в руках, чем изрядно меня повеселил.

Я не злился на него. Он видел перед собой молодого дренга, и не мог не попытаться меня надуть. Однако не вышло.

Так что в наших кошелях снова зазвенело, и голодать нам не пришлось. Коровье молоко, овощи, мясо кабанчика, свежий хлеб и сыр — вот то, что нужно для раненого героя, для восстановления сил телесных и от ран скорейшего исцеления. Еще бы деву красивую под бок, дабы немного разнообразить ночное времяпрепровождение, но деву мне не предлагали. Впрочем, и просто спать не в лесу с пауками и муравьями, и не в каменном чулане замка тоже хорошо.

Рана затянулась, оставив неровный багровый рубец со следами стежков, и, хоть и беспокоила, но вполне терпимо, так что все стало, вроде как, и неплохо. Не так, как раньше, но все равно неплохо. И вот, спустя полторы седмицы, мы оседлали наших коней, и снова помчались навстречу Уилловой любви, что свила себе гнездо в вольном городе Эркенбурге.

А вообще-то, тут оказалось не так уж и плохо. Ну, для темницы, разумеется.

С другими бедолагами, так же, как и я, безвинно брошенными в узилище, я быстро познакомился. Народ подобрался, в целом, общительный и добродушный, и к происшедшему сии достойные мужи относились по-философски. Подрались, ну, что тут такого? Дал в глаз, получил в ухо — дело житейское, никого, вроде до смерти не помяли, за железо никто, опять же, не хватался. А вот что появление стражи проворонили — это было досадно, и влекло за собой проблемы. Не слишком, впрочем, большие — в виде возмещения ущерба владельцу разгромленного трактира. Мы примерно прикинули — на круг выходило не так уж и много. Неприятно, конечно, снова остаться без медяшки в карманах, но, такая, видимо моя судьба — отведать вдоволь лишений… Но с другой стороны, стало возможным сравнить здешнюю яму, с той, в которую приято сажать виноватых в землях славного Нурдланда.

Тут мне понравилось больше, но я отвлекся.

Некоторая напряженность все же сохранялась: со мной, например, не желал общаться чернобородый приятель Герхарда. Звали его Удо, и он был на меня сильно обижен за кувшин, который я столь удачно ему прислал. Да и поистине сокрушительный подсрачник, которым я его снабдил в славной битве при трактирных воротах, тоже добавлял негатива: сидеть бородачу приходилось криво, и спать он предпочитал теперь на животе. Его же попытку взять у меня немедленный реванш пресекли Ротвальд и их третий толстый друг, настоятельно посоветовав тому отложить разборки до той поры, как откинемся. Толстый назвался Эмилем Кречмером, и он, в свою очередь, был зол на Уильяма, потому как считал, что блевать на противника — прием нечестный, и, более того, подлый. Претензии свои, он, впрочем, предпочел оставить при себе: как ни крути, а Уильям все же сын ярла. А сам Уилл сюда брошен потому, что, во-первых, вдоволь покатавшись в обнимку с Эмилем по дороге и по трактирному полу, стал похож не на сына ярла, а на сына свинопаса, а во-вторых, потому что в темноте не видно. Да и наполучать он успел по морде, а не по происхождению, и от прочих участников веселья был практически неотличим.

А сидеть тут пришлось довольно долго, и местные хольды общаться с нами не спешили.

Как мне пояснили — должен был бы состояться суд, на котором с нас стрясли бы возмещение, деньгами, или имуществом, или работой, но суд откладывался по той причине, что местным властям было не до нас. Как поведал мне толстый Эмиль, местные кого-то искали, шерстили город и все окрестности, ближние и дальние. Потому и стража подоспела поздно — так мне, прихлебывая пиво, поведал толстяк.

Кстати, о страже, и о пиве.

Пива и добрых харчей нам от щедрот отвалили местные тюремные стражи.

— Эй, люди! — раздался утром голос от дверного зарешеченного окошка — Это вы позавчера разнесли сраный клоповник старого Диди?

— Ты про что, уважаемый? — выразило недоумение наше достойное общество.

— «Свинья-со-свистулькой».

— ???

За дверью шумно выдохнули.

— Харчевню «Трубящий кабан». Вы?

По всему выходило, что мы.

Дверь отворилась, и пред нами предстали несколько дюжих молодцов — тюремные, по-видимому, стражи.

— Тестя моего тошниловка! — ухмыляясь, поведал нам один из гостей — Ненавижу ублюдка! Это вам, ешьте, люди, и пейте, — с этими словами нам в логово занесли бочонок, явно не пустой, пару караваев хлеба и большое деревянное блюдо с кусками жареного мяса.

— Ножей вам не дам, ешьте так, — продолжал добрый страж — Пейте пиво, кружки вам принесут. А если б вы ту рыгаловку сожгли ко всем демонам, так я б вам и вина бы поставил. Но и так хорошо!

— Нет, я всегда говорила, — продолжила мужебаба обличать моего друга — Что стоит тебя отпустить куда-то одного, без пригляда, то не пройдет и дня, как ты окажешься либо в канаве, либо в темнице! Кстати, — обернулась она к вошедшей — Леди Эллис, ты должна мне марку серебром.

Девица улыбнулась в ответ.

— Твоя правда, Эльза, ты выиграла наш спор. Он оказался не в кабаке и не в дешевом борделе.

Уильям не стал уточнять, что мы и там и там уже побывали, а вежливо поприветствовал гостью. Да и я не стал выставлять себя невеждой, хотя на мо слова внимания особо и не обратили. Но я не обиделся на невнимание, а продолжил разглядывать девушку.

Высокая, что да, то да. Лишь на пару дюймов ниже, чем эта непомерная страшнодева Эльза. К счастью, схожи они были лишь ростом, и выглядела эта самая Эллис так, как и должна выглядеть дочь ярла. А то и конунга.

Прямые каштановые волосы, заплетенные в сложную косу длиной как раз пониже попки, правильные черты лица, полные губки и эти глаза… Нет, глазищи… И про фигурку Уильям не наврал — все при ней. И вовсе бюст не «слишком большой». Слишком большой он для того, у кого ладошки маленькие, вроде как у Уильяма.

А для моих — так в самый раз.

Впечатление портило лишь несколько надменное выражение лица, и пренебрежительная улыбка. Причем, адресовано все это было моему другу. На меня же во время короткой беседы красавица внимания не обращала. Сначала.

Потом стрельнула глазами в моем направлении.

Потом слегка разрумянилась.

Ничего мне сказать не успела.

— Ты чего это вытаращился на леди? — прервала мое задумчивое созерцание явившихся нам красот безобразная Эльза.

— Нечасто приходится видеть настолько прекрасную деву, — в общем-то правдиво ответил я, — Считал я раньше, что самое прекрасное, что можно увидеть на свете, это рассвет над морем Нурдланда, но ныне вижу, что ошибался.

Судя по выражению лица Эллис, комплиментами, даже такими корявыми, ее не баловали. А может, это было и не так, и дело оказалось в чем-то другом. Эльза, собравшаяся, было, мне нагрубить, посмотрела на то ли воспитанницу, то ли родственницу, вздохнула, и отвернулась к Уильяму. Также поступила и Эллис.

— Какими бы ни были твои дела в этом городе, фрайхер Уильям Ульбрехт, ты отложишь их, — как само собой разумеющееся сообщила Уиллу Эллис — Мы заберем твои вещи из постоялого двора, или куда ты там приходишь отсыпаться после пьянок, и поедем в Донхольм, к моему отцу, и сделаем это быстро.

— Я по-прежнему не претендую ни на твою руку, ни на твои земли… — попытался взбрыкнуть мой друг.

— Вот это моему отцу и расскажешь, и будешь настолько убедителен, чтобы он согласился расторгнуть договор, — не терпящим возражений тоном ответила ему красавица. — А там и с твоим батюшкой дело решим. Или, ты предпочтешь дождаться его тут?

Вот как назвать человека, который упорно отказывается от шнеккера, трюм которого набит золотом, и это при том, что его собственная утлая лодчонка дала течь и во всю хлебает воду? Скажу, как: его можно назвать моим другом.

Кто кормит болотную нежить последними штанами — тот я.

А кто отказывается от очень богатой красотки — тот Уильям.

Два башмака пара.

Сквозь мили буреломных лесов и непролазных топей, презрев страх и смертельные опасности, преодолев ложь и коварство предательства, два осла нашли друг друга.

Уильяму что-то не понравилось, он принялся спорить, но в чем было дело, я так и не разобрался — это потому, что явившиеся тюремные стражи проводили меня обратно в яму, ибо мое присутствие стало явно лишним. Судя же по доносившимся до меня отголоскам бурной дискуссии, могучая Эльза легко переорала моего друга, ну а если учесть тот факт, что до самого вечера Уилла обратно не вернули, отбрыкаться от обратного путешествия он не смог.

— Так вот, Конь, подходим мы вот с Гюльви, а с нами Трюггви Тролль, он сейчас на драккаре, и братья Гуннарсоны, Кари Лучник и, вон, Эрик, который от пива устал, и скоро спать под стол уляжется, к дому, где свет видели…

— Погоди-погоди, ты же сам сказал, что на Эльдстеланде люди не живут? — поймал я рассказчика на противоречивости.

— И могу повторить, если ты слаб на ухо, — ответил мне скальд — Люди и не живут. У дома нас ждал старик, древний, сгорбленный, весь морщинистый, одет в шкуры, старые все, траченные, борода у него ниже пояса, и дубина при нем каменная, такая, что даже Трюггви ей долго не помашет, а уж того троллем не зря прозвали. Поприветствовал нас. Погостить позвал.

— И вы согласились? Чем он угощал, что рассказал? — любопытствовал я.

— Нет, мы не пошли в дом и не сели там за стол. Знаешь, почему? Вот стою я перед ним, слушаю вежливые речи, и, ты знаешь, Конь, у меня уже сопли в носу замерзли, а у него даже пар изо рта не идет. И говорит так, будто слова вспоминать приходится. Вот как ты думаешь, стоит гостить в таком месте?

— Думаю, стоит быть осторожным.

— Во-во… «Будьте гостями, выпейте браги» — говорил старик тот — «Внуков моих-де дождемся, а там и мяса сварим, устроим пир!».

— Вот ты и подумай, Конь, чье мясо-то варить, если ни скотом, ни дымом не пахнет? — добавил Гюльви.

— Так, может, внуки те на охоту ушли? За мясом?

— Тогда уж не ушли, а улетели. Весь хутор снегом засыпан, снег старый, а неистоптан. Следы только наши. Не пошли мы туда. Дело к ночи уже было, так мы в лагерь вернулись.

— А драугра видели, когда уже уходить с Эльдстеланда собирались, — сообщил мне Орм — Под утро самое тварь приперлась. Туман с ночи стоял, да и таилась она, ползла в снегу. Думала на сонных прыгнуть, но не учла, что наши сменились недавно.

— Ну и как, одолели драугра?

— Да как сказать… — смущенно почесал он в косматом затылке.

— Говори уж, как есть! — посоветовал ему Гудбруд — Железо его не брало. Совсем, Конь, не брало! Посмотри на мою руку, — я скосил глаза на его предплечье толщиной с мою голень, жилистое и поросшее рыжей шерстью — Клянусь деревянными сиськами Эмблы, есть еще в моих костях сила! Но менее чем на полдюйма вглубину я смог прорубить его шкуру, а потом он откусил кусок от моего щита вместе с окантовкой! Откусил, Конь! Тварь убила двоих, и покалечила еще кучу народа, прежде чем ярл не улучил момент и не вморозил ее амулетом в ледышку размером с ворота корабельного сарая. Вот так-то. А ты говоришь — порубил и сжег…

Мы помолчали, потом помянули павших.

— Ну а добыли, зачем шли-то?

Скальд вздохнул.

— Не с пустыми руками вернулись, оно, конечно, так. Но зачем шли — не взяли. Нечего там оказалось без колдуна делать. И амулет у ярла протух, а если еще драугры явятся, или этот изо льда выломается и мстить придет? Или внуки стариковы придут узнать, почему деду уважение не оказали? Не было страха в наших сердцах, но мудрее было бы оттуда уйти.

С драуграми мы закончили, и я продолжил свою угрюмую повесть.

Дальше мы поспорили за то, кем могут быть болотные духи, или зубастые ребенки, согласились с тем, что всяким Высоким Джонам не место в Мидгарде, а всем ельфам наоборот самое там место — только на рабском рынке. Выпили и за то, чтобы лжецу Ульрику Ризе утонуть в нужнике. Про славное дерево, чудесную воду и остальное, что с ними связанное, я счел разумным не упоминать.

Выпили за то, что есть на свете добрые друзья — те, с кем можно встать плечом к плечу против любого врага, те, кому можно доверить дом, казну и жену, и не бояться за их сохранность.

Выпили за друзей, и отдельно за Уильяма Ульбрехта — столь достойных людей в здешних краях, как оказалось, еще поискать. А когда я упомянул, что сильнейшего, чем он, стрельца из лука не видел, и, скорее всего, не увижу, ко мне, шатаясь, подошел один из хирдманов, поименованный Ормом как Кари Лучник, и предложил поспорить, что он по-любому поискуснее будет, чем всякие недоросли. Хоть язык его заплетался, а глаза съезжались к переносице, я не сомневался, что уж меня-то он перестреляет, а вот Уильяма — не знаю. Но если выпадет случай им сразиться — ставить буду на друга, ибо в нем уверен.

Орм в спор вмешался, сообщив, что в трактире мы соревноваться в стрельбе не будем.

Потом народ как-то плавно перешел на обсуждение, как бы они поступили на моем месте. Кто-то трендел о том, как он лихо бы разогнал нежить и обнес руины, кто-то допытывался, не знаю ли я дороги туда, кто-то сам хвастался ратными подвигами или травил байки об удаче и кладоискательстве, а лучший скальд Гудбруд Гудбрудсон, которого последнее время явно одолевал какой-то вопрос, который он никак не мог сформулировать, и от того немного злился, наконец, разродился.

— Послушай, Конь, а сколько детей у твоего отца?

— Четверо, считая меня. Хегни, Орм, Кетиль и я.

— А дочери или младшие братья у тебя есть?

— Если и есть, то после моего ухода появились, — ответил ему я — Тогда этой дочке где-то год от роду, и староват ты, чтобы моему бате в зятья набиваться.

Скальд на подначку не повелся.

— Так ты, значит, младший?

Я пожал плечами и по-прежнему не мог сообразить, куда он клонит.

— Ну, да.

— Ага! — он ухмыльнулся — Так вот, как ты вылечил Герхарда! Ты колдун!

Я от столь резких поворотов малость заколдобился.

— Треска был могучий колдун, а всем известно, что дар колдовства в роду колдуна переходит через поколение, младшему из прямых потомков! А ты — младший из его внуков!

Вообще-то бред. Никуда сила не передается, ни через поколение, ни вообще. Она — дар и благословление Асов. Да и вообще, хоть Бьерн и признал меня своим сыном, я все ж не из живота Инге появился.

— Да ну тебя, Гудбруд! Так только у ведьм происходит, и то, не через поколение, а от наставницы к ученице, и то, только если та готова дар принять и наставница правильно его отдаст. Сила колдуна передана быть не может.

— Ага!!! Разбираешься! А говоришь, не колдун! Значит, научил тебя дед знаниям тайным!

— Гудбруд, ты меня слушаешь? От наставницы к ученице! Я похож на ученицу, а дед Торвальд — на наставницу?

Скальд посерьезнел, потер пальцами шрам.

— Не похожи, ни ты, ни он. А про ведьм откуда тогда знаешь?

— Старая Хильда рассказывала. Но и она мне ничего не передавала! — поторопился отбрехаться я — Когда я уходил из Лаксдальборга, она была еще жива, а ведьма, силу передавшая, отойдет быстро, хотя и легко.

Рожа у Гудбрудсона стала задумчивой. И довольной.

— Старуха Хильда? Хильда Аудундоттир?

— Ну, да. Знаешь ее?

— Кто ж ее не знает… — он придвинулся ко мне совсем близко, и зашипел в ухо — Так, значит, не передавала силу? Тебе. Не передавала, но могла! Вот оно че, Бьернсон! Хильда Аудундоттир учила тебя, потому, что погиб Треска, а он не успел доучить тебя! Решили, что даже недоученный колдун лучше, чем никакого!

Мне сказать было особо нечего.

— Не беспокойся, Свартхевди, сын Бьерна, внук Торвальда, — продолжал шептать мне в ухо рыжебородый скальд, хотя, в этом и не было необходимости: за шумом и гамом трактира можно было смело орать в голос и не быть услышанным — Это твое дело. Но нашему хирду пригодился бы хороший колдун, а внук Трески плохим быть не может. Ты должен поговорить с ярлом, он предложит тебе место на руме и хорошую долю. Подумай, Конь! Лучшего ты здесь не найдешь.

Не буду врать, что мне не хотелось бы последовать совету, он со всех сторон выглядел правильным. Оно ведь как: кормить меня мясом и поить пивом каждый день никто почему-то не торопится, серебро и медь в кошеле почти иссякли, а золота там и вовсе давненько не бывало. Можно было бы наняться в дружину какого-нибудь местного владетеля, а можно бы прибиться к отряду наемников. Или, как вариант, к ватаге тех самых болотных несунов (для чего пришлось бы вернуться обратно в фюльк Уиллова батьки).

И, кстати, поискать свой мешок, с чудесной водой и золотишком.

Я даже на пару мгновений поддался искушению, вспоминая дорогу до предполагаемого места захоронения своих сокровищ. Но… Если они лежат там до сих пор, значит, полежат и еще. А если уже не лежат — то и смысла торопиться к ним уже нет, не так ли? И вот если не лежат, и мне придется вернуться обратно в Эркенбург ни с чем, тогда вряд ли встретится еще один земляк, что позовет в хирд, или, хотя бы, поговорить с ярлом. В том, что мне удастся вступить в наемный отряд, в ватагу контрабандистов или наняться в судовую рать, сомнений у меня не было, однако, здесь-то зовут, а там уже мне самому придется проситься, если иной оказии не подвернется. Это, в общем, нормально, но хуже, чем когда вежливо приглашают.

Однако же, золото это… Это золото, клянусь изжеванным хвостом Змея! Это огонь моря и свет Эгира, слезы Фрейи и искры Драупнира! Негоже ему быть выброшенным, словно рыбья чешуя, в кусты.

Мой пропитавшийся пивом (и чем-то еще вроде сладкой крепкой браги, емкости с которой также обнаружились на столе), разум увидел решение насущных проблем.

Нет денег?

Некуда приложить руки?

Ну, так пойди, Конь, и достань свое золото, и свою чудесную воду!

— Я много слышал о Торвальде Треске! С ним хирд Лаксдальборга был очень силен, — поведал мне ярл Гуннлауг — Кое-что слышал и о Полосатой Бороде, говорят, он сильный боец. Но я ничего не слышал о тебе, Свартхевди Конь! Почему ты считаешь, что достоин ходить на «Змее»?

Ярл с самого начала беседы пытался представить дело так, будто это мне было надо к нему. Был бы я оборванцем с пеплом за спиной, без оружия и штанов и с погоней на хвосте — так бы оно и было, но удача при мне: я в доброй кольчуге и при шлеме, щит и секира со мной, и даже серебро еще не все пропито и проедено.

— Твой человек, достойный скальд Гудбруд, сын Гудбруда, позвал меня, — ответил я ему — Сказал, что тебе может пригодиться еще один хирдман, и что мне нечего делать на берегу, когда столь достойный хирд собирается в море.

— Хирдманов у меня и без того достаточно, а если понадобится найти еще, то мне достаточно сказать людям, что Гуннлауг-ярл зовет к себе достойных! В чем ты хорош? Я вижу секиру у тебя за поясом, ты мастер секиры? Может, ты ловок и с мечом, копьем и луком? Или ты знаешь пути Ньерда? В чем ты силен и умел, Свартхевди Конь?

Мастером даже я сам себя не считал, что уж тут говорить о реальном положении дел. Застольные беседы — дело другое, не грех и немного преувеличить умения, заслуги и подвиги, но сейчас корчить из себя того, кем не являюсь, не следовало: Гуннлауг наверняка предложит проверить, и я, вероятнее всего, облажаюсь. Опытный ярл таких, как я, видал, наверное, не один десяток, и отлично знает, что из себя представляет юнец, вроде меня.

— Я не мастер, ярл, — я смотрел ему прямо в глаза — Хотя знаю, как держать секиру, копье и щит, и хорошо метаю. Не буду лгать тебе, я слаб с мечом и хороший лук лучше будет доверить кому-нибудь другому. Путей Ньерда я тоже не знаю.

— Тогда зачем ты мне? Чего ты хочешь?

Я ухмыльнулся. Толочь воду в ступе — занятие, конечно, бесполезное, но, иногда, довольно забавное.

— Твой человек звал меня, — повторил я — Значит, тебе нужен именно такой, как я.

— Тогда, может, ты умеешь что-то еще, что могло бы пригодиться в вике?

Я ухмыльнулся еще шире.

— Смотря, что тебя интересует, славный ярл. Но, может быть, ты погрузил слишком много пива и мяса на борт этого прекрасного «Змея», и твои хирдманы могут не справиться с ними? Вот тут я и приду вам на помощь. Не выкидывать же припасы за борт!

Ярл сначала недоуменно нахмурился, потом неожиданно гулко захохотал, его смех поддержали и остальные любопытствующие, вроде отпившегося, наконец, Гудбруда.

— Ты слышал, Виглаф, — обратился Гуннлауг к высокому и широкому хирдману в годах, также прислушивающемуся к беседе — Не справимся с пивом! Тот спрятал улыбку в бороде, и показал на уже скальда, чья рожа уже сменила раскраску с бледно-зеленой на розовую.

— Кой-кому бы помощь вчера не помешала.

Скальд оскорбился.

— Я мог бы осилить еще три раза по-столько!

Вокруг заржали еще громче.

— Да когда ты вливал в себя последний кувшин, у тебя уже из ушей лилось! — донеслось сзади — А у Гюльви из носа!

— Ладно, хватит шуток, — ярл снова стал серьезен — Гудбруд сказал, что ты колдун, ученик Трески. Нам нужен колдун, что ты умеешь?

Раз уж пошел предметный разговор, я не стал вилять, и тоже отбросил веселье.

— Мне было мало лет, ярл, когда убили деда. Он немногому успел меня научить. Некоторые тайны стали ведомы мне, но гораздо больше осталось скрыто.

Мне не надо было оглядываться, чтобы увидеть разочарование на рожах обступивших нас карлов.

— Да! Немногое. Но, не думал же ты встретить в кабаке мудреца, которому ведомы и восемнадцать Великих заклятий*? Их не знал и дед Торвальд, не то, что я.

— Но чему-то он тебя научил?

— Немного огня и чуть больше льда, ярл, воздух — совсем чуть, а вода и земля мне непокорны. Я знаю рунную вязь, но готовых заклинаний у меня немного…

— А Хильда? Хильда Аудунсдоттир! — обозначился рыжий скальд — Она же…

— Помолчи, Гудбруд, — отозвался ярл.

А я продолжал.

— Я чувствую волшебство, могу работать с амулетами, талисманами и прочими артефактами… — при этих словах морщины на лбу ярла разгладились — Знаю лекарства и яды, и как бороться с болезнями и ранами. Бабка Хильда, дочь Аудуна, учила меня, когда погиб дед, и пока мне не пришлось уйти из Лаксдальборга.

— Амулеты, говоришь? Ну-ка, взгляни! — он запустил руку в поясную сумку и высыпал на рум рядом с собой довольно немалую кучку металла — Расскажи мне об этих вещах.

Предложение явно было с подвохом, и следовало бы проявить внимательность.

В кучке были, в основном, кольца, всякие: золотые и серебряные, с камнями и без, с рунами и неизвестными символами. Были серьги, как совсем простые, так и такие, что впору надеть и жене иного конунга. Были пряжки, брошки и всякие висюльки.

Магии в этом всем не было и на комариный хер.

Что-то такое, правда, чувствовалось в медном кулоне на грубом кожаном шнурке. Оправа была покрыта полустершимися рунами, среди которых преобладали ISA и ANSUZ, а вместо драгоценности был вставлен ограненный кристалл кварца, когда-то, видимо, чистый и прозрачный, а теперь мутный и потрескавшийся. Крепления кристалла в оправе потемнели, и легко крошились.

Но «что-то такое» именно что чувствовалось, вроде как оттенок вкуса, если выпить воды из плохо помытой кружки из-под пива.

— Это хорошая добыча, ярл Гуннлауг — сообщил я ему — Можно выручить много серебра за некоторые из этих украшений. Но волшебных вещей среди этого нет. Возможно, — я показал ему медный кулон — Было вот это, но сейчас это мусор.

Тот едва заметно вздохнул.

— Этот амулет перешел ко мне от отца, а я надеялся передать его сыну.

Я покачал головой.

— Он испортился, проще сделать новый. Да и мог он немного. Заморозить что-то, или создать глыбу льда, ведь так? Этот амулет делал хороший мастер, вложил в него добрую меру силы, но почему-то взял не самые лучшие материалы и был небрежен в работе. Может, твой отец обидел мастера чем-то, или мало заплатил?

Амулет был несложным, если честно, и сделан через задницу, но раз уж ярл так о нем сокрушался, я решил не огорчать его. Хотя, такая штучка будет, конечно, куда как получше моих болотных поделок.

— Немного мог?! — возмутился Гудбруд — Не раз силой амулета повергались сильные бойцы! Им ярл поразил драугра на Эльдстеланде! Да, даже драугр, настоящий драугр, Конь — не ходун — был погружен в колдовской лед навеки! А ты говоришь…

Вязь рун, комок холода в животе — и скальд с недоумением уставился на кусок льда с ручкой, в который превратилась его кружка, которой он с таким упоением размахивал. Он потряс ее в воздухе, потом перевернул, потряс еще и ничего из нее не добыл. Потыкал лед пальцем, понюхал, хотел лизнуть, но не стал, и сделался задумчив.

— Как колдун я лишь бледная тень своего деда, Гудбруд Гудбрудсон, но дар Имира при мне, и я знаю, о чем говорю.

Столпившиеся сзади хирдманы одобрительно загомонили, и скальд передал им кружку посмотреть и потрогать. Ею постучали об щит, а потом, судя по звукам, кто-то принялся ковырять ее ножом.

— Это была добыча, — ярл сгреб все кольца и висюльки обратно в сумку — Что ж, дренг Свартхевди, скажу тебе прямо, и такого же жду ответа. Ты бы нам пригодился. Если ты решишь быть с нами, я буду рад.

Вот это хорошие и правильные речи, давно пора.

— Что ты дашь мне, ярл? — поинтересовался я о главном.

— Ты получишь вдоволь еды и питья, и место на руме. До первого боя, или пока не принесешь хирду пользу, как колдун. Потом, если удача будет с тобой, ты сможешь рассчитывать на одну долю хирдмана, и обычную долю колдуна. Но о том договор будет, если ты станешь одним из нас. Ты согласен, Свартхевди Бьернссон, по прозвищу Конь?

Ну а что? По-моему, достойное предложение.

— Покажи мне мое место на руме, ярл Гуннлауг, — ответил ему я — Мои дар и секира пригодятся тебе в странствиях!

— Третий рум с кормы. Мы выходим завтра на рассвете, будь готов к этому времени, заверши свои дела, верни долги.

Ну и хорошо, как раз последний раз поспать на мягком, поесть нормально, помыться, да и на служанку хватит, чтобы спину потерла. Самое то, что нужно, для начала хорошего путешествия!

Удача не будет со мной, и не видать мне ни доли хирдмана, ни доли колдуна, ни удачного путешествия на «Сияющем Змее» ни всех прочих достойных и славных дел. Ни славы, ни добычи, лишь тот самый шиш, и даже без масла — в глубине души я подозревал, что так оно все и будет. Надеялся, конечно, что хоть в этот раз все сложится так, как надо. Мечтал и грезил.

С рассветом в порт начали подтягиваться хирдманы. Пришел Кари-лучник, со своим грозным луком, в одной руке у него была связка стрел, а в другой большой кувшин, из которого он время от времени отхлебывал. Пришли братья Гуннарсоны, оба пьяные до изумления. Братьев сурово штормило, они не падали, только потому, что висели друг на друге; передвигаясь по дороге извилистым зигзагом, они шатались и развывали веселые песни, и горожане, спешащие по своим утренним делам, благоразумно обходили веселых братцев стороной. Скоро свежий морской ветер выдует пивные пары из пьяных головушек, а остатки хмеля выйдут с потом — ведь нет ничего лучше для протрезвления, чем пара ведер холодной воды на голову, и немного повертеть веслом. Пришли и остальные достойные и храбрые карлы из хирда ярла Гуннлауга Длинного.

Тело лучшего скальда Гудбруда Гудбрудсона, павшего в неравной битве с пивом, принесли. Из рыжих зарослей на его лице, там, где должен был быть рот, торчал большой кусок вяленого мяса, и скальд время от времени его жевал, не просыпаясь.

— Опять песню пел, — не дожидаясь естественного вопроса, сообщил мне Орм Штевень, стоявший рядом со мной на пирсе, в окружении хирдманов Гуннлауга.

— И что в этом плохого? — и правда, что такого, если человеку хорошо, и он решает спеть для друзей, иди даже просто для себя? — Плохая песня? Не умеет петь?

— Хорошая песня, — пожал плечами Орм — И петь умеет. Первые раз пять — десять за вечер приятно слушать.

— Тогда что не так?

— То, что песня у него одна. И если уж Гудбруд решил ее петь, то заткнуться может, только если под стол свалится. И то, долго потом оттуда во сне поет, — Орм шумно поскребся в бороде — Ну, как поет… Храпит и воет эту песню, сопит её, и бормочет. Ужасно. Вот так и справляемся.

Что ж поделать, у всех свои недостатки, и этот еще вполне терпимый.

Хирд в целом собрался, ждали только ярла. Как мне сообщил все тот же словоохотливый Орм, Гуннлауг купил по дешевой цене много молодого сыра в припасы, но заказ до сих пор не доставили, хотя должны были еще накануне, и он с несколькими хирдманами пошел вытрясать наш сыр и, если получится, то свою неустойку.

Сыр я люблю, и верю в настойчивость ярла.

Ждать пришлось недолго: груженая повозка, влекомая унылым ослом, показалась из-за поворота одной из улиц, ведущих в гавань. Из-за наваленных в нее кругов желтоватого сыра виднелась русая голова нашего высокорослого ярла, он с кем-то общался, и выглядел недовольным. Ну, а раз и сыр и ярл теперь с нами, то, наверное, пора и в путь? Я оглянулся на корабль, которому на некоторое (надеюсь, долгое) время предстояло стать моим новым домом. В путь, заждался сокол волн неутомимых пахарей моря, согнутся перья морского лебедя в могучих руках сынов Всеотца и…

Души прекрасные порывы прервал Кари Лучник, он достал свой лук из чехла, и сноровисто натянул на него тетиву, из-под рума он добыл тул со стрелами и повесил его себе на пояс. Зашевелились и другие карлы на палубе Змея, и радости от встречи с сыром, или с ярлом, на опухших от ночного веселья лицах было почему-то не видать.