Душой кают-компании тральщика «Гарпун», на котором командир подразделения капитан-лейтенант Мещеряков держал свой флаг, был сам Мещеряков. Бог траления, как его называли молодые офицеры, любил «Гарпун» не потому, что этот корабль принадлежал к числу новейших,- нет, «Гарпун» был кораблем-ветераном трального флота. На нем Иван Иванович Мещеряков начал траление еще в первые дни войны. И с тех пор не покидал его мостика.

Много замечательных событий произошло с того времени. И Иван Иванович, по натуре своей мечтатель и философ, знавший почти наизусть лоцию Балтийского моря, мог по каждой вмятине на «Гарпуне», по каждой заплате на старом корпусе рассказать о боевых делах подразделения.

«Мы с «Гарпуном» не стареем»,- любил повторять Мещеряков, поглаживая седеющую голову, В его словах не было хвастовства. Потеряв еще в первый год воины семью, Мещеряков всю свою любовь, на которую способны большие и сильные люди, перенес на людей корабля. Экипаж заменил ему семью, корабль — дом.

За два года до окончания войны, став командиром подразделения, Мещеряков передал «Гарпун» старшему лейтенанту Сидорову, но сам с корабля не ушел и брейд-вымпел поднял здесь же, на «Гарпуне». Потом Сидорова сменил лейтенант Приходько — почти юноша. Увлекающийся молодой человек, он больше всего гордился тем, что плавает под командованием Мещерякова.

В тот день, о котором пойдет речь, корабли, закончив траление Н-ского района, задержались в море, дожидаясь горючего,- его должен был доставить буксир. После обеда Мещеряков и Приходько сидели в кают-компании и, выкурив бесчисленное количество папирос, ждали доклада от вахтенного сигнальщика. Но все сроки прошли, а буксир с баржой не показывался. Лейтенант Приходько, чтобы как-нибудь скрасить наступившее молчание, обратился к командиру подразделения:

— Иван Иванович, давно хотел вас спросить…

— Да?

— Смотрю я на нее,- он указал на картину, висевшую на стене, — и думаю, надо бы нам привести ее в порядок. Хорошая картина. «Гарпун» на ней выглядит как живой, и пот этот орудийный расчет, который ведет огонь по немецкому самолету… Но правый угол полотна разорван. Непорядок. И я уже было приказал матросу Строгову аккуратно зашить полотно и восстановить краски, по он меня уверил, что вы не хотите.

— Я умышленно сохраняю ее в таком виде, как она есть,- ответил Мещеряков. — Эго, Валентин Алексеевич, память о высадке десанта, о первой нашей крупной наступательной операции. Тогда осколком снаряда ранило командира десантного отряда Арсеньева, который шел на «Гарпуне». Осколок пробил обшивку и разорвал полотно. И вот здесь, на этом столе, раненый Арсеньев просил до поры до времени не трогать картину. Храбрый был офицер, но не повезло ему.

— Погиб? — спросил Приходько.

— Нет, потерял ногу. А спасла его девушка из рыбачьего поселка. Я позднее встретил ее в госпитале, а несколько месяцев назад довелось увидеть и самого Арсеньева. Он защищал проект постройки нового маяка в бухте Круглой. Он так красочно рисовал будущее этой бухты, что у меня самого, чорт возьми, зачесались руки. «Мы построим маяк своими силами,- говорил он. — Но какой! Это будет лучший маяк на нашем море. Я подниму на строительство рыбаков. Десантом в Круглую было положено начало освобождения всего полуострова. Пусть моряки, которые поведут корабль в Круглую, увидят огни и вспомнят о тех, кто кровью своей вернул нам эту землю».

Разговор прервал рассыльный. Командира подразделения просили подняться на мостик.

Шторм начался сразу. Ветер вдруг подул с такой невероятной силой, что матросы, держась за леера, с трудом передвигались по верхней палубе, крепили тралы, пушки, задраивали двери и люки. Ветер гнал, прижимая к мачтам тяжелые тучи, рвал парусину мостика и свистел в снастях. И корабли один за другим, то поднимаясь на волны, то глубоко зарываясь в них, медленно продвигались вперед.

На мостике головного тральщика «Гарпун» стояли капитан-лейтенант Мещеряков к лейтенант Приходько,

— Ваш прогноз, Приходько, не оправдался,- кутаясь в кожаный реглан, ворчал Мещеряков. — Как вы говорили: «После обеда стричься, бриться, песни петь и веселиться, а к вечеру придет буксир с баржой, заправимся н в бухту Круглую».

— Конечно, буксир из базы не придет.

— Какой буксир! Видите, что делается… Командир предполагает, а море располагает. Но ничего…

«Из тридцати дней тридцать в море — не так уж мало»,- подумал Мещеряков. Сколько раз мы спускали шлюпку в такую погоду, когда верхняя палуба уходила из-под ног, но гребцы шли и подрывали мины. Старшина первой статьи Юрьев дважды добирался до мины вплавь. Сколько раз… А, да что говорить… Перепахивать мор:кой район, начиненный минами, все равно, что сидеть с огнем на бочке с порохом. Одним словом, тралили на славу. В день раз пять на матросах тельняшки становились мокрыми и высыхали вновь…

Во время поворота «Гарпун» положило на правый борт. Волна окатила мостик и палубу.

Мещеряков выпрямился и, ощущая, как за воротник пробираются струйки ледяной воды, сказал:

— Тяжело будет входить в бухту Круглую. Как в мешок. Слева отмель, справа каменная гряда и береговой обрыв.

— Стоит ли рисковать? — настороженно спросил Приходько. .

— У нас нет другого выхода. Горючее на исходе, а дрейфовать в шторм возле минных полей — не меньший риск.

— Я никогда не был в Круглой,- сказал Приходько,

— Знаю. А мне довелось входить в нее с десантниками, причем погода была немногим лучше. Вот здесь-то я и высаживал отряд капитан-лейтенанта Арсеньева.

— Надвигается дымка,- заметил Приходько.

— Туман,- поправил Мещеряков, И тут же подумал: «Это не входило в мои расчеты». А Приходько он сказал: — Смотритель маяка не знает, что наши корабли первыми идут в бухту Круглую. Из-за этого тумана мы не обнаружили огней, установленных на развалинах старого маяка.

Корабли, сбавив ход, с трудом развернулись и легли на новый курс. Туман стлался низко, почти над самой водой. По всем расчетам маяк уже должен Сил открыться. Но проходила минута, вторая, и как ни вглядывался в ночную темь вахтенный сигнальщик, он ничем не мог порадовать ни командира подразделения, ни командира корабля.

И вдруг сквозь пелену тумана блеснула едва приметная солнечная искра.

— Маяк,- стараясь перекричать шум волн и ветра, выпалил сигнальщик.- Вижу огни маяка!

— Внимательно наблюдать! — встрепенулся Мещеряков.

Командир корабля был чрезвычайно удивлен: за два месяца службы Алексей Близняк успел зарекомендовать себя одним из самых дисциплинированных матросов нового пополнения. И вдруг случилось такое! И командир корабля, выслушав доклад старпома, приказал немедленно вызвать к нему виновника происшествия.

Накануне вечером, незадолго до раздачи коек, Близняк разбирал свои вещи, аккуратно уложенные в чемодане. Сидевший рядом матрос Зотов, случайно заглянув в чемодан, увидел в нем бескозырку и, когда Близняк отвернулся, ловко выхватил ее из чемодана. Это была старая бескозырка, потерявшая от времени цвет и форму, и на ее гвардейской ленточке почти невозможно было разобрать надпись.

Зотов — большой шутник и весельчак — набросил бескозырку на голову, прихлопнул ее ладонью и, забавно скорчив лицо, пошел под дружный хохот матросов по кубрику, прихрамывая и нараспев выкрикивая:

— Шурум-бурум, старья берем!..

Близняк, услышав смех, обернулся. Секунду он стоял неподвижно, потом, побледнев, бросился к Зотову, сорвал с него бескозырку и закричал:

— Идиот!. Комедиант несчастный!..

Что произошло бы дальше — сказать трудно. В этот момент дверь раскрылась, и в кубрик вошел старпом, совершавший вечерний обход корабля.

Близняк не пытался объяснить свое поведение, и старпом счел нужным наложить на него взыскание. При докладе командиру корабля он вскользь упомянул об этом инциденте.

Происшествие, однако, заинтересовало командира. Он вызвал к себе матроса.

— Товарищ Близняк, мне доложили о вашем поступке. Я хотел бы знать, почему вы так грубо реагировали на шутку Зотова и что это за бескозырка, из-за которой вы оскорбили своего товарища?

Юноша чуть приоткрыл рот, как бы желая что-то сказать, ко только пересел дыхание и не проронил ни слова.

— Сядьте,- показал командир на стул,- и расскажите все начистоту.

Разговор продолжался больше часа… А вечером в большом кубрике собрался весь свободный от вахт и дежурств личный состав корабля. Рассказ командира корабля был выслушан в глубоком молчании.

Уже по походке, по неуверенным движениям Малышев узнал новичка. Он с одобрением смотрел на молодого матроса. Ему нравились его мощная фигура, круглые, широкие плечи, выпуклая грудь, длинные, мускулистые руки… И, глядя на этого сильного, еще неловкого парня, старшина вспомнил себя, каким он девять лег назад впервые пришел на корабль. Как непривычно и неловко чувствовал он себя в первые дни!

А теперь, возвращаясь из отпуска, старшина 2 статьи с волнением торопился на свой корабль. И сразу, когда ступил на палубу, когда прошел к себе в кубрик, где жил со своим расчетом, и увидел сверкающую, щеголь кую чистоту кругом и свою койку, аккуратно заправленную серым одеялом, с белой подушкой в изголовье, увидел портрет матери над постелью, — почувствовал себя дома, глубоко и удовлетворенно вздохнул.

Товарищи окружили его. Малышев еле успевал отвечать на расспросы. Все же он заметил, как в кубрик вошел встреченным им на палубе незнакомый матрос и нерешительно остановился у двери.

— Молодые пришли?-спросил Малышев у Королева, своего заместителя.

— Вчера расписали по расчетам.

— А этот? — кивнул в сторону вошедшего старшина.

— Серов. Прислали к нам учеником комендора.

— Добро, сдается — хороший парень..,

— Вроде ничего… присматривается…

— Это хорошо. Учить будем…

Во время обеда Малышев опять увидел своего новичка. Тот сидел на корточках прямо на палубе и с видимым удовольствием ел наваристый, подернутый жиром флотский борщ. Теперь движения у него были развязнее, чем тогда в кубрике, и в липе, совсем еще юном, было сосредоточенное выражение, как у детей, когда они чем-нибудь заняты.

— Ну, как нравится наша корабельная еда? — добродушно и покровительственно спросил Малышев.

— Хороша, — ответил новичок и, взглянув на погоны Малышева, повторил: — Хороша, товарищ старшина.

— Как себя на корабле чувствуете? — спросил Малышев.

— Не привык еще после учебного отряда,- неуверенно ответил Серов.

— Привыкнете, да так, что потом никуда отсюда не захотите. Я ни одного хорошего матроса еще не видел, который бы за свой корабль… — и старшина, не закончив фразы, сделал рукой жест, точно колол кого-нибудь.

И Серов понял его. Все же он с некоторым недоверием оглянулся кругом — на башни, с торчащими из них орудиями главного калибра, на торпедные аппараты, на мостик, где ходил вахтенный сигнальщик, на седую, неприветливую воду, что плескалась у борта корабля… Неужели он сроднится со всем этим? Но ему было приятно, что его начальник, старшина, бывалый моряк, с ленточками орденов и медалей на груди, так запросто беседует с ним. И потом — он упомянул о хорошем матросе, стало быть, он и его, Серова, считает хорошим матросом?..

Серов невольно с уважением оглянулся на свою башню. И, проследив его взгляд, Малышев внушительно произнес, подняв руку:

— Орудие первой носовой башни. Будете заряжающим. Вместе служить будем.

Медленно проходили первые дни на корабле у ученика комендора Ивана Серова, но быстро пошли они, когда он уже был в орудийном расчете Малышева. В начале своей службы он нетерпеливо ждал, что будет потом. В учебном отряде, занимаясь артиллерийским делом, он полюбил эту точную науку, старательно изучал материальную часть, но все же нетерпение томило его. Ему было девятнадцать лет, он был горяч, и ему хотелось поскорее увидеть, к чему приложатся его знания,- по натуре своей и крайней молодости он более тяготел к практике, чем к теории.

Корабль немного ошеломил его. Тут было не так, как на берегу. Все здесь было точно рассчитано, все пригнано к своему месту. И люди, и механизмы подчинялись единому строгому и мудрому порядку, не допускающему никаких отклонений. И пока Серов не нашел своего места на корабле, не вошел в тесный матросский коллектив, ему было трудно. Сначала весь длинный, узкий корпус корабля, точно нацеленный для атаки, для стремительного хода, со всеми своими орудийными башнями, палубами, торпедными аппаратами, югом, параванами, турбинами, котельными, казался ему неизмеримо сложным и запутанным организмом. Но вот он нашел свое место по боевому расписанию в первой носовой башне главного калибра. Он теперь точно знал, что ему надо делать.

Малышев был строг, но дружелюбен и, главное, ровен и терпелив в обучении. Десять раз, не сердясь, показывал он Серову и другим молодым матросам, как правильно подавать снаряды, как класть их в лоток, показывал наводку — добивался того, чтобы каждый номер расчета в случае нужды мог заменить выбывшего из строя товарища. На башне была укреплена медная табличка. В первый раз подойдя к орудию, Серов заметил ее и прочитал краткую надпись. Там говорилось о боевых делах орудия, о потопленных его выстрелами неприятельских судах. Заключительные строки взволновали Серова:

«Смертью героя погиб на боевом посту у этого орудия заряжающий старший краснофлотец Ефим Соснов…»

Серов оглянулся на Малышева. Он подумал, что и старшина вместе с Сосновым сражался у этого орудия, и ему захотелось спросить его об этом, Но спросить в ту минуту было нельзя: шло учение, а во время учения Малышев не разрешал отвлекаться ничем посторонним.

Вечером Серов поднялся на палубу. Была светлая ночь, луна сияла в синем шелковом небе, и широкая посеребренная дорожка тянулась далеко с моря к кораблю. Укутанные чехлами орудия смотрели в морскую даль. И Серов вдруг представил себе, как их корабль вел бой, как рвались снаряды над ним, как Соснов и Малышев сражались у того орудия, в расчете которого он числился. И те слова, которые ему говорили в учебном отряде, когда назначали его на корабль, вдруг вспомнились ему: «Вы пойдете, Серов, на гвардейский корабль, одни из самых славных в нашем флоте. Не забывайте этого и цените честь, которую вам оказали».

И вот эти слова, на которые он тогда обратил мало внимания, теперь облеклись для него в плоть и кровь. Здесь на корабле он на каждом шагу видел памятники недавней боевой славы. Он видел моряков, которые были участниками этой морской славы. И то, что они были скромные, простые люди и ничуть не кичились своими делами, делало их облик еще более значительным. Теплое чувство охватило Серова. «При случае обязательно попрошу старшину,- решил он,- пусть расскажет, как воевал, пусть расскажет про Соснова…»

Но просить Малышева не пришлось. На другой день в часы занятий по боевым по:там старшина сам рассказал новичкам о том героическом бое, когда вражеский снаряд, разорвавшийся поблизости, поджег боезапас. Опасность угрожала не только орудийному расчету, но и всему кораблю. Смертельно раненый Соснов схватил вспыхнувший заряд, выбросил его за борт и тут же упал замертво. Пример Соснова увлек остальных, и горящий боезапас был сброшен в море.

Но Малышев по скромности умолчал, что именно он первый бросился к горящему боезапасу. Об этом Серов и другие новички узнали от старослужащих.

…Как-то утром на корабле началось большое оживление. Зазвенели авральные звонки, на мостике появился командир. Раздалась команда: «По местам стоять, со швартовов сниматься». Никакой суетни не было на корабле, все шло ровно и налаженно, быстро и красиво, и только знающий моряк мог понять, какой долгой выучки и тренировки стоили эти налаженность и быстрота. Выбрали якорь, корабль медленно двинулся к выходу из гавани, и за его выходом с напряженным интересом следили с других кораблей. Весь экипаж эскадренного миноносца — от командира до матрона — знал, что малейшая ошибка или заминка будут отмечены, и где-то уже с хронометрами в руках ревниво подсчитывают, за сколько минут выбрали якорь и как быстро корабль выйдет из гавани.

…Корабль увеличил ход, вода закипела под его кормой, и сзади оставалась широкая, точно вспаханная, полоса моря. Ветер свежел, белые барашки появились на волнах, и боцман с досадой проворчал:

— К шторму идет. Пожалуй, не придется отстреляться. Да и щит вряд ли прибуксируют при такой погоде.

Точно кто-то невидимый руководил морем, небом, ветрами. Волны росли, и зеленые, с белыми косматыми гребнями громады весело шли на корабль и обрушивались на него. Только сейчас понял Серов, как предусмотрителен был боцман, еще при выходе приготовивший все па случай шторма. Корабль встретил стихию вполне готовым. Через час десятибальный шторм бушевал во всю силу. Жуткое чувство охватило Серова. Ему казалось, что корабль погибнет в пучине. Но он взбирался на вершины волн, резал их острым форштевнем и упорно шел своим курсом. В одну особо суровую минуту Серов невольно придвинулся к Малышеву, Старшина был спокоен, никакого напряжения не было в его лице, и он обычным голосом отдавал распоряжения. Он увидел побледневшее лицо молодого матроса и улыбнулся:

— Повезло тебе Серов,- благодушно сказал он,- просолишься и настоящим теперь матросом станешь.

Командир стоял на мостике и иногда подносил к глазам бинокль. Высокая его фигура в длинном плаще резко и точно выделялась, она как бы господствовала над кораблем, и Серов не мог оторвать от нее глаз. Ему казалось, что пока эта спокойная, властная фигура останется там, никакая опасность не угрожает кораблю.

Эсминец изменил курс. Волна повалила его, но он легко встал.

Серов с трудом держался на ногах. Его мутило. Корабль вынесло высоко на волну, и орудия башни точно устремились в небо — грозные дула, всегда бесстрашно встречавшие врага. Глядя на них, Серов вспомнил рассказ Малышева о том бос, когда погиб Соснов. И тогда был шторм, и так же угрожающе ревело море. И Серову показалось, что он давно уже на корабле, что вместе с Сосновым, с Малышевым сражался здесь, вместе с ними заслужил гвардейское звание. Грохот орудии донесся до него. Мощный залп прогремел в воздухе.

— Вот так молодцы! — восхищенно воскликнул старшина. — Им любая погода будь, а щит в своем квадрате… Вот она, балтийская выучка!

Серов жадно стал всматриваться в даль. Шторм немного ослабел, но волны все еще трепали корабль. Далеко впереди, в сероватой дымке вырисовывался грозный силуэт крейсера, стрелявшего по щиту.

Вскоре эсминец лег на боевой курсе. С замиранием сердца Серов ждал, когда раздастся ревун. Корабль дрогнул — стреляло второе орудие. И когда он схватил снаряд, когда лязгнул затвор и сильно ударило, так что все в башне глухо зазвенело, радостная гордость охватила его: он представлял себя в бою и негодовал на крайнюю свою молодость, которая не позволила ему быть здесь, в этой грозной башне, в те славные дни, когда его товарищи стояли у этого орудия в огне настоящего сражения!

Корабль вел огонь. Дальномерщики, радисты, артиллеристы, электрики, машинисты — все они — от командира, стоящего на мостике, до механика, находившегося в глубине корабля у своих турбин,- все они слились в одном стремительном, строго налаженном действии. Весь корабль, его орудия, механизмы и люди как бы превратились в одно грозное и могучее существо, нацеленное для разящего удара. Серов, работая у своего орудия, теперь впервые по-настоящему почувствовал себя органической частицей своего корабля. Возбуждение в нем ширилось, искало выхода. Эх, теперь бы в бой, в огонь сражения пустили бы ученика комендора Серова! Увидели бы тогда, какое горячее, верное сердце бьется в его груди и как гордо отдал бы он жизнь за Родину, подобно тому как отдал ее у этого орудия Ефим Соснов…

И когда все уже кончилось, когда было объявлено, что, несмотря на трудные условия стрельбы, она была выполнена успешно, и корабль, взяв курс к своей гавани, резал носом темную волну, радость охватила Серова. Ему хотелось сделать что-то большое, и в яростном самозабвении он вме:те с товарищами чистил орудие, работал так, точно хотел отдать кораблю, ставшему родным, все силы, бушевавшие в нем. Он счастливо улыбнулся, встретив взгляд Малышева, и старшина, понявший, что происходило с молодым матросом, кивнул ему и негромко сказал:

— Ну вот, и породнился ты с нами. Хорошо ведь, а?

Серов только взглянул на него и ничего не ответил. Море широко расстилалось перед ним, и свежий ветер гнал веселую, брызжущую пеной и жемчужными искрами волну…

Саша обтер блестящий срез орудийного ствола паклей, подержал на нем ладонь и шопотом сказал:

— Ну вот, мы и приоделись, Аннушка…

Баковую пушку номер один еще с легкой руки демобилизовавшегося главстаршины Попова звали Анной Андреевной. Все, кроме лейтенанта Мерничего, старшего артиллериста, считали естественным, что и ее теперешний наводчик имел право на фамильярность,

Саша осторожно опустил кисть в ведерко, еще раз, уже служебным, изучающим взглядом, обвел орудие и остался почти доволен: краска легла ровно, нигде не задев меди и не стекая на палубу; его Анна Андреевна выглядела нарядно.

Осторожно обтерев края серебряной таблички «Орудие имени старшины второй статьи А. Ф. Иванова», Саша решил еще раз пройти кистью под компрессором и снизу ствола, и за этим нехитрым занятием его и застало приказание с вахты.

— Комендору Иванову немедленно явиться в каюту старшего артиллериста,- раздельно объявил вахтенный над самым ухом и от себя вполголоса добавил: — не иначе, как за фитилем!

Вахтенный не ошибся.

— Иванов, как же это назвать? — лишь только Саша вошел в каюту, раздраженно спросил лейтенант Мерничий и поднял на провинившегося свои зеленые зоркие глаза, Саша молчал.

— Так вас неправильно информировали, товарищ лейтенант, я ведь на брезенте,- подавленно вздохнув и переступив с ноги на ногу, сказал он уже через полминуты и опять потупился.

— На брезенте, на брезенте… А кто же разрешил вам? — поморщившись, жестко сказал добрый от природы лейтенант. — Придется один наряд вне очереди…

— Есть получить одни наряд вне очереди! — вздохнув еще раз, но уже с явным облегчением, ответил Саша и, засияв серыми глазами, добавил:

— Ну, а как же не повозиться с ним, при его вредном характере, впотьмах? А ну, как он закапризничает, да и откажет в самую страду да в ночное время? Что ж тогда? — Лицо его взволнованно порозовело.

— Замолол! — с сердцем сказал лейтенант,- Ничего-то до вас не дошло. Сядьте! По порядку! Кто «он»?

— Он, само собой, затвор…- послушно садясь в плюшевое кресло и примащивая бескозырку тульей кверху у себя на коленях, пояснил Саша.

— Ну, и просты же вы,-протянул Мерничий, уводя свои глаза в сторону.- Так и есть! Ничего-то до вас не дошло. Не то просты, не то хитры слишком…- Мерничий сурово свел брови, и следящий за его лицом Саша подтянулся и взял бескозырку с колен в руки.- Сколько раз мне вам напоминать, чтобы никаких «Аннушек» в обращении с оружием не было? Это — военный корабль, а не сквер на Петроградской. Вон, глядя на вас, и рулевые лот Томсона рыболовом звать начали. — Лейтенант помолчал и неожиданно спросил тем же суровым, требовательным тоном:

— Любите свое оружие?

— Полюбил, товарищ лейтенант.

— Так зачем же вы ему вредите? — все тем же ровным тоном собеседования спросил Мерничий.

— Я? Ему? Никак нет! Прежде всего я разбирал на брезенте. Все в сохранности и исключительно на его пользу,- запротестовал Саша.

— Занавесились вы своим брезентом!-с досадой прикрикнул лейтенант.- Шире смотрите! Ну, какое же это оружие, раз возле него нет порядка? Может ли оно исправно служить, такое оружие? Вы затвор сняли ночью, никому не доложив по команде. Коровушкин оптический прицел отвинтил…

— Так это запрещено наставлением — оптику отвинчивать,- с недоверчивой улыбкой напомнил Саша.- Ну и… разрешите доложить откровенно?

— А вы разве до сих пор не откровенно докладывали?

— Нет, тоже откровенно, ну, а это особенно… Ну, словом, я решил так: знать затвор вслепую нужно обязательно, а все прочее — условности. А затвор теперь я и знаю, как свою ладонь,- заключил Саша, глядя своими серыми глазами в глаза командиру.

— Иванов!- вдруг таким тоном сказал лейтенант Мерничнй, что Саша сразу вскочил с кресла и перехватил фуражку из левой руки в правую.- Вы знаете, у чьего орудия вы несете службу?

— Так точно, товарищ лейтенант. У именного орудия навечно внесенного в списки корабля старшины второй…

— Хорошо. Но вы же знаете, что за нарушение дисциплины я должен вас отчислить от пушки номер один?

— Нет. Этого я не знал, товарищ лейтенант,- огорченно сказал Иванов и побледнел.

— Наконец, дошло. А как же могло быть иначе? При таком орудии может быть только безупречный комендор… Как вы окончили школу оружия? — сухо спросил Мерничий.

— С отличием, товарищ лейтенант. Грамоту дали! — все тем же угасшим голосом сообщил Саша и полез в карман за бумажником — грамота была всегда при нем.

Однако Мерничий остановил его коротким, нетерпеливым жестом.

— Мне нужны дела, а не удостоверения,- суховато сказал он и забарабанил пальцами по столу,

В каюте воцарилось тягостное молчание.

— Можете быть свободны, Иванов,- сказал вдруг старший артиллерийский офицер.- Рекомендую вам продумать свое отношение к службе… Кстати, обождите-ка минутку…

Лейтенант достал из ящика стола обычный сиреневого цвета заштемпелеванный конверт и, вынув из него письмо, углубился в чтение.

Саша переминался с ноги на ногу. Садиться его уже больше не приглашали. Неужели кончились хорошие отношения с артиллеристом, со службой, с Аннушкой?

— Кстати, вы родственник покойного Андрея Федоровича Иванова? — не поднимая глаз от письма, спросил старший артиллерист.

Саша вспыхнул, смутился, но быстро овладел собой: речь шла о его прославившемся брате, о человеке, родство с которым он до поры до времени скрывал.

— Никак нет,-увертливо ответил Саша и опять покраснел,- я уже не раз заявлял, что нет. Мы просто однофамильцы…

— Гм-м …вы — Александр Федорович, так кажется? А тот Андрей, и тоже Федорович, и тоже из Москвы. Странное совпадение! — все еще читая письмо, поднял брови лейтенант. как бы сопоставляя только одному ему известные доводы. Саша пожал плечами.

— Так ведь нас, Ивановых, в одной Москве почти сто тысяч, товарищ лейтенант. Да я вообще я...- Саша вдруг запнулся.

— Да-да, что именно вы?-спросил Мерничий.

— И не достоин даже вовсе…- мрачно буркнул Саша.

— Что и требовалось доказать,- жестко заметил старший артиллерист,- недостоин такого брата, если бы он у вас был.

Письмо было длинное, на четырех страницах, и старший артиллерист, все не отпуская Сашу, снова углубился в чтение. Прежде этого с ним никогда не случалось.

— Разрешите идти, товарищ лейтенант? — утомившись ожиданием, попросился Саша, посчитав, что Мерннчий о нем попросту забыл.

— А как, кстати, звать вашу матушку? — по-видимому, не дослышав и бережно складывая прочитанное письмо, вдруг спросил Мерничий.

— Анна Андреевна,- быстро ответил Саша, взглянув на лейтенанта подозрительно, исподлобья.

— Странно, значит, я ошибся. Идите! — задумчиво и негромко сказал лейтенант и уже гораздо громче повторил: — Странно! Я почему-то считал, что Анна Филипповна. Ну, словом, можете быть свободны!

Мерничему, конечно, было ясно, что Саша и Андрей родные братья. Понял он также, почему Саша так упорно отрицает это.

Смуглое, чуть скуластое лицо старшины Крюкова выражало радость. Крупные зубы блестели из-под рыжеватых усов. Он кивком головы показал на темный с еле заметными издалека рогульками шар вытраленной мины, спокойно покачивающейся на волнах.

— Ну и Денек! Такого и в войну не было,-сказал он, вытирая руки промасленной ветошью.

Шлюпка Осторожно подошла к мине, манеры надели на нее подрывной патрон, подожгли бикфордов шнур п стали удаляться. Им надо было успеть отойти на три кабельтова — расстояние, на котором взрыв мины безопасен.

Зеленый пенистый столб воды с грохотом взлетел в воздух.

На тралении Крюков чувствовал себя отлично. Мичман Родионов, старый, испытанный моряк, говорил, что Крюков природный минер, и, когда надо совершить что-нибудь героическое, на это всегда вызывался он,

Крюкову эта работа казалась обыденной, не такой, какой она была во время войны, когда часами приходилось бороздить море, отбиваясь от пикирующих немецких самолетов. И он низким, хриповатым голосом убеждал молодого матроса Назарова:

— Сейчас одна благодать. Работаешь, как на пляже, живой отдых. Ни тебе бомбы, ни снаряда — пляж, да и только.

Назаров с сомнением поглядывал на Крюкова: хороший пляж! Ни в какое сравнение не шло это с трудным и опасным делом, которым они занимались изо дня в день. Назаров вспомнил, как однажды, в свежую погоду, трал подсек две мины, и в ту минуту, когда корабль ложился на новым галс, вдруг всплыла третья и пошла под киль катера-тральщика.

— Мина под днищем! — закричал кто-то, и в~е замерли.

Назаров почувствовал, как липкий холодок пополз по телу.

«Сейчас взорвемся…» — подумал он, закрыл глаза и вдруг услышал спокойным голос Крюкова:

— Прошла, прошла, теперь не уйдет…

Назаров увидел коричневый ржавый шар мины с желтоватой лысинкой наверху, покачивающийся совсем близко от кормы. Потом ее расстреляли с катера.

И эту работу старшина 2 статьи Крюков называл «пляжем»! Не шутит ли он? Назаров внимательно взглянул на бронзовое, с ранними морщинками лицо минера. Оно было безмятежно и даже выражало удовольствие. Старшина весело щурил серые глаза. А ведь только что он на шлюпке — при порядочной волне — взорвал одну за другой две мины.

Когда шлюпка, сильно покачиваясь на волнах, подходила к мине, Назарову казалось, что вот-вот она стукнется о круглую поверхность страшного снаряда, и от шлюпки ничего не останется. Но ни разу не бывало, чтобы у Крюкова, или у старшего матроса Сопкина, или у старшины Зотова случались неприятности. Это были люди умелые, точные, уверенные в себе. Крюкова Назаров считал своим главным учителем. Дело в том, что как только он пришел из учебного отряда па корабль, «подрывание» не давалось ему. Движения были прерывистые, неточные, колыхающийся на волне буек казался скользким, и было очень трудно набрасывать на него удавку подрывного патрона. Горячий Сопкин отругал Назарова. Случившийся тут же Крюков задумчиво поглядел на молодого матроса оценивающим взглядом и медленно сказал:

— Паренек мне нравится. Из него первый минер выйдет. Возьму его к себе в шлюпку гребцом.

Когда они в первый раз отправились вместе подрывать мину, Назаров сидел на веслах и с трудом дышал от волнения. Старшина повернулся к нему и сказал:

— Волнуешься ты, Василий, напрасно. Не ты мины, а мина тебя боится. Она вся в твоей власти: ты ей смерть несешь, а она тебе ничего не сделает. Греби ровнее и за мной следи!

И он так спокойно встал, повернувшись к Назарову спиной, готовя подрывной патрон, так легко и уверенно ухватился рукой за рым мины, а другой стал привязывать к нему патрон, что Назаров смотрел, как зачарованный. Когда был зажжен бикфордов шнур, Крюков неторопливо оттолкнулся от мины, сел на банку и приказал;

— Греби! Видишь, до чего все просто.

Назаров греб быстро, судорожными движениями рвал весла из воды.

— Ну, зачем так? — сказал старшина.- Ты запомни: все надо делать исправно и точно, но лишнего — ничего. Греби ровнее!

И он, точно на шлюпочном учении, стал командовать, заставляя Назарова умерять частые движения. И подчиняясь этому сильному человеку, его опыту и воле, Назаров остыл, успокоился, стал грести ровнее.

Между старшиной и учеником зародилась дружба. Крюков охотно беседовал с Назаровым, они вместе перекуривали, играли в шашки, ходили на берег. И глядя тогда на простодушное лицо минера, слыша его по-детски заливчатый смех, не мог себе Назаров представить другого Крюкова — своего учителя и начальника. Старшина был подтянут, строг и неумолим даже в мелочах: когда Назаров являлся к нему по службе, он следил за его выправкой, заставлял докладывать по уставу. И как-то раз, заметив недоумение во взгляде Назарова, объяснил:

— Я и сам таким был, как ты. Хваткий был матрос, но кой на что поплевывать любил. Был у нас на корабле боцманом мичман Костылев двадцать два года плавал; он мне говорил: «Смотри, Крюков, душа у тебя соколья и руки самобытные. Все тебе дается, а только озороват. Помни: дисциплине не научишься — ничему не научишься. Споткнешься когда-нибудь».

— Споткнулись, товарищ старшина? — с любопытством спросил Назаров. Крюков утвердительно кивнул головой.

— Здорово споткнулся. Говорить об этом теперь не стоит, а только чересчур я на удальство свое понадеялся, а точности не хватало — не дотянул. Меня по-настоящему под суд надо было отдать. Позвал меня Григорий Кондратьич, боцман, к себе в каюту, прикрыл двери и спрашивает: «Ну, как нам теперь с тобой быть? Говорил тебе, что озороват. Вот и дорвался. Что теперь делать будем? Будь ты по-настоящему дисциплинированный моряк, не было бы этого с тобой. Признаешь?»- «Признаю, Григорий Кондратьич, больше такого никогда не будет». Поглядел он на меня и говорит: «Ну, иди. С командиром потолкую». Вот с тех пор,- закончил старшина,- я на всю жизнь знаю: мелочей не бывает, все важно. А без дисциплины до этого не дойдешь…

На следующий день ветер усилился. Волны крутыми пенистыми гребнями хлестали на палубу, раскачивали корабль. Ход уменьшили наполовину: волны могли оборвать трал.

После полудня командир приказал выбрать трал. И скоро после того, как буи. постепенно сближаясь, сошлись за кормой и были, наконец, выбраны, вахтенный матрос громко закричал:

— Справа по траверзу мина…

Перержавел ли минреп и волной сорвало мину, но она, сильно раскачиваясь, плыла по морю — темная, рогатая.

С катера за ней молча следили. Все знали, что ее нельзя оставить, как нельзя оставить на свободе сбежавшего из клетки хищного зверя. Спустить шлюпку и подойти на ней к мине нечего было и думать, расстрелять ее с корабля издали не попадешь, а близко подорвешь корабль,

Тогда раздался спокойный голос Крюкова с какой-то особенной интонацией,- Назаров сначала не понял значения его слов:

— Закурить придется.

Мичман Родионов тихо подтвердил:

— Да, Крюков, придется тебе покурить.

Только тогда понял Назаров, какое страшное курение предстояло старшине. Он остался в одних трусах, к нему привязали подрывной патрон с бикфордовым шнуром, и он подошел к борту. Родионов дал ему папиросу и зажег спичку.

Корабль осторожно пробирался к мине. Крюков глубоко затянулся н так, с горящей папиросой, не прыгнул, а сполз в воду.

Он плыл как-то странно, видимо, прятал папиросу от волны. Вдруг с Крюковым что-то случилось. Он заметался и повернул обратно; ему бросили конец н он вскочил на палубу,

— Другую закурим,- сказал старшина,- потухла.

И через минуту он был опять в море. И опять все напряженно следили за ним. Вот он уже возле мины, вот ухватился за рым, и Назаров невольно вскрикнул, увидев голову старшины у самых колпаков мины.

.. Когда Крюков подплыл к кораблю и его вытащили, Родионов, стоящий с часами, скомандовал самый полный ход. И все же катер сильно встряхнуло от взрывной волны. Старшина в кубрике вытирался полотенцем и, увидав восторженные глаза Назарова, сердито сказал:

— Чего не видал? Простое дело — сам то же делать будешь…

«Неужели буду?»-думал часто Назаров, когда греб на шлюпке к мине, когда удерживал шлюпку, чтобы не стукнулась она о мину, и смотрел, как, наклонившись вперед, Крюков протягивал длинные, цепкие руки и с удивительной ловкостью брался за рога мины и набрасывал на них подрывной патрон. Ошибаться было нельзя, и Крюков, как и Другие опытные минеры, никогда не ошибался. Он так искренне считал себя обычным, рядовым минером, что в конце концов и Назаров поверил в это. Он учился у старшины, учился его умению, дисциплинированности и постоянной готовности идти на самое трудное дело.

И все же, когда бывалые старшины и матросы с колодками орденов и медалей на груди, сиди на пирсе в часы отдыха, курили и разговаривали, Назаров, хоть и привыкший к ним, испытывал особое чувство: очень многое пронесли эти люди в своих сердцах за годы войны. Они дрались под Севастополем, Одессой и Новороссийском, прорывались к вражьим берегам сквозь ливень снарядов, высаживались на берег, тралили под огнем. И то, что они остались такими же простыми, как и он сам, молодой матрос, после войны пришедший на корабль, еще больше влекло к ним Назарова. Он, сам того не замечая, старался равняться по ним и теперь уже не волновался. когда вместе с Крюковым отравлялся на шлюпке подрывать мины.

…Волна была маленькая, и Назаров размашистыми взмахами весел гнал шлюпку. Потом затабанил, удерживая шлюпку на веслах, зорко следя за приближающейся миной.

Все шло, как обычно. Крюков, согнувшись на напруженных ногах, приказал Назарову зажечь шнур. Назаров зажег и стал грести. Корабль был совсем близко и медленно двигался задним ходом навстречу шлюпке. И вдруг железный скрежет донесся из-под киля, корабль вздрогнул и остановился. На палубе уже бегали люди, выскочил наверх старшина мотористов и подбежал к командиру. И еще прежде, чем они подошли к борту, Крюков наклонился вперед, и глухое ворчанье вырвалось у него.

— Трал намотало на винт,- сказал старшина,- корабль потерял ход.- И он резко оглянулся на мину, на которой горел шнур.

Не более кабельтова было до нее — корабль и шлюпка были в зоне взрыва. На мину смотрели и с корабля… Сколько времени прошло с тех пор, когда зажегся шнур? Он горит шесть минут. Половина этого срока, или даже несколько больше, уже истекла. Значит, они поспеют к мине в самый момент, когда сработает патрон. Крюков припал к банке.

— Рви,- тихо сказал он,- рви во всю силу, Назаров. Назад, к мине… Ну!

Вся кровь, показалось Назарову, отхлынула у него от сердца. Тонкий звон наполнил уши. Он видел перед собой глаза старшины и, ничего не сознавая, откидываясь всем телом назад, рвал веслами воду.

— Ну,- торопил Крюков,- чаще, чаще! — и он двигался всем телом в такт движениям Назарова.- Давай же, давай, давай!

Мина была близко. Нестерпимо захотелось Назарову оглянуться, поглядеть на горящий шнур. Наверное, уже догорает. Остались считанные секунды, и взрыв грохнет сейчас. Но он греб, греб, и все его существо напряглось в одном великом усилии, в одном порыве. Страха не было, было лишь такое ощущение, будто летел он стремглав с очень высокой, крутой горы и не мог остановиться. И, как при падения, оп закрыл глаза и услышал голос:

— Сто-о-п!.. Табань!..

С усилием открыл Назаров глаза, посмотрел. Мина была уже тут, и Крюков на ходу ухватил ее вытянутой рукой, не давая шлюпке стукнуться об нее {шлюпка не сразу остановилась), и другой рукой что-то сделал таким легким и быстрым движением, что Назаров не успел уловить его.

— Давай осторожно назад,- услышал он и взглянул на Крюкова.

Старшина держал в руке догорающий шнур и задумчиво разглядывал его.

— Секунд пять еще бы погорел…- сказал он обычным своим тоном.- Придется нам с тобой, Василий, еще раз эту Мину подрывать.

…И вот все как будто позади, самые трудные испытания миловали, и корабль, рассекая носом взлохмаченную волну, идет в порт. Низко над морем плывут тяжелые тучи, вода иногда заплескивает через борт, холодный ветер хлещет в лицо.

Антонов чувствовал себя превосходно. Он снисходительно поглядывал на Стрельцова, который пришел на эскадренный миноносец месяцем позже, и думал, что, пожалуй, его, Антонова, уже нельзя считать молодым матросом: у него за плечами три выхода в море, три, да еще каких — со штормами, с боевыми стрельбами. По сравнению со Стрельцовым, который в первый раз выходил в море, он чувствовал себя бывалым моряком.

Для Антонова, прослужившего несколько месяцев на миноносце, наступило время, когда корабль становится родным домом. Он радовался этому новому, прекрасному чувству спокойствия и уверенности, которого еще не было у Стрельцова, морщившегося от ледяных брызг.

И верно, чем он не старый матрос? Лицо обветренно, его уже не «травит» при свежей погоде. Правда, ему не пришлось воевать. На флот он пришел после окончания войны и, слушая рассказы старшин, отмеченных боевыми наградами, не раз вздыхал, почему он не родился хоть годика на два пораньше.

— К вечеру будем в базе,- произнес Антонов, и Стрельцов закивал головой: он был рад возвращению.

В эту минуту корабль как будто что-то толкнуло, плавные обороты винта нарушились, заскрежетало под корпусом, и ход сразу замедлился. Машины застопорили.

Капитан 3 ранга Васильев, сухощавый офицер небольшого роста, обычным тоном отдавал команду… Корабль шел еще по инерции, волна с шипением раздавалась перед ним. На мостик взбежал командир БЧ-V — высокий офицер в рабочей кожаной куртке. Он что-то торопливо доложил командиру, и тот кивнул ему. Васильев был спокоен, точно все шло по намеченному им плану.

Командир БЧ-V уже бежал вниз к себе. Старшина машинной группы Насечкин появился на палубе. Эго был рослый, плечистый человек, голубоглазый, русый — помор из-под Архангельска. После войны он не хотел покидать корабль и остался на сверхсрочную службу, Насечкин был одним из тех русских людей, про которых говорят: золотые руки. У него был изумительный глаз — точный в расчете, не допускавший ни малейшей ошибки. Он первый почувствовал толчок в машинах, и его чуткое ухо сразу определило: что-то постороннее попало в винт…

Насечкин так и доложил инженер-капитан-лейтенанту Жернову, когда тот прибежал в машинное отделение.

— Разрешите под корму спуститься,- обратился к Жернову старшина.- На месте все п выясним.

День был холодный. Когда забортная вода хлестала на палубу, Антонов вздрагивал,-ледяная! Он смотрел, как снаряжается Насечкин. Старшина надел толстые ватные штаны, шерстяную фуфайку. Взял в руки легководолазную маску, неторопливо проверил, стал надевать. Когда все было готово, он подвязал к поясу конец и уверенно пошел к борту. Лишенный хода корабль покачивался на волне, вода темнела, ударяясь в борта,

Васильев подошел к Насечкину, рукой провел по его плечу. Насечкнн кивнул головой, перелез через леер, начал спускаться. Антонов смотрел и не мог оторваться. Кто-то тихо толкнул его. Стрельцов взволнованно шепнул:

— Как домой полез к себе. Не боится…

И Антонов, который и сам боялся за старшину (при четырех баллах да в такую стынь лезть в воду!), вдруг решил: надо показать Стрельцову, что ничего особенного тут не происходит, просто идут обычные морские будни и каждый на эскадренном миноносце делает свое дело.

Взгляд его упал на зачехленные орудия главного калибра. Он увидел на их длинных стволах белые звездочки — итоги грозной боевой работы за сорок с лишним месяцев войны.

Сколько снарядов послали эти орудия врагу, сколько грудных испытаний вынесли люди на корабле!

Капитан 3 ранга стоял совсем близко, и Антонов с особым чувством, в котором были и гордость, и любовь, и уважение, поглядел на лицо командира. Оно было худощавым, бронзового оттенка, морщины тесно лежали под глазами и по уголкам рта, и все же Антонов с удивлением подумал, что командир корабля молод,

— Простое дело,- понизив голос, сказал Антонов Стрельцову,- каждый из нас, если нужно, это сделает.

Васильев нахмурился, он зорко оглядел широкую полосу фарватера, поднял к глазам бинокль.

— Вперед смотрящие проглядели,- отрывисто сказал он, обращаясь к вахтенному офицеру.

— На поверхности ничего не было видно, товарищ капитан 3 ранга,- в липе лейтенанта Корнеева было выражение виновности, хотя он и сам не знал, в чем состоит его вина, — я не сводил глаз — ничего не было подозрительного.

Васильев не ответил. На воде, там, где исчез Насечкин, вскипали белые пузырьки. Командир БЧ-V, мичман и двое матросов напряженно следили за сигналом, лица у них были суровы. Всем казалось, что время тянется нестерпимо долго. Не случилось ли с ним чего? — - мучительно подумал Антонов. В эту минуту мичман повернулся к командиру и. почему-то топотом, произнес:

— Возвращается…

Пузырьки закипел!! сильнее, и на поверхности показалась голова Насечкина. Он, поднимаясь по трапу, снял маску и, тяжело дыша, доложил, что на винт намотался трос.

— Откуда взялся трос? — жестко спросил Васильев.

— Не иначе, как от вешки,- старшина показал рукой на вешки, обозначавшие фарватер.- Штормом, видно, сорвало шест, а топляк с тросом принесло на фарватер. На винт и намотало.

Насечкин чуть поежился — ледяная вода ручейками стекала с его фуфайки и брюк — и сказал:

— Разрешите, товарищ капитан 3 ранга, нужные инструменты захватить… Его, собаку, так намотало, что придется рубить.

Тон его был прост, точно он говорил о пустячке, какие по нескольку раз в день случаются на работе. Васильев внимательно оглядел его. В синих глазах командира блеснула теплая искорка.

— А не замерз, Насечкнн? — спросил он.- Другого, может быть, послать?

— Да что вы, товарищ капитан 3 ранга,- весело и чуть обидчиво ответил Насечкнн.- Не впервые…

Глаза их встретились. Васильев смотрел пристально. Старшина принял этот взгляд. Как это бывает между людьми, тесно связанными между собой одним делом, которому служат,- самое главное они сказали один другому не словами, а взглядами.

«Мало ли мы с вами, товарищ капитан 3 ранга, видели? — говорили глаза Насечкина. — А помните, в сорок третьем, когда осколками у нас руль заклинило, как мы его под огнем исправили? А как пластырь подводили? На нас два миноносца наседали, а мы чинили. И все сделали. Я тогда еще старшим матросом был, а вы — капитан-лейтенантом… А еще в сорок четвертом было прямое попадание в котельную. Пар живьем человека варит, не выдержишь,- и вот все же живы, пар перекрыли, машину выходили, и плаваем мы с вами на нашем «Бурном», и не один еще год проплаваем…»

«Я тебя знаю, друг,- отвечал взгляд Васильева.- Вот потому так хорошо и воевали мы, что есть у нас на корабле такие, как ты. Ты пар, когда магистраль раздробило, голыми руками перекрыл, а потом целый месяц ходил забинтованный, а из строя все же не вышел — так с перевязанными руками и работал. Иди, друг, выполняй…»

И к этим невысказанным словам командир корабля крат, о добавил:

— Делайте, Насечкин, и помните — времени у нас мало.

Насечкину принесли маленькую кувалду, зубило. Он торопливо приладил свое снаряжение, и его стали спускать за борт. Темная бурлящая вода быстро сомкнулась над его головой, и Антонов невольно вздрогнул, ощутив на своем лице се злые ледяные брызги.

Он тревожно поглядел на офицеров, на бывалых матросов и старший — здесь были и те, кто воевал вместе с Насечкиным,- и заметил: все они были спокойны и деловиты — видно, ни одному из них не приходила в голову мысль, что Насечкин делает нечто нз ряда вон выходящее. Нет, идет обычная работа, во время которой может случиться всякая неожиданность, и устранение этой неожиданности, как бы ни было это трудно или даже опасно, входит в обязанности каждого из них.

Антонов глядел на сильные фигуры в бушлатах, с развернутыми плечами, с уверенными движениями, неторопливых, крепких людей, непоколебимых в своей силе и верности родине — и вдруг простая мысль возникла у молодого матроса. Он понял, что ему еще многого не хватает для того, чтобы считать себя бывалым моряком. Когда привыкнешь каждодневно выполнять сложные боевые задания, испытания настоящего боя не покажутся трудными. Надо стать таким же. как они, — они, которые так сжились со своим кораблем, так берегут его, так изучили, что выведут на любой опасности. Это та суровая школа, откуда выходят такие люди, как Насечкин, как мичман Красных…

…Машинисты, в числе которых был и Антонов, кончали свою вахту. Насечкин по обыкновению медленно и методично прошел по всему отделению, останавливаясь возле каждого матроса. Он остановился и около Антонова, внимательно оглядел его и привычной рукой, на которой блестящая, точно лакированная полоска кожи указывала следы старых ожогов, поправил бескозырку. Насечкин улыбнулся молодому матросу, который был приятен ему исполнительностью и любознательностью.

— Шабаш,- сказал он,- сдаем вахту,

…Перед тем как лечь, Антонов поднялся на бак. Ночь была ясная. Полярная звезда переливалась голубоватыми лучами, волны с тихим шелестом бились о борта.

На востоке, куда держал курс корабль, было еще темно, и только с трудом различался далеко, очень далеко огонек, приветно горевший в ночи.

Матрос Акулов считал себя опытным подводником: он уже третий месяц ходил на своей «щуке», не один раз погружался, участвовал в атаках и даже леживал на грунте. Чем не подводник!

Лодка была боевая — она прошла всю войну, и краткая история ее сражений и побед была хорошо известна не только тем, кто проделал войну на корабле, но и молодым матросам, которые пришли сюда недавно… День был солнечный, ясный, и золотые зайчики прыгали в синем спокойном море. В другое время Акулов безмятежно наслаждался бы такой погодой, сейчас он был недоволен.

«Теперь бы волнение балла на три, да волна — в самый бы раз»,- подумал Акулов. Он огляделся. У основания рубки сидела маленькая группа; курили и разговаривали, Акулов завистливо посмотрел, но подойти не решился. Тут были ветераны корабля — старшина моторной группы Алексей Шелест, когда-то принимавший новенький корабль и не покидавший его до сегодняшнего дня, старшина электриков Иван Привалов, лучший специалист своего дела во всем дивизионе, Никита Громов, старшина артиллерийской группы, и еще два старших матроса — все украшенные ленточками орденов и медалей, все воевавшие на том самом корабле, который теперь так мирно шел по морю. Привалов показывал рукой на север и что-то говорил. Остальные слушали. Громов густым своим голосом перебил Привалова.

— Здесь, здесь и было,- с досадой сказал он.- Шли под перископом, а когда увидели, что транспорт один идет, — переход-то короткий, он и надеялся проскочить,- всплыли, и командир приказал потопить немца артиллерийским огнем. А тут вдруг «Юнкерсы». Едва успели погрузиться.

— И немец с нами,- со смехом добавил Шелест.- Все же успел ты, Никита, доканать его.

— Не оставлять же его,- ворчливо ответил Громов,- а торпедировать времени не было, в последнюю секунду и потопил снарядом.

Они некоторое время курили молча. Лодка тихо скользила по морю. Командир лодки капитан 3 ранга Щеголев п еще два офицера стояли на мостике и о чем-то оживленно говорили. Время от времени командир поднимал к глазам бинокль и внимательно вглядывался в даль.

…И Акулов увидел па горизонте черную точку. Она росла чрезвычайно медленно.

Сигнал боевой тревоги и затем стремительное очищение палубы, команда к погружению и само погружение последовали с такой быстротой, что Акулов был ошеломлен. Он видел, как бывалые старшины и матросы с бешеной быстротой спускались в люк, и суровое выражение их лиц, отточенные и в то же время молниеносные по быстроте движения заставили сильнее забиться его сердце.

«А может быть, и в самом деле случилось что-то опасное и грозное, может быть, и впрямь опасность грозит кораблю?»

Он делал свое дело, как и другие, и когда уже был в центральном отсеке и бросился оттуда на свой пост и моторное отделение, когда с той же отчетливой, почти непостижимой быстротой была задраена крышка выходного люка и корабль, приняв водяной балласт, опускался в глубь моря, когда Акулов широко и облегченно вздохнул, уверенный, что все выполнено, он вдруг ощутил глухой, но сильный удар, и в то же мгновение лодка качнулась, дрогнула и быстрее пошла вниз. Он невольно ухватился за переборку и взглянул на своего старшину Шелеста.

— Глубинная бомба,- пояснил Шелест.- Что, ни разу не приходилось слышать? Погоди — еще услышишь…

Он точно напророчил: второй взрыв чуть отдаленнее первого, но все же достаточно сильный опять качнул лодку.

Матросы работали на своих боевых постах. Внезапно погас свет. Шелест приказал включить аварийное освещение. И эта минута черной тьмы, н грозная, подводная тишина, и сознание, что над ним сомкнулась тяжелая водная толща, и неясная какая-то тревога — все это надолго запомнилось Акулову.

Лодка все погружалась, тускло светили аварийные лампочки, какой-то неприятный скрежет донесся с правого борта, и у Акулова вдруг мелькнула мысль: с кораблем что-то случилось. Он жадно вглядывался в лицо Шелеста и старшего матроса Рогова — он верил их опытности, но лица их были суровы и сосредоточены, как всегда, когда эти люди были на своих постах. Блеснул яркий луч фонарика, в отсек быстро вошел Щеголев. Командир хмуро огляделся. Шелест подошел к нему с рапортом, и Щеголев, кивнув головой, отрывисто сказал:

— Выяснить все возможные повреждения. Наверху нас стерегут. Каждый неосторожный стук может быть услышан противником.

Киль лодки зашуршал о грунт. Толчок был слабый, почти незаметный, но Акулов с особой остротой ощутил его. Все отсеки были задраены, на корабле царствовала особая, напряженная тишина, когда каждый звук кажется предвестником удара, который может обрушиться на лодку.

Акулов знал, что войны нет, что действительное нападения на их корабль невозможно, что глубинная бомба, брошенная своим же охотником, разорвалась на безопасном расстоянии, но он не мог отделаться от какого-то грозного ощущения опасности: вот сейчас опять разорвется, уже близко, еще одна глубинная бомба, дрогнет корабль, и случится то, чего не предвидели ни командир, ни другие офицеры, ни мудрый, опытный старшина Шелест…

Тянулись долгие, томительные минуты. Было приказано не ходить, не шуметь. Акулову показалось, что прошло уже несколько часов. Он дышал с трудом, воздух будто стал тяжелым.

«Да нет, не может быть,- подумал он,- с чего бы это воздуху не хватать? Ведь мы же на учении…»

И, точно подслушав его мысли. Шелест негромко сказал:

— Воздух экономьте, ребята. Еще не знаем, сколько нам Придется пролежать на грунте. Не скоро еще, может, всплывем…

«Как не скоро? — подумал Акулов. — А если воздуху не-хватит? Как же можно? Или он так говорит?»

Главстаршина похоже не шутил. Лицо у него было хмурое. В серых глазах — холодный блеск.

Война, настоящая война! И опасность, как па войне, — каждое неосторожное движение может повлечь атаку противника, новый удар глубинной бомбы.

В эту минуту молодой матрос Синюхин, белобрысый паренек, одновременно с Акуловым пришедший на корабль, тихо сказал:

— Вроде дышать трудно, товарищ главстаршина. Долго еще нам на грунте оставаться?

Шелест ответил не сразу. Он внимательно, точно оценивающе оглядел Синюхнна — всего, с ног до головы.

— В сорок третьем году пришлось еще дольше лежать,- медленно сказал Шелест.- И сейчас воздух, которым мы дышим, по сравнению с тем, что тогда был, сладкий, как патока. Мы тогда рты, как рыбы на песке, открывали… Однако никто не спрашивал, скоро ли всплывем. Вот какие дела бывают на корабле. И ничего, простым счетом, ничего.^-

Синюхин сконфуженно молчал, потом оглянулся на товарищей. Шелест тихо возился у моторов, двигался так легко и уверенно, что, глядя на эту сильную, ладную фигуру, Акулов вдруг подумал, что со старшиной не пропадешь, зря он и Синюхин тревожатся. Он придвинулся к Синюхину, улыбнулся ему, н тот радостно, чуть искательно закивал ему головой.

— С непривычки,- прошептал Акулов на ухо товарищу,- а так ничего…

— Конечно, ничего, — тоже шопотом ответил Синюхин. — Я, понимаешь…

Он не успел досказать — старшина бросился к телефону. Он что-то ответил в трубку и приказал отдраить дверь.

В отсек неторопливо вошел командир, внимательно оглядел людей и отдал распоряжения к всплытию.

— Ну что, — спросил он Синюхина, может быть, потому, что у матроса было бледное лицо,- как чувствуете себя?

— Отлично, товарищ капитан 3 ранга.

Щеголев подошел к Шелесту, что-то сказал ему. Старшина вытянулся, ответил:

— Есть, будет выполнено…

«Ну вот, все кончилось.- торопливо подумал Акулов.-Сколько все же мы пролежали на грунте? Часа три или больше?»

И, слушая слова команды, радостно бросился к своему месту — да, да, как хорошо, что все кончилось, что сейчас они всплывут.

И тут произошло нечто неожиданное. Уже была дана команда продуть цистерны, уже лодка подымалась кверху,- и вдруг Акулов почувствовал, что палуба уходит из-под его ног. Он сначала не понял, что происходит, и инстинктивно ухватился за поручни у мотора. Лодка погружалась с дифферентом на нос. Взглянув на Шелеста, Акулов подумал, что сейчас корабль станет на попа и перевернется вверх килем, потухнет свет, станут моторы… А старшина, что делает старшина?

— Заклинило горизонтальные рули,- громко сказал Шелест,- вот что наделала глубинная бомба.

Но все кругом были спокойны, каждый стоял на своем посту, и только у Синюхина было как бы удивленное лицо.

«Если заклинило горизонтальные рули, а у лодки дифферент на нос, да еще такой сильный, то как же выпрямить корабль,- думал Акулов,- как?»

Он глядел на Шелеста, на товарищей. Что же это такое? Старший матрос Рогов, комсорг лодки, стоявший у моторов, встретил взгляд Акулова и улыбнулся ему.

Рогов был первым учителем Акулова, когда он пришел на корабль. «Ты комсомолец? — спросил он его в первый день прибытия. — Вот хорошо, будем работать вместе…»

И они работали. Рогов учил показом. «Надо тебе знать,- говорил он,- что на лодке не может случиться ничего такого, чего бы мы сами не могли при желании и умении исправить. Вот ты и учись этому. Родина дала нам этот корабль, и мы должны беречь его, как мать, как самое дорогое и святое, что есть у нас».

Родина, родина! Точно радостнее и спокойнее стало на душе. Здесь стоят люди, которые вели этот корабль в бои, готовы были умереть для свободы той большой прекрасной страны, что легла бескрайными просторами от Мурманска до Севастополя, от Ленинграда до Владивостока. У каждого из них есть в этой стране свой родной дом, любимые люди, и так хорошо думать, что много прекрасного впереди, что опять идет великая работа созидания, что встают новые заводы из развалин, поля колосятся новым урожаем и вся страна кажется одним большим домом, который строит единая братская семья.

Лодка как бы застыла в наклонном положении и потом начала медленно выпрямляться. На ровном киле она поднялась на поверхность. Акулов освобожденно вздохнул. Он не знал, как был выпрямлен корабль.

— Чего проще,- сказал Рогов,- регулировкой водяного балласта все сделали. Раз горизонтальные рули заклинило, балластом выпрямили дифферент. Такое может всегда случиться.

Двери отсеков отдраили. Свежий воздух из открытого люка хлынул в помещения корабля. Шелест, Рогов и еще два матроса по приказанию командира исправляли «заклинившиеся» рули. И глядя на то, как старательно, точно и четко они работали, Акулов понял: мирная учеба для этих людей была той же войной. Никакого послабления для них быть не могло, так как каждое послабление было лазейкой для врага, могло грозить бедой родному кораблю.

Синее море широко расстилалось перед ним, и он жадно вглядывался туда, где чудились ему очертания Севастополя, арка и колонны Графской пристани.

…Незабываемое впечатление произвел на него героический город, когда увидел он его в первый раз. Хорошо сказал как-то на комсомольском собрании секретарь Железное:

— Пускай каждый из вас пройдет по нашему городу, побывает в Корабельной слободке, на Северной стороне, п окрестностях города. Там каждый шаг напомнит вам, как дрались севастопольцы за свой город, за свою родину. Вот и надо равняться по ним, быть такими, как они…

И. вспомнив робость и волнение, которые он испытывал в нынешний день, Акулов подумал, что в сущности все это только обычные будни повседневной учебы, это та школа, которая должна подготовить его, чтобы и он мог стать таким, какими были его старшие товарищи, испытанные огнем войны.

Они уже закончил» работу и кружком сидели на палубе у самого леера, весело разговаривали и курили. Рогов увидел Акулова и крикнул ему:

— Идите сюда, покурим, поговорим…

А Шелест добродушно спросил:

— Ну как, просолились чуток?

И он пододвинулся, давая место возле себя Акулову.

Стремителен обновляющий поток дней! Давно ли еще воина выла сиренами на улицах наших городов, вбивала надолбы на перекрестках дорог, рыла рвы, разрушала созданное годами труда.

И вот уже ветер Победы развеял чад и пепел войны. Камни развалин стали материалами новых строек, полевые аэродромы снова засеяны льном или овсом, парки Победы, посаженные на местах боев, шумят свежей листвой.

И Константин Васильевич Чебуренков, старшина первой статьи, моторист с торпедных катеров, давно уже вернулся в колхоз и в настоящий момент возит на своем зисе зерно по долгим трактам родного Алтайского края. Стираная форменка его посерела, и даже темные пятна от погонов сравнялись, выцвели, но по прежнему неукротим огонь его неутомимой души.

Недаром же. получив от него последнее письмо, ворочается по ночам на койке и часто выходит курить знаменитый друг его Курбан Атабаев, боцман с катера «Т-26». Письмо это не видел никто, и никому не показывал Курбан большой, в две ладони, портрет из газеты, вложенный в конверт. Но многие из мичманов догадываются, что происходит в душе Курбана.

Время разлучило старых боевых друзей, и вот уже год, как разошлись их дороги, хотя и тянутая по прежнему друг к другу их сердца.

Отвоевался моторист Чебуренков и, прощаясь с подразделением, горячо убеждал он друга, как только выйдет ему срок, — не откладывая, выправить билет на Алтай до станции Семиверстная, а там встретит он боевого друга, и станут они вместе делить мирную трудовую судьбу. Захотят — и колхоз поедут, там работы — гора; захотят — на стройки поедут, заводы подымать, города восстанавливать.

Минул год, и пришла пора Курбану решить будущую свою судьбу, а тут — это письмо и портрет.

Часто после спуска флага, когда загорается над бухтой щедрое южное небо и звезды обмениваются световыми сигналами с огнями фонарей, Курбан тихо бродит один у мола и думает о своем…

Много на свете открытых дорог, а надо выбирать одну. Но жадная к жизни душа у Курбана Атабаева, и многое манит его к себе и зовет…

Хороши весенние зори в степи, и с детства сладок Курбану запах поднятой плугом земли. Хорошо трепещет на легком речном ветру парус тихой рыбачьей ладьи. Заманчивы огни домен и заводских корпусов, и высока участь стать нужным человеком, мастером или бригадиром на стройках возрождающихся городов.

Но сильно полюбилось Курбану море, родным стал ему дивизион. Здесь перенес он тяжелую весть о гибели брата, о геройской смерти отца-партизана, здесь закалился и возмужал, здесь узнал он душу машин и торпед. Здесь узнал сладость боевой славы и честной дружбы морской! И трудно Курбану сделать решающий шаг.

Трудно и заманчиво…

В отряде славилась их дружба с Чебуренковым. Терпением и выносливостью, отвагой и выдержкой испытывала эту дружбу война. Нельзя забыть того, как, потеряв в бою товарищей, на поврежденном катере вдвоем добирались на базу. Не забыть того, как пулей врывались в гавань врага и, нарочно приняв на себя огонь, наносили на карту расположение немецких береговых батарей.

По всему Черноморью гремели их имена. До Москвы дошел слух о храбрых друзьях. Их портреты на фоне кормовых пулеметов и глубинных бомб появились в центральной морской газете,

А теперь тихо на катере. В полном порядке боевой механизм, брезентовыми чехлами покрыты стволы пулеметов. У команды катера нет никаких замечаний ни по дисциплине, ни по боевой учебе. Все так, все на месте!

Еще тогда во времена их совместного плавания, в пору походов и боев, Курбан за серьезность характера, знание дела был отличен и выдвинут; званием он был выше своего Друга. Мичманским его погонам с широкими, будто у генерала, золотыми полями втайне завидовал Чебуренков. И теперь Курбан может смело сказать и себе, и другу — не запятнал он высокого звания моряка-командира, оправдал доверие и впредь будет оправдывать.

Но смущает душу Курбана вопрос: не начал ли уже обгонять его друг Чебуренков? Не правильнее ли новая его дорога? Вот и портрет его в две ладони из большой газеты. Смотрит с портрета знакомое лицо друга-моториста, а под портретом подпись — бывший отважный фронтовик-черноморец такой-то и такой-то организовал текущий ремонт машин, обеспечил бесперебойную подвозку хлеба к элеватору.

Здорово берет Чебуренков, хорошо берет. Чем же ему. Курбану, зацепить душу друга? Всюду в газетах пишут теперь о бригадирах-стахановцах, мастерах. Пишут, что скоро вспыхнут вновь огни Днепрогэса, что новые домны и блюминги вступают в строй, что на 800 километров проложили дорогу саратовскому газу к самой столице — Москве. И уже передавали по радио, что знаменитый Самсон из Петергофа скоро будет вновь отлит.

Как же ответит он Чебуренкову, тронет ли его душу простым известием об исправности боевой учебы, о хорошей дисциплине и прочих тихих делах?

Не лучше ли действительно отказаться от старой своей моряцкой военной мечты? Уйти, как Чебуренков, на сушу да двинуться с ним на стройки и в возрождающиеся города?

А сильна привычка к морю, к товарищам, дорог Курбану устоявшийся уклад строгой, суровой и деловой жизни моряка. И где-то в сознании прочно сидит у него мысль, что и тут нужен он стране не меньше, чем Чебуренков в колхозе или бригадир у станка.

Много раз садится Курбан Атабаев за столик в ленинской каюте и, обмакнув в чернильницу перо, начинает писать ответ своему другу. Но снова и снова рвет он начатое письмо и опять идет к угольной стенке и бродит там один, прислушиваясь к рокоту волн.

Приехал на базу инструктор из политотдела, знакомый капитан Глаголев. И его начал преследовать Курбан вопросами:

— Разъясните, товарищ капитан, какая сейчас главная, так сказать, задача? И что важнее-оборону крепить или, например, Днепрогэс восстанавливать?

Инструктор ему терпеливо все объясняет.

Но Курбан все это знает, он обо всем этом думал и видит — он сам должен решить этот вопрос.

Замполит не торопил Атабаева, только молча приглядывался к тому, что делается в озабоченной душе боцмана.

Но вот пришли в базу новенькие катера. Несколько дней стояли они под чехлами у пирса. Серый брезент возбуждал любопытные взгляды моряков. Заглядывался и Курбан на новые корабли. Заметил: покрупнее они прежних, осадка, видимо, побольше. Какую скорость дадут — сразу не скажешь.

Но, вероятно, много можно узнать нового, если испытать их в переходах, в учебном маневренном бою. Кому только доверят эти новые корабли? Мало опытных командиров осталось в отряде. А Курбан в душе пока еще не вполне доверяет молодежи: опыт дается временем, знания — опытом, а где же это у них? Надо еще учить их, учить.

А тут вечером вызывает Курбана к себе замполит. Их беседа длится довольно продолжительное время в маленькой комнате штабного домика, где у крыльца на вахте стоит часовой. О чем? Уж, верно, н о будущем флота страны и о том, что не врозь идут дороги друзей, если бьются их сердца в лад с сердцем страны…

Поздно возвращается к себе в каюту Курбан Атабаев. В эту ночь он не ворочается на койке и не выходит курить. Крепко, как раньше после боев,, спит он до самого утра, а утром твердой походкой направляется в ленинскую каюту, решительно пододвигает к себе чернильницу и крупными буквами выводит на листке:

Рапорт.

…Надо сказать, что никто в подразделении не удивился такому концу томительных раздумий Атабаева. Но зато как удивился он сам лукавству своего друга, когда явился к замполиту со своим свежим рапортом о зачислении на сверхсрочную.

Замполит, прочитав рапорт, крепко пожал руку Курбану, а потом еле приметно усмехнулся умными своими глазами и говорит;

— Разрешите также передать вам сердечное поздравление от друга вашего Чебурснкова Константина.

И еще раз пожимает руку, предлагает Курбану сесть и достает из стола лист, исписанный знакомым размашистым почерком Чебурснкова.

— Да,- говорит,- чтоб ясней вам было, можете почитать.

А на листе написано:

«Дорогой капитан-лейтенант, замполит товарищ Елисеев! В последнем письме своем высказываете вы осторожное сомнение: не мешаю ли я своими письмами другу моему Атабаеву

Курбану выбрать себе дорогу, которая дороже для него всех других?

Позвольте же мне сказать вам начистоту и откровенность моей совести, что безнадежно для меня, да, думаю, и для других, сбить моего друга с его курса. А курс у него одни — мор кой и будет морским на всю жизнь. И вот помяните мое слово: не сегодня, так, значит, в другой день, но придет он к вам с рапортом. И хоть очень хочется мне иметь его другом своим здесь, среди полей, но как будете вы поздравлять его с принятым решением, пожмите покрепче и за меня его верную руку… А пишу я ему про все здешнее, чтобы он, как будущий морской офицер, не очень бы подымал голову и не думал, что он один нужный человек па земле, а к нам чтоб, гражданским людям, некоторое уважение имел. Тем более ведь может опять наступить такой момент, что и я вновь стану па боевую вахту под его же бесстрашным командованием.

Остаюсь бывший старшина 1-й статьи и моторист известной вам боевой единицы

Чебуренков Константин Иванович».