Великий коннетабль Паминкс, чье лицо скрывал капюшон белого бурнуса, возник из темноты и приблизился к сеньору Ранти Ангу и юному Спергусу, которые ждали в окружении своих мыслехранителей на застывшей у выхода гравитационной платформе.

— Да соблаговолит, мой сеньор, последовать за мной, — произнес он с поклоном.

— Не очень-то вы спешили! — проворчал Ранти Анг. — Спергус, вы со мной?

Они вошли в узкую сумрачную галерею, за ними тенями последовали мыслехранители. Вскоре они оказались перед древней и массивной деревянной дверью, перед которой стояла решетка из мощных металлических пластин. Через мгновение, показавшееся Спергусу вечностью, решетка скользнула в сторону и исчезла в стенной нише. Влажный затхлый воздух темницы раздражал обоняние юного осгорита. Ему казалось, что плесень проникает внутрь него через каждую пору кожи.

Дверь распахнулась, и они оказались на просторном балконе, освещенном двумя плавающими в воздухе светошарами. На балконе уже находилась небольшая группа людей, чьи лица скрывались под белыми масками. На жестких нагрудниках их серых мундиров поблескивали посеребренные девятиконечные звезды, составленные из трех треугольников.

Змеиные глазки Ранти Анга впились в Паминкса.

— Господин коннетабль, вы — верховный хранитель закона! Следовательно, вам ведомо, что наемники-притивы не имеют права находиться на земле Сиракузы!

Сдержанное нетерпение в его голосе могло в любой момент перерасти в неконтролируемый гнев.

— Окажите мне по крайней мере милость ответить! Неужели этих убийц надо брать на службу ради общественного блага?

— Чуть позже вы поймете причины их присутствия здесь, мой сеньор, — безразличным тоном ответил Паминкс.

Балкон нависал над огромным круглым и пустым залом, в центре которого застыла фигура в черном бурнусе.

— Зловещее место, мой сеньор!

Спергус едва сдерживал дрожь. Вид призрачного существа, изваяния, застывшего на плитах, едва освещенных водолампами, разъедал душу впечатлительного осгорита ядом страха. В застоявшемся воздухе витал аромат смерти.

— Это и есть один из ваших пресловутых учеников, господин коннетабль? — осведомился Ранти Анг.

Паминкс кивнул.

— Можно ли увидеть его лицо?

— Пока рано, мой сеньор. Но не по причине неуважения к вам. Капюшон бурнуса будет прикрывать его голову до окончания опыта, чтобы наши мысли не мешали ему и не ослабили его психический потенциал.

— Боже правый! Он действительно обладает… теми способностями, о которых вы говорили?

Паминкс не обратил внимания на издевательское сомнение, звучавшее в словах Ранти Анга. Он извлек из складок своего бурнуса крохотное кольцо из позолоченного опталия и ударил им по хрустальному метроному. Словно под воздействием продолжительного звона часть дальней стены отошла в сторону, залив зал ярчайшим светом.

В проеме появились три новых силуэта: два наемника-притива и мужчина, чьи одежды из грубого коричневого полотна издавали чудовищную, почти животную вонь. Его обезьянье лицо посерело от ужаса.

Ранти Анг скривился от отвращения:

— Похож на миката?

— Он и есть микат со спутника Джулиус, мой сеньор, — подтвердил Паминкс. — Внесен в Индекс и объявлен раскаттой. Я подумал, что… для нашего опыта…

— Из того, что я вижу, а вернее, из того, что слышу, вы опять оправдываетесь, господин коннетабль! — прошипел Ранти Анг. — Кстати, разве вы не проводите большую часть времени, оправдываясь? По поводу всего… А чаще по пустякам!

Звонкий смех Спергуса поддержал слова властителя Сиракузы.

— Церковь Крейца считает, что микаты наделены душой, — возразил коннетабль. — Однако…

— К несчастью для вас, господин коннетабль, я не Аргетти Анг, а его старший сын! — резко оборвал скаита Ранти Анг. — Отец считал, что прав, назначая вас на этот пост. Согласимся с ним. Но если в полном соответствии с обещанием, которое он вырвал у меня перед смертью, я обязан уважать его выбор, то, напротив, ничто не принуждает меня уважать того, на кого этот выбор пал! А потому окажите милость не впутывать Церковь Крейца в ваши грязные интриги! В конце концов, разве этот микат не является одним из моих подданных? Поэтому я, и только я, могу решать, можно ли пожертвовать его жизнью ради общих интересов!

Паминкс скрыл свое недовольство за маской равнодушия и церемонно поклонился. Час реванша был близок. Надежда помогала ему проявлять терпение и сносить постоянные унижения и ежедневные оскорбления.

Пока шла перепалка, два наемника-притива подтащили перепуганного миката к статуе в черном бурнусе и остановились в нескольких шагах от нее.

— Спергус? — Голос Ранти Анга сразу стал мягче. — Вам хотелось бы знать, о чем думает сейчас микат?

— Это… было бы неплохим развлечением, мой сеньор, — промямлил юный осгорит.

Его накрашенные губы скривила едва заметная улыбка. Он пытался подавить ужас, который вызывал этот мрачный подвал.

Присутствие Спергуса раздражало Паминкса. Сеньор Ранти Анг счел необходимым притащить своего протеже на крайне важный опыт. А коннетабль считал, что не стоило вводить эмоции в первую публичную попытку казни, которая требовала нейтральной психической среды.

— Итак, господин коннетабль! Чего вы ждете? Сообщите нашему дорогому Спергусу о том, что происходит в голове миката. Конечно, если там что-то происходит! Неужели это невыносимое зловоние вызвано страхом?

Паминкс уставился на миката, чьи черные намасленные волосы были пострижены по традиционной моде Микатуна на Джулиусе: прямые и торчащие дыбом на затылке и бритые виски, которые подчеркивали выступающие надбровные дуги и выпученные глаза. Взгляд бедняги как испуганная бабочка перелетал из одной точки зала в другую. С балкона — на черную угрожающую фигуру, с черной фигуры — на двух наемников-притивов, чьи лица прятались за белыми масками.

— У него совершенно черная кожа! — пробормотал Спергус. — Потому что он ежедневно работает снаружи под лучами огненной звезды Ахкит ради того, чтобы Крейц одарил нас своей добротой, — разъяснил Ранти Анг.

Отвращение, которое внушало это существо с другого мира и из другой эпохи, вызывало у Спергуса тошноту. Но ему не удавалось отвести взгляд от массивной шеи, от мускулистых рук, от широких ладоней с короткими пальцами и перепачканными землей ногтями.

Безумные неконтролируемые мысли осгорита мешали Паминксу сосредоточиться и провести ментальное обследование. Два мыслехранителя, обеспечивающие безопасность Спергуса, похоже, не могли сдержать беспорядочный поток его мыслей. Коннетабль подавил недовольство: момент был крайне неподходящий, чтобы ставить под сомнение эффективность скаитов.

Паминкс, как все мыслехранители, был скаитом Гипонероса, чужаком, и его происхождение могло стать причиной снятия конституционной неприкосновенности, которую ему давал занимаемый пост. Аргетти Ангу пришлось задушить фронду сиракузской знати, назначив скаита великим коннетаблем, но его положение становилось все более шатким по мере того, как время стирало память об отце нынешнего суверена.

Паминксу нужна была поддержка Ранти Анга: она гарантировала приток финансов, необходимых для разработки структуры Великого Проекта. И реализации обширного и тайного замысла, который ему поручили хозяева, споры-прародители Гипонероархата. А возможность заткнуть глотку сеньору Сиракузы и отомстить за его злобное презрение вскоре представится.

— Мы ждем, господин коннетабль. Неужели вы забыли свои пресловутые способности в покоях салаунского борделя? Хотя вы — существо бесполое…

Спергус во второй раз звонко рассмеялся.

— Страх парализовал ментальный потенциал миката, — наконец сказал коннетабль. — Он не в состоянии связно мыслить. Могу только сказать, что он пытается вспомнить лицо и тело одной микатунки. Вероятно, жены…

— Великолепное открытие! — фыркнул Ранти Анг. — Стоит ли обучаться наукам о мозге, чтобы догадаться, что речь идет о его жене!

— Почему вы так считаете, мой сеньор? — с хитрецой спросил Спергус.

Сеньор Сиракузы саркастически рассмеялся.

— Пока Джулиус не был аннексирован Сиракузой, микаты не женились, а женщины принадлежали всем мужчинам сельского сообщества. Вот уже два века закон и Церковь обязывают их иметь всего одну жену. Это — первый закон генетико-морального кодекса на всех сателлитах. Вот почему, господин коннетабль, ваше утверждение, что этот недочеловек думает о своей жене, вряд ли тянет на чудо!

Паминкс не смутился и, игнорируя едкие высказывания Ранти Анга, продолжил:

— Вижу также лица детей. Три мальчика и две девочки…

Подавленный видом важных персон, которые наблюдали за ним с балкона, и пораженный словами коннетабля, которые точно описывали те несколько образов, что мелькнули в его мозгу, микат издал вопль загнанного зверя и рухнул коленями на ледяной пол.

— У него довольно грубый мозг. — Замечание Паминкса было лишним.

— Если он столь примитивен, как вы утверждаете, какова будет ценность этого опыта, когда мы столкнемся с высокоразвитым мозгом? Мы не нуждаемся в низкопробном колдовстве, чтобы раздавить миката с Джулиуса! Наши предки занимались этим, не нарушая предписаний святой Церкви!

Паминкс вдруг понял, как зыбко его положение. Занятый многими делами сразу, он пропускал мимо ушей многочисленные слухи о грозящей немилости. Ему не надо было проскальзывать в душу Ранти Анга — действие святотатственное, за которое полагалась смерть, — чтобы по модуляциям голоса определить его угрожающие намерения. Коннетабль недооценил силу заговора, который плел против него Тист д'Арголон, хранитель сиракузских традиций. Хотя он и перехватил несколько мыслей, относящихся к подпольной деятельности сиракузского соперника, Паминкс решил не вмешиваться, считая, что доверительность его взаимоотношений с Аргетти Ангом и долгая верная служба ставили его выше дворцовых интриг. И дал доказательство неприемлемой легковесности для скаита высшего ранга, для верховного резидента. Подобная неосторожность могла поставить под удар Великий Проект, универсальный проект, который веками готовили споры-прародители Гипонероса. Поле маневров резко сузилось. В данный момент вся дальнейшая деятельность зависела только от успеха опыта.

— Итак, господин коннетабль, время мечтаний закончилось!

— Мои ученики не смогут приступить к работе немедленно, мой сеньор, — возразил коннетабль. — Эта демонстрация предназначена только для ознакомления вас с их достижениями. Вы сможете убедиться, что деньги, выделенные на ментальные исследования, которые так раздражают некоторых ваших советников, потрачены не зря. Теперь мы приступим к исследованиям на более сложных и совершенных существах, чтобы полностью освоить эту технику.

— Что совершил этот микат, чтобы попасть в Индекс в качестве раскатты?

Мелодичный голос Спергуса резко отличался от металлического звенящего голоса коннетабля.

— Паминкс! Отвечайте, и поскорее!

Растущее раздражение Ранти Анга постепенно размывало хрупкую плотину его ментального контроля. Он с огромным трудом удерживал себя в рамках придворного кодекса эмоций, принятых на Сиракузе. Паминкс же не терял спокойствия и черпал новые силы в гневе своего августейшего собеседника.

— Могу я попросить вас чуточку потерпеть, мой сеньор? Данные по раскатта, зарегистрированным на вашей территории, хранятся у скаита-архивиста Маркиата. Надо только вступить в контакт с ним…

— Поторопитесь! Нам уже давно хочется вернуться на солнечный свет. Мы кажемся себе крысами, застрявшими в поганом, сточном колодце!

Тяжелые зеленоватые веки, испещренные темными прожилками, опустились на равномерно желтые глаза Паминкса. Капюшон его бурнуса сполз на плечи, открыв бесформенное лицо, удлиненный безволосый череп, обтянутый шершавой растрескавшейся кожей. Он походил на чудовище из осгоритских легенд, так по крайней мере считал Спергус. По его спине пробежала дрожь. Пурпурный диск Красной Луны Рок пробился сквозь туман его воспоминаний. На короткое время он ощутил себя на Осгоре, самом большом из спутников Сиракузы, главном промышленном центре. Обнаженный и свободный, он несся среди высоких сухих трав и обжигающих жаром камней в заброшенных садах, а за ним неслись, танцуя в теплых потоках, коричневые тени, веселые и шумные. Он полной грудью вдыхал тяжелый аромат распустившихся цветов, пил пьянящий сок из фруктовых фонтанов.

Спергус вдруг ощутил тесноту облегана, обязательного белья сиракузян, второй кожи, обтягивавшей их с головы до пят. Его фиолетовый головной убор со световыми полосами сжимал волосы, лоб, щеки и подбородок. Только два светлых локона, завитых в косички, единственная разрешенная фантазия, выпадали через отверстия у висков, обрамляя его женственное лицо.

Кожа Спергуса яростно требовала ласки Красной Луны Рок. Взяв себя в руки, он с трудом подавил охвативший его приступ ностальгии. Он не имел права на сожаления, он, сын скромных осгоритских торговцев, с которым обращались с большим уважением, чем со знатными придворными, чем с отпрысками древних и знаменитых сиракузских семей. Даже если милость суверена зачастую была тяжким грузом, даже если приходилось терпеть оскорбительные взгляды и слова дамы Сибрит, супруги Ранти Анга, даже если он ощущал себя неловко, будучи объектом постоянных и низких интриг придворных, даже если ему не позволяли передвигаться без мыслехранителей, укутанных в красно-белые бурнусы императорской охраны и похожих на вездесущие, безмолвные и опасные тени, он беспощадно изгонял из своей души печальные воспоминания о детстве. Он мирился с обязанностями и неприятностями придворной жизни из любви к своему сеньору. Из любви к абсолютному хозяину самой известной планеты в Конфедерации Нафлина и из любви к нему этого столетнего мужчины с чрезвычайно тонкими чертами лица, прозрачно-голубыми глазами и роскошными толстыми прядями сине-серебристых волос, покоящихся на муаровой ткани его головного убора. Из любви к человеку, бывшему живым воплощением знатности, грации и вкуса, главных добродетелей этикета и сиракузских традиций.

Миката сотрясали конвульсии. Только глухое постукивание его колен о плиты пола нарушало гнетущую тишину.

— Он — адепт религий Индекса, — вдруг сказал Паминкс, поворачиваясь к Спергусу.

От неожиданности осгорит вздрогнул. Он не смог вынести колючий и непроницаемый взгляд коннетабля. Телепатические способности скаитов, а Паминкса в особенности, его ужасали. Он инстинктивно повернулся, ища защиты у своих мыслехранителей.

— Очаги зловония! — прорычал Ранти Анг. — Их надо загасить раз и навсегда!

Тонкие пальцы сеньора Сиракузы, украшенные белыми кольцами из опталия, нервно играли с серебристым локоном, уложенным вдоль черных кружев головного убора. Щека подергивалась от тика, что предвещало неминуемую потерю контроля над собой.

— Этот микат — сторонник гудурамской ереси, — уточнил Паминкс. — Поклонник иконы Гудура, лжепророка, сожженного триста стандартных лет назад на огненном кресте. Его почитают как мученика.

— Животные! Глупые фанатики, не брезгующие человеческими жертвами!

— И где они скрываются? — вдруг заинтересовался Спергус. Неожиданный вопрос фаворита непонятным образом охладил гнев Ранти Анга.

— Представьте, друг мой, что даже на Сиракузе! В горах Тахеин и в Месгомии. Эти края труднодоступны, и еретиков трудно оттуда выкурить. Однако гудурамская ересь главным образом распространена на Джулиусе, хотя количество ее адептов заметно уменьшилось после усиления репрессий и казней на огненном кресте.

— Пара подробностей, если позволите, мой сеньор, — вступил в разговор коннетабль. — Первая: родители этого миката были сожжены на огненном кресте во время похода на Джулиус вашего отца, сеньора Аргетти Анга. Вторая, более живописная; его выдала собственная жена, о которой он сейчас вспоминает с такой тоской. И всего за сотню джулийских кели. Жалкая сумма, которая оказалась привлекательнее любви мужа!

Ранти Анг изобразил подобие улыбки. Пораженный жестокими словами Паминкса и раздавленный внезапным и отвратительным откровением, лежащий на плитах микат перестал дрожать. По его щекам потекли крупные слезы, оросившие начавшуюся пробиваться бороду.

— Но… но он плачет! Видите, мой сеньор? Он плачет!

— Конечно, друг мой. Он плачет! — оскалился Ранти Анг. — Он же не владеет, как вы или я, контролем над разумом. Как ни странно, но именно так некоторые существа выражают свои эмоции!

Спергус наклонился над прочными перилами балкона. Широко открыв глаза, он пытался разглядеть поблескивающие капли, вытекавшие из глаз миката.

По едва заметному знаку коннетабля скаит в черном бурнусе приблизился к лежащему телу. Спергус едва успел заметить два ярко-красных огонька, заряженных энергией. Две зловещие звезды в чернильно-черном небе.

— Мы готовы, мой сеньор.

— Готовы? К чему, великие боги?

Встревоженный микат поднял голову. При виде грубой черной ткани, почти касавшейся его, его глаза расширились от ужаса. Руки и ноги пленника вновь сотрясли конвульсии.

— Какое великое чудо! — усмехнулся Ранти Анг. — Только не говорите мне, что подготовили этот грандиозный спектакль с единственной целью запугать этого грязножопого!

— Если мой сеньор вооружится терпением…

Подспудное сомнение проникло в душу коннетабля, едкий яд, распространение которого он не мог сдержать. А ведь он с особой тщательностью выбирал Гаркота, скаита-экспериментатора, среди сотни других кандидатов с выдающимися ментальными способностями. Он сам следил за тренировками отобранного ученика, множил опыты на животных, потом на жетабланских человекозверях. Но у них не было времени испробовать воздействие на сложный мозг, самую высшую ступень эволюции. Поэтому риск провала был. Но Паминкс не имел права на провал. Он пожалел о поспешности, ему совершенно не свойственной, но ставшей неизбежной из-за недостатка времени в борьбе с многочисленными противниками и малочисленными сторонниками.

Из глотки миката донесся жалобный хрип. По уголкам его губ стекала серая пена и застывала на торчащем подбородке.

— Я попрошу вас сохранять полную тишину, — прошептал коннетабль, с облегчением наблюдая первые признаки ментального воздействия скаита-экспериментатора на жертву.

Постепенно конвульсии миката становились реже. Его дыхание стало прерывистым и свистящим. Он инстинктивно схватился руками за горло. Потом в отчаянном рывке попытался ухватить полу черного бурнуса, но скрюченые пальцы сжались в пустоте. Хрип агонии, последняя спазма: бездыханное тело упало на пол.

В зале повисла смертельная тишина. Первым нарушил ее перегнувшийся через перила Спергус:

— Что… что случилось с микатом? Он перестал шевелиться!

— Он умер, — отчеканил Паминкс, подчеркивая ужасающую простоту слов.

— Умер?

— Умер, мой сеньор.

— Как это возможно?

Успокоившийся коннетабль с извращенным удовольствием подогревал любопытство собеседников. Он немного помолчал, потом ответил:

— Этот микат был убит волей Гаркота, скаита-экспериментатора. Вы присутствовали при первой ментальной казни, мой сеньор.

Он произнес эти слова безразличным тоном, словно говорил о банальном безобидном явлении. Скаит в черном бурнусе с почтением поклонился, и Ранти Анг ответил ему коротким кивком.

— Вы надеетесь, что мы поверим в подобный абсурд, господин коннетабль?

— Вера не имеет места в наших лабораториях, мой сеньор. Я оставляю ее нашей святой Церкви. Для ученого, которым я пытаюсь быть, существуют лишь очевидные факты. Гаркот, если можно так сказать, взорвал мозг этой подопытной крысы.

— Вы говорите, что он может убивать мыслью на расстоянии? — с трудом выговаривая слова, спросил Спергус.

— Пока при условии, что это расстояние не очень велико. Интерференция паразитных мыслей может снизить, а то и аннулировать воздействие ментальных импульсов смерти. Но вы видели сами, что Гаркот, вашими же словами, убил на расстоянии, не пользуясь оружием. На данный момент этот способ может использоваться лишь для мозга первичного типа. Как у этого миката. Однако мы не отчаиваемся и вскоре расширим поле действия, займемся более совершенным мозгом. Даже самым совершенным.

Коннетабль вновь обрел уверенность и безмятежность. Несмотря на мыслехранителей, красных и белых призраков, призванных ставить психический экран, он улавливал обрывки мыслей Ранти Анга и не ощущал в них ни капли вражды. Перспективы, открывавшиеся после удивительного опыта, проведенного на его глазах, полностью занимали мысли сеньора Сиракузы.

— Все скаиты имеют такие возможности?

— Только те, чьи способности выше нормы.

— Это… колдовство! — бросил Ранти Анг.

Он высказал обвинение без особой убежденности, словно уже догадывался, каков будет ответ.

— Вам не стоит бояться муффия Церкви Крейца, мой сеньор. Эта чисто научная техника разработана физиками, работающими в области тончайших волн, а не деревенскими колдунами. Колдовство — синоним эмпирической, субъективной, смутной практики. И полностью противоречит нашей технологии, которая остается объективной, наглядной, повторяемой. Кстати, если пожелаете, мой сеньор, наши исследователи в деталях объяснят вам ментальные механизмы, используемые нашими учениками. И даже не встанет вопроса, — коннетабль говорил твердым голосом, — что наша святая Церковь занесет будущих ментальных убийц в Индекс. Нет нужды говорить, что мы бы не познакомили вас с этим нововведением, противоречь оно принципам крейцианства.

Паминкс особо не рисковал, упоминая о поддержке духовенства: уже давно Барофиль Двадцать Четвертый, муффий Церкви Крейца, был поставлен в известность о том, что творится в тайной лаборатории коннетабля.

— Мне хотелось бы услышать от вас об этой технике, господин коннетабль, — произнес Спергус.

— Боюсь, утомлю вас своими рассказами, — возразил Паминкс, воспользовавшись оказией немедленно взять реванш. Он хотел, чтобы его упрашивали.

— Ну, ладно, господин коннетабль, снизойдите до просьбы нашего дорогого Спергуса, — сказал Ранти Анг благожелательным тоном, убрав все когти.

Паминкс ликовал, тщательно скрывая свои переживания. Последствия неосмотрительности могли оказаться роковыми для исполнения Проекта, но ему удалось обернуть ситуацию в свою пользу. Об этом свидетельствовали поведение и тон Ранти Анга. Он выиграл главное — время. Более того, теперь он держал Тиста д'Арголона в своих руках, и такая перспектива наполняла его безграничной радостью.

— Эта техника восходит к одной забытой науке, широко распространенной за тысячи лет до Нафлина. Единственная античная наука, интересовавшаяся потенциалом мозга: индисская наука, следы которой мы отыскали на Матери-Земле, крохотной планете Солнечной системы, расположенной на задворках Млечного Пути. Как ни странно, но, похоже, индисская наука зародилась именно там. Короче, два скаита-этнолога случайно выяснили, что религиозные гимны одного из племен Матери-Земли, америндов, распевались на индисском диалекте, хотя на этом туземном языке уже не разговаривают последние шесть тысяч стандартных лет. Наши этнологи прибыли на Землю и обнаружили странное явление: гимны, похоже, оказывали геоклиматическое воздействие на окружающую среду, вызывая сезонные потрясения, к примеру, внезапные снегопады летом. Систематизируя свои наблюдения, они открыли потрясающие возможности некоторых индисских звуков, которые называются уктра или интра.

— Бога ради, ближе к фактам! — взмолился Ранти Анг, заметив, что Спергус полностью утерял нить рассказа.

И ему самому хотелось быстрее покинуть зловещую атмосферу этого подземелья.

— Я у цели, мой сеньор. Расставить эти вехи было необходимо, чтобы облегчить ваше понимание и понимание господина Спергуса. Мы быстро поняли, что америнды использовали определенные звуки для ритуальных жертв животных или наказания тех, кто нарушил закон. Конкретный пример: адюльтер. Виновный или виновная, или оба вместе привязываются к столбам в центре священного круга. Четыре амфана, так называют америндских жрецов, усаживаются в точках, обозначающих главные стороны света, и затягивают песню смерти, последовательность уктра, которая вызывает необратимые повреждения в мозгу и быстро приводит к смерти. Один из наших физиков недавно открыл, что эти же уктра действуют намного эффективнее и мощнее, если издаются на более высоком уровне.

Спергус вновь внимательно следил за словами коннетабля.

— Мы построили работу на следующем принципе: разрушительная мощь индисских уктра зависит от уровня безмолвия, при котором их начинают издавать. Америнды постепенно забыли, об этом фундаментальном свойстве.

Одно из главных качеств скаитов в том, что они опускаются на более низкие уровни безмолвия, чем остальные живые существа вселенной. Подверженные бесконтрольному возбуждению, поверхностные умы не могут использовать уктра правильным образом. Напротив, наши ученики, тренирующиеся в условиях полной тайны, что требует неприятного, но необходимого присутствия наемников-притивов, научились овладевать ими, стабилизируя полную отрешенность сознания. Вначале они пробовали себя на зачаточном мозге, потом на мозге млекопитающих, на человекозверях и, наконец, на этом микате. Кстати, я попрошу вас развеять беспокойство некоторых крейцианских миссионеров на сателлите Жетаблан. Нам пришлось…

— Уже проблемы с Церковью, господин коннетабль? — прервал его Ранти Анг. — Я думал, что опыты проходили в строжайшей тайне! Позволю на это надеяться, ибо если остальные государства, члены Конфедерации, узнают, что вы используете наемников-притивов, мы не получим кредитов на будущей асме в Иссигоре.

— Пятилетняя ассамблея не состоится, как было предусмотрено, на Иссигоре.

— Как? И почему?

Желтые глаза коннетабля вонзились в глаза Спергуса.

— Я объясню это позже, мой сеньор. В частном порядке. Чтобы получить достаточное количество подопытных, нам пришлось пообещать миссионерам, что вернем им этих человеко-зверей целыми и невредимыми. Увы…

— Благочестивая ложь, но все же ложь! — заявил Ранти Анг, пародируя высокопарный тон церковников.

— Я подумал, что для блага…

— Так больше не думайте! Опыты имели благородную цель — служить науке, не так ли? А гибель нескольких человекозверей во время опытов никак не нарушает наших крейцианских убеждений. Я решу это с муффием Барофилем. Разве я не его личный друг и защитник? Но вы абсолютно уверены в том, что никто другой не знает о ваших опытах?

— Полностью уверен. Единственный, кто мог нам помешать, был изгнан из Сиракузы. Вашими стараниями, мой сеньор.

— Моими стараниями?

— Полагаю, вы храните в памяти процесс Шри Митсу, смелла.

— Шри Митсу? Какая связь со всем этим?

Хотя он использовал все ресурсы ментального контроля, чтобы не выдать себя, Ранти Анг явно не любил вспоминать о процессе.

— Она есть, мой сеньор, — ответил Паминкс, от которого не ускользнуло это почти осязаемое смущение, поскольку он хорошо знал причину. — Индисская наука прошла через пространство и время, и еще живы три ее великих наставника. Шри Митсу — один из них.

— Мы бы об этом знали! — возмутился Ранти Анг. — Шри Митсу всегда отказывался от мыслезащиты: наши инквизиторы читали в нем так же легко, как в светокниге!

— Его исключительные психические способности, развитые практикой индисской науки, делали излишней защиту, мой сеньор. А если добавить его принадлежность к конгрегации смелла, то они были бы губительными для наших проектов. Именно по этой причине я так настаивал перед вами и Его Святейшеством муффием, чтобы состоялся громкий публичный процесс. Обвинения против него в противоестественной сексуальной практике были только предлогом, как вы, конечно, догадались. Удалить его было настоятельной необходимостью. И честное слово, все прошло, как мы предвидели: его аура смелла, его влияние на государства-члены, всеобщее уважение — все это на процессе обернулось против него, и его приговорили к вечной ссылке.

— А почему вы скрыли подлинные причины? Значит, вы не питаете ко мне никакого доверия?

В голосе Ранти Анга слышалась некая горечь. Паминкс скрыл свое презрение к сеньору Сиракузы, которого считал человеком поверхностным, фривольным, непостоянным и неспособным управлять наследством, доставшимся ему от Аргетти Анга. Втайне коннетабль давно трудился над возможностью опереться на более удобного для него наследника, чем тот, кто стал им по сиракузским традициям.

— Мне не хотелось перегружать вас, мой сеньор.

— А кто два остальных мастера этой… индисской науки? — спросил Спергус. — Вы сказали, что их трое, а пока нам известен лишь один!

— Второй — сиракузянин Шри Алексу, человек скрытный, который почти не появляется при дворе. Но живет поблизости, рядом с Венисией. Его не интересуют государственные дела. У него всего две страсти: его дочь, юная красавица по имени Афикит, и цветы. Мы постоянно следим за ним.

— А третий?

Настойчивость юного осгорита смутила коннетабля. Неужели он недооценил роль фаворита сеньора Сиракузы? Быть может, эта обезоруживающая наивность скрывала точный расчет и определенные намерения.

— Махди Секорам.

Ранти Анг не сдержал удивления, его восклицание было неуместным, бестактным и противоречило придворному кодексу эмоций.

— Боже! Вы отдаете отчет, о чем говорите, господин коннетабль?

— Почему? Кто он? Что он сделал?

— Великий предводитель Ордена абсуратов. Но успокойтесь, господин Спергус: мы постарались направить шпионящих за нами рыцарей абсуратов по ложному следу. И постоянно просматриваем их отчеты.

— Да будет так! Однако нападение на Орден абсуратов означает нападение на сами основы Конфедерации Нафлина! — возразил Ранти Анг. — Рыцарство многие века посвящало себя изучению военного искусства. Ни один из сеньоров, как бы могуч он ни был, не осмелится бросить вызов Ордену! Вы лишились разума, господин коннетабль?

— Орден и не подозревает об оружии, которое мы готовим, мой сеньор.

Паминкс вдруг застыл в торжественной позе.

— Мой сеньор, настала пора осуществить провидческую мечту вашего отца. Конъюнктура исключительно благоприятна: мощная армия, полиция, которая находится под командованием вашего брата Менати до завершения пятилетней асмы, которая, как мы смеем надеяться, пройдет на Сиракузе, а не на Иссигоре. В соответствии с нашими советами Менати удалось завербовать нескольких высших офицеров, они вступили в союз с нами в обмен на обещание титулов и территориальных концессий. Наемники-притивы готовы оказать безраздельную помощь, поскольку мечтают разделаться с Орденом абсуратов, из которого давным-давно вышли их предки, рыцари-диссиденты. Церковь Крейца переживает бурную экспансию, благодаря неутомимой деятельности миссионеров в самых отдаленных уголках Конфедерации. Имея на вооружении огненные кресты и ментальных инквизиторов, она отныне является мощным репрессивным аппаратом. Нам, мой сеньор, была нужна всего одна вещь, и конкретное воплощение ее вы видели собственными глазами.

Он замолчал, наблюдая за воздействием своих слов на собеседников. Спергус разинул рот и вытаращил глаза, став похожим на голографический монумент донафлинской эпохи. Только две светлые пряди трепетали под едва уловимым дыханием воздуха. Юный и несдержанный осгорит, жертва своего любопытства и любви Ранти Анга, отныне знал слишком много.

Играл он двойную роль или нет, но фаворит стал опасен. Колесо его судьбы, рота индивидуа крейцианцев, вскоре перестанет вращаться.

Сеньор Сиракузы рассеянно потирал губы указательным пальцем правой руки. Его голубые глаза перебегали с трупа миката на черный бурнус палача. Эфемерные геммы, десятками заделанные в длинный пурпурный плащ, прикрывавший белый облеган, бросали вокруг яркие короткие вспышки.

— Теперь нам должно действовать быстро, — вновь заговорил коннетабль. — Окончательно устранить Шри Митсу, опасного противника, несмотря на ссылку. Им займутся наемники-притивы. Также надо расправиться с Шри Алексу и его дочерью, чей безобидный облик должен, вероятно, ввести нас в заблуждение. Использовать вашу власть, мой сеньор, чтобы получить дополнительные кредиты на оттачивание технологии ментального убийства. Затем бросить вызов Ордену абсуратов и уничтожить его одновременно с устаревшей Конфедерацией, чтобы стереть все следы индисской науки. А ради гарантии успеха было бы своевременным окончательно заткнуть глотку америндам с Матери-Земли.

— Если слух об этом геноциде, а вы предлагаете именно геноцид, просочится наружу, мы попадаем под прямую угрозу со стороны абсуратского рыцарства! — воскликнул Ранти Анг. — А вам не скрыть своих замыслов, ибо основные государства-члены имеют уши и глаза повсюду!

— Пора перестать рассматривать Орден в качестве неодолимого препятствия. Наши шансы на успех покоятся на быстроте и точности расчета, а также на эффекте внезапности. Мы ждем лишь вашего формального согласия, мой сеньор… Только от вас зависит, станете ли вы первым сувереном постнафлинской империи.

И тут же подумал, что Ранти Ангу никогда не удастся воспользоваться подобной привилегией. На пятой фазе Великого Проекта Гипонерос предусмотрел уничтожение Конфедерации Нафлина и восхождение на престол просвещенного тирана, собирателя камней. Человека иного масштаба, чем нынешний сеньор Сиракузы.

Четыре скаита-мыслехранителя утратили бдительность. Свет полузакрытых глаз, вырывавшийся из тени красных и белых капюшонов, померк. Они нарушили первый закон трактата Благородной Этики защиты: в любое мгновение дня и ночи буду ярым защитником духа моего господина, ибо он один имеет право следовать интимными путями своих мыслей.

Паминкс, от которого не ускользнула эта оплошность, мог бы проникнуть в мысли Ранти Анга, лишенного защитных экранов. Но предпочел дождаться, пока его соплеменники не спохватятся и не исправят свою непростительную ошибку. Сегодня коннетабль не станет требовать новых жертв. Самые важные головы скоро скатятся к его ногам, и его вполне устраивала такая перспектива.

— Мой сеньор, мне хотелось бы продолжить беседу о последствиях нашего предприятия, — тихо произнес он, чтобы не вырывать с излишней резкостью Ранти Анга из его сна наяву. — Освободите господина Спергуса от столь тяжелой работы. Отошлите его в то место, которое больше подходит для вашего юного друга.

Не ожидая ответа Ранти Анга и не обращая внимания на убийственный взгляд Спергуса, он решительным шагом направился в сторону темного подземного коридора.

Согласно молве, столь же постоянной, как и непрекращающийся дождь на планете Двусезонье, влажный сезон должен был вот-вот закончиться.

Развалившись в потрепанном грязном кресле агентства, которое с трудом освещали запыленные водолампы, Тиксу Оти, уроженец планеты Оранж, смотрел на падающие капли дождя с выражением небесной коровы, созерцающей древний ракетный поезд.

За пять или шесть стандартных лет, которые он провел на Двусезонье, Тиксу постепенно превратился в инертную, заросшую волосами глыбу, насквозь пропитанную спиртным и скукой. От его некогда светло-зеленой, а ныне мятой формы, потерявшей цвет, несло тошнотворной вонью, напоминавшей острый запах гигантских речных ящериц в период сезона дождей.

Напуганные его бессмысленным взглядом редкие клиенты, у которых возникала странная мысль толкнуть продавленную дверь агентства, задерживались лишь. на то время, которого им хватало на извинения. Какое мнение могли составить эти горе-путешественники о ГТК, самой крупной во вселенной компании! О ГТК, тысячи агентств которой располагались на сотнях планет Конфедерации Нафлина и на далеких мирах Окраин. О всемогущей ГТК, которой удалось получить почти полную монополию в области переноса живых клеток на дальние расстояния с помощью бессовестной рекламы и политико-финансовых интриг.

Утонув в болоте равнодушия, Тиксу знал, что однажды ему нанесет визит ринс, робот-инспектор, направленный кадровой коллегией. И Тиксу придется представить отчет. Дирекция помнила о каждом агентстве, даже если оно располагалось на задворках мира. Если сильно повезет, его просто выгонят, как грязную тварь, в которую он превратился. Оптимистичное предположение, которое, увы, было лишь отражением подсознательного желания. По логике он должен предстать перед внутренним деонтологическим трибуналом Компании, где торжественно перечислят его многочисленные профессиональные огрехи. В назидание другим, а также потому, что одалживают лишь богатым. К списку его прегрешений добавят и то, чего он не совершал. ГТК не имела обычая шутить со своим престижем и никогда не упускала случая устроить показательную порку. Его приговорят к десяти или пятнадцати годам принудительных работ в ремонтно-испытательном центре на планете Урсс. Там ему предоставят выбор — стать пилотом-испытателем новых аппаратов, созданных инженерами Компании (смертность: 30, 3%), или работать на облучаемом конвейере выявления дефектов (смертность: 26, 7%).

Однако, приложив невероятные усилия для подавления собственной воли, Тиксу смог изгнать из головы ненужные мысли: о Бронзовой Хартии, профессиональной библии Компании, на которой давал клятву при поступлении на работу, о регламенте и его бесконечных параграфах два и три, о ринсах и их лексике, касающейся клеточной переписи, о безусловной правоте клиентов, об ожидающей его неприятной перспективе… Отныне самым важным стал момент, когда по внутреннему каналу звучал синтетический голос стюардессы, извещавший о наступлении стандартного часа закрытия всех агентств в зоне 1098-А Окраин.

Подчиняясь условному рефлексу, Тиксу набирал на старенькой клавиатуре секретный код помещения дерематов, опускал рычаг створки магнитной защиты, извлекал ленивое тело из кресла и выходил на улицу, постоянно забывая погасить античную голографическую вывеску, в которой с незапамятных времен не горели две буквы из трех. Вероятно, он руководил самым неряшливым агентством во вселенной.

Второе солнце, Солнце Сапфир, покидало небесный свод в сполохах синих и фиолетовых цветов.

Зажглись световые шары и взлетели, словно букеты фейерверка над широкими авеню и узенькими улочками Венисии.

— Глядите, дядя! — вскричал Лист Вортлинг, молодой сеньор Маркината.

Регент Стри Вортлинг кивнул и ограничился улыбкой.

Маленькие горящие лампы всплыли над землей и закончили свой неспешный полет в кронах пальмин. Они наполнили белым светом листья и прозрачные плоды огромных деревьев, сразу превратившихся в гигантские, золотистые кружева, раздуваемые ночным бризом.

— Как прекрасно! — прошептал Лист, наклоняясь над резными перилами балкона.

Наслаждаясь удивительной свежестью вторых сумерек, главных сумерек планеты, сиракузяне растекались по прямолинейным проспектам Венисии. Большинство направлялось к центральной площади, огромной круговой эспланаде, в центре которой высился фонтан из розового опталия. Радужные струи воды вырывались из разверстых пастей зверей из символического бестиария крейцианцев: драгонов, гриффардов, дьяволов Коромо, черных змееподобий… Вокруг овального бассейна давали представления бродячие труппы — мимы, трубадуры, танцоры с танцами Средних веков, жонглеры-телепортеры, звуковые бойцы. Пятилетняя асма собрала артистов из всех миров Центра. Они соперничали в ловкости, в криках, в мимике, чтобы завлечь зевак, которым при виде их нередко доводилось забывать о своем высокомерном и пресыщенном равнодушии.

Стоя на высоком балконе, Лист Вортлинг и регент Маркината никак не могли насытиться грандиозным видом сиракузской столицы, просыпающейся при наступлении второй ночи. Возведенный на вершине холма, заросшего лиловой травой и изрезанного сверкающими аллеями, дворец Феркти Анг возвышался над кварталом Романтигуа, историческим центром города, через который змеей тянулась река Тибер Августус. Каждый мраморный мост, перекинутый через широкую ленивую реку, был маленьким шедевром элегантности и равновесия. Пройдя под резными арками, парусные галиоты с прозрачным дном разводили в стороны понтоны и освобождались от шумных толп восхищенных туристов.

— Тех, кто не родился здесь, можно сразу узнать! — вздохнул Лист Вортлинг.

— Вы слишком наивны, Лист! — возразил регент Маркината, хотя в душе ощущал радость, что реакция племянника была проникнута сожалением. — На что вы надеялись, прибыв сюда? Для сиракузян мы (он намеренно подчеркнул это «мы») являемся чужаками, и прошу вас поверить, что в их жеманных устах это звучит презрительно! Было бы ошибкой имитировать то, что имитации не подлежит. Вы — маркинатянин, а потому духовно отличаетесь от этих людей. Старайтесь развить свои собственные качества, свои собственные ценности. Не думаете ли вы, что так будет лучше?

— Даже человекозверь Жетаблана горит желанием стать подобием сиракузян! — ответил Лист, раздраженный вкрадчивой речью дяди. — Все в них — грация, гармония, элегантность. Они посвящают свою жизнь поиску эстетики. Они сотворили подлинный культ изысканности…

Стри Вортлинг отступил и оглядел сеньора Листа, шестнадцатилетнего отрока, который впитывал в себя впечатления от города жадными глазами. Как большинство юношей и девушек своего возраста, он поддавался сиракузской заразе, болезни эндемиков, которая быстро распространялась по крупнейшим планетам Конфедерации Нафлина. Под традиционной одеждой Маркината, длинной туникой из черной шерсти, вышитой белыми и золотыми нитями опталия, и широкими желтыми шароварами, стянутыми на лодыжках кольцами с алмазами, Лист носил пурпурный облеган с серыми кружевами. Это бесполезное и неудобное дополнительное белье ужасало регента, особенно капюшон, который скрывал волнистую шевелюру Листа, делая его похожим на восковую статую или мумию. Если облеган выглядел почти естественным и элегантным на сиракузянине, то он был неуместен и смешон на чужаке. Но Стри Вортлинг знал, что разубеждать племянника бесполезно. Двор Маркината пропитался сиракузской культурой, а моду на нее ввела мать Листа, дама Армина. Короткое пребывание на Сиракузе могло стать более поучительным, чем любая речь. К тому же будущий сеньор Маркината уже начал ощущать всю глубину бездны, которая отделяла его от хозяев Сиракузы, на которых он пытался равняться.

Подспудная борьба влияний между регентом и его невесткой давно стала притчей во языцех. Стри Вортлинга обуревали другие, куда более важные мысли. Стандартным месяцем ранее он получил срочное закодированное послание на личный приемник: конгрегация смелла сообщала, что ужасный пожар уничтожил дворец ассамблей на Иссигоре. Поэтому, в целях безопасности, конгрегация меняла порядок, установленный двести лет назад, и собирала пятилетнюю асму на Сиракузе, Царице Искусств, единственном государстве-члене, которое вовремя выдвинуло свою кандидатуру. Вначале регент испытал некоторое облегчение. Его старые кости вряд ли бы вынесли суровое испытание климатом Иссигоры, славящейся своими снежными туманами, ледяными дождями и пронизывающими ветрами. Если это внезапное изменение огорчило клан Мо Калкина, сеньора Иссигоры, то оно стало приятным сюрпризом для остальных руководителей Конфедерации. Несчастье одних…

Но со временем Стри Вортлинга охватило мрачное предчувствие, ибо он всегда был склонен к подозрительности. Ни поспешность в принятии решений, ни авторитаризм не вписывались в привычное поведение смелла, ревностных и дальнозорких хранителей равновесия властей. В данном случае сеньоры государств-членов не могли воспользоваться своим правом вето. Их поставили перед свершившимся фактом. Регент Маркината крайне опасался хищных амбиций Ангов Сиракузских и их приспешников, скаитов Гипонероса. Он поделился сомнениями со своими советниками, потом начал постоянно просматривать отчеты официальных послов и агентов, обосновавшихся в Венисии. Провел личную встречу с двумя знакомыми смелла, а также с сеньорами Камалота и Грит Бритена, двух самых близких к Маркинату планет. Эти встречи не принесли никакого конкретного результата: в отчетах говорилось о растущем влиянии скаитов, несмотря на скрытую борьбу с ними придворных, сторонников древних традиций. Сообщалось также о частых контактах Менати Анга, главнокомандующего конфедеральной полицией, с наемниками-притивами. Но ничто не подтверждало предположения о подозрительных махинациях: всем было известно, что влиятельные лица многих миров пользовались услугами профессиональных убийц-притивов для выполнения грязных дел.

Регента из задумчивости вывело внезапное восклицание:

— Смотрите, дядя! Какая странная процессия!

Лист пальцем указывал на затемненную аллею, по которой в сопровождении двух персонажей в длинных белых бурнусах с широкими капюшонами шествовал сиракузянин, облаченный в темно-синий плащ с украшениями из блестящих подвижных спиралей. Издали создавалось впечатление, что группа исполняет безмолвный и тщательно отрепетированный балет.

— Если вы действительно хотите выглядеть автохтоном, дорогой мой племянник, знайте, что крайне дурным вкусом считается громкий разговор, открытое восхищение весьма банальным зрелищем и показывание пальцем на что-то или кого-то! — усмехнулся Стри Вортлинг. — Напротив, весьма полезно научиться контролю эмоций. В своей великой простоте я надеялся, что Жахал Равалпунди, ваш воспитатель, привьет вам основные принципы светского поведения… А ведь ваша дорогая матушка рассталась с весьма приличной суммой, чтобы он согласился уехать отсюда! Не знаю, оценит ли результат…

Еще детское лицо Листа залила краска смущения. Разозленный на самого себя, юный сеньор Маркината закусил губы, словно запрещая себе возражать.

— Два таинственных персонажа, которые буквально наступают на пятки этому сиракузскому чиновнику, являются скаитами Гипонероса, — продолжил регент, сочтя, что урок принес пользу. — Их белое одеяние называется «бурнус». Таинственная раса, наделенная удивительными телепатическими способностями. Никто не знает истинного происхождения скаитов. Некоторые утверждают, что они прибыли из неизвестной вселенной, другие говорят, что они созданы черными силами, дьяволом, если вам больше нравится! Они выполняют различные административные функции. Один из них, по имени Паминкс, даже назначен великим коннетаблем. Сделал это Аргетти Анг, отец нынешнего сеньора Сиракузы. Весьма важная должность, соответствующая должности нашего генерального даита. А эти двое скорее всего простые мыслехранители. Хотя Лист решил замкнуться в обиженном молчании, но не смог не задать вопрос, обжигавший ему губы:

— Мыслехранители?

— Этот шарлатан Жахал Равалпунди вас ничему не научил! — вздохнул регент. — Как бы знатны и наглы они ни были, сиракузские придворные обязаны постоянно защищать личные мысли. Скаит-охранник создает нечто вроде ментального барьера, чтобы воспрепятствовать тем, кто хочет эти мысли прочесть.

— Прочесть?

— Есть и скаиты-инквизиторы. Их нанимают, и им очень хорошо платят, чтобы почерпнуть сведения у самого источника, то есть прямо в мозгу владельца. Должен признаться, эти существа меня немного пугают: им удался нешуточный фокус стать одновременно мыслепохитителями и мыслехранителями!

— Вы, мой дядя, и боитесь?

Лист шаловливо рассмеялся. С высоты шестнадцати лет ему казалось немыслимым, чтобы регент Маркината, младший брат его покойного отца, мог испытывать чувство страха.

— Не в том смысле, как вы это понимаете, Лист. Они — интриганы. Мы должны следить за тем, чтобы они не использовали свои телепатические способности для нарушения равновесия властей, ключевым элементом системы Нафлина. Скаиты принимают слишком много участия в сиракузских делах, а Сиракуза, если судить по влиянию, которое она оказала на вас, занимает крайне важное место в Конфедерации. Представьте, что инквизиторам захочется прочесть ваши мысли, мои мысли, мысли каждого правителя. Это для них столь же просто, как для нас чтение обычной книги!

Произнеся последние слова, регент вдруг сообразил, что забыл об этой возможности. Он даже не спросил себя, подчиняются ли скаиты, инквизиторы или мыслехранители жесткому кодексу чести, принятому конгрегацией смелла, и действительно ли ограничивают поле своей деятельности планетой Сиракуза и ее колониальными сателлитами. Твердое соблюдение кон-федерального правила всегда казалось ему очевидностью. Но внезапно, на этом высоком балконе, окутанном нарождающимися сумерками, он вдруг ощутил невидимые щупальца, которые бесчинствовали в его мозгу.

Он слишком долго откладывал выполнение своего проекта и надеялся, что этой ночью получит ответы на вопросы, которые мучили его и лишали сна. Для этого ему во что бы то ни стало надо было устроить частную беседу со своим старым другом, сиракузянином Шри Алексу. И подумать о способе обмануть бдительную стражу, которую расставили вокруг дворца Феркти Анг. Стража состояла из конфедеральных полицейских, затянутых в черные комбинезоны, часовых в парадной форме и агентов внутренней безопасности Сиракузы.

— А этот! — воскликнул Лист, вновь охваченный лихорадкой любопытства. — Вы знаете, кто он такой?

— Пурпурная накидка на шафрановом облегане? Это священное облачение миссионеров Церкви Крейца.

— Ах да! Местная религия, — пробормотал юноша, разочарованный столь пустой информацией.

— Вижу, вы помните о кое-каких уроках. Крейцианство действительно… официальная религия Сиракузы.

— Вы, похоже, не питаете к ней особого уважения! — заметил Лист, от взора которого не ускользнула презрительная ухмылка дяди.

— Если точнее, термин «официальная» не вполне уместен. Точнее надо говорить «обязательная»! Думаю, каждое существо имеет право на свободный выбор своих верований… А теперь пора прогуляться по парку. Жаль не насладиться этим чудом.

По-прежнему склонившийся над перилами, погруженный душой и телом в созерцание, Лист не шелохнулся. Регент удалился внутрь роскошных апартаментов, уселся перед столиком из ароматного дерева, служившего ему рабочим столом, и нажал на кнопку небольшой черной коробочки, тут же окутавшейся голубоватым свечением: сотовый передатчик, соединенный с глазными приемниками его даитов.

Лист нехотя покинул свой наблюдательный пост и, в свою очередь, вошел в главную гостиную. Он остановился в трех шагах от столика. Взгляд его скользил по затылку, плечам и спине дяди. Стри Вортлинг был стареющим человеком, заменившим ему отца после смерти Абаски Вортлинга, сто двадцать седьмого сеньора династии Ворт-Магорт. Лист еще не достиг возраста, когда мог править планетой. Стри, младший брат Абаски, был назначен советом, чтобы обеспечить управление в переходный период и подготовить наследника, как того требовал маркинатский закон. Новый регент немедленно взялся за работу. Хитрый, даже двуличный, он проявил ловкость и проницательность, чтобы урегулировать в свою пользу территориальные и коммерческие разногласия между Маркинатом и другими государствами-членами. Сейчас он пользовался всеобщим уважением, и многие правящие сеньоры не гнушались просить у него совета.

Листа одновременно раздражали и забавляли давно вышедшие из моды одежды дяди. Они так отличались от шелковистых тканей, которые он видел на людях внизу! Он кипел от нетерпения, которое едва сдерживал, чтобы получить доступ ко двору сеньора Ранти Анга. Он умирал от зависти, когда собственными глазами видел роскошь, которую не раз описывали те редкие маркинатские знатные люди, которым доводилось воспользоваться этой привилегией. Представление ко двору было не только введением в святая святых, в храм элегантности и грации, но и залогом его триумфального возвращения к друзьям. Но чем больше уходило времени, тем больше отдалялось заветное мгновение. Придется смирять свое нетерпение до официального закрытия пятилетней асмы, дожидаться конца нескончаемых дискуссий на скучные и непонятные темы о монетарном паритете, о коммерческих приоритетах, об ученой и медицинской этике, о статусе тех, кто не относился к людям, короче, обо всем, что составляло обычную повестку асмы.

Несмотря на истинную и уважительную привязанность к дяде, Лист считал Стри Вортлинга пыльной реликвией давно ушедшего прошлого, чем-то вроде застывших героев маркинатских сказок, которые, проснувшись после долгого сна в азотных склепах, оказывались оторванными от своей эпохи. Регент превратился в одного из самых влиятельных руководителей Конфедерации Нафлина, но его длинная туника из коричневой выцветшей шерсти, серые непричесанные волосы, ниспадавшие на плечи и спину, хлопковый плащ, высокие потрепанные сапоги из кожи не соответствовали его рангу. Если бы небо позволило ему, Листу Вортлингу, единственному сыну Абаски Вортлинга, стать сеньором миров Ворт-Маторта, он бы сумел навязать своему двору утонченный этикет, основанный на искусстве и красоте.

— Ешь, оранжанин, так надо! Нельзя оставлять пищу на тарелке! Тебе нужны силы, а печаль ты должен из себя изгнать!

Шепелявый и намеренно суровый голос Моао Амба перекрывал глухой рокот дождя, стучавшего по крыше хижины. Главный повар, садумба, колдовал у нагревательных пластин, на которых раскалялись медно-алюминиевые котлы. Не прекращая своей речи, он виртуозно играл с цветными бутылками, наполненными пряностями, которые, не глядя, брал с узких полок, прибитых к деревянным стенам, и так же ловко ставил обратно.

Моао Амба был местной достопримечательностью, тем исключением, которое подтверждало правило: веселая жизнерадостная натура, разительно отличавшаяся от ею сопланетян, вечно пребывавших в мрачном настроении. Его белое жирное брюхо ниспадало на короткий передник, усеянный темными пятнами. Остальная часть тела была обнажена. Черные маслянистые волосы были собраны в ряды круглых постепенно уменьшающихся пучков, которые образовывали жесткую корону на макушке черепа.

— Ешь! Ешь! То, что готовит Моао Амба, обычно всегда очень вкусно, не так ли?

Его огромная ладонь подтолкнула тарелку в сторону Тиксу Оти, сидевшего на табуретке у стойки.

— Зачем все это, Моао, — безвольно возражал оранжанин. — Я сегодня не очень голоден…

Он, как всегда, зашел перекусить в «Местные вкусности», деревянную хижину на сваях на опушке непроходимого леса, начинавшегося на границе поселения. Чтобы воспользоваться несравненной честью быть среди привилегированных клиентов Моао Амба, надо было пройти по веревочному мостику, перекинутому через самую широкую часть реки Агрипам. Мостик скользкий и неустойчивый, по которому следовало двигаться с величайшей осторожностью, позволяя дождю промочить тебя до самых костей. Но лучше было добраться живым и мокрым, чем близко познакомиться с речными ящерицами, которые кружили внизу в медленном потоке, словно стволы деревьев.

— Что же видит Моао! Мумбе? Слишком много алкоголя плохо для верхушки головы! Или… старая шлюха из таверны турнула тебя!

Из глотки Моао Амба вырвались хриплые всхлипы. Его смех словно доносился из пещеры, его астматическая одышка походила на рокот грозы. Довольный собой, он несколько раз звучно хлопнул себя по ляжкам. По толстым ягодицам, жирным бедрам, свисающему животу до самого двойного подбородка пронеслась сейсмическая волна.

Остальные клиенты, завсегдатаи, чьи лица были знакомы Тиксу — хотя могли ли быть среди клиентов «Местных вкусностей» посторонние? — подняли головы и прекратили жевать. Смеющийся садумба, даже если это был Моао Амба, известный своим веселым нравом, — такое зрелище нельзя было пропустить.

Пустые тарелки двигались на механическом конвейере к кухне и останавливались перед нагревательными пластинами. Моао Амба наполнял их дымящейся пищей, наливал в стаканы кислющее вино, укладывал пластиковые приборы и стучал по твердым клавишам древней консоли телеуправления. Конвейер вновь трогался, тарелки набирали скорость и в конце пути взлетали в пропитанный влагой воздух и падали на столики внутреннего зала или крытой террасы, если можно назвать крытым место, где от дождя можно было спрятаться не лучше, чем под лишенным листьев деревом. Когда тарелки и стаканы пустели, они возвращались тем же путем с новыми заказами или карточками для оплаты. Садумбе не нужны были помощники, чтобы управлять этим бесконечным балетом. Он справлялся со своими многочисленными делами с действенностью и величественностью мастера-дирижера, управляющего симфоническим оркестром страны Орган.

Тиксу сделал над собой усилие, чтобы проглотить несколько кусков и доставить удовольствие повару. Филе зеленой семги показалось ему отвратительным, несмотря на пикантную горечь кардиана, пряности, которую привозили с Красной Точки.

Его странная утренняя пассажирка продолжала тревожить его душу. Он пытался изгнать ее образ из головы, как отгоняют назойливую муху, раздражающую своим гудением. Но сиракузянка присутствовала в каждой его мысли в том или ином виде. Образ этого загадочного прекрасного лица, обрамленного двумя локонами с золотистыми отблесками, которые подчеркивали чистый овал лица, заполнял каждый уголок его внутренней пустоты. Образ ее синих глаз с золотыми и зелеными жилками, пропитанных одновременно чувственностью и презрением… Образ ее жемчужно-голубоватых зубов, ее рта с белой каймой у губ, с которых иногда, искажая чарующий голос, срывались ранящие отравленные стрелы. Образ удлиненных ладоней, острых посеребренных ногтей, способных превратиться в опасные когти. Эта девушка, замешанная на грации и самоуверенности, вызвала к жизни чувства, которые, как он думал, давно похоронены в глубине его души. Он ее совершенно не знал, однако она оказалась тайным ключом, который приоткрыл дверь, заросшую многими слоями ржавчины времени. Разум Тиксу, а вернее, то, что от него осталось, сражался с уверенностью, что он никогда больше ее не увидит, и все же не терял надежды на обратное, что было чистым идиотизмом. Ему не удавалось отрешиться от ее мимолетного присутствия, от ее жестов, от ее голоса, от ее запаха, околдовавшего его.

Он задавал себе массу вопросов, на которые не знал ответов, и эти безответные вопросы порождали новые безответные вопросы, отплясывавшие бешеную джигу в его усталом мозгу. Он попытался избавиться от внутреннего хаоса, погрузиться телом и душой в привычное отупение, где лишние мысли наконец оставят его. Но утомительное наблюдение за дождевыми каплями, колотящими в оконное стекло, не смогли погрузить его в привычную скуку.

Что будет делать эта прекрасная сиракузянка на Красной Точке, планете раскатта, свалке Конфедерации, перекрестке всей преступности в мире, включая торговлю человеческой или мутантной плотью, в месте, куда стекались все отбросы, преступники, мошенники, авантюристы известных миров? Это был многонациональный, опасный мир, где присутствие конфедеральной полиции было символичным. Это было место, куда стекалась знать и буржуазия планет Центра в поисках острых ощущений. А еще там была Матана, старый город, таинственное владение аборигенов пруджей, в лабиринтах которого ни один чужак не смел прогуливаться без солидного эскорта.

На властный шарм пассажирки оранжанин ответил сомнительным юмором и вялым сопротивлением. Он спрашивал себя, какова доля правды в том, что она решила поведать ему. Вероятно, с горечью говорил он сам себе, подобная басня, исторгнутая беззубым ртом и обвисшими губами шлюхи из таверны, вряд ли вызвала бы у него такой же интерес.

Ринс пока еще не объявлялся. Тиксу знал, что в скором времени его ждет приговор, но не мог по достоинству воспользоваться последними часами свободы — освободится ли он когда-либо? — ибо буря, гудевшая в его бедном черепе, не оставляла ему ни мига покоя.

— Ты решительно отказываешься есть? — ворчал Моао Амба. — А если отказываешься есть, значит, сохранишь свои деньги!

— Твоей вины здесь нет, Моао, — прошептал Тиксу с отсутствующим видом. — Нет причины, чтобы я не заплатил тебе…

— Ты вправду очень огорчаешь меня! — вздохнул садумба. Он скорчил весьма огорченную рожу, выпучил глаза и изобразил такую гримасу, что оранжанин не смог удержаться от улыбки.

— Наконец-то! — просиял Моао Амба. — Видя возвращение твоей улыбки на лицо, ты доставляешь мне великое удовольствие! В первый раз, когда ты вошел ко мне!

— Моао Амба, почему ты считаешь, что я заставляю себя приходить к тебе, мокну до костей и страдаю от твоей стряпни? — спросил Тиксу, поддерживая игру поваpa. — Ты, быть может, думаешь, что стал бы себя затруднять и сносить твой поганый характер, если бы не относился к тебе хорошо?

И едва он произнес эти слова, как его охватило предчувствие, мощное и острое: больше никогда в жизни он не увидит Моао Амба, нищего голого властителя таверны. В его голове промелькнул образ посетителя, ждущего в агентстве. Вероятно, то был ринс.

— Мне пора идти. Прощай, Моао.

Он едва не поперхнулся от избытка чувств, а в его серых глазах блеснули слезы. Это ощущение показалось ему неуместным и невероятным: вот уже одну или две вечности он не плакал. Но глупые остатки гордости или стыда помешали ему дать волю слезам.

— Прощай? «Прощай» говорят, когда больше никогда не увидятся! — запротестовал повар, пораженный внезапной серьезностью лица оранжанина. — Значит, не встречаться со мной думаешь! Значит… я кормлю тебя тем, что не любишь ты!

— Мне эта пища никогда не нравилась! — постарался отшутиться Тиксу. — Но знаешь, стоит упасть с этого мостика — и хоп! Прощай, Тиксу Оти! Речные ящерицы не оставят от меня ничего!

— Нет! Ты ничем не рискуешь! Потому что ты невкусная пища!

Оглушительный хохот Моао Амба разнесся как ударная волна светобомбы. Вначале затряслись жирные части его тела, потом вибрации перекатились на тонкие перегородки кухни, затем на столы, стулья и подносы зала и террасы. Об этом смехе все говорили целых два стандартных дня. Тиксу бросил последний взгляд на хохочущего садумбу, встал и пересек зал ресторанчика, приветствуя по пути знакомых. Вернее, компаньонов по пьянству: на Двусезонье этого часто было достаточно для дружеских связей. С освободившегося места бесшумно взлетел поднос и занял свое место на конвейере волномоечной машины.

Мостик, сомнительная конструкция из толстых скользких веревок и колючих веревочек, прогибался под весом Тиксу. Внизу резвились пять или шесть ящериц, вздымавших высокие фонтаны воды, которые усеивали поверхность реки пенисто-белыми кругами. «Местные вкусности» находились в стороне от поселения, и здесь чаще всего наблюдались скопления чудовищ, из которых самые большие достигали пятнадцати метров в длину.

Тиксу приготовился покориться судьбе с тоскливым смирением приговоренного к смерти, от казни которого никто и ничто не может спасти. Когда он поднял магнитные шторы агентства, его предчувствие превратилось в уверенность.

Его действительно ждали. Три неподвижных силуэта в полумраке помещения по бокам и за столом Тиксу. Еще не включив свет, Тиксу понял, что эти угрожающие тени не были ринсами. Водяные лампы медленно налились светом.

Перед ним находились два человека в матово-серых комбинезонах, нагрудники которых украшали серебристые и блестящие перекрещенные треугольники. Белые маски с узкими глазными щелями прилегали к лицу, словно вторая жесткая кожа. Третье существо, сидевшее за столом Тиксу, было полностью укутано в просторный светло-зеленый плащ с капюшоном, который также скрывал лицо посетителя. Оранжанин только различил торчащий коричневатый подбородок и безгубый рот, широкую щель с черными острыми краями.

— Э-э-э… господа, что вы? — проблеял Тиксу. — Разве вы не могли дождаться открытия агентства… Кто разрешил вам войти?

Три пришельца ничего не ответили и не шелохнулись. Ощущая неловкость и подспудный, тоскливый страх, он вдруг догадался, что эти странные типы как-то связаны с его утренней пассажиркой. Он подошел к столу и попытался произнести твердым голосом:

— Кто вы такие и что вы хотите?

Ужас пронесся по его душе со скоростью рогатого шигалина, бросившегося в галоп. От окаменевших призраков, мрачных масок и застывшего плаща исходил запах смерти. Тиксу невольно пожалел, что не стоит сейчас перед ринсом.

Заледенев от ужаса, он остановился в метре от стола. Охваченный паникой, запертый в черепе мозг отказывался дать вразумительный ответ. Глухие удары перепуганного сердца сотрясали грудную клетку и барабанные перепонки.

— Будьте любезны немедленно…

Рука человека в маске слева от него разжалась словно пружина, и каменный кулак ударил оранжанина в плечо Тиксу рухнул на колени, силы совсем покинули его, во рту появился вкус крови. От удара пяткой в нижнюю часть живота перехватило дыхание. Он сложился как пустой мешок и упал на холодную мокрую плитку, где сжался в позе зародыша. Голова его прижималась к коленям, а руки лежали на затылке.

Он ощущал реальность боли, невероятного страдания, пригвоздившего его к полу. Он походил на насекомое, которое пришпилили булавкой к клочку бумаги. Ручейки слюны и крови стекали из уголков его рта и заливали подбородок. Он расслышал обрывки разговора, который словно происходил в двух световых годах от него:

— Может, достаточно? — спросил измененный маской голос.

— Думаю, сойдет. Вы обещали мне облегчить ментальное обследование, не так ли? Если вы ударили слишком сильно, он не сможет ясно мыслить, и мы останемся с носом.

Тембр второго голоса был металлическим, вибрирующим и утробным.

— Ладно, девица-то вас обвела вокруг пальца, — снова зазвучал первый голос. — Наши физические методы, быть может, и грубее ваших, но дают результат!

— Я не стану терять время на обсуждение соответствующих преимуществ каждого метода.

— В любом случае если девица смылась через деремат, она могла сделать это только здесь. В этой дыре лишь еще одно агентство имеет деремат, но тот вышел из строя три недели назад. Что касается обычного корабля, то он прибудет лишь через двое суток…

— Все сейчас и проверим.

Скаит-чтец встал, обогнул стол и присел на корточки рядом с Тиксу. Несмотря на терзавшую его дикую боль, оранжанин с ужасом ощутил, как что-то неощутимое и холодное проникло внутрь его мозга, как извивающееся и жадное до информации щупальце принялось орудовать в его голове. Бессознательный рефлекс, примитивный инстинкт самосохранения заставил его восстать против столь бессовестного насилия над личностью. Он попытался напрячь мышцы и встать, но усилия были тщетными. Этот спазм мятежа вызвал лишь новую боль. Раскаленная добела игла пронзила все его существо. Он застонал и остался лежать на плитке, мыслящий свидетель, который не в силах помешать осквернению своего безмолвного святилища. Ему показалось, что невидимый завоеватель пытается найти сведения об утренней пассажирке, и понял, что стал невольным предателем. Но его ощущения были такими беглыми и смутными, что ему не удалось отделить фантазию от реальности. Где-то вдали раскрылся мрачный рот, окруженный голубоватым ореолом. Из него струилась зовущая к отдыху мелодия.

Скаит-чтец встал.

— Ситуация усложняется. Девушка утром отправилась на Красную Точку. У нее не было достаточной суммы денег, но этот кретин не смог устоять перед ее техникой индисской науки и продал ей путешествие со скидкой.

— Проклятие, она выскользнула у нас из рук!.. Но наши братья на Красной Точке предупреждены. Они ею займутся!

— Мы удостоверимся в этом, — прозвучал металлический голос с явным раздражением. — Достаточно запрограммировать этот деремат на координаты, по которым она улетела.

— Если считаете нужным… А что делать с этой швалью?

— Надо от него избавиться. То немногое, что он знает или о чем догадывается, и так избыточно. Но до этого мне надо получить шифр доступа к машине.

Чтобы помешать любой возможности пиратства, каждый директор агентства хранил тайный код телепортации в своей памяти. И снова холодное щупальце проникло в мозг Тиксу, который недвижно лежал у стола. Его плечи, руки и спина постепенно коченели.

— Все в порядке, код у меня! — объявил металлический голос.

— Как лучше, по-вашему, устранить его? Перерезать глотку или сломать шею?

— Ни то, ни другое. Его смерть должна выглядеть естественной. Пока План выполняется, никому не должно прийти в голову задавать ненужные вопросы. Вероятность крайне мала, но учитывать ее следует. Он регулярно пьет спиртное. Один из вас сбросит его в реку Агрипам. Сочтут, что он был пьян и потерял равновесие. Им займутся гигантские рептилии. Такие случаи здесь происходят часто.

— Откуда вам это известно?

В голосе из-под маски слышалось сдержанное восхищение.

— Это записано в нем. Видите, в наших методах тоже есть хорошие стороны. — Скаит, похоже, ценил свой маленький реванш. — Теперь уходим!

— Мы не будем ждать второго, который…

— Нет времени. Инструкции вам известны.

Тиксу ощутил движение вокруг себя. Под его лопатки скользнули руки и помогли ему подняться. То, что он услышал, вызвало в его душе сильнейшую панику, но он не мог сделать ни единого движения, чтобы защитить себя. Удар по плечу лишил его и воли, и сил двигаться. Он отправлялся навстречу смерти в полном сознании, но в состоянии такой слабости, что ему оставалось лишь пожалеть себя.

Он расслышал сухой и характерный щелчок металлического люка. Скаит-чтец и второй наемник проникли в коридор, ведущий в помещение деремата.

На улице свежий воздух и дождевые капли привели оранжанина в чувство, но не настолько, чтобы он перешел от внутреннего сопротивления к физической защите. Он хотел закричать, позвать на помощь, но ни один звук не вырвался из его глотки. Он только сильно икнул, и по его подбородку потекли новые струйки слюны. Человек в маске прижимал его к себе, поддерживал и помогал идти вперед. Образ сиракузянки пробился через туман, который обволакивал его мозг. Ему казалось, что ее обрамленный белым рот с упреком обращался к нему. Но у него не было сил оправдываться, заявлять о своей невиновности. Контуры обвиняющего лица расплывались, растворялись в мрачной монотонности пустынных улиц и конструкций, размытых дождем.

Он, как в кошмаре, увидел высокие вершины лесных деревьев. Потом началось раскачивание, и к его глотке подкатила тошнота. Он вдруг понял, что идет по веревочному мосту. И тогда Тиксу вцепился в верхнюю веревку ограждения, но его спутник с силой ударил коленом по почкам, заставив разжать руки.

Желтая чешуя и рубиновые глазки нескольких ящериц выделялись на серой речной воде, топорщившейся дождевыми шипами. Наемник остановился посреди моста и разжал руки. Тиксу, собрав последние остатки воли и энергии, воспользовался передышкой и, упав на карачки, схватился за пляшущие веревки. Он знал, что его попытка бесполезна, что смерть уже развернула свои крылья над ним, но теперь его рефлексами управлял инстинкт самосохранения. Беглые видения понеслись по экрану его памяти: сиракузянка, ринс, серая форма, зеленый капюшон, гнусный рот, волокна облаков в небе Оранжа, дерево-пила из сада дяди, мать… Он еще никогда не видел так отчетливо волнующие черты матери… Она ушла, а он остался, удивленный и печальный ребенок… У них не было времени познакомиться…

Наемник схватил Тиксу за талию и бросил в пустоту. Но оранжанин обеими руками держался за веревку и повис между небом и землей. Его многострадальное плечо хрустнуло. Человек в маске, застигнутый врасплох внезапным отклонением мостика, потерял равновесие и, в свою очередь, хотел уцепиться за парапет, но промежуточные веревки, до предела натянувшиеся под весом Тиксу, вдруг разорвались. Подвижный мост дернулся по всей длине. Наемник тяжело рухнул на Тиксу. И оба полетели вниз. Из-под белой маски вырвался вопль отчаяния.

Последнее, что увидел Тиксу, падая в ледяную воду, была подвижная мозаика желтых чешуй, красных глаз и тройных рядов зубов. Он вначале погрузился в темные глубины реки, потом деревянным шариком вынырнул на поверхность. Наглотавшись воды, почти задохнувшись, он в отчаянии попытался втянуть в себя воздух и удержаться на поверхности, но плечи, ноги и руки отказывались повиноваться. Он заметил белую маску в нескольких метрах от себя. Потом змеящиеся хвосты и разверстые пасти бросившихся на его противника ящериц, которых привлекло внезапное барахтанье в воде. Пасти ящериц вначале сомкнулись на наемнике. Первая оторвала ему ногу, вторая — руку, а третья отхватила голову. Остальные вступили в борьбу за его обезглавленное тело. По грязной воде растеклось широкое пурпурное пятно.

Обессилевший и смирившийся с судьбой, Тиксу перестал барахтаться и медленно погрузился в воду.

Мама, почему ты умерла? Я тоже вскоре умру… А так хочется жить… Жить… Не хочу умирать… Я не знал тебя, а с той девушкой мне хотелось бы познакомиться лучше…

Он уже не ощущал мятежного порыва, а только печаль и сожаление. Ощущение абсурда и неудавшейся жизни. Над ним белопузые ящерицы исполняли какой-то водный танец. Мощные вихри подхватили Тиксу. Два пунцовых, пятна разорвали мутную воду. Он подумал, что гигантская ящерица спешит ему на помощь. Идиотская мысль. Невероятное желание, последняя мечта жизни…

Он потерял сознание. И погрузился в бездну, сотворенную из водных стен. Перед ним появилась его мать. Он умолял помочь ему, но она печально смотрела на него и предлагала выпить. Ему не хотелось пить, его легкие и раздувшийся живот и так были наполнены водой. На дне бездны его ждала обнаженная женщина. Он узнал сиракузянку, и сердце его радостно забилось. Но стоило ему приблизиться к ней и почти коснуться, как она с издевательской улыбкой отдалилась. Он никогда не сможет догнать ее. Эта мысль опечалила его. Он был готов разреветься, как ребенок. Сиракузянка сжалилась над ним и превратилась в женщину-садумба, чьи огромные груди ниспадали на жировые складки живота. Ее крохотные раскосые черные глазки светились любовью. Могучие полные руки приподняли его, как былинку. Она прижала его к своей груди, погладила, напевая колыбельную. Но запах ее кожи был отвратителен и невыносим. Он яростно забился, вырываясь из тисков ее рук. Усилия оказались тщетными, и он принялся колотить по обильной груди кулаками, издавая возмущенные вопли.

Тиксу открыл глаза. Все его тело покрывала ледяная пленка пота. В помещении царил мирный успокоительный полумрак. Он сообразил, что лежит. Попытался встать, но раскаленная заноза в плече отбросила назад. В ломившей от боли голове понеслись смутные образы: качающийся мостик, вцепившиеся в веревку руки, ящерицы, окровавленное туловище наемника, бездна, вода… Вода! Вода! Дышать, надо дышать! Он не мог помешать притоку воды в легкие. Охваченный паникой, он задышал часто-часто и задохнулся. А когда сообразил, что ему больше нечего бояться отсутствия воздуха, то успокоился и покорился безмерной усталости, навалившейся на каждую клеточку его существа. Он едва успел спросить себя, а жив ли он.

За этот неизмеримый отрезок времени он оказывался в плену то лихорадочной сонливости, то внезапных пробуждений, то приступов словесного и зрительного бреда. Постепенно вернулась способность мыслить, а глаза его свыклись с полумраком. Он находился в хижине с каркасом из белых круглых стоек и перегородок из незнакомого материала. Он лежал на пористом матрасе, твердой, но удобной губчатой поверхности. Одеялом служила легкая чешуистая шкура. Внутри помещения пахло затхлостью. Запах был ему знаком, но он не мог сообразить, что это. Он также различил лучики света — против него в перегородке была дверь.

Он снова попытался привстать, но боль приковала его к матрасу. Неуверенной дрожащей рукой он провел по лицу, ощущая выступающий лоб, нос, губы. Кончиками пальцев он чувствовал слабое биение крови и теплоту кожи.

Дверь распахнулась, впустив внутрь женщину садумба. В одной руке она держала древнюю никтроновую лампу, чьи отсветы ласкали ее кожу, а в другой несла дымящийся сосуд. Гладкие волосы, черным дождем ниспадавшие на плечи и широкие бедра, были ее единственной одеждой. На ее молочно-белой коже темнели коричневые соски и густой треугольник. Заметив, что Тиксу очнулся, ее круглое лицо осветилось доброй улыбкой. Глаза под выступающими подбровными дугами превратились в щелочки.

Она склонилась над ним и движением головы велела ему выпить содержимое сосуда. Запах женщины ударил в нос Тик-су. Прогорклый запах, который исходил от стен, матраса, одеяла. Его едва не вырвало.

— Ля, ля, это хорошо для тебя, — визгливо напела она. — Ля, ля, жизнь вернется. Ля, ля, силы вернутся…

Она властно просунула закругленный край сосуда между губ Тиксу. Горячая жидкость проникла в глотку, исторгнув из глаз Тиксу слезы. Жар потек по пищеводу, распространился по желудку. Он корчился, отбивался, отворачивался, отплевывался. Женщина спокойно поставила лампу на пол, присела, крепко охватила его затылок и заставила полностью проглотить содержимое сосуда.

— Ля, ля, пить очень горячим. Ля, ля, самое лучшее для здоровья. Ля, ля, там вся сила ящериц. Ля, ля, набраться сил ящериц. Ля, ля, получить их непобедимость…

Услышав слово «ящерица», Тиксу тут же совместил вонь от тела женщины с вонью от огромных ящериц. Однажды Моао Амба увлек его на берег реки Агрипам, где, спрятавшись за густыми ветвями дерева, они смогли долго наблюдать за молодой одинокой ящерицей. И его, кроме страха, больше всего поразил запах застоявшегося прогорклого жира. Именно этот запах царил в хижине.

Когда он с трудом осушил сосуд — горячая жидкость была просто безвкусной, — женщина схватила крохотный пузырек, стоявший на низкой этажерке, и осторожно извлекла из него пробку. Этажерка, пузырек и пробка были хрящами или позвонками гигантской рептилии. Она засунула пальцы внутрь пузырька, захватила желтоватую мазь и принялась медленными размеренными движениями втирать ее в плечо оранжанина. И тут же под кожей Тиксу разлился приятный жар. Чудесным образом исчезли боль и усталость, его охватила нежная эйфория.

— Ля, ля, хорошо для раны. Ля, ля, пришла Великая Ящерица. Ля, ля, теперь будет лечить.

Пока она массировала его, соски ее грудей нежно касались его живота и грудной клетки.

— Рука может двигаться. Как раньше. Сломанное плечо теперь вылечено…

Хлопнула дверь. Женщина приостановилась и прислушалась. Широкая улыбка открыла ее ровные, белые и здоровые зубы.

— Качо Марум! — воскликнула она. — Има садумба лесной чащобы. Я — Малиное. Он — Качо Марум, муж. Отец моих детей. Он нырнул в реку, чтобы спасти тебя…

Качо Марум вошел в комнату. Он совсем не напоминал тех садумба, которых знал Тиксу. Он был выше, а его мышцы выступали под кожей, тогда как у его соплеменников они были затянуты жиром. От него исходило ощущение достоинства, даже величия, хотя он был совершенно обнажен. Он внушал уважение с первого взгляда. Под густыми бровями на выступающих надбровных дугах гордо сверкали черные глаза. Он носил традиционную прическу има садумба: зачесанные назад и собранные на макушке в пучок волосы образовывали конус, который держался на костяном кольце. Он обменялся с Малиное несколькими фразами на языке садумба. В щели двери появилась детская рожица. Два круглых любопытных глаза с жадностью пожирали Тиксу.

Качо Марум открыл обе ладони в сторону оранжанина, так обычно желали гостеприимства. Садумба на окраине поселка приветствовали так же, но для них жест был лишен смысла и стал машинальным, а для Качо Марума остался живым символом традиции гостеприимства лесного народа.

— Как чувствуешь себя, молодой гость? — спросил он низким приятным голосом.

— Э… нормально… — выдавил Тиксу.

Собственный голос показался ему чужим, доносившимся издалека, словно он разговаривал сам с собой по голофону. Он еще не освоился с реальностью окружения, с предметами, с этой странной парой, столь прекрасной в их райской обнаженности.

— Где… где я?

Садумба ударил ладонью по груди:

— У Качо Марума, има садумба лесной чащобы.

— И… это вы извлекли меня из… воды?

Качо Марум по-детски рассмеялся, словно вопрос оранжанина был для него шуткой.

— Да. Конечно, да. Но не один!

— Это невозможно, — запротестовал оранжанин. — Невозможно. Никто не может уйти от ящериц…

— Ящерицы — друзья Качо Марума, — просто ответил садумба.

Малиное поставила на место драгоценный пузырек, поднялась и вышла. Она тщательно затворила дверь за собой, несмотря на величайшее разочарование ребенка, который надул щеки, огорченно вздохнул и исчез. Качо Марум уселся прямо на пол, поджав ноги под себя. По его белой коже, испещренной татуировками в виде геометрических фигур, еще струились капли дождя. Его низкий мощный голос был терпелив и добр.

— Воздадим славу Аум Тинаму за то, что он благословил нас жизнью, — вдруг произнес он с неожиданной возвышенностью в тоне. — Я пришел, как делаю каждый день, отпраздновать свою дружбу с речными ящерицами, которые воплощают здесь богов. Оказавшись на берегу Агрипама, я увидел двух мужчин из внешних миров, сражающихся на мостике. Оба рухнули в воды реки, в воды бога Мехома. Я подумал: эти люди не заслуживают дара от Аум Тинама, и мои друзья-ящерицы выполнят доверенный им долг. Они возьмут у них тот драгоценный дар, который зовется жизнью!

Он замолчал, наклонился вперед и приблизил свое лицо к лицу Тиксу, словно желая поделиться драгоценным секретом. От него также пахло гигантскими ящерицами.

— И дар у одного из мужчин забрали немедленно. Но затем случилось невероятное: Великая Ящерица, чья сила неизмерима для нас, двуногих, бросилась на своих собратьев и запретила им трогать второго мужчину. И ее громадное тело образовало непроходимый барьер, чтобы спасти мужчину из внешнего мира! Она была против своих собратьев! И такое событие свершилось впервые!

Удивление и восхищение читались в чертах, в глазах, во всем облике садумба. Голос его превратился в журчащий ручеек, когда он продолжил:

— Легенды говорят, что тот, кто избежал гнева ящериц, проживет невероятную жизнь. Боги дарят ему бессмертие. Да, да, бессмертие! Вот почему я не колебался: я нырнул во владения Мехома и помог Великой Ящерице вытащить на берег второго мужчину, наполовину утонувшего, наполовину оглушенного…

Качо Марум замолчал, наблюдая за реакцией Тиксу. Слова има садумба казались последнему сном. Он вдруг засомневался в своем разуме, в реальности своего присутствия в хижине, в своем психическом здоровье и в психическом здоровье своего собеседника.

— Невозможно! Это доисторические чудовища! Они нападают на все, что движется! Вы не могли извлечь меня из воды. Они бы вас разорвали…

— А как бы они осмелились напасть на Качо Марума, когда он спасал мужчину, которого защищала сама Великая Ящерица? — спокойно возразил садумба. — Поверь мне, юный гость, это исключительный знак для того, кто смог выжить среди ящериц! Да, да, исключительный! Ты должен быть великим человеком или стать им… За всю мою жизнь служителя богов я никогда не видел ни одного человека из внешних миров, который бы с успехом выдержал испытание ящерицами. А они — справедливые хранители бога Мехома: тот, кто умирает в их пасти, не заслуживает драгоценного дара — жизни. Ты должен жить, использовать свой дар. Жить и исполнить…

— О Боже, что исполнить?..

Смысл слов не доходил до Тиксу. Большую часть времени он считал себя пустым существом, безумным механизмом, которым управляют обманчивые чувства, тупой интеллект, который движется по дорогам, ведущим в никуда. Даже тот простой факт, что он жив, лежит на странном матрасе под одеялом из их чешуйчатой шкуры, спокойно рассуждает с обнаженным человеком о божественности отвратительных прожорливых животных, казался ему нагромождением бессмысленности и абсурдности.

— Исполнить свою судьбу, — невозмутимо продолжил Качо Марум. — Ибо твоя судьба выше твоего понимания. Ты испил внутренней воды ящериц, ты был излечен их жиром: они позволили тебе разорвать цепи нашей подруги смерти. Несмотря на воды Мехома в твоих легких, несмотря на огромные раны в твоем плече и на голове. Воздай должное ящерицам: они помогли тебе сохранить ценнейший дар — жизнь! Немногие двуногие получают право испить их лекарства.

— Но почему я? Кто решает это? — спросил Тиксу, который теперь лучше понимал, почему хижина воняет гигантскими рептилиями.

— Только има садумба лесной чащобы, как Качо Марум, священный хранитель и друг ящериц, последнее звено в длинной цепи има садумба, таких же друзей ящериц, может решать, должен он или нет применять лекарство ящериц. Ты, юный гость, ты — единственный человек из внешних миров, которого я, Качо Марум, излечил с разрешения богов. Такова была воля Великой Ящерицы!

Лицо садумбы затянула печаль.

— Большинство этого не заслуживает. Остальные люди извне, шахтеры, страдают неизлечимой болезнью: опталиевой лихорадкой. Многие из моего народа пьют спиртное, которое превращает их души в пустыни. Они перестали уважать богов. И погибают, упав в реку Агрипам! А ведь, мой юный гость, жир и вода ящериц излечивают любую болезнь. Даже зенобу, которую не могут лечить врачи остального мира.

— Как… вы добываете их жир и их… внутреннюю воду? Вы их ловите?

Все тело Качо Марума сотряслось от хохота, он кашлял и колотил себя по ляжкам. Смех его был бесхитростным выражением чистой радости, музыкальным журчанием переполненного водой безмятежного озера.

— Ящерицы? Ловить? Хоть кто-то когда-то изловил богов? И никому это не удастся! Они слишком сильны и хитры… Очень давно, когда Качо Марум был еще ребенком, охотники из внешних миров высадились на Двусезонье целой экспедицией, чтобы украсть и продать их шкуры. И все они утеряли драгоценный дар — жизнь! Ящерицы делятся своими сокровенными тайнами только со своими верными жрецами, има садумба лесной чащобы. Когда они считают свою задачу выполненной и готовы покинуть мир Мехома, они отправляются в место, о котором знают только има садумба. И дарят своим слугам свое тело, пока его не покинула жизнь. Они выбираются на землю, ложатся на спину и позволяют открыть себя, чтобы мы могли собрать их внутреннюю воду и жир. Нечистые торговцы пытались вызнать тайну кладбища ящериц. И все они потеряли жизни! Качо Марума передаст тайну только своему старшему сыну, а тот, в свою очередь, станет има садумба и судьей от медицины. Твои жизненные силы вернулись. Ты ведь больше не чувствуешь боли?

Тиксу поднял руку и согнул ее в плече.

— Я больше ничего не чувствую… Странно… Словно у меня никогда ничего не болело…

— Хорошо! Очень хорошо! Таково могущество медицины богов. И ты никогда не должен забывать, что оно излечило тебя!

— Еще раз: почему?.. Почему я?

— Тебе самому надо найти причину, мой юный гость! Великая Ящерица никогда не ошибается. Если тебе еще раз подарили жизнь, значит, ты должен правильно использовать ее. Можешь подняться?

— Не знаю… Думаю, могу…

Тиксу осторожно встал. Мышцы и суставы больше не болели. Он приободрился и сделал несколько неверных шагов. Его ноги попирали пол хижины, изготовленный не из досок, а из огромных костей, переплетенных между собой и скрепленных высохшими сухожилиями. Он чувствовал, что его защищает мягкий и жаркий панцирь.

— Хорошо! Очень хорошо! — обрадовался Качо Марум. — Ты снова в форме! Ящерицы были очень добры к тебе!

Нос Тиксу уже привык к резкому запаху. Он больше не мешал ему, словно массаж Малиное познакомил его с сутью этого запаха. На простеньких этажерках, прикрепленных к выступам стен, стояли ряды пузырьков различных размеров, в которых настаивалась янтарная, плотная жидкость, которую ему втирала жена садумба.

— Смотри: стены моего дома, пол моего дома, крыша моего дома — все построено из тела ящерицы. — Низкий голос садумбы гремел от гордости. — Таким образом, Малиное, мои дети и я постоянно живем в ее брюхе, и она защищает нас в любое мгновение дня и ночи. В сезон дождей, в сезон засухи. Матрас, на котором ты лежал, сделан из мочевого пузыря ящерицы. Одеяло, согревавшее тебя, сшито из ее шкуры. Что могут нам сделать демоны леса и демоны внешних миров?

Улыбка, одновременно недоверчивая и одобрительная, тронула губы Тиксу. По его жилам пронесся, подобно живому источнику воды, ураган энергии, наполнил ею все его органы, обновив их. Живительные соки, словно расплавленная лава, поднялись вдоль его позвоночника, наполняя теплом и бесконечным могуществом. Жизнь, торопливая и спешащая вновь занять территорию, долго остававшуюся пустырем, овладела всем его существом. Он прикоснулся к смерти и был обязан спасением рефлексам Качо Марума, которого на берег реки привел случай. Случай? Провидение? Какая важность! Впервые с того мгновения, как он открыл глаза в этой странной хижине, он со всей полнотой осознал, что живет и что жизнь была удивительным и уникальным шансом. Даром, если воспользоваться выражением има садумба.

— А теперь надо поесть! Ты увидишь, как прекрасен лес, когда на него смотришь из моего дома!

Радость Качо Марума, похоже, указывала, что он понимает духовное воскрешение Тиксу. Он разогнул длинные ноги, легко выпрямился и вышел. Оранжанин двинулся вслед за ним. Во второй комнате Малиное колдовала над своеобразным котлом цвета слоновой кости, под которым краснели угли. Трое детишек, игравших поблизости, буквально обрушились на Тиксу, крича и толкаясь, чтобы первым коснуться его.

Строгий голос Качо Марума остановил их порыв. Мальчики, старшему из которых было лет двенадцать, чинно уселись в углу, но их горящие глаза не вязались с их покорным видом. Малиное откинула назад свои волосы и с улыбкой повернулась к Тиксу:

— Ты выздоровел! Хорошо! Очень хорошо! Оранжанин улыбнулся в ответ:

— Да, да… спасибо за…

— Никаких спасибо! — перебил его Качо Марум. — Мы с Малиное только выполнили свой священный долг — выразили покорность богам. А за исполнение долга не благодарят!

Комната была такой же, как и та, что он покинул: те же материалы, та же скромность. Единственная разница: вместо матраса пол был усыпан коричневыми подушками — сиденьями? Они окружали квадрат из прозрачного материала. Поток света падал из узкого люка, куда попадали капли дождя и где виднелась веточка с листьями.

Качо Марум распахнул дверь, выходившую на террасу без балюстрады. Лужи воды указывали на неровности почвы. Укусы ветра и дождя напомнили Тиксу, что он, как и его хозяева, был совершенно обнажен. До сих пор эта деталь его не трогала, быть может, потому что у садумба лесной чащобы обнаженное тело было естественным, здоровым и не вызывало никаких посторонних мыслей. Он вздрогнул и скрестил руки на груди, чтобы чуть-чуть согреться.

Хижина Качо Марума стояла на ветви гигантского дерева, высившегося в самом сердце леса. Ветви потоньше окружали ее со всех сторон, образуя зелено-коричневые плетеные стены. От края террасы уходил веревочный мостик и терялся в ветвях другого гигантского дерева метрах в тридцати от первого. Вынырнув из его кроны, он уходил в другом направлении. Стволы деревьев росли прямо из воды, гладь которой тянулась во все стороны. На ней держались хрупкие лодчонки, пироги из шкур и костей ящериц. Неподалеку несколько равнодушных ящериц прочерчивали прямые линии, не обращая внимания на садумба, которые управляли своими лодчонками. Тиксу вышел на террасу и показал на ящериц:

— Они… не нападают?

— Ты плохо понял! — ответил Качо Марум. — Хранители реки нападают лишь на тех, кто больше не заслуживает жизни. Люди моего племени знают, что если они упадут в воду, только ящерицы будут решать, стоит ли возвращать человека на землю и даровать ему жизнь. Лес прекрасен, не так ли?

— Он чудесен! — честно подтвердил Тиксу.

Деревья с прямыми массивными стволами, которые до бесконечности отражались в сером гладком зеркале вод, походили на величественные колонны, удлиненные своим продолжением в отполированном за сотни лет полу, а их зеленые своды, украшенные кружевами мостиков, источали могущественный запах магии. Душа Тиксу растворилась в этом небесном свете и идеальном равновесии, в этой девственной гармонии первых времен. Он поддался колдовству и без раздумий погрузился в волшебную тишину лесной чащобы.

В самых сокровенных уголках его памяти возникло лицо сиракузянки. Оно было невероятно четким и словно высвеченным изнутри. Ни один звук не сорвался с губ девушки, но он понял, что она призывает его. Она говорила напрямую с его душой в обход грубых каналов чувств. Он остро ощутил ее мольбу, ее отчаяние, услышал ее безмолвный вопль, потом другие крики, и вскоре у него возникло чувство, что огромная, ропчущая, орущая толпа, подхваченная током крови, покатилась по артериям, венам, капиллярам и заполнила его тело до самых кончиков конечностей. Он сжался, пытаясь оттолкнуть напор орущего множества, тряхнул головой, прижал ладони к ушам, чтобы прекратить невыносимый шум. Но тщетно: похоже, вся вселенная ополчилась против него, крики превращались в брань, которая ранила и резала, как безжалостные челюсти оголодавших муравьев, которые набрасываются на добычу. Потом раздался низкий голос, который покрыл рев своей монотонной песней:

«Твоя судьба… Исполни свою судьбу… Твоя судьба… Исполни свою судьбу… Твоя судьба… »

Завеса шума растаяла. Вместо оглушительного шума его сразу окружила колдовская мирная атмосфера леса. Тиксу повернулся к Качо Маруму, который с нескрываемым интересом искоса следил за ним.

— Я должен идти, — спокойно и решительно произнес оранжанин. — Я должен уйти немедленно.

— Лес передал тебе свое послание, — кивнул има садумба. — Лухаим, бог леса, поддержит тебя. Внешние миры стоят на краю пропасти. Если ты не исполнишь своей судьбы, вскоре ни один двуногий не будет заслуживать дара жизни!

— Где моя одежда?

— Она ждет тебя. Но перед уходом ты должен поесть и выпить внутренней воды ящерицы, чтобы завершить выздоровление. Ты дважды благословлен, юный гость, ибо после Великой Ящерицы свой голос тебе отдал лес!

— Как… каким образом я смогу однажды отблагодарить тебя? — прошептал Тиксу.

Он внезапно осознал благородство и величие души гостеприимного хозяина. И тут же безоговорочно с благоговением полюбил его.

— Опять? Ты ограничен и глуп, как двухлетний ребенок! — воскликнул Качо Марум. — Но раз ты хочешь меня отблагодарить, я удовлетворю твое желание: исполни то, что ты должен исполнить, и твоя благодарность станет безмерной. Я передам твое спасибо тем, кому должно, моим друзьям ящерицам реки Агрипам.

Не сказав больше ни слова, има садумба вошел в дом, где его встретили веселые голоса детей. Тиксу поспешил за ним. Сиракузянка, его утренняя пассажирка, оказалась на Красной Точке в смертельной опасности. Она была последним шансом, последней надеждой погибающего мира. Времени терять было нельзя. Он изо всех сил надеялся, что не опоздает.

А для этого требовалось, чтобы деремат агентства еще работал. И чтобы ринс, непогрешимый сыщик компании, еще не вышел на его след.

Старик тщетно пытался заснуть, спрятавшись в тени красной ивии. Маленький фонтан, наполовину скрытый нежной зеленью с красными прожилками кустарника, выбрасывал в раскаленный воздух сверкающие струи воды, которые опадали мириадами эфемерных бриллиантов на лиловую траву газона.

В раскаленном добела небе три дневных светила Красной Точки поливали своими жаркими лучами город, превратив его в пекло. Из-за различия в цвете их называли «Тремя Огнями»: Зеленый Огонь, самое крупное солнце, восходившее первым и заходившее последним, окрашивало зори и полумрак в холодный бледноватый цвет. Оранжевый Огонь, самый крохотный сжавшийся шарик цвета охры, восходил вторым, облизывая небесный свод яркими огненными языками. Красный Огонь появлялся на небе в середине дня. Его позднее появление сразу вело к резкому повышению температуры. Он красил все низенькие домишки пригородов, шипастые кустарники и пыльные улицы одним и тем же ржавым цветом. Имена солнцам дали в незапамятные времена.

Иногда горячее дыхание едва заметного бриза касалось мокрой от пота кожи старика. Безмолвие окружало высокие стены Матаны, древнего города пруджей с его круглыми площадями и высокими домами запретного города. В этот час все буквально замирало. На крышах террас изредка появлялись силуэты людей, а редкие личные аэрокары напоминали туманный сон, золотистые пятна, растворяющиеся в потоках жаркого воздуха. Глухой рокот, через который прорывались пронзительные крики базарных торговцев или бродячих продавцов, затихал. Оставался лишь отдаленный рев гигантских теллурических станций, требовавших безостановочной работы печей. Издали они походили на огромные улья, вокруг которых кружили рои синих пчел.

Хохлатый павлин враскачку пересек лиловую лужайку. Через щелки прищуренных глаз старик убедился, что его маленький компаньон по ссылке прекрасно свыкся с местными условиями: яркие и чистые цвета, а также золотистые круги, которые усыпали его крылья и блестящую шею, свидетельствовали о добром здравии.

Старик с трудом повернулся в гравигамаке. Он тщетно менял позу, сон никак не хотел приходить. А мог бы принести приятные мгновения забвения. Но имел ли он право на забвение? Ибо заснуть ему мешала не жара, а внутренний почти беззвучный, голос, неиссякаемый источник горечи и упреков.

Он видел рождение мрачных туч, сгущающихся над Конфедерацией Нафлина, и ничего не предпринял для предотвращения бури, хотя принадлежал к конгрегации смелла. Теперь уже было поздно: никто и ничто не могло помешать шестеренкам завершить свой роковой поворот. Вселенная начала погружаться в эру мрака, во времена Кали легендарной цивилизации Матери-Земли. Больше из трусости, чем из-за недостатка здравого смысла он никак не мог решиться на то, чтобы определить точную долю своей ответственности в надвигающемся крахе, но понимал, что во многом к нему причастен.

Усыпанные гравием дорожки сада заскрипели под чьими-то шагами. Старик вздрогнул. Проснувшись на заре Зеленого Огня, он заметил тени, прячущиеся за каменной стеной сада. Ощутил их намерения, даже не влезая в мысли незваных гостей: эти тени, беззвучные призраки, были предвестниками смерти. Они следили за ним, как свора гиен следит за агонией дикого зверя. Это были худшие из убийц, убийцы секты притивов. Пока они только окружили дом и ждали. Старик угадал причину отсрочки: они подготовили ловушку для молодой женщины, которая вот уже несколько часов безуспешно пыталась войти с ним в контакт. Если притивы его еще не убили, то только потому, что держали в качестве приманки.

Старик знал, что его мозг был под постоянным наблюдением скаита-чтеца. И сразу понял, что молодая женщина, дочь Шри Алексу, слабо владела техникой безмолвного общения. Ответь он ей, она сразу бы себя выдала. Она была недалеко, в двух или трех улицах от его дома, и наемникам надо было сделать всего несколько шагов, чтобы захватить ее врасплох и перерезать глотку. Поэтому он вызвал защитный звук и поставил непроходимый барьер вокруг своего мозга, превратив его в неприступную цитадель безмолвия. Он надеялся, что она поймет и отыщет другой способ вступить в контакт.

Шум шагов стал ближе. Старик узнал легкую поступь Маранаса, который, передвигаясь, едва касался земли. Подросток в простой белой тунике с застежкой на плече, которая подчеркивала его матовую кожу, принес на блюде из белого опталия прохладительные напитки. Под его темной кожей играли сильные мышцы. Лучи Трех Огней зажигали красные подвижные всполохи вокруг его головы: как все пруджи, он красил волосы красноватой краской, которую извлекали из кактуса, произраставшего в самом сердце пустыни.

Полураскрыв крылья, хохлатый павлин поспешно пересек лужайку, чтобы приветствовать гостя. Маранас присел на корточки и, стараясь не опрокинуть блюдо, нежно погладил птицу, которая от удовольствия залилась трелью. Красота павлина, птицы, неизвестной на его планете, поражала юного пруджа при каждом визите.

— Если когда-либо попадешь на Сиракузу, — прошептал старик, — увидишь тысячи их, не менее прекрасных, а раскраску ты даже не можешь себе вообразить!

Маранас резко вздрогнул, едва не выронил блюдо, ловко подхватил покачнувшиеся графин и стаканы. Способность старика читать его мысли и желания с той же легкостью, словно в светокниге, каждый раз поражала его. Даже пугала, хотя он уже посещал старика целый стандартный год. Даже не глянув на юного пруджа, старик, чьи глаза цвета зеленой воды смотрели вдаль, продолжил:

— В Венисии ты увидишь гигантские исфуганские пальмины, высаженные вдоль авеню и бульваров, с их прозрачными листьями, наливающимися феерическим светом.

Его лицо и голос были пропитаны печалью.

— Ты узнаешь, как приятно прогуливаться в конце второго дня, когда Солнце Сапфир покидает небо, а бриз любви становится бесконечно нежным. Здесь все говорит о сухости, об ожогах, о костре!.. Эти проклятые Три Огня оставляют место лишь булыжникам, трещинам, эргам, дюнам… Даже деревья имеют цвет и консистенцию камня!.. Но твой пустынный и печальный мир есть, в конце концов, лишь отражение моей души.

Удивленный и обескураженный Маранас поставил поднос рядом с гравигамаком. Жалобы не входили в привычки старика, который обычно относился к жизни как к вечному празднику. Этот внезапный приступ меланхолии не предвещал ничего хорошего. Юный прудж уселся прямо на лиловую траву в тени кустарника, дожидаясь возвращения улыбки на морщинистое лицо, обрамленное длинными белыми волосами.

Маранас с наслаждением втянул пьянящие запахи садовых цветов. Скинул тунику и улегся в траву, которая ласково коснулась его груди, живота, бедер. Продолжительная дрожь удовольствия сотрясла его от затылка до пальцев ног.

Первой реакцией визитера, сталкивающегося с растительным волшебством, резко отличавшимся от сухого и рыжего однообразия города, была реакция неверия. Старик не постеснялся в расходах, чтобы привезти из миров Центра феноменальное количество семян, растений, завязей. Два аппарата, спрятанных под толстым слоем насыпной земли среди лабиринта труб и приемников, отыскивали малейшие следы влаги, утреннюю росу, испарения, пот и превращали их в гектолитры воды, которая хранилась в подземных резервуарах, откуда поступала в фонтан, овальный бассейн, оросительные головки и в систему водоснабжения дома. Для пруджей, считавших воду роскошью, этот ее избыток был чудом, но вызывал подозрения. Старик вложил почти все свое состояние в этот уголок рая, но в одиночестве вечной ссылки это растительное изобилие было единственным способом поддерживать связь с родным миром и не имело цены.

— Что случилось, Двойная Шкура? — наконец спросил Маранас, выпрямляясь. — Ты сегодня не испытываешь радости жизни?

— Не называй меня так! — проворчал старик. — Ты же знаешь, я не люблю, когда ты называешь меня Двойной Шкурой! Уже давно на мне нет второй шкуры! Быть может, это было справедливо, когда я приехал, но теперь…

Он уже давно перестал пользоваться облеганом, который и дал ему такое прозвище. Вначале нарушение строгой этики сиракузян в манере одеваться его смущало. Но теперь он превосходно чувствовал себя в просторных пруджских туниках. И особенно ценил ласку воздуха на обнаженной коже. Она стала приятной и необходимой частью нового образа жизни.

— А как тебя называть? — возразил Маранас. — Я не знаю твоего истинного имени! Эка важность, даже если ты хочешь скрывать свое имя, я люблю тебя, Двойная Шкура!

Подросток расхохотался, вскочил с кошачьей ловкостью и быстро поцеловал старика в губы. Потом в три прыжка очутился у расположенного ниже овального бассейна, вскочил на широкий бортик и нырнул головой вниз в теплую воду.

Старик в гамаке привстал и оперся на локоть, смотря на Маранаса. Именно такое темное обнаженное тело и повлекло за собой гибель. Юные тела сильных и нежных эфебов, едва прорвавших хрупкий панцирь детства, еще не потерявшие угловатости, вызывали в нем тиранические, неподвластные воле желания, внося хаос в его ощущения и разум. Вначале ему надо было коснуться их, приласкать, ощутить кончиками пальцев или ладонями шелковистую кожу, под которой играли молодые соки. Ему надо было добраться до этих капризных насмешливых губ, погрузить свой язык в рот, наполненный жизнью, чтобы извлечь весь его медовый сок.

Из-за этих тел он предал тысячелетние традиции своих учителей. Он еще продолжал жить, но какой ценой! Каждый раз, вспоминая свой процесс, он ощущал то же унижение, тот же болезненный ожог, как в тот момент, когда высший суд крейцианской инквизиции публично разжаловал его в раскатта и приговорил к вечной ссылке на Красную Точку, где живут все преступники и подпольные торговцы миров Центра. Он, один из пяти великих смелла, был изгнан из конгрегации, как последний из мерзавцев. Строгие и презрительные взгляды его бывших коллег до сих пор жгли ему лицо и затылок. Теперь он проводил все дни в ленивом безделье в своем саду, пил кислые фруктовые соки и занимался любовью с юными пруджами Матаны, которые за щедрую плату соглашались на все. Он постепенно утерял достоинство и волю, душа его превратилась в пустырь, обдуваемый ветрами сожалений.

Тончайший контакт с Шри Алексу окончательно прервался. Он перестал чувствовать присутствие третьего наставника, присутствие постоянное, которое слабо вибрировало, словно далекая звезда в коллапсе.

Вдруг старику захотелось в последний раз оказаться полезным, завершить жизненный путь изящным поклоном: надо было спасти дочь Шри Алексу, помешать ей угодить в ловушку, которую расставили притивы и скаиты. Хотя осознавал, что этот последний поступок не станет отпущением прежних грехов. Но он был обязан сделать хоть что-то в память о далеком сиракузском друге, ставшем жертвой его отказа от борьбы.

Сидя на корточках у бассейна, Маранас встряхивал свою рыжую шевелюру — капли с его головы летели на лиловый кустарник. Острый коготь желания вспорол нижнюю часть живота старика, и во рту его стало сухо. Невероятным усилием воли он подавил искушение в последний раз забыться в головокружительных ощущениях.

— Иди сюда, Маранас! Мне надо сообщить тебе нечто важное.

Горящий взгляд юного пруджа, удивленного властным и торжественным тоном, кинжалом вонзился в глаза старика.

— Иди, прошу тебя! Это не только важно, но и очень срочно! Старик вылез из гамака, который свернулся и превратился

в гладкий шар размером с кулак. Потом поднялся на террасу по подвесным ступеням. Маранас пожал плечами, подобрал тунику, небрежно набросил ее на плечо и присоединился к Двойной Шкуре в гостиной, просторной комнате с синими водяными занавесями, закрывавшими овальные окна и поддерживавшими прохладу и полумрак.

Старик сидел в позе лотоса на подвешенном к балке сиденье. Его длинные белые волосы обрамляли лицо тускло-серым ореолом.

— Оденься и сядь напротив меня!

Маранас вздохнул, с сожалением натянул тунику и уселся на пуфик. Его охватило странное ощущение: мужчина, сидящий напротив него, был не тем, кого он знал. Он перестал быть Двойной Шкурой, утонченным хозяином, чья нежность не знала пределов. Он перестал быть внимательным, терпеливым любовником, чей прозрачный взгляд наполнялся болью, когда он созерцал и желал. Казалось, он ушел внутрь себя, исчез. Ощущая неловкость, юный прудж хотел заговорить, чтобы нарушить тяжелое молчание, но старик властным жестом руки велел ему молчать.

— А теперь, Маранас, выслушай меня внимательно! Его могучий голос словно доносился из чрева земли.

— Я неоднократно проверял твой ментальный потенциал и заметил, что он намного превышает средний уровень. Вот что ты должен сделать: прежде всего закрой глаза. Затем дай мыслям свободно всплыть на поверхность твоего сознания, словно они пузырьки воздуха, лопающиеся на поверхности воды. Не гони их: достаточно открыть им дверь, они уйдут сами. И наконец, позволь безмолвию овладеть всем твоим существом на всех уровнях существования. В нормальной ситуации для контакта с цитаделью безмолвия я должен был бы тебе передать антру, звук жизни. Но у нас нет времени действовать по правилам. Ты, вероятно, не поймешь, что все это значит, и не старайся понять! Просто с открытой душой следуй моим инструкция!!. Я помогу тебе. Хочешь попробовать?

— Но что это… Почему ты об этом просишь? — в недоумении пробормотал прудж.

— Объяснения займут много времени! Сделай это ради меня. Я хоть раз к тебе плохо отнесся, предал? Доверься мне, прошу тебя. Закрой глаза, позволь мыслям выйти на поверхность и отдай себя во власть безмолвия!

Для Маранаса эта новая прихоть была не столь забавной, как эротические игры, в которые обычно Двойная Шкура вовлекал его. Но цена вознаграждения менялась от уровня удовлетворения партнера, а потому он закрыл глаза. Эта ситуация, когда он сидел на пуфике, а старик напротив него на сиденье, когда оба с серьезным видом закрыли глаза, показалась ему легковесной и смешной, и он едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

В ожидании сигнала, означающего конец игры, он несколько раз моргнул. Но каждый раз сквозь частокол ресниц видел совершенно неподвижную фигуру своего любовника, и, похоже, эту недвижимость ничто и никто не могли нарушить.

Веки пруджа отяжелели. У него не осталось ни сил, ни воли открывать их. Он начал бесцельные блуждания внутри себя, пока его не подхватил мощный поток и не вынес на умиротворяющие берега безмолвия. Место было таким приятным, таким успокоительным, что он без малейшего сопротивления погрузился в бездны бесконечного океана, окружавшего его, хотя еще ощущал свои беспокойные, далекие и эфемерные мысли, которые исчезали на поверхности легкими беглыми пузырьками.

— Прекрасно, Маранас! А теперь попытайся сохранить этот уровень безмолвия.

Внезапная буря сотрясла душу пруджа, пораженного этим шепотом, возникшим из ниоткуда. Внутри него кто-то был, и прозрачные слова, которые шептал этот кто-то, пробуждали в Маранасе громкое эхо. Он приоткрыл глаза, пытаясь увидеть, откуда доносится этот голос, но ему пришлось согласиться с очевидностью: в комнате никого не было, кроме старика, чье тело застыло, как статуя. Их окружал густой полумрак.

Он испытывал то недомогание, то ощущения отрыва от реальности, словно слишком быстро выбрался из глубокого сна, залитый потом и отравленный лоскутьями кошмаров. Он машинально зажмурился, чтобы избежать неприятного ощущения, а не подчиниться правилам игры, заданным стариком. Буря словно по волшебству улеглась, а могучий поток вновь унес его в океан безмолвия.

— Не подавляй свои реакции. Двигайся за ними до самого конца и затвори дверь, обретя безмолвие. Прекрасно. Ты — одаренный ученик. Не пытайся мне отвечать, ибо безмолвие воспользуется этим, чтобы уйти, и я не смогу этому помешать. Безмолвие есть наш самый драгоценный дар, ибо в нем кроются все возможности. Но как любая драгоценная вещь, оно хрупко. Если я решил передать тебе это послание таким способом, то только потому, что знаю: за мной постоянно следят и глазами, и мысленно…

Новый толчок сотряс разум пруджа. Старик приостановил передачу и использовал всю свою энергию, чтобы восстановить спокойствие.

— Прекрасно. Ты понял. Этот способ общения создан на основе забытой науки, индисской науки. Когда я его использую, никакой чтец мыслей, который контролирует меня, не может перехватить наш разговор. Нет, никаких объяснений, у нас нет времени. Постарайся, чтобы у безмолвия не возникло новой возможности исчезнуть. Не удивляйся ничему, что услышишь от меня, и избавляйся от пузырьков, порожденных твоими эмоциями.

Он выдержал паузу.

— Я вскоре умру.

Несмотря на предупреждение, Маранас не сумел справиться с невероятным страхом, обрушившимся на него, как пламя пожара, раздутое порывом ветра. Игра вовсе не была забавной, он больше никогда не вернется к Двойной Шкуре и должен поставить крест на деньгах, которые получал за свое благожелательное отношение.

Старик сообразил, что тени смерти, убийцы-притивы, покинули свои укрытия и приближаются к дому. Скаит-чтец потерял контакт и, охваченный сомнениями, велел им покончить с ним как можно быстрее.

Старик обратился ко всем знаниям, которые сумел уберечь, чтобы подавить эмоциональную реакцию пруджа. Он почерпнул в запасах энергии яростную силу, удесятеренную осознанием скорого вмешательства палачей.

— Отвори дверь своим мыслям! Они бесятся сильнее, чем дикие звери в клетке! Создай внутри себя спокойствие! Я приказываю тебе полностью успокоиться! Отбрось свои эмоции! Дай им умереть!

Под непрекращающимся давлением старика Маранасу удалось расслабиться. Тиски страха постепенно разжались.

— Ради бога, контролируй свои эмоции!

Кольцо убийц сжималось вокруг дома. Старик решил напрямую впечатать свои мысли в мозг Маранаса.

— Я умру, потому что пришел мой час. Смерть — вещь естественная, и она не должна страшить. Но перед этим я дам тебе поручение. Выполни его из любви к богам, к небу, к людям или к себе самому. Вспомни о прекрасных часах, проведенных вместе. Мое подлинное имя Лакти Митсу. Если оно тебе ничего не говорит, знай, я был одним из пяти великих смелла конгрегации, которой поручено следить за тем, чтобы решения, принятые на пятилетних асма, соответствовали подлинным текстам Конфедерации Нафлина. Мы следили за равновесием властей. Но из-за отклонений в области секса власть и религия моей родной планеты Сиракузы приговорили меня к вечному изгнанию на Красной Точке. Мне известно, что замысел процесса давно зрел в семействе Ангов при поддержке муффия Церкви Крейца и коннетабля Паминкса, скаита, с целью удалить меня и развязать себе руки, чтобы опрокинуть Конфедерацию. Увы, мне не удалось узнать многого о стратегии завоевания скаитов. Разведывательные корабли, посланные на Гипонерос, мир, расположенный в неизвестном пространстве, исчезли, ничего не сообщив. Скаиты были довольно ловки в эксплуатации моей слабости. Я был настолько глуп, что сам положил голову на колоду палача. Я провалился в исполнении миссии, порученной мне наставниками.

Сознание Маранаса было умиротворенным, он понимал смысл слов, схватывая их на лету. Он предчувствовал намерения до того, как они облекались в слова, и без всяких усилий впитывал эмоции старика, которые ощущал даже лучше, чем свои.

— Я и сам один из потомков династии наставников, наставников индисской науки. Во всей вселенной нас всего трое, как всегда и было. Вернее, нас было трое. Один из нас только что умер. Я потерял контакт с ним. Однако он сделал все, чтобы извлечь меня из бездны распада, но я не желал слушать его призывы. Отныне я — пустой каркас, живущий лишь ради жалкого удовлетворения чувств. По правилам индисской науки каждый из наставников должен подготовить своего наследника, чтобы не прерывалась связующая цепь. Я оставляю за собой пустоту, пустоту, в которую уже устремились скаиты. Будучи на пороге смерти, Шри Алексу послал ко мне свою дочь, из которой готовил наследницу. Сейчас она находится здесь, в нескольких улицах от дома. Она пыталась вступить со мной в контакт, но мне пришлось захлопнуть дверь своей цитадели, ибо я боялся, что наш разговор перехватят. Надо обязательно помешать тому, чтобы она вошла в мой дом. Именно этого ждут убийцы. Они не могут ее локализовать, но знают, что она на Красной Точке. Они используют меня в качестве приманки и хотят устранить нас обоих одновременно.

Мысленный разговор на мгновение прервался. Маранас остро ощутил печаль и крайнюю усталость старика, на котором лежал весь груз разговора и который от долгого бездействия утерял некоторые навыки.

— Со мной покончено. Я — дверь, распахнутая в ничто. Традиция отвергла меня, как я ее отверг. Кто знает, как такое случается? Почему колесо судьбы вращается в одну, а не в другую сторону?.. А она, она представляет собой надежду. Последнюю надежду. Ее зовут Афикит. Прекрасное имя на древнем сиракузии: оно означает «огонь, скрытый золой» или «очаг возобновления». Как только ты покинешь дом, постарайся тайно отыскать ее. Притивы не обратят на тебя внимания, ты их не интересуешь. Если ты ее не знаешь, то она тебя узнает. Она поймет, что ты мой посланец. Ты обязан отыскать ее раньше, чем они, Маранас. От твоей быстроты и ловкости зависит, поверь мне, судьба миллионов людей! Скажешь ей…

Шум поспешных шагов и хлопающих дверей прервал обмен. Маранас инстинктивно открыл глаза. Его обеспокоенный взгляд остановился на угрожающих фигурах, которые ворвались через белые ворота сада. Перепуганный хохлатый павлин, которому мешали раскрытые крылья, засеменил к кустарникам, издавая пронзительные крики. Вдруг его грациозная головка отделилась от тела, взлетела над клумбой и покатилась по камням аллеи. При виде крови, бьющей фонтаном из шеи птицы, желудок и мышцы пруджа болезненно сжались. Охваченный паникой, он вскочил и, с трудом дыша, оглянулся в поисках спасительного выхода. Шри Митсу сосредоточил всю свою энергию в голосе:

— Я должен закончить. Закрой глаза!

Несмотря на ужас, Маранас повиновался, покоренный магнетизмом старика, который притягивал его к себе словно железо. Он уселся на пуф и постарался закрыть глаза, борясь с искушением удрать от бегущих в их направлении людей в сером и белом.

— Быстро! Скажешь ей, что она обязательно должна добраться до третьего наставника. Он поможет ей закончить обучение. Он знает, что надо делать, чтобы исправить мой провал и выправить ситуацию. Третий наставник ждет ее. Но пусть будет осторожна: махди Секорам не… Орден больше…

Маранас услышал резкий щелчок, потом приглушенный свист и ужасающий хрип. Ледяной холод охватил пруджа — он вдруг почувствовал, как в его жилы вливается смерть. Он приоткрыл один глаз: безжизненное тело Двойной Шкуры повисло на подлокотнике пурпурного сиденья. Бескровная, восковой бледности голова старика лежала на плече под немыслимым углом.

Перепуганному и окаменевшему парню понадобилось несколько мгновений, чтобы понять: он пришел веселым и доверчивым к своему старому оригиналу-любовнику и вдруг очутился в центре ужасающего кошмара… Он должен проснуться, и жизнь вернется в нормальное русло.

Из сада донесся короткий приказ, который вырвал его из ступора. Он услышал резкий свист и инстинктивно нагнулся. Блестящий вращающийся диск пронесся над его головой и вонзился в стойку деревянной рамы.

Прудж подпрыгнул, как дикая кошка, и бросился к гравилестнице, ведущей в комнаты второго этажа. В гостиную уже врывались серые и белые силуэты. Еще один диск вонзился в подвижные поручни в нескольких сантиметрах от его руки. Перепрыгивая через четыре ступеньки сразу, он выскочил на площадку и всем телом ударил по ручке пневматического закрытия лестницы, которая с треском ушла в нишу стены. Ступеньки, внезапно лишенные поддержки, с шипением взлетели вверх и превратились в люк в потолке. Двойная Шкура установил это приспособление, чтобы ему не мешали, когда он поднимался в спальню с юными любовниками, которых выбирал по настроению.

Сквозь тонкое перекрытие донеслись ругательства. Потом Маранас услышал глухой шум: преследователи стреляли по мебели, столам и стульям над трапом. Он бросил безумный взгляд на дверь на лестничной площадке. Он задыхался и негромко постанывал. Жгучий пот стекал по лбу прямо в глаза. Пытаясь успокоиться и привести в порядок мысли, он прикинул, какие возможности открывались перед ним.

В щелях люка появился зеленоватый свет, послышался треск, и образовалось отверстие диаметром в метр. С пола поднялся резкий запах гари.

Маранас выбрал большую синюю комнату, единственную на втором этаже, балкон которой выходил на улицу. Он в два прыжка добрался до нее и вышиб дверь ударом плеча. Потом перепрыгнул через прикроватную тумбочку и кровать, опрокинув по пути лампу, которая разлетелась в куски, ударившись о переборку и залив водой синий узор потолка, настенные фрески и гравиподушки.

К счастью, стеклянная дверь балкона была открыта.

Убийцы уже проделали отверстие в потолке и на руках подтягивались вверх.

Маранас разбежался и, обеими руками оттолкнувшись от балюстрады из черного опталия, прыгнул в пустоту. Он приземлился четырьмя метрами ниже на пыльную потрескавшуюся мостовую улицы, залитую полуденным жаром. При падении он подвернул лодыжку. Острая игла боли пронзила ступню и икру. Но, подстегиваемый страхом, он вскочил на ноги и, не теряя ни секунды, поспешно заковылял к ближайшему перекрестку. При каждом шаге с земли взлетало облако пыли.

Убегая, Маранас успел бросить взгляд назад. Почти ослепленный пылью, он заметил белую фигуру, которая, в свою очередь, перепрыгнула через балюстраду. Человек мягко приземлился и тут же бросился вдогонку за подростком.

Перекресток был всего в десяти метрах. Завернув за угол белого здания, Маранас мог уйти от преследователей, нырнув в один из проулков, который выводил к стенам Матаны.

На балконе возник второй преследователь, он остановился и вытянул руку. Из рукава его комбинезона выплеснулась вспышка. И в момент, когда Маранас заворачивал за угол, сверкающий свистящий диск ударил его под правую лопатку. Оглушительная боль разлилась по спине подростка. Капли крови оросили тротуар и низ белого здания. Режущее лезвие вращающегося диска продолжало резать его ткани.

Теряя сознание, Маранас собрал последние силы, чтобы добраться до соседней улицы. Он услышал подбадривающие вопли, похожие на рев собакольвов во время охоты. Жаждущая земля, на которую он ронял пурпурные цветы, жадно пила кровь. Черная вуаль застилала глаза, мужество и воля оставляли его, предавали его, словно покидали вдруг ставшую ненужной и лишней внешнюю оболочку. Застрявший меж ребер диск не смог завершить свое дело.

Ослабевшие ноги Маранаса отказывались нести его. У него было лишь одно желание: рухнуть в пыль и умереть, чтобы забыть об отвратительной боли, пронизывавшей каждую его клетку.

— Обопритесь на мою руку! Быстрее!

Спотыкающийся прудж, словно в тумане, увидел темный силуэт, приближавшийся к нему. Цвета и линии двоились и растекались, но он сообразил, что человек, который спешил к нему на помощь, был нищим. Шаги бегущих преследователей стучали по утоптанной земле. Убийцы вот-вот завернут за угол. Инстинкт самосохранения спас Маранаса. Он почерпнул в себе остатки энергии, сжал зубы и оперся на протянутую руку нищего, чье лицо скрывал грубый капюшон.

— К… Матане… Врата… — простонал Маранас.

— Знаю! — выдохнул нищий, тут же направившийся к стене древнего города, чей высокий зубчатый парапет возвышался над плоскими крышами окрестных домов. Парень всем весом лежал на хрупком помощнике, сгибавшемся под его тяжестью. Они с отчаянной медлительностью добрались до проулка, крохотной городской улочки, лежавшей в тени двух рядов строений и выходившей на эспланаду перед одними из семнадцати монументальными вратами Матаны.

Они пробежали две трети проулка, когда нищий обернулся и увидел серый угрожающий силуэт метрах в ста позади.

— Заклинаю вас, еще одно усилие! Мы почти добрались! Маранас выпрямился и попытался ускорить бег. Он уже не чувствовал затекших мышц. Убийца, в чьей руке блестело кривое лезвие, быстро сокращал расстояние. Они почти ощущали затылком его горячее дыхание, когда оказались на площади, залитой рыжим светом. До спасения было несколько шагов.

— Бросьте меня… Бегите… — прошептал прудж.

Вдруг из врат вылетела гурьба полуголых ребятишек. Они рассыпались по эспланаде, словно затевая игру. Со смехом и криком отделили преследователя, которому пришлось замедлить шаг, от его добычи. Вверх взлетело облако пыли, разросшееся со скоростью торнадо, затянув площадь желтым плотным туманом, в котором нельзя было ничего различить. Пыль не только слепила: она раздражала глаза и ноздри, словно содержала ядовитое, сернистое вещество. Было немыслимо, чтобы горстка мальчишек за мгновение создала такое непрозрачное облако!

Вращающиеся частички проникли в глазные и носовые отверстия маски наемника, которому показалось, что в его глаза и горло вонзились тысячи шипов. Он попытался сделать еще несколько шагов в этом непроницаемом и непригодном для дыхания тумане, но глаза горели так нестерпимо, что он застыл на месте. Он выронил кинжал, присел на корточки и закрыл отверстия маски ладонями. Через несколько мгновений, когда ощутил, что дышать стало легче, он осторожно их убрал. Пыль оседала, убирая охряную завесу и открывая стену, монументальные врата и эспланаду. Его добыча и мальчишки буквально растворились в воздухе.

— Где этот грязный прудж? Что произошло? — послышался вопль за его спиной.

Наемник подобрал кинжал, обернулся и сквозь припушенные пылью ресницы разглядел собратьев по оружию, которые, в свою очередь, выкатились на эспланаду.

— Ему помог нищий. Я уже догонял их, когда появились мальчишки и подняли дьявольскую пыль!

Человек в черном комбинезоне и маске отделился от группы и приблизился к наемнику, по-прежнему сидевшему на корточках.

— Скаит-чтец посоветовал нам не допускать провала! Провал равнозначен предательству!

— Он, быть может, и читает в мозгу людей, но за ними бегает не он! Прудж укрылся там, — сказал наемник, показав на монументальные врата. — Он сильно ранен и вряд ли далеко уйдет. Надо лишь идти по его следам.

— Нам не следовало вступать в действие так рано, оват! — прорычал другой голос. — Спешка никогда не давала хороших результатов! Вы никого не предупредили и не приказали перекрыть улицу. Матана — настоящий лабиринт, а у нас нет обонятельного зонда. К тому же мы так и не выяснили, где прячется эта проклятая девчонка!

— Скаит потерял ментальный контакт со старым колдуном, — раздраженно ответил человек в черном, оват. — Он не мог перехватить сообщение, которое тот передавал пруджу, и решил, что наилучшим выходом будет одновременное устранение обоих.

— Результат — мы прикончили лишь старика!

— Заткнитесь! — заорал оват. — Отыщите пруджа и нищего! Обыщите, если надо, каждый закоулок Матаны! Новая неудача — и я подвешу вас за кишки! Я возвращаюсь в дом старика, чтобы навести там порядок и оставить шанс на поимку девицы, если она появится. Никаких координат встречи: доберетесь до места собственными средствами.

Дама Армина Вортлинг созерцала бледные всполохи света на горизонте, предвещавшие зарю. Вдали виднелась ломаная линия утонувших в тумане пиков Загривка Маркизы, бесконечной цепи гор, тянущейся от одного полюса планеты Маркинат до другого.

Дуптинат, столица, гигантский город с двадцатью миллионами обитателей, еще не проснулся. Купола домов, теснящихся вокруг многочисленных восьмиугольных площадей, походили на океан серо-синих волн, из которых вверх возносились цветные лепные стрелы храмов маркинатской теогонии.

— Дама моя, если вы не хотите простудиться, вам лучше вернуться ко мне!

Армина вздрогнула, услышав низкий голос Ариава Мохинга. Она обернулась, испуганная и растерянная, как нашкодившая девчонка. Главнокомандующий магортской фаланги приподнялся в древней кровати с балдахином. Он широко улыбался, показывая белые длинные зубы. Ариав подтянул простыню из фиолетового шелка к самому подбородку, закрыв могучий торс с редкой порослью черных волос. Длинные волнистые волосы, которые он берег, несмотря на придворную моду коротких стрижек, темным ореолом обрамляли его лицо с тонкими женственными чертами. Карие глаза блестели в полумраке сеньорской спальни.

— Я думала, вы спите! — прошептала она, словно боясь, что громкий голос разбудит весь дворец.

— Жар вашего тела — отличный транквилизатор, без которого я не могу обойтись. И вы не имеете права лишать меня этого!

Он развел руки в стороны, приглашая ее. Простыня соскользнула, открыв его живот и бедра.

— Мне кажется, Ариав, вы слишком быстро стали считать привычкой то, что останется редким исключением! — мрачно пробормотала дама Армина.

— О нет, я не забываю об этом! Именно по этой причине и прошу вас согреть меня. Эти мгновения так редки и так драгоценны, чтобы терять даже малую их толику! Я знаю, вы волнуетесь за сына, но вы не вернете его из Сиракузы быстрее, если будете стоять у окна.

Дама Армина не сдвинулась с места. Хотя именно в сезон ранней весны утренние зори были очень свежими, и вдова сеньора Абаски Вортлинга дрожала под пурпурно-золотым халатом, подбитым войлоком. Она включила атомные подогреватели. Крохотные изображения звезд с негромким жужжанием понеслись под золотой лепниной потолка, перемещаясь из одной точки комнаты в другую, чтобы поддержать равномерную температуру. Этот нескончаемый балет вначале раздражал, но к нему быстро привыкали.

Излучение звездочек не согрело Армину. Ей хотелось включить магнитный обогрев, но она не стала этого делать, поскольку дрожь шла из глубины тела, а с внутренним холодом не могло справиться никакое внешнее излучение. Она инстинктивно запахнула полы халата.

— Когда решитесь, дама моя, вас с благодарностью примут! — пробормотал Ариав. Он снова улегся и натянул на себя простыню. — И вам будет приятнее, чем греться с помощью этих противных атомных шариков!

Дама Армина снова выглянула через воздушную завесу овального окна. Спальня располагалась под куполом башни Кризит Вортлинг, самой высокой из башен Круглого Дома сеньоров Маркината. Отсюда она могла окинуть взглядом весь город. Дуптинат походил на спокойное море кривых убегающих вдаль линий, по которым глаз скользил беспрепятственно, изредка натыкаясь на острые рифы храмов. На горизонте еще виднелись отблески двух последних ночных спутников, Синей Ночи и Ночного Ветра. Их выпученные близорукие глаза в последний раз пытались пронзить утренний туман, чтобы потом исчезнуть за кружевной линией горной цепи.

Она услышала равномерное мощное дыхание заснувшего Ариава. Несмотря на терзавшую ее тоску, она не могла не скорчить презрительной мины: после насильственной смерти ее августейшего мужа Абаски Вортлинга, сто двадцать седьмого сеньора династии Ворт-Магорт, она впервые пустила мужчину в свою постель. Безумие: маркинатские обычаи обрекали вдов сеньоров на абсолютное воздержание. Эта нравственная традиция уже давно стала законом. Дама Армина рисковала снискать всеобщее презрение. Ее могли изгнать и даже отправить на пытку — на живот грешницы, выставленной на площади, помещали утыканное гвоздями колесо, которое мог привести в действие любой прохожий. Вердикт выносился Трибуналом, который судил членов правящей семьи за грехи, наносящие ущерб ее престижу.

Она воспользовалась ослаблением слежки, вызванной одновременным отсутствием ее сына Листа, регента Стри Вортлинга и генерального даита Джаспа Харнета, чтобы взять маленький личный реванш на грани между вызовом обычаям и беззаботностью. Дама Армина хотела доказать себе, что еще оставалась свободной, что могла вырваться — всего лишь на время — из мрачной тюрьмы, стены которой сомкнулись вокруг нее после того, как она овдовела.

Ее связь с Ариавом Мохингом, молодым и обаятельным командиром фаланги, длилась уже два стандартных года. Тайна тщательно охранялась: о ней знала лишь дама-компаньонша. Но, подталкиваемая демоном риска, Армина решила допустить любовника во владения Вортлингов, привести его в ту спальню, где ее любил сеньор Абаски Вортлинг. Она не могла не знать, что Круглый Дом полон коридоров, тайных проходов, скрытых дверей, откуда в любое мгновение мог появиться охранник или агент безопасности, слуга или горничная. Прислуга дворца относилась к ней сдержанно, испытывая не любовь, а равнодушную враждебность, и первый, кто увидел бы ее в объятиях Ариава, немедленно бы донес о ее проступке высшему магистрату Традиции. При каждом шаге, при каждом хлопанье двери она затаивала дыхание, а кровь ее леденела в жилах. Кроме исключительной любви к Листу, это пьянящее ощущение было единственным свидетельством того, что она еще жива.

Утром, когда она тщетно пыталась заснуть, насытив тело любовью, растущее беспокойство выгнало ее из постели. Она бросилась к окну, словно вид Дуптината, окутанного ночной тьмой, мог разогнать черные мысли. К страху страстной любовницы, испытывавшей восхитительный ужас от собственного мужества, добавлялось беспокойство матери, более глубокое и запрятанное внутрь ее естества: вот уже три стандартных дня из Сиракузы не поступало ни единого закодированного послания. От Листа не было никаких вестей. А ведь она поручила преданному ей душой и телом даиту ежедневно держать ее в курсе дел, сообщать, как проходит асма и как ведет себя ее сын.

Маркинатская делегация была очень многочисленной. Регент решил не терять времени и воспользовался услугами галактической компании, а не частными дерематами.

Она смеялась при чтении первого послания, появившегося на экране, о злополучном приключении генерального даита: его пересылку запрограммировал рассеянный служащий, и он очутился в полном одиночестве на дикой, варварской планете. Служащим Компании потребовалось проявить немалую смекалку, чтобы вернуть бедолагу в состав делегации.

На следующий день она радовалась восхищению Листа, покоренного роскошью Венисии и празднествами, организованными сиракузянами. Реакция сына, выходящая за рамки контроля эмоций, взволновала ее. Ей также сообщили о крайне мрачном настроении регента, молчаливого человека, чьего общества она избегала, как ядерной чумы. Тем более что Стри Вортлинг всеми средствами умело гасил ее усилия придать маркинатскому двору сиракузскую утонченность. Тот факт, что регент выказывал недовольство, ее не насторожил, обратное было бы ненормальным.

Но вот уже трое суток экран приемника, стоявшего на гравицоколе у окна, упрямо оставался серым и безжизненным. Немым. Она несколько раз посылала проверить параболические антенны на крыше. Инженеры сообщали, что все в порядке. И тогда, лишенная новостей, она решила, что случилось худшее, а тоска, вездесущая хищница, безмолвная и холодная, уже не оставляла ее. Замкнувшись в себе и нервничая, она отвечала на ласки Ариава резко, почти по-звериному, словно хотела избавиться от лишнего волнения в коротких яростных объятиях. Но ледяные когти страха мертвой хваткой вцепились в ее внутренности, в сердце, в душу.

Ее глаза до головокружения вглядывались в серый экран. Она мысленно заклинала его включиться, засветиться и распечатать крохотные значки кода ее связи с Листом. Она горько сожалела, что разрешила ему уехать. Глупое материнское тщеславие!

Ее переполняло торжество при мысли, что можно отправить сына в короткое путешествие на Сиракузу, храм грации и изысканного вкуса. Там можно было отшлифовать его воспитание, завершить работу воспитателя Жахала Равалпунди, чьей драгоценной помощью она заручилась, несмотря на открытую враждебность регента ее планам. Стри Вортлинг не стал противиться, когда она потребовала включить Листа в маркинатскую делегацию, несмотря на юный возраст наследника. Старик выглядел почти довольным, даже его лицо светилось удовлетворением, хотя поведение регента осталось для дамы Армины загадкой. Какая непредвиденная идея зародилась в голове дяди Листа? Быть может, он хотел наказать ее, запретив посылать сообщения?

— Дама моя, не стоит портить кровь перед этим экраном! Ариав вновь проснулся. Из-под шелковой простыни торчали лишь его волосы, лоб и прищуренные глаза.

— Проблемы связи в истории миров Центра возникают не в первый раз, — устало продолжил он. — Метеорные дожди, звездные бури, магнитные возмущения — причин не перечесть. Идите ко мне…

Побежденная усталостью, Армина согласилась с аргументами военного.

— Вы, несомненно, правы. Я — идиотка! В конце концов асма собирает такое количество вооруженных людей, агентов безопасности, телохранителей, полицейских, смелла, что вряд ли может произойти что-то несуразное!

Она пыталась успокоить саму себя, но ни на мгновение не верила собственным словам.

— Сжальтесь, придите быстрее! — умолял Ариав. — Начинается рассвет, и мне скоро уходить.

— Нет!

Скорее крик отчаяния, чем приказ. Ариав Мохинг сел, от удивления выпучив глаза.

— Сегодня утром я желаю распоряжаться вами без всяких ограничений, — нежно добавила она. — Я знака, что сегодня вы не на службе.

— Рискованно! — возразил он. — Представьте, что нас застанет горничная…

— Они входят в спальню только тогда, когда я покидаю ее. Дама-компаньонша позже покажет вам потайную дверь.

Польщенный тем, что дама Армина решилась на такой мужественный поступок из любви к нему — глупое мужское тщеславие, — главнокомандующий Мохинг сдался без боя. Она медленно приблизилась к постели и развязала пояс халата, который соскользнул с ее плеч и с легким шорохом опустился на мраморный пол. Ариав залюбовался телом любовницы: лицом в обрамлении длинных черных волос, зрелыми налитыми формами, широкими округлыми бедрами, чуть полноватой талией, обильной грудью, гостеприимным животом и белой шелковистой кожей. Он изучил ее тело в малейших деталях, но еще не досыта насладился им.

Армина скользнула под простыню, нежно охватила ладонями затылок любовника и крепко прижала к груди, словно утешала ребенка. Хотя в утешении нуждалась сама. Горько-соленые слезы покатились из ее зеленых глаз по опавшим от усталости щекам. Ариав ощутил горькую печаль этого объятия, словно сам испытывал тоску. И понял, что беспокойство Армины не было плодом мрачного воображения. Он вдруг ощутил холод.

Снаружи раздались трели силутов. Птицы-свистуны приветствовали начало дня. Любовники заснули, обнявшись.

Погруженный в полумрак дом, в котором едва светились водолампы, тонул в тишине. Рыцарь Лоншу Па выключил галактическое радио, которое днем и ночью потчевало своих слушателей эмфонической музыкой, изредка прерываемой короткими бюллетенями новостей. Потом отключил экран головидения, который обычно оставлял в дежурном режиме.

Сидя в положении древнего поиска, которое некоторые специалисты Инды Матери-Земли называли «лотосом», он вырвался из вихря своих мыслей. Ради медитации он удалился в самую отдаленную комнату дома на третьем этаже. Квадратный закуток без окон с полками, на которых лежали бумажные книги, светокниги, голодиски и кодированные мемодиски. Место, которое он ценил за то, что здесь с особой остротой воспринимал звуковые вибрации, а потому оно служило и рабочим кабинетом, и комнатой медитаций.

Бледные лучи парящей лампы робко заглядывали в щель приоткрытой двери, выходящей в коридор, выложенный квадратными паркетинами.

Лоншу Па надел старое выцветшее облачение цвета своих коротко стриженных серых волос. Узкие карие глаза, выступающие надбровные дуги и скулы, тонкие губы, придававшие рту вид плохо зарубцевавшегося шрама, подчеркивали аскетическую костистость его лица.

Облачение состояло из просторной накидки, которая стягивалась на поясе и закреплялась на боку пряжкой ордена, и шаровар, завязанных на щиколотках. Шесть эластичных внутренних застежек скрепляли две части одежды между собой. Одеяние, на первый взгляд грубое и уродливое, было функциональным: оно не связывало движений тела в любом положении, не мешало кровотоку и энергопотоку.

Лоншу Па ощущал тончайшие движения воздуха локтями и коленями, там, где грубая ткань выносилась до основы за долгие годы обучения в абсуратском монастыре на Селп Дике. Обычно рыцари-абсураты тщеславно гордились изношенной одеждой, наглядным подтверждением опыта и ветеранства. Зачастую молодые кандидаты и воины, ожидавшие рыцарской тонзуры, путали износ сутан с заслугами их владельцев. Сосуд и его содержимое. В этом были виноваты новые рыцари, которые первым делом после пострига считали необходимым превратить свои новенькие одежды в одежды поношенные, прибегая к неоднократным стиркам в океане Альбарских Фей на Селп Дике, либо протирая их о скалы, окружавшие монастырь.

Несколькими часами ранее Лоншу Па получил шифрованное сообщение. И крайне удивился, что Орден еще помнит о его существовании. Послание пришло прямо с Селп Дика, а не через промежуточные станции, что свидетельствовало о его важности и срочности. Он быстро обменялся условными знаками с воином, отвечавшим за передачу. После окончания сеанса связи он достал старую сутану, тщательно уложенную в сундук, и почти с религиозным благоговением облачился в нее

Теперь он ждал. Застыв в полной неподвижности, он насыщался жизненной энергией Кси, контролируя дыхание диафрагмой. Он предчувствовал, что этой ночью ему придется использовать звук смерти.

После бесконечного периода забвения Орден посылал к отверженному члену своего легата. Таинственный посланец, чьего имени, возраста, звания, компетентности и цели миссии он не знал, должен был вскоре появиться в сопровождении местного шефа сети информаторов, старого пруджа Крауфаса, среди предков которого были и неоропейцы. У него же, в подвале магазинчика мемодисков, стоял деремат Ордена.

Короткая беседа Лоншу Па с воином-связистом не просветила рыцаря: сведения, собранные информаторами, указывали на вероятность близкой и серьезной угрозы волны Ордена против коалиции, которую собрал правящий клан миров Центра. Ходили угрожающие слухи, поднимая панику на различных планетах. Поговаривали, что сеньоры Конфедерации Нафлина, их министры и смелла конгрегации были изолированы и казнены в зале дворца ассамблей Венисии. Путешествующие коммерсанты сообщали, что чудовища с разящим взглядом, пришедшие с неведомых миров, за несколько стандартных часов овладели всеми считавшимися неприступными крепостями главных государств-членов и поставили под контроль местное население, пути коммуникации и СМИ.

Поговаривали, что члены правящих семей были подвергнуты невероятным пыткам, а на площадях городов покоренных планет тысячами вырастали крейцианские огненные кресты.

Эти слухи, преувеличенные, как любые слухи, не удивили Лоншу Па: они подтверждали его собственные выводы, построенные на данных информаторов, жучков и дешифровке аудио-и голочастот галактического радио. Задолго до получения послания он подозревал, что вскоре Ордену абсуратов предстоит дать бой на материальном поле после многих веков оккультной деятельности в тени Конфедерации и конгрегации смелла.

Лоншу Па опасался, что эта, по-видимому, неизбежная битва будет первой и последней в истории Ордена. Начало конца. Она означала разлом, необратимый развал абсуратской традиции. Но был ли неизбежным ее исход? Не была ли она последней волной океана, обреченного на иссушение? Рыцарь помнил максиму махди Ветраизи, первого наследника махди Нафлина, основателя Ордена: если будешь вынужден сражаться с врагом на материальном поле, войну проиграешь заранее…

После нескольких миссий умиротворения на маленьких планетах, не входящих в Конфедерацию, молодой рыцарь Лоншу Па был вызван в монастырь на Селп Дике, где директория, состоявшая из четырех покрытых славой и сединами рыцарей, сочла, что он может стать инструктором. Почетная обязанность, которую он исполнял с рвением и твердостью. Его воспитатальские приемы сопровождались суровым юмором, из-за которого ученики его обожали. Постепенно он понял, что решения директории зачастую противоречили его внутренним убеждениям. Озадаченный открытием, он хотел посоветоваться с махди Секорамом, предводителем Ордена, но директория сочла его просьбу несвоевременной.

— Махди Секорам очень занят. Его не беспокоят по подобным пустякам, — ответили рыцарю.

— Мы, члены директории, должны оберегать махди от постоянных и малозначительных требований, — добавил один из рыцарей.

— Добродетели послушания и скромности часто подвергаются испытаниям. Постарайтесь, рыцарь, найти ответ на свои вопросы внутри себя…

Но упрямец Лоншу Па, побуждаемый желанием понять, не смирился. В свободное время он обыскал каждый закоулок монастыря и наткнулся на вход в тайный склеп архивов: лестницу, выдолбленную под парапетом внешней стены, заваленную камнями и заросшую лишайником.

Поскольку ему запретили советоваться с махди, Лоншу присвоил себе право — он принял самостоятельное, граничащее с ересью решение — обратиться к опыту прежних махди. Ведь все они были цепью одной династии…

Внутренность склепа выглядела мрачной. В нем пахло йодом и гнилью. Луч лазерного факела осветил каменные полки, на которых громоздились груды документов, покрытых зеленоватой плесенью. Античные бумажные книги с вклеенными осклизлыми страницами, которые было невозможно прочесть, и видеоголофильмы с защитной пленкой. Лоншу Па наткнулся на валявшийся в луже голофон донафлинской эпохи. Он осмотрел его: соли разъели электронные чипы, а призма трехмерной проекции была поцарапана. Еще дальше стоял металлический шкаф. Рыцарь быстро подобрал нужный код. Дверцы скользнули в стороны: на полках лежали фильмы, коды и запасные чипы. Лоншу Па быстро заменил неисправную электронику. Потом поставил древний аппарат на выступ скалы и вставил кассету. Голофон замигал, затрещал, и произошло чудо: в склепе, несмотря на царапины призмы, возникло трехмерное изображение и появился звук. Фильм в ускоренном темпе показывал строительство монастыря на Селп Дике. Рыцарь увидел громадные рвы для фундаментов, невероятных размеров обработанные камни, из которых постепенно сложились стены, башни, парапеты. Он увидел тайные проходы, бойницы, резервуары, дворы, донжоны, внутренние здания, соединенные подземными переходами, лестницы и дороги на стенах. Строителей не было: невидимые несущие волны проделали всю работу по заранее заданной программе. Работа завершилась: одинокий крохотный человек вошел в монастырь через монументальные врата. Лоншу Па показалось, что он узнал силуэт махди Нафлина.

Потрясенный увиденным, рыцарь просмотрел другие фильмы. Большинство из них было посвящено одной и той же теме: овладению цитаделью безмолвия.

Потом перед ним возникло красивое серьезное лицо махди Ветраизи. Его голос, одновременно могучий, властный и мягкий, пересек века, отразился от стен и сводов склепа. Его слова охладили жар внутренних ран Лоншу Па, его залила безмерная экстатическая радость. Он телом и душой погрузился в поток света, срывавшийся с уст махди и вызывавший слезы признательности. Он не стал насыщать свой интеллект, свою ментальную суть, он открыл сердце вибрациям жизни. Он забыл о сне, о часах, проведенных в вонючем влажном склепе, об усталости. Он беспрестанно ставил этот фильм и впитывал каждое слово. И пришел к заключению, что Орден свернул на ложный путь, медленно и неуклонно уходит от основ учения, что он утерял фундаментальные принципы, забыв их в подвале под монастырем…

После нескольких недель регулярного посещения архивного склепа рыцарь Лоншу Па не удержался и поделился новыми убеждениями с некоторыми друзьями. Но натолкнулся на стену молчания и подозрительности. Они не желали оказаться замешанными в ересь, в диссидентство. Несколько месяцев спустя анонимный донос и расследование хранителей Чистоты, рыцарей, которым было поручено следить за ортодоксальностью учения, привели к исключению Лоншу Па из монастыря и ссылке на Красную Точку в качестве раскатта. Он хотел арбитража махди Секорама, но ему в категоричной форме отказали:

— Рыцарь, неужели вы считаете, что у махди есть время разбираться с отступником и мятежником?

Последним унижением было публичное порицание, вынесенное одним из членов директории в присутствии всех резидентов монастыря, которых собрали в главном дворе. Даже его бывшие ученики бросали на него гневные, почти ненавидящие взгляды. А друзья тщательно отводили глаза в сторону.

Прибыв на Красную Точку, Лоншу Па неоднократно отправлял шифрованные послания махди Секораму, но тот ни разу не соблаговолил ответить. Директория ревниво охраняла башню махди и скорее всего перехватывала его обращения, держа прокаженного на отдалении.

Прошли долгие годы, похоронив Лоншу Па под песками горечи. Он пытался бороться со злобой и ненавистью, низкими чувствами, которые постоянно его охватывали, создав свою сеть информаторов, чтобы поддерживать в себе хрупкий огонек надежды, трепетавший в безднах меланхолии.

Вот почему было так велико его удивление, когда послышался характерный треск приемника, который он из принципа всегда держал включенным. На несколько секунд он испытал счастье, что Орден помнит о его существовании после долгих лет ссылки. Но содержание послания оказалось ледяным душем: директория обратилась к нему с единственной целью — облегчить работу легата, которому была поручена важная миссия. Лоншу Па испытал разочарование, но справился со своим огорчением, которое считал недостойным рыцаря. Почетные добродетели повиновения и скромности были двумя основными правилами организации, к которой он всегда принадлежал. Он подавил недовольство и решил безоговорочно помочь легату.

Но продолжал себя спрашивать, не лучше ли последовать голосу совести, если его подлинным долгом было открыто высказывать истину, свою собственную истину.

Он спрашивал себя, не погас ли под холодным пеплом собственного отказа, собственной слабости тот яростный огонь требовательного, страстного и волнующего поиска знания, который разгорелся в его душе в дни монастырской молодости.

Вспышки красной лампы, зажатой двумя книгами, нарушили полумрак комнаты. Лоншу Па машинально подсчитал их. Шесть коротких и три длинных. Код Крауфаса.

Рыцарь вытянул длинные ноги, встал и неспешно спустился по винтовой лестнице, ведущей на первый этаж. Прошел по длинному коридору, вход в который прятался под лжедверью. В другом конце находилась вторая стальная дверь, обитая живой тканью, которая обеспечивала полную звуко- и виброизоляцию. Лоншу Па придавал особое значение вибрационным качествам жилья.

Он извлек из кармана сутаны пульт и набрал шифр замка. Дверь бесшумно повернулась на своих петлях. Крауфас ждал на тротуаре, закутавшись в просторный пруджский плащ. Слабый свет Салома, стоявшего высоко в небе, болезненно-бледной аурой окружал его.

— Один? — тихо спросил Лоншу Па.

Крауфас не ответил. Он вложил в рот пальцы и дважды коротко свистнул. Вторая тень в таком же плаще вынырнула из мрака ночи.

— Он?

Капюшон Крауфаса наклонился вперед.

— Входите.

Лоншу Па отошел в сторону, пропуская гостей. Закрыл дверь и тут же сменил шифр. Из предосторожности он регулярно менял шифры всех семи дверей дома.

— Сюда.

Трое мужчин цепочкой двинулись по узкой лестнице. Рыцарь с трудом подавлял желание увидеть, кто скрывался под серым плащом. Быть может, один из его старых друзей… Он провел визитеров в квадратную гостиную третьего этажа и включил парящую лампу, чей золотистый свет разогнал мрак.

— Садитесь, где можете, — любезно сказал Лоншу Па. — Приветствую вас на Красной Точке. Я — рыцарь Лоншу Па.

Он прижал правую ладонь ко лбу и поклонился. Легат Ордена ответил тем же традиционным приветствием и снял плащ.

Лоншу Па застыл от неожиданности. Он ожидал встретить достойного рыцаря, близкого к махди, эксперта звука и менталитета, как подразумевало послание, а увидел перед собой молодого воина, еще не окончившего обучения. Он недоверчиво вглядывался в юношеское лицо с тонкими правильными чертами, обтянутое гладкой матовой кожей и обрамленное густыми черными и вьющимися волосами. Его атлетическое тело было закутано в предсутану бронзового цвета.

— Мое имя Филп Асмусса, — сказал воин, — я — третий сын Донса Асмусса, сеньора Сбарао и Колец.

В голосе, темном взгляде и осанке юного легата ощущалась врожденная гордость отпрысков знати и уроженцев Колец.

Представительный человек, несмотря на средний рост. Застыв в стойке, закованный в броню недоверия, он пытался выдержать холодный взгляд Лоншу Па.

Рыцарь сразу ощутил щит агрессивности, за которым прятался воин. Он уловил строгое фанатическое предупреждение директории, что легату предстоит встреча с человеком, чьей натуре свойственно неподчинение и возможное воздействие на невинные души. В глазах своих бывших начальников Лоншу Па так и остался гнилым овощем, который способен отравить весь урожай. Если они обратились к нему, то сделали это от отчаяния и только потому, что не нашли иного решения. В любом случае речь не шла о возвращении в милость, еще меньше о запоздалом признании его достоинств или способностей, как он вначале подумал. Невероятным усилием воли он подавил разочарование, похоронив осколки последних иллюзий в глубине души. И бесстрастно заявил:

— Ну что ж, воин Филп Асмусса, буду рад оказать вам помощь.

— Тысяча благодарностей, рыцарь, — ответил его собеседник, едва двигая губами, не в силах справиться со скованностью, которую прятал под обманчивым покровом спокойствия.

Крауфас сидел в стороне и рассеянно глядел на обложки книг. Лоншу Па не смог сдержаться и не задать вопрос, который давно беспокоил его:

— Вы видели в последнее время махди Секорама?

Филп снисходительно и с иронией улыбнулся.

— Послушайте, рыцарь, меня удостоят чести быть представленным ему только после получения сутаны и пострига! Почему я должен его беспокоить сейчас? У него много других забот, и ему не до встречи с моей скромной персоной. И слава богу!

Лоншу Па едва не возненавидел молодого человека за вызывающее поведение. Ему казалось, что он слышит сентенцию директории, а не Филпа Асмусса. Они послали новичка, ибо его легче было убедить в чем угодно, чтобы превратить в фанатика. Они выбрали нежную ковкую душу и набили ее догмами, чтобы не осталось никаких щелей и не возникло никаких сомнений, могущих пробить броню. Чего страшился Орден, если шел на подобные манипуляции со своими самыми молодыми членами?

— Не так далеки времена, когда встреча с махди не требовала преодоления препятствий, — вздохнул Лоншу Па. — Это случалось повседневно.

— Времена меняются! — возразил Филп. — Надо к ним приспосабливаться. Если махди Секорам отошел от монастырской жизни и передал свои функции директории, то, вероятно, по серьезным соображениям. Вы в этом сомневаетесь, рыцарь?

— Вам, безусловно, говорили о моих недостатках? Вас послали к парии, к ссыльному с его странной склонностью все подвергать сомнению…

— Почему? Каковы ваши претензии к учению?

Филп буквально выплюнул эти слова, словно дал возможность пламени, томившемуся под пеплом ментального контроля, выплеснуться наружу.

— У меня нет никаких претензий к учению. Я его боготворю, — спокойно ответил Лоншу Па. — Но говорим ли мы об одном и том же учении? У меня возникло ощущение, что каждый трактует его в свою пользу, овладевает им ради собственных целей, и я не исключение. Просто оказалось, что я не согласился с методами директории владеть им…

— Как, по-вашему, с кем советуется директория? Кто ее направляет и дает ей советы? Кого она представляет? Отказ от приказов директории равносилен отказу от распоряжений махди!

Черные глаза Филпа гневно сверкали. А ведь гнев не относился к почетным добродетелям Ордена.

— Так утверждает директория. Но вам надо знать, что мои слова вовсе не свидетельствуют о желании вступить в риторический спор, к чему вы так хорошо подготовлены. Вы спросили мое мнение, я вам ответил. Когда я занимал пост в монастыре, то случайно получил доступ к секретным архивам Ордена. Досконально изучив их, я пришел к выводу, что Орден теряет свою суть и отворачивается от принципов, которые привели к его созданию.

— Принципы не изменились! — прорычал Филп.

Лоншу Па опустился к кресло и уставился на лампу.

— Садитесь, воин… Вы говорите, принципы не изменились, но знаете ли вы, что звук, наш знаменитый звук смерти, был вначале предназначен для исследования собственного внутреннего мира? Вы не хотите сесть?

Филп остался стоять, склонив голову набок и прижав руки к бедрам. Поза вызова.

— Как хотите. Я уже вам сказал, что за звуком скрывается безмолвие, Кси, а безмолвие образует непреодолимый барьер. Звук позволяет наполнить цитадель безмолвием, сделать здание неприступным, заставляя противника сложить оружие до сражения. Когда Орден был создан, он предупреждал конфликты до того, как они разрастались в войны. Орден был инструментом мира.

— Таким он и остался!

— Скажем, вы в это верите… Постепенно звук вышел наружу, проявился. Он стал оружием, а как любое оружие, он служит целям уничтожения. Орден сам разрушает свои стены. Известна ли вам древняя легенда о трубах Иерихона? Нет? Не важно. Орден покинул цитадель безмолвия и вышел на материальное поле. Он превратился в машину интервенции, в военную машину и рискует рано или поздно капитулировать перед другой, более мощной военной машиной. Из машины мира получается посредственная военная машина. Вы так не думаете? Что касается покинутой цитадели безмолвия, то ее, быть может, заняли другие… Став обычной армией, армией грома и ярости, Орден непомерно разросся за последние века и изменил свои структуры. Иерархия постепенно подменила жизнь. А ведь жизнь есть постоянная эволюция. Разве структуры должны ставить границы эволюции? Чего стоит традиция, если она остается голым каркасом, сковывающим свободу?

Лоншу Па замолчал. Его охватило отчаяние. Оно легло на плечи тяжким грузом. Когда-то у него была возможность перетряхнуть небеса и земли, бросить вызов богам и демонам, с уверенностью противостоять любым бурям. Он не воспользовался шансом. Ему не хватило мужества. Отныне ему приходилось сражаться лишь с легким ветерком сожалений.

— Насильственная структуризация суть гангрена, проказа, — устало продолжил он. — Она пожирает сердце, стерилизует. Она превращает цветущую долину в пустыню, а юношу, бурлящего соками, в печального изгоя. Она беззастенчиво эксплуатирует

чистые сердца, стремящиеся к идеалу. Она мутит прозрачные воды, мумифицирует движение… Потом жизнь берет свое и взламывает преграды, возвращает свои права… Вот некоторые из причин, которые привели меня… к сомнениям. Быть может, эта кристаллизация есть неодолимое следствие времени, запрограммированный конец определенного цикла… В любом случае моя трусость обрекла меня на роль ясновидящего, стороннего и бессильного свидетеля развала мира. Но хватит обо мне! Я отнимаю у вас драгоценное время. Полагаю, вы явились на эту планету отверженных с определенной миссией… А вовсе не для того, чтобы слушать бредни старого еретика.

Несмотря на предупреждения четырех мудрецов директории, все швы искусственной брони Филпа, жалкой ментальной защиты, которой его наделили, затрещали под ударами резких слов рыцаря Лоншу Па. Воина поразили собственные слабость, хрупкость, отсутствие решительности. Речи парии пробили в его убеждениях огромные бреши, и ему показалось, что разум его обнажили и он лоскутьями разлетелся в разные стороны. Только сейчас он увидел всю ширину пропасти, отделявшей его от рыцарей с тонзурой, вступить в ряды которых он спешил с юношеским задором.

Даже Крауфас повернулся в сторону Лоншу Па. Его поразила речь рыцаря. Старый прудж из-под приопущенных тяжелых век внимательно наблюдал за человеком, которого посещал более двадцати лет и которого, как казалось, хорошо знал.

Филп Асмусса постарался собрать рассеянные полки своих убеждений и веры, выпестованные за три года обучения в монастыре на Селп Дике. Эта попытка дестабилизации была испытанием. Быть может, испытанием последним, назначенным директорией для проверки его надежности, его способности стать рыцарем. Он распрямил плечи и решительно заглянул в тусклые глаза Лоншу Па.

— Прошлое умерло! — самоуверенно заявил он, но опытное ухо собеседника уловило едва заметную фальшь. — Похоже, вы забыли девиз: живо только настоящее. Кажется, вы говорили о постоянной эволюции… Но сами не смогли измениться вместе с Орденом! Вы перестали быть его частью. Вы утеряли доверие. Вы стали неподконтрольным элементом, паразитом! Вы отбросили традицию, и ваш наставник отказался от вас…

Последнюю фразу он произнес с царственным презрением. Именно такие неотразимые аргументы использовали четверо мудрецов директории, когда хотели положить конец дискуссии.

— Наставник не отказывается никогда… Вернемся к нашим делам. — В голосе Лоншу Па звучала откровенная ирония. — Вам позволено изложить цель вашего пребывания на этой планете?

— Я прибыл за кое-кем. За девушкой, — объяснил Филп, раздраженный сарказмом рыцаря. — За дочерью сиракузянина Шри Алексу. По последним сведениям, она находится на Красной Точке. Отец поручил ей встретиться с бывшим смелла Шри Митсу. Директория поручила мне доставить ее как можно быстрее в монастырь на Селп Дике.

— Шри Митсу умер, когда Красный Огонь стоял в зените, — сказал Лоншу Па. — Его убили наемники-притивы. Один из моих жучков зарегистрировал сцену уничтожения трупа лучом дезинтегратора. Молодому пруджу, который находился в гостях у него, удалось бежать.

— А девушка? Есть ли новости о девушке?

Лоншу Па повернулся к пруджу:

— Скажи, сегодня ночью состоятся особые торги, где на продажу выставлена юная сиракузянка?

Старый прудж запустил пальцы в густые рыжие волосы.

— Да… человекотовар толстяка Глактуса, работорговца.

— Итак, весьма вероятно, что речь идет о той девушке, которую вы ищете, воин. Сиракузяне так редко оказываются на Красной Точке, что их замечают немедленно. Была бы еще одна, мы бы узнали о ней… Почему директория хочет переправить девушку на Селп Дик? Появление женщины в монастыре, как мне кажется, противоречит фундаментальному правилу!

— Мне не дано право отвечать на подобный вопрос, рыцарь! — возразил Филп. — Моя цель — доставить ее в монастырь. Остальное не входит в порученную мне миссию.

— Конечно… Но вы прибыли слишком поздно. Она — главный товар на рынке рабов, а это не облегчает задачу. Там соберутся все франсао Каморры и их армии, торговцы и их банды убийц, напичканные обезболивающим порошком, покупатели со своей охраной… Но в каждом несчастье есть хорошая сторона: главные торги пройдут в самом конце. Это позволит принять кое-какие меры…

Лоншу Па сжал губы и поклонился:

— Прошу меня простить, воин. Я не могу вам приказывать. Я — ваш слуга. Приказывайте, я подчинюсь.

Филп ожег взглядом своего собеседника, но запретил себе отвечать. Он решил, что язвительный тон рыцаря больше не выведет его из себя. Он подавил раздражение. Ему надо было сосредоточиться на своей миссии. Ни место, ни время не подходили для тщетных свар.

— Хм, самоконтроль! — кивнул Лоншу Па. — Вы правы, воин должен уметь властвовать над пожаром. Властвовать, но не гасить его. Наверное, именно в этом кроется тайна…

— Можете ли вы отвести меня на… место этих торгов?

— Полагаю, что притивы, убившие Шри Митсу, тоже ищут эту девушку. Нам больше нельзя терять времени, если хотим успеть. Воздушный щит при вас?

— Я никогда с ним не расстаюсь.

— Мудрая предосторожность… Нет смысла прятаться за этим ночным плащом, воин. Он сковывает движения. Более того, пруджи не любят, когда годаппи, чужаки, облачаются в их традиционные одежды. Здесь на Орден абсуратов плюют, как на первый молочный зуб! Ваша предсутана сойдет…

Крауфас встал и закутался в просторный плащ. Опустил капюшон, скрыв сухое лицо, морщинистую шею, орлиный нос и пылающую шевелюру. Лоншу Па накинул короткий синий пиджак, а на лысый череп натянул белую хлопковую шапочку.

— Вы стыдитесь своей тонзуры? — не сумел сдержаться Филп. Несмотря на принятое решение, он не смог не наполнить свой голос желчью.

Рыцарь окинул его ледяным взглядом. Он сомневался — постоянное сомнение! — в эстетической надобности этого сверкающего кружка голой кожи в окружении седеющих волос. Но его молодой и кипучий собеседник вряд ли бы согласился с его аргументами.

У Афикит было странное ощущение, что она плавает меж воздушных стенок клетки, в которой ее заперли приспешники торговца-толстяка.

Избыточное давление было отрегулировано таким образом, чтобы она не прилагала никаких усилий, оставаясь на ногах, несмотря на невероятную усталость и лихорадку, которая начала ее изводить.

Все ее движения были замедленными, словно она передвигалась внутри жидкой среды. Невидимые тиски могучими челюстями сжимали ей грудь, затрудняя дыхание. На ней была рубашка из грубого полотна, опускавшаяся до колен, но разрезы в ней тянулись почти до талии. Она еще не свыклась с отсутствием облегана и касанием воздуха, обдувавшего кожу.

Она совершенно не представляла себе, где находится. Непрозрачные, воздушные стенки создавали зеленоватый полумрак, не позволяя видеть, что творится снаружи. До нее доносился далекий ропот, словно от ветра шумел океан. Она словно утеряла способность рассуждать, улавливать бег разрозненных мыслей, которые, вспыхнув, тут же растворялись в тумане, обволакивающем ее мозг. Иногда сквозь серую мглу прорезались резкие отчетливые образы, похожие на обрывки сна, фрагменты иной жизни… И тогда она возлагала вину за свое полуобморочное состояние на фиолетовую жидкость, которую зловещего вида человек вколол ей в вену правой руки. Она до головокружения всматривалась в красноватую припухлость в месте, куда вонзилась игла. Укол вызвал в ней невероятное отвращение. Все ее тело возмутилось насилием этого металлического жала, наполненного ядом, — она не знала, но предчувствовала, что жидкость была ядом. Когда его ей впрыснули, она издала отчаянный вопль ужаса… Она помнила обо всем…

Артуир Буманил в сопровождении мыслехранителя шел быстрым нервным шагом. Уже наступила вторая сиракузская ночь.

Пять спутников испещрили потемневший небесный свод длинными шрамами от изумрудно-зеленого до кроваво-красного цвета. Их свет отражался от почти прозрачных плодов и листьев пальмин, шелестевших под ласковыми порывами ветра.

Артуиру казалось, что шорох подошв, сделанных из легчайшего шелка, по гладкому желтому мрамору тротуара производил невероятный грохот и каждый его шаг в этом пустынном, спящем квартале должен был привлечь внимание любого патруля Пурпурной Гвардии, которых было немало в Венисии… Безумие! Его решение было настоящим безумием!

Он пытался совладать с собой, превратиться в легкую птицу, но это было трудно для человека его комплекции: массивного, крепко стоящего на мощных ногах. Пока ему только удавалось с грехом пополам подражать скачущей походке доморобота, чьи цепи уже изъедены кислотой.

А мыслехранитель скользил по тротуару словно призрак. Артуир только улавливал едва заметное шуршание его белого бурнуса, задевавшего мрамор. Без успокоительного присутствия скаита он уже давно бы повернул назад. И зачем он только вышел на улицу… Его мозг погрузился в океан ужаса. Зачатки ментального контроля, которым его за огромные деньги научил эксперт автопсихозащиты, рухнули под ударами страха, как рушится плохо сложенная стена под напором ветра.

Он мысленно поносил всех водителей такси, гнусных выродков чужаков, которых никогда не было рядом, когда в их услугах остро нуждались. Перед выходом он запросил катер, но ему ответили, что служба внутренней сиракузской безопасности реквизировала все летательные аппараты и дерематы Венисии. Ему оставалось проделать весь путь пешком.

Округлое лицо торговца пряталось в поднятом вороте темно-синего плаща — он выбрал этот цвет, заботясь о гармонии, хотя подсознательно желал полностью раствориться в ночном мраке, стать крохотной тенью в тени большой. Тщетная предосторожность из-за сверкающей белизны бурнуса мыслехранителя. Время от времени он слышал приглушенный шум в переулках. Тогда он останавливался, сердце его было готово выскочить из груди, дыхание учащалось, близорукие глаза (жена его была категорически против пересадки органов) пытались пронзить ночную тьму, в которой угадывались неясные серые тени жилищ, уложенных в черный футляр окаменевших парков.

— Артуир Буманил — плохой конспиратор! — с иронией сказала его жена в тот вечер, когда у нее было игривое настроение.

Он соглашался с ней. С момента, когда он получил шифровку от Тиста д'Арголона, он против воли оказался в тисках тоски, которая теперь никогда не покидала его ни в лавочке, ни дома, ни в господском дворце, куда его часто вызывали по делам. Страх стал повседневным спутником: если Тист д'Арголон и его друзья сумели взломать ментальный барьер, установленный мыслехранителем, услышать его потаенные мысли, то другие, чьи намерения были вовсе не дружественными, тем более могли это сделать. Он днем и ночью боялся, что к нему ворвется батальон пурпурных гвардейцев! Он боялся, что его бросят в зловещую, воздушную клетку подземной темницы Бролли-Анг! Он боялся постоянных, подозрительных взглядов кардиналов и викариев во время церковных служб два раза в неделю!.. Он боялся всех и вся…

И все же, несмотря на раздирающие его когти страха, Артуир решил отправиться на секретную встречу с Тистом д'Арголоном. Он считал свой ужас испытанием, которое доказывало его право на принадлежность к аристократии по крови, хотя он торговался за свою знатность, как за кусок материи.

— Вы сошли с ума, мой бедный Артуир! Когда вы оказываетесь среди людей, вы не можете связать даже пару слов! — однажды воскликнула его жена.

Женщины, а его жена в особенности, были карой небесной, которых он ненавидел за умение возражать по любому поводу.

Как он понял, на встрече будут все видные лица сиракузского двора. Репутация Тиста д'Арголона была единственным аргументом, который заставил его принять решение. Хотя он открыто и не признавался себе, ему льстило, что видный царедворец, высший арбитр в области элегантности и вкуса, признанный глашатай сиракузской традиции, вспомнил о нем, Артуире Буманиле, мелком человечке, недавно приобщенном к знати, отпрыске торговцев тканей, чье социальное возвышение было результатом растущей моды на переливающиеся ткани, от которых придворные дамы и господа буквально сходили с ума. Но когда они сталкивались в коридорах господского дворца, Тист никогда не приветствовал его, даже не бросал взгляда на коммерсанта. Однажды утром он имел несчастье поделиться своими огорчениями с женой.

— Мы же просто лавочники! — с презрением выплюнула она. — Ваш отец купил знатность как вульгарный кусок ткани! Вы думаете, этого достаточно, чтобы попасть в мир знати? Вы и ваши смешные уроки ментального контроля, вы и ваш глупый мыслехранитель… Что бы вы ни делали и ни говорили, придворные относятся и будут относиться к вам как к чужаку. Вот так, мой бедный Артуир…

Он ненавидел, когда она называла его «мой бедный Артуир». Она почти всегда унижала его. Но поскольку она обладала провинциальным здравым смыслом и никогда не ошибалась, он старался следовать ее советам и держаться в жестких рамках своего сословия.

И вот он получил эту шифровку — мир знати призывал его к себе! Представлялась нежданная возможность примкнуть к элите!

— И что, супруга моя, вы скажете на это?

— Полагаю, что здесь что-то нечисто! Если они вас приглашают, господин Буманил, то, значит, нуждаются в ваших денежках… или хотят удостовериться в поддержке гильдии коммерсантов, одним из представителей которой вы являетесь! И ни в коем случае не из-за вашей драгоценной персоны, мой бедный Артуир!

Вот и теряйте время на споры с женщиной, которая называет вас «господином» и величает «бедным Артуиром» в конце каждой фразы!

У Артуира были более возвышенные мысли по этому вопросу, но он предпочитал держать их при себе: большая группа придворных искала средство уменьшить влияние скаитов и в основном ограничить могущество коннетабля Паминкса. Никто не чувствовал себя в безопасности в Венисии, где знать и буржуа сражались за мыслехранителей, которых не хватало на всех. Без их защиты придворные ощущали себя нагими перед ментальной инквизицией скаитов-чтецов Церкви или агентами безопасности. На площадях Венисии воздвигалось все больше огненных крестов, внутри которых в ужасных муках агонизировали вероотступники, еретики и диссиденты.

А когда людям вроде Артуира Буманила удавалось за бешеные деньги заручиться драгоценным содействием одного или нескольких мыслехранителей, то их постоянное присутствие даже в самые интимные моменты семейной или супружеской жизни начинало раздражать, подавляло, вызывало ненависть.

— Господни Буманил, я отказываюсь, чтобы какую-либо часть моего тела ласкали под взглядом этого… этого монстра! — возражала дама Буманил, когда ее муж сознательно забывал об уроках контроля чувств и становился игривым.

Поэтому пришлось поставить ширму, отделявшую мыслехранителя от супружеской постели. Но даже с этой ширмой из ткани дама Буманил отказывалась расслабляться и с недовольством и холодной покорностью терпела приставания мужа, что было предзнаменованием бесконечных периодов воздержания.

Если бы только это: Артуир чувствовал, что теряет себя. Словно его мыслехранитель, который никогда не спал, никогда не ел, никогда не отдыхал, мало-помалу расшатывал границы его личности, а бдительный дух скаита постепенно вытеснял личность Артуира. Безмолвный скрытный завоеватель, который, если все будет так продолжаться, вскоре займет его пустую оболочку, лишенную естества.

Дама Буманил отказалась заводить себе мыслехранителя.

— Да храни меня Крейц! Лучше тысячу раз умереть, чем иметь ангела-хранителя, прилипающего к заднице!

Образ был спорным, даже вульгарным, но, по сути, она была права. К тому же смущал тот факт, что на встрече, организованной Тистом д'Арголоном, требовалось обязательное присутствие мыслехранителей, хотя ее целью было как раз освобождение от них. Все это доказывало, до какого уровня абсурдности дошла сиракузская знать.

Артуир Буманил, изредка прозорливый свидетель интриг двора, знал, что целью Тиста д'Арголона было возвращение привилегий, которые, как он считал, отняли у знати. Несмотря на умелые маневры оппозиции, Паминкс окончательно утвердился в функции коннетабля и в подверженных влиянию мыслях сеньора Ранти Анга. Если Тист д'Арголон раздувал пламя мятежа, созывал всех союзников, организовывал фронду, то прежде всего ради восстановления прерогатив сиракузской аристократии, а следовательно, и возвращения кормила власти, которое ускользало из ее рук. Но эта просчитанная политическая эксплуатация всеобщего недовольства не смущала Артуира, ибо служила общим интересам. Более того, если бы Тист д'Арголон стал коннетаблем Сиракузы, то мелкий торговец тканями мог попросить более почетную должность в соответствии со своими амбициями и мечтой отца, основав династию, в аристократическом происхождении которой никто бы не сомневался. Как бы ни думала об этом его жена!

— Господин Буманил, мелкие лавочники не становятся аристократами по мановению волшебной палочки! Вам не стоит лезть в эти истории! Не надо совать нос в придворные интриги… Удовольствуйтесь своей профессией и возблагодарите Крейца за то, что он вам дал!

Ну попробуйте убедить мегеру, в голове которой только цифры и тряпки и которая с помощью Крейца пытается вас унизить!

Уходя из дому, Артуир хлопнул дверью, чтобы показать свое несогласие, и ощутил, что у него выросли гигантские крылья, к несчастью объедаемые страхом с момента, как он вышел за ворота сада.

Капюшон бурнуса частично скрывал неприятное лицо мыслехранителя. Они шли вдоль Стадиома, гигантского здания, чьи высоченные стены закрывали часть звездного неба. Артуир вспомнил о цирковых представлениях, которые видел здесь еще ребенком, сидя в молчаливой завороженной толпе. Он вспомнил о гордых всадниках на рогатых шигалинах, пытавшихся уклониться от удара летающих камней, которыми управляли их противники. Он вспомнил о глухом рокоте камней, о яркой крови, стекающей по бокам зверей, о запахе пота и экскрементов, о висках с раздутыми венами Калула де Мерона. Герклеса Трисмегара, Паулена Сент-Фиака, главных героев венисийской команды, о восхищении ими, о культе, который им создало население Сиракузы… Потом сеньор Аргетти Анг по наущению Церкви Крейца запретил эти представления: нельзя одновременно любить Крейца и делать идолов из существ из плоти и крови… Он вспомнил, что проплакал целый день, когда отец сообщил ему об ужасной новости…

Они наконец добрались до роскошного особняка Тиста д'Арголона, замка с конической крышей и кружевными элегантными башенками, украшенными белыми опталиевыми стрелами, которые бесстрашно шли на приступ мрака. Многовековые деревья парка едва светились под лучами пяти спутников второй ночи.

Чуть дальше, в самом конце центральной аллеи, выложенной белыми геммами, начиналась монументальная лестница, ведущая на высокую обширную террасу с лесом белых и розовых колонн. Разноцветные луны отражались в гладких зеркалах овальных симметричных бассейнов и дробились бликами на поверхности многочисленных собакольвов и медвигров из опталия, которые прятались в оранжевой траве и зарослях.

Восхищаясь гармоничным величием парка, Артуир спросил себя, а правильно ли выбрано место для такой встречи. Ходили упорные слухи о скрытой войне между Тистом д'Арголоном и коннетаблем Паминксом, что, несомненно, привело к тому, что надзор за особняком аристократа усилился. Будучи настороже, торговец тканями не заметил никакого движения и не услышал никакого подозрительного шума. К тому же безопасность и скрытность гостей гарантировались шифровкой.

Ни единый луч света не просачивался через овальные и треугольные окна фасада. Замок казался зачарованным. Внутренний голос вдруг переполошившегося Артуира посоветовал ему повернуть назад. Но в приступе гордыни он подавил его. Не мог же он вернуться домой с опущенной головой и расстроенным выражением лица: тогда ему на десять лет обеспечены язвительные насмешки жены! Он осторожно толкнул приоткрытую створку врат, фронтон которых украшали опталиевые арабески и фигурки.

Оглушительно вопя, хохлатые павлины, чей сон был внезапно потревожен, бросились врассыпную. Сердце Артуира едва не выскочило из груди. Ему пришлось призвать на помощь все свое мужество, чтобы не сделать мыслехранителя свидетелем своего панического бегства. Кровь постепенно успокоилась, а пульс пришел в норму. Он вновь подавил внутренний голос, который удивительно напоминал голос дамы Буманил, и в соответствии с инструкциями шифровки двинулся по центральной аллее.

Белые геммы скрипели под его ногами. Он обеспокоенно обернулся, проверяя, следует ли за ним скаит. Тот по-прежнему был позади, но в этом пустынном парке, где все, казалось, насторожилось, его белый бурнус вдруг разросся до опасных, угрожающих размеров.

Буманил пожал плечами и дошел до конца аллеи. Потом, не поднимаясь по лестнице, вырубленной из цельного блока дельфской бирюзы — целое состояние, — свернул налево и обогнул округлое крыло главного здания, перед фасадом которого пламенела изгородь из пунцовых шипастых цветов. В сопровождении мыслехранителя он свернул на другую аллею, более узкую и выложенную хрусталем. Вдоль нее росли кустарники с разноцветными плодами.

Он повернул еще раз. Из мрака возникли два огромных собакольва с развевающимися гривами, ощерившиеся огромными клыками, и с ревом бросились к торговцу, который в ужасе застыл на месте. Морды зверей коснулись его икр. Он обратился к Крейцу и к самым известным святым Церкви с мольбой, чтобы их клыки не сомкнулись на его плоти. Его молитва была услышана: хищники с огненной шкурой небрежно тряхнули гривой и, даже не обнюхав скаита, потрусили в сторону густых кустарников, где и исчезли.

Артуир облегченно вздохнул. Он решил, что они надрессированы на выявление нежелательных гостей, — утешительная мысль для человека, который нуждался в утешении. Еще дрожа, он двинулся дальше, ускоряя шаг по мере того, как углублялся в парк. И наконец увидел бронзовый купол высокой экзотичной пагоды с соломенно-желтыми стенами, которая в шифровке именовалась «храмом Любви и Летних Снов».

Его никто не встретил, когда он подошел к портику главного входа. Он спросил себя, не ошибся ли днем — невозможно, он тысячи раз перепроверил! — или того хуже, не попал ли в засаду, устроенную людьми коннетабля. Внутренний голос воспользовался сомнениями, умоляя отправиться обратно. Но он не мог капитулировать без борьбы. Эта встреча могла оказаться шансом в его жизни, а врожденная склонность к слабости не должна была помешать ему упустить этот шанс. Он не слышал никакого шума, не знал, что ему предпринять перед этой раздвижной, герметически закрытой дверью, не знал, должен ли заявить о себе: постучать, позвонить — правда, звонка не было — или закричать. Об этом шифровка ничего не говорила.

Его одиночество в сердце огромного парка заставило ощутить неприятную смехотворность положения. После пяти минут ожидания он решил вернуться. И черт с ними, с насмешками дамы Буманил! Он возразит, что встречу отменили в самый последний момент. Она, безусловно, не поверит ему, но не пострадает его мужское достоинство… Он признал, что решение принесло ему глубокое облегчение.

Бесстрастный мыслехранитель ждал в трех метрах позади него. Вдруг дверь пагоды отодвинулась в сторону, и проем осветился ярким светом. Волна паники залила душу Артуира Буманилэ. В проеме возникла фигура.

— Входите, господин Буманил!

Торговец сделал несколько шагов и узнал Маркуса де Флоренца, одного из верных соратников Тиста д'Арголона. Он успокоился и бодрым шагом двинулся вперед. Оказавшись рядом с Маркусом, худощавым человеком в светло-желтом облегане, он приветствовал его, но не сумел исполнить приветствие с надлежащей грациозностью. Маркус искоса наблюдал за гостем, сохраняя одновременно серьезный и насмешливый вид.

— Почему нет никакого наблюдения на подходе к парку и дому? — спросил Артуир, выпрямляясь. — Вы не боитесь, что к вам проникнут незваные гости?

Маркус снисходительно улыбнулся:

— Знайте, господин Буманил, мы сознательно пошли на это. Явные предосторожности только бы привели к появлению ненужных подозрений. Куда лучше, если жилище нашего хозяина выглядит по-обычному спокойно. Но не думайте, что на наше собрание смог бы прийти кто угодно без приглашения. Знайте также, что с момента вашего появления в парке за вами следила камера ночного видения. Она позволила вас идентифицировать, передать ваш запах собакольвам, чье обоняние обмануть нельзя. Более того, вы два раза прошли резонансно-магнитный контроль для обнаружения любого оружия, холодного или огнестрельного… Вас удовлетворяют такие предосторожности, господин Буманил, или вы все еще боитесь оказаться в дурной компании?

— Да… нет, конечно… — забормотал коммерсант, уязвленный тоном своего собеседника, который обратил внимание на его колебания. — А вы ходите без мыслехранителя?

— Он мне не нужен, когда я нахожусь среди друзей…

Дверь резко щелкнула, закрываясь. Они оказались в огромной полутемной прихожей. Маркус набрал код на подвесной консоли. Воздушная платформа — настоящее состояние — бесшумно спустилась по прозрачной трубе и замерла у их ног.

Торговец и Маркус уселись на светящиеся табуреты. Мыслехранитель остался стоять.

— Мы пригласили вас, чтобы попросить защиты нашего дела в Гильдии промышленников, торговцев и ремесленников, — сказал Маркус, пока платформа медленно плыла вверх.

— Ваше… дело? — с трудом сглотнул Артуир.

Как всегда, дама Буманил была права. Сиракузские аристократы не собирались принимать его в свои ряды. Они хотели использовать его относительное влияние в Гильдии.

— Мы хотим избавиться от скаитов, — тихим голосом продолжил Маркус. — И нам нужны все добровольцы. В частности, те, кто составляет экономическую ткань Сиракузы.

— Почему я? Как вы узнали, что…

— Что вы один из наших? Очень просто, господин Буманил… Наши специалисты-морфопсихологи составили список всех придворных, кого раздражают мыслехранители. Ведь это ваш случай?

— Да, да… Но разве нет других коммерсантов или крупных промышленников, более компетентных, чем я, в этом деле?

— Большинство коммерсантов и деловых буржуа устраивает нынешняя ситуация. Гильдия всегда боролась с аристократией. Но Гильдия не понимает, что, способствуя игре скаитов Гипонероса, она может очень горько пожалеть о своем нейтралитете! Нам надо теснее сплотиться перед угрозой, которую представляют собой скаиты. Тист д'Арголон хотел бы переговорить с вами на эту тему после окончания собрания… в частном порядке.

Частная беседа с Тистом д'Арголоном! Черт подери, милая женушка! Мы еще поглядим, будете ли вы величать меня господином и бедным Артуиром по всякому поводу!

Платформа вознесла их на седьмой этаж пагоды. Маркус де Флоренца провел Артуира и его мыслехранителя в огромную роскошную комнату, стены которой покрывали оранжевые водяные обои. Они оказались под самым куполом: под коническим потолком плавали светошары. В центре музыкальный фонтан в форме трезубца наигрывал модную мелодию. Паркет из драгоценного дерева источал тонкий аромат.

Восхищенный Артуир буквально вылупил глаза. Но, заметив суровый взгляд Маркуса, тут же вспомнил, что открытое проявление чувств перед людьми является дурным тоном.

Подвесные кресла располагались перед круглым возвышением, на котором стояли древний стол и две скамьи, обтянутые белым шелком. Большинство кресел занимали известные придворные, которых торговец не раз видел в коридорах дворца. Все они были в лучших одеждах: роскошные облеганы, богатые бархатные камзолы, расшитые опталием или старым зеленым золотом, накидки, плащи, капюшоны с мерцающими коронами, из-под которых выпадали умело переплетенные косички… Симфония ярких цветов, жарких — от пурпурного до золотого, нежных — от изумрудно-зеленого до розового, холодных — от темно-синего до фиолетового. Артуиру льстило, что многие ткани происходили из его пошивочной мастерской. Треть гостей Тиста д'Арголона были женщины, чьи бронзовые, серебристые или золотистые локоны лежали на перламутровых щеках.

— За одним или двумя исключениями все собрались. Садитесь! — пригласил Маркус.

А затем попросил скаита-мыслехранителя Артуира присоединиться к своим коллегам, белой неподвижной армии, занимавшей позицию в глубине комнаты. Торговец опустился в кресло и обвел глазами аудиторию.

Соседкой Артуира оказалась знаменитая актриса-мим, женщина исключительно красивая, про которую злые языки поговаривали, что она два года делила ложе с Менати Ангом, братом нынешнего сеньора Сиракузы. Ее огромные бирюзовые глаза остановились на госте, окатив его презрением. Потом она наклонилась к красавчику неопределенного возраста в красном облегане и прошептала ему на ухо несколько слов, которые вызвали у того едва заметную улыбку. Артуир принял эту улыбку как издевательство, но набрался мужества и сделал вид, что ничего не заметил. Эта сладковатая, ядовитая атмосфера, где лесть чаще всего сопровождалась гнусной клеветой, выводила его из себя. Слова, выражения лиц и жесты придворных были настоящим шифрованным языком, скрывавшим двойные, а то и тройные намерения, в которых было трудно разобраться такому простому и честному человеку, как Артуир Буманил.

Тягостное ожидание быстро переходило в недовольство. Десятки колючих, едких глаз, едва прикрытых завесой двуличия, уставились на него. И снова он горько пожалел, что не послушался жены и своего внутреннего голоса. Он проклинал свою безумную гордыню, заставившую поверить, что стал членом этого неуловимого мирка.

— Дорогуша, вы, по невероятной случайности, не являетесь торговцем тканями Ар… Аргусом Момбуалем?

Он вздрогнул. Актриса впилась в него своими непроницаемыми глазами. Он выпрямился и пробормотал:

— Буманил, Артуир Буманил… Да, это я… Я… Чем могу быть вам полезен, госпожа?

— Честное слово, можете, господин Момубаль! — ответила его собеседница с едва заметной издевкой. — Надо бы посетить вашу лавочку: говорят, ваши ткани — истинное чудо! Такие легкие, что создается удивительное ощущение, что на тебе ничего нет!

Она сознательно сделала упор на последней фразе, нарушив правила этикета. Многочисленные скандалы, возникшие по ее вине, создали актрисе отвратительную репутацию, хотя ей многое прощали за талант. Она добилась своей цели, поскольку многие повернулись в их сторону, усилив смущение коммерсанта, распятого на своем кресле. Ему хотелось обратиться в дымок, по мановению волшебной палочки исчезнуть из-под перекрестного огня этих презрительных глаз. Его внутренний голос набрал силу и заставил торжественно поклясться, что больше никогда он не явится на подобное сборище.

Появление Тиста д'Арголона и его супруги Марит помогло ему выбраться из неприятной ситуации. Супруги вышли через потайную дверь со стороны эстрады. К величайшему облегчению Артуира, взгляды палачей перенеслись на хозяев дома, оставив его во власти печальных размышлений.

Тист д'Арголон был пропитан природной грацией отпрысков древних сиракузских семей, которые много сделали для гегемонии аристократии во время первых войн, затеянных Артибанием МакМалистом, первым из знатных изгнанников, поднявших армию против войск ненавистного Планетарного Комитета. Тист, высокий худой человек с гладким правильным лицом, выщипанными бровями, желто-золотыми глазами и серыми локонами на висках, был одет в ярко-голубой облеган и короткий темно-синий плащ. Его скромное одеяние, качество которого Артуир, как эксперт, сразу оценил, словно погасило вызывающую роскошь остальных. Марит, его жена, выбрала чисто-белый цвет, облеган и накидку, отделанную древними лунными камнями молочного оттенка. Угольно-черные глаза и локоны подчеркивали идеальный овал лица, выделяясь на фоне незапятнанной белизны. Это была великолепная, сверкающая пара, которая вызывала немедленное желание попасть в круг ее друзей. Их мыслехранители застыли по обе стороны эстрады.

Помощник Тиста ввел еще одного гостя. Это был мужчина среднего роста, сутулый и худой до того, что казался скелетом. В нарушение этикета или по непростительной небрежности его шафрановый облеган был испещрен подозрительными пятнами, темными кругами, а швы под мышками, на локтях и коленях разошлись. Его серо-седые волосы целыми прядями торчали из дыр капюшона, превратившегося в лохмотья, седеющая борода покрывала щеки и подбородок. Его глаза, утонувшие под выступающими кустистыми бровями, сверкали, словно от лихорадки или безумия.

И произошло невероятное: Тист д'Арголон пригласил этого человека сесть рядом с ним на одну из скамей. Удивленные взгляды гостей стали возмущенными, ропот неодобрения пронесся по залу.

Артуир решил, что этот человек был крейцианцем-расстригой или еретиком, а значит, в любом случае обреченным жить на нелегальном положении, чтобы не кончить дни на огненном кресте. Но причина его появления во дворце Тиста д'Арголона ускользала от него. Было трудно найти что-то более противоречивое, чем эти два существа, которые беседовали, как старые друзья, склонившись над древним столом. Эта встреча обещала много сюрпризов. Его внутренний голос внезапно замолчал: любопытство возобладало над страхом и недоумением.

Тист д'Арголон, подняв руку, попросил слова. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь журчанием фонтана.

— Приветствую всех, — низким мелодичным голосом начал придворный. — Очень счастлив, что вы все откликнулись на мое приглашение. В знак благодарности и по обычаю моя супруга Марит споет для вас гимн дружбы.

Артуир вспомнил, что до того, как стать женой Тиста, Марит была дивой эмоционального пения, известной на всех мирах Конфедерации Нафлина. Она пожертвовала карьерой ради любви к придворному. Их свадьба вызвала невероятную вспышку страсти в Сиракузе. Все каналы головидения и галактического радио подхватили новость. Несколько ее поклонников в отчаянии покончили с собой.

Хрустальный голос Марит взлетел над затихшей аудиторией, покоренной ее талантом. Артуир заметил, что многие гости передвинулись вперед, чтобы насладиться ее пением.

Певица пела не гимн дружбы, а дарила гостям саму его суть:

Далекие горы Великого Выжженного Эрга вырисовывались в бледном свете Салома, чей выпученный глаз уже скатывался к горизонту. На ночном небе догорали отдельные звезды.

Сиракузянка, прикрытая пиджаком франсао, спала на скамье аэрокара. Черты ее лица разгладились. Присев на корточки рядом со скамьей, Тиксу, счастливый и встревоженный одновременно, выискивал на ее лице признаки, предвещающие новый приступ лихорадки или бреда. У него было чувство коллекционера, ревниво охраняющего произведение искусства, которое в жестокой борьбе вырвал из рук разъяренных соперников: ему не хотелось делить волшебную красоту девушки, охваченной сном, с охранниками, чьи взгляды, как он считал, останавливались на ней с излишней настойчивостью. Эти украденные у ночи мгновения принадлежали только ему.

Пролетев над комплексом многоэтажных зданий с террасами, аэрокар начал снижаться на огромную металлическую поверхность. Тиксу бросил взгляд сквозь прозрачные стенки и узнал крышу подземной базы франсао Каморры.

Било Майтрелли следил за приземлением из кабины управления. Мигающие огоньки бортовой панели бросали отблески на рыжую курчавую шевелюру Зортиаса. С глухим ревом аэрокар завис в пяти метрах от крыши прямо над раздвигающимися створками, границы которых были обведены темными линиями.

Прудж быстро набрал данные доступа на маленькой клавиатуре, но панели не сдвинулись с места.

— Что происходит? — проворчал он, тряхнув головой. — Эта дрянь не хочет открываться!

— Попробуй еще! — сухо приказал франсао.

Рев стабилизационных двигателей терзал агонизирующую ночь. Зортиас несколько раз набрал код на панели, встряхнул ее, потом, поняв, что его усилия бесполезны, яростно ударил себя по ляжкам:

— Ничего не поделаешь! Они не откроются! Самое подходящее время, чтобы выйти из строя!

— Не очень похоже на нашу механику! — мрачно проворчал Било Майтрелли.

Он извлек бинокль ночного видения и навел его на металлическую поверхность. И увидел крохотные осколки вокруг релейного механизма, укрытого одним из шарниров створок.

— Вверх! Вверх! Это не авария! Это — ловушка! Черт подери, скорее наверх!

Зортиас передвинул рукоятки, включив подъемные двигатели. Аэрокар тряхнуло, металл жалобно застонал. Потерявшие опору охранники свалились со скамьи и рухнули на Тиксу. Все трое покатились по наклонному полу и застыли, ударившись о перегородку кабины управления. Падая, Тиксу сильно прикусил язык, сквозь сжатые губы прорвался ручеек крови. Он бросил быстрый взгляд через плечо: сиракузянка проснулась и открыла огромные растерянные глаза. Она тоже упала со скамьи, но инстинктивно уцепилась за ее бортик и удержалась на месте.

Маршевые двигатели пытались пересилить инерцию. Наконец аэрокар начал подниматься. В воздухе запахло горячим металлом. Когда машина набрала скорость, из темного угла площадки ударил зеленый луч, попавший в нижнюю часть корпуса. Невыносимая вонь горящих материалов заполнила кабину.

— Черт! Пробита защита центрального мемодиска! — закричал Зортиас.

— Удар снизу! Справа от нас! — добавил охранник.

Двигатели выплеснули черный дым, хрипло взвыли и замолкли. Обливающийся потом Зортиас нервно колотил по клавишам автоматического спуска.

— Доставайте скорчеры! — спокойно приказал франсао. — Как только окажетесь на крыше, я направлю луч лазера на этих шутников, чтобы ослепить и помешать ответить… Тиксу, оставайся внутри с девушкой! Пока мы не разделаемся с ними!

Аэрокар медленно опускался. Обтекавший кабину воздух тихо свистел. Франсао и Зортиас покинули кабину управления и вместе с охранниками встали по обе стороны медленно открывающегося трапа. Прудж извлек из набедренной повязки небольшой скорчер. Пальцы Било Майтрелли сжимали дюралевую трубку с круглым стекловидным концом. Земля приближалась очень медленно. Нервное напряжение росло: они ничего не знали о своих противниках — ни количества, ни расположения, ни мощи огня…

Ясно было одно: они охотились за девушкой, живой или мертвой. Она не спала. Тихо постанывала с полузакрытыми глазами на бледном лице, держась рукой за край скамьи. Тиксу вдруг испугался, что потеряет ее. Он схватил Афикит за запястье, словно хотел навечно соединиться с нею. Ощутил мощное биение крови в сосудах под нежной горячей кожей. И почувствовал, как сильно бьется его собственное сердце. Похожие на опьяневших бабочек синие глаза с зелеными и золотыми блестками сиракузянки с тревогой остановились на нем.

Второй зеленый луч вонзился в бок летательного аппарата, проткнув стенку, как обычную ткань. Он пересек кабину, никого не задев, наполнив полумрак мощным угрожающим светом, и пробил вторую стенку, оставив позади себя два круглых симметричных отверстия с черными обугленными краями. — Хорошо, что не в голову! — пробормотал Било Майтрелли.

Франсао повернулся к Тиксу, словно охваченный мрачным предчувствием:

— Найдешь деремат на третьем этаже Сар Било. Код доступа в зал передачи: Вьел-анж. Сочетание из двух слов «Вьелин» и «Оранж»… Ностальгия… Запомнил? Вьел-анж… Не забудь дефис. С остальным справишься сам. Ты же специалист по путешествиям, не так ли?

— А почему не вы?.. — воскликнул Тиксу, испуганный серьезным и трагичным выражением лица франсао.

— Был счастлив с тобой познакомиться, сынок… — просто ответил Майтрелли.

Последнее дружеское подмигивание соплеменнику, потом он резко отвернулся, чтобы скрыть волнение, которое появилось в его увлажнившихся глазах.

Благодаря воздушному щиту, аэрокар мягко и без шума сел на металлическую крышу.

— Пора! — прошептал франсао.

Они одним движением спрыгнули на крышу базы, два охранника оказались справа от аэрокара, франсао и Зортиас — слева. Белый луч лазера рассек темноту, ткнулся в один угол, потом направился в другой. Когда в его луче оказалась группа нападавших, четверка в серых формах и белых масках и неподвижный силуэт в просторном зеленом бурнусе, ни охранники, ни Зортиас не успели нажать на спуск скорчера: свистящие диски, вырвавшиеся из складок ночи, перерезали им глотки. Послышался приглушенный шум падения и бульканье крови.

Тиксу, наблюдавший за сценой из аэрокара, прижал сиракузянку к себе и крикнул франсао:

— Скорее сюда!

Хотя прятаться было бесполезно: зеленые лучи пробивали стенки кабины, но ничего другого ему на ум не пришло.

Майтрелли отбросил лазер, схватил окровавленный скорчер Зортиаса и отступил, сделав несколько залпов. У них не было ни малейшего шанса. Било вспомнил слова Тиксу, которые тот произнес накануне за ужином: против них вы бессильны, они предугадывают ваши намерения… Диск ударил франсао в плечо. Его ноги подогнулись, и он рухнул на колени. Несмотря на боль, разлившуюся по телу, инстинкт самосохранения поднял его на ноги. Он сделал еще несколько шагов, закачался, и из его глотки вместе с кровью вырвалось несколько слов:

— Тиксу! Тиксу Оти!.. Живи! Живи ради меня!.. Ради Оранжа!

Второй диск ударил в основание черепа и вместе с потоком крови вылетел наружу, прошив кадык. Франсао споткнулся о труп Зортиаса и упал ничком. Ему уже не увидеть Зеленый Вьелин, прекрасную провинцию Оранжа — его долгое страдальческое изгнание завершилось.

Тиксу охватили паника и ужас. Он понял, что пропал, поскольку остался один и без всякого оружия лицом к лицу с безжалостными убийцами. Сиракузянка что-то невнятно бормотала. Отрывки бессвязных фраз звучали призывом в мертвенной тишине, опустившейся на крышу базы. Он положил пальцы на ее губы, чтобы она замолчала. Бесполезная предосторожность: они охотились за ней, а существо в зеленом бурнусе со своим удивительным телепатическим потенциалом знало, что она на борту. Горячее учащенное дыхание девушки обжигало ему ладонь. Их лица были в десяти сантиметрах друг от друга. Ему хотелось сжать ее в объятиях, поцеловать, прикоснуться губами к ее векам, щекам, шее. Они умрут. Но она будет в его руках. Она ничего не почувствует, ничего не увидит.

Люди в белых масках шли вдоль аэрокара. Они не пытались заглушить шаги.

Тиксу сжался. Он знал, что бессилен и не может отклонить стрелу судьбы. Бог Ящерица пришел ему на помощь в дюнах, но больше не проявлялся. Он бросил его на произвол судьбы. Почему он позволил спасти ее? Чтобы тут же забрать? Разве не был чудовищным такой исход?..

Он услышал шорох одежд, касавшихся стенки аэрокара. Девушка глухо стонала и дрожала под пиджаком франсао.

В овале люка появилось светлое пятно. Маска, серый комбинезон… Сквозь отверстия для глаз светились зловещие огоньки. Две темные параллельные линии на предплечье: направляющие дискометов.

Буря смутных, рваных, беглых мыслей затопила мозг; абсурдные, неуместные видения возникли перед его глазами. Он хотел ударить притива, опершегося на край люка, чтобы запрыгнуть внутрь, потом взвалить сиракузянку на плечи и броситься прочь, пытаясь сделать хоть что-то. Но парализованные мышцы отказывались повиноваться. Он отчаянно пытался припомнить слова Качо Марума… Сила, непобедимость… Холодные ручейки пота текли по его спине. Затуманенный мозг погрузился в бездну печали.

Человек в белой маске легко вспрыгнул на пол, выпрямился и протянул руку в сторону Тиксу, который сжимал руку сиракузянки. Он бросил на нее последний взгляд, исполненный сожалений. Он отправится в потусторонний мир вслед за Било Майтрелли. Два оранжанина встретились накануне в очень странных обстоятельствах. И оба будут убиты на Красной Точке в ту самую ночь, когда их планета празднует двадцать веков своей независимости. Ради сиракузянки, которую Било не знал… Странный каприз судьбы…

Он закрыл глаза и сразу почувствовал облегчение. Словно разом оборвал все связи, словно все потеряло смысл. Над его головой раздался пронзительный свист. Он ждал удара диска в горло. Через несколько секунд, удивленный тем, что еще жив, он открыл глаза. Убийца исчез! А девушка лежала на скамье… Живая!

Тиксу спросил себя, не видит ли сон. Потом заметил через прозрачную стенку какое-то движение и заставил себя подползти к люку.

Убийцы в белых масках стояли в нескольких метрах от машины, сгрудившись вокруг существа в зеленом бурнусе.

На крышу аэрокара опустилось такси. Зеленый луч ударил по крохотному аппарату и пробил в нем отверстие размером с кулак.

Створки люка такси разошлись, и оттуда выпрыгнули два человека. Машина с яростным воем тут же набрала высоту и растворилась в ночи, которую уже начали рвать бледные лучи Зеленого Огня.

Глухие удары сотрясли кабину аэрокара. Тиксу поднял голову и увидел двоих мужчин, которые отплясывали странный танец у него над головой. Их ноги и колени словно висели в пустоте. На них были комбинезоны из грубой ткани, один серого цвета, другой — бронзового. Они состояли из просторной куртки, завязанной сбоку, и шаровар. На человеке постарше была синяя накидка и белая хлопковая шапочка.

Оранжанин понял: они с невероятной ловкостью уклонялись от дисков притивов. Если они не успевали увернуться, то отбрасывали диск запястьем. Самым удивительным было то, что диски рикошетировали на беззащитных запястьях, не оставляя на них никаких царапин!

Одновременно оба человека издавали звуки, пронзительные долгие вопли на границе слышимости. Тиксу вдруг сообразил, что они использовали голос в качестве оружия. Убийцы в белых масках падали один за другим, роняя десятки сверкающих дисков, которые подпрыгивали на металлической крыше.

Оставшись в одиночестве, загадочный зеленый силуэт даже не предпринял попытки к бегству. Под его капюшоном светились два желтых солнца, насыщенных энергией.

Розовая заря застала даму Сибрит Анг в подвесном саду рядом с ее апартаментами в сеньорском дворце. Облокотившись о белые опталиевые перила балкона, она рассеянно наблюдала, как разгорается небесный свод.

Отвратительный кошмар прервал ее сон, когда Жонор, последний из пяти спутников второй ночи, еще рассыпал свои медные блестки по синему небу. Испытывая тоску, вся в поту, она отбросила шелковое покрывало и встала. Она даже не успела надеть облеган. Поспешно набросила на плечи ночную накидку, убрала волосы под просторный капюшон и решила прогуляться по саду, наполненному сладким ароматом карликовых цветущих кустов, пытаясь изгнать из памяти неприятное сновидение.

Но ночная прогулка только усилила черные мысли. Ни вид альфал, ее любимых цветов, чьи белые чашечки постепенно раскрывались, высвобождая ажурные лепестки, ни привычное завораживающее журчание фонтана из розового опталия в виде стилизованного снежного медвигра, ни спокойствие ночи, убаюканной звездами, не могли разогнать подспудную тоску, снедавшую ее.

У дамы Сибрит вот уже десять лет были причины для беспокойства. Большинство ее снов оказывались вещими и реализовались почти с математической точностью. Но, будучи официальной супругой сеньора Ранти Анга, она не хотела наносить ущерб правящей семье и не открывала своей тайны никому. Она опасалась, что Церковь Крейца обвинит ее в колдовстве, в союзе с дьявольскими силами и приговорит к ужасной пытке на медленном огненном кресте. После громкого процесса, учиненного над смелла Шри Митсу, и его публичного осуждения на вечную ссылку ни одно высокопоставленное лицо не могло избежать тайного трибунала и чувствовать себя в безопасности перед лицом скаитов-чтецов святой Инквизиции. Церковь Крейца использовала малейший предлог, чтобы учинить показательную казнь. Дама Сибрит из осторожности хранила тайну своих провидческих снов. Она видела во сне смерть Тиста д'Арголона, казнь сеньоров Конфедерации, падение системы Нафлина… Один сон возвращался очень часто: молодой неизвестный человек бросался в погоню за сиракузянкой, и будущее всех рас вселенной зависело от союза этих двух человек. Пока эта история не имела завершения…

К счастью, дама Сибрит, супруга сеньора, располагала четырьмя мыслехранителями. Она знала — и эта уверенность успокаивала, — что они постоянно находятся в соседней комнате, бесстрастные, бдительные стражи, закутанные в бесконечные складки своих белых бурнусов с красной оторочкой. Это были цвета сеньорской охраны.

Небо уже заливал пурпурный свет. День посылал огненных ангелов на приступ тридцати конических сверкающих башен огромного дворца с плоскими бирюзовыми крышами, белыми резными парапетами и скульптурами из бестиария сиракузских легенд — химер, гриффардов, драконов, трирогов, гигантских гиен. Утренние лучи уже коснулись вершин пальмин, растущих во внутренних двориках, промежуточных террас, дорожек для стражи, декоративных башенок. Внизу по кварталу Романтигуа лениво извивался Тибер Августус, гигантский кровеносный сосуд в спящем теле. Пунцовый свет предвещал скорое появление Розового Рубина, солнца первого дня.

Предчувствие, что она в последний раз созерцала просыпающуюся Венисию, поглотило даму Сибрит. Эта мысль наполняла ее неизмеримой печалью и несла невероятное облегчение.

Она снова увидела во сне смерть. Смерть в образе юной нимфы, нежной и бесстыжей. Она облачена в прозрачные одежды и весело смеется… Она приглашена на праздничный обед, открывает свое тело, очаровывает, соблазняет сеньора Ранти. Потом начинает танцевать, кружится как волчок, и ее прозрачные покровы превращаются в синюю грубую ткань, становятся бурнусом, капюшон которого откидывается назад, открывая зеленое угловатое лицо и желтые глаза коннетабля Паминкса. Эта метаморфоза вызывает ужас гостей, но их воля подавлена, парализована. Никому не хватает мужества убежать. Коннетабль оглядывает их одного за другим и требует, чтобы к нему привели детей сеньора Ранти и дамы Сибрит Убийцы-притивы выполняют приказ. Трое детей, двое мальчиков и одна девочка, поставлены перед столом. Два мальчика внезапно падают, их головы ударяются о край стола, вышитые белые скатерти испачканы брызгами крови. Сеньор Ранти вскакивает и яростно протестует против казни своих сыновей, продолжателей имени и традиции. Потом бледнеет, корчится от боли и, в свою очередь, падает на мраморные плиты пола. Коннетабль долго наблюдает за ползущим сеньором Ранти, а потом бросает на произвол судьбы, как бросает сломанную игрушку ребенок. Остальные гости не могут избежать своей судьбы, их трупы усеивают пол. Из всех углов появляются скаиты-мыслехранители, скидывают свои бурнусы. Они обнажены и гротескны — зеленые, коричневые, желтые, черные… Ужасающие бесполые тела… Карикатуры на человека. Они склоняются над трупами, раздирают их зубами, пожирают внутренности… Перед коннетаблем остаются только дама Сибрит и ее дочь. Невероятная боль возникает в ее голове, она знает, что сейчас умрет… Черты коннетабля деформируются, исчезают… Из-под синего капюшона показывается квадратное лицо Менати, ее шурина, чьи грубые манеры солдафона и пьяницы вызывают в ней ненависть. Губы Менати открываются, обнажая два ряда острых окровавленных зубов, которые внезапно впиваются в нежную плоть ее шеи… Она кричит от боли и ужаса, но он не разжимает могучих челюстей. И вдруг она осознает, что ей нравится эта животная сила, что она покидает мир, так и не превратившись в женщину…

Она яростно сражалась с простынями, потом в панике проснулась, перепуганная, залитая потом, пальцы ее сжимали шею.

Она не боится смерти. Напротив, не раз призывала ее с тех пор, как имела несчастье стать супругой сеньора Ранти Анга! Ее постоянно окружали напудренные, загримированные, льстивые, завистливые, лживые лица придворных, советников, послов, дам-компаньонок, казначеев, банкиров, промышленников, представителей гильдий, официальных артистов… Сколько раз ее подвергали публичному унижению! Сколько ранящих, оскорбительных, злых взглядов под сладкой маской двуличия, которое многие называют контролем эмоций, ей пришлось поймать на себе во время официальных приемов во дворце! Реальность оказалась совершенно иной, чем жизнь, которая виделась ей, когда она была только невестой сеньора Ранти, наивной девушкой из далекой южной провинции!

Она уже давно потеряла вкус к ежедневным спектаклям, дававшимся во дворце. К миму, которым раньше восхищалась. К амплифонической музыке, к эмоциональным песнопениям, к головизуальному театру, к балетам Средних веков. Все это теперь вызывало у нее необоримую зевоту.

Дама Сибрит, чью красоту воспели лучшие скульпторы, жалкая провинциалка, которую венисианцы приняли и признали королевой, задыхалась и медленно увядала. У нее не оставалось сил восставать против этикета, даже мысленно убегать из тесной тюрьмы, в которую загнали придворные обязанности. А ведь ребенком и девушкой она была свободна… И большую часть времени провела в бескрайних пустынных владениях отца, носясь по ним на рогатых шигалинах… Отец ее был знаменитым Алоистом де Ма-Джахи, ближайшим другом сеньора Аргетти Анга…

Она устала служить мишенью или пешкой в тайных интригах, которые постоянно плелись в коридорах и внутренних двориках дворца. С тех пор как сеньор Ранти влюбился в жалкого чужака Спергуса, эфеба-блондина с Осгора, жизнь ее ухудшалась с каждым днем, и все, особенно женщины, видели в этом прекрасную возможность отомстить ей за собственную посредственность и не отказывали себе в удовольствии напомнить при любом подходящем случае о ее немилости и несчастье. Эти женщины мечтали стать первой дамой Сиракузы и спешили возложить вину за равнодушие Ранти Анга к прекрасному полу на хрупкую провинциалку. Они утверждали, что сумели бы затащить сеньора в свою постель и удержать его в ней. Поскольку были истинными придворными дамами, дочерьми знатных семей, венесианками, виртуозами в области обольщения: все брали уроки у профессиональных гейшах, натирали тело и рот афродизиаками, знали все варианты и тонкости эротической науки, которую семь веков назад создал Герехард де Вангув, величайший эрудит сиракузской истории.

Они не церемонились, говоря о супружеском невезении дамы Сибрит в ее присутствии, но осторожно облекали свои желчные слова в ядовитую оболочку холуйства… Это называлось контролем эмоций… Дама Сибрит едва сдерживалась, чтобы не спросить, почему же их мужья предпочитали им компанию гейшах, почему уклонялись от их столь умелых рук, отдавая себя в руки профессионалок. Но предпочитала молчать, потому что никогда не любила отравленных придворных игр. Сейчас она потеряла вкус и к жизни.

Прежде чем погрузиться в спасительное благостное забвение, она желала лишь одного: попытаться спасти детей, невинных жертв интриг, которые их не касались. Еще до рассвета она записала кодированный текст на крохотном устройстве, которое придворные называли «спорой любви», ибо любили пользоваться им для тайной переписки. И теперь с нетерпением ожидала прихода Алакаит де Флель, своей компаньонки и доверенного лица, еще одной провинциалки, которую ей удалось сделать первой дамой, несмотря на яростное противодействие старейшин этикета. Алакаит обычно приходила поздороваться с ней на рассвете, когда безумная суета еще не охватывала дворец.

Во сне она получила предупреждение, что, быть может, еще есть время спрятать детей в надежном месте. Безумная идея, которая сжигала ее лихорадочным пламенем. Она видела их один раз в день во время ленча в первых сумерках. Она успевала только обнять и поцеловать их, пока шумная и ревнивая армия воспитателей не завладевала ими. Они ей не принадлежали и были лишь безликими плодами ее плоти, но она ощущала ответственность за них. Они не были зачаты в любовных объятиях — дама Сибрит так и не познала радостей и горестей плотской любви. Она была матерью-девственницей, и эта всем известная девственность была главным предметом сплетен придворных Венисии. Дворцовые врачи-акушеры взяли у дамы Сибрит три яйцеклетки, которые надежно хранили, пока не оплодотворили их тщательно отобранными сперматозоидами сеньора. Зародыши развивались в трех прозрачных шарах, подключенных к чанам с синтетической амниотической жидкостью. Дама Сибрит следила за их развитием, и это вызвало настоящий скандал при дворе. Старейшины этикета объявили ей настоящую войну на изматывание и даже прибегли к арбитражу иерархов Церкви Крейца: обычай предполагал, что супруга сеньора оставит эти малоприятные детали жизни на усмотрение специалистов. Разве не был шокирующим этот вид развивающихся тел?.. Иерархи Церкви оказались в затруднении и простили ей отклонение от правил, которое отнесли на счет провинциального духа ретроградки.

Однажды утром врачи-акушеры извлекли из шаров трех розовых младенцев, двух мальчиков и одну девочку, как того требовала традиция. Ни один из них не был похож ни на даму Сибрит, ни на сеньора Ранти. Некоторые особо придирчивые придворные усмотрели в них отдаленное сходство с их дедом, почитаемым сеньором Аргетти. Другие, чьи языки привыкли злословить, уверяли, что семя Ранти Анга было слишком плохого качества, а потому использовали семя специально отобранного донора.

Официальные хранители генеалогического древа Ангов, старые маразматики, которых наградили почетными титулами за верную службу, торжественно прибегли к «перстам судьбы», чтобы определить, кто из мальчиков, Джонати или Бернельфи, станет наследником. Перст указал на Джонати, и перст, как говорили придворные, оказался справедливым, ибо они не могли себе представить, чтобы Сиракузой однажды стал править человек со столь смешным именем, как Бернельфи. Сеньор Ранти объявил четыре дня грандиозных праздников, чтобы с надлежащей роскошью отметить назначение принца-наследника.

Вся любовная жизнь дамы Сибрит закончилась на этом научном опыте отбора яйцеклеток, холодном и нейтральном.

Ее детей, которым уже исполнилось семь лет, воспитывали в соответствии с ролями, которые предназначались им в Сиракузе. Джонати знакомили с жестокими обязанностями сеньора под неоспоримым руководством старого Остена д'Эланжеля, автора голофильма о всеобъемлющем воспитании принцев, который ценился всеми правящими семьями Конфедерации. Бернельфи, младшему по воле случая, пришлось удовольствоваться званием генералиссимуса сиракузских армий (армий-призраков, несравненно более слабых, чем Пурпурная гвардия, и используемых только для парадов). Его учили военному искусству, хотя он испытывал отвращение ко всему, что даже отдаленно напоминало военную форму. Ксафит, девчонка с круглым лукавым личиком, находилась в полном распоряжении старейшин этикета, которые не без трудностей пытались научить ее манерам поведения и достоинства, присущих придворным дамам. Дама Сибрит испытывала к своим детям какое-то карикатурное материнское чувство, чувство отдалённости и зыбкости, которое иногда охватывало ее в их присутствии.

Но сейчас, под кровавым небосводом первой зари, она ощутила срочное, неодолимое желание вырвать их из когтей смерти. Сон не обманывал ее: коннетабль был в заговоре с Менати Ангом, чтобы опрокинуть Ранти и устранить его наследников. Она должна была приложить все силы, чтобы спасти их и с миром в душе уйти самой. Для этого ей нужна была помощь Алакаит, единственного искренне преданного друга при дворе. Она яростно сжимала регистратор, чуть не ломая его.

Розовый Рубин взошел над горизонтом. Он высветил рваную линию горного массива Месгомии. Вокруг дамы Сибрит раскрылись фиолетовые офеглиды, цветы любви и страсти — ирония судьбы! Они приветствовали звезду первого дня.

В амбразуре двери, выходящей в сад, появился хрупкий силуэт дамы Алакаит. Она не отличалась красотой, которую обычно приписывали знатным придворным дамам. Непропорциональное лицо: слишком длинный нос, поджатые губы, торчащий подбородок, но она всегда отказывалась устранять эти недостатки с помощью клеточного пластического моделирования. На ней был бледно-желтый облеган и бежевое платье-туника с разрезом выше колена. Водяная ярко-желтая корона и изумрудные браслеты подчеркивали ее невзрачность. В ней отсутствовало какое-либо кокетство, она не успела напудриться и уложить локоны вдоль капюшона, эта ее неряшливость подчеркивала суровый облик. Дама Сибрит не удержалась, чтобы не сравнить ее со средневековыми сиракузянками, женщинами, лишенными фантазии и чувственности, чьи портреты висели в некоторых галереях дворца.

— Дама моя! Что вы делаете здесь в такой ранний час и в столь легкой одежде? — проворчала Алакаит вместо приветствия. — Вы кончите тем, что вас будут считать человеком, который стремится вернуться в мир животных!

— Эка важность! — возразила дама Сибрит. — Накидка прячет меня от нескромных взглядов…

— Да предохранит нас Крейц! — воскликнула Алакаит, ужаснувшись, хотя уже давно привыкла к ее утренним выходкам. — Не хватает, чтобы вы прогуливались обнаженной перед всеми! Знаете ли вы, дама моя, что ваша привычка спать без облегана может стать предметом разбирательства святой Инквизиции! Обнаженность, — в ее устах это слово звучало греховно, — допускается, только допускается во время ежедневной ванны и акта… э-э-э… зачатия… Простите меня, дама моя…

Дама Алакаит закусила губы. Она коснулась исключительно скользкой темы и разозлилась на себя за неловкие слова. Она наравне с хозяйкой страдала от одиночества и немилости дамы Сибрит.

— Все это не имеет особого значения, — пробормотала супруга сеньора Сиракузы. — Как, впрочем, не имеют значения и абсурдные проблемы одежды!

— Дама моя, милости ради, не искушайте злой рок! — умоляюще воскликнула Алакаит. — Иначе я умру от ужаса.

Она жадно вглядывалась в черты собеседницы. И, догадываясь, что произошло нечто серьезное, содрогнулась и не на шутку испугалась.

— Слушайте меня внимательно, дама Алакаит! У нас очень мало времени…

— Почему?.. Что случилось?.. Во имя Крейца…

— Выслушайте меня, не прерывая и не задавая вопросов!

Властный тон дамы Сибрит был непререкаем.

— Вы покинете мои апартаменты как обычно. Потом, как можно скрытнее, отправитесь к моим детям. Скажете воспитателям, что мать немедленно требует их к себе. Если надо, воспользуйтесь властью, которую дает вам ранг первой дамы компаньонки.

— А если воспитатели будут против…

— Я просила вас не перебивать! Выкручивайтесь, как хотите, но заберите детей! Речь идет об их жизни! Но ни в коем случае не приводите их сюда, в мои апартаменты! Покиньте дворец через один из тайных выходов. Уверена, вы знаете их все. Постарайтесь убедить гвардейцев выпустить вас. Если надо, пообещайте им крупное вознаграждение. Покинув дворец, возьмите такси и отправляйтесь на площадь Артибанических Войн. Мой старший брат Мулик сейчас проездом в Венисии. Он живет в отеле Клавдия-Августа и должен сегодня навестить меня. Передадите ему детей и шифрованное послание. Голосовой декодер у него есть! Она разжала пальцы с лакированными ногтями — на ладони лежал крохотный темный рулон. Ничего не понимая, дама Алакаит внимательно разглядывала даму Сибрит. Она отчаянно пыталась уловить хоть капельку иронии или хитрости в темных глазах хозяйки. Она так часто становилась жертвой розыгрыша и шуток со стороны дамы Сибрит. Но к ее великому ужасу, белое лицо, усталое и беспокойное, оставалось неподвижным. В зрачках светились трагические огоньки.

— Вы не скажете мне, что происходит, дама моя? — спросила Алакаит. — Не связано ли это с жестокой участью ваших друзей Тиста и Марит, погибших прошлой ночью? Не связано ли это со слухами, которые ходят по поводу асмы?

— Возможно… Но большего я сказать не могу. Чем меньше вы будете знать, тем меньшей опасности подвергнетесь! Даже если ваши мыслехранители постоянно держат непроницаемый занавес… Дама Алакаит, готовы ли вы помочь мне?

Алакаит де Флель долго с болью во взгляде смотрела на даму Сибрит.

— Я сделаю все, как вы пожелаете, дама моя. Давайте ваше послание.

Дама Сибрит протянула открытую ладонь. Алакаит схватила рулон, сунула его во внутренний карман туники и исчезла через одну из дверей, ведущих в апартаменты.

Дама Сибрит со сладострастием погладила кончиками пальцев полностью раскрывшиеся лепестки офеглидов, источавших насыщенный, пьянящий аромат. В последний раз обвела взглядом ярко сверкающий сад, заглянула в приоткрытую пасть снежного медвигра, извергавшего бесконечную струю радужной воды, всмотрелась в пурпурное небо, окрашенное лучами Розового Рубина, в белоснежные улицы и стены просыпающейся Венисии, проводила глазами взлетающие в воздух после трехдневной реквизиции такси и автобусы, галиоты, лениво рассекающие пурпурные воды Тибера Августуса. Первые торговцы, прибывшие даже из самых далеких миров, раскрывали свои прилавки с разноцветными куполами. Вдоль аллей парка тянулись пальмины с пунцовыми плодами и листьями, а на оранжевой траве расправляли яркие крылья хохлатые павлины… Дама Сибрит впитала в себя всю красоту зрелища… в последний раз…

Она пересекла сад и вернулась в спальню, где еще прятались тени ее кошмара. Нажала переключатель ванны над столиком у изголовья кровати. Несколько мраморных плит повернулись и утонули в полу. Рядом с кроватью возник овальный бассейн из ароматных пород дерева. В нем яростно вскипали световые вихри — волны, которые очищали тело и снимали усталость. На украшенном фресками потолке появилось зеркало-увеличитель, в котором отражался бассейн. Оно не отражало ничего другого в спальне, поскольку было покрыто специальной амальгамой, позволявшей купальщице при желании проверить каждый квадратный сантиметр кожи.

Накидка дамы Сибрит соскользнула на пол. Прохладный воздух, коснувшийся кожи, шеи, груди, живота и ног, доставил ей невыразимое ощущение свободы тела и дыхания, и она постаралась продлить это наслаждение. Если бы дворцовая камеристка застала ее в этом виде, тут же распространился бы слух, что супруге сеньора Ранти Анга, первой даме Сиракузы, нравится пребывать в унизительном состоянии звериной наготы, нарушавшем священные нормы. Этот слух не преминет распространиться по дворцу, и тогда ею займутся инквизиторы Церкви. Но сегодня ей было наплевать на сплетни и крейцианские трибуналы. Она превратилась в Сибрит Ма-Джахи, свободную девушку-дикарку, которая сжимает бедрами влажные бока шигалина, несясь сквозь облака оранжевой пыли, или обнаженной ныряет в светлую ледяную воду горных потоков…

Она опустилась в бассейн. Зеркало на потолке отразило белое тело, волны принялись очищать пора за порой ее кожу, убирая малейшую грязь и доставляя удовольствие от тысяч едва заметных уколов. Ей еще не удалось полностью насладиться этой волновой ванной, как дверь с грохотом распахнулась и спальня наполнилась голосами и шагами.

У дамы Сибрит перехватило дыхание. Они даже не дали ей надлежащим образом подготовиться к смерти.

Она ожидала прихода коннетабля Паминкса или Менати Анга, но в комнату в сопровождении четырех мыслехранителей ворвался сеньор Ранти Анг. Его худое лицо, зажатое капюшоном белого облегана, из-под которого выбивались два серо-синих локона, было бесстрастным. Однако яростный огонь, горевший в голубых глазах, свидетельствовал, что он утерял ментальный контроль. На нем был длинный темно-синий плащ. Он подошел к краю бассейна.

— Итак, дама моя! — агрессивно начал он. — Вы призываете меня на заре по делу, не терпящему отлагательств, а сами нежитесь в ванне! Пожалуйста, немедленно оденьтесь и соблаговолите объяснить мне, о чем идет речь. Вы же знаете, что я не терплю вставать так рано!

Озадаченная дама Сибрит перегнулась через край бассейна, схватила накидку, прикрылась ею и встала.

— Прошу прощения, сеньор, — тихо произнесла она. — Но я вовсе не посылала за вами…

— Как? — взорвался Ранти Анг. Он плохо выспался, был в дурном настроении, и его ментальный контроль трещал по всем швам. — Вы осмеливаетесь утверждать, что шифрованное послание, которое я только что получил, исходит не от вас?

— Клянусь всем самым святым в мире, я не посылала вам послания, — спокойно ответила дама Сибрит. — Кто его вам вручил?

Ранти Анг бросил на супругу подозрительный злобный взгляд:

— Дама из вашего ближайшего окружения передала его одному из капитанов Пурпурной гвардии…

— Сеньор мой, послание исходило не от меня. Боюсь, вам уготовили ловушку…

Ироничная усмешка перекосила накрашенные губы Ранти Анга.

— Ловушку? Мне, сеньору Сиракузы? Вы сошли с ума, дама моя! Вы отдаете себе отчет в том, что сказали? У кого хватит наглости устраивать ловушку сеньору Сиракузы? Вы слишком скучаете, дама моя… Быть может, мне стоит разрешить вам взять любовника!..

Презрительный, ядовитый тон не обезоружил даму Сибрит. Она возразила твердым голосом:

— Кто мог устроить вам ловушку, мой сеньор?.. Те же самые лица, которые решили убить сеньоров Конфедерации Нафлина. Те же самые, которые организовали заговор против Тиста д'Арголона и его друзей…

Лицо Ранти Анга внезапно разгладилось. Слова дамы Сибрит заинтриговали и позабавили его.

— Черт возьми! Вы, случаем, не колдунья? Что вы знаете о событиях, которые имели место во дворце асма?

— Ничего определенного, мой сеньор… Но поскольку вы меня спрашиваете, могу познакомить вас с теми слухами, которые ходят в моих апартаментах. Говорят, к примеру, что сеньор Сиракузы предал законы Конфедерации, а самое главное, законы гостеприимства, организовав для сеньоров союзных миров западню, в которой их ждала смерть. Говорят, что один из сеньоров, Лист Вортлинг с Маркината, был всего лишь шестнадцатилетним юношей. Говорят также, что сеньор Сиракузы, предав старую дружбу, которая объединяла его семью с семьей Арголонов, закрыл глаза на убийство Тиста и Марит, а также других придворных, чьей единственной целью было сохранение сиракузских традиций и культуры… Говорят очень многое… Хотите, чтобы я продолжила, или этого достаточно, мой сеньор?

Она произнесла свою тираду монотонным, почти чужим голосом. В тишине раннего утра это безликое перечисление звучало надгробной речью. Черты Ранти Анга посуровели и напряглись.

— Продолжайте, дама моя! — едва слышно приказал он.

— Хорошо, мой сеньор… Говорят, что сеньор Сиракузы передал половину наследия своих предков скаиту Паминксу, а вторую половину — чужаку Спергусу. Говорят, что коннетабль предал и собирается выступить против сеньора Сиракузы, готовя ему незавидную участь… Говорят…

— Хватит! Хватит! — взорвался Ранти Анг, окончательно выйдя из себя. — Как… как вы осмеливаетесь говорить со мной в таком тоне?

Дама Сибрит выдержала яростный взгляд, вперившийся в нее. В этом ее заслуги не было: она знала, она видела все это в своем сне.

— Успокойтесь, мой сеньор, меня вовсе не охватил запоздалый приступ мужества! Мы, вы и я, люди без будущего… Вы — потому что утеряли всяческий контроль над правительством вашей планеты, а я — потому что имею несчастье быть вашей женой. Именно это прозрение позволяет мне так откровенно высказываться… Проницательность человека, у которого не осталось надежд… С тех пор как я переступила порог этого дворца, мой сеньор, для меня важным было только одно: завоевать вашу любовь, как бы смешно это вам ни казалось. Поскольку я не придворная дама, а провинциалка. Иными словами, девушка, воспитанная в культе долга. Меня соединили с вами, и для меня этот союз вылился в обязательство полюбить вас… Это может выглядеть смешным, неуместным, пустым — не знаю чем? Но это так: я хотела вас любить, и я ваша жена!.. Но вы меня бросили, вы оставили мне в удел одинокие ночи, вы публично унизили меня с этим жалким чужаком Спергусом, вы отказались от моего тела. Однако тайными уголками женской души я продолжаю надеяться на вашу любовь… Похоже, мой сеньор, настал момент нашей окончательной разлуки! До того, как мы по-настоящему узнали друг друга. Ибо, не сомневайтесь, послание было обманом для того, чтобы заставить вас прийти сюда, в мои апартаменты в полном одиночестве, выманить вас из надежного охраняемого убежища… Отдалить от личной гвардии… Вы — в смертельной опасности!

Встревоженный утверждениями дамы Сибрит, ее словами, которые она буквально отчеканила, Ранти Анг был поколеблен ее уверенностью. Он быстро обвел спальню взглядом, остановил глаза на мыслехранителях, застывших у кровати.

— Но здесь только мои мыслехранители, вы и я! — заявил он, пытаясь говорить беспечным тоном. — Что касается вашего… толкования событий, они не совсем ошибочны, но далеко не полны. Вы делаете поспешные заключения из фактов, не зная ключа к ним. Пример: то, что обычный, вульгарный язык называет предательством, является государственной необходимостью!.. У вас узкое мышление придворной сплетницы! Пожалуйста, дама моя, постарайтесь возвыситься над своим состоянием женщины и провинциалки! Вы накануне торжественного момента, когда вас коронуют императрицей вселенной! Для истории вы станете супругой первого императора постнафлинской эпохи и основательницей новой династии! Разве такая перспектива не заслуживает небольшого величия души?

Дама Сибрит перешагнула через бортик бассейна и подошла к супругу так близко, что складки ее накидки коснулись его плаща.

— Мой сеньор, к сожалению, должна вам сообщить, что вы никогда не станете императором! — медленно произнесла она с презрением и жалостью. — Неужели вы настолько ослеплены своей смешной страстью к юному осгориту? Разве вы не видите, что творится вокруг вас?

— Замолчите! — выкрикнул Ранти Анг.

Не в силах сдержаться, он влепил молодой женщине сильнейшую пощечину. Следы его пальцев отпечатались на бледной щеке дамы Сибрит, на ее ресницах повисли слезы. Она не отступила, не сделала ни малейшей попытки защититься. Он впервые дотронулся до нее.

— Замолчи, или я разведусь с тобой, грязная… девчонка! Слышишь? Разведусь! Не думай, что защищена от моего гнева тем, что ты дочь Алоиста де Ма-Джахи, друга моего отца! Я без колебаний отошлю тебя в провинцию, даже если мне придется целыми ночами убеждать муффия Церкви Крейца аннулировать наш брак! Это не составит особого труда: он у нас так и не состоялся! А если этого будет мало, я учиню самый громкий скандал во всей сиракузской истории!..

У нее дрожали губы и подбородок, но она старалась глядеть ему прямо в глаза. Щека ее приятно горела. Она поняла, что ей понравился этот приступ насилия. Как некогда ей нравился острый запах рогатых шигалинов, запах пота работников ее отца…

— Простите меня, дама моя, — смущенно пробормотал Ранти Анг. — Но вы вывели меня из себя!.. Я достаточно наслушался вас сегодня утром. Сейчас я отправлюсь, чтобы разобраться с этим посланием… Берегитесь, если солгали! Прощайте!

Он махнул своим мыслехранителям и быстрыми шагами пересек спальню.

В момент, когда он собирался переступить порог двери, в апартаменты дамы Сибрит ворвался эскадрон притивов и остановил его. Удивленный Ранти Анг отступил на шаг и наткнулся на своих мыслехранителей.

— Кто… кто разрешил вам входить сюда? Немедленно освободите дорогу!

Разъяренный сеньор Сиракузы попытался прорваться через цепь притивов, но наемники сомкнули ряды и не дали ему выйти. Дама Сибрит, наблюдавшая за происходящим, уже предвидела, как будут развиваться события. Ранти Анг бросил нерешительный взгляд назад. В апартаментах его супруги были и другие выходы, но поскольку он никогда не посещал ее, то не знал, где они расположены. Его охватила паника. Он знал, что притивы — простые исполнители. Он вдруг вспомнил слова дамы Сибрит: вы в смертельной опасности, мой сеньор… Она была права, кто-то расставил ему ловушку, кто-то постарался удалить его из крыла, где было полно тайных проходов, которые он оборудовал и закодировал, и разлучить с Пурпурной гвардией…

Синий бурнус коннетабля разорвал цепь наемников. Увидев его в спальне, Ранти Анг воскликнул:

— Господин коннетабль! Быть может, вы удосужитесь объяснить мне, что здесь происходит! Что эти наемники делают в апартаментах моей супруги…

Паминкс не ответил. Его лицо полностью скрывалось в многочисленных складках капюшона.

— Я жду ваших объяснений! — рявкнул Ранти Анг, чья самоуверенность таяла с каждой секундой.

— Мы ждем более квалифицированную персону, чем я, чтобы ответить на ваш вопрос, — ответил Паминкс. — И не пытайтесь убежать через потайные выходы: все они перекрыты.

Металлический голос коннетабля, как всегда, звучал безлико. Ранти Анг побледнел и повернулся к своим невозмутимым мыслехранителям, словно призывая их в свидетели:

— Господин коннетабль, отдаете ли вы себе отчет в том, что берете в заложники сеньора Сиракузы? В заложники!.. Немедленно прикажите этим людям, этим убийцам, чье присутствие, как я вам уже говорил, нежелательно на нашей планете, покинуть помещение! Это оскорбление не скоро сотрется из моей памяти. Будьте в этом уверены!

— Не стоит гневаться, мой сеньор, — сказал Паминкс. — Гнев нарушает контроль эмоций. На ваши законные вопросы вскоре будут даны всеобъемлющие ответы…

— Я вас увольняю! — закричал Ранти Анг — Увольняю! Моя личная гвардия знает, где я нахожусь: она явится с минуты на минуту! И поверьте, коннетабль Паминкс, вы очень долго будете жариться на огненном кресте, чтобы ощутить вкус горьких сожалений о своем проступке!

В это мгновение наемники расступились и пропустили новый отряд, состоявший в основном из полицейских в темно-синих комбинезонах и крейцианских кардиналов в пурпурных облеганах и лиловых накидках. Среди них Ранти Анг узнал кардинала Фражиуса Моланали, человека с розовым кукольным личиком, доверенного лица муффия Барофиля Двадцать Четвертого во всех делах, касающихся взаимоотношений Церкви и Государства. Он также узнал своего брата Менати, чье квадратное, массивное лицо растягивало кромку его черно-белого капюшона.

— Сеньор, мой брат, я вижу, вы в большой ярости! — саркастически бросил Менати. — Где же ваш пресловутый контроль эмоций!

— Признайтесь, есть от чего! — возразил уязвленный Ранти Анг, овладевая собой. — Все эти люди, которых вы видите здесь и с которыми, полагаю, вы заодно, мешают мне вернуться к себе!

Присутствие Менати, который обычно раздражал его, одновременно интриговало и успокаивало Ранти Анга. Он заметил, что карие глаза его брата часто останавливались на даме Сибрит, застывшей посреди спальни.

— Порицать можно только одного человека, мой сеньор, — продолжил Менати Анг. — И этот человек я… Действительно, кодированное послание исходило от меня.

Он говорил веселым шутливым тоном, словно речь шла о безобидной светской игре без особых последствий. Ранти Анг понял, что проиграл. Ценой невероятного усилия воли он сумел сдержать свой гнев и страх и спокойно возразил:

— Так мне нравится больше! Поскольку вы просили их прийти, попросите теперь уйти. Таким образом, каждый вернется к себе, и все встанет на свои места.

Кардиналы, в особенности Фражиус Моланали, восхищенно следили за словесной перебранкой братьев Анг. Они вкушали радость от реванша над сеньором Ранти, чьи нападки, оскорбления и унижения им приходилось неоднократно сносить. К тому же он безнаказанно попирал власть Церкви и публично демонстрировал нравы, которые противоречили крейцианским догмам. Час расплаты настал.

— Я вижу, что вы меня совершенно не поняли, мой сеньор, — произнес Менати. — Если я приказал этим людям помешать вам покинуть эти апартаменты, то только по той причине, что вы отсюда живым не выйдете. Сегодня я с помощью нашей святой Церкви и нашего верного коннетабля забираю то, что «персты судьбы» по ошибке вручили вам. Брат мой, ваше царствование заканчивается именно в этот момент!

Ранти Анг, как раненый зверь, огрызнулся в последний раз: — Моя Пурпурная гвардия законопослушна! Они мне верны! Вы считаете, что они позволят вам действовать по своему усмотрению? Если они узнают о вашем предательстве…

— Предательство? — оборвал его Менати Анг. — Мне кажется, что я только что слышал из ваших уст, что слово «предательство» относится к дворцовым сплетням! К женщинам! К ограниченным умам! Вы предпочли, полагаю, термин «государственной необходимости»… Без преданности своих мыслехранителей вы столь же уязвимы, как и ребенок…

Ранти Анг быстро обернулся и всмотрелся в красно-белые капюшоны своего эскорта. Он вспомнил, что забыл проверить отпечатки их лиц, когда его вытащил из постели дежурный капитан, вручивший ему послание… Так ли это важно? Все скаиты, мыслехранители или инквизиторы, друзья или враги, были под властью Паминкса…

— Если мы организовали эту небольшую мизансцену, довольно жалкую, согласен с вами, то только ради того, чтобы пощадить… чувствительность некоторых офицеров Пурпурной гвардии. Их бы шокировало, казни мы вас во сне. Нам не хотелось начинать новое царствование с пролития крови старых верных служителей нашей семьи. Предательство иногда называется предосторожностью… Видите, куда завела неосторожность Тиста д'Арголона… Видите, куда завела неосторожность вашего дражайшего… Спергуса!

Ранти Анг вздрогнул. Лицо его посерело.

— Спергус… Что вы сделали со Спергусом? — Голос его был едва слышен.

Гордость оставила его. Его предали, и он превратился в обычного униженного, отчаявшегося человека, потерявшего контроль над собой.

Фражиус Моланали не заставил себя просить, чтобы вынести приговор. От резких движений нижних челюстей затряслись его вислые щеки.

— Священный трибунал Церкви, собравшийся на исключительное заседание в ночь на двадцать второе малинуса, решил, что некто Спергус Сибар, уроженец сателлита Осгор, виновен в животной сексуальной практике, противоестественной и кощунственной. Посему Спергус Сибар приговорен к муке на медленном огненном кресте. Искупление его преступлений началось с восходом Розового Рубина, звезды первого дня. Он выставлен на публичное обозрение на площади Артибанических Войн, дабы каждый сиракузянин узнал о наказании, которое ждет любого врага божественного Слова Крейца.

За словами кардинала последовала мертвая тишина. В душе Ранти Анга лопнула последняя пружина. Он был подавлен, его голубые глаза излучали неизмеримую печаль.

— Признайтесь, что вам очень повезло, брат мой! — снова заговорил Менати Анг. — Вас защищает ваш ранг. Вы избежите ужасающей муки, которая ждет малыша-осгорита.

— Быть может, покончим поскорее! — прошептал Ранти Анг.

— Вы правы. Не стоит продолжать дольше положенного этот ужасный спектакль.

По ментальному приказу Паминкса в спальню вошел скаит в черном бурнусе. Ранти Анг с горечью вспомнил, что сам содействовал увеличению бюджетных затрат на программу развития ментальных убийц. Он профинансировал создание инструмента своей смерти. Какая важность!.. Ему казалось, что он слышит крики агонии Спергуса на огненном кресте. И нашел в себе силы повернуться к даме Сибрит:

— Прощайте, дама моя. Простите мне все оскорбления. Вы заслуживали лучшего супруга, чем я. Вы правы: я прожил слепцом… Прощайте…

По щекам дамы Сибрит текли слезы. Она не сумела заставить этого человека полюбить себя, но она на него не злилась. И улыбнулась с невероятной нежностью. Она хотела, чтобы он унес по ту сторону жизни иной образ, образ женщины, которую мог бы полюбить. Скаит в черном остановился в трех шагах от Ранти Анга.

Осклизлые холодные щупальца принялись шарить в мозгу сеньора Сиракузы. Ему казалось, что они обрывают нервные связи, соединявшие два полушария. Невероятная боль разрослась внутри его черепа. Он рухнул на пол. Его пальцы, усыпанные кольцами, заскребли по мраморным плитам, сжались, разжались. Открытые застывшие глаза, казалось, смотрели в глубину черного капюшона. Искривленный рот походил на усмешку.

— Отнесите его тело в зал крематория! — приказал Менати Анг полицейским. — Господа кардиналы, прошу вас сообщить населению через СМИ, головидение и галактическое радио новость о кончине сеньора Ранти Анга, сына Аргетти Анга. Планетного дня траура не будет. Он будет сожжен в кругу самых близких… Кардинал Моланали, вам лично поручается сообщить новость муффию Барофилю Двадцать Четвертому.

— Будет исполнено в соответствии с вашими пожеланиями, мой сеньор. — Кардинал поклонился.

И вышел в сопровождении пурпурно-фиолетовой когорты иерархов Церкви. Полицейские накрыли труп саваном и погрузили его на носилки с магнитной подвеской.

Круглый, гладкий и серый камень размерами и качеством превосходил все остальные камни пустынного бескрайнего поля.

Шари Рампулин колебался всего несколько секунд перед тем, как остановить свой выбор на нем. В самый первый раз, когда мальчуган его увидел, камень, казалось, позвал его, бросил ему вызов. Он величаво царил посреди амфанического поля, окруженный множеством камней меньшего размера, асимметричных, угловатых, шершавых. Это был величественный властелин, которому поклонялись его несовершенные подданные.

Кружевные гребни Гимлайской горной цепи рвали горизонт, в который вонзались вечно заснеженные, недосягаемые вершины. Огромные черные хищники с распростертыми крыльями, орлы, парили на едва заметных воздушных потоках, изредка издавая хриплые громкие звуки.

Ребенок, стоя на коленях перед камнем, пытался умерить свое дыхание. Он пробежал всю извилистую дорогу, которая поднималась от городка Исход к священному полю. От невероятной, почти гудящей жары горели его кожа и легкие. По лбу стекали ручьи пота, щипавшего глаза. Ручьи эти собирались в потоки, сбегавшие по обожженной груди и спине. Его бедра были обтянуты узенькой цветной повязкой. Спеша повзрослеть, он попросил мать соткать ему эту повязку, которая означала переход от детства к отрочеству, от наготы к ношению одежды. Шари чувствовал себя почти взрослым мужчиной, когда был прикрыт его срам.

Глухая тоска терзала его внутренности. Она сжимала горло всякий раз, когда он тайно проникал за священную ограду амфанического поля. Он нарушал вековые запреты своего народа. Если бы один из амфанов, жрецов с ужасающими речами и взглядами, обнаружил его среди священных камней, его бы забрали у матери и до окончательного созревания отправили в загон закононарушителей. Он не был посвященным, он не был ученым, он не изучал пророческих стансов, поглощенных водами Скалистых гор, он не имел права разговаривать с камнями.

Но ни страх, ни любовь к матери не могли заставить Шари Рампулина отказаться от частых посещений тех, кого отныне считал своими друзьями. С момента, как создатель историй Галаин Жабран рассказал однажды чудесной звездной ночью бессмертную легенду о летающих камнях, о тех далеких временах, когда каждое человеческое существо умело говорить с духом материи, Шари проникся уверенностью, что именно он станет тем счастливым избранником, который приручит и оседлает камень. Он будет первым, кто вместе с орлами воспарит над облаками, над незапятнанными вершинами Гимлаев.

Галаин Жабран был старым хромым бродягой, над которым насмехался весь Исход. Его широко открытые горящие глаза под белыми бровями звездами сверкали на темной изрытой коже лица. Когда он рассказывал свои истории, его длинные гибкие руки двигались столь же быстро, как и его язык. Его единственной аудиторией были Шари Рампулин и еще несколько детишек. Галаин Жабран клялся и обещал, что, сумей люди отыскать утерянное знание людей древних времен, Дух Материи вновь стал бы исполнять все их желания.

— Какими бы невероятными и безумными они ни были! Этот благословенный день настанет, когда чистое сердце, — он сплевывал на землю, — а не один из этих проклятых амфанов, пусть их лишат мужского достоинства и заставят есть собственное дерьмо, сумеет поднять камень на священном поле силой своей невинности… А их праздники гайала похожи на женщин с гладкой кожей и гнилым нутром!

Шари попытался представить себе, что такое гнилое нутро женщины с гладкой кожей, гнилую плоть, в которой копошатся черви, и понял, почему не любит гайала, эти церемонии равноденствия. Они проходили во время летнего и зимнего солнцестояния. В сопровождении всего народа америндов из Исхода и ближайших поселений амфаны проходили дорогой, усыпанной лепестками цветов, до священного поля, где уединялись на три дня и три ночи. Они вершили там таинственные, эзотерические ритуалы, значение которых было неведомо профанам. Но уже долгие века ни один камень не соблаговолил сменить место или даже приподняться. Это означало, что человек еще не созрел для диалога с материей.

— Это они, амфаны и их приспешники — пусть орлы насытятся их кишками! — мешают камням взлететь! — заканчивал Галаин Жабран с печальной улыбкой, а потом вставал и, хромая, удалялся.

Слова его не упали в ухо глухого.

Фантазерский дух Шари Рампулина принял легенду на свой счет и зародил в нем пламенную мечту. С тех пор он тайно тренировался. Он никому ничего не сказал: ни матери, ибо та отругала бы его за самовольство, ни друзьям, ибо те стали бы над ним насмехаться. В силу своей искренней уверенности, которая привела к тому, что он присвоил себе прерогативы ужасных амфанов, Шари прибегал к своему камню так часто, как позволяло ослабление материнской бдительности. Его прежние товарищи по играм перестали общаться с ним: они считали его одиночкой с поврежденным разумом, и это его устраивало.

Когда он наконец становился на колени перед камнем, он приветствовал его с избытком уважения и, забывая о бегущих часах — ему случалось покидать амфаническое поле с наступлением ночи, — концентрировал все свои силы на неподвижной скале. Он приказывал ей немедленно оторваться от земли и взмыть в воздух. Но, к его великому разочарованию, камень даже ни разу не задрожал. Дважды ему показалось, что тот покачнулся, заколебался. И тогда волна счастья заливала его. Но ему с горечью пришлось признавать, что он принял свое желание за реальность, что его собственная мысль, стремившаяся к цели, и уставшие глаза создавали иллюзию движения. Черно-белая птица часто садилась на вершину камня, и хотя она была в двух метрах над ним, Шари казалось, что он подмечает огоньки насмешки в круглых желтых глазах хищника.

Он возвращался в Исход подавленным и разочарованным. Матери, которая спрашивала, почему у него такое раздраженное выражение лица, он отвечал, что устал от солнца, от скуки, от злобы сверстников. Но самое удивительное для ребенка его возраста было то, что он не отказался от своих замыслов. Напротив, как только уныние проходило, он укреплялся в своем желании. Отсутствие конкретного результата придавало ему энергии и настойчивости. Его тело и душу обуревала такая страсть преуспеть, что он изгонял из себя все сомнения. Каждое утро, когда неяркие лучи солнца касались его лица и прогоняли сон, вера, дикая и могучая, охватывала его: камень взлетит сегодня, он взовьется в воздух с легкостью птицы, с невероятной грацией вонзится в стадо облаков, вечных странников, бесшумно пересекавших небесные просторы.

В этот период великой жары амфаническая школа, обязательная школа для детей Исхода и окрестных поселений, была закрыта. Это позволяло ему посвящать себя тому, что он называл личными упражнениями с камнем.

Солнце было в зените. Далекие миражи вскипали на воздушных потоках. Пустынное плато заливал свет. Шари не слышал никакого шума, ни крика животных, ни бормотания ветра в зарослях кустарника. Ему было невероятно трудно поддерживать сосредоточенность. Воля, которую он считал бунтарской и нерушимой, расплывалась и превращалась в зыбкие дымки поверхностных мыслей.

Впервые ребенок засомневался в легенде, рассказанной Галаином Жабраном. Быть может, то была сказка, которая пересекает время и которую рассказчик передает из поколения в поколение. Как и легенды об ужасной ядерной колдунье и чудовищной армии слившихся атомов. И мать частенько повторяла, что все рассказчики лжецы. Они приукрашивают, добавляют подробности, краски, новых героев, меняют декорации. Такова их профессия: плотник делает мебель из дерева, рассказчик строит прекрасную историю из пустого происшествия, застрявшего в его изобретательном мозгу. Галаин Жабран не отличался от других. Вот они каковы, эти странные взрослые люди, которые вкладывают в головы детей странные мысли.

Как несведущий дух Шари Рампулина может сдвинуть этот камень, который не под силу стронуть с места и сотне сильных мужчин? Вот уже многие века ни одному ученому амфану не удалось совершить это чудо! Ему вдруг показалось, что его бессовестно обманули. Слезы разочарования и ярости потекли по его круглым щекам, вливаясь в ручейки пота.

Задул освежающий ветерок и поднял тонкую пленку рыжей пыли, устилавшей пустынное плато. Крохотные вихри понеслись среди беспорядочно застывших камней. Нежные раскосые глаза, расширившиеся от усталости и страха, уставились на ребенка… Заблудившаяся, измученная жаждой песчаная газель… Ее копыта яростно застучали по твердой земле, и шкурка цвета выжженной почвы исчезла за камнями.

Шари подавил слезы. Он не собирался признавать себя побежденным. Он не позволит мечтам рассыпаться с такой легкостью. Он вонзил взгляд в шершавый бок камня и смотрел, пока у него не заболели глаза, пока зрение не стало зыбким и неверным, пока его не охватило головокружение. Он всей душой умолял камень оторваться от земли. Лети! Лети!.. Прошу тебя, лети… Мощь его ментального усилия привела к невероятной головной боли.

Его силы иссякли, и он калачиком свернулся на булыжниках, устилавших горячую землю. Острые, режущие кромки исцарапали его кожу, и из царапин выступили капельки крови. Ему казалось, что весь мир рушится, что под ним раскрывается черная бездонная пропасть… Его иллюзии разбились о непоколебимый, бесчувственный камень, от его мечты осталась только горечь во рту. Он не знал, сколько времени пролежал в этой позе, потерянный, сотрясаемый нервными спазмами, оказавшись добычей невероятного разочарования.

Шари не мог заставить себя вернуться в Исход. Он задыхался в границах города, ему не хватало воздуха и простора. Его мать, пытавшаяся добиться социального признания, хотела, чтобы он стал амфаном. Опорами общества, в которых Шари видел лишь скучный религиозный аспект, были сутулые плечи жрецов, хотя они ему казались лишь восковыми статуями, аскетическими и печальными. Люди со столь же сухими сердцами, как и кора кустарника. Они считали себя хранителями традиции, пророческих стансов, ритуальных песнопений, но давно уже превратились в пленников своей веры. Галаин Жабран… Почему он вложил в его голову лживые идеи? Он не имел на это права! Шари так испугался удушающей тюрьмы, к которой его предназначали, что был готов проглотить любую чушь, лишь бы избежать темницы! Он походил на глупых красноперых курин, жрущих все и вся, в том числе собственные яйца и собственных цыплят, когда их обуревает голод! Галаин Жабран, лжец, ты предал меня… Прирученный камень мог бы стать окном в бесконечность, мог бы стать абсолютным транспортом…

Ощущая тяжесть на сердце, мальчик встал, вытер лицо, вновь залитое слезами, полой набедренной повязки, убирая грязь, пыль и спекшуюся кровь. Потом с сожалением повернулся в сторону Исхода.

Возникший неизвестно откуда низкий голос внезапно прорвал тишину:

— Дитя, ты выбрал прекрасный камень! Самый красивый! А овладение красотой требует великого терпения!

Вначале ребенка охватил ужас. Страх, что его поймал амфан. Окаменев, он не решался обернуться. Потом вспомнил, что ни разу не слышал подобного голоса, невероятно сурового и невероятно нежного одновременно. Он рискнул бросить взгляд через плечо.

На соседнем камне, скрестив обнаженные ноги, сидел человек. Огромный бесформенный кусок серой ткани был обернут вокруг его талии и плеч. Длинные черные волосы обрамляли бронзовое лицо с круглыми скулами. В черных глазах вспыхивали хитрые и добрые искорки. Длинные, гибкие" пальцы расчесывали густую бороду. Он весело расхохотался при виде обескураженного мальчугана. Потом сказал:

— Дитя, совершенство не может удовлетвориться приблизительностью! Видел ли ты цветок без цвета, без запаха, без стебля, который держит его? Как тебя зовут?

Хотя Шари немного успокоился, сердце его продолжало отчаянно биться.

— Шари… Шари Рампулин… Я — сын Найоны Рампулин, мой отец умер очень давно! — выпалил он, не переводя дыхания.

— Шари! Очень красивое имя! — воскликнул человек. — Знаешь ли ты, что оно означает?.. Нет? На древнем языке Матери-Земли оно значит «Звезда, которая сверкает вдали».

Внезапная мысль поразила Шари: этот незнакомец не мог быть никем иным, как гимлайским безумцем, таинственным существом, от встречи с которым амфаны предостерегали всех детей. Они уверяли, что он демон, сын ядерной колдуньи и слившихся атомов, адский змей, чьи слова смущают дух. Словно догадавшись о мыслях ребенка, человек заявил:

— Теперь мой черед представиться: я тот, кого жрецы твоего народа презрительно называют «горным безумцем» или «демоном с разрушительным словом»! Я тот, кто вселяет безумие в сердца детей и простых духом. Я тот, кто вселяет страх… Ты боишься меня, Шари Рампулин?

Ребенок бесстрашно вскинул карие глаза и вгляделся в лицо горного безумца.

— Я тебя не боюсь! — Голос его был тверд и четок.

Шари обратил внимание, что его странный собеседник, похоже, не страдал от жары: ни малейшего следа пота на его лбу, на щеках и остальных частях тела, видимых из-под серой ткани. Улыбка человека открывала два ряда белоснежных зубов, похожих на флуоресцирующую соль, которую добывали в древних катакомбах Исхода.

— Прекрасно, Шари Рампулин, сын Найоны… Поскольку ты меня не боишься, я, быть может, смогу кое-что для тебя сделать. Например, научить разговаривать с камнями…

Мальчик забыл о привычной сдержанности. И, дрожа от надежды, воскликнул:

— Ты знаешь, как заставить их летать? Как можно им приказать?

— Я знаю, как с ними разговаривать и как уважать их собственное желание, — поправил его горный безумец. — Доверю тебе один секрет: ты добьешься своего, если научишься служить камню, а не командовать им…

Эти странные слова обескуражили Шари. Он нахмурился, и на его круглом личике появилось выражение глубокого разочарования. Что еще за секрет…

— Служить ему? Как можно служить камню? Безумец ответил вопросом на вопрос:

— Глубоко ли твое желание заставить камень взлететь?

— Конечно!

Крик ребенка был криком его сердца, его души, всего его существа.

— Сядь перед ним! Тебе будет удобнее, чем на коленях, — посоветовал ему безумец.

Покоренный могучим магнетизмом, исходившим от человека, Шари повиновался. Он послушно уселся в тени камня рядом с огромным выпуклым боком, похожим на брюхо объевшегося животного.

— Камень не сдвинется с места, пока ты будешь ему приказывать, — объяснил ему безумец, сидя на корточках на соседнем камне. — И это приказ!

Он вдруг снова расхохотался. Шари не понимал всех тонкостей юмора своего нового наставника, но предпочитал приступы его смеха монотонным сухим речам амфанов.

— Первое, что ты должен постараться сделать, — продолжил безумец, — это объединиться с душой камня. Найти тайный перекресток, где вы сольетесь в одно, когда ты станешь камнем, а он — ребенком. Затем все будет просто: ты излучаешь свое желание из глубины сердца, и камень выполняет твое желание…

Мальчик спросил себя, не насмехаются ли над ним, или к нему действительно явился горный безумец, про которого говорили амфаны. Но Шари было уютно в тени камня. Словно тот простер свое крыло хранителя над ним.

— А как сделать, чтобы стать камнем?

— Расслабившись, — ответил безумец. — Только что ты ранил его своей сосредоточенностью, превращал его во врага. Не насилуй свой дух. Твои лучшие союзники — твой возраст и твоя невинность. Воспользуйся своей невинностью, чтобы проникнуть в сердце материи. Объединись с ней, полюби ее, как ты любишь свою мать. И ты достигнешь уровня, когда камень и ребенок станут одним целым.. Хочешь попробовать?

Горный безумец замолчал и, несмотря на умоляющие взгляды ребенка, которого эти рекомендации сбивали с толку, замкнулся в невозмутимом молчании. Отчаявшись, Шари вгляделся в зернистый бок камня. Он вдруг показался ему дружеским, исполненным благосклонности, влекущим, каким никогда не был. Мальчик смотрел с таким напряжением, что глаза его зачесались и заслезились от усталости.

Он приоткрыл рот, чтобы попросить нового совета у горного безумца, но тот его не замечал, сам обратившись в камень. И ребенок машинально прикрыл усталые отяжелевшие веки. Жжение в глазах тут же исчезло. Он ощутил, как все его тело расслабилось и в душе установилось приятное и безмерное спокойствие. Какие-то посторонние мысли еще плавали на поверхности его сознания. Казалось, он забыл о камне, о горах, о пустынном плато, о вершинах Гимлаев, о жаре. Он отдался безграничному внутреннему безмолвию, едва слыша далекие шумы, шорох ветра, приглушенные крики орлов. И вскоре утерял всяческое ощущение пространства и времени.

Когда он открыл глаза, амфаническое поле тонуло в пурпурном полумраке заката. С Гимлаев дул сильный ветер, отрывая от земли длинные дорожки рыжей пыли, которые вздымались вихрями и били его в грудь и лицо. Растрепавшиеся волосы хлестали по лбу и щекам.

Удивившись, что провел столько времени в оцепенении, даже не заметив его, он перевел глаза на соседний камень. Горный безумец исчез, словно его слизнул порыв ветра.

Камень не шелохнулся, но в отличие от прошлых попыток это не вызвало раздражения Шари. Интуиция подсказывала ему, что горный безумец дал ему нужный ключ к успеху и что теперь надо настойчиво двигаться в этом направлении. Камень не взлетел, но он стал сообщником его безмолвия, Шари растворился в духе материи, и это было главным.

Сердце его кипело радостью и признательностью. Он сожалел, что не может выразить благодарность своему странному наставнику, но предчувствовал, что это было только началом долгой дружбы, что они еще встретятся. Он встал, сделал несколько движений, чтобы размять затекшие ноги, попрощался с камнем дружеской, ласковой улыбкой и двинулся в Исход.

Ему показалось, что дорога, которую он пробежал в рождающейся ночи, была короче, чем обычно. Он не заметил черно-белого орла, который парил в нескольких метрах над ним, проводив до самого входа в кратер вулкана, где был построен Исход.

Шари двинулся по главной лестнице, извивавшейся по склону и заканчивавшейся внизу широким проходом, который старики называли «Задницей Колдуньи». Внутренние стены гигантского вулкана, тянувшиеся на два километра, были испещрены многочисленными окнами и дверьми пещерных жилищ. Строения с плоскими крышами и террасами на дне кратера из серого полированного кирпича, вырубленного из затвердевшей лавы, стояли группками вокруг круглой площади, площади смертоносных песнопений.

Задница Колдуньи заканчивалась выступом, нависавшим над городом, погруженным в полумрак. Отсюда уходили боковые галереи к пещерам, а также крутые лестницы и пандусы, ведущие на дно. Внимание Шари было привлечено высокими голубоватыми языками пламени, которые взмывали над площадью. Окна пещер и строений внизу походили на черные, мертвые глазницы, ни один факел не горел в галереях и проулках.

Все жители города собрались на площади вокруг жертвенного огня публичной кары. Пламя бросало беглые отсветы на лица людей в первых рядах. Оно также освещало два красных столба, установленных в центре жертвенного круга. Он различил судорожные рывки двух человек, привязанных к столбам. Сверху они походили на желтых улиток, прибитых к кускам дерева. В четырех точках площади, соответствующих сторонам света, стояли амфаны в оранжевых тогах, тогах певцов.

Шари никогда не присутствовал на публичной казни. Движимый любопытством, он сбежал по узким ступеням лестницы, несколькими прыжками преодолел кольцевую дорогу вокруг площади и буквально взлетел по радиальной улице к центру города. И по мере приближения к площади в душе его поднималась необъяснимая тоска. Топот собственных ног, разносившийся в мрачной тишине, наполнил его страхом. Он машинально замедлил бег, заскользил вдоль серых стен, стараясь выискивать темные уголки, где уже царила ночь.

В горле разросся удушающий комок. Возникшие поначалу возбуждение и любопытство испарились. Он уже боялся зрелища, которое увидит. Он только надеялся, что найдет в толпе мать: она одна могла помочь ему справиться с ужасом.

Когда он выбежал на площадь, несколько людей, стоявших во внешних рядах, повернули к нему свои лица, освещенные умирающим пламенем. У мужчин, женщин и детей были сумрачные выражения лиц. Большинство из них было в лучших одеждах, которые надевали по праздникам и по случаю ритуальных церемоний… Но Шари видел, что люди одевались поспешно и не привели свои наряды в должный вид. Детей не успели вымыть, и на их возбужденных мордашках лежала черная грязь, а испачканные землей руки выделялись на белых рубашках и повязках. Шари показалось, что женщины смотрят на него с состраданием и жалостью. А мужчины бросали косые раздраженные взгляды, гневные и ненавидящие.

Ощущая все большее беспокойство, он обошел площадь, пытаясь отыскать мать. Над толпой пробегал легкий ропот, похожий на шорох рженйцы под порывами ветра. Крик старого амфана, закутанного в собственное достоинство и складки тоги, восстановил тишину.

Шари быстро вскарабкался на высокий потухший факел, чьи металлические кольца удерживали его в стене дома на краю площади. Ночь уже простерла свои черные ладони над кратером. Круглая пола звездного небосвода накрывала город, словно саван. Вечерний ветер раздувал огонь жертвенного костра. Наконец Шари увидел лицо матери. От удивления и ужаса он едва не сорвался со столба. По его коже побежали ледяные мурашки.

К красному столбу была привязана его мать. Ее тело прикрывал кусок грубой оранжевой ткани. Ей наспех обрили голову. А в память о ее красоте оставили лишь несколько взъерошенных прядей. Из царапин на голове стекали ручейки крови, бежавшие по лбу, щекам и подбородку. В глазах ее читался ужас, и она безуспешно пыталась вырваться из кусачих веревок, стягивающих ее запястья и щиколотки.

Мужчина на втором столбе висел спиной к нему. И хотя ему тоже обрили голову, Шари узнал его. Он всегда улыбался, когда приходил в гости к матери, и часами не спускал с нее восхищенных глаз. Когда он входил в дом Рампулинов, то дружески трепал мальчика по плечу, садился, и мать его долго беседовала и смеялась вместе с ним. Для Шари эти частые визиты были настоящим счастьем. Они означали долгие часы свободы, которые он использовал, отправляясь на амфаническое поле.

Потрясеный кошмарным зрелищам, Шари буквально окаменел на столбе. Он даже не заметил, что из глаз его катились крупные слезы. Взгляд его не отрывался от лица матери. Во рту ощущался вкус желчи.

Длинная белая борода старого амфана, стоящего между столбами, развивалась по ветру, как похоронный штандарт. Его оранжевая тога была пламенем, вырвавшимся из ада. Он дал знак рукой певцам, стоявшим на коленях, приступить к исполнению приговора. Они подняли руки ко рту и затянули низкую монотонную мелодию, прерываемую высокими нотами, от которых вздрагивали все присутствующие. Мученики на столбах забились от боли, словно внутри их тел текла расплавленная лава. Шари всем своим телом ощутил муки матери. Тихие слезы превратились в глухие рыдания.

Порывы ветра словно усиливали и разносили вокруг смертоносное песнопение амфанов. Иногда церемонии публичной казни вызывали резкие изменения погоды, которые народ считал отказом природы присоединиться к мнению людей. Старый жрец внимательно следил за небом, ибо, если буря разразится до наступления смерти осужденных, он будет обязан их помиловать, а жрец не хотел помилования. Слишком много времени прошло с тех пор, когда амфаны в последний раз использовали свое право публичной казни перед всем народом. Новое противодействие стихий могло поставить жрецов в опасное положение.

Несмотря на невыносимые мучения, распятая на столбе мать Шари нашла в себе силы выкрикнуть:

— Шари! Шари!.. Жизнь моя!.. Я знаю, что ты здесь… Послушай меня! Уходи! Уходи… Беги отсюда! Здесь все уже мертво… Я уношу тебя в своем сердце… Унеси меня в своем! Не оставайся с ними… Они уже мертвы!

— Молчи, женщина Рампулин! — завопил старый амфан. — Покайся в собственных грехах перед тем, как предстать перед своим судией, перед создателем! Песнопение смерти очистит тебя от грехов, если ты принимаешь свою участь, если ты соглашаешься на нее без протеста! Не переживай за своего сына, его передадут в благочестивые руки. Занимайся только собственной душой, она нуждается в этом!

Шари не понимал, за что жрецы наказывают его мать, самое любимое для него существо в мире. Наверное, произошла ошибка, абсурдное, трагическое недоразумение. Какое преступление она совершила, она, ангел терпеливости и нежности, у которой всегда находилось доброе слово для любого? Ему хотелось броситься к ней, освободить, защитить, уткнуть свое лицо в ее теплую грудь, бросить вызов амфанам и собравшимся жителям города. Она была чиста, невиновна и имела больше права на жизнь, чем любой из них! Но, подавленный тоской, не могущий ни двинуться, ни выдавить из себя хоть единый звук, он был вынужден пережить отвратительный спектакль, пока остальные с жадностью наслаждались муками осужденных и их конвульсиями смерти.

— Шари, любовь моя… Жизнь моя! Беги! Не дай… Отрывистые восклицания матери перешли в долгий хрип

агонии. Мужчина уже потерял сознание. Его голова упала набок. Тяжелые тучи, гонимые ветром, собирались над кратером, образуя густую завесу, стирающую звездное небо.

Оборот событий явно раздражал старого амфана. Наказание слишком затягивалось. Мужество женщины Рампулин, нарушившей священное безмолвие, понизило эффективность песнопения смерти, а небо, готовое обрушить нежданный дождь, осуждало казнь. Глаза старого амфана гневно сверкали, когда он смотрел на палачей. Было жизненно необходимо быстро усилить частоту звука, иначе больше никому не удастся поддержать традицию. Он с твердостью пообещал себе исправить положение дел.

Женщина наконец перестала биться, и глаза ее закатились. Смерть ее была делом нескольких секунд, а вода еще не пролилась из облаков. Ее обритая и окровавленная голова упала на грудь, мотаясь из стороны в сторону. Улыбка удовлетворения тронула сухие губы амфана.

Из толпы донеслись крики:

— Ребенок! Ребенок! Он убегает! Ловите его!

Старый амфан торжественно воздел иссохшие руки к небу и возвестил:

— А теперь помолитесь за две заблудшие души, которые отправились на встречу с судией! Молитесь, чтобы он даровал им свое милосердие, и подумайте об участи тех несчастных, которые преступают божеские законы! Вы, мужчины и женщины, вы, кто должен указывать путь детям, не уступайте зову плоти вне священных уз брака, не позволяйте своим чувствам управлять вами!.. Оставьте в покое этого ребенка! Вначале он будет вести себя как дикое животное, но рано или поздно голод и страх выгонят его из логова. А теперь возвращайтесь к себе! Всю ночь вам предстоит поститься в тишине, в темноте и в воздержании!

Люди разошлись, бросив последний взгляд на трупы женщины Рампулин и ее любовника. Они рассеялись по галереям и улицам. Их светлые одежды цеплялись за тьму и хлопали под порывами злобного ветра. Исход внезапно населили призраки. Первые капли дождя посыпались из низких туч. Женщины, которым нравились прекрасные любовные истории, и мужчины, чьими любовниками они были, не могли не подумать, что небо осудило амфанов.

Шари растаял в ночи, не зная, куда приведут его ноги. Образ матери, на которую обрушилось песнопение смерти, стоял у него перед глазами. У нее нашлись силы превозмочь боль и сказать ему о своей любви. Это был ее последний вызов своим мучителям. Ее пронзительный призыв звучал в его ушах: беги, уходи, они мертвы…

Он долго бежал, хотя глаза застилали слезы и капли дождя. Над ним, скрытая складками тьмы, черно-белая птица мощно била крыльями, борясь с ветром, чтобы не потерять ребенка из виду.

Шари рухнул рядом с огромным камнем на амфаническом поле. Его ноги сами привели его к нему, единственному оставшемуся другу. Лежа на булыжниках, тонувших в размокшей земле, он покорился отчаянию и дал выплакаться своей душе.

Окруженная неярким ореолом, луна робко выглянула из-за рассеивающихся туч, отразилась на мокрых скалах и в лужах черной воды. Замерзший Шари начал дрожать.

Кто-то набросил на его спину покрывало. Он подумал, что его отыскали амфаны. Он ждал ударов и скорчился. Но все оставалось спокойным, и он решил приподнять голову. Рядом с ним стоял горный безумец. Он улыбался, по его лицу стекали дождевые капли, его волосы, борода и одежды развевались на ветру. Его могучий голос пересилил рев бури и шум дождя.

— Тебе надо обрести мужество, Шари! Твоя мать пожертвовала своей жизнью ради твоего спасения!

Глаза Шари удивленно раскрылись.

— Пошли! Не стоит здесь оставаться! — добавил безумец. — Пошли в сухое место и подождем, пока небеса не успокоятся…

Он присел на корточки и помог мальчику подняться. Потом стер грязь с его лица и груди полой своей одежды, поправил на нем покрывало, чтобы уберечь от ярости ветра и дождя.

— Следуй за мной!

Они вышли за пределы амфанического поля и направились в сторону первых взгорий Гимлаев. Усталый ребенок отупело шагал, словно сомнамбула, рядом со старцем. Иногда им приходилось цепляться за выступы скал и прятаться в расщелинах, чтобы усиливающийся ветер не сдул их. Горы тряслись от раскатов грома, голубоватые вспышки рассекали тьму.

Они вскарабкались по крутой тропе, вьющейся вдоль склона плато. Буря разыгралась с неистовой силой. Порывы ветра были таковы, что Шари боялся, как бы гора не опрокинулась на них. Каскады воды свисали с едва видимых скал, походя на опасные, сверкающие кудри. Ветви карликовых сосен колотили по камням.

— Мы уже пришли! — прокричал безумец.

Тропинка выходила на почти округлое плато, защищенное с одной стороны каменной стеной. С другой стороны угадывалась пропасть.

Шари недоумевал, где на этом ровном плато, отданном во власть бушевавшего ливня, может находиться убежище. Старец нырнул в расщелину в стене. Незаметная с первого взгляда, она выводила в пещеру.

Вспышки молний едва проникали сюда, но их света хватало, чтобы Шари сумел разглядеть лежанку, низкий стол и несколько кухонных принадлежностей.

— Моя летняя резиденция, — сказал безумец. — Когда стоит жара, здесь прохладно. И тихо, когда я должен уйти в себя… Иди погрейся под одеялами. Ты дрожишь от холода.

Шари покорно двинулся к лежанке, спотыкаясь и нащупывая дорогу, улегся на матрас, набитый сухими травами. Старец снял с него промокшее покрывало и накрыл двумя толстыми шкурами, от которых шел острый прогорклый запах. Рев бури превратился в глухой отдаленный рокот.

— Ты голоден?

Отвернувшись к стене пещеры, Шари не ответил. Глаза его были открыты, но ничего не выражали. Тепло от шкур согрело его тело, но было не в силах растопить лед, сгустившийся в его сердце. Старец сел рядом с лежанкой.

— Я понимаю твои чувства, Шари, — прошептал он нежным голосом. — Ты сейчас ощущаешь лишь боль от расставания. Но поверь мне: без смерти той, кто дала тебе жизнь, ты бы разделил судьбу всех обитателей Исхода и соседних поселений. Пришли времена, когда вселенная вступила в эру разрушений, эру Кали. Твой народ не избежит печальной участи. Они извратили наследие своих предков…

Он привалился спиной к каменной стене и продолжил:

— Некоторое время тому назад Галаин Жабран рассказал тебе одну историю. Я расскажу ее тебе заново, но по-иному… Очень давно эта маленькая голубая планета называлась Землей и знавала лучшие дни. Объединившись вокруг одного провидца, который прежде всего научил людей устанавливать мир в собственной душе, некоторые земляне, которых называли уратами Абсолюта или абсуратами, добились того, чтобы все народы отказались от оружия, от идей завоевания и властвования, чтобы наилучшим образом использовать окружающую среду. За многие века были уничтожены все источники вреда: военные машины, шумные и грязные транспортные машины, промышленность, отравлявшая воздух и воду… Каждый землянин умел пользоваться внутренним безмолвием и только излучением мысли получал все, что ему было необходимо. Желания были справедливыми, и среда их удовлетворяла. Гигантские города собрали миллионы жителей, которые вновь обрели радость жизни. Каждый народ создал свою собственную культуру, и Земля превратилась в огромный цветник… Когда провидец расстался со своим бренным телом, он оставил после себя систему знаний, получившую название индисской науки. Его ближайшие ученики стали ее первыми хранителями… Но ученики поссорились между собой из-за абсурдных вопросов главенства. Они разделились на две ветви: афризиатов под предводительством Лаоме Нафлина и америндов, которых вел Бернехард Амфан. После ста лет непрерывных споров и попыток установить гегемонию одних над другими началась страшная война, которую назвали Войной Мыслей. Воины с обеих сторон использовали антру жизни для разрушения. Этот конфликт длился два века, в течение которых земляне не знали передышки и мира. Драгоценное знание, которое они собрали, обратилось против них, сея страдания и несчастья. Потом, под предводительством амфанов — так называли последователей Амфана — америнды, похоже, получили решающее преимущество после битвы на землях Оропы. История говорит, что мысли смерти обоих лагерей были так сильны, что уничтожили все следы цивилизации на Земле. Разломы земной коры поглотили города, гигантские цунами затопили континенты, вулканы извергли опустошающее пламя. Слившиеся атомы породили ядерную чуму. Но одна группа афризиатов, объединившаяся вокруг Бертелина Нафлина, одного из потомков основателя Афризии, использовала звук перемещения и смогла уйти на другие планеты, где смешалась с местным населением. На Земле осталась лишь горстка америндов, которые после долгих скитаний осели у подножия Гимлаев, а их жрецы, амфаны, теперь владели лишь обрывками индисских знаний, которые они передавали из поколения в поколение: это были песнопения смерти и смены времен года, единственной целью которых было держать остальных в неведении и страхе. Ныне они умеют делать лишь одно: уничтожать жизнь! Они разучились говорить с Материей, уже не умеют обратиться с просьбой к летающим камням…

Горный безумец помолчал, прислушиваясь к отдаленному гулу бури. Шари отгонял сон и старался держать глаза открытыми.

— Бертелин Нафлин и его товарищи рассеяли семена индисской науки по всей вселенной. Те, кто уцелел в Войне Мыслей, основали цивилизацию, где была исключена любая возможность конфликта: они основали конфедерацию, известную под названием «система Нафлина». Она была основана на принципе равновесия сил и бдительного соблюдения порядка безмолвия. Система была гарантом универсального мира, если нельзя было добиться мира индивидуального. Но этого оказалось недостаточно! Система рухнула, как и все остальные до нее… Быть может, ты помнишь об этнологах, которые явились из отдаленного мира с помощью могучих транспортных машин? Эти странные существа с зелеными лицами и глазами без зрачков обладали интеллектом с удивительными возможностями… Они получили от амфанов разрешение присутствовать на песнопениях смерти и церемониях равноденствия… Они пришли сюда за тем, чего не хватало их властелину, чтобы опрокинуть Конфедерацию и систему Нафлина: за звуком. Вернувшись к себе, они смогли развить знание звука. И теперь никто и ничто не в силах им противостоять. Даже безмолвие… Этой ночью они вернутся на Мать-Землю в сопровождении безжалостных убийц в серых формах и белых масках, чтобы уничтожить последних америндов. Чтобы с лица планеты исчезли малейшие следы, даже искаженные, индисской науки… И это только начало: их конечная цель — уничтожение всех человеческих рас… Почему? Не знаю… Вот почему твоя мать спасла тебе жизнь, Шари Рампулин! Ее жертва в нужный момент удалила тебя из Исхода. Здесь они тебя не отыщут, ты защищен от их оружия и мыслей. Завтра, когда настанет день, от старого вулкана ничего не останется, как не останется ничего от америндской цивилизации и от древней Земли… Длинная страница истории будет перевернута… И быть может, тебе, Шари, сыну Найоны, придется написать, если тебе хватит воли и желания, новую прекрасную страницу. Вместе с теми людьми со звезд, которые, быть может, присоединятся к тебе, если таковыми будут их желание и воля… Вселенная готовится к долгой зиме. Люди утомили Материю, и жизнь уйдет под землю, чтобы почерпнуть там новые силы. Жестокая борьба разгорится между человечествами со звезд и существами, пришедшими с окраин вселенной, которые хотят завоевать все пространство… Быть может, Шари Рампулин, ты станешь одним из новых богов человечества… или одним из демонов… если пожелаешь…

Мальчик уже не слушал. Сон сморил его. Он несколько раз едва не прервал горного безумца вопросами, готовыми сорваться с его уст — откуда он все это знает и какова доля истины в этом рассказе, похожем на легенду, но ему не хватило мужества. В конце концов, сраженный усталостью и печалью, убаюканный тихим мелодичным голосом, разомлев под теплыми шкурами, он заснул, и слезы его просохли.

Горный безумец с улыбкой смотрел на ребенка. Он обращался с речами к себе, а не к нему. Долгожданный момент наступил. Ради этого он готовил себя долгими годами одиночества в Гимлаях, беседуя со скалами, деревьями, животными, живой и чистой водой источников, с растениями… Похоже, нужный момент наступил. Он не мог действовать напрямую, он был лишь передаточными звеном, эфемерным мостиком, бессмертным, затерявшимся меж двух миров. Его роль была — воссоединить цепь и вернуть человечество на путь возрождения.

Он уже не помнил, сколько времени жил на Матери-Земле. Годы, века, вечность… велика важность? Он был вооружен бесконечным терпением, время для него было абстрактным понятием, абсурдным уравнением. Доисторические времена, античные Греция и Рим, Война Мыслей… Ему казалось, что он пережил все это и продолжает переживать…

Он остановил свой выбор на ребенке, потому что знал, что найдет его на амфаническом поле. И этот ребенок пришел. Он следил за его неумелыми попытками поднять огромный камень в обличье орла, песчаной газели или бабочки — какая важность? Любые формы годны для эксперимента. Он оценил мужество этого маленького человечка, сумевшего преодолеть вековой запрет, впечатанный в личное и коллективное сознание. Ему понравилось его упорство, которое не было поколеблено многочисленными неудачными попытками, оно было плодом глубокого стремления, а не капризом.

(Перевод только приблизительно передает частоту тональных изменений текста, главного элемента маркинатской лирической поэзии Сагения — одна из разновидностей гигантского мака.

Примечание переводчика, Мессаудина Джу-Пьета)

Некоторые эрудиты видят в этой легенде подтверждение существования злымонов (Злыдень-Мон), морских млекопитающих, живущих в океане Альбарских Фей. Другие находят некоторую аналогию с легендой речевой традиции има садумба с планеты Двусезонье. (Примечание Мессаудина Джу-Пьета)

Хотя он проснулся необычайно рано, даже раньше Станисласа Нолустрита, который всегда вставал за три часа до него, голова Тиксу была совершенно светлой.

Он застрял на Маркинате, пробыв на планете уже четверо суток. Встревоженный новым призывом Афикит, он вышел из дома пастуха, прикрыв голые плечи шерстяным одеялом, и уселся на камень. Ночной холод щипал кожу. Тонкий золотистый серп Песчаного Ветра, последней луны Маркината, бросал оранжевые отсветы на темно-синее, безоблачное небо, усыпанное звездами.

Мирная тишина окутывала Загривок Маркизы, отбрасывающий огромную тень на предгорья. Дуптинат был погружен в бездну мрака, в котором сверкали отдельные яркие огни.

Антра внезапно всплыла на поверхность. Душа Тиксу жадно слилась с ней, словно звук жизни вдруг стал ему необходим. Оранжанин опасался появления зависимости, но интуитивно ощущал, что нуждается в очистительном воздействии звука.

Он вновь пережил несколько мгновений из раннего детства. Услышал приглушенный голос матери, рассказывающей об отце, которого он не знал. Она нежно обнимала его, прятала его голову на своей груди. Ее длинные волосы цвета янтаря щекотали его круглые щеки. Он вместе с ней бродил по оживленным улицам Фосиля. С восхищением смотрел на прилавки с разноцветными игрушками. Мать купила ему электронную головоломку, которая долгое время занимала его. Они сидели рядом на скамейке в одном из парков города. Его коротенькие беспокойные ножки висели в пустоте. Он болтал ими, а она смеялась, легонько шлепала его по бедрам и посматривала на него, глядя, как он ест мороженое, такое сладкое, что оно даже вызывало тошноту. Мать казалась ему далекой, но прекрасной и желанной. Его вдруг охватил стыд за подобное желание, ибо он понял, что оно не было чувством ребенка. Он разозлился на отца-призрака, труса, удравшего в опасную и колдовскую страну, которую называли Смертью.

Вечером мать отвела его к дяде, а сама на такси отправилась навестить подругу в соседнем городе Вирсавия. Ночью тетя бесцеремонно разбудила его. Шесть Звезд сверкали необычным красным светом, словно источали небесную кровь. Тиксу подвели к кровати, на которой лежала его мать со скрещенными на груди руками. Она не двигалась и не дышала. Ничего не понимая, он глядел на ее белое, спокойное лицо в ореоле янтарных волос. Она оставила его в одиночестве в мире живых. Ему сказали, что такси разбилось, а она отправилась на встречу с отцом в волшебное королевство Смерти. Он спросил, что такого притягательного в этой стране, чтобы бросить его, мальчугана, здесь, ведь она всегда повторяла, что любила сына больше всего на свете и не хотела с ним расставаться. Мать, как и другие, солгала ему. Он плакал, не понимая, почему из его покрасневших глаз льются слезы, но горячие ручейки на щеках согревали и приносили облечение. Тетя прижала его к груди, как когда-то мать, но он ощутил холод в ее безразличном жесте, больше похожем на карикатуру любви…

Гаркот-эксперт медленно откинул капюшон пурпурного бурнуса на плечи и внимательно вгляделся в свое лицо, отражавшееся в овальном водозеркале, возвышавшемся посреди бассейна из красного ароматного камня.

Он увидел серо-зеленую кожу, невыносимо шершавую по сравнению с гладкой, шелковистой кожей людей. Эта отвратительная кожа обтягивала неправильный череп с множеством шишек и провалов, напоминая собой выжженные провинции Осгора. Его черно-серые глаза навыкате вызывали невероятное отвращение у людей, особенно женщин, чья чувственность не могла примириться с полным отсутствием выражения в них.

Гаркот не принадлежал ни к одному, ни к другому полу и не был рожден в союзе мужчины и женщины. Он был скаитом, спорой Гипонероса, которая развивалась в матрияном чане. Он был создан властителями Гипонероса и послан в составе еще десяти тысяч карикатур на человека в миры, где обитали люди. Один из тех, кто был частью тайного плана завоевания миров Млечного Пути. Этапы этого плана были известны только Паминксу, скаиту из высших эшелонов власти.

Гаркот не должен был испытывать никаких личных чувств — признательности, зависти, гнева. Его уделом было подчинение коллективным импульсам Гипонероархата, конгломерата спор-прародителей, поступавшим к Паминксу, главному резиденту. А Гаркот страдал, что его физический облик вызывал отвращение, отделяя от остальных неодолимой бездной. Конечно, он ни разу не поделился своими ощущениями с матричными братьями, которых совершенно не волновали подобные состояния души. К тому же они не обладали душой в человеческом понимании этого слова. Он переживал свои страдания, иногда становившиеся настоящей пыткой, в глубинах своего бездушного безмолвия.

Быть может, его мозговые цепи имели дефекты? Обычный скаит немедленно известил бы Паминкса, и тот немедленно отослал бы покаявшегося на Гипонерос: его физическое тело было бы растворено, чтобы извлечь жизненную спору, изучить ее и поместить в другую материальную оболочку или отправить в конгломерат Гипонероса.

Чудовищный облик Гаркота — чудовищный по меркам людей — мешал ему: поверхностное общество Сиракузы никак не хотело признавать его достоинств. А это желание признания личных заслуг свидетельствовало, что он был спорой нетипичной, экстравагантной, неподконтрольной, но какое это имело значение! Он, скаит, хотел, чтобы люди, без всякого стыда опускавшиеся до унизительных просьб защитить их мозг или проникнуть в чужой, приглашали его для участия в своих фривольных играх… Иначе месть его (месть тоже не входила в характеристики скаитов) будет ужасной!

Ибо те же самые люди, которые так его презирали, должны были бояться его как огня. Они не знали, что он вышел из матричных чанов с ментальными способностями, далеко превосходившими способности средних скаитов. Он был любимым учеником Паминкса: именно его выбрал коннетабль для первых опытов в области ментальной смерти, для казни сеньора Ранти Анга, именно его возвел в ранг эксперта и торжественно вручил ему пурпурный бурнус. Люди не подозревали о его истинной силе, сталкиваясь с ним в бесконечных коридорах нового императорского дворца, когда он прятал свою голову от чужих взглядов под просторным капюшоном бурнуса.

Придворные с их глупым тщеславием не подозревали, что он способен спокойно рыться в их птичьих мозгах, что он с невероятной легкостью преодолевал тонкий барьер защиты, создаваемый мыслехранителями, не отстававшими от них ни на шаг. А обосновавшись в их мыслях, мог с помощью малейшего импульса убить любого. Людишки, не сознающие, что над их головой ежесекундно висит топор палача, продолжали хвастаться и чирикать в своих роскошных одеяниях, достойных птичьего двора.

Гаркота не удовлетворяло простое осознание, что он оказался спорой, наделенной необычным даром. Большую часть свободного времени, времени, которое не было посвящено исполнению плана, он без устали исследовал глубины собственного менталитета, пытаясь добраться до неведомых границ, о которых другие думали со страхом. Он создал новые телепатические волны на такой высокой частоте, что они, не оставляя следов, проходили через тончайшие сети его соплеменников-мыслехранителей (защита мысли была плодом гениального прозрения Гипонероархата с целью создания зависимости от скаитов и ослабления психического потенциала человека). Гаркот без всякого смущения — смущение тоже не входило в характеристики скаитов — обследовал головы придворных, ставших живым полем для его экспериментов.

Высшие чиновники двора Венисии, считавшие себя защищенными от любого нежелательного проникновения в их мысли, даже не подозревали, что Гаркот время от времени наносил им тайные визиты. Он наслаждался тем, что знал все их тайны, исследовал их скрытую, отвратительную сторону души, в существовании которой они никогда бы не признались. Он знал практически все, что знать о них другим не полагалось.

Безусловно, тайные действия Гаркота были бесспорным нарушением кодекса чести Защиты, но кодекс, также созданный по импульсу спор-прародителей, был обманом, идеей, призванной успокоить людей. Честь была фиктивным критерием, абстрактным понятием, с которым не стоило считаться.

Его страстью было изучение запутанных лабиринтов человеческого духа, удивительно сложного комплекса, позволявшего каждому публично, а иногда и в частной встрече демонстрировать остальным тщательно выбранные стороны своего облика. Людские способности превосходили способности любых других существ вселенной, но люди предпочитали удовлетворять только свои чувства, грубо возбуждая их и тем самым сбивая самих себя с истинного пути самопознания. Они не использовали даже сотой доли своего потенциала, и для спор-прародителей было пустяковым делом понижать его до тех пор, пока тот совсем не исчезнет. Скаитов насчитывалось всего десять тысяч, но они уже властвовали на большей части Млечного Пути. Гаркот точно не знал, какую цель преследуют споры-прародители, но полагал, что они ставят своего резидента на каждой обитаемой планете и продолжают стратегию матричной экспансии. Теперь, имея собственное, эгоцентричное ощущение положения дел, он спрашивал себя, какое место займет в этой фазе плана. Ему не хотелось присоединяться к ветеранам, которые уже сыграли свою роль и вернулись в конгломерат, где слились со спорами одного из управляющих комплексов. Он настойчиво искал решение, которое позволило бы ему оборвать пуповину, связывающую с Гипонероархатом, ибо отныне хотел существовать только ради себя.

Безумный порыв толкнул его на взламывание мозга приближенных Менати Анга в присутствии Паминкса, скаита из высшего эшелона, который оказался не в силах перехватить его проникающие волны. Опьяненный успехом, Гаркот решил, что отныне ничто не может помешать его восхождению, что вскоре ему будет принадлежать вся вселенная. С этого мгновения ни одно препятствие не казалось ему неодолимым.

Как и в тот вечер, когда его вызвали к императору для уточнения мелких деталей по поводу ментальной казни одного крупного придворного. Он нагло проник в мозг суверена, неприступность которого защищали четыре тщательно отобранных мыслехранителя. Это был вызов и людям, и скаитам. Гаркот не считал себя принадлежащим ни к тем, ни к другим. Он был мутантом, первым звеном нового вида. С извращенной, сладострастной медлительностью эксперт проскользнул в мысли императора, а бело-красные бурнусы матричных собратьев даже не шелохнулись. Они не проявили небрежности, они просто отстали от него в развитии, не были приспособлены к новым условиям. Не шелохнулся и синий бурнус Паминкса, который также присутствовал на беседе.

Гаркот, незаметный исследователь, продолжавший вести банальный поверхностный разговор, открыл в мозгу суверена удивительные вещи… Настолько удивительные, что их публичное обнародование могло бы вызвать серьезную перетряску внутри двора… Прежде всего в мыслях сеньора присутствовало тело дамы Сибрит, вдовы Ранти (насмешка судьбы — казнил его Гаркот). Дама Сибрит настолько околдовала императора, что желание обладать ею, странное сексуальное желание, которого скаиты не знают и не понимают, превратилось в невроз, в навязчивую идею. Этот суверен, иллюзорный властитель миров, полностью зависел от белокожего женского тела. Он яростно мечтал обладать дамой Сибрит, при условии, что та разделит с ним его страсть, что ее не придется брать силой или под угрозой. Менати тщательно скрывал свою яростную, животную любовь, используя ментальный контроль, но чувство постоянно прорывалось на поверхность сознания, словно расплавленная лава вулкана. Гаркота поразила эта гигантская брешь в броне императора. И он решил подумать над тем, как ее использовать. Он сравнил свои страдания с тайными страданиями Менати, которого безжалостно отталкивала та, которую он пытался покорить. Как и Гаркот, Менати Анг испытывал желание быть признанным той, кто упорно отвергала его.

Вторая по важности озабоченность Анга — коннетабль Паминкс. Император осознанно ограничивал свой психический потенциал в присутствии Паминкса, не доверяя ему. И это недоверие граничило с паранойей: ведущая роль Паминкса в падении Конфедерации Нафлина усилила положение коннетабля в новой империи. Менати опасался, что Паминкс выступит против него, как в свое время выступил против его брата Ранти. Этот страх заставлял его втайне искать средства избавиться от коннетабля, ставшего обузой и нежелательным союзником. Пока Менати Анг не мог ничего предпринять против Паминкса, поскольку последний немедленно обнаружил бы любые попытки своей нейтрализации. Император стал заложником скаитов, как и предусматривалось пятым этапом плана Гипонероархата.

— Мы закончили, но вы можете остаться, Гаркот, — произнес император.

Эксперт превратился в заинтересованного зрителя, могущего проникнуть под оболочку каждого просителя в бесконечном шествии придворных. Люди вымаливали встречу у императора с единой и смешной целью — упрочить свое положение в глазах остальных. Гаркоту доставляло удовольствие вскрывать их истинные чувства к императору, корыстные желания, злобу, ненависть, тщеславие и извращенность, основанные на грубом расчете. Их мысли разъяренными змеями извивались позади улыбающихся и гримасничающих масок, за завесой льстивого, угодливого поведения, ведь барьеры, возведенные мыслехранителями, внушали им спокойствие. Император знал цену своему претенциозному, глупому и смешному окружению, но умело скрывал презрение за медоточивыми дипломатичными улыбками. Это и есть эго, решил Гаркот, иными словами, манера вращаться в среде, пытаясь извлечь из нее как можно больше преимуществ только ради собственной выгоды.

Ему повезло стать привилегированным свидетелем еженедельного визита вежливости муффия Барофиля Двадцать Четвертого, Непогрешимого Пастыря Церкви Крейца. Триличие старика околдовало его: на крохотном личике, угловатом и костлявом, зажатом капюшоном белого облегана, была постоянная лицемерная маска смирения. Гаркот прорывался через многочисленные ментальные барьеры, переходил от одного собеседника к другому и наблюдал за борьбой, раздирающей светскую и духовную власти империи. Каждый боролся за свою сферу влияния. Муффий точно знал, что Менати Анг и коннетабль нуждались в мощной структуре, где властвовал он, ревниво пресекая все посягательства на свои прерогативы, и пользовался любой возможностью навязать свои условия, безмерные и тиранические. Муффий, главная пешка на поле Ангов, был лишен даже намека на угрызения совести и не стеснялся в выборе средств ради достижения сугубо личных целей. Это чудовище политической интриги владело совершенным искусством обмана, прикрывалось тончайшей тканью святости, собирало для Церкви имущество и блага, закладывало основы своей будущей канонизации, но при этом тонуло в гнуснейшем разврате. Гаркот был покорен виртуозными действиями церковного главы, который умело обманывал всех и вся, в том числе и Паминкса. Его показная скромность, умилительный фальцет, хилое тело, маленькие глазки, темные и сверкающие, показное желание заботиться только о благе Церкви — таким было его одеяние, так выглядел его щит. Цель — оставить в памяти поколений образ благодетеля. Хотя на самом деле им двигали стремление к безграничной власти и удовлетворение низменных страстей…

Голый Тиксу очнулся глубоко под водой, ледяной и сильно соленой. Несмотря на недомогание, сильнейшую головную боль и ощущение, что находится вне тела, он рефлекторно заработал руками и ногами, чтобы выбраться на поверхность и глотнуть воздуха, притока которого настоятельно требовали легкие.

В глазах висела красная завеса. Ему казалось, что грудь вот-вот лопнет от давления на нее. Он уже решил, что никогда не выплывет на поверхность, что утонет, что эта нескончаемая масса воды станет его анонимной могилой. Почти потеряв сознание, он все же вырвался на поверхность, жадно начал глотать воздух, пропитанный соленой пеной, не переставая беспорядочно барахтаться среди подвижных дюн.

Старенький деремат Жеофо забросил его в самый центр океана, покрывавшего девять десятых поверхности планеты. Он не располагал никакими вехами для ориентации в серой безбрежности волн и в небе над собой, затянутом черными низкими тучами, которые закрывали звезды. Он не знал, на каком расстоянии находится континент Альбар. До него вполне могло быть несколько тысяч километров.

Он поплыл наудачу, чтобы восстановить кровообращение в начинающих окостеневать конечностях. И все время сплевывал соленую воду, попадавшую в рот от мечущихся высоких волн. Времени привести в порядок мысли не было. Прежде всего надо было выжить в этой водной пустыне, и он направил всю свою энергию на достижение этой цели. Но его отчаянные усилия были тщетными.

Он боролся до наступления ночи. Прошел все этапы отчаяния, когда желание бросить все становилось почти неодолимым. Эта мрачная и неравная борьба с океаном выглядела абсурдной. Вымотанное тело нещадно болело и требовало капитуляции, отказа от борьбы. Оно хотело вкусить покоя. Глубины звали его, и зов их был могучим, волны и ветер звучали в унисон, словно обещая освобождение, словно убаюкивая завораживающей песней легендарных сирен. Но невероятный инстинкт выживания брал верх над безволием и заставлял продолжать борьбу. Ему казалось, что он слышит слова Нолустрита, пастуха с Марки-ната: вы должны доказать, что обладаете великой волей к жизни… Великой волей к жизни… Каждое движение отяжелевших рук и ног было мукой, но образ Афикит каждый раз помогал отодвинуть фатальный исход. Ему казалось, что он ворочает воду тоннами, что холод и соль разъедают кожу, которая нещадно чесалась… Он не раз спрашивал себя, как ему удастся все это выдержать.

Ночь постепенно накрыла просторы вод своим темным одеялом. Поднялся сильный ревущий ветер и хищником заскользил в провалах между водяными валами. Они вздымались, походя на головы огромных разъяренных змей, и с ревом разбивались, окутывая его фонтанами пены. Замерзший Тиксу, который дышал скорее водой, чем воздухом, решил, что пробил его последний час. И в момент краткого прозрения призвал на помощь антру. Он уже знал, что динамическая сила звука жизни наполняла его энергией каждый раз, когда требовалось, особенно в периоды уныния. Благодаря антре, ему, посредственному пловцу, бедному смертному, удалось не утонуть, не умереть от переохлаждения. Тиксу этого не заметил, но звук с самого начала работал на полную мощность, пока его безграничная мощь не натолкнулась на стены узкой тюрьмы менталитета оранжанина.

И тогда, деморализованный этим открытием, он решил отказаться от борьбы, уступить колдовскому зову океанских глубин. С невероятным облегчением перестал работать руками и ногами, потерявшими чувствительность от холодных объятий воды. И позволил телу вертикально погрузиться в безмолвное, ледяное чрево океана. Ему никогда не увидеть Афикит, он не познакомится с ней близко, она будет жить без него… Вода была умиротворяющей, как заботливая мать… как обещание счастья, быть может… Сколько времени он, как камень, погружался в его бездонную пасть? Он не знал. Время потеряло свое значение… Все потеряло значение…

И вдруг его подхватил гигантский вихрь. Его ноги натолкнулись на что-то твердое и подвижное. Оранжанин еще не успел понять, что с ним происходит, как его понесло вверх к поверхности океана. Теряя сознание, он ощутил у плеча что-то эластичное, вслепую вскинул руку и ухватился за выступ, напоминающий хрящевой нарост. Давление несущейся навстречу воды заставило разжать руку, но он тут же поймал второй нарост и крепко вцепился в него. У него возникло неясное ощущение, что он попал на подвижный кусок сущи, который поднимался наверх. Тиксу не хватало воздуха. Его ноздри, рот, глотку заливала вода.

Неожиданно для себя он оказался на поверхности океана. Подвижная твердь под ним застыла. Тиксу, который скорчился, охватив нарост, обдавали потоки воды. Он кашлял и отплевывался, пытаясь восстановить дыхание.

Он был не на суше, а лежал на черном сверкающем загривке гигантского морского чудища. На толстой коже виднелось множество круглых отверстий, из которых вырывались фонтаны воды. Над огромным лбом торчал ряд белых острых бивней, разрезавших воду, которая мощными потоками бурлила по обе стороны его плоской головы. На вздутых боках виднелись феноменально большие прозрачные плавники, ударявшие по воде и вздымавшие титанические валы, которые разлетались на мириады недолговечных брызг. Длинный раздвоенный хвост то исчезал, то появлялся среди подвижных водных стен.

Чудовище оставалось на поверхности и неслось вперед, оставляя за собой ровный след, который не сразу стирали разбушевавшееся море и яростный ветер. Лежа на спине животного и не выпуская крепкого эластичного нароста, Тиксу постепенно собрался с силами, хотя на него иногда обрушивались волны. Кожа его превратилась в зудящий панцирь, покрытый ледышками и солью. Ему никак не удавалось согреться. Чудовище ушло от бури и оказалось в зоне затишья, где ревущий ветер превратился в бриз, а волны перестали заливать спину, тихо хлопая по огромным бокам.

Дрожащий, убаюканный качкой, измотанный усталостью Тиксу даже не спросил себя, почему и как это чудовище вырвало его из объятий бури. Он вытянулся на черной коже и уснул. Он несколько раз внезапно просыпался и видел через залепленные солью ресницы, что животное спокойно продолжает свой путь. Бивни рассекали ночь и спокойное море, как нос корабля. Оранжанин долгое время пробыл между сном и реальностью, между небом и водой, потом снова заснул.

Кусачий ночной холод снова вырвал его из неспокойного сна. Он сжался в комок, пытаясь удержать малейшие частицы тепла, но шею, плечи, спину, ягодицы и ноги обдувал холодный ветер. Он обсох, но соль разъедала кожу, и она сильно чесалась. В нее вонзались крохотные жала, проникая в каждую пору и в волосы.

Словно догадавшись о муках человека, которого животное несло на себе, оно исторгло из спинных отверстий фонтаны дымящейся жидкости. Вязкий теплый дождь окатил Тиксу, накрыв его плотным эластичным одеялом, мягким панцирем, который отделил его от холодного воздуха.

Плотная тишина, царившая в абсолютно темной келье Филпа Асмусса, была нарушена негромким позвякиванием ключей. Огромные каменные блоки стен делали здания совершенно непроницаемыми для звука. Дверь со скрипом распахнулась, и внутрь кельи ворвался резкий свет, ослепивший воина.

В проеме возникла фигура рыцаря Шуда Аль Баха, эконома и духовника Филпа. Черты его осунувшегося, напряженного лица говорили об усталости, накопившейся за две бессонные ночи, которые он провел в бдении по соседству со своим крестником, помогая ему перенести предрыцарскую медитацию. Его обычно живые, зеленые глаза были затянуты сероватой пеленой. На нем была серая сутана вместо традиционной зеленой, которую обычно носили сотрудники интендантства.

С момента, как была заперта его келья и наглухо ставнями закрыта отдушина, Филп потерял всякое понятие о времени. Чтобы никакие посторонние раздражители не могли вернуть будущего рыцаря к земным, чувственным реалиям, его отделяли от среды, погружая в полную тишину и мрак. Эти трое суток он должен был оставаться наедине с самим собой, чтобы погрузиться в озеро Кси. Остаться лицом к лицу со своей совестью. Он не имел права поглощать какую-либо пищу, ни твердую, ни жидкую, должен был оставаться все время в позе медитации и не давать себе возможности заснуть. Это продолжительное, утомительное бодрствование было испытанием, предназначенным для того, чтобы кандидат смог оценить свое искреннее и глубокое желание вступить в ряды рыцарей. Очень старые рыцари, в чьих рассказах было невозможно отличить правду от вымысла, утверждали, что раньше, в героические времена, эта медитация продолжалась не трое суток, а все тридцать, и если помыслы воина-кандидата не были чистыми, а его решимость — не абсолютной, он мог встретить свою смерть.

Когда его ментор Шуд Аль Бах в сопровождении стража, посланного директорией, приступил к официальному закрытию дверей кельи, произнеся обычное напутствие, Филп нетороплива занял позу медитации и спокойно принялся освобождать мозг от посторонних мыслей, ставших острыми и почти ощутимыми в полной визуальной и слуховой изоляции…

Здесь он следовал советам своего духовника:

— Не удерживайте свои мысли. У реки ваших мыслей есть исток — озеро Кси. Ваша собственная энергия, ваша собственная Истина. Она проявится сама, за ней не надо гоняться. А главное — безжалостно гоните сон. Если заснете, можете пройти мимо озарения. Ничего не бойтесь и забудьте о тоске. Ваш дух сам сообщит, достойны ли вы рыцарства, в чем я абсолютно уверен…

Вначале течение увлекло его к Афикит. Он понял, что ее отсутствие будет самым трудным испытанием за эти трое суток. Он стремится увидеть ее. Когда она оправится от болезни, он укроет ее своей серой сутаной рыцаря, которую считает достойной девушки. Лицо молодой женщины практически не покидает его, всплывает в момент, когда он ощущает хоть малейшее разочарование, начинает уставать или поддается сомнениям. Это сомнение постепенно, после первого успокоения духа, начинает колоть его своими отравленными остриями, подрывает расшатанные опоры веры, которую он поспешно воссоздал во время беседы с мудрецами директории и Плейсом Хартигом. Это сомнение приобретает черты и голос рыцаря Лоншу Па, изгоя, отщепенца, чьи сладкие, ранящие слова всплывают на поверхность памяти — их не стереть, они жгут, ибо пропитаны ядовитым духом истины, истины, отличающейся от той, которую громогласно провозглашают руководители монастыря.

И чем дольше и медленнее течет время, тем труднее Филпу отогнать образ Лоншу Па. Даже мертвый рыцарь изгнанник остается упорным хищником, пожирающим его сердце и внутренности. Он чувствует, что его душу поглощает душа компаньона по миссии на Красной Точке. Как крохотный грызун, попавший в когти хищника, он пытается вырваться, борется до самого конца, но вынужден согласиться с очевидным: усилия воина не могут подавить влечения к изгою с его суровым обаянием И в этот особый момент, когда решается его будущее, он не может укрыться за привычной оболочкой веры, защититься от всепроникающего сомнения. Это обнажение самых интимных мыслей вызывает в нем невероятное чувство страха. Он отдаляет срок принятия решения, вспоминает Афикит, свое детство, свою семью, долгий путь, который привел его из сбарайских джунглей сюда, в эту темную келью, пропахшую солью и йодом.

Но постоянное бегство от очевидности только усиливает, укрепляет сомнения. Слова Лоншу Па находятся ближе всего к исходной чистоте учения, которое излагалось махди начальных времен. Орден постепенно извратил его, и угроза конфликта, нависшая над ним, есть только следствие этой утери знания.

Все его тело страдает от осознания очевидности. Он ощущает безмолвный вопль души, как отказ от клятвы, данной четырем мудрецам директории, как оскорбление, брошенное в лицо своему невидимому предводителю, махди Секораму, о чьей просвещенной улыбке он молит, ибо она может стать лучом света, поддержкой в том мрачном туннеле, по которому он движется. Он пытается слиться с древней традицией махди, чьи лица видел на потолке зала аудиенций директории. Но мольба его остается тщетной, ни один дружеский голос не помогает ему сломить одиночество и страдания. Он сожалеет о трусости, которую проявил, пытаясь найти вход в склеп архивов, он проклинает собственную слабость, не позволившую получить доступ к древнему знанию. Он восхищается мужеством Лоншу Па, который не побоялся бросить вызов всесильной коллегиальной иерархии, а главное, запретам своего сознания. Он, Филп Ас-мусса, потомок знатной и гордой семьи, был жестоким образом раз и навсегда разлучен с родными в самый решающий момент. Быть может, поэтому ему не хватает смелости и он считает себя недостойным звания рыцаря.

Постепенно его измученный дух начинает воспринимать Лоншу Па как маяк. Он никогда не думал, что последнее испытание, испытание, к которому он рвался всей душой с того мгновения, как стал учеником, окажется столь выматывающим. Кардинальная смена ценностей, обрушение идеалогического здания, отсутствие твердости в убеждениях, в вере — разве не клялся он с ложной самоуверенностью перед мудрецами директории и Плейсом Хартигом, что отныне твердо вступает на путь рыцарства, с которого никогда не свернет? — все это свидетельствует, что ему нет места в Ордене абсуратов.

Как и рыцарь-изгнанник, он приходит к убеждению, что Орден идет к катастрофе на материальном поле, вдали от цитадели безмолвия… Предчувствие неминуемого краха леденит кровь, сводит судорогой внутренности. Его вера в превосходство рыцарей тает, исчезает, а воспоминание о победе в дуэли с противником в зеленом бурнусе на Красной Точке перестает служить утешением. Напротив, он вспоминает о странной горечи, которую ощутил в момент победного исхода сражения. Ему кажется, что он стал невольным орудием махинации, предназначенной для того, чтобы ввести Орден в заблуждение. Сердце его сжимается, во рту пересыхает, из глаз текут слезы, и только образ Афикит не позволяет погрузиться в бездну отчаяния. Эта напряженная болезненная борьба внутри его существа мучает так, что он забывает о голоде, жажде, усталости.

«Истина явится сама. Ваше озеро Кси… »

Неужели это и есть озарение истины? В его душе укореняется уверенность, что Орден, принадлежать к которому он стремился всей душой и всем сердцем, превратился в пустую оболочку, которой управляет мелочная и состарившаяся администрация, использующая учение в корыстных интересах. Откуда возникло это сомнение, которое, разрастаясь, заставляет иначе относиться даже к махди?

Он ожидает чудесного явления иной истины, истины, совпадающей с идеалом рыцарства, созданным Нафлином, основателем учения. Истины, которая бальзамом прольется на его истерзанный дух. Но нет ничего иного, кроме предчувствия скорого уничтожения института, просуществовавшего несколько тысячелетий. И пока безумие не охватило его, Филп режет по живому, принимает трудное, полное тяжелых последствий решение — отказаться от рыцарской сутаны. Ибо после безжалостного опроса своей совести он заключает, что ему не хватает веры, что он слаб, а потому предпочитает отказ, уход. Он не хочет быть пористым камнем в крепости, быть ментальной брешью, в которую устремится враг. Он даже не хочет под влиянием этой новой спирали логики участвовать в скорой битве. Да, его сочтут трусом, его завистливые компаньоны по обучению будут смеяться над его трусливым отказом. Но зачем сражаться за дело, которое заранее обречено? Его ждут иные заботы на Сбарао и Кольцах, где остался вакантным трон сеньора… Его семья ушла в промежуточные миры, в миры мертвых, в миры, куда души предков проложили тропы, ведущие к Вале, к перекресткам новых жизней. Не лучше ли вернуться на родную планету и организовать на ней сопротивление империи, чем с закрытыми глазами бросаться навстречу неминуемой смерти? Он, последний из Асмусса, начнет борьбу за возврат своих владений, он огнем и железом покорит их, и если бог Вала подарит жизнь Афикит — а он подарит ей жизнь, — Филп женится на ней, и они оба будут царствовать на Сбарао и Кольцах. Пусть его ждет унижение, пусть его ждет презрение приближенных. Он с горькой улыбкой думает, что еще недавно обрушил бы громы и молнии на того нечестивца, который посмел бы держать такие речи перед ним.

Это решение имеет неоспоримое преимущество: оно кладет конец раздвоенности духа и на время снимает напряженность ситуации, как холодная вода временно гасит боль от ожога солнца. Именно в таком настроении он встречает Шуда Аль Баха.

Держа руки на шаре управления и внимательно оглядывая море, Квен ловко вел аквасферу, лавируя между лежащими почти на поверхности вершинами рифов, окружавших подходы к стенам монастыря.

Тиксу, прижавшись носом к прозрачной стенке лодки, рассматривал огромные камни, из которых была сложена угловая башня, отыскивая расщелину, в которой прятался вход на лестницу, ведущую в склеп. Он до малейших деталей помнил свое вчерашнее видение. И хотя острые когти ревности еще терзали его душу, он был полон решимости вырвать Афикит из монастыря, поскольку его внезапное любовное приключение с селпидянкой наполняло его ощущением вины. Он не питал иллюзий по поводу чувств сиракузянки, но знал, если ему не удастся вызволить ее из ловушки в ближайшее время, она не сумеет избежать пленения и ужасной участи. Афикит его не любила, но это не было причиной лишать девушку помощи, когда ее ждал медленный огненный крест крейцианцев. В любом случае она оставалась для него той, кто подарил ему антру.

Самой трудной задачей для Тиксу было убедить рыбака в спешной необходимости подобной экспедиции. Квена терзал ужас при мысли, что надо помочь кому-то тайно проникнуть в монастырь Ордена. Более того, глашатай ректоров предупредил, что любой, кого застигнут на улице до часа вечерней зари, будет немедленно казнен представителями новой империи, что вовсе не улучшало положения дел. Но Квен, с непозволительной легкостью давший обещание сопровождать гостя, не мог не сдержать слова, иначе всех Даэлов стали бы считать трусами и лжецами в течение семи тысяч поколений!

Теперь рыбак с нечеловеческими усилиями преодолевал свой страх, суеверный страх незапамятных времен перед мифом, неожиданно превратившимся в реальность. Его лицо было столь же белым, как и волосы, перехваченные черной лентой В аквасфере, скользящей по тихой, почти плоской поверхности воды, висела напряженная тишина.

— Здесь! Остановитесь! — внезапно сказал Тиксу. — Прибыли!

Квен послушно остановил двигатель и включил магнитный якорь. Аквасфера застыла у подножия стены, которая, казалось, была готова опрокинуться на них всей своей тяжестью. Боковой люк открылся наружу. В кабину ворвался запах йода и водорослей. Тиксу схватил автоматическую кошку, маленькое технологическое чудо, действие которого рыбак объяснял гостю добрых три часа, и выскользнул наружу, обратившись к селпидянину:

— Как договорились, ждите меня здесь!

Квена не очень радовала перспектива долгое время сидеть в одиночестве в месте, где его хорошо видно со всех сторон

Обернув трос вокруг плеча, Тиксу ухватился за гребень невысокой стенки, тянущейся вдоль монастыря, и подтянулся вверх до каменистой неровной аллейки, доступной только в момент отлива. Он обогнул угловую башню, засек часть ложной стены, скрывавшей расщелину. Потом принялся искать глазами отверстие, от которого лестница уходила круто вниз в подвальные помещения монастыря. Наконец он обнаружил его метрах в тридцати над головой. Оно располагалось чуть выше зеленоватой линии, оставленной океаном во время самых высоких приливов.

Он запрограммировал головку электронного визира кошки, как ему показал Квен. Тонкий трос, снабженный воздушной присоской, с шелестом развернулся. Присоска закрепилась на нижнем краю трещины в стене. Трос отвесно натянулся. Тиксу схватился за него и дернул три раза, включив механический подъем. Его медленно подняло до расщелины.

Оказавшись наверху, он перестал видеть океан и аквасферу — его со всех сторон окружала охряная стена. Отверстие было узким, и он с огромным трудом протиснулся внутрь. Острые кромки камней сжимали его словно тиски с могучими челюстями. Накануне его дух проскользнул сюда намного легче, чем сейчас тело! Когда ему удалось вырваться из каменных объятий, он отсоединил присоску и спрятал кошку под каменным холмиком.

Дневной свет очень скупо освещал первые ступени вырубленной в камне лестнице, а дальше открывалась черная таинственная бездна. Он достал небольшой лазерный факел, который взял у рыбака, и белый луч осветил стены и ступени. Он начал осторожно спускаться, что не помешало ему несколько раз споткнуться и поскользнуться на ступеньках, покрытых лишайником. Здесь было намного темнее, чем тогда, когда он путешествовал с помощью мысли. Иногда проход перегораживали огромные камни, выпавшие из свода или стен. Приходилось их огибать или лезть через них. Он ободрал руки и ноги об острые кромки, несколько раз ударился головой о сталактиты свода, который чудом не обрушился. Странная, нереальная тишина висела в этом забытом проходе. Мертвая тишина могилы, в которой покоился разлагающийся мир.

Вдруг он заметил внизу колеблющийся огонек. Он поблескивал в отдушине, искореженная решетка которой лежала у подножия лестницы. В склепе кто-то был. Тиксу решил пока не открывать своего присутствия.

Он погасил факел, лег на пол и пополз в липкой холодной грязи, стараясь не порезаться об острые прутья решетки. Внутри склепа находился странный персонаж, которого Тиксу накануне встретил в своем видении — он что-то делал между опрокинутым шкафом и настенными полками. Когда глаза Тиксу привыкли к слабому свету, он понял, что человек сгребал к центру склепа книгофильмы и головидеофильмы. Он ворчал и зловеще хихикал, походя на античного демона: гротескное неправильное лицо, гримасы, безумные от ярости глаза, густые брови… Широкие полы черной сутаны придавали ему вид гигантской и неумелой летучей мыши. Тиксу, которого призывали к осторожности безумные вспышки во взгляде человека, медленно стал протискиваться в помещение.

Человек ощутил за спиной чье-то присутствие. Он внезапно обернулся, сжал кулаки и бросился на оранжанина, еще не успевшего выбраться из отдушины.

— Кто вы такой? — завопил он. — Что вы хотите? Кто позволил вам войти сюда? Я — рыцарь Нобер Оан, врачеватель Ордена абсуратов. А вы? Назовите себя!

Он щелкнул пальцами и направил луч лампы на оранжанина. Антра внезапно заполнила Тиксу. Ощущая ее мощь, он выпрямился, уперся ногами в пол, готовясь дать отпор старику. От лампы на своде склепа побежали тени. В дрожащем свете виднелись пустые полки и опрокинутый дюралевый шкаф, груда книгофильмов и головидеофильмов на грязном полу.

Не дожидаясь ответа оранжанина, рыцарь отвернулся и бессвязно забормотал:

— Я, Нобер Оан, не оставлю ничего… Нельзя оставлять ни единого следа! Пусть никто и никогда не узнает, что здесь произошло. Никто, никогда! Ибо я, Нобер Оан, знаю, что махди Секорам покинул нас много лет назад! Я знаю, что его убили четыре мудреца директории и стражи Чистоты! Его скелет лежит в одном из подвалов! Я видел его! Я видел! Но я ничего не сказал, ничего! Я боялся! Я — рыцарь! А кто вы? Как вы узнали о существовании этого склепа? Мы все умрем, как умер махди Секорам сорок два года назад! Они вонзили ему кинжал в самое сердце! Не они сами, а трапит, которого они потом убили. Махди хотел возродить учение, но они этого не хотели! Им не было места в той организации, которую собирался создать махди! Они вновь бы стали простыми рыцарями. А они не хотели! И они убили его! Они убили своего предводителя! Великого предводителя Ордена абсуратов. Зачем вы явились сюда?.. Сорок два года мудрецы и Плейс Хартиг ломают свою зловещую комедию… Я, Нобер Оан, видел махди Секорама, когда был еще молодым. Он был болен, а я сопровождал своего учителя-врачевателя, рыцаря Бабади, к его изголовью… Махди улыбнулся мне и шепнул на ухо: «Если я умру сейчас, Орден не выживет! Я не успел восстановить связь с истинным учением. Но если я умру, знай, что другой человек во вселенной ожидает прихода новых учеников, чтобы начать новое дело. Если я умру, мой юный ученик, не оставайтесь здесь, отправляйтесь на поиски этого человека! Если будете искать его сердцем, то найдете, где бы он ни был… » Махди через некоторое время умер, а убийцы заняли его место… Но я, Нобер Оан, я не ушел, я обнаружил истину и сорок два года жил в страхе перед стражами Чистоты! Они безжалостно убивали всех, кто имел несчастье узнать о них чуть больше, чем положено! Вокруг этого склепа в фундаменте полно ниш со скелетами тех, кого посылали в так называемые далекие и опасные экспедиции! Сейчас монастырь покоится на смерти и лжи! Кто вы? Что вы хотите? Я, Нобер Оан, потерял своего лучшего друга… Удар кинжалом меж лопаток… Трапиты состояли на службе убийц… Я видел его труп… Вы знаете рыцаря Лоншу Па? Ему очень повезло, что его изгнали, пока он не открыл всю правду, иначе его бы убили, как и остальных!.. А я все сорок два года мариновался в собственном страхе, но не исполнил совета махди! Я боялся уйти из ужаса, что на меня падет подозрение и за мной начнется охота! Страх! Я не раз едва не наложил в сутану! Я, Нобер Оан! Вот! Вот для чего послужило учение! Чтобы утолить чью-то жажду власти! А остальных топить в дерьме! Но никто не должен знать…

Все должно стать прахом и дымом!,. Прахом! Все возвращается в прах! Кто вы?.. Я — Нобер Оан, говнюк!..

Из его глотки вырвался демонический смех. Он снова стал собирать в кучу все попадавшиеся ему под руку предметы. Он забыл о Тиксу, который не счел нужным вразумлять старика, тут же исчезнув в подземных галереях. Безумец, вероятно, собирался поджечь архивы Ордена, и оранжанину надо было действовать быстро, если он не хотел, чтобы ему отрезали путь к отступлению. Он включил факел и ускорил шаг. Перепрыгивая через ступени, он взбегал по одним лестницам и скатывался по другим, ведущим к зданию, где видел лежащую на кровати Афикит. Он выскочил на мощеный закрытый дворик, между окружной дорогой и крышами террас. Ему не встретилось ни единой живой души, если не считать желтых чаек и альбатросов. Он заблудился. Тиксу выругался и попытался оживить воспоминания.

Он обвел взглядом окружающие постройки, вросшие одни в другие. Открытая дверь из массивного дерева на сером фасаде вела в коридор. Она будила какие-то воспоминания. Он проник в нее и пересек анфиладу низких темных зал, где было множество реторт, пробирок и медицинских инструментов и царил резкий запах травяных настоев и толченых минералов. Монастырь буквально гудел от тишины, словно гигантский корабль-призрак. Тиксу несся по витым лестницам, пробегал по коридорам, на ходу распахивая двери. Они со скрипом открывались — за ними были пустые кельи.

Долгое время он двигался вслепую. И наконец наткнулся на комнату, где лежала молодая женщина. Крохотное помещение заливал теплый свет. Афикит лежала на подвесной кровати. Ее золотистые волосы, рассыпавшиеся по подушке, походили на солнечные лучи. С бьющимся сердцем он приблизился к ней. И вновь был околдован ее красотой. Ее зеленые глаза с золотыми и синими блестками равнодушно остановились на нем. Кожа ее уже покрылась восковой бледностью смерти.

— Здравствуйте, — прошептал он, напуганный отсутствием выражения в ее глазах. — Я пришел за вами. Здесь оставаться опасно…

Голова девушки с трудом повернулась к нему. Зашевелились губы, словно она пыталась что-то сказать. Но с ее уст не сорвалось ни единого звука.

— Я… я понесу вас. По ту сторону монастырских стен нас ждет друг…

Он сдернул простыню. Грубая полотняная рубашка синего цвета закрывала Афикит от плеч до колен. Он наклонился, просунул руку под талию девушки и начал ее приподнимать, когда она, внезапно ощутив прилив энергии, яростно забилась, прижала колени к груди и закричала.

— Нет! Нет! Филп!..

Обескураженный внезапной вспышкой ярости, он отступил на шаг, не зная, что делать дальше. Потом решил, что не стоит обращать внимания на протесты Афикит, вызванные скорее всего вирусом, плодившимся в ее крови. Он подавил укол ревности, которая охватила его при имени соперника. Он решительно схватил ее за талию — боже, как она была тонка! — и, увертываясь от острых ногтей, которые она в истерике пыталась вонзить в него, взвалил ее на плечи. Она яростно сопротивлялась, колотила руками и ногами по груди и спине похитителя. Но он не разжал хватки, несмотря на град ударов. Она издала пронзительный вопль, чуть не оглушив его:

— Не хочу! Оставьте меня! Филп! Хочу видеть Филпа!

На центральной сцене с невероятной грациозностью и легкостью скользили балерины сохорго, исполнявшие средневековые танцы. Длинные, похожие на паутину шлейфы переливающихся костюмов обвивались вокруг их тел, рисуя точные и эфемерные геометрические узоры в сопровождении гармоничного пения трех певцов, сидевших на корточках на вершинах колонн со светящимися водяными стенками и задававших ритм танцовщицам.

Подвижные ложи, огромные белые сферы с балконом в передней части, беззвучно плавали по огромному залу Амфитеатра, коническому залу, возведенному в центре императорского дворца. Ни одна ложа не была пуста; ни за какие сокровища в мире придворные не хотели упускать редчайшее зрелище, предназначенное исключительно для дюжины знатоков из великих сиракузских семей. По случаю концерта гости проявили чудеса элегантности и надели самые роскошные туалеты: драгоценные ткани меняющихся цветов, тяжелые украшения из опталиевых кружев, светящиеся водяные диадемы. Лица их были покрыты кремовым или белым гримом, губы — пунцовой, синей или черной помадой, а зубы они выкрасили в жемчужные цвета — розовые, бледно-зеленые или лазурные… Они, как дети, верили, что сверкающее оперение заставит забыть об их жалком происхождении. Единственное, что сейчас ценили и признавали знатоки этикета, было богатство новых придворных. Кассы новой империи были практически пусты, и казначеи организовали этот праздник с одной-единственной целью — вновь наполнить их. То, как гости пожирали танцовщиц глазами, словно пытались обладать ими взглядом, не могло обмануть просвещенных любителей эфемерного и неуловимого искусства, которые оценивали исполнение сохорго краешком глаза, взмахом ресниц, словно не желая нарушать идеальные движения танца.

Летающие ложи двигались в замедленном ритме. Их пассажиры изредка меняли угол зрения и перспективу. От вогнутых стен Амфитеатра отражался неяркий золотистый свет, заливавший центральный фонтан, наполненный ароматной водой. Радужные симметричные струи вылетали из пасти стилизованных животных. Вокруг бассейна стояли мыслехранители, закутанные в белые бурнусы, и спокойно дожидались конца спектакля.

В ложе, украшенной новым имперским гербом — белый круг, символ вселенной, и золотая корона с тремя зубцами, эмблема Сиракузы, — лениво поглядывая на танцовщиц на сцене, скучал Менати Анг в пурпурных одеждах, облегане и капюшоне. Его черные блестящие глаза почти не отрывались от прекрасной соседки в муаровом плаще с широким воротом, который превосходно сочетался с тонкими янтарными косичками, уложенными вокруг желтого капюшона. Изящная корона из диамантина подчеркивала блеск бледно-желтоватой кожи дамы Сибрит.

Не в силах сдержаться, Менати Анг взломал барьеры ментального контроля, наклонился к ней и спросил на ухо.

— Дама моя, вам нравится спектакль?

— Мой сеньор, он не в моем вкусе! — сухо ответила она, даже не подняв на него своих черных глаз с синими искорками. — Зачем вы задаете мне такие вопросы? Вы знаете, что я сижу рядом с вами только по вашему требованию, потому что вы занимаетесь грязным шантажом, играя жизнями моей дочери Ксафит и дамы Алакаит, моей компаньонки!

Дама Сибрит нарочно не понижала голос. Этого было достаточно, чтобы лица в соседних ложах осторожно повернулись в их сторону, а во взглядах появились сдержанные упреки. Но прямого возмущения не было, ведь голоса доносились из ложи императора! Менати махнул рукой, подняв ложу к семисводчатому потолку, где она замерла прямо под облаком светящихся шаров.

— Не надо говорить так громко, дама моя! — пробормотал Менати Анг, почти не разжимая зубы. — Это преступление против искусства. Нельзя нарушать голосом тишину идеала!.. Это проявление провинциального духа.

На этот раз она решительно повернулась в его сторону и с неукротимой ненавистью уставилась на него черными глазами.

— Мой сеньор, разговор начала не я! — прошипела она. — А поскольку вы так деликатны, что напоминаете мне о моем провинциальном происхождении, проявите доброту и позвольте вернуться в ту самую провинцию, которую вы, похоже, сильно презираете!

Он машинально закусил губы — из-за этого лопнула пленка коричневого лака, наложенного на рот. Ему пришлось собрать все ресурсы ментального контроля, чтобы не взорваться от ярости. Он до последнего дня участвовал в императорских празднествах, которые учредил по совету коннетабля Паминкса, чтобы торжественно отметить полную победу армии новой империи над Орденом абсуратов, последним бастионом Конфедерации Нафлина. Он стремился завоевать даму Сибрит, женщину, которая пренебрегала им, презирала его с таким ледяным спокойствием, что ничто, казалось, не могло поколебать ее. Он поклялся себе, что по окончании праздников откажется от нее и отошлет к отцу. Он принял решение, не посчитавшись с мнением коннетабля, который полагал, что, поскольку она была прямым свидетелем множества компрометирующих событий, ее следовало силой держать в императорском дворце или заставить окончательно замолчать, но такой исход Менати категорически отвергал.

Император прекрасно понимал, что невестка была его главной слабостью, бередящей раной, и твердо решил покончить с этой ситуацией, будет ее исход благоприятным или нет. Всю неделю празднеств, выкладывая последние козырные карты, он приглашал ее на спектакли, вечера поэзии, выставки. Он окружал ее вниманием, осыпал подарками и цветами, но ничто не меняло ее презрительного отношения к новому властелину мира.

Хотя Менати Анг делал все возможное, чтобы скрыть от посторонних глаз свои чувства к даме Сибрит, слухи уже поползли: вдова Ранти Анга, маленькая провинциалка-девственница, бесцеремонно отталкивала царственного воздыхателя! А ведь при дворе было множество соблазнительных женщин! Высшие придворные, удивленные и озадаченные, никак не могли допустить, что хозяин вселенной оказался во власти капризной женщины, которой сеньор Ранти Анг предпочел Спергуса, жалкого чужака-осгорита. Надеясь на защиту мыслехранителей, они осуждали Менати, считая его поведение легкомысленным и недостойным столь высокого ранга. Они задавались вопросом, почему ближайшие советники императора ничего не предпринимают, чтобы покончить с двусмысленной ситуацией.

— Что я такого натворил, дама моя, чтобы заслужить подобную участь? — спросил он умоляюще. — Разве я не пытался сделать эту неделю приятной для вас?

— Если вы желаете действительно сделать мне приятное, мой сеньор, — ответила она, — то исполните мою волю и отпустите в Ма-Джахи!

Далеко внизу под ними медленно перемещались ложи, выписывая арабески над центральной сценой. Танцовщицы казались далекими цветными пятнами.

— Кстати, мой отъезд окажет вам огромную услугу, мой сеньор, — продолжила она. — Придворные злословят на ваш счет! Из-за меня вы стали главной мишенью их кривотолков. Не считаете ли вы, что в ваших интересах поскорее избавиться от меня и положить конец сплетням?

В его жарком взгляде читалась боль.

— Клевета — неизменная черта характера сиракузян, дама моя. Меня мало волнует, что эти пустышки смеются надо мной! Но признаюсь, вам удалось довести меня до того, что пределы моего терпения истощились. Я отчаялся увидеть, что ваше отношение ко мне изменится. Однако позвольте выразить удивление по поводу вашей так называемой привязанности к памяти моего брата Ранти. Он не замечал вас и постоянно унижал… Он ни разу не почтил вас присутствием в вашей постели, дама моя?

Тень осуждения промелькнула на оскорбленном лице дамы Сибрит.

— В этом он следовал лишь святым заповедям Церкви Крейца, — сказала она, едва шевеля губами.

Она знала, что этот аргумент даст собеседнику новый повод излить свою желчь. Циничная улыбка растянула губы императора, приоткрыв длинные зубы, выкрашенные янтарно-жемчужным лаком.

— А следовал ли он тем же заповедям с чужаком-блондином по имени Спергус? — усмехнулся он. — Ах, дама моя! Он не превратил вас в женщину по простой и безнравственной причине — только тела юношей наполняли его желанием! А вовсе не соблюдение неких крейцианских законов, как утверждаете вы!

— Замолчите! — воскликнула она, побелев. — Замолчите! Вы не имеете права…

Он сухо прервал ее:

— Дама моя! Помилуйте, возьмите себя в руки и умерьте свой тон!.. Вы же знаете, я сказал правду! Правда зачастую ранит!.. А если вернуться к Церкви, она разрешает плотские отношения между супругами, если они соответствуют Супружеской допустимости, описанной в крейцианском коде применительно к жизни… Кроме того, мы можем интерпретировать законы по своему желанию. Не пытайтесь укрыться за ложными оправданиями! Отбросьте, пожалуйста, маску двуличия, которая так не идет к вашей красоте! Ни ваш, ни мой возраст не предполагают, что стоит играть в прятки. Ваша так называемая любовь к моему кретину братцу была и остается обманом. Вы обманываете саму себя, набрасываете вуаль на свою истинную натуру женщины. И отказываетесь от собственного шанса, дама моя, единственного шанса, который открывается перед вами! Этот шанс предлагает вам необычную судьбу, а вы тянете время, не желая сделать выбор…

— Предлагает мне не шанс, а вы, мой сеньор, убийца моего мужа и двоих моих детей! Шанс — странное слово в ваших устах…

— Успокойтесь, дама моя, меня не трогают ваши ядовитые намеки. Разве не ваш муж утверждал незадолго до своей смерти, что не стоит смешивать личные чувства и интересы государства? Разве не он холодно приказал казнить ваших друзей Тиста и Марит?.. Но хватит! Я устал произносить одни и те же слова, выслушивать одни и те же упреки. Несколько минут назад вы попросили меня о милости: вы желаете вернуться в родную провинцию. Так и быть, я дарую вам эту милость! Завтра, на заре первого дня, вы получаете свободу в своих действиях. Можете уехать в сопровождении своего брата Мулика, которого я последнее время видел при дворе…

Дама Сибрит сжалась в кресле. Пораженная и обеспокоенная, она задавала себе вопрос, какую новую ловушку скрывали его слова.

— Само собой разумеется, ваша дочь Ксафит будет вам возвращена, — продолжил Менати Анг. — Что касается вашей компаньонки Алакаит де Флель, ей ничего не грозит, клянусь вам. Однако вам придется дать клятву о молчании: вы не должны никому открывать обстоятельства смерти сеньора Ранти. Если вы даже случайно нарушите государственную клятву, ваша жизнь, жизнь вашей дочери и вашей компаньонки потеряют какую-либо ценность. Ваше молчание — залог вашего спокойствия… А главное, дама моя, не благодарите меня! Это решение скорее ваше, чем мое. Поблагодарите лучше собственное упрямство!.. Быть может, теперь, когда не осталось задних мыслей, мы можем насладиться сохорго…

Императорская ложа медленно спустилась, пробивая путь среди лож придворных, которые отлетали в сторону, чтобы освободить проход к центральной сцене. До конца спектакля Менати Анг замкнулся в упрямом, капризном молчании. Его черные глаза, единственный признак жизни на бесстрастном лице, пристально следили за грациозными танцовщицами на сцене.

Дама Сибрит еще не осмеливалась поверить в обещания императора. Однако они означали освобождение от мира, в котором, несмотря на привилегированное положение, она всегда ощущала себя чужой. Вдова Ранти была птицей, которую слишком долго держали в неволе за решеткой тесной клетки, пока она не потеряла надежду улететь. И вдруг перед ней распахнули дверцу золотой клетки, а она с беспокойством озирает пугающую бесконечность неба. Перспектива увидеть пустынные ландшафты детства, встретиться с отцом, которого она глубоко почитала, показалась ей иллюзией, абстракцией.

Это ощущение было тем более острым, что решение Менати Анга, неожиданное и резкое, противоречило сну, который она видела прошлой ночью. После исчезновения Ранти Анга впервые сновидение вырвало ее из сна, из глубокого сна второй ночи. Она проснулась в холодном поту. Она увидела себя жертвой чувственного желания императора. Он овладевал ее распятым телом почти с животной яростью. Но больше всего ее смущало то, что этот плотский акт, отвратительный, извращенный, доставлял ей нездоровое, грязное удовольствие, а потом она рыдала от стыда. Целый час первого утра она провела в ванной с очищающими эмульсиями, чтобы изгнать из головы это унижение, содрать с кожи все следы ночной грязи. Потом попыталась убедить себя, что видение не было пророческим, что сон был случайностью. Но упрямая интуиция подсказывала ей, что, напротив, сновидение отражало ее собственные противоречия и слабости.

И вдруг Менати Анг объявлял, что отказывается от нее! Наряду с чувством облегчения ее пронзила игла разочарования, сожаления, но она отнесла эти чувства на счет своей двойственной натуры. Она искоса наблюдала за императором. Он внешне увлекся сохорго, хотя на самом деле — это не ускользнуло от ее женского внимания — тонул в бурном море разочарования.

После спектакля танцовщицы и певцы церемонно раскланивались перед зрителями. Ни шум, ни вздох, ни шорох ресниц не нарушил тишины, пропитанной восхищением. Истинный триумф.

Церковная ложа, обитая фиолетовыми и белыми тканями, незаметно подлетела и застыла перед императорской ложей. Морщинистое лицо Барофиля Двадцать Четвертого, муффия Церкви Крейца, едва возвышалось за плоским барьером балкона. Рядом с ним в фиолетовой накидке на красном облегане сидел кардинал Моланали, чье розовое личико выдавало его неумеренную любовь к хорошей пище.

Непогрешимый Пастырь протянул руку в белой перчатке через перила императорской ложи. Менати Анг и дама Сибрит приложились по очереди к пальцам и огромному перстню муффия.

— Желаю вам приятного первого вечера, Ваше Святейшество, — произнес император. — Вы получили удовольствие от спектакля?

— Я оценил его по заслугам, мой сеньор, — ответил муффий блеющим фальцетом. — Когда сохорго Средних веков исполняется таким образом, сразу понимаешь, что это божественное искусство.

Менати Анг догадался, что присутствие Барофиля Двадцать Четвертого в Амфитеатре было продиктовано не только любовью к искусству, но и этой встречей, с виду совершенно случайной.

— Размещение ваших миссий на планетах империи происходит в соответствии с планами, Ваше Святейшество?

— Здесь нам не на что жаловаться, мой сеньор! Каждый город каждой планеты вскоре получит свой крейцианский купол, где будет произнесено Истинное Слова Наши миссионеры творят настоящие чудеса. Они принимают все больше верующих среди автохтонов, и мы будем счастливы распахнуть перед тысячами послушников двери в школы священной пропаганды. Мы также слышали, что добрая воля и эффективность скаитов-инквизиторов во многом облегчает задачу наших кардиналов и епископов, возглавляющих миссии. Эта новость радует нас, мой сеньор.

— Коннетабль следит за этим, — сказал Менати Анг. — В эти дни он путешествует по планетам, чтобы лично проследить за единством имперской организации, главной частью которой является Церковь…

Маленькие выцветшие глазки кардинала Моланали не отрывались от дамы Сибрит. Этот взгляд, смесь явного отвращения и скрытой похоти, наполнял ее чувством неловкости. Ей казалось, что укрывшийся в глубине ложи человек, как пожиратель падали, раздевал ее, срывая покровы с тела и души. Ей хотелось, чтобы муффий и император поскорее завершил свой разговор, чтобы уйти от жгучего и бесстыжего разглядывания. Она кипела нетерпением вернуться в свои новые дворцовые апартаменты, поцеловать свою дочку-проказницу, к которой уже привязалась, и подготовиться к отъезду. Ей хотелось немедленно послать шифровку брату Мулику, чтобы тот принял необходимые меры, пока Менати Анг в последний момент не изменил своего решения.

— Мой сеньор, это место не подходит для разговора, — заметил муффий, чья живость и острота взгляда противоречили величавости его жестов. — Мы просим вашего благосклонного согласия на частную аудиенцию. И если возможно, сегодня вечером.

Император не смог скрыть раздражения:

— Сегодня вечером? Ваше Святейшество, вы же знаете, что сегодня последняя ночь празднеств! Я должен почтить своим присутствием вечер элегий в саду дворца. Я обязан — вечер будут транслировать на все планеты.

— Я знаю, у вас расписано все время, но позвольте мне настаивать. То, о чем нам надо побеседовать, крайне срочно. И клянусь вам, эта беседа отнимет всего несколько минут вашего драгоценного времени.

В устах этого старца самые невинные слова всегда звучали скрытой угрозой.

— Ну, хорошо, Ваше Святейшество! Дайте мне только несколько мгновений отдыха. Я провожу даму Сибрит в ее апартаменты, и мы встретимся в малом зале частных приемов.

— Нас это устраивает, мой сеньор, — пробормотал муффий с поклоном.

Его ложа растаяла среди остальных белых сфер. Менати Анг спрашивал себя, какая извращенная мысль могла зародиться в голове Непогрешимого Пастыря. Быть может, он проведал про заговор, который плели против него Паминкс и некоторые кардиналы? Невозможно! Они приняли все предосторожности…

Когда императорская ложа опустилась на пол из черного мрамора, несколько придворных обратились к Менати Ангу с просьбой дать частную аудиенцию, чтобы он вынес свое царственное решение по поводу запутанных вопросов почетного или семейного приоритета. Он отделался пустыми обещаниями, подкрепляя их сладкой улыбкой. Танцовщицы сохорго, выстроившиеся у рампы, с достоинством выслушивали восхищенных поклонников, чьи фразы больше походили на восторги чужаков-провинциалов. Несмотря на усилия, которых требовало их многовековое искусство, на спокойных лицах девушек не было видно ни пота, ни следов усталости. Император в сопровождении дамы Сибрит приблизился к ним и с гордой сдержанностью отпрыска знатной семьи поздравил их.

Как только зрители покидали свою сферу, к ним тут же присоединялись их мыслехранители. Все это создавало хаотическое движение вокруг центрального бассейна — здесь мелькали напудренные лица и белые анонимные капюшоны. Менати Анг на мгновение прервал привычные формальности и лицемерные высказывания, наклонился к даме Сибрит и прошептал:

— Полагаю, не стоит даже спрашивать, окажете ли вы любезность сопровождать меня на вечер элегий… Я заранее знаю ответ…

Она упрямо уставилась в пол.

— Значит, я в последний раз провожу вас в ваши апартаменты. После этого, клянусь всем самым святым, больше не буду надоедать вам!

Оказавшись на острове злымонов, Тиксу постепенно утерял всякое ощущение времени. Он не был в состоянии оценить, сколько дней и ночей прошло с момента отъезда Квена Даэла…

Как он предчувствовал и как сказал рыбаку, когда они удалились от монастыря, гигантский злымон встретил их в открытом море. Китообразный встал во весь свой громадный рост перед суденышком и величественно опустился в воду. Несмотря на успокоительные слова оранжанина, Квен с трудом сумел скрыть ужас при виде чудовища.

— Следуй за ним! — приказал Тиксу.

Аквасфера послушно встала в кильватер морского млекопитающего, следуя за ним, как вагончик за древним локомотивом. Они потратили два дня и две ночи на путь до острова, чьи рваные контуры вдруг пронзили шапку тумана, висевшую над океаном Альбарских Фей.

Страх Квена превратился в ужас, а потом перешел в панику по мере приближения лодки к высоким острым рифам, защищавшим остров: на центральном пляже расположилось целое стадо злымонов — они неподвижно лежали на сером песке и походили на остовы кораблей, выброшенных на берег. Некоторые животные, завидев суденышко, сползли по песку и поплыли им навстречу, многие осторожно касались черной кожей и острыми рогами хрупких переборок аквасферы. Квен Даэл решил, что лодке пришел конец. Он весь дрожал и призывал на помощь Альбарских фей.

Тиксу не испытывал ни малейшего страха. Быть может, из-за того, что долгое время провел на спине одного из них и побывал в реке ящериц на Двусезонье. Ни размеры, ни чудовищный вид злымонов его не пугали. Куда больше его беспокоило здоровье Афикит, чьи свистящие хрипы, стоны и бледность приводили его в отчаяние все время их путешествия. Она лежала, скорчившись на подвижном полу, и отворачивалась, когда он пытался дать ей немного пищи или несколько капель горячего сладкого питья…

С трудом справившись с нервной дрожью, рыбак сумел пройти среди животных, чьи хвосты вздымали такие волны, словно вокруг бесновалась буря. Квену удалось не напороться на острые рога и избежать острых зубов. Он причалил аквасферу к пляжу. Их прибытие приветствовала стая крикливых желтых чаек.

Лежащие на тонком песке злымоны поражали еще больше: малыши имели длину в десять метров, а размеры самых крупных доходили до сорока. Их черные блестящие тела словно всасывали дневной свет, не давая ему добраться до земли. Когда они медленно и неловко сползали в воду, за ними оставались широкие, глубокие канавы и ямы, подобные кратерам от метеоритов.

— Мы попали в страну злымонов! Мы пропали! — причитал Квен Даэл.

— Вовсе нет! — возражал Тиксу. — Они очень дружественны. Иначе они вряд ли бы разрешили проникнуть на их территорию. Помогите мне вынести Афикит…

Взяв молодую женщину и контейнер с припасами, они медленно вылезли из прозрачной аквасферы, чтобы не раздразнить любопытных животных, и осторожно взобрались на вершину заросшей травой дюны, нависавшей над пляжем. Тиксу заметил, что злымон-гид, один из самых крупных в стаде, неотступно ползет за ними. И вдруг оранжанину стало очевидно — это тот самый злымон, который выловил его после падения в океан и вез его на спине.

Первое свидетельство

Кхо-Жонг Митжен, город Омитсу, планета Жа-Хокуо Левантийских миров. Возраст: двести сорок два стандартных года, трижды вдовец, детей не имеет.

Каждое утро я обычно купаюсь в реке Озу, протекающей у подножия горы, где расположен мой дом.Это купание в холодной воде прекрасно действует на кожу старого человека, каким я являюсь. В день Боши, когда я снял хламиду и собирался войти в воду, я увидел, как на другом берегу реки внезапно появились мужчина и женщина. Оба они были совершенно голыми, как только что родившиеся дети, и я сначала подумал, что речь идет о путешественниках, которых неисправный деремат ошибочно переслал в это место, где никто никогда не бывает, кроме меня, старика. Я был заинтригован и спрятался в кустах, чтобы спокойно понаблюдать за ними. Оба, женщина и мужчина, были очень красивы. Их красота отличалась от той, которая характерна для наших мест. Я бы даже сказал, что она была сверхъестественной! Поняв, что мне нечего бояться этих странных заблудившихся путешественников, я вылез из укрытия и объявился, желая предложить им свои услуги. Я должен был подтвердить репутацию гостеприимства нашего народа. Заметив меня, они явно испугались. Но вместо того, чтобы бежать, что было бы нормальной реакцией на испуг, они уселись на замшелые камни на берегу реки, взялись за руки и, к моему величайшему удивлению, исчезли столь же внезапно, как и появились. Добавлю, что для старика я обладаю достаточно острым зрением, и меня поразило, что у них не было никакой машины для путешествий! И я подумал, прошу простить меня за древние верования, глубоко сидящие во мне, что мне повезло стать привилегированным свидетелем появления в нашем смертном мире двух божеств из древних легенд нашей планеты.

Второе свидетельство

Гутрауде Млер, деревня Молн, расположенная неподалеку от города Мюнах, планета Алеман из системы Неороп. Возраст: сто шесть стандартных лет, замужем, мать семерых детей, двое из которых были приговорены к огненному кресту за богохульство.

Я видела, как они появились на одной из улиц деревни.Мужчина и женщина. Молодые. Оба были голые. И смеялись. Я была шокирована. Я хотела отправиться за нашим миссионером. Его не было дома, он служил в храме. Я не знала, что делать. Я испугалась. Мой муж был в поле вместе с детьми. Я принялась молиться Крейцу. Они направились ко мне. Я закричала и побежала прочь. Они крикнули: «Мы не хотим причинять вам зла, нам надо только кое-что узнать!» Быть может, это были демоны, явившиеся за моей душой. Они крикнули еще раз: «Госпожа! Вернитесь!» Мужчина побежал за мной, и я очень испугалась. Он едва не поймал меня. Женщина сказала: «Оставь ее в покое, она перепугана. Уходим!» Они уселись посреди улицы. Потом взялись за руки. И исчезли. И все! Исчезли! Может, я сошла с ума? Монсеньер, получу ли я прощение? (Плач. )

Третье свидетельство

Галу Отели, деревня Филль, провинция Жониль, планета Оранж. Возраст: пятнадцать стандартных лет. Вторая дочь Галиля Отели и Милианы Брайкали. Работает на фабрике ковров и тканей своего отца.

Папа и все служащие фабрики уже ушли, а я осталась следить за вечерней уборкой.Когда ставила робот-пылесос на место, то услышала шум на складе. Я тихо подошла к дверям. И увидела странную сцену: между висящими коврами находились мужчина и женщина. Они пытались обернуть вокруг себя куски тонкой ткани, которые служат для изготовления маленьких летних ковров. Мужчина, похоже, очень хорошо знал город, потому что говорил так, словно провел в нем несколько лет. Время от времени они забывали о тканях и начинали целоваться. Женщина показалась мне очень красивой. Она задавала мужчине множество вопросов. Один из них я запомнила:

— Ты жил здесь совсем один, без семьи?

Он рассказывал ей о своем детстве. Насколько я поняла, он тоже был оранжанином. Но из другой провинции, кажется из Вьелина. Похоже, они были сильно влюблены друг в друга. Я также поняла, что они что-то или кого-то ищут, но не знали, куда направиться. Я не знала, что делать: они не походили на воров, однако тайно пробрались в помещение, не спросив разрешения. Я долго колебалась, а потом решилась. Я подошла к ним, но не успела ничего сказать: они уселись на ящик с коврами, взялись за руки и вдруг исчезли, словно никогда и не существовали. Вначале я подумала, что все мне приснилось. Но когда рассказала об этом дома, папа тут же отправился проверить, не пропало ли что со склада. Он заметил, что были украдены два больших куска ткани. Тогда он велел мне прийти к вам: он хотел, чтобы меня подвергли ментальной инквизиции, потому что был уверен — я придумала всю эту историю, чтобы скрыть собственное воровство.

Четвертое свидетельство

Спек Женнекин, город Ноулонд, планета Ноухенланд. Возраст: шестьдесят стандартных лет. Холостяк. Профессия: исследователь. Автор многих трудов: книгофильмы, видеоголо и кодированные репортажи о примитивных племенах тропических лесов Ноухенланда, а также о трилле, эмблеме Ордена абсуратов, животном, к которому чрезвычайно трудно приблизиться.

Я должен уточнить, что принципиально против ментальной инквизиции и что меня обследовали против моей воли[3]. Я неделю выслеживал крупного трилла, настоящего гиганта, если судить по размерам оставленных им следов. Я вел это преследование в одиночку и довольно далеко забрался в джунгли южного полушария, двигаясь по реке Темс на маленькой исследовательской лодке, которая может превращаться в непроницаемую палатку и даже в подводный скафандр. Однажды, когда я разбивал бивак, я увидел в синих кустах, растущих вдоль реки, огромные зеленые глаза, глаза трилла. Я наивно считал, что выслеживаю его, а оказалось, что выслеживает и следит за мной он! Я был заинтригован и двинулся в его сторону, держа в руках пистолаз и камеру. Я двигался очень тихо, надеясь хотя бы снять его бегство, но, почуяв мое приближение, он не стал ждать и убежал. Забыв об осторожности и бросив свою стоянку, я устремился за ним, ориентируясь по оставленным следам и сломанным веткам. Увлекшись погоней, я незаметно для себя пересек границы запретной территории племени шоклетт, а оно относится к одному из самых примитивных во всей вселенной. Мало кому из исследователей удавалось общаться с ними. Не успел я пройти и сотни метров, как оказался окруженным сворой этих диких воинов. Эти люди маленького роста с кожей ярко-красного цвета и лишенные какого-либо волосяного покрова были совсем голыми. Я не успел ни воспользоваться оружием, ни начать переговоры, хотя немного знаю их язык. Стрела с наконечником, смазанным анестезирующим веществом, попала мне в бедро, и я тут же заснул. Когда я проснулся, то понял, что меня подвесили за запястья к центральной балке огромного сооружения. Все шоклетты, мужчины, женщины и дети, наблюдали за мной и громко смеялись. Они раскрасили себя, наложив на тело черные и красные полосы, словно на шкуре трилла. На их лысых головах были венки из листьев. У них явно было какое-то празднество. Вначале я думал, что торжество было в мою честь, что они собирались праздновать мое пленение, уготовив мне ужасную участь. Поскольку я видел несколько видеоголофильмов об их обычаях, то знал, что не могу ждать от них снисхождения.

— Я принес вам здоровье и мир, — попытался я произнести на их языке.

Один из туземцев подошел ко мне и плюнул мне на икры.

— Ни здоровья, ни мира для белого нарушителя ненарушимого, — прошипел он. — Наказание — смерть! Но вначале свадьба богов, а потом смерть!

Что он хотел сказать этими словами, «свадьба богов»? Мне не пришлось долго ждать ответа: вопящая толпа женщин в трансе высыпала из хижины, сплетенной из веток и стоявшей в центре площади. Тогда я и увидел их впервые — в центре толпы были женщина и мужчина, молодые, очень красивые, белокожие, одетые в цветные ткани, обернутые вокруг их тел. У женщины были длинные волосы, заплетенные в косички и украшенные розовыми листьями, которые обычно используются в брачных церемониях. Позади них шел колдун, по которому ползали маленькие живые змейки, символ его власти. Женщина увидела меня висящим на балке, словно обычная дичь, и указала на меня пальцем, обратившись к своему другу. Они подошли ко мне, разрезав толпу беснующихся женщин. Мужчина спросил меня на нафле:

— Что вы здесь делаете?

— Привет, рад нашей встрече! Я — Спек Женнекин из Ноухенланда. Я исследователь. Я гнался за большим триллом и случайно пересек границы их территории. Они меня пленили. А кто вы такие?

— Просто путешественники, которые играют свадьбу, — ответил он. — Впрочем, не важно, постараемся помочь вам…

Жестами он приказал колдуну освободить меня. К моему великому удивлению, туземцы безропотно выполнили приказ.

— Они отведут вас к границам своей территории, — сказала женщина.

— Не могу ли я узнать, кому обязан спасением? — спросил я скорее из любопытства, чем из признательности.Исследователи всегда страдали избытком любопытства.

— Будет лучше, если вы будете меньше знать, — ответил мужчина. И со смехом добавил: — Мы хотим сыграть свадьбу в очень узком кругу!

Мне не удалось узнать ничего больше: меня окружили воины, потом проводили в лес. После дня ходьбы я оказался на своей стоянке у реки Темс. В моей голове теснилось множество вопросов по поводу этой странной парочки. Быть может, они по ошибке материализовались в этом лесу? И их внезапное появление так поразило туземцев, что они приняли их за богов? Я не мог объяснить странное поведение мужчины и женщины: их, похоже, не волновало возвращение к цивилизации. Их волновала только их свадьба. Неужели они собирались провести всю оставшуюся жизнь в этом диком племени, живущем среди враждебного леса?

Дополнительное примечание кардинала Моланали:

Ваше Святейшество, я постарался классифицировать эти показания в хронологическом порядке. Так, рассказ юной оранжанки, кроме указания на оранжское происхождение мужчины, подтверждает показания исследователя: цветные ткани вокруг их тел — те самые ткани, которые служат для изготовления легких ковров и которые были похищены в Филле. Ваш преданный слуга Ф. М.

Горный безумец вдруг нарушил молчание:

— Шари, попроси дух камня высадить нас здесь.

Его палец указывал на сверкающий поток, весело скатывавшийся по зеленому склону пика. Они уже несколько дней летели над огромным горным массивом, и все эти дни горный безумец ни разу не обратился к Шари. Но мальчуган уже начал привыкать к внезапной смене настроения того, кто приютил его после смерти матери и разрушения поселений америндов. Он привык к тишине и наслаждался путешествием налетающем камне. Его счастье становилось полнее с каждым днем после того, как круглый царь амфанического поля впервые поднялся в воздух.

Когда дух ребенка и Дух Материи пришли к гармоничному согласию и воссоединились, камень величественно и бесшумно взмыл над землей без особой просьбы и сел, пролетев несколько метров.

— Наконец-то, — вымолвил горный безумец, который наблюдал за сценой с высоты соседнего камня. Его шевелюра и борода развевались по ветру, а черные глаза хитро поблескивали. — Теперь у нас есть транспорт! А нам он очень нужен для начала поисков…

Шари не знал, о каких таинственных поисках идет речь, но ничего не сумел выяснить. Несколько дней после первого успеха он, руководствуясь советами безумца, тренировался и обучался искусству управлять огромным камнем, увеличивая продолжительность и дальность полета, осваивая тончайшие связи своей души с Духом Материи. Потом пришел долгожданный день, когда он сел на круглую спину скакуна, как гордый покоритель. Камень послушно следовал его мысленным пожеланиям, направлялся туда, куда просили, пролетал над древним вулканом, где располагался Исход, город америндов, взлетал над выжженными солнцем бесплодными плато. Его бесшумная тень распугала стада осторожных песчаных газелей.

Шари подумал о матери, представил себе ее гордость при виде сына, покорившего камень священного поля, чудо, которое оказалось не под силу наглым амфанам. В этот момент камень дернулся, едва не устремившись в пропасть.

— В будущем никогда не позволяй гордыне овладевать тобою! — посоветовал безумец после приземления. — Иначе Дух Материи покинет тебя. Ты — инструмент в руках великого композитора. Неужели ты думаешь, что инструмент может считать себя музыкой? Завтра мы отправляемся на поиски места, где к нам присоединятся те, кого мы ждем. Время выбрано не очень удачно для детских шалостей. Если позволишь Духу Материи уйти, как сумеешь совершить то, что тебе предназначено совершить?

* * *

Утром на заре старец и Шари заняли место на камне. Близкие вершины Гимлаев белели в сером полумраке утра. Далекие звезды, крохотные светильники, исчезающие на бледнеющем небосводе, гасли одна за другой.

— Вы знаете, куда мы направляемся? — спросил мальчуган.

— Почему и откуда я могу это знать? — со смехом воскликнул старец. — Тебе надо направить камень на восток. В сторону восходящего солнца. Разве тебе не хочется посмотреть сверху на великую цепь Гимлаев?

Трое суток камень летел над Гимлаями, проникая в белую вату тумана, затопившего вершины, огибая отвесные стены пиков, усеянные острыми скалами, летя вдоль глубоких и таинственных ущелий, чуть ли не касаясь заснеженных вершин, паря над зелено-золотыми морями бесконечных лесов, которые покрывали плато и долины. Трое суток, в течение которых его компаньон по путешествию, погруженный в созерцание гор, ни разу не разомкнул уста. Когда близилась ночь, он жестом указывал Шари, что пора приземлиться.

На земле Шари отыскивал убежище на ночь, а безумец отправлялся за травами и фруктами — скромный холодный ужин. Они спали в темных пещерах, завернувшись в толстые серые одеяла из ткани, похожей на ткань одежды безумца. Мальчику снились странные сны. Ему случалось внезапно просыпаться в холодном поту в разгар ночи. И тогда его обнимала дружеская рука, успокаивала, и он вскоре засыпал.

Утром, после завтрака — дикие кислые ягоды, горькие корни или сухие семена — и быстрого умывания в ближайшем источнике они вновь взбирались на жесткий загривок камня. Шари входил в контакт с Духом Материи, и через несколько мгновений камень поднимался с замшелой земли и присоединялся к черно-белым орлам, вылетавшим на охоту.

Шари попросил камень снизиться над потоком, который искрился радужными каплями.

— Здесь? — робко спросил он.

— Быть может, — ответил безумец.

— А откуда вы знаете? — настаивал Шари, чье безграничное любопытство не было удовлетворено.

Ему вдруг захотелось говорить после долгих часов вынужденного молчания.

— Я ничего не знаю, но вода этого потока зовет нас. Разве ты не слышишь?

Камень тихо опустился на густую траву, которой заросли берега речки. Безумец спустился на берег, сел и окунул ноги в воду.

— Вода говорит мне, что мы должны оставаться здесь до наступления ночи, — добавил он. — Ибо сегодня и есть тот самый день. Если они не появятся до вечера, придется ждать смены многих поколений, пока человечество вновь не обретет крохотный шанс, чтобы выбраться из мрака.

— Кто «они»? — спросил мальчик, усаживаясь рядом с безумцем.

Он тоже опустил ноги в ледяную воду. Он, повторяя жесты своего компаньона, надеялся услышать голос, доносящийся из неясного журчания воды. Но к его великому разочарованию, вода не заговорила с ним.

— Те, без которых невероятно трудная задача, ждущая тебя, не может быть выполнена, — ответил безумец. — Они — столпы здания, которое придется отстроить тебе. Если они не явятся, ты должен будешь оставаться, как и я, в горах, в одиночестве идти по пути знания и подготовки своего наследника, который, в свою очередь, постарается продлить традицию, пока не настанут новые дни, благоприятные для распространения знания, собранного и зашифрованного нашими наставниками. Мы находимся в том отрезке времени, когда все может пойти в ту или иную сторону. Заслуживает ли вселенная того, чтобы о ней продолжали заботиться? Достойна ли она спасения от волны разрушения, которая надвигается на нее? Только они знают ответ, ибо ими управляет рука великого музыканта.

— А почему они не приходят? — воскликнул мальчуган.

— Потому что они стоят перед выбором. У каждого человека, на любом уровне его существования, есть выбор. Только свободная душа может придать истинную ценность решению. Когда решаешь стать верным исполнителем великого проекта, правдивой нотой в мелодии, надо, чтобы это происходило без принуждения, без тени сомнения.

— Быть может, они не могут! — воскликнул Шари. — У них есть камни для путешествия?

Безумец рассмеялся. Смех его походил на журчание воды. Потом он нежно посмотрел на ребенка:

— Если ты используешь мысль, чтобы говорить с Духом Материи, они путешествуют с помощью своей мысли. Их транспорт — эфир. Разве им нужен другой носитель?

Солнце уже стояло высоко в небе и грело их своими ласковыми лучами. Шари насыщался этим теплом, оно убаюкивало его, пьянило. В этом умиротворяющем спокойствии горной местности, обласканный журчанием речки, он ощутил безмерное счастье. В его душе лопались пузырьки эйфории. Он полностью слился со средой, он уже не мог себя отделить от нее. Природа и ребенок, каждый по-своему, каждый на своем уровне, превратились в звенья света и соединились в неразрывную цепь. Теперь ему казалось, что он слышит песню реки, ноты, которые издают капли, образуя симфонию, воспевающую славу творения.

Когда он очнулся от безмерного восхищения, он вдруг заметил, что солнце покинуло небосвод, а вокруг начали сгущаться сумерки, размывая контуры и рельеф гор. Безумец исчез. Шари испуганно оглядывался по сторонам, но так и не обнаружил знакомой фигуры.

Часы летели с ужасающей скоростью, но ни один визитер так и не появился. Ребенок с печалью вспомнил слова безумца, когда он говорил о несчастьях, ожидающих мир. Он жадно вглядывался в противоположный берег, уже залитый тьмой, словно его взгляд мог заставить появиться тех, кто еще мог спастись от неминуемой катастрофы. Он мысленно увидел мать, привязанную к столбу, ее муки и вдруг понял всю немыслимость того, что многих матерей и детей ждут такие же испытания.

Ему вдруг показалось, что он видит подвижные тени на скалах, нависавших над речкой. Ухватившись за безумную надежду, он вскочил на ноги и вскарабкался на ближайшую скалу.

Он едва дышал, руки и грудь его были исцарапаны, но он влез на узкий карниз там, где речушка превращалась в водопад, чтобы ниже вновь обрести спокойствие.

И увидел мужчину и женщину, закутанных в цветные ткани, которые сидели на каменистой земле с закрытыми глазами, лицом друг к другу и держась за руки.

— Это вы? — поспешно закричал Шари, охваченный внезапным страхом, что они вдруг испарятся.

Веки женщины и мужчины поднялись. Они пытались взглядом пронзить окружавшую тьму.

— Это вас ждет горный безумец? — возбужденно повторил мальчуган, приближаясь к паре.

— Кто ты, дитя? — нежно спросила женщина.

Мальчику еще никогда не доводилось видеть женщины такой красоты. В тонкие длинные косички были вплетены розовые листья. А руки бородатого мужчины были украшены черными и красными полосками.

— Меня зовут Шари Рампулин, — ответил ребенок с наивной гордостью, вызвав улыбку на лицах гостей. — Мы, горный безумец и я, прибыли сюда на летающем камне, чтобы дождаться прибытия визитеров. Вы и есть те самые визитеры?

— А кто такой горный безумец, о котором ты говоришь? — спросил мужчина.

— Он приютил меня после смерти матери. Он научил меня говорить с духом камня. Он знает многое. Он сказал мне, что вы путешествуете с помощью мысли. Правда ли это?

Мужчина и женщина переглянулись. Потом женщина сказала:

— Мы тоже некоторое время ищем кое-кого. Мы готовились улететь, решив, что этот мир необитаем и не стоит оставаться здесь дольше. Можешь ли ты познакомить нас с этим человеком? Если он знает так много, как ты говоришь, быть может, он поможет нам в наших поисках?

— Пошли со мной! — воскликнул Шари. — Он должен быть где-то поблизости. Когда наступает вечер, он отправляется собирать ягоды.

Но в момент, когда гости и ребенок собирались спуститься вниз, вдруг раздался голос:

— Нет смысла искать меня в ином месте. Я здесь!

Силуэт горного безумца вырисовывался по ту сторону водопада, словно он чудом возник из водяной стены. Воцарилось долгое молчание, пока женщина, мужчина и старец внимательно смотрели друг на друга. Удивленный Шари переводил глаза с одного на другого, не зная, на ком остановиться.

Первым заговорил мужчина:

— Я Тиксу Оти с Оранжа. А это моя жена Афикит, дочь Шри Алексу с Сиракузы. Я думаю, мы ищем именно вас!

На сияющем лице безумца появилась широкая радостная улыбка, его белые зубы блеснули в ночной тьме.

— Я тот, кого называют горным безумцем Матери-Земли, и я вас ждал.

Шари не сдержался:

— Это они?.. Это они?..

— Не кричи так оглушительно! — укоризненно произнес безумец. — Наши друзья не глухие.

Тиксу и Афикит выглядели взволнованными: то, что они наконец добрались до цели своих долгих исканий, словно лишило их сил, энергии. Давно ожидаемая встреча с человеком, которого они считали третьим наставником, наполняла их робостью, давила на них тяжким грузом покорности. Несколько недель они без устали путешествовали, не давая себе времени на отдых, дойдя до предела своих возможностей. Как только закончилась странная церемония их свадьбы среди туземцев, они улетели, продолжая свой поиск.

— Я не третий наставник, — сказал безумец, словно прочитав их мысли. — Я простой посредник и вскоре покину эти миры. Ребенок и вы отныне являетесь тремя наставниками…

Призыв промежуточных миров становился все сильнее. Безумец воссоздал цепь и теперь мог спокойно уйти. Он видел на лицах своих собеседников следы невероятной усталости.

— Пойдемте, я приготовил хороший ужин. Потом мы сможем поговорить…

Шари со всех ног скатился по склону, словно газель, перепрыгивая с камня на камень. В спешке он забыл о гостях, которые, держась за руки, неторопливо спускались со скалы.

Шари уже давно, со смерти своей матери, не ужинал так вкусно и по-настоящему.

Он просыпается на земле сумеречного и пустынного мира. Подавленный неудачей, защищенный только легкой одеждой, туникой и шароварами, подаренными ему паломниками, он долгие дни бредет по ледяной пустыне, голодный, промерзший, и слышит лишь скрип сандалий по снегу. Жажду он утоляет поднятыми с земли ледышками. На небосводе не видно ни одной звезды. Он удручен, ибо чувствует, что предал людей. Но в глубине его опустошенной души звучат слова бессмертного хранителя храма: Ты будешь один… В случае твоего провала человечеству придет конец, наступит новая эра… Эра Безымянного, эра Гипонероса…

Он ощущает слабость и усталость.

Но должен найти внутри себя силы, чтобы вновь отыскать начало тайной тропы. Он не имеет права проявлять слабость, пока ему не удастся победить Безымянного. И вновь различает вдали спирали оранжевого тумана.

Жек разглядывал вышку ментального контроля, высокую башню, возвышавшуюся над плоскими крышами и террасами Анжора, столицы Ут-Гена. На самом верху, в освещенной кабине, виднелся неподвижный силуэт скаита-инквизитора, закутанного в серый бурнус. Еще выше, на темном небосводе, вырисовывался красноватый круг Гареса, умирающего солнца.

Эти два светящихся шара, один искусственный, второй природный, символизировали двойное несчастье, обрушившееся на Ут-Ген. Мало того, что Гарес, бог-солнце в теле женщины, разнес сорок веков назад ядерную чуму, заразив две трети планеты и убив более пятнадцати миллиардов ее жителей. Теперь легионы великой Империи Ангов, крейциане, скаиты, наемники-притивы и полицейские высадились на планете, нейтрализовали местные силы порядка, убрали консулов-утгенян и вот уже десять лет сеяли террор под руководством самого фанатичного из оккупантов, кардинала Фрасиста Богха.

Жек вновь пустился в путь. Хотя ему было всего восемь лет, он прекрасно сознавал, что ему грозит опасность, если надолго застрять у подножия башни. Стоило вызвать подозрения скаита-инквизитора, и ментальное обследование могло закончиться священным трибуналом или центром ментального перепрограммирования. Если он хотел когда-либо реализовать свой великий проект, то не должен был привлекать к себе внимания.

Он двинулся вверх по главной улице Анжора, узкой и извилистой, протянувшейся на сто сорок километров. Постоянно светящиеся летающие фонари бросали желтые круги на тротуары. За их пределами царила почти непроницаемая тьма. Вокруг световых конусов, указывающих местоположение подземных станций Транспортной Сети, вились клубы тумана.

Жек решил пешком пройти семь километров, которые отделяли его от дома. Лучше было опоздать к обеду и выслушать упреки родителей, чем садиться в переполненные поезда, которые, как толстые белые черви, с ревом катились по жирным, вонючим подземельям города.

Вначале он добрался до рынка Ракамель. Он шел вдоль прилавков, за которыми стояли работники общественных равнинных ферм. Их было легко узнать по блузам и шапочкам из грубой шерсти. После катаклизма овощи, зерновые и фрукты выращивались в гигантских герметичных теплицах и с каждым годом теряли вкус и цвег. Куски мяса, висящие на крюках, выглядели грязно-серыми. Когда у па Ат-Скина было хорошее настроение — событие все более и более редкое, — он сажал Жека на колени и вспоминал о добрых старых временах Ут-Гена. О тех добрых старых временах, когда фрукты были сочными, сладкими, славились яркими красками, когда полусвободные животные разгуливали на горных плато, когда анжорцы купались в теплом море Зугас… Доброе старое время, когда жизнь на Ут-Гене не считалась повинностью… Жек недоумевал, откуда па Ат-Скин черпал свое вдохновение: ему было всего шестьдесят пять лет, а катастрофа случилась четыре тысячи лет назад. Надо иметь безграничное воображение, чтобы превратить ледяные поля Зугаса в теплое море. Жек не протестовал, ибо понимал, что отцу время от времени необходимо в рассказах воссоздавать прошлое умирающего мира.

Оставив позади мрачные прилавки и торговцев с безобразными лицами, Жек выбрался на широкую эспланаду Святых Мучеников. На паперти крейцианского храма, чьи заостренные элегантные башни нарушали строгую геометрию местных строений, высился лес огненных крестов. Кардинал Фрасист Богх установил на земле прожектора, которые днем и ночью освещали обнаженные тела осужденных. За прозрачными стенками не было ни мужчин, ни женщин, ни молодых, ни стариков, а только раздувшаяся плоть, висящие лоскуты кожи, рты, искаженные жуткой усмешкой, вылезшие из орбит глаза, бросавшие прохожим немые мольбы, бесформенные и гримасничающие чудовища, умиравшие иногда по неделе и больше…

Жек опустил голову и закусил губы, чтобы сдержать текущие из глаз слезы. Хотя кресты появились довольно давно, он никак не мог привыкнуть к этим ужасающим смертным камерам. По-иному вели себя зеваки, которые переходили от одного креста к другому и равнодушными или издевательскими голосами комментировали, как пульсирующий огонь пожирал мучеников.

— Па Курт-Милл, посмотри-ка на этого. Похож на рогатого скарабея! — воскликнула маленькая девочка.

— А эта походит на ту ужасную куклу, что тебе подарила бабушка! — усмехнулась ее мать.

— Ма Курт-Милл, перестань охаивать подарки моей матери! — недовольно произнес мужской голос.

— Они ужасны… Я их боюсь!

— Чего бояться, маленькая идиотка? Они не могут слезть со своих крестов…

Жек сжал кулаки, засунул их в рваные карманы шаровар и бегом пересек площадь.

Он пришел домой на два часа позже обычного, залитый потом и задыхающийся. Тощие серпы двух спутников Ут-Гена сменили в небе Гарес. Дом, конструкция, наполовину утонувшая в земле (неоправданный страх перед новым ядерным катаклизмом), располагался в центре жилого квартала Старого Анжора. Па Ат-Скин гордился узкой полоской искусственного газона перед домом, который, пыжась, называл «садом». Невероятная роскошь в перенаселенном городе, где большинство жителей имело всего одну комнату, чтобы питаться, ссориться, зачинать детей и спать.

Родители уже сидели за столом, когда он вошел в комнату, служившую кухней, столовой, гостиной и детской, его собственной комнатой, поскольку он был единственным сыном.

Ма Ат-Скин окинула его злым взглядом, а па Ат-Скин нахмурился. Они никогда не были веселыми-людьми, но, став крейцианами, превратились в мрачную супружескую пару. Отец поник, ссутулился, словно осев на свой огромный живот. Красивое лицо матери посуровело и высохло. Теперь они носили облеганы под традиционной утгенской одеждой — пиджаком и брюками с завязкой на талии для мужчин, длинной туникой и брюками в обтяжку для женщин. Головной убор с торчащими полями подчеркивал грубость черт па Ат-Скина, усиливая его сходство с чудовищной химерой с древних храмов, где поклонялись богу-солнцу в теле женщины. А три обязательных локона, которые должны были облагораживать, делали отца смешным.

Они уже некоторое время строили планы обучить сына началам крейцианства, но наталкивались на его открытое сопротивление. Имея не по возрасту сильный характер, Жек упрямо отказывался посещать службы в храме и слушать божественное слово Крейца. Самым худшим было то, что его родителей обратили в официальную веру Великой Империи Ангов не силой, как большинство анжорцев. Однажды ночью им внезапно было божественное откровение. По крайней мере они так утверждали… Жек смутно подозревал, что во всем этом присутствовало какое-то мошенничество.

Застыв на пороге комнаты, он ощутил, что стоит перед живыми мертвецами. Единственным, что двигалось в комнате, были спирали пара, поднимавшиеся от тарелок и фарфоровой супницы, царившей посреди стола.

— Откуда ты, Жек? — спросила ма Ат-Скин. Медоточивый голос не предвещал ничего хорошего.

— Гулял по городу, — ответил Жек.

— Всегда один и тот же ответ, — проворчал па Ат-Скин.

— Всегда один и тот же вопрос, — вздохнул Жек.

Ужин прошел в мертвой тишине, но по частым и беглым взглядам, которыми обменивались родители, Жек понял, что они задумали какую-то мерзость.

Па Ат-Скин перестал жевать и вытер губы.

— Жек…

— Жек, — подхватила ма Ат-Скин.

— Жек, сын мой, ты с каждым днем становишься все наглее!

— И все невыносимее…

Жек сразу же пожалел, что не последовал советам старика Артака. Яростная решимость, написанная на лицах отца и матери, на которые сбоку падал свет от настенных ламп, вдруг наполнила его ужасом.

— Жек, сын мой, мы приняли решение в отношении тебя, — вновь заговорил па Ат-Скин.

— Пора навести порядок в твоей бунтарской голове, — добавила ма Ат-Скин.

— Поэтому завтра утром ты отправишься в школу священной пропаганды Ул-Баги…

— Очень хорошая школа, где к тебе будут хорошо относиться…

Кровь Жека застыла в жилах. Его чуть не вырвало горьким супом, супом из горошка, любимой кулинарной пыткой ма Ат-Скин, который он каждый раз старался проглотить до последней капли.

Марти де Кервалор рассеянным взглядом наблюдал за полетом лож придворных — белых, богато украшенных шаров с балконом, которые парили в громадном зале официальных приемов дворца Аргетти Анга. Они выплывали из светящегося зева четырех коридоров и несколько секунд беспорядочно кружились в двух метрах над паркетом из бело-золотистого опталия.

Стоящие у пультов церемониймейстеры в парадных нарядах — пурпурные облеган и капюшон с позументами из серебристого опталия, серые перчатки, черная треуголка, усыпанная лунными камнями, — стучали по клавишам консоли, встроенной в стойку из драгоценных пород дерева, а центральный мнемодиск размещал ложи в соответствии с происхождением и заслугами гостей. Они беззвучно взлетали к потолку, украшенному голографическими звездами, двигались по более или менее длинным параболам в зависимости от назначенного пути, проскальзывали между уже застывшими ложами и останавливались в точке, выбранной программистом. И превращались в своеобразный подвесной амфитеатр, проходы в котором постепенно заполнялись опоздавшими.

Самые нижние ряды, застывшие ближе к центральной сцене, были равномерно окрашены в пурпурные и фиолетовые цвета. То были ложи священнослужителей, кардиналов крейцианской Церкви в традиционных фиолетовых накидках и пурпурных облеганах. Они то и дело обменивались кодированными жестами, используя руки, пальцы и губы. Понять их переговоры могли только редкие посвященные.

Промежуточные ряды занимали самые знатные семейства Сиракузы: Вангувы, Флели, Блоренары, Ароисты, Фарты, Кервалоры, Ван Буры… Веками раньше именно их предки опрокинули ненавистный Планетарный Комитет и восстановили гегемонию знати… Равные Марти де Кервалору… Придворные, исполненные грации и скуки, которые проводили первую половину жизни в попытках понять правила этикета, а вторую — в попытках их соблюсти. Разочарованные, пустые, суетные мужчины и женщины. Хвастуны, знатоки процедур, бедолаги, которых отправила в чуланы истории новая империя Ангов. Разлагающийся мир…

В полумраке лож с гербами предков угадывались напудренные бледные и мрачные лица, красоты которым не придавали светящиеся водяные короны и пара-тройка положенных по регламенту локонов. Марти де Кервалор ненавидел компанию самых знатных придворных (в том числе и собственных родителей). Пресловутый контроль эмоций, автопсихозащита, давно превратился в безразличие, больше похожее на простое отрицание жизни.

Верхние ложи отличались более яркими нарядами, самыми богатыми тканями, самыми вызывающими драгоценностями, самым контрастным макияжем. Их занимали представители профессиональных гильдий, военные, врачи, ученые, транспортники, промышленники, художники, артисты, воспитатели, торговцы, ремесленники, помещики — все те, кто не принадлежал к знати по крови. Все они возвысились благодаря работе, уму или бесчестью и, вероятно, считали, что, выставив напоказ богатство, облагораживали свое посредственное происхождение, но добивались лишь одного: походили на хохлатых павлинов в момент брачных церемоний.

Роскошный спектакль не мог погасить скуки Марти де Кервалора. Вот уже три года, как его отец, уважаемый Бурфи де Кервалор, заставлял его присутствовать на церемониях 22 фрациуса. Первое официальное представление Марти к венисианскому двору было для него радостью, но после первых восторгов праздники по случаю годовщины коронации императора Менати скоро превратились в удручающую обязанность. Бесконечные речи и официальные спектакли быстро приелись двадцатилетнему экзальтированному парню.

Марти бросил быстрый взгляд налево: сидя на удобной скамье семейной ложи, его родители тихо переговаривались. Длинными тонкими пальцами в белых перчатках мать держалась за витые стойки ограждения. О чем они говорили? Скорее всего о мелких деталях этикета… О положении их ложи по отношению к ложам других знатных семейств… О последних проделках императрицы, непредсказуемой и жестокой дамы Сибрит… Об эффективности мыслехранителей… О новых ментальных программах сенешаля Гаркота… Придворные сплетни…

Знай они тайны и подпольную деятельность собственного сына, их ментальный контроль, которым они так гордились, разлетелся бы на мелкие осколки.

Вдруг внутренности Марти сжались от беспокойства. Отчаянно нуждаясь в спокойствии, он глянул в сторону белого неподвижного бурнуса своего мыслехранителя, который сидел вместе с четырьмя мыслехранителями родителей на задней скамье ложи. Марти ни при каких обстоятельствах не расставался со своим охранником. Тот позволял ему возделывать и скрывать от других тайный сад, где пышным цветом разрослись отравленные сорняки, источавшие пьянящий аромат мятежа. Родители наняли ему самых лучших воспитателей, специалистов, за которыми охотились все знатные семьи, платя им бешеные деньги. Они хотели сотворить сына по своему подобию, отполировать его, превратить в идеального придворного, одного из тех напыщенных бездельников, которые проводят большую часть своего существования, появляясь на приемах, спектаклях, церемониях, вечерах, официальных собраниях и занимаясь тайными интригами.

Марти де Кервалор и его друзья по подпольному движению Машама («исток» на старом сиракузском), такие же молодые знатные люди, имели иные мысли по поводу будущего. Они категорически отказывались быть безмозглыми пернатыми, чирикающими на птичьем дворе. Под защитой мыслехранителей и во тьме вторых ночей мятежники Машамы пытались возродить древние ценности, воинские добродетели сиракузян времен завоевания.

Последние ложи заполнили свободные места. Теперь они теснились на тридцати уровнях. Верхние ряды терялись среди четырехмерных звезд потолка, рядом с камерами головидения и светошарами. В зале официальных приемов дворца собрались самые влиятельные люди империи Ангов: кардиналы-наместники из епископского дворца, кардиналы-губернаторы двухсот крупнейших планет, знатные семейства, хранители этикета и традиций, высшие офицеры полиции (большей частью бывшие наемники-притивы), императорские советники, представители профессиональных гильдий, крупнейшие артисты, певцы, художники, музыканты, скульпторы, танцоры, голозионщики… Каждого, в зависимости от исполняемых функций и средств, сопровождали мыслехранители — один, два, три или четыре, — сидевшие на задних скамьях лож.

Церемониймейстеры отошли в стороны от центральной сцены — эстрады, украшенной подвижными голографическими арабесками. Светошары потускнели и погасли. Зажужжали камеры головидения.

Огромное помещение погрузилось в полумрак, который разрывали вспышки светящихся фонтанов на полу. Мощные прожектора выхватили из мрака центральную сцену.

В задней стене открылась дверь, пропустив сенешаля Гаркота в ярко-синем бурнусе с черной отделкой. В зале приемов немедленно повисла мертвая тишина. Сенешаль подошел к краю эстрады и замер перед ложами. Ткань бурнуса всегда полностью закрывала его голову, когда он появлялся на публике, что случалось все реже. Его глаза сверкали из-под низко опущенного капюшона. Марти де Кервалор никогда не имел чести видеть лицо Гаркота и был готов передать сию привилегию другим: он однажды заметил лицо своего мыслехранителя, чей капюшон случайно соскользнул на плечи, и его ужаснул чудовищный вид скаита: зеленая шершавая кожа, лысый череп с провалами, глаза навыкате и без зрачков. Марти не понимал, как сиракузяне доверили ключи собственной судьбы этим карикатурам на человека. Движение Машама будет без устали бороться за изгнание всех скаитов Гипонероса с территории Сиракузы и ее спутников.

О сенешале Гаркоте было мало известно. Скрытное, даже таинственное существо. Его видели только во время официальных церемоний, закутанным в неизменный ярко-синий бурнус. Он всегда выглядел неподвижным, непроницаемым, загадочным. Поговаривали, что программа развития стирателей, скаитов, которые промывали мозг человека и записывали в него новую программу, занимала все его время. Утверждали, что именно он казнил сеньора Ранти Анга, стал героем битвы при Гугатте, когда был полностью уничтожен орден абсуратов, столп бывшей Конфедерации Нафлина… Шептались, что он вступил в заговор с муффием Барофилем Двадцать Четвертым, чтобы сместить коннетабля Паминкса и способствовать сближению Менати с его невесткой, дамой Сибрит… Отделить правду от вымысла в этих слухах было невозможно. Некоторые придворные утверждали, что Гаркот сам был вульгарной марионеткой в руках дергающих за ниточки властителей Гипонероса. Но им возражали, что существование Гипонероса еще никому не удалось доказать… Однако Гаркот по-прежнему исполнял самые важные функции во дворце Аргетти Анг, занимая ключевой пост, на который претендовали знатные семьи, возмущенные тем, что империей управлял паритоль, чужак, хуже того, даже не человек. Именно сенешаль Гаркот создал на всех мирах сеть ментальных вышек, высоких башен, на вершине которых постоянно дежурили скаиты-часовые, обязанные выявлять возможные сборища еретиков или оппозиционеров. Даже Венисия, сиракузская столица, ставшая столицей вселенной, насчитывала сорок два таких уродливых сооружения. Сорок два оскорбления, нанесенных вкусу сиракузян, сорок два провала в ритме архитектурной симфонии города.

Вслед за Гаркотом по ярко освещенной эстраде проследовал муффий Барофиль Двадцать Четвертый. Он, переваливаясь на старческих ногах, прошел в противоположный угол. Казалось, он испытывает огромные затруднения, придавленный весом тиары понтифика, высокой конической шапки из бархата, усыпанной огромными геммами. Он шел медленно, пошатываясь, сгорбившись, укрытый умелыми складками просторного белого одеяния. Сеть глубоких морщин (поговаривали, что он перенес двадцать одну пластическую операцию на лице и ему сделали пересадку пятнадцати человеческих эмбрионов) покрывала его скукоженное, крохотное личико. Он жил в самой высокой башне епископского дворца в окружении двадцати мыслехранителей и двухсот телохранителей. Он покидал крепость в сопровождении своей армии только для нанесения еженедельных визитов императору и сенешалю. Подозрительность лицемерного старца была близка к паранойе. Он боялся всего, всех, а главное — кардиналов. И был прав: трон понтифика Церкви Крейца был одним из самых завидных в империи Ангов. Непогрешимый Пастырь был властелином спрута со ста миллионами щупальцев: кардиналов, экзархов, викариев, служителей культа, инквизиторов, посвященных, послушников, учеников школ священной пропаганды… Крейцианство было провозглашено официальной религией (иными словами, обязательной) в империи Ангов, а верующих теперь в чей состояло несколько сотен миллиардов душ. Оборотная сторона медали: коридоры епископского дворца стали местом непрекращающихся войн за наследство муффия. Барофиль Двадцать Четвертый правил с высоты своего крепостного донжона, связанного с остальной вселенной каналами головидения и приемопередатчиками кодированных сообщений его собственной агентурной сети. Его главной заботой было принятие карательных мер против кардиналов и экзархов, плетущих заговоры. За время его долгого правления количество огненных крестов невероятно умножилось. До такой степени, что испытывающие муки тела еретиков стали обычным украшением городских тротуаров.

Марти де Кервалор был воспитан в строгих канонах крейцианства, но еженедельно посещал храм во время службы только ради того, чтобы не возбуждать подозрений. Вместе с друзьями, членами Машамы, он практиковал оккультные языческие ритуалы, варварские и беспощадные, которые возбуждали и пугали. Его друзья исповедовали возврат к животному миру, к инстинкту выживания, призывали к священному союзу по крови, воссоздавали ценности воинов и героев, гордых сиракузян прошлых времен. И эти церемонии вызывали возвышенные чувства, которых так не хватало в наставнических и помпезных проповедях угрюмых служителей крейцианского культа.

Наконец на центральной сцене появилась императорская чета. Император Менати в нескончаемой тоге, в облегане цвета индиго, усыпанном бриллиантами, в такого же цвета шапке с белым кругом и позолоченной короной с тремя ветвями, символами империи Ангов. Бледное загримированное лицо, губы темно-синего перламутрового оттенка, который называли «лаской ночного поцелуя». Квадратное лицо, обрамленное двумя завитыми черными локонами, склонное к одутловатости. Его темные глаза сверкали из-под полоски выщипанных бровей. Рядом с ним шествовала дама Сибрит, первая дама империи, облаченная в серебристый облеган и капюшон из живой ткани с меняющимся рисунком. Единственный, серый и прямой, локон выбивался из-под яркой водяной короны, тянулся вдоль виска и щеки, уходя под подбородок.

Красота императрицы всегда восхищала Марти, даже если две морщинки у ее губ были наполнены горечью, даже если ее щеки утеряли округлость невинности, даже если ее тонкие черты с годами становились все тверже. Он желал даму Сибрит с неподвластным ему неистовством. Она питала самые разнузданные фантазии одинокого молодого человека, и он был готов пожертвовать жизнью, чтобы душой и телом погрузиться в светлые воды ее голубых глаз.

Ее описывали как женщину жестокую, обуреваемую фантазиями, полубезумицу. Ее фрейлины клялись, что она соглашалась воздавать почести своему августейшему супругу только при условии, что он приносил ей в жертву придворного или придворную. Сплетни? Выдумки? Неизвестно… Сыновья и дочери знатных семей исчезали при загадочных обстоятельствах, а сыщики-роботы, отыскивающие людей по клеточным отпечаткам, оказывались отключенными в коридорах дворца, где начинали свои поиски. Даже самые знатные придворные испытывали восхитительный страх при мысли, что могут стать очередной жертвой заклания на алтаре императорской любви… Будучи провинциалкой, дама Сибрит ненавидела венисийцев, которых считала глупыми, тщеславными, смешными (тем прекраснее она казалась Марти де Кервалору). Придворные питали к ней жгучую ненависть, которую умело скрывали под маской контроля эмоций. Женщины были самыми жестокими: они не простили маленькой провинциалке, что она монополизировала внимание императора и он не бросал на них ни единого взгляда, даже презрительного. Они мстили, распространяя самые непотребные сплетни о своей императрице. Кто-то якобы видел ее совершенно обнаженной, когда она резвилась в ванне, наполненной кровью молодых знатных юношей… На следующий день ее заставали в объятиях пяти или шести гвардейцев… Днем позже узнавали среди служителей еретических и оргазмических культов (если только сами не участвовали в них. Иначе Марти не понимал, где эти гадюки могли раздобыть подобную информацию).

Хотя слухи не покоились на конкретных фактах, они пятнали честь императора. Тот, кто умел расшифровывать язык придворных с его тройным или четверным подтекстом, улавливал скрытые упреки в адрес императора Менати: осуждалась его слабость, бичевалось тлетворное влияние его супруги. Абсолютного владыку вселенной жалели, поскольку он уступал малейшему капризу своей беспардонной провинциалки. Именно она завязывала и развязывала узелки союзов между знатными семьями, дирижировала взлетами и падениями, милостью и немилостью. Придворные даже опускались до презрения к императору, которому приходилось лавировать между тремя такими монстрами, как сенешаль Гаркот, муффий Барофиль Двадцать Четвертый и дама Сибрит. Младшего Анга знали как человека гордого, скрытного, мужественного. С его наглостью, бесцеремонностью, суровостью свыклись, а теперь приходилось иметь дело с тряпкой, марионеткой, тенью былого властителя. Он все больше сутулился, становился грузным, терял благородную осанку, словно ради императорства ему пришлось пожертвовать своим величием сеньора.

Придворных, в основном хранителей генеалогического древа Ангов, старых маразматиков, чьей единственной задачей было добавление новых имен в официальный дворцовый реестр, волновала еще одна тема: дама Сибрит пока еще не дала наследника императору Менати. Мало того, что она отказывалась носить ребенка, поскольку ни одна высокопоставленная дама не соглашалась, чтобы беременность отвратительно искалечила ее плоть, — императрица упрямо отвергала все попытки взять у нее созревшие овулы. Дамы из ее ближайшего окружения говорили всем, кто соглашался их выслушать (а таких было немало), что императрица, которой исполнилось тридцать девять лет, была способна к зачатию: ведь она регулярно принимала химические препараты, которые удаляли дурную кровь месячных. Они даже потребовали аудиенцию у Менати, чтобы поделиться своим беспокойством и вынудить его призвать императрицу к исполнению долга. Он рассеянно выслушал их и твердым голосом, исключающим любые возражения, ответил, что дама Сибрит будет иметь детей, если сама того захочет. И двор в раздраженном смирении ждал, пока провинциалка пожелает иметь ребенка.

Император Менати остановился в центре сцены, а дама Сибрит застыла чуть позади него. В отличие от гостей, с удобством разместившихся в ложах, императорская чета, сенешаль и муффий будут стоять, пока не окончатся официальные речи, помпезные оды и здравицы в честь империи Ангов. Включился микрофон, висящий в нескольких сантиметрах от губ Менати и соединенный с наушниками всех приглашенных. Марти де Кервалор ощутил характерное потрескивание в левом ухе. Где-то в других ложах сидели соратники Марти, которым также не удалось отвертеться от ненавистного обряда. К счастью, после захода солнца Сапфир и наступления второй ночи их ждали веселые и пьянящие забавы. Они отпразднуют шестнадцатую годовщину воцарения Менати по-своему: пожертвовав суровым богам античного сиракузского пантеона светлую кровь девственницы, которую купили на рынке рабов.

— Приветствую всех гостей…

С высоты, на которой располагалась семейная ложа, Марти казалось, что император вселенной был миниатюрной голографической репродукцией. Молодой придворный расслышал в твердом и низком голосе отголоски усталости.

— Вот уже шестнадцать стандартных лет, как империя Ангов подхватила эстафету Конфедерации Нафлина и на трехстах семидесяти семи планетах и спутниках двухсот сорока известных звездных систем царит paximperatorial… Шестнадцать лет императорского мира, когда Истинное Слово, Слово Крейца…

За этими словами последовал длинный и традиционный панегирик муффию Барофилю Двадцать Четвертому, по окончании которого Бурфи де Кервалор наклонился и прошептал на ухо сыну:

— Дни старого сатрапа сочтены…

— Откуда вы это взяли, отец? — удивился Марти. — Император поет ему дифирамбы!

Снисходительная улыбка тронула перламутрово-розовые губы Бурфи.

— Вам надо еще многое узнать о тонкостях придворного языка, Марти…

Именно этого мы и не хотим, подумал юный Кервалор. Ваш придворный язык, ваши манеры, ваши наряды, ваш грим, ваша легкость, ваше лицемерие… Мы существа из плоти и крови, потомки зверей, мясоедов, хищников, жаждущих крови и побед… Мы не боимся своих низких инстинктов, наших экскрементов, как их не боялись наши славные предки, мы не остановимся, когда понесем смерть и огонь разрушения…

— Ну что, Марти? — спросил Бурфи, поразившись яростным огонькам ненависти, вспыхнувшим в черных глазах сына и буквально осветившим полумрак ложи.

Марти поспешил наладить контроль эмоций и состроил безмятежное выражение лица.

Быть может, вы правы, отец. Некоторые тонкости языка ускользают от меня…

(Карантин — длительный период наблюдения анжорцев за переселенцами из зараженной зоны. Отсюда, вероятно, происходит слово «карантинец», а вовсе не от сорока первых дней после ядерной катастрофы на Ут-Гене, как утверждают некоторые коллеги. Заметки Анатула Хиджиака, неоропского историка и эрудита.)

Глубокая тишина царила в узком проходе, вырытом под старым сеньорским дворцом. Подвижный луч лазерного факела облизывал растрескавшиеся плиты пола. Иногда в свете факела вспыхивали фосфоресцирующие огоньки, и Гаркот замечал темные тельца, исчезавшие в многочисленных отверстиях в стенах.

Чем дальше сенешаль углублялся в чрево подземелья, тем больше ему встречалось кошкокрыс, грызунов с серой шерстью, круглыми глазами и острыми ушками. Пятнадцать универсальных лет Гаркот не ступал ногой в этот лабиринт. С того момента, как запер здесь Паминкса, бывшего коннетабля сеньоров Аргет-ти и Ранти Анг.

Гаркот был единственным существом во вселенной — за исключением спор-властителей Гипонероархата, — знавшим, что Паминкс никогда не покидал Сиракузы. По официальной версии, выполнив свою задачу, бывший коннетабль вернулся на Гипонерос, чтобы насладиться там заслуженным отдыхом. Император Менати и все остальные быстро похоронили воспоминание о том, кто так ловко подготовил создание империи и воцарение семьи Ангов. А у сенешаля было достаточно забот, чтобы не интересоваться судьбой своего предшественника. Он бы, быть может, и вовсе забыл о его существовании, но два часа назад получил импульсный приказ спор-властителей о возобновлении контакта с пленником.

Гаркот, нетипичная и недисциплинированная спора, вначале яростно сопротивлялся приказу. Проникнув в тончайшие ментальные механизмы людей, он все чаще избирал их способ действия и дискуссий, даже нарушая распоряжения Гипонероархата. Ему не потребовалось много времени, чтобы разобраться в том, что было одновременно слабостью и силой людей: способ вращать весь мир вокруг крохотного мирка, который назывался «эго». Но, если обычно властители Гипонероса не обращали внимания на его непослушание и позволяли действовать по собственному разумению (по-видимому, это приносило пользу), на этот раз они проявили неуклонную решимость, и у него не осталось иного выбора, как подчиниться.

Будучи главным резидентом шестого этапа Плана и скаитом высшего эшелона власти, Гаркот привык проявлять инициативу, но ему открыто посоветовали не выступать против фундаментальных интересов Гипонероархата. Он напрасно гордился тем, что обладает индивидуальным сознанием, собственным эго, он оставался только голосом в общем хоре творения. Его мысли никак не влияли на стабильность и расширение вселенной. Даже если люди утеряли возможность управлять миром, они еще главенствовали в нем. По мнению скаитов, это была излишняя привилегия, которую они собирались отменить. Гаркот вышел из матричных ванн, и споры-властители в любой момент могли его растворить и заменить типичной спорой. Они выиграли бы в безопасности, но потеряли бы в объеме получаемой информации.

Они не погнушались небольшой угрозой, показав, что ждет его в случае отказа подчиниться. Эпителиальное покрытие и жизненные органы Гаркота начали внезапно сокращаться. Под его черепом пронесся ледяной вихрь, затем его подхватил ураган и бросил в бездонную пучину, где он потерял всякое ощущение пространства и времени. Его тело — плохо изготовленное и ненавистное тело — таяло в кислом, жгучем газе, плотность которого напомнила плотность питательной жидкости матричных чанов. Его дух, его спора покинула тело и растворилась в одном из двух конгломератов Гипонероархата…

Он пришел в себя в приемной своих апартаментов во дворце Аргетти Анг. Целых три минуты понадобилось ему, чтобы связать все нити своего существа и вновь обрести мозг со всей его памятью. Он понял, что импульс на растворение был всего лишь ментальным внушением, телепатической иллюзией… Простым предупреждением… Он ощутил облегчение, ибо, будучи эгоцентричной спорой, ценил индивидуальное ощущение своего субъективного эго. Потом перед ним открылись новые перспективы: если он хотел остаться в живых (жизнью было именно это излишнее восхитительное чувство собственного существования), ему надо было научиться рассчитывать, мошенничать. Он не знал реальных намерений спор-властителей, но отныне постарается полностью удовлетворять их требования. Он испугался растворения, как люди пугаются смерти.

В таком новом расположении духа он направлялся к Паминксу, запертому вот уже пятнадцать лет в подземной камере в Венисии. Он надел белый бурнус мыслехранителя и пешком прошел десять километров, отделявших новый императорский дворец от старого сеньорского дворца, возведенного на высотах квартала Романтигуа. Ни ночные патрули полицейских, ни редкие прохожие не обращали на него ни малейшего внимания. Что касается кордона пурпурной гвардии, окружавшей старое здание, превращенное в резиденцию для почетных гостей, то он не стал его преодолевать. Он воспользовался подземным ходом, ведущим с соседней улочки, вход в который был тщательно замаскирован. Только еще одно существо во вселенной знало о существовании этого прохода, оборудованного бронированными тамбурами и кодами. Им был Паминкс.

По мере приближения к тяжелой стальной двери камеры Гаркота охватывало возбуждение. Ему было любопытно узнать, в каком состоянии он найдет пленника после долгих лет заключения в грязном закутке. Хотя скаиты, в отличие от людей, не имели кровеносной системы, обходились без кислорода, воды и пищи, а некоторые споры выжили после тысячи универсальных лет пребывания на планетах, совершенно лишенных каких-либо ресурсов (историческая информация, впечатанная в мозг во время нахождения в матричных чанах). Но каким окажется влияние изоляции и безмолвия на спору, которая, как Паминкс, всегда жила в шумном и яростном человеческом обществе?

Луч лампы уткнулся в завал из камней и земли. Обрушился свод, в провал натекла грязь и застыла в виде сталактитов. Несколько грызунов с яростным писком разбежались в разные стороны. Их хвосты исчезли в щелях между плитами стен.

Странная судьба у этих зверей, подумал Гаркот. Все существование посвящено лишь воспроизводству автоматики инстинкта. Ни счастливые, ни несчастные. Освоили места, заброшенные человеком. Живут в тени людей. Невидимые вассалы человека…

Металлическую дверь камеры затянула зеленоватая пленка. Обоняние у скаитов обычно не было развито, но вонь плесени в замкнутом пространстве подземелья возбуждала некоторые нервные импланты в мозгу Гаркота.

Он потратил пять минут на расчистку древнего замка двери, погребенной под толстым слоем земли. Потом пальцами — из своей телесной оболочки он больше всего ненавидел пальцы, наросты из растрескавшейся зеленоватой плоти были дальними родственниками изящных отростков с ногтями у людей — набрал код, ударяя по круглым твердым клавишам консоли. Ему не надо было его вспоминать. Он просто забрал его из соответствующего отдела памяти.

Механический затвор двери выскользнул из скважины с сухим щелчком. Дверь повернулась на петлях с ужасающим скрипом. Гаркот проскользнул в приоткрывшуюся щель и оказался в камере, низком, тесном помещении, вырытом в скалистом грунте. Во время господства Планетарного комитета эта камера была нулевой точкой, от которой в разные стороны потянулись коридоры подземного лабиринта, куда бросали целые семьи сиракузян, где их подвергали пыткам и убивали. Лабиринт ужаса, который по приказу Микели, первого сеньора Анга, был засыпан после артибанических войн. Специалисты по древней истории утверждали, что, если бы им позволили провести раскопки в фундаментах сеньорского дворца, они бы, возможно, извлекли скелет Артибана Сен-Нойла, великого освободителя Сиракузы, таинственно исчезнувшего в первые часы после победы его армий. Но официальные историки императорского двора яростно опровергали их доводы…

Луч фонаря вначале выхватил из тьмы груду скелетов, напугал кошкокрыс, которые бросились в бегство, услышав внезапный грохот, лизнул неровный пол, закругленные стены, потолок, который подпирали ржавые столбы.

— Я ждал вас, господин эксперт…

Существо, которое телепатически вошло в контакт с мозгом Гаркота, могло быть только Паминксом. Давно — более пятнадцати универсальных лет — сенешаль не слышал этого старого титула эксперта. Но в свете фонаря не было видно ни фигуры, ни бурнуса, ни тела… Только пол, усыпанный костями, камнями и экскрементами кошкокрыс.

Гаркот вначале решил, что Гипонероархат лишил Паминкса его телесной оболочки. Но базовые данные тут же информировали его, что лишенная телесной оболочки спора почти тут же растворяется в одном из двух конгломератов, а потом, возможно, попадает в матричные чаны, получая новый облик и новую личность.

Что-то шевельнулось перед Гаркотом. Он различил коричневатую фигуру, которая медленно отделилась от стены. И понял, почему не заметил пленника сразу: укрывшись в провале стены, Паминкс был засыпан землей.

Коннетабль выпрямился во весь свой немалый рост. Он был обнажен, если понятие наготы имеет смысл для скаита. Быстрыми движениями руки он стряхнул пыль с кожи. Его выпученные желтые глаза постепенно обрели свойственную яркость.

У Гаркота возникло неприятное ощущение, что он смотрится в зеркало. И подумал, что придворные, глядя на него, испытывают такое же отвращение. Споры-властители были правы: он никогда не войдет в хор творения. И спросил себя, а не специально ли Гипонероархат придал отвратительную внешность десяти тысячам скаитов матричного завоевания: нельзя походить на тех, кого презираешь.

— Жаль, что должен предстать перед вами без бурнуса, господин эксперт. Кошкокрысы съели его до последней нитки… Какой способ общения желаете использовать: ментальный или голосовой?

— Ментальное общение меня вполне устроит, - ответил Гаркот, тут же переходя с тончайших телепатических вибраций на более грубые вибрации собеседника. — Если только сами не желаете слышать звук своего голоса.

— Нет. Я привык к тишине, которая царит здесь. Она напоминает мне тишину матричного чана…

Несколько минут они ничего не излучали. Ни тот, ни другой не знали причин, по которым споры-властители запрограммировали их встречу в этой камере. Отсутствие информации сбивало с толка обоих. Скаиты обычно поддерживали строгие иерархические отношения. Никаких личных, эмоциональных и субъективных взаимоотношений не существовало между скаитами верхних эшелонов власти, запрограммированных на управление, и остальными — мыслехранителями, ассистентами, надзирателями, стирателями, обязанными только подчиняться. Но ни Паминкс, ни Гаркот не могли ни принимать, ни отдавать приказов друг другу.

— Меня больше никто не называет господином экспертом, - начал Гаркот.

— Импульс спор-властителей, предупредивший меня о вашем визите, известил также, что вас назначили сенешалем империи Лнгов. Будь я человеком, я бы гордился своим учеником.

— Но вы не человек ?

— Нет. Я изучал механизм гордыни наряду с прочими ментальными механизмами человека, но это понятие остается мне чуждым. Напротив, в вас я ощущаю мозговые импульсы, очень похожие на эмоции. Человеческая суть вас околдовывает, господин сенешаль…

Гаркота вначале удивила легкость, с которой Паминкс разоблачил его. Потом вспомнил, что понизил уровень вибраций мозговых волн, чтобы вести разговор с бывшим коннетаблем. Сделав это, он приоткрыл брешь в своей защите, и его собеседник немедленно воспользовался этим.

— Я не упрекаю вас в интересе к ней, - продолжил Паминкс. — Он был необходим для матричного завоевания. Доказательство: вы стали резидентом шестого этапа Плана. Спорам-властителям, вероятно, нужна была дополнительная информация об эмоциональных механизмах человека.

— По-вашему, Гипонероархат специально создал меня нетипичным…

— Иррациональность, отсутствие логики, импульсивность — вот главные черты человеческого характера. Все аберрации их поведения можно выразить одним словом: чувствительность. Не важно, где они живут, не важно, каково их социальное положение, не важно, какую роль они играют. Все они обладают первичным, основным инстинктом — быть признанным, быть любимым. Для споры-логика, которая ищет абсолютную эффективность, чувствительность есть понятие абсурдное и неприемлемое.

— Тогда останемся в рамках логики, господин коннетабль. Почему такая общность, как Гипонероархат, не имеющая даже понятия об эмоциях, имплантировала чувства в мозг одной из своих спор ?

— Мои информативные данные весьма неполны в этом плане. Я только знаю, что мне позволено сообщить вам: споры-властители предусмотрели в ваших мозговых цепях зону нестабильности. Эта зона заставляет вас соотносить себя с окружением, а вы пытаетесь заполнить ее желанием получить личное признание. Отныне вы стали очень важным банком данных для Гипонероархата…

Успокоенные неподвижностью обоих скаитов, несколько кошкокрыс вылезли из нор и принялись кружить вокруг бурнуса Гаркота. Но боялись пересечь границу светового круга на полу и стене.

— Вы разочарованы, не так ли, господин сенешаль? - продолжил Паминкс. — Вы считали свою эволюцию плодом собственных усилий. Вы ринулись в бездну собственного недостатка столь же безоглядно, как и люди. Но, в отличие от оригинала, ваша пустота есть пустота искусственная, обман, артефакт.

— Вы не получите никакого ответа, вы ничего не достигнете, но можете изведать страдание…

Гаркот ногой отбросил самое наглое животное, вцепившееся в полу его бурнуса. Он вдруг осознал, что был, как и этот грызун, существом, предназначенным для выполнения общего дела, существом, которому было приказано идти на риск, которого подставили под удары, обрекли на страдание. Насилие было ответом на наглость зверька, моральное страдание было наказанием ему, Гаркоту, за отличие от остальных. Он понял, что к нему обращалась не спора Паминкса, а весь Гипонероархат. И спросил себя, для чего нужна была подобная мизансцена. Споры-властители могли общаться с ним с помощью импульсов.

Грызуны, ощутив опасность, с писком разбежались.

— Ваше ощущение страдания столь же иллюзорно, как и ваша пустота, господин сенешаль.

— Как вы можете утверждать такое? Вы не знаете, о чем говорите…

— Быть может, но достаточно имплантировать новую нейрологическую программу, чтобы заполнить эту искусственную пустоту и восстановить единство вашей споры. Мои базовые данные содержат эту программу.

— А если я откажусь?

— Будете растворены в одном из двух конгломератов, а мы переделаем вашу спору и поместим ее в новую оболочку. Потом подготовим людей к встрече вашего преемника… Дополнительный этап… Возможная потеря времени, которая учтена при расчете вероятностей…

— С какой целью? Не проще ли уничтожить людей смертельным излучением ?

— Я не располагаю нужными информативными деталями, чтобы правильно ответить на ваш вопрос. Я был всего лишь резидентом пятого этапа, которому было поручено создать систему мыс-лехранителей и способствовать установлению централизованной власти. Моя задача: одно правительство, одна религия для всех миров Млечного Пути… Главной моей целью был орден абсуратов: он был символом и гарантом системы многих правительств, которые очень трудно контролировать. Ваша роль резидента шестого этапа состояла в создании надзорных башен, развитии проекта скаи-тов-стирателей и уничтожении всех следов индисской науки на всехизвестных мирах.

— Именно этим я и занимался…

— Частично… только частично. Вы до сих пор не знаете, где скрываются наши истинные противники: Афикит Алексу, Тиксу Оти с Оранжа и их воители безмолвия.

— Должен вас разочаровать, господин коннетабль. Я напал на их след. Я только не успел передать эту информацию спорам-властителям.

— Вернее будет сказать, что вы ее сознательно скрыли. У вас исключительно тонкие мозговые излучения, чтобы уйти от импульсов обследования. Есть ли у вас причины хранить эту информацию исключительно для себя ?

— Тайна… эффективность… рентабельность…

— Иррациональное поведение, как у человека, господин сенешаль. Спорам-властителям жизненно необходима эта информация, чтобы дополнить свои данные…

Болезненный удар ногой по морде не разубедил кошкокрыса провести новое нападение. Гаркот почувствовал, что мощные челюсти сомкнулись на толстой ткани бурнуса, но на этот раз сенешаль дал возможность грызуну вцепиться когтями в его одежду.

— Как вам удалось отыскать след воителей безмолвия? - настаивал Паминкс. — Зачатки индисской науки защищают их от ментального обследования. Быть может, вас ввели в заблуждение многие легенды, ходящие на их счет ?

— Я хоть и нетипичный скаит, но умею отличить миф от реальности, господин коннетабль. Я основывался на странных способностях дамы Сибрит.

— А как императрица замешана в эту историю?

— Я обратил внимание, что ее сны, чистое выражение подсознания, иногда приоткрывают двери в будущее, словно она осуществляет прыжок во времени и пространстве… Так, она предвидела смерть Тиста дАрголона, смерть Ранти Анга и двух своих сыновей…

— По моим данным, такие способности являются рудиментами… кометами, которые мелькают в их внутреннем мире… рассеянными крохами индисской науки…

— Я также заметил, что она изредка видит сны о мужчине и женщине, Найе Фикит и Шри Лумпа. Иными словами, речь идет о дочери Алексу и оранжанине Оти Тиксу… Как ей удается воссоздать так точно образы людей, которых она никогда не видела? Я предположил, что они объединены неощутимыми связями (быть может, теми самыми рудиментами) и что раньше или позже императрица выведет меня на их след. Поэтому я оборудовал тайную комнату рядом с покоями дамы Сибрит и ночь за ночью следил за ее снами…

— Правда ли, что только вы можете взламывать ментальный барьер мыслезащитников, а они ничего не замечают ?

— На это способны все мои ученики… Номы предпочитаем хранить эту информацию в тайне. Пусть люди верят, что они пользуются ментальной защитой.

— «Мы…» Осторожно! Вы сейчас приносите в жертву свою прекрасную индивидуальность, господин сенешаль…

Юмор Паминкса — Гипонероархата — застал Гаркота врасплох. Юмор не характерен для скаитов.

— Не забывайте, что наши данные меняются одновременно с вашими, — добавил Паминкс. - Вы — та спора, которая имплантировала юмор в центральную память Гипонероархата… Вы говорили о снах дамы Сибрит…

— С годами ее сны все чаще касались девицы Апексу и Тиксу Оти. Я узнал, что они живут на пустынной планете, что у них родилась дочь по имени Иелль, что они осуществили инициацию учеников. Их всего сотня, но они уже знакомы с практикой индисской науки. Легенды также упоминают о некоем махди Шари из Гимлаев, но я никогда не видел его в ночных странствиях императрицы. И поэтому не знаю, реален ли этот персонаж…

Кошкокрыс яростно дергал головой, и Гаркоту пришлось отклониться назад, чтобы удержаться на ногах под напором грызуна.

— Однако в снах не уточняется, о какой планете идет речь. Это — мир, подходящий для проживания человека, но таких тысячи в пределах Млечного Пути. Бессмысленно посылать инквизиторов и наемников-притивов на разведку: у воителей безмолвия есть свои собственные наблюдатели, часовые, которые сменяют друг друга и которые определяют малейшие ментальные вибрации за тысячи километров.

— Значит, мы не можем к ним приблизиться.

— Немного терпения, господин коннетабль… Видя, что мои поиски не ведут к успеху, я взял на себя риск проникнуть в сны дамы Сибрит. Вначале я не добился никакого результата: даже подсознательно она мне не доверяла. И понял, что должен предстать перед ней в виде знакомого ей существа, одного из тех, кто в детстве помогал воспитывать ее. Порывшись в архивах ее подсознания, я открыл, что на нее оказали сильное впечатление сказки о зверях ее родной провинции Ма-Жахи. Особое пристрастие она питала к Вал-Гуа, медвигру со шкурой из розового опталия, с изумрудными глазами и алмазными когтями. Я внушил ей, что являюсь Вал-Гуа, и смогсвободно разгуливать по ее снам… У людей очень странные сны, господин коннетабль: вначале трудно найти последовательность в постоянной смене образов, кажется, что ни разум, ни логика не имеют места в этом мире, который управляется случаем, абсурдностью…

— Однако человеческие сны воздействуют на равновесие вселенной, - перебил его Паминкс. — Странная способность, обеспечивающая их статус людей.

— Не буду пересказывать детали, господин коннетабль, но знайте: моя настойчивость позволила мне войти в континуум снов императрицы. Вал-Гуа стал главным персонажем ночей дамы Сибрит. Каждый раз как появлялись дочь Алексу и Тиксу Оти, я задавал императрице вопросы, заставляя вносить уточнения. Все это потребовало двенадцати универсальных лет, двенадцати лет ночных бдений в закутке, за исключением тех более или менее продолжительных периодов, когда дела Ангов призывали меня на другие планеты, но я добился своей цели. Теперь я знаю, где скрываются воители безмолвия…

Гаркот перестал вещать и несколько секунд смотрел на кошкокрыса, терзавшего его бурнус. Остальные грызуны, не столь отважные, держались поодаль от скаитов.

— Знать — одно дело, действовать — совершенно другое, господин сенешаль. Вам надо было поделиться своими знаниями со спорами-властителями.

— Я не нуждался в советах Гипонероархата, чтобы принять нужные меры, господин коннетабль. Я собрал все необходимые данные: я знаю цель и имею средства эту цель поразить… Дочь Алексу и Тиксу Оти с Оранжа скоро будет нейтрализована. Окончательно.

— Ваше обращение к Хранительнице Врат связано с этой целью?

— Перед тем как ответить вам, мне хотелось бы понять истинные причины нашей встречи…

— Вернее, хотите знать об участи вашей индивидуальности, вашего «я», вашего эго… Вы научились шантажу у людей?

Бурнус Гаркота разорвался с легким треском. Кошкокрыс упал на спину, вцепившись когтями в кусок белой ткани. Он не успел подняться, а тем более унести драгоценную добычу в нору: остальные грызуны бросились к нему и разорвали лоскут на части. Он пытался огрызаться, но зверьков было слишком много, и они с пронзительным визгом стали царапать и кусать его. На серой шкурке появились красные круги. Он перестал сопротивляться и отдал добытое с трудом добро. Инстинкт выживания взял верх. Гаркот был разочарован, хотя не понимал почему.

— Разочарование… еще одна человеческая характеристика, - заговорил Паминкс. — Ваше время заканчивается, господин сенешаль. Десять тысяч спор матричного завоевания, находящиеся на трехстах семидесяти семи планетах, обжитых человеческими расами, растянули сеть с тончайшими ячейками. Настал момент определиться с резидентом седьмого этапа Плана…

— Как вы заметили, я установил непроходимый барьер в мозгу вокруг некоторых своих данных, — возразил Гаркот. — Ими можно воспользоваться, только если я проявлю волю. Если вы растворите меня в одном из двух конгломератов, вы окончательно потеряете след дочери Алексу и…

— А кто вам говорит о растворении ?

— Тогда что означает ваше выражение «ваше время заканчивается» ?

Последовало долгое молчание, но Гаркот четко ощущал присутствие Гипонероархата в мозгу собеседника.

— Ваше время уникальной споры, - наконец ответил Паминкс.

— Уточните…

— Отныне вы стали ядром-основателем третьего конгломерата…

Гаркот бросил взгляд на раненого кошкокрыса, чье окровавленное брюшко конвульсивно содрогалось.

— Моя память не содержит имплантов образования конгломерата…

— Я обладаю этими данными, — сказал Паминкс. — Разве я вам не сообщил несколько минут назад о программе, предназначенной для устранения пустоты в вашем мозгу?

— И как вы ее имплантируете?

— Осуществив первое слияние третьего конгломерата, господин сенешаль… Слив мою спору с вашей… Вы не потеряете своего субъективного ощущения, которым так дорожите. Оно будет обогащено моими данными.

— Вы и я — резидент седьмого этапа Плана…

— Намного больше. Мы сможем посылать импульсы на растворение каждый раз, как нам это понадобится, сможем перерабатывать споры, наделяя их новой оболочкой. Моя память хранит химическую формулу питательной жидкости матричных чанов. Это подземелье прямо предназначено для установки новых чанов… Здесь мы спокойно переделаем мыслехранителей в стирателей… Когда я говорю «мы», я вовсе не собираюсь коверкать вашу драгоценную индивидуальность…

Гаркот не мог не испытывать некоей радостной гордости (такая гордость была продолжением эгоцентризма). Гипонероархат не только не угрожал ему растворением, но признавал его заслуги и давал ему средства — могучие средства конгломерата — для продолжения личных исследований в эмоциональной и мозговой областях. Споры-властители исподволь признавали обоснованность его работы. Они решили пойти по опасному пути, который он наметил, не заставляя его возвращаться на прямые тропы, намеченные ими. Став конгломератом, он получал доступ ко всем данным коллективной памяти Гипонероархата. План матричного завоевания будет открыт ему во всей полноте. Отныне ни одно решение не будет приниматься без его согласия.

И не осталось никакого сострадания (сострадание, которое обязательно вело к страданию) во взгляде, который он бросил на раненого кошкокрыса. Лежащий на спине грызун был символом проигрыша, абсурдной жертвы в пользу коллективного интереса. Без его отчаянной храбрости остальные, более трусливые, зверьки никогда бы не получили обрывка ткани, но теперь они забыли о нем, и грызун истекал кровью при всеобщем равнодушии. Гаркот наклонился, схватил камень и размозжил череп зверьку. Брызги крови запачкали его бурнус.

— У вас меньше терпения, чем у меня, господин сенешаль. За пятнадцать лет пребывания здесь я не убил ни одного грызуна. Первое время я наблюдал за ними, не зная, чем заняться. Через два часа я разобрался с основными механизмами их инстинкта, еще через три часа смог подражать их крикам и поведению доминирующих самцов и на полчаса занял их место… Ради развлечения… Я охладел к своей затее, когда меня стали домогаться самки. Я вряд ли сумел бы им объяснить, что у меня нет органов размножения. И дал им возможность сгрызть мой бурнус, а потом устроился в этой нише, где мой мозг сам собой распрограммировался. Я потерял всякое ощущение времени. Пока не получил импульс от Гипонероархата и сообщение о вашем визите…

— Каким способом мы проведем слияние наших спор? — осведомился Гаркот.

— Простым соединением ртов… Они не только звуковые резонаторы… Вы готовы?

Гаркот выпрямился. В это мгновение подспудная отравленная мысль промелькнула в его мозгу: не обманули ли его споры-властители? Не сотрут ли данные Паминкса его эгоцентричное видение мира, его субъективное ощущение самого себя? Не было ли притворством согласие с его условиями и возведение в ранг суверенной единицы, чтобы выкрасть его тайные данные и с успехом переделать его?

— Видите, куда недоверие завело человеческие расы, господин сенешаль: на край пропасти… Десяти тысячам спор под силу уничтожить сотни миллиардов людей…

— С какой целью?.. С какой целью?

Резкие телепатические волны Гаркота возбуждали нервные импланты в мозгу. Ему непременно нужен был ответ на этот вопрос. Он отбросил сомнения и подошел к Паминксу. Бывший коннетабль наклонился к нему и осторожно коснулся растрескавшимися губами (хотя вряд ли эти наросты можно было назвать губами) губ сенешаля.

Гаркоту эта карикатура на поцелуй казалась гротескной. Он иногда видел мужчин и женщин, слившихся в страстном поцелуе, но то слияние влажных эластичных губ людей околдовывало, а объятие двух скаитов граничило с абсурдом.

Гаркот внезапно ощутил прилив жара к основанию черепа. Ему показалось, что его нервные сети не принимали внезапного повышения уровня энергии. Потом к нему вернулось внутреннее спокойствие, и он понял, что получил доступ к новой фантастической информации. К полной памяти Гипонероса… Отныне он увидел людей в истинном свете и пообещал себе, что приложит все силы для их полного уничтожения.

Данные не уточняли, по каким причинам комплекс (отрицательная сила, скорее абсолютное отрицание, чем комплекс) невероятного ужасающего могущества, который создал Гипонерос, с таким остервенением боролся с человеческими расами. Гаркот догадывался об иных битвах, которые разворачивались в сферах, куда ранее ему был закрыт доступ. Но ему уже было все равно: пустоту внутри него заполнили, и ему было достаточно осознавать себя оружием, которое окончательно сбросит человека в бездну небытия. Споры-властители Гипонероархата не полагались на случай: они сформировали его так, чтобы люди произвели на него почти гипнотическое впечатление, а когда он идентифицировал себя с оригиналом, они заполнили искусственную пустоту данными, в основе которых лежала непомерная ненависть.

Телесная оболочка Паминкса, лишившись своей жизненной споры, опустилась на пол, как пустой мешок. Кошкокрысы, возбужденные возможностью разорвать труп, бросились на останки бывшего коннетабля. Но напрасно: оболочка превратилась в слой ржавой пыли до того, как первый грызун коснулся ее зубами.

Вороны-мутанты все больше смелели и становились агрессивнее. Орущая туча черных перьев со светящимися клювами и острыми когтями подбиралась к мальчугану, которого бросили соплеменники. Обычно стервятники следовали за глиссерами и накидывались на огромные мешки с отходами, которые выбрасывались за борт для пятнистых гиен из сердца пустыни. Но сегодня им досталась живая добыча, человеческий детеныш, который мог защищаться, только размахивая руками и издавая пронзительные вопли. Стервятникам сегодня не приходилось опасаться лучей смерти, которые иногда вылетали с глиссеров, сея гибель в их рядах.

Ноги Жека весили тонны. Плечи онемели от боли и отказывались ему подчиняться. Крылья, клювы и когти опасно приближались к его голове, иногда касаясь волос. Пока ему удавалось держать воронов на расстоянии, размахивая руками, но усталость и отчаяние лишали его последних сил. Он был уже готов отказаться от борьбы.

Он не знал, сколько километров прошел с момента, когда белые точки глиссеров растаяли на горизонте. Он потерял ощущение времени и пространства. Плотный туман, поглотивший красноватый диск Гареса, превращал пустыню в однообразную сероватую протяженность.

Маленький анжорец пустился по следам глиссеров, надеясь, что ему встретятся холмы, пещеры, где можно будет укрыться, но плато было равномерно плоским до самого горизонта. Иногда Жек оборачивался и пытался оценить расстояние до магнитного барьера. Но чем дальше он уходил, тем больше ему казалось, что он приближается к нему. Оптическая иллюзия, сказал бы па Ат-Скин, принимая важный вид знатока. А не был ли образ родителей, который Жек хранил в памяти, тоже оптической иллюзией? Как магнитный барьер, который рос по мере того, как таяла надежда вновь их увидеть.

По спине вдруг прокатилась невыносимая боль. Стоило ему на мгновение погрузиться в свои мысли, как ворон-мутант сел ему на плечо и точным ударом клюва вырвал кусок мяса. Рубашка и пиджак тут же пропитались теплой и липкой кровью. Словно его пронзила раскаленная шпага. Зубы его начали выбивать дробь, его бил озноб. И ему вдруг показалось, что он передвигается внутри жидкой массы, вязкой и холодной.

В памяти в ускоренном темпе побежали образы и ландшафты: он увидел друзей из квартала Отх-Анжор, улицы и площади столицы, колодцы и галереи Террариума, гротескное лицо старого Артака, диких зверей из синегенетического парка, дя Ор-Лила с его огромным газовым ружьем, наблюдательные вышки, восковое лицо какого-то крейцианского миссионера, маленького карантинца, увязшего в жидком бетоне, спальню-гостиную родного дома… Па, ма… Огромные и светящиеся, как магнитный барьер… Как ни странно, но они сняли облеганы и стояли перед ним во всей своей красе… Лысый череп па, длинная волнистая шевелюра ма… Их глаза лучились невероятной нежностью… Они раскидывали руки, улыбались, бормотали непонятные фразы…

Стервятники, возбужденные видом и запахом крови, бросились на добычу, чтобы добить ее. Они, словно туча мух, яростно дрались между собой за лучшие места. Когти скользили по черепу Жека, клювы били по рукам, ногам, ягодицам, спине. Земля ушла из-под ног Жека, он потерял равновесие под массой хищников. И во весь рост вытянулся на жесткой траве пустыни. У него не было ни сил, ни желания защищать затылок руками. На его тело обрушился град жгучих ударов. Он слышал глухой стук обрушившихся на него клювов, которые пронзали кожу, заживо раздирая его. Он очутился на грани боли и потери сознания, на грани ужаса и облегчения. Иногда кривые когти скользили по кости, задевали нерв. Волны боли пронзали его, отбрасывая к границам безумия. Ему показалось, что он видит отверстие, наполненное голубым светом, которое притягивает его к себе. Сирены потустороннего мира поют призывные, нежные песни. Остатки воли к жизни толкают его на мятеж, он отвергает неизбежный исход. Слишком рано умирать в восемь лет. Судьба, эта пресловутая судьба, которая так обожает подшучивать над людьми, оказалась исключительно жестокой и лукавой: она не позволила ему вцепиться зубами в жизнь и насладиться ею… Он никогда не увидит Мать-Землю, колыбель человечества, он никогда не станет воителем безмолвия. Ему едва не удалось это сделать, но он предал память Артака, старого карантинца из Северного Террариума…

Вороны просовывают свои шеи под одежду, стараясь побыстрее добраться до лакомой плоти. Они нацелены на печень, сердце, самые вкусные куски. Низкий, однотонный рев перекрывает колдовской шепот, доносящийся из источника голубого света.

Вороны, вдруг обеспокоенные невидимой опасностью, прерывают пир и поднимают головы. Часть их еще сидит на жертве, с их клювов капает кровь, но остальные уже взлетели, испуганно каркают и усаживаются в отдалении. Рев, перекрывающий резкий свист порывов ветра, звучит тревожным сигналом, а отвага не входит в число достоинств крылатых стервятников. Обычно хватает одной пятнистой гиены, чтобы разогнать стаю из тысячи воронов.

Они застыли в неподвижности, внимательно всматриваются в туман, откуда в любое мгновение может появиться опасность. Страх оказывается сильнее прожорливости. Рев усиливается, разрывая тяжелую тишину пустыни. На сером фоне возникает белое пятно. Вороны-мутанты уже знают, что сжигающие лучи могут в любую секунду обрушить на них свое жаркое дыхание, знак немедленной смерти. Самые осторожные предпочитают отказаться от добычи и спешно улетают в сторону магнитного барьера. Остальные колеблются, поглядывают на добычу с сожалением, нервно колотят клювами, пытаясь вырвать еще один кусочек плоти… Сверкающая громада возникает прямо над ними. Первый же залп вызывает панику среди запоздавших хищников, которые бьют крыльями, пытаясь отлететь в сторону. Десяток птиц, срезанных лучами, камнем падают на землю, рядом с малышом, который агонизирует на песке.

Стоны ветра в трубах гигантского кораллового органа сливались в колдовскую, навязчивую симфонию. Низкие продолжительные звуки, которые раздражали случайных визитеров, звучали нежнейшей музыкой для жителей Коралиона, столицы единственного континента на планете Эфрен.

Удерживая равновесие на шершавых стенках, Оники бросила последний взгляд на узкую трубу, которую только что прочистила. Лямки ее хлопчатой сумки, набитой небесным лишайником, резали плечи. Закончив работу, она надолго застыла, подставив тело легкой ласке верхнего ветра. Как большинство сестер Тутта, она раздевалась догола, а потом карабкалась по трубам высоченного кораллового органа. Она часто ранилась об острые выступы стенок, но ни за что на свете не надела бы традиционный комбинезон небесных хозяек, толстое, тяжелое одеяние, в котором, как ей казалось, она задыхается. Ей нравилось думать, что кровь и пот были ценой, которую надо было заплатить за несколько ежедневных часов пьянящих ощущений.

Она приступила к спуску. Ксати My, голубая звезда, бросала волшебные лучи в узкий проход, один из шестнадцати, за которые отвечала Оники. Лежащий на природных опорах высотой около восьмисот метров, оставшихся с тех древних времен, когда планета была полностью покрыта водой, громадный коралловый орган окружал всю планету и служил защитным щитом толщиной двести метров. Розовые полипы, первые обитатели планеты, обратились в камень, когда высох океан. С земли казалось, что вы стоите под сводом дремучего леса, неподвижно висящего над головой. К счастью, имелись трубы, природные проходы, через которые проходил свет Ксати My, голубого гиганта, и Тау Ксир, красного карлика, двух звезд, чье жаркое дыхание фильтровалось коралловым щитом. Эта особенность и обеспечила развитие растительной и животной жизни.

Оники ощутила чье-то присутствие в нескольких метрах под собой. Безмолвное присутствие, вызывающее отвращение, хорошо знакомое ей. Она крепче ухватилась за выступы, затаила дыхание и застыла, раскинув руки и ноги. Несмотря на свист ветра, она расслышала характерный шорох чешуи, скользящей по кораллу, и подавила в себе жгучее желание наклонить голову и посмотреть вниз. Она заведомо знала, что в ее сторону направлялась огромная коралловая змея. У нее свело мышцы живота. Встречи с монстрами кораллового щита были единственными моментами, когда она сожалела, что не надевала комбинезон. Она вдруг ощутила себя невероятно уязвимой и похолодела, представив себя жертвой гигантской рептилии. Бессмысленный страх: плотная и шершавая ткань вряд ли разубедит змею броситься на жертву и проглотить за несколько секунд.

Конечности Оники начали дрожать, ведь она висела на руках и ногах, а сумка с лишайниками значительно увеличивала вес девушки. Мышцы сводила судорога от внезапного прилива молочной кислоты. В глаза стекали крупные капли пота.

Зловещий шорох чешуи по кораллу не стихал. Время словно остановилось. Она проклинала правило 7 Тутта, которое запрещало хозяйкам неба носить оружие. Матрионы опасались, что использование волнометов, газометов и скорчеров необратимо нарушит хрупкую экосистему великого органа. Роль Тутта состояла в поддержании чистоты в трубах, а не в разрушении кораллового щита, жизненно необходимого фильтра ультрафиолетового излучения Ксати My.

Оники испугалась, что змея свернется в трубе и перекроет ей обратный путь. Хотя огромные рептилии обычно так не поступали, избегая продолжительного пребывания в узких проходах и предпочитая прятаться в темном сердце коралла, куда пробраться могли только они. Жгучие занозы впивались в напряженные бедра девушки. Как и все компаньонки Тутта, она тренировалась и могла оставаться в неподвижности несколько часов, вися в воздухе на одних пальцах с сотней килограммов груза на плечах, но сегодня ощущала себя усталой, лишенной энергии. И хотя отказывалась признаться себе, но знала, что необычная усталость не была следствием усилий по очистке труб, а происходила от трех бессонных ночей в крохотной келье монастыря Тутта. Ее безумное поведение могло ей стоить больше, чем бесчестье и вечное изгнание на Пзалион, холодный, темный остров, где никогда не раздавалась ветровая симфония органа.

В глазах Оники возникло лицо человека, которого она подобрана в саду монастыря и спрятала в своей келье, нарушив правило 2 Тутта, правило, которое категорически запрещало небесным хозяйкам завязывать контакты с мужчинами. Считалось, что тутталки полностью посвящают себя своему предназначению, а потому живут в строгом одиночестве, дав перед советом матрион торжественную клятву соблюдения девственности. Оники не отдалась этому пришельцу с неба. Даже если бы решилась уступить страстному и неутолимому желанию, которое мучило ее, она не знала, как это сделать. Однако присутствие мужчины смущало, и девушку мучила бессонница. За трое суток он ни разу не поменял положения: сидел на кровати, прислонившись к стене, скрестив ноги, полуприкрыв глаза, отсутствующий, загадочный, непроницаемый. Он не касался пищи, которую она тайно приносила из столовой и ставила у его ног. Вначале она думала, что он ранен, как одна из цветоптиц, чьи прозрачные крылья разрывались при соприкосновении с шипами роз, но не обнаружила ни кровавых пятен на одежде, ни синяков и шишек на теле. Его впалое лицо было невыразимо печально. Юноша, едва вышедший из отрочества, пришелец с обликом принца по сравнению с эфренянами, людьми тяжелыми, грубыми, но, казалось, он был старше их на десять тысяч лет. Он не отвечал на вопросы, которые она задавала, словно не слышал ее голоса и даже не подозревал о ее присутствии. Она положила два одеяла на плиты пола, соорудив временную лежанку, на которой пыталась отдохнуть. Испытывая ужас от проявленного мужества, она не могла провалиться в сон. Веки ее постоянно открывались, взгляд обращался к таинственному гостю, а в голове в бешеном танце метались мысли. Что за капризные небесные ветры забросили его в сад монастыря? Что он видел, почему был так грустен и отрешен от мира? Быть может, он окончательно рухнул в бездну безумия? Она рассматривала разные варианты, но поскольку ни один из них не был достаточно логичным, интуиция подсказывала ей, что все они далеки от истины. Она предчувствовала, что его перемолола судьба, но не догадывалась о важности этой встречи для себя. И старалась поддержать это его состояние медитации, а если точнее, вегетативное состояние, из которого он мог никогда не выйти. Когда раздавалась сирена, зовущая ее на работу, она выжидала, пока остальные сестры соберутся во дворе с аркадами, а потом выходила в коридор. К счастью, тутталки малых труб сами занимались уборкой своих келий. И все же она не забывала запереть тяжелую деревянную дверь на два оборота ключа.

Пальцы Оники постепенно соскальзывали с коралловых выступов. Дрожь рук и ног усилилась до такой степени, что она ударялась локтями и коленями о стенки. Из-под черной копны волос, собранных в узел и прихваченных коралловой застежкой, текли теплые струйки, катились по плечам, собирались в ручейки в ложбине меж грудей и по обе стороны позвоночника. Сумка уже весила тонны. Она ждала, что пасть рептилии вот-вот схватит ее. Надо было успокоиться, сделать глубокий вдох, наполнить кислородом истерзанные мышцы, сменить точки опор под пальцами, но, подавленная страхом, она теряла контроль над собственным телом. Тутта платила тяжелый налог коралловым змеям. И имя Оники Кай, второй дочери дамы Жофи Кай и сира Артена Варта, добавится к длинному списку погибших. Но ее печалила не ужасная перспектива окончить дни в пасти рептилии, а мысль о том, что она больше не увидит мрачного принца, сидящего в беспамятстве в ее келье.

Коралловый выступ под ее ногой раскрошился. С губ сорвался отчаянный крик. Потеряв равновесие из-за сумки с отходами, ослепленная потом, она не успела выбрать новую опору, и ее нога повисла в пустоте. Удивленная пассивностью коралловой змеи, она быстро кинула взгляд вниз. И заметила, что змея исчезла. Поглощенная мыслями, она перестала прислушиваться к передвижениям рептилии. Путь был свободен. Она почувствовала облегчение. Все рефлексы тутталки мгновенно вернулись к ней. Она распределила вес тела и сумки на три оставшиеся опоры, спокойно подняла ногу, ощупывая стопой выступы на стене.

И без труда прошла последние сто метров, отделявшие ее от личной платформы, плоского круга шириной два метра, которую приводил в движение генератор на сверхпроводниках.

Глатен-Бат.

Жеку трудно было называть городом это гигантское хитросплетение бараков и палаток. Крысы пустыни ДохонФила сопровождали маленького анжорца, словно он был сыном Гареса. Они прошли по узкой улочке, шумной и забитой людьми, прорезая группы зевак, которые разинув рты слушали бродячих торговцев, бесцеремонно отталкивали любопытных и нищих, перешагивали через натянутые веревки, удерживающие палатки, обходили латрины, кучи тюков, груды плюмшеня, деревянные ящики…

Они оставили глиссер на стоянке, где уже стояли остальные девятнадцать глиссеров клана. Поцелуй Смерти собрал экипаж на палубе и дал им точные инструкции перед тем, как выпустить на улицы города:

— Никому не говорить о том, что случилось с гиенами. Убью каждого кретина, который не сумеет удержать язык за зубами!

Хотя колдун не счел нужным давать им дополнительные объяснения, люди, которые надеялись извлечь хоть частицу славы из своего приключения — а также лишние стаканы шена, спиртного из плюмшеня, и благосклонность женщин, — поклялись молчать. Поцелуй Смерти знал, что их языки развяжутся после первого стакана спиртного, когда шен затуманит им мозги, но он выиграл главное, а именно время. Он хотел спрятать малыша, пока кланы не узнают про его способности и не сделают из него принца солнца, сына Гареса. Вот уже четыре века, как не появлялось человека или мутанта, способного договориться с пятнистыми гиенами, и подобный слух, если он распространится, вызовет коллективную истерию, последствия которой никто предусмотреть не мог. А колдун крыс пустыни считал своим долгом помочь мальчугану продолжить путь, исполнить свою судьбу. Таково было содержание послания, которое сообщила ему ядерная колдунья во время его последней пляски с атомами в радиоактивном отсеке судна.

Многочисленность и разнообразие транспортных средств, стоящих в порту Глатен-Бата, поразили Жека: одни напоминали огромных жуков на гусеницах, другие — парусных черепах, третьи — гигантских сочлененных червей. Они отличались не только формами и размерами, но и способом передвижения: больше всего было таких, что использовали ядерно-чувствительные ячейки, а значит, ядерную энергию, но были суда и с древними двигателями внутреннего сгорания, электродвигателями или использующими силу ветра.

— Вон там находится корабль видука Папиронды, — прошептал Поцелуй Смерти.

Жек раздвинул концы тюрбана и поднял голову. И увидел над неровными крышами больших палаток и бараков огромную серую массу, которая заслоняла красноватый диск Гареса.

— Не оставляй слишком долго лицо открытым, — шепнул колдун. — Если горожане узнают, что мы сопровождаем здорового человека, они слетятся со всех сторон, как мухи на падаль!

И Поцелуй Смерти завязал концы тюрбана, оставив открытыми только глаза Жека.

Маленький анжорец уже не чувствовал ран, нанесенных воронами-мутантами. Мази и шаманские приемы колдуна совершили чудо. От ран остались только небольшие шрамы, натягивавшие кожу. Он использовал три дня путешествия, чтобы отдохнуть и восстановить силы.

Ему казалось, что он гуляет по зоопарку, куда согнали зверей с радужными шкурами. Он уже привык к уродливому облику крыс пустыни, но его поражал странный внешний вид жителей Глатен-Бата. Искривленные черепа, лица, полностью заросшие шерстью, носы в виде хобота, рты, превратившиеся в клювы, глаза, сверкавшие посреди лба, длинные подвижные руки, волочившиеся по земле, существа с тремя или четырьмя ногами, двойные горбы… Жек мог дать каждому имя животного: один, с клыками, торчащими изо рта, был собакольвом, другой, с длинными висящими ушами, — медвигром… Ему казалось, что его окружают птицы, рептилии, толстокожие, грызуны, шигалины, хамелиды, хищники, домашние животные. Одни ходили полностью обнаженными или в крохотных квадратных повязках. Жек узнавал женщин по грудям, соскам, покачивающейся походке, по украшениям, а мужчин по тестикулам, широким плечам, оружию за поясом, по их грубому виду. По сравнению с обитателями Глатен-Бата, главного поселения зараженной зоны, крысы пустыни выглядели красивыми.

— Прибыли! — сказал ДохонФил.

Они вышли на круглую площадь, окруженную тавернами. Под навесами было такое множество народа, что остальные посетители, не нашедшие места у стойки или за металлическими столами, сидели прямо на тротуаре со стаканами шена в руках. Голоса, вопли и смех сливались в шумную какофонию. В воздухе висел стойкий запах мочи, тяжелый, как свинец. Жек видел, что мужчины или женщины, сидящие на табуретах или за столами, мочились прямо под себя.

— Поспешим! — проворчал ДохонФил.

Его люди замедлили шаг, бросая жадные взгляды на бочонки с шеном, стоявшие на полках над стойками.

— Сможете напиться допьяна, когда я отпущу вас! — рявкнул ДохонФил.

Экипаж мечтал не только забыться в шене, но и укрыться в объятиях женщин из своего или чужого клана, собственных жен, случайных любовниц или продажных шлюх, стремящихся опустошить их кошельки. Воздержание и сдержанность — вот два неписаных закона поведения в пустыне, а короткие остановки в Глатен-Бате позволяли раскрыть кошельки и наверстать потерянное время.

Резиденция капитана Годована располагалась в одном из крупнейших зданий города. И самом живописном, ибо стены были сложены из камня и дерева, а внутри разбили сад. Настоящая роскошь в поселении, где свободное пространство сокращалось с каждым днем. Зараженная зона располагала ограниченными ресурсами, и многочисленные кланы кочевников покидали свои обширные земли, чтобы присоединиться к оседлому населению Глатен-Бата. Совет капитанов города делал все, что было в его силах, чтобы отлучить эмигрантов от права на постоянное убежище, записанное в федеративной конституции кланов. Была даже создана милиция для поддержания общественного порядка, которой было поручено с оружием в руках отыскивать и изгонять нежелательных пришельцев, но численность ее была слишком мала, чтобы препятствовать массивному наплыву бродяг. Некогда надежные улицы Глатен-Бата стали ареной постоянных сведений счетов между торговцами, семейными кланами и преступниками.

Массивный портик резиденции Годована выходил в переулок, соседствующий с площадью таверн. Узнав ДохонФила, колдуна и их людей, охрана приоткрыла тяжелые деревянные ворота. Удивленные и радостные восклицания приветствовали тех, кто вернулся и кого уже не чаяли увидеть в живых: они должны были погибнуть от ядерного торнадо или исчезнуть в брюхе пятнистых гиен.

Боцман прервал излияния радости.

— Где капитан?

— В своих апартаментах… Он просил, чтобы его не беспокоили…

ДохонФил повернулся к своим людям, сгрудившимся в тени портика.

— Свободны до завтрашнего утра…

Им не пришлось повторять дважды. Они спрятали свои волнометы, рассыпались и исчезли с веселым хохотом.

— Надо было припугнуть их, — сказал колдун.

— Я же не даю тебе советов, когда ты пляшешь с атомами, — огрызнулся ДохонФил.

— Это дурачье поспешит рассказать историю с гиенами. Через час-другой резиденцию возьмут штурмом, если нам повезет. — Он указал подбородком на Жека. — И не отпустят его…

— Эка важность! Ему здесь будет не хуже, чем в других местах!

— Боцман, ты говоришь, как безумец…

Крохотные глазки ДохонФила налились кровью. Он машинально сунул руку за пазуху и схватился за ручку короткого кинжала. Охрана закрыла ворота и вставила в скобы железную балку. В саду прогуливалось несколько человек. То, что Поцелуй Смерти помпезно называл садом, было на самом деле замощенным двором, засыпанным органическими жидкими и твердыми отходами. Здесь царил тот же тухлый запах, что и на площади. Разъяренный вид боцмана не подействовал на колдуна.

— Только безумцы извлекают оружие перед служителями Гареса, — ледяным тоном бросил он.

ДохонФил опустил кинжал в карман. Было обычным делом бросить вызов одному или двум мужчинам, но нападение на колдуна требовало отчаянного мужества.

— Пошли к капитану, — процедил он сквозь зубы.

— Он просил его не беспокоить, — напомнил Поцелуй Смерти. Боцман пожал плечами. И быстрым шагом пересек двор, несмотря на предупреждения охранников, направляясь к округлому входу в главное здание, которое стояло прямо против ворот.

Поцелуй Смерти схватил Жека за руку.

— Надо помешать ему совершить глупость…

Они бросились вслед за ДохонФилом, вбежали в коридор, бросились наверх по витой лестнице, перепрыгивая через четыре ступени, и услышали раскаты голосов до того, как выбрались на площадку второго этажа.

Створки дверей еще ударялись о стены, когда они вбежали в спальню капитана Годована. Жек вначале различил две продолговатые формы, лежащие на некоем подобии кровати, грубом матрасе, набитом стеблями плюмшеня и накрытом набивной тканью. Всюду валялись подушки. Несмотря на полумрак, он увидел, что это были люди, а точнее, женщины. Они скорчились, прикрыли лица руками и пронзительно верещали.

Капитан Годован медленно отступал к задней стене. На его удивительно белом теле, усыпанном шишками, не было никакой одежды, и оно буквально светилось в полумраке спальни. Его глаза не отрывались от ДохонФила, который, держа в руке кинжал, приближался к нему.

— Я поклялся прикончить тебя, Годован! — выкрикнул боцман. — Пятеро моих людей исчезли в брюхе гиен, пока ты цацкался со своими шлюхами…

Боцман бросился в первую атаку. Его рука с кинжалом молниеносно взлетела вверх, но капитан увернулся от лезвия. Годован не зря отступал к задней стене. Он давал понять противнику, что загнан в тупик, а на самом деле незаметно приближался к сабле, стоящей у балки мансарды. ДохонФил, ослепленный ненавистью, ничего не заметил. Он сделал второй выпад слева направо. Острие кинжала воткнулось в штукатурку. Пока боцман выдергивал его из стены, капитан бросился в сторону, схватил саблю и извлек ее из ножен. Ощутив опасность, боцман отпрыгнул назад, но слишком поспешно, и, потеряв равновесие, растянулся на полу. Годован тут же воспользовался своим преимуществом. Он, как хищник, бросился на противника. Сабля со свистом обрушилась на голову ДохонФила.

Поцелуй Смерти схватил Жека за затылок и прижал его лицо к себе:

— Не смотри!

Годовану было мало, что он разрубил голову боцмана до носа.

Он отрубил ее совсем и сильнейшим ударом ноги откатил к стене. Из обезглавленного тела фонтаном хлынула кровь.

— Этот идиот не займет мое место! — Надгробная речь была короткой.

Капитан подошел к постели, вытер окровавленное лезвие о подушку и спокойно сунул саблю в ножны, поставил к той же балке, словно ничего и не произошло, а потом улегся на матрас. Побледневшие женщины не сводили взгляда с головы боцмана, чьи выпученные, наполненные ужасом глаза стали стекленеть. Сладковатый запах крови смешался с вонью, царившей в комнате…

Годован вдруг увидел колдуна и Жека.

— Вот и ты, мальчишка. Невелик, но упорен: надо немало стойкости, чтобы спастись от воронов-мутантов, гиен, ядерных торнадо и забот Поцелуя Смерти! Завтра отправимся к твоему другу Папиронде…

— Не завтра, а сейчас…

Капитан сел, грубо отпихнул женщину, мешавшую ему, и яростно глянул на колдуна.

— С каких это пор колдун отдает приказы капитану клана? Быть может, это ты склонил боцмана к мятежу…

— ДохонФил заслужил наказание, которое положено глупцам, — ответил Поцелуй Смерти. — Просто речь идет о том, чтобы поместить мальчугана в безопасное место до того, как кланы возьмут эту резиденцию приступом…

Гримаса — улыбка? — скривила тонкие губы капитана. Он пригладил по одному жесткие волосы, заменявшие ему усы.

— Издеваешься, Поцелуй Смерти? Ведь не из-за того, что этот малыш знает видука Папиронду…

— Кто говорит о видуке Папиронде? — перебил его колдун. — Нас в пустыне атаковала стая гиен.

— И что? Не впервые…

Капитан раскинул руки и обнял обеих женщин, чьи головы легли ему на плечи. Если бы не слишком сильно развитый носовой отросток, выдававший их принадлежность к крысам пустыни, они бы походили на обычных женщин, а не на существ, страдающих бетазооморфией. Тонкий пушок, покрывавший их тела, не закрывал белой шелковистой кожи. Их крупные твердые груди напомнили Жеку грудь ма Ат-Скин, и ему захотелось спрятать лицо у них на груди.

— Гиен было так много, и они были так разозлены, что едва не растерзали нас. Мы бы от них не ушли, если бы…

Он вкратце пересказал, как мальчуган их спас, как гиены улеглись у его ног, когда он появился на палубе, как Жек обнимал одну из гиен и как вся стая беззвучно ушла с глиссера после того, как практически овладела им.

— Через час люди ДохонФила нажрутся шена. Забудут о своем обещании молчать и расскажут историю всем, кто захочет их слушать. Уже давно кланы ждут появления принца солнца, а потому…

— И этот мальчишка действительно принц солнца? — перебил его Годован.

В глазах капитана и женщин появились одновременно восхищение, страх и уважение.

Поцелуй Смерти медленно кивнул.

— Его судьба не ограничивается Блатен-Гатом.

— Твое мнение не закон, колдун!

— Мое мнение не имеет никакого значения, — возразил Поцелуй Смерти. — Я исполняю волю нашей матери, ядерной колдуньи…

Решающий аргумент. Крысы пустыни никогда не выступали против воли посланницы Гареса, и капитан Годован не был исключением из правил. Они жили в суеверном страхе перед гневом небесной матери, разрушительного огня, который исторгал ее адский рот, и разрушительных бурь, которые возникали по желанию ее сыновей, сумасшедших атомов.

— Ты умеешь выбирать слова, колдун, — вздохнул Годован.

— Посланница Гареса умеет выбирать своих прислужников…

Капитан встал и сказал двум женщинам:

— Займитесь парнишкой, пока я подготовлюсь. Вымойте его, найдите ему приличную одежду и накормите. Выходим через четверть часа.

Потом схватил саблю и в сопровождении колдуна направился к двери. Он ступил прямо в кровавую лужу, и его ноги оставили цепочку пурпурных следов на полу.

— Следуйте за мной, ваше преосвященство.

Фрасист Богх и его мыслехранители устремились вслед за сопровождающим в темный лабиринт коридоров епископского дворца в Венисии. Кардинал дрожал от ледяной влажности, царившей в воздухе. Он сожалел, что прислушался к аргументам своего личного секретаря, брата Жавео Мутева, который убедил его согласиться на тайную встречу с высшими чиновниками викариата. Он опасался, что сунул палец в механизм, который затянет его внутрь машины и перемелет. Многочисленные заговоры, ткущиеся в закоулках дворца, постоянно наполняли его неприятными ощущениями. В отличие от многих себе подобных, он не был заговорщиком. Кроме того, эта ночная прогулка в чреве гигантского здания лишала его удовольствия побродить по улицам Романтигуа, исторического квартала столицы империи Ангов, пропитаться невероятной нежностью второй ночи и ощутить сладкие поцелуи ветра.

Бесконечные сессии чрезвычайного конклава, на который были приглашены пять тысяч кардиналов Церкви Крейца, в том числе и правители малых планет, оставляли мало времени на удовольствия. Их всех заперли в гигантском амфитеатре конклавов на заре первого дня до заката второго. Им приносили легкие закуски прямо на место, а отлучаться разрешали лишь по естественным надобностям. Получив кодированное приглашение, Фрасист Богх невероятно обрадовался, что вновь увидит Сиракузу, и поклялся себе, что использует пребывание в имперском городе на изучение всех его уголков. Он так и не смог удовлетворить это свое желание во время учебы в Высшей школе священной пропаганды.

— Еще долго? — недовольным тоном спросил он у викария, шедшего впереди.

Его гид, черный и мрачный паук, не счел нужным обернуться и ответить. Коридоры с неровными стенами и сводами становились все уже, грязнее и влажнее. Они напоминали Фрасисту отвратительный климат Ут-Гена, а именно это он не хотел вспоминать с момента, когда материализовался на Сиракузе. Он без особых надежд ждал, что, учитывая его молодость, администраторы дворца вскоре снимут с него обязанности правителя Ут-Гена и поручат новую работу на других мирах. Почему бы не на Маркинате, его родной планете? Маркинат, где он видел муки дамы Армины Вортлинг, Маркинат, где была изранена его душа, Маркинат, где он наконец сможет бросить вызов терзавшим его призракам и победить их.

Он слышал шуршание бурнусов мыслехранителей, задевавших вытоптанные плиты. Резкий свет ламп, отстоящих друг от друга на тридцать метров, выхватывал многочисленные ниши и округлые отверстия в стенах, ведущие в поперечные галереи. Как все здания, возведенные четыре тысячи пятьсот лет назад по старому стандартному календарю, епископский дворец был наполнен параллельными проходами, и немногие знали все ответвления лабиринта.

Викарий остановился перед боковой металлической дверью с кодовым замком. Он извлек из кармана черной накидки ключ, набрал серию из десяти цифр на клавишах стержня, а потом замка. Дверь распахнулась с ужасающим скрипом петель.

— Ваше преосвященство, ваши мыслехранители будут ждать здесь. — Блеющий голос викария звучал твердо.

— У меня нет привычки расставаться с ними, — живо возразил Фрасист.

— Не беспокойтесь, ваше преосвященство. Здесь ментальная защита бесполезна. В этот подвал не разрешено проникать ни одному скаиту. Это правило касается и инквизиторов, и стирателей…

Кардиналу оставалось лишь вернуться или подчиниться. Он никак не мог отделаться от неприятного ощущения, что им манипулировали, но все же решил подчиниться. Отступать было слишком поздно, он должен был любой ценой удовлетворить свое любопытство, подогретое таинственной атмосферой, окружавшей эту встречу.

— Питаю надежду, брат, что вы не пытаетесь меня обмануть! Восковое лицо тронула мрачная улыбка.

— Не забывайте, что мы в святом месте, ваше преосвященство… Быть может, самом святом среди крейцианских святынь. Я буду ждать вас здесь вместе с вашими мыслехранителями. Входите, ваше преосвященство.

Стены сводчатой комнаты, куда попал Фрасист Богх, были изрыты оспинами округлых ниш. В них стояли прозрачные шары, внутри которых плавали странные коричневатые предметы. Невыносимый запах напомнил правителю Ут-Гена вонь бальзамирующих жидкостей и дезинфектантов древнего общественного лечебного дома в Анжоре.

Он окинул взглядом подвал, обширное помещение с пузатыми столбами, и остановился у одного из шаров, чтобы разглядеть его содержимое. Ему понадобилось тридцать секунд, чтобы понять: в сосудах хранились детородные органы. Остальные шары содержали такие же реликвии, отличавшиеся только размером, цветом и уровнем разложения. Он понял, что находился в Склепе Оскопленных, где викарии хранили свои личные реликвии. У него закружилась голова, и он ощутил тошноту. И отвернулся, чтобы справиться с потоком желчи, хлынувшей ему в горло.

— Увидите сами, ваше преосвященство, к этому привыкают!

Фрасист извлек носовой платок из нагрудного кармана рясы, быстро вытер губы и поднял голову. Перед ним стояли пятнадцать неизвестно откуда вынырнувших викариев, одетых в традиционные черные облеганы и накидки. На них были белые маски, похожие на маски притивов, сквозь узкие глазные отверстия которых сверкали глаза.

— Ваше преосвященство, соблаговолите простить нас за то, что мы появились перед вами в этих масках, но вы легко поймете причины этого, когда мы изложим вам суть встречи.

— Простите также, что назначили вам свидание в Склепе Оскопленных, — добавил второй голос. — Мы сознаем, как вам неприятно соседство с нашими личными пожертвованиями, но это единственное место во дворце, в котором мы абсолютно уверены…

Ощущая во рту горечь желчи, Фрасист Богх выпрямился и постарался преодолеть недомогание.

— Цельных людей, которые имели привилегию посетить этот склеп, можно пересчитать по пальцам…

Кардинал попытался машинально идентифицировать голос собеседника, но толщина и жесткость масок искажали его так, что он быстро понял бессмысленность своей попытки.

— Почему мне выпала такая честь?

— Что вы думаете о нашей святой Церкви?

Вопрос застал Фрасиста врасплох.

— Мы не требуем готовых формулировок, ваше преосвященство, а хотим услышать ваши глубочайшие мысли. Ни одно из ваших заявлений не выйдет за пределы этой комнаты.

— Готов вам поверить, — сказал кардинал. — Но каковы доказательства вашей искренности? Вы в масках, а мое лицо открыто! Признаюсь, что у меня нет таланта интригана!

Его голос взлетел к сводам и отразился от стен. Ему было все труднее сдерживать свое нетерпение, и он возвысил голос, сам того не заметив. Эти черно-белые призраки, эта мрачная сцена и угнетающая атмосфера плохо проветриваемого помещения начали его раздражать.

— Вы назвали один из элементов ответа, ваше преосвященство: интрига. Как и вас, нас раздражают заговоры, которые подрывают основы нашей святой Церкви. И именно отсутствие у вас вкуса к интригам нас и интересует.

— Интересно знать, какова причина нашей встречи!

Викарии помолчали. Было известно, что евнухи Большой Овчарни регулярно приходили поклоняться своим «личным пожертвованиям». Фрасист Богх спрашивал себя, что заставляло их так поступать. Быть может, они испытывали извращенную нужду насладиться своими страданиями, как он испытывал необоримое желание постоять перед телами еретиков, обреченных на муки?

— Ваш вопрос не лишен здравого смысла, ваше преосвященство, но войну не выиграть с помощью одного состояния души. Иногда надо использовать оружие противника, обращая его против него же.

— Война? Оружие? Эти слова странно звучат в святом месте…

— Мы говорим о священной войне, ваше преосвященство. Истинные враги Крейца не вне, а внутри Церкви. Коррупция и порок царят там, где должен дуть ветер чистоты, обжигающий дух. Вам подобные думают лишь об удовлетворении своих животных желаний с маленькими детьми. Они крадут деньги миссий, чтобы покупать детей на рынках рабов. Они организуют оргии, после которых перерезают горло невинным жертвам своих извращенных утех…

— Быть может, ложь…

— Вы знаете, что нет, ваше преосвященство! Разве кардинал Марса не предлагал вам недавно участие в одном из таких вечеров?

Фрасист Богх склонил голову, отдавая должное проницательности своих собеседников и пряча свое смущение. Викарии практически не покидали стен епископского дворца, но эффективность их сети информаторов была впечатляющей.

— Не защищайте себе подобных, ваше преосвященство.

Кардинал уже не пытался узнать, из-под каких масок раздавались голоса, обращающиеся к нему. Однако ощущал различие в тембре каждого, хотя голос и искажался синтетическим материалом.

— Вы — первый, кто восстал против подобной практики, ваше преосвященство. Благодаря деятельности коннетабля Паминкса, а потом сенешаля Гаркота, Церковь за последние двадцать лет несказанно возвысилась. Прелатов вызвали на конклав, чтобы представить стирателей, скаитов, которые, как указывает их имя, стирают малейшие следы ереси в мятежных умах и помещают туда зерна истины. Это — невиданный прогресс, уникальный шанс, чтобы каждый услышал Слово Крейца…

— Какова связь между нашей беседой и стирателями? — сухо прервал правитель Ут-Гена.

— Корпус викариев был создан муффием Вирафаном III в 5076 году старого стандартного календаря. Его роль не ограничивается управлением Церкви. Викарии в основном следят за соответствием деяний клира учению Крейца. Именно по этой причине мы с болью жертвуем своими детородными органами, ваше преосвященство. Плоть слаба, а наша работа не терпит никакой слабости, никакого искушения. Последователи Вирафана III постоянно стремились ограничить наше влияние, превращая нас в подчиненных. Мы им мешаем, мешаем стоять на месте, являясь бдительными и неподкупными стражами. Мы уверены, что с помощью стирателей Церковь наконец сможет исполнить пророчество Крейца: «Наступят дни, когда люди, освобожденные от сомнений, откроются истине и превратят свои миры в сады наслаждения…»

— При условии, что голова Церкви будет соответствовать ее телу, — вмешался еще один голос. — А именно станет безупречной! Кому нужны стиратели, если кардиналы будут упорствовать в стремлении дать дурной пример? Если Непогрешимый Пастырь не откажется от своих заблуждений?

Викарии замолчали и уставились на кардинала, которому показалось, что он обратился в беззащитную дичь, окруженную сворой диких собакольвов.

— Чего вы ждете от меня? Неужели вы серьезно думаете, что я в одиночку могу справиться с коррупцией, разъедающей Церковь?

— Все это возможно, кардинал Богх. При одном условии…

— Каком?

Они снова замолчали. Они надеялись, что брат Жавео Мутева не ошибся в молодом правителе Ут-Гена.

— Взойти на святой трон, ваше преосвященство… Возложить на себя тиару понтифика…

Фрасист Богх был так поражен, что не нашел ничего лучшего, как расхохотаться.

— Вы сошли с ума, братья викарии! Вам известно, что кардиналы дают клятву верности действующему муффию, кем бы он ни был. Клятва священна и столь же необратима, как и ваши личные пожертвования! А насколько я знаю, Барофиль Двадцать Четвертый пока еще жив…

Викарии быстро переглянулись. Реакция кардинала Богха подтверждала правильность их выбора. Недостаток лояльности, один из трех главных критериев их требований, был причиной устранения многих прелатов из гонки за наследство Барофиля Двадцать Четвертого.

— Будучи гарантами нерушимости учения, мы имеем власть отрешить вас от клятвы, ваше преосвященство.

— А что вы собираетесь сделать с муффием Барофилем?

— Его участь будет решена в надлежащем месте и в нужное время…

— Правильно ли я понял смысл ваших слов, братья? Вы сообщаете мне, что готовите покушение наличность высшего Пастыря Церкви? На вашего духовного отца?

— Ваше преосвященство, мы уже давно не считаем себя его детьми! Вы говорите о покушении, а мы используем термин божественной справедливости. Барофиль должен ответить за свои проступки перед Крейцем, чьими покорными служителями являемся мы.

Горячие волны пробегали по телу Фрасиста Богха. Он никогда не любил интриг и подковерной борьбы, а оказался в центре заговора, целью которого было уничтожение муффия Церкви. Он проклинал брата Жавео Мутеву за то, что тот завлек его в западню. Он полагал, что не выберется живым из этой комнаты, если не согласится на требования собеседников. Информация, которую ему сообщили, могла привести весь викариат на суд Святой Инквизиции. Он нервно двинулся к центру подвала. Ему надо было двигаться, избавиться от нервного напряжения, терзавшего мышцы, внутренности, глотку. Он ощущал себя хищником, запертым в клетке, хищником, которого собирались приручить, выдрессировать и кастрировать евнухи Большой Овчарни.

— Все готово, ваше преосвященство. Нам был нужен лишь один элемент для выполнения проекта: вы!

— Почему я? Мне всего тридцать два года. У меня очень мало опыта. Кроме того, я маркинатянин. А последние четыреста двадцать семь муффиев, сменявшие друг друга на престоле Церкви, были сиракузянами.

— Мы понимаем этот двойной недостаток, но никакие препятствия не помешают нам выполнить то, что должно быть выполнено.

— А как быть с голосованием? Даже допуская, что муффий снизойдет до того, чтобы нас… покинуть, на конклав соберутся пять тысяч кардиналов и начнут беспощадную войну за наследство…

Произнося эти слова, Фрасист Богх вдруг ощутил, что предложение викариев, которое он вначале отверг, начало укрепляться в его сознании.

— Они начнут кампанию, — продолжил он, — организуют альянсы, и голоса получит тот, кто пообещает сторонникам самые престижные функции, самые почетные посты, самые доходные места… Кто я таков, чтобы хоть что-то обещать?

— Вы забываете, ваше преосвященство, об одном. Викариат является гарантом священных институтов, и подсчет голосов при выборах муффия проводится нами. Кардиналы указывают кодовое имя избранника на консоли своих пультов, и это имя появляется на наших контрольных экранах. Голоса подсчитывает наш мемодиск… А мемодиску можно указать что угодно…

Фрасист Богх остановился и уставился на викариев, на черно-белые тени, окаменевшие в нескольких шагах от него. Позади них шары, едва освещенные тонкими лучами света, образовывали нереальный зрительный фон.

— Вы намекаете, что можете подтасовать результаты голосования? Убийство, фальсификация… Если вы братья, стремящиеся к чистоте, вам следует согласиться, что это дурно пахнет!

— Повторяем, ваше преосвященство, войну не выиграть, руководствуясь только состоянием души. Приходится бороться с коррупцией методами коррупции. Мы не имеем права передавать колоссальное наследство Церкви людям развращенным и обманщикам.

— А что доказывает, что я не отношусь к той же категории?

— Результаты продолжительного и тщательного изучения, которое наши братья провели почти во всей вселенной…

С глаз Фрасиста Богха вдруг спала пелена. Теперь он понимал, почему епископская иерархия навязала ему брата Жавео Мутеву на Ут-Гене. Он понимал теперь агрессивное, вызывающее поведение его личного секретаря, которому, вероятно, поручили проверить основы его веры, определить сильные и слабые стороны, прозондировать, способен ли он осуществлять верховное правление.

— Из этого изучения следует, что, несмотря на ваше маркинатское происхождение и молодость, вы самый подходящий кандидат на наследство муффия Барофиля Двадцать Четвертого. Мы ценим вашу религиозность, ваше постоянное желание жить в соответствии с исходным Словом Крейца, вашу непримиримость по отношению к еретикам, вашу эффективность в управлении делами планеты Ут-Ген… Нам особенно понравилось, как вы решили проблему Северного Террариума. Будем откровенны: нынешний муффий и многие кардиналы уже давно стали бетазооморфами, дьявольскими мутантами, адскими исчадиями, от которых надо избавиться, пока эта зараза не поразила гангреной всю Церковь…

Слова викариев разрушали стену недоверия Фрасиста Богха, огненными стрелами поражали его дух. Он начинал осознавать, что, даже если никогда не признавался в этом самому себе, уже давно готовился к подобному исходу. Все его инструкторы, миссионеры крохотной школы священной пропаганды в Дуптинате, а также экзархи и теологи Высшей школы в Венисии предрекали ему славное будущее. Хотя мотивация евнухов Большой Овчарни была не столь прозрачной и непредвзятой, как они утверждали, они только ускоряли взлет, записанный в его судьбе, в анналах времени.

— Вы ответили мне на два вопроса, — произнес правитель Ут-Гена. — Будущее муффия Барофиля Двадцать Четвертого и результат голосования кардиналов. Остается прояснить третий вопрос: мнение императора Менати и сенешаля Гаркота. Управление Церковью требует тесного сотрудничества с мирской властью. Разве не муффий, по совету сенешаля Гаркота, посадил Менати Анга на трон Ранти? Разве император не ощущает признательности муффию?

— Можем вас уверить, что наш проект нашел поддержку в самых высоких кругах.

— Чью?

— Пока слишком рано сообщать вам об этом, ваше преосвященство.

— Трудно ввязываться в столь опасное предприятие, не зная всех исходных данных и последствий…

Кардинал подошел к стене и окинул машинальным взглядом детородные органы, плавающие в прозрачных шарах. Он вдруг сообразил, что уже не ощущает отвращения к этим лохмотьям плоти. Викарии были правы: привыкаешь ко всему. Разве он не свыкся уже с мыслью стать муффием Церкви Крейца, которая несколькими мгновениями раньше казалась ему немыслимой? Разве не ему, маркинатянину, чужаку, сыну скромной прачки из Круглого Дома с девятью Башнями, они предлагали власть над десятками миллионов верующих и сотнями миллиардов подданных?

— Мы принесли вам доказательство нашего доверия, ваше преосвященство, — снова послышался гнусавый голос. — И хотим верить, что это доверие взаимно.

— Бесполезно продолжать этот разговор, кардинал Фрасист Богх, — произнес фальцет. — Вы знаете достаточно, чтобы принять решение. Если оно будет положительным, мы вступим с вами в контакт в нужное время. Но в любом случае мы не нанесем вам оскорбления, потребовав хранить эту беседу в абсолютной тайне.

— Есть ли у меня время на размышление?

— Мы ждем немедленного ответа. Простого кивка головы хватит…

В душе правитель Ут-Гена уже сделал свой выбор. Но песчинка недоверия, подсознательный страх стать игрушкой темных сил и призрачные последствия этого разговора удержали его от немедленного согласия. Быть может, он совершал крупнейшую ошибку в жизни… Викариат мог быть подкуплен муффием для проверки лояльности кардиналов… Почему евнухи Большой Овчарни отказывались сообщить ему всю подноготную заговора?

Он понял, что получит ответы, только сделав решительный шаг навстречу собеседникам. С одной стороны, его ждало падение в ад, суд чрезвычайного трибунала и унизительная смерть на огненном кресте, с другой — дорога света и славы. И обе стороны испытания истиной, которому его подвергли, были одинаково ужасающими.

Почти против воли, словно во сне, кардинал медленно кивнул. И, кивнув, ощутил, что бросился в бездонную пропасть.

— Превосходно, ваше преосвященство. Наша беседа закончена. Брат Жавео Мутева будет осуществлять связь между нами.

Глубокий реверанс викариев больше походил на протокольное приветствие понтифика, чем на обычный поклон. Фрасист Богх покинул подвал в глубокой задумчивости и присоединился к своим мыслехранителям и гиду, ожидавшим в коридоре.

— Сколько времени до прихода корабля? — спросил Марти де Кервалор.

— Ох уж это нетерпение молодежи! — вздохнул Робин де Фарт. — Эти суда похожи на доисторические парусники: известно, когда они отплывают, но неизвестно, когда приплывают. Вам плохо в нашем дорогом Городе Космоса?

Марти мог не отвечать старому сиракузянину: его усталые глаза, редкая бородка, неопрятный вид, мятый костюм — все в нем выражало скуку, презрение, тоску.

Оба сиракузянина все дни просиживали в одном и том же ресторане в квартале скоджей. Сидя перед чашкой горячего кове, черного густого напитка, они убивали время, вспоминая о прелестях родной планеты. Для молодого Кервалора присутствие со-планетянина в этом закрытом опасном мире, где он задыхался, было глотком свежего воздуха.

Два стандартных месяца назад обнаженный и покрытый кровью Марти материализовался в приемном тамбуре деремата. Не успел он оправиться от воздействия эффекта Глозона, обычного недомогания при переносе клеток, как робот связал его ремнями, лишив подвижности. Затем автоматические пинцеты сбора клеток и магниторезонансные зонды вцепились в него, как стервятники в падаль. Робот впрыснул ему снотворное. Он заснул, пришел в сознание в длинной полосатой тунике. Он лежал в огромном дортуаре, куда направляли «временных», категория случайных посетителей, деловых людей извне или эмигрантов, чьи дела по окончательной натурализации еще не были завершены.

Администраторы долго допрашивали Марти о причинах его нахождения в стенах города. Если не считать нескольких деталей — он постарался обойти молчанием ритуал жертвоприношений и коллективного совокупления ярых воинов Машамы, — он сказал правду: он участвовал в революционном движении на Сиракузе, их предали и уничтожили силами общественного порядка. Сам он успел проскользнуть в деремат в момент, когда полицейские ворвались в их тайное убежище.

— Деремат? — удивился один из администраторов. — Я думал, что все дерематы контролируются полицией и крейцианской Церковью.

— Среди нас был сын директора МТК. Он заполучил неисправный деремат до отправки в переплавку и отремонтировал его…

— Опасно материализоваться в стенах города… Один неверный жест — и роботы впрыснули бы тебе мышьяциан и выбросили в пространство. Почему у тебя на теле кровь? Ведь на тебе нет ран…

— Мы… дрались с полицейскими… Один раненый упал на меня…

— Раненая. Анализ крови категоричен: кровь принадлежит женщине.

— Может быть… Все произошло так быстро…

— Просишь ли ты статуса свободного горожанина космоса?

— Не знаю…

Администраторы удалились на совещание. Через час один из них, мужчина лет пятидесяти, вернулся и произнес вердикт: Марти назван «временным» и должен дождаться прилета корабля видука Папиронды.

— На какие деньги собираешься жить?

Марти пожал плечами.

— Ты уже не на Сиракузе! Здесь воздух, жилье и еда оплачиваются. Что ты умеешь делать?

Молодой Кервалор счел, что нет смысла рассказывать о беззаботном существовании отпрыска знаменитой сиракузской семьи.

— Особой профессии у меня нет…

— В таком случае будешь приписан к службе очистки и переработки отходов. Этим оплатишь воздух, жилье и еду. Но если хочешь отправиться на корабле Папиронды, придется потрудиться, чтобы заработать деньги. Много денег.

— Как?

— Увидишь. Для красивого парня, к тому же сиракузянина, случай всегда представится.

С этого дня для Марти началось новое и трудное существование. Город, гигантское скопление восстановленных античных кораблей, соединенных герметичными переходами — главными улицами, — делился на шестнадцать кварталов. К исходному населению, состоявшему из раскатта, людей, внесенных в Индекс, политических противников империи или уголовников, присоединились эмигранты, бедные люди с ближайших планет, которых влекли миражи города, как светлячков космоса. Резкий демографический рост вынуждал администраторов искать новые решения, чтобы увеличить возможности приема новых граждан. Они уже добавили тридцать кораблей к начальному ядру, но, поскольку было все труднее найти корабли в хорошем состоянии — распространение в течение семисот лет дерематов вызвало уничтожение или отправку на свалку тысяч космических кораблей, — город достиг критической точки развития. Кварталы (лучи звезды) стали городами в городе со своим собственным правительством, своей милицией, и горожанам было все сложнее жить в рамках федерального устройства. Криминализация и войны между бандами достигли опасных пределов. Понадобилось всего пятнадцать стандартных лет, чтобы превратить в кошмар мечту о свободе нескольких раскатта-гуманистов.

Кроме кислородной станции и службы оздоровления, администраторы контролировали систему обороны, позволявшую противостоять любому нападению со стороны императорских войск, обосновавшихся на соседних планетах. Как член службы очистки, Марти получил красный комбинезон, респиратор и волновой ключ — маленькую магнитную карту, которая висела у него на шее.

Мусорщики, которых звали Пунцовыми, были единственными гражданами, которые могли посещать все шестнадцать кварталов, не опасаясь за свою жизнь. Без них километры стальных труб, объединяющих корабли, быстро были бы заполнены отходами, превратившись в вонючие свалки. Космический город с тремя сотнями тысяч жителей, теснившихся в маленьких квартирах-каютах, проулках-коридорах и общежитиях, производил невероятное количество отбросов. К этому добавлялись отсутствие дисциплины и общая безалаберность. Дикие свалки плодились сами собой, а мощные вентиляторы гнали мусор к аэрационным решеткам, к генераторам искусственной гравитации и в якорные турбины.

Для человека вроде Марти де Кервалора, привыкшего к роскоши и лени, работа мусорщика, физическая, тяжелая и неблагодарная работа, казалась пребыванием в аду. Он научился скользить во вращающихся узких трубах, чтобы изгнать из них с помощью омикронных генераторов органические отходы. Спускаться в трюмы, когда на ногах висят тяжелые металлические башмаки, а лицо закрыто респиратором, чтобы очистить эвакуационные отверстия, забитые синтетическими обломками. Лезть в верхние кессоны корпусов, чтобы удалить металлическую пыль, оставленную ремонтными зондами. Вначале он думал, что умрет от усталости. Мышцы болели, их сводило, они стали тверже дерева. Многочисленные царапины на лице, шее и руках воспалились, превратившись в отвратительные гнойные нарывы, причинявшие при вскрытии острую боль. Когда он возвращался в дортуар после десяти часов работы, то прямо в одежде падал на подвесную койку. У него даже не было сил освежиться под общим душем или доползти до столовой. Он почти в беспамятстве лежал, скорчившись на койке, выжатый до предела, и по его исхудавшим щекам текли слезы. Гордые воины Машамы мечтали о славных завоеваниях, о звоне холодного оружия, о пролитии благородной крови в поединках, а теперь единственными противниками молодого Кервалора, которым он мог бросить вызов, были экскременты мрачного космического города. Он спрашивал себя, что сталось с остальными… С прекрасной Аннит. Сейчас он горько сожалел, что оскорбил ее чувства… Гнили ли они в темницах Орга, планеты-каторги? Мучались ли на огненных крестах? А Эммар Сен-Галл… Какие выгоды извлекла из своего предательства эта куча гнусного жира? Сон захватывал Марти на пике горьких сожалений и уносил на берега ужасных кошмаров.

Постепенно он привык к суровой действительности своего нового положения. Сон сократился с двенадцати часов до десяти, потом до восьми, и это позволило ему посетить разные кварталы города. Каждый из них состоял примерно из сотни кораблей, стоявших впритык друг к другу или соединенных поперечными мостиками. Поскольку ничто не может больше походить на серый металл, чем другой серый металл, а внутренность одного корабля — на внутренность другого, кварталы отличались только атмосферой и запахом. Там, где жили в основном скоджи, царила веселая анархия, атмосфера гудящего улья, плавали соблазнительные запахи пряностей и благовоний, звонко звучали голоса торговцев и смех женщин, которые беседовали, стоя на пороге своих кают. Шесть кварталов, принадлежащих выходцам с Маклеха, разделенным на банды под названием «Мириады», были более тихими, более чистыми и опасными. Редкие прохожие скользили вдоль перегородок из страха оказаться замешанными в сведение счетов между бандами. Это было королевство тайной смерти: она била исподтишка, без предупреждения, в тени трюмов или пустынных коридоров, использовала холодное оружие, а главным запахом был сладковатый и тошнотворный запах крови. Были еще кварталы неоропцев. Здесь жили разные люди, поскольку скопление Неороп объединяло несколько планет с разным климатом и резко отличающимися друг от друга цивилизациями. Разные расы с разными обычаями и нравами были вынуждены сосуществовать в ограниченном пространстве космического города. Тесное соседство порождало напряженность, внезапные вспышки ненависти, ссоры, драки, взрывы насилия, которые администраторы давно уже перестали подавлять (одно из средств справиться со жгучей проблемой перенаселенности).

Время от времени, когда ярость, вызванная тоской, вспыхивала в душе Марти, он забирался в заброшенную рубку управления и любовался небесным сводом через панорамное стекло и голубоватое сияние магнитного щита. Он так и не научился читать звездные карты и был не способен отыскать систему с двойной звездой. Вид Розового Рубина и Солнца Сапфир мог бы утешить его, но и звездное небо немного успокаивало.

Он понял, что хотели сказать администраторы, намекая на то, что ему будет легко заработать деньги. Куда бы он ни шел, его окликали, мужчина или женщина, молодой или старик, и предлагали немалые деньги за право час-другой попользоваться его телом. Вначале он отказывался, испытывая шок от того, что его считали вульгарной проституткой, и от физического облика тех, кто его зазывал. Потом понял, что не сможет собрать достаточно денег для путешествия до прилета корабля, и ему придется долгие месяцы, а то и годы оставаться на этой металлической каторге. Годы лазанья по металлическим трубам, как кошкокрыс, чтобы уничтожить неизвестные вещества, которые наполняли вонью трюмы и кессоны.

В первый раз он согласился на предложение пожилой неоропки, одетой довольно элегантно по сравнению с теми, кто исповедовал моду грязных тряпок, царившую в коридорах и в герметичных переходах. Она затащила его в каюту, закрыла дверь на два оборота ключа, поспешно разделась, улеглась на кушетку и потребовала, чтобы он занялся с ней любовью. Он, как смог, справился с задачей, стараясь не замечать резкого запаха мыла, который пропитывал тело клиентки, дряблость кожи и кислый вкус ее поцелуев. Оценив его добросовестность, она добавила пять стандартных единиц к обещанному гонорару. Они договорились встречаться раз в неделю.

Постепенно Марти создал сеть постоянных клиенток, но категорически отказывал мужчинам, хотя те зачастую предлагали вдвое больше, чем женщины. Независимо от происхождения, все женщины ценили тонкость его черт, шелковистую кожу и деликатность манер. Многие из них были замужем, а потому прилагали чудеса изобретательности, чтобы удалить своих сожителей, если те не покидали каюты в рабочие часы. Статус мусорщика — он никогда не снимал красного комбинезона и не расставался с ключом — позволял ему переходить из квартала в квартал без того, чтобы милиция или банды приставали к нему, требуя денег. Он не опасался, что его будут мучить или просто зарежут. Как только его служба заканчивалась, он принимал душ, обедал и отправлялся на очередное свидание.

За несколько недель ему удалось собрать около двух тысяч стандартных единиц. Правда, он стал больше уставать и иногда чувствовал себя на грани истощения. Его часто тошнило, но регулярное пополнение кошелька заставляло терпеть, удовлетворяя клиентуру неверных жен, хотя он чувствовал глубокое отвращение к самому себе.

Эта двойная профессиональная жизнь продолжалась до того дня, когда он встретился с сиром Робином де Фартом. Однажды после крайне бурной деловой встречи с клиенткой-нимфоманкой он вдруг ощутил голод и зашел в прокуренный зал ресторана в квартале скодж, расположенного рядом с кислородной станцией. Он уселся за столик и сделал заказ. К нему приблизился старик с серыми волосами и морщинистым лицом. Марти решил, что, несмотря на благородство черт незнакомца, тот был одним из многочисленных потребителей извращенной любви, которыми кишел город.

Старик остановился у его стола и долго рассматривал Марти.

— Что вы хотите? — агрессивно бросил Кервалор, желая поскорее отделаться от надоедливого посетителя.

— Вы сиракузянин по происхождению, не так ли?

В отличие от большинства горожан старик говорил на превосходном империанге без малейшего акцента и, редкий случай, ставил ударения на нужных слогах. Официант, скодж с изрытым оспинами лицом, без церемоний оттолкнул его рукой, чтобы поставить на стол тарелку из синтетического фарфора.

— Быть может, ну и что?

— Позвольте представиться: Робин де Фарт, этносоциолог…

Марти поднял голову и всмотрелся в собеседника сквозь пар, подымавшийся от его тарелки.

— Фарт? Вы из семьи венисийских Фартов?

— В вашем вопросе, мой юный друг, не только содержится ответ, он указывает, что вы имеете отношению к мирку придворных. Позвольте присесть за ваш столик?

С этого дня два сиракузянина стали регулярно встречаться в ресторане. Оказавшись вдали от родного мира, сопланетяне стали друзьями, и Марти ощутил неодолимое желание поделиться некоторыми воспоминаниями, размотать нить своей истории, опустив лишь ритуальные жертвоприношения и коллективные оргии Машамы.

— Сколько вам принесли любовные подвиги?

— Около двух тысяч единиц.

— И ими вы собираетесь оплатить путешествие? Видук Папиронда потребует не меньше пятидесяти тысяч! Его корабль прибудет через пару месяцев. Посчитайте количество женщин, которым вам придется… оказать честь. Даже если они расплатятся с вами, вы быстро поймете, какой физиологический вызов бросаете самому себе! Хотя вы молоды и сильны, я все же не вижу, что вы удовлетворите более двух тысяч женщин за столь короткое время…

Обеспокоенный словами Робина де Фарта, Марти едва сумел сдержать слезы, прибегнув к жалким остаткам ментального контроля.

— Мне не хотелось бы оставлять сопланетянина в столь трудном положении, — продолжил Робин с широкой улыбкой. — Сумма, которой я располагаю, позволит, вероятно, оплатить два космических путешествия. Можете прекратить свои взаимоотношения с клиентурой, если, конечно, согласны совершить путешествие вместе со мной до планетного скопления Неороп…

Марти спросил себя, не содержит ли предложение Робина — весьма соблазнительное — некоторых скрытых желаний, в которых никто никогда не признается.

— Окажите мне честь, — добавил старый сиракузянин с хитрыми огоньками в глазах. — Я уже давно отказался от плотских удовольствий. Но меня терзает одиночество, и если я что-то у вас покупаю, то только мгновения радости, которые мне доставляет общение с вами. Но я не могу оплатить администраторам ваш воздух и жилье. Поэтому вам придется заниматься уборкой мусора до прилета корабля… Каковы ваши соображения?

Обескураженный Марти разозлился на себя за то, что засомневался в искренности намерений Робина. Он с трудом пробормотал слова благодарности, а потом сообразил, что практически ничего не знает о своем собеседнике, хотя уже многое рассказал ему о себе.

— А как вы попали в подобное место?

— Я внесен в Индекс великих еретиков. Меня осудили и приговорили к огненному кресту в первый год империи Ангов. И вот уже пятнадцать лет я играю в прятки с полицией и скаитами-инквизиторами Церкви. Учитывая, что Город Космоса является последним островком свободы во вселенной, логично, что я в нем и укрылся. Корабль контрабандистов доставил меня сюда тринадцать лет назад. Я попросил — и добился статуса свободного гражданина, что позволило мне снять отдельную каюту. Нет, не шикарные апартаменты, а закуток, нечто вроде улучшенного шкафа.

— А за что вас осудили?

— Еретические и богохульственные высказывания, хотя я ни разу не произносил ничего подобного. На самом деле крейциане устроили мне процесс заочно, поскольку я был другом Шри Алексу, одного из последних наставников индисской науки.

— Шри Алексу? Никогда не слыхал…

— А воители безмолвия? А Найа Фикит?

Это имя впервые произносилось в присутствии Марти, но оно пробудило живой интерес в его душе. Оно звучало, как далекий и привычный призыв, как обещание встречи, как скрещение судеб. Его охватило какое-то ментальное головокружение, он всеми фибрами души ощутил невероятный подъем радости.

— Нет, конечно, вы ее не знаете, — продолжил Робин де Фарт. — Родители и воспитатели поспешили исполнить инструкции сенешаля Гаркота… У Шри Алексу была дочь Афикит, или Найа Фикит, как ее зовут в народе. Она была в монастыре абсуратов во время Гугаттской битвы. Отец послал ее на встречу с махди Секорамом, великим предводителем абсуратского рыцарства, одним из двух последних наставников индисской науки. Скаиты-инквизиторы обыскали планету Селп Дик, но так и не нашли ее следов.

— Быть может, она умерла…

Но, произнеся эти слова, Марти вдруг ощутил уверенность в обратном. Она не только была жива, но ему предстояло отправиться на ее поиски. К этому подталкивала неведомая сила, словно ветер, возникший ниоткуда.

— Я уверен, что она выжила при пожаре монастыря и нашла средство перебраться на другую планету, — сказал Робин.

— Какую?

— Не обижайтесь, но пока я предпочитаю хранить эту информацию в тайне.

Старый сиракузянин встал. Но перед тем как раствориться в толпе людей, сновавших в сумрачных коридорах, он обернулся и долго смотрел на своего сопланетянина. Он был одет в просторный белый пиджак и черные шаровары по моде скоджей, а его волнистые волосы ореолом светились вокруг головы. Марти спросил себя, смог ли сир де Фарт, потомок одной из старейших семей Венисии, привыкнуть к отсутствию облегана, второй кожи, без которой не могли обойтись сиракузяне.

— Вы получите ответ на ваш вопрос, если решитесь пойти до конца путешествия, мой юный друг… Вашего путешествия…

— Эй, парень! Не хочешь присоединиться к нашей маленькой экспедиции? Нам не хватает одного…

Молодой человек поднял голову. К его столику приближался охотник с перекошенным лицом. Он покачивался и размахивал бутылкой с франзийским вином. Его блестящие глаза навыкате были испещрены пурпурными прожилками.

— Что за экспедиция? — спросил молодой человек.

На блестящих губах охотника появилась плотоядная улыбка. Он хотел сделать новый глоток спиртного, но потерял равновесие, и по его подбородку и шее потекли струйки вина, теряясь под одеждой, роскошной одеждой буржуа миров Центра, от которой несло мочой. Он схватился за край столика, чтобы не упасть назад.

— Любая экспедиция, малыш! Мечта любого настоящего охотника! Позволь присесть?

Риторический вопрос: если ему не удастся сесть в три ближайшие секунды, он безвольной тряпкой рухнет на пол этого деревенского бара с помпезным названием «Бар Нимрода». Его друзья-охотники, стоявшие у стойки — простой доски на козлах, — выглядели не лучше. Они с трудом держались на подгибающихся ногах. Запинающимися, тягучими голосами они произносили в минуту столько ругательств, что официантка, юная рыжая франзианка в опасно коротком сером платье с большим декольте, извивалась, ускользая от их влажных рук. Тропические леса Франзии славились своей богатейшей фауной, и охота, основная статья дохода планеты, привлекала все большее количество туристов из знати и буржуа миров Центра, которые искали сильных ощущений. Туристические агентства давали местного гида, устраивали биваки в чаще леса (гарантированные ужасы), долгие походы по следам животных, чьи тропы приходилось расчищать с помощью мачете (вкус приключения), обеспечивали гарантированный жизненный минимум, договорную страховку, дававшую право каждому клиенту уехать с руками, полными трофеев. К этому добавлялись дополнительные услуги: предоставление специально отобранной аборигенки, юной (малолетней), не имеющей венерических болезней (сертификат Звездной Конвенции Здоровья), которой поручалось приготовление местных блюд и удовлетворение фантазий своего временного Нимрода. Туристам также предоставлялась возможность прикончить нескольких мужчин или женщин из местного племени. Несмотря на безумный тариф, мода на бальзамированные головы диколесов (дикарей леса) ширилась, отбрасывая на второй план обычные трофеи — шкуры белого медвигра, огненного пумольва или хохлатого львепарда.

— Собираетесь уничтожить целое племя аборигенов? — равнодушно спросил молодой человек.

Поднял стакан и сделал глоток. Терпкое франзийское вино обожгло глотку. Он был равнодушен к участи диколесов, как, впрочем, и ко всему остальному. Вот уже пять лет, как он убежал с Матери-Земли. Скитаясь по мирам, он остановил свой выбор на Франзии. Не потому, что ему понравилась эта планета из скопления Неороп, а потому, что у него не осталось другого выбора: антра жизни, вибрация безмолвия, внезапно оставила его, а с ней исчезла и возможность путешествовать между мирами.

— Нет, тысячу раз нет! — рыгнул охотник. — У меня уже столько голов диколесов, что я не знаю, куда их складывать! Я даже велел забальзамировать целые тела и воссоздал деревню аборигенов в своем деревенском доме на Иссигоре. Это еще развлекает моих друзей, но не меня.

Он склонился над столом и вгляделся в своего собеседника, пытаясь сосредоточить на нем все свое внимание.

— На этот раз мы не останемся на Франзии, а отправимся на ее спутник Жер-Залем… Отправляемся через две недели…

Он обернулся и бросил взгляд через плечо. Но не рассчитал силы движения и чуть не упал со стула. Рыжая официантка за стойкой со все большим трудом увертывалась от рук охотников. К стенам из грубо обструганных досок были прибиты головы хищников, чьи пустые глазницы с круглыми белыми лампочками ярко сверкали.

— На специальном катере… Тсс, я тебе доверяю тайну… Нас в деле всего десять…

— На Жер-Залеме нет дичи, — сказал молодой человек. — Только горы, ледяные пустыни и белые медвигры.

Охотник сделал еще один глоток спиртного. Его дряблые щеки, зажатые сборкой облегана, стали фиолетовыми.

— Так было в течение восьми тысяч стандартных лет… Но через месяц туда прилетят… космины…

— Космины? — удивился парень. — Птицы из мифов жерзалемян?

— Космины не птицы, а… удивительные существа, которые путешествуют от одной галактики к другой…

— Конечно, если они существуют!

Толстые губы охотника сложились в отвратительную гримасу.

— А почему бы им не существовать?

— Скорее всего это легенда. Простая религиозная аллегория.

Охотник с невероятным риском для собственной устойчивости повернулся и показал на одного из своих компаньонов, который почти лежал на стойке.

— Видишь этого человека? В черном пиджаке и красной шапочке? Его зовут Сон-Ну Дьен… Один из крупнейших эрудитов в мирах Центра. Его назначили официальным историографом имперского двора. После нашей экспедиции он приступит к исполнению своих обязанностей…

— Ну и что?

— Он более половины жизни провел в изучении мифов Жер-Залема. Пресловутая религия Глобуса… Именно он собрал эту экспедицию. Он обещал, что позволит отстрелить космин. Мечта. Оказаться вместе, где появляется невероятная дичь, дичь, которая раз в восемь тысяч лет пересекает межзвездную пустоту и садится на жалкий ледяной булыжник, названный Жер-Залемом… Только десятерым во всей вселенной можно воспользоваться этой привилегией… И тебе, если захочешь…

— В чем будет заключаться моя работа?

— Носильщик… Сон-Ну Дьен рекомендовал захватить с собой тяжелое снаряжение, светопушки… Говорят, у космин твердая шкура. Им нужна настоящая броня, чтобы выдерживать чудовищное разрежение космоса и разогрев от трения в стратосфере. У каждого будет свой личный носильщик… Алеманские германины, широкоплечие здоровяки с куриными мозгами. Один из них вчера получил удар ножом на темной улочке Неа-Марсиля, но у нас нет времени ждать приезда нового.

Молодой человек приподнял стакан на несколько сантиметров и углубился в созерцание ряби на поверхности янтарной жидкости. Рука рыжей официантки, которой надоели приставания, разжалась, как пружина. Щека слишком предприимчивого охотника вспыхнула от пощечины багрянцем, но отпор только воспламенил нахала. Он подлез под стойку, обнял ее за талию и принялся задирать ей платье.

Молодой человек бросил рассеянный взгляд на парочку, сражавшуюся под стойкой. Ситуация могла стать роковой для официантки, оставшейся лицом к лицу с пьяными буржуа. Она громко вскрикивала, но хижина располагалась на опушке большого тропического леса в паре километров от первых окраин Неа-Марсиля. Необходимо было чрезвычайное стечение обстоятельств, чтобы кто-нибудь услышал ее призывы о помощи. Молодой человек был единственным, кто мог ее защитить, но, к несчастью для девицы, ее судьба его не интересовала. Она стоила не больше, чем пьяные громилы. Как и они, она была незначительной величиной, существом из плоти и крови, которому было суждено обратиться в прах. Ее яростные движения и крики почти ничего не значили. Теперь они уже втроем сдирали с нее платье. Шестеро остальных хохотали. Молодому человеку хотелось не смеяться, а плакать. Ему еще случалось жалеть самого себя.

— Ну что? — настаивал охотник.

— Почему я?

— Вы выглядите крепким… Не таким, как алеманин, но полсотни килограммов багажа не должны вас пугать… А потом, вы мне симпатичны…

Предложение было как нельзя кстати. Вот уже два года молодой человек умирал от скуки на Франзии, а поскольку жизнь, похоже, отказалась от него, настало время тонуть в скуке где-нибудь в другом месте. Несколько дней близости с этими грубиянами будут не хуже бесконечных часов одиночества во франзийском лесу. Они, конечно, не облегчат его душевных страданий, но он по крайней мере сменит обстановку. Вопль официантки болью отзывался в ушах.

— Сколько будете платить?

— Кое-кто приплачивает за честь быть рядом с нами! — проворчал охотник.

— Мне нужны деньги, — ответил молодой человек.

Он оказывал платные услуги туристическим компаниям, но деньги, которые они платили, едва позволяли свести концы с концами.

— Сто стандартных единиц в день, так платят носильщикам…

— А если космины не явятся на свидание?

Охотник пустился в рискованное предприятие, осушая одновременно фляжку и пожимая плечами. Горлышко резко ударило по носу, и в его ноздри проникли капли спиртного. Боль была такой сильной, что его глаза наполнились слезами.

— Конечно… Не все ли равно…

Бедное платье разодралось, открыв белое, толстое тело и шелковое белье официантки. Удивленные охотники отшатнулись, потеряли равновесие, запутавшись в складках своих плащей, и повалились, словно кегли. Она воспользовалась неожиданной передышкой и бросилась к двери кладовой, где и скрылась. Сквозь грязное окно было видно, как она со всех ног улепетывает в сторону леса. Вскоре растительность поглотила пляшущее пламя ее волос и молочную белизну тела. Странно, что людские существа так цеплялись за свою жалкую жизнь.

— Согласен…

— Великолепно! — воскликнул охотник, протягивая дрожащую руку. — Я — Геоф Рунок с Иссигора.

Отвращение охватило молодого человека, когда он пожал потную руку собеседника. В его мозгу возник образ ласковой и ароматной руки Найи Фикит, когда та коснулась рукой и губами его лба, чтобы передать антру. Она обволокла его серьезным и сияющим взглядом. Он долго стоял в неподвижности рядом с ней, погрузившись в ее сине-зеленые глаза, околдованный ее красотой, потрясенный вибрацией и жаром звука жизни. Ему показалось, что телесные границы его существа раздвинулись, стерлись и он превратился в Землю, в Солнце, во вселенную. За несколько секунд он влился в вибрирующий хор творения, стал воителем безмолвия.

Он сообразил, что охотник не отпустит его руку, пока он не назовет себя.

— Микл Манура с Шестого Кольца Сбарао.

— Очень рад, Микл Манура из Сбарао! Пошли, я представлю тебя остальным…

Остальные выглядели не очень представительно, но это не помешало качающемуся Геофу Руноку назвать труднопроизносимые имена тех, кто лежал на стойке и под ней. Такие пьяные сцены не были редкостью в кабаках, стоявших на границе леса. Франзийское вино, могучая смесь перебродившего сока листьев и спирта из желтого риса, входило в набор услуг для опытных охотников, а турист, который нарушал неизменный ритуал пьянства в первый же день, считался слабаком.

Геоф Рунок облокотился о стойку. На его бессильной руке болталась фляжка. Из приоткрытых ртов его компаньонов доносился заливистый храп. Под накидками из живой ткани или шелковыми плащами виднелись облеганы. Завитые локоны пропитались спиртным и рвотой.

— Приходите сюда… завтра… Перед тем как отправиться на Жер-Залем, мы хотим провести небольшой опыт в Неа-Марсиле… Уникальный опыт… Знаешь, какой?

Микл Манура не знал, и ему уже стала надоедать бессвязная речь собеседника. Он подрядился таскать пушки, а не выслушивать дурацкие откровения и нюхать вонючее дыхание опереточного убийцы.

— Уже давно… давно… мы задаем себе вопрос… Охотничий вопрос…

Геоф Рунок нечеловеческими усилиями пытался держать открытыми рот и глаза.

— Этот вопрос, это… Можно ли убить скаита?

Ноги его подкосились. Рука попыталась за что-нибудь схватиться, зацепила стакан, сбила три пустые фляги, ударилась о лоб спящего компаньона, но не удержала охотника. Он рухнул на пол.

— Можно ли убить скаита? — повторил он сонным голосом. — Завтра утром… мы получим ответ… Встреча здесь в три часа локального времени…

Микл несколько минут наблюдал за мощным и ровным дыханием своего нанимателя, потом вернулся и уселся за столик. Он спрашивал себя, сколько бахвальства было в словах Геофа Рунока. Несомненно, речь шла о хвастовстве буржуа, перепившего франзинекого вина, однако он сумел задать хороший вопрос.

Можно ли убить скаита?

На Земле махди Шари никогда не говорил о такой возможности. Он говорил о вибрационной цепочке, об источнике света, о созидании, о божественности человека, но ни разу не поднимал вопроса о вооруженной борьбе со скаитами.

На Микла нахлынули воспоминания детства. В год 2 империи Ангов Кольца Сбарао вели жестокую войну: смерть сеньора Донса Асмуса, публичная казнь его супруги, дамы Мониаж, и их детей подняли местное население на восстание. Репрессии императорских войск, которыми командовал крейцианский кардинал и два скаита-инквизитора, были беспощадными. Миклубыло всего семь лет, когда он стал свидетелем агонии своих родителей на огненных крестах. Его подобрали мятежники с гор Пиаи, и он принял участие в нескольких стычках с войсками захватчика. Он должен был собирать оружие на трупах врагов и друзей. Он видел множество трупов: обезглавленных дисками притивов, изувеченных светобомбами, обгоревших от излучения дезинтеграторов, разрезанных лазерными лучами… Но не видел среди трупов или раненых ни одного скаита, ни одного инквизитора в красном бурнусе, ни одного мыслехранителя в белом бурнусе, ни одного ассистента в черном бурнусе. Словно раны и смерть не касались уроженцев Гипонероса. Оставалось узнать, были ли они когда-либо мишенью или обычное человеческое оружие на них не действовало.

Миклу вдруг захотелось, чтобы Геоф Рунок и его друзья воплотили свой проект в жизнь. Ведь эти типы, пресыщенные, самодовольные, хвастливые и безголовые, действительно нуждались в подобном поступке, чтобы почувствовать себя живыми.

Лицо рыжей официантки робко показалось в щели приоткрытой двери кладовой. Увидев, что клиенты не в состоянии напасть на нее, она вошла, присела на корточки, подобрала разорванное платье, сопровождая свои действия отборной франзийской бранью. И только теперь заметила присутствие Микла. В ее глазах вспыхнули искорки гнева.

— Мерзавец! — прошипела она на империанге. — Ты бы позволил этим свиньям изнасиловать меня!

— Не оскорбляй моих новых хозяев, — холодно возразил Микл. — В их состоянии они вряд ли причинили бы тебе какое-либо зло.

— Не в этом дело! — Она показала на кровавые царапины на плечах и животе. — Ветки и шипы этого проклятого леса исцарапали меня… Платье превратилось в клочья… Ну и день… Эти свиньи, набитые деньгами, считают, что им все позволено! Мотай отсюда! Мне на сегодня хватит!

Микл встал и спокойно направился к двери, выходящей в сторону леса. Перед тем как выйти, он обернулся и поглядел на официантку, которая промокала кровь остатками платья.

— Если продаешь душу туристам, не удивляйся, что они ведут себя так, словно находятся на завоеванной территории.

Она с ненавистью взглянула на него.

— Иди к дьяволу, засранец!

Губы Микла тронула легкая улыбка. Дьявола он уже встречал. И даже продал ему душу шесть лет назад.

— Стоило устраивать такую тайну вокруг Найи Фикит! — бросил Марти, входя в каюту.

Робин де Фарт захлопнул Библию Жер-Залема, древнюю бумажную книгу, которую одолжил у Сан-Фриско, члена экипажа, уроженца Жер-Залема, и поднял глаза на сопланетянина. Старый сиракузянин был удивлен (и даже восхищен) тем, что Сан-Фриско отозвался на его просьбу и передал ему драгоценное произведение. Избранный народ категорически отказывался вручать священные тексты в руки гоков, но принципы этого человека, изгнанника, проклятого князя, были изрядно поколеблены при общении с другими народами вселенной.

— Что вы хотите сказать, Марти?

— Вы не единственный, кто хочет встретиться с дочерью вашего старого друга. Я только что познакомился с маленьким ут-генянином, который пытается добраться до Матери-Земли. Ведь она укрылась именно там?

Робин де Фарт встал с кушетки и прижался носом к иллюминатору. Корабль был в фазе Шлаар, и далекие звезды вспыхивали в пространстве, словно светошары, задуваемые порывами ветра.

— Не понимаю, почему вы отказались говорить со мной о так называемой тайне! Вы так мало мне доверяете?

Робин де Фарт все больше привязывался к Марти, как к сыну, случайно посланному ему, чтобы согреть на закате жизни, но что-то необъяснимое мешало ему полностью отдаться переполнявшей его нежности к молодому человеку. Он никак не мог понять, было ли это внутреннее сопротивление следствием черствости собственного сердца или смутного сомнения в молодом Керва-лоре. Темное предчувствие томило его со времени разрушения Свободного Города Космоса. Интуиция нашептывала ему, что внезапный взрыв кораблей и герметичных переходов мятежного города был связан с опозданием Марти на посадку, когда тот явился в своем пунцовом комбинезоне, засыпанном черной пылью (почему он не переоделся?), когда проявил невероятное равнодушие к этой катастрофе. Старый сиракузянин, которому черные мысли мешали спать последние две недели, попытался задать несколько осторожных вопросов, но получил уклончивые ответы. Молодой сопланетянин либо пожимал плечами, либо раздражался. Фарт сомневался не в искренности своего компаньона по путешествию, а в его психологическом равновесии: иногда в черных глазах Марти вспыхивали огоньки безумия, свидетельствуя о неподконтрольных реакциях.

Нет, Робин де Фарт не доверял своему юному соплеменнику и страдал от этого.

— В конце концов я бы сказал вам, — устало пробормотал он. — Сначала мне хотелось получше узнать вас…

— Жек, так зовут мальчика, был менее подозрителен, чем вы! Думаю, вы скрывали эту информацию, чтобы подольше удержать меня рядом с собой. Но я сбежал от родителей не ради того, чтобы со мной обращались как с ребенком, сир де Фарт!

Слова Марти отравленными стрелами впивались в грудь старого сиракузянина, его пальцы судорожно сжимали потрепанный кожаный переплет Библии Жер-Залема. «Папидук» взрезал темный бархат межзвездного пространства. Космическая болезнь, следствие эффекта Шлаара, постепенно подтачивала силы Робина де Фарта, а путешествие до Франзии должно было продлиться еще две недели.

— Что вы собираетесь делать?

Марти уселся на кушетку, рассеянно покручивая пуговицы пиджака, купленного на деньги Робина, поскольку Марти забыл захватить с собой свои две тысячи, которые так и остались в городе.

— Встретиться с Найей Фикит и Шри Лумпа на Матери-Земле, — ответил Марти. — У вас такое же намерение, да? Я собираюсь стать воителем безмолвия.

— Как вы собираетесь продолжить путешествие?

— Жек говорил о тайной сети контрабандистов на Франзии.

— И какими деньгами будете платить? Тайные перевозки стоят бешеных денег. Кроме того, эти сети располагают только древними машинами, чей радиус действия не превышает десяти световых лет…

— Откуда вам все это известно?

Робин де Фарт сел на кушетку и открыл Библию Жер-Залема. Его глаза машинально бегали по печатному тексту.

— За пятнадцать лет бродяжничества мне часто приходилось прибегать к их услугам. Это — раскатта, люди без совести, рвань самого худшего пошиба.

— Постараемся любезно убедить их переслать нас куда надо!

— С тем же успехом вы убедите крейцианина возлюбить ближнего своего!

Марти бросил холодный взгляд на Робина.

— Вижу, возраст наполнил вас горечью и пессимизмом, — процедил он, почти не разжимая губ.

— Это можно назвать и мудростью, — возразил старик.

— Из ваших слов я делаю вывод, что мы не можем рассчитывать на вашу поддержку…

— Хоть я и иду быстрыми шагами к смерти, но не собираюсь принимать самоубийственных решений!

— А как же вы собираетесь добраться до Матери-Земли?

Робин де Фарт углубился в чтение отрывка из Книги Космин. На одеяле его кушетки были разбросаны видеоголо и светокниги.

— Еще не знаю… Верю судьбе…

— Судьба порой устраивает людям неприятные сюрпризы.

— Не знал за вами философских талантов!

— Фраза принадлежит не мне, а Жеку, маленькому анжорцу. Вернее, его отцу… Как он говорит сам, его па…

Робин де Фарт приподнял Библию Жер-Залема.

— Решение, быть может, находится в этой книге. У меня твердое убеждение, что Сан-Фриско неслучайно дал ее мне.

— Помощник? Не нравится мне этот тип… Всегда в сообщничестве с Жеком, которого называет «принцем гиен». У него не только странная манера разговаривать. От его взгляда меня пробирает страх…

На губах старого сиракузянина появилась насмешливая улыбка.

— Когда вы утеряли принципы придворного воспитания, Марти? Язык Сан-Фриско полон поэзии, а ваш явно становится вульгарным.

По лицу Кервалора пробежала тень.

— Я умер для придворного мира, умер для родителей, умер для друзей… О каком решении вы говорите?

— Космины из религии Глобуса… Небесные странницы, которых жерзалемяне ждут уже восемь тысяч лет. Я беседовал с Сан-Фриско: он уверен, что космины сядут на Жер-Залем через три стандартные недели.

— И что?

— Некоторые сураты Библии утверждают, что можно разместиться внутри этих сказочных существ. Послушайте вот этот отрывок: «Каждый жерзалемянин… войдет в чрево космины. И небесная странница будет питать его своим теплом и воздухом… унесет его в небеса, преодолеет безбрежное пространство и через сорок дней высадит его на благословенную землю нового Жер-Залема». Остается понять, что в Библии понимается под «новым Жер-Залемом»… «Уроженцы Глобуса, они вернутся на Глобус…» Древний Глобус — это наверняка Мать-Земля, земля зарождения жизни, откуда фраэлиты улетели восемьдесят веков назад. Но что это за Глобус, куда они прилетят? Новый мир? Сан-Фриско утверждает, что в священных текстах много символики. Именно поэтому на него обрушился гнев абинов и он был изгнан с Жер-Залема…

— Вы впали в старческий маразм, сир де Фарт! — сухо оборвал его Марти. — Вы держите в руках религиозный документ, сборник верований, которым уже восемь тысяч лет! Как вы можете верить в подобную чушь?

— Как вы — в миф о воителях безмолвия, мой юный друг! Некоторые люди реагируют именно так, когда при них произносят имена НайиФикит и Шри Лумпа… В любом случае Жер-Залем находится в двух днях полета корабля от Фран-зии, и мы мало что потеряем, отправившись туда…

— Говорите за себя!

Марти рывком вскочил и широкими шагами направился к двери каюты. Подошвы его шелковых ботинок застучали по металлическому полу. Он взялся за ручку двери и обернулся. Глаза его сверкали.

— Мы с Жеком не собираемся терять время на Жер-Залеме! Мы обратимся к контрабандистам, нравится вам это или нет! Вирус этносоциологии будет грызть вас до конца дней, сир де Фарт. Вы утверждаете, что действуете в общих интересах, но ваша трактовка сурат Библии не только бредовая, но и служит только вашим интересам. Если мы решим сопровождать вас, вы одним ударом решите две задачи: удовлетворите свою страсть к исследованиям и сохраните при себе тех, кого назначили, чтобы скрасить себе старость. Сиракузская максима утверждает, что одиночество есть смертельный враг старости, и, если судить по вашим поэтическим попыткам окружать себя друзьями, я вижу, что она верна. Что касается Сан-Фриско, то он жерзалемянин, человек, чью реакцию невозможно предусмотреть. Кто сказал, что он не пытается устроить вам западню? Быть может, он перережет вам горло, как только вы ступите на землю Франзии!

«Марти, Марти!» — подумал Робин де Фарт.

— Ты не умеешь отличать князей от негодяев? Значит, ничему не научился при венисийском дворе? И зачем же ему убивать меня?

— Он считает вас богачом… Людей, которые выкладывают по сто двадцать тысяч единиц за путешествие, не так уж много. Вы и ваша так называемая мудрость! Вы же заплатили втрое больше, чем остальные пассажиры!

Он произнес эти слова как приговор. Вышел в коридор и захлопнул за. собой дверь. Робин де Фарт положил Библию на ночной столик, улегся и погрузился в мрачные мысли. С резкостью и нетерпимостью молодости Марти растеребил его раны: Робин всегда был одинок — и в детстве на Сиракузе в качестве единственного ребенка, и во время бесконечных скитаний по населенным мирам. Одинок по собственному выбору, ибо по контракту, предложенному ему компанией по производству голо, он стал этносоциологом, что требовало постоянных путешествий. А потом Церковь Крейца внесла его в Индекс великих еретиков, превратив в отщепенца, в подпольщика, в изгнанника, в звездного кошкокрыса. Одиноким он стал потому, что сердце его воздвигло защитный барьер и он не смог или не сумел истратить залежи скрытой в нем любви. Он знакомился, наблюдал, изучал, детально разбирался в народах на многих мирах, но забыл о собственной жизни и постепенно погрузился в бездну одиночества, которое сам сотворил вокруг себя. Его знания, знания, которыми он гордился, не были нужны никому. В отличие от светокниг или видеоголо, этим драгоценным свидетелям прошлого, которые будут передаваться из поколения в поколение, его знание исчезнет в момент его смерти. Он отдавал себе отчет в том, что только желание встретиться с Найей Фикит — последний раз он видел ее, когда девочке исполнилось три года, а Шри Алексу говорил о ней, как о первом чуде вселенной, — заставило пуститься в последнее путешествие. Он все же надеялся на успех своей отчаянной попытки оставить хотя бы крохотный след в долгой истории человечества.

Он встряхнулся, загнал грустные мысли вглубь. Надо было найти средство переубедить Марти и маленького утгенянина, чтобы они отказались от безумного проекта. Контрабандисты занимались торговлей людьми, поставляли работорговцам, знати, буржуа и прелатам миров Центра детей и подростков. Робин сразу подумал о Сан-Фриско. Только с помощью жерзалемянина, который, похоже, испытывал симпатию к гокам, можно было помешать молодому и пылкому сиракузянину совершить непоправимое.

Оники, сидя на скале, не отрывала взгляда от океана Гижен. Ветер с моря, воздух, вырвавшийся из далеких труб органа, прижал ее волосы к щекам и губам. Круглые сверкающие глаза черных чаек, единственные вспышки света в этом сумрачном мире, вырисовывали арабески над ее головой. На волнах, разбивающихся об опору кораллового щита, вскипала бледная пена.

Все — земля, воздух, вода — кажется на Пзалионе черным. Как и душа Оники. Жизнь словно ушла с этой забытой скалистой полоски, окруженной водами, и укрылась в ее круглеющем день ото дня животе, в постоянно тяжелеющей груди. Ее неведомый принц оставил ей живое воспоминание. Семя его оказалось сильнее тутталовых трав, которые должны были останавливать у сестер созревание овул. Если только это не был экстаз Оники, тот экстаз, который терзает ее в часы бессонницы, внезапно вернувший ей ее женскую суть. В любом случае внутри нее растет маленькое существо и уже начинает толкаться в стенки своего телесного убежища, барабанить в него с непривычной настойчивостью.

Чрево Оники стало главной темой разговоров на острове. Ссыльные на Пзалионе практически живут парами, занимаются любовью (даже весьма интенсивно, поскольку это одно из редких удовольствий), но до того, как их изгнали, все они, и 670 мужчины, и женщины, были стерилизованы.

Когда матрионы приговорили Оники к вечной ссылке, они не сделали анализа мочи, хотя процедура считается обязательной при нарушении обета целомудрия. Либо думали о другом, либо слепо верили в силу трав Тутта, либо очень спешили: они решили выставить грешницу на центральной площади Коралиона без соблюдения срока покаяния. Но кардинал Эсгув запретил выставлять Оники на всенародный позор, как того требовал обычай. Если вмешательство прелата и позволило ей избежать гнева соплеменников, их оскорбленных взглядов, ругательств, плевков, изгнания ей избежать не удалось. С первыми лучами Ксати My с нее сняли платье грешницы, надели на нее серое платье изгнанницы, отвели в порт и заперли в трюме аквасферы. Ей не дали времени на прощание с родителями, чьи сгорбленные фигуры она видела на набережной в ореоле голубоватого света. Слезы жгли глаза, и ей не удалось встретиться взглядом с отцом.

Аквасфера вышла в море, удалилась от колонн света и растаяла в сгущавшемся полумраке. Вместо величественных колонн света Ксати My путь освещали жалкие прожектора суденышка.

После семи суток монотонного, мрачного путешествия Оники высадили на черный песок острова. Экипаж выгрузил несколько ящиков с продовольствием, медикаментами и тремя светошарами; потом экипаж, не сказав ни слова, ибо разговор с изгнанниками приносит горе, отправился в обратный путь.

Новые товарищи по несчастью, собравшиеся на пляже, встретили Оники молчанием. Ее серое платье указало на природу ее проступка. Но никто не выказал агрессивности. Старая женщина, бывшая тутталка по имени Сожи, взяла ее под свое покровительство. К счастью, освободилась одна пещера: ее обитатель умер несколько дней назад, подавившись рыбьей костью. Деревня располагалась на вершине единственной горы Пзалиона. В нее надо было добираться по извилистой тропке, мокрой и скользкой. Изгнанники жили в более или менее оборудованных пещерах, связанных друг с другом галереями. Грубо обработанные камни служили столами и стульями, высушенные и сплетенные водоросли использовались в качестве матрасов, одеял, перегородок, занавесей и даже одежды, когда платья, штаны, рубахи и комбинезоны изнашивались и начинали вонять. Питались на Пзалионе тем, что добывали в океане: рыбой, ракообразными, моллюсками, свежими водорослями. Рыбаки, мужчины и женщины, пользовались сетями, сплетенными из волокон кораллового лишайника, падавшего со щита. Их крепили к скалам бухты и поднимали при отливе. Четыре тысячи ссыльных распределяли между собой работу и делили все поровну: если рыбная ловля была неудачной, никто не наедался досыта, а все ели понемногу. При удачной ловле каждый мог наесться до отвала. Те, кто не ловил рыбу, занимался уборкой пещер, очисткой сточных ям, работой трудной, поскольку жители располагали всего тремя или четырьмя светошарами, которые доставляла аквасфера, а в сердце горы царила почти полная темнота. Во время прилива, который задавал ритм жизни деревни, люди собирались на площадке, окруженной скалами, и напевали старинные считалки или песни первопроходцев. Некоторые умели воспроизводить вой ветра в трубах органа, и тогда по щекам мужчин и женщин текли безмолвные слезы. Клоуны-рассказчики смешили людей своими бесконечными историями.

В первый раз, когда Оники увидела мрачные лица людей, то решила, что они набросятся на нее и изобьют. В Коралионе ходили ужасающие истории о преступниках, психопатах, проститутках, контрабандистах и умалишенных, из которых состоял маленький мирок ссыльных. Но, как ни странно, изгои оказались лишенными чувства насилия, словно стерилизация лишила их и агрессивности. Красота Оники поразила мужчин, но они отнеслись к ней с уважением и бесконечной нежностью, почитая ее как богиню, спустившуюся с небес, чтобы осветить мир своей милостью.

Сожи, бывшая тутталка, первой догадалась, что Оники беременна. Она прилюдно объявила об этом. С тех пор все ссыльные старались скрасить жизнь будущей матери. Ей отдавали самых лучших рыб, марнил с нежным розовым мясом, самых крупных серых омаров, завернутых в водоросли, гигантских устриц, чьи перламутровые раковины приходилось разбивать камнями. Ее пещеру, низкую и сводчатую, украсили морскими цветами, семилучевыми звездами, чей яд Сожи собирала для изготовления таинственных эликсиров. Один светошар отдали в полное владение Оники, чтобы она не натыкалась на выступы скал, не спотыкалась о многочисленные неровности пола и не заблудилась в лабиринте соединительных галерей. Ее никогда не спрашивали об отце ребенка (все мужчины острова считали себя коллективным отцом), никто не смеялся над ее раздувающимся животом, похожим на парус, выгнувшийся под напором ветра надежды.

Несколько местных идиотов, чьи лица искажали постоянные гримасы, а с губ то и дело срывались глупые смешки, составили ее личную охрану, сопровождали ее во всех перемещениях и сменяли друг друга на часах у входа в ее пещеру. Эти люди не были осуждены официально. Но их семьи позаботились о стерилизации и отправке на остров. На Эфрене сумасшедших считали приносящими несчастье, бесчестье. Говорили, что их заворожили гарпии звездных бездн, а потому они превратились во врата, распахнутые прямо в ад. Чаще всего отцы тайно отделывались от таких детей, привязав им на шею камень, чтобы сбросить в океан. Крейцианская Церковь официально запретила такую практику (Крейц в своей бесконечной доброте любит всех своих детей, в его сердце нет места только неверным и неверующим), но многие эфреняне по-прежнему приносили своих ненормальных отпрысков в жертву черным водам Гижена. Но были и такие (всплеск любви или страх перед наказанием), кто навечно ссылал их на остров Пзалион.

И никогда они не причиняли неудобств Оники. Они следовали за ней на расстоянии, не мешали в долгих медитациях, собирали на тропе острые камни, которые могли поранить ее босые ноги, следили, чтобы ей досталось лучшее место во время сборищ, чтобы она получила лучшие куски в момент дележа улова, чтобы у нее было больше света, когда она удалялась в свою пещеру. Улыбка, взгляд, движение руки Оники были лучшей платой за преданность.

Она не знала, как выразить благодарность жителям деревни, почитателям ее чрева, этим грязным, лохматым отщепенцам, одетым в вонючие водоросли. Она не приносила никакой пользы. Ей запрещали участвовать в работах по уборке, в рыбной ловле, в очистке рыбы, в плетении водорослей или сетей из лишайника, в разбивании панцирей ракообразных… Ей не оставалось ничего, как спускаться на пляж, садиться на скалу и погружаться в полумрак, слушая вой ветра и ворчание океана. Ее охрана усаживалась на песке у ее ног. Их бледные гладкие лица и обнаженные руки вырисовывались на фоне тьмы. Рядом находилась опора, о которую разбивались океанские волны. Оники погружалась в воспоминания. Она ощущала ласковые руки и губы своего принца, а не касания воздуха, она вдыхала его запах, она прогибалась под его весом, она пила его пот и кровь… Хотя он был магом (люди в белых масках, притивы, пытавшиеся его поймать, называли его колдуном), хотя умел появляться и исчезать и хотя у нее сейчас появилась возможность открыто любить его, принц ни разу не навестил ее на острове Пзалион. Он сказал, чтобы она сохраняла надежду, и она пыталась это делать. Она знала его всего несколько часов, но предчувствовала, что они связаны навечно, что они были супругами с древних времен. Иногда она не могла сдержать слез и видела, что безумцы плакали вместе с ней.

На Пзалионе ни холодно, ни жарко. Температура менялась всего на несколько градусов от одного прилива к другому. Быть может, странная безмятежность жителей объяснялась тем, что на острове не было растительности, солнечного света и сюда попадало мало кислорода, который доставляется ветром через трубы органа. Любой резкий жест, нервное поведение, ссоры только вели к тому, что тратились драгоценные молекулы кислорода. Иногда грудь Оники сжимали тиски.

Она все больше времени стала проводить в пещере во сне. В сновидениях ее посещал принц, приподнимал одеяло из водорослей, ее серое платье и созерцал округлый живот. Из его темных глаз струилась такая любовь, что она рывком просыпалась, садилась и тянула руки к нему. Но обнимала лишь пустоту, вновь падала на ложе, не в силах найти сон от чувства одиночества, теснившего грудь. Время застыло, зависло.

Услышав вопли и топот ног, Йема-Та задрала подол платья, вскочила на свой стол и вытянула пальцы в сторону двери. Глаза ее пылали устрашающим огнем. Шелам, который спрятался за занавесом, извлек из-за пояса штанов длинный нож. В комнате воцарилось невероятное, почти осязаемое напряжение.

Демон потерял контроль над ситуацией и, не зная, что делать, укрылся в самых глубоких зонах мозга Марти. Сиракузянин, внезапно вновь обретший себя, словно вырвался из кошмарного сна. Он помнил, что эта странная женщина, сопланетянка, отравленная микростазами, была тайным агентом, но он забыл условия их договора. Он недоумевал, почему бледный Жек сидел, скорчившись в кресле, почему женщина с подолом, задранным до талии, присела на корточки на столе в позе девочки, внезапно охваченной желанием сходить по малой нужде, почему шелам спрятался за занавесом… Он услышал крик, неясный шум, но не обратил на них внимания. Ему казалось, что это отголоски городских шумов.

Дверь распахнулась с невероятным грохотом. Четыре фигуры в белом ворвались в комнату. Их оружие, длинные острые мечи, ярко блестело.

Ядовитая улыбка тронула растрескавшиеся губы Йема-Та. С ее пальцев сорвались четыре ногтя и полетели в сторону незваных гостей.

— Осторожно! Они отравлены! — завопил чей-то голос.

Трое успели броситься в сторону, покатившись по паркету, но один ноготь глубоко вонзился в кадык четвертого. Глаза человека, похожего обликом, как и остальная троица, на Сан-Фриско (медная кожа, черные гладкие волосы, орлиный нос) закатились. В уголках губ появилась пена, а дыхание стало свистящим. Он выронил меч, схватился за шею, упал на спину.

Остальные ногти воткнулись в дверную панель. Не меняя положения, Йема-Та развернулась на четверть оборота, вытянула правую руку и, словно скорчером, полукругом обвела комнату. Жек и Марти, вжавшиеся в кресла, инстинктивно втянули головы в плечи.

Хихиканье маленькой женщины застряло в горле, а ее глаза округлились от удивления. Трое в белом исчезли. Труп их компаньона был единственным свидетельством появления нежданных гостей. Йема-Та соскочила со стола и осторожно обогнула кресла. Подол платья упал с шуршанием, прикрыв темные ляжки, икры и стопы. Она положила левую руку на подлокотник кресла Жека. Краем глаза маленький анжорец заметил, что на кончиках ее пальцев вырастали новые ногти, похожие на убирающиеся когти хищника.

— Будь осторожнее, Йема! — прокричал шелам из своего укрытия. — Это жерзалемяне! Они пользуются колдовством невидимости!

— У нас никогда не было проблем с этими кретинами из народа избранных, — прошипела Йема-Та. — Что их так разобрало?

Едва она произнесла эти слова, как двое мужчин, вынырнувших из ниоткуда, возникли за ее спиной. Она сразу ощутила их присутствие, издала пронзительный вопль, развернулась, вытянула руку. Четыре ногтя сорвались с ее растопыренных пальцев. Но внезапности не было, мужчины быстро увернулись и подняли мечи. Острые лезвия просвистели в воздухе. Один меч ударил сверху вниз и рассек лоб Йемы-Та, а второй перерубил ей шею. Голова Йемы-Та с грохотом ударилась о стену. Из обезглавленного тела хлынул фонтан крови. Оно еще несколько секунд держалось на ногах, а потом опустилось на пол, как пустой бурдюк. Запах крови наполнил комнату.

Обезумев от ярости, шелам выскочил из укрытия и бросился на двоих мужчин, чьи белые комбинезоны окрасились в пурпурный цвет. В спешке он забыл о третьем человеке. Трагическая ошибка: из пустоты возник меч, ударил в спину контрабандиста и вышел наружу через живот. Выпученные глаза шелама уставились на торчащее лезвие. Он икнул, из его горла брызнул фонтан крови. Сделал несколько неверных шагов и упал на спинку кресла.

Троица приблизилась к Жеку и Марти. Маленький анжорец закрыл глаза, уверенный, что его пронзит лезвие меча. И в это мгновение подумал о Поцелуе Смерти, колдуне крыс пустыни, о колючем кустарнике, покрывавшем половину его лица, потом образы в его мозгу понеслись с невероятной скоростью, образовали вихрь, рассеялись. В ожидании смерти он не смог привести мысли в порядок.

— Не время спать, принц гиен! — сказал один из троих. — Тебя ждут…

— Кто ждет? — спросил пришедший в себя Марти. Схватка длилась всего две минуты, но эти две минуты показались ему вечностью.

— Голова гока всегда хочет все знать! — воскликнул один из мужчин с презрительной улыбкой. — Прислушайся к своему сердцу и следуй за нами! Через несколько секунд приспешники этой ведьмы окружат нас, как снежные светляки падаль… Москва, выводи нас!

Человек по имени Москва, который прикончил шелама, вышел из комнаты и двинулся по коридору.

— Секунду! — не отставал Марти. — Кто вы такие и куда собираетесь нас отвести?

— Он — Монреаль, а я — Шанхай. Мы получили приказ сопровождать принца гиен до посадочной площадки корабля Глобуса. Теперь, если удовлетворен, гок, имеешь право на выбор: или остаешься здесь и люди Йемы-Та вырвут тебе сердце, или идешь с нами…

Монреаль убрал меч, подхватил Жека под мышки и посадил себе на плечи. Потом два жерзалемянина направились к двери.

Марти колебался недолго и последовал за ними. Демон понимал, что если он останется в комнате один, то быстро потеряет своего носителя-человека. В момент, когда его планы были готовы осуществиться, внезапное вмешательство жерзалемян нарушило их. В ожидании. лучших времен оставалось надеяться на защиту этих людей, увеличивая вероятность выживания, чтобы исполнить свой план позже. Главным было не потерять связи с маленьким анжорцем. Демон принял меры предосторожности и имплантировал в мозг Марти программу перехода. Если дела пойдут не так, как предусматривалось, он подготовил возможность смены носителя и переселения в мозг Жека. Для этого Марти было достаточно поцеловать мальчугана в губы, быть может, во время сна. Хотя тело ребенка более уязвимо, чем тело взрослого, оно имело свои преимущества. Никто не станет подозревать чистое и безгрешное существо восьми или девяти лет…

Маленькая группа вышла в темный проулок. Москва, разведчик, шел шагах в двадцати впереди. Ножны меча колотились о его ноги. Звезды скопления образовывали сверкающую спираль в небе Франзии. Белый диск Жер-Залема окрасил крыши Неа-Марсиля в светло-вишневый цвет.

— Как мы попадем на корабль? — спросил Марти.

— Твоя голова вроде брюха снежного медвигра — она ненасытна! — вздохнул Шанхай. — Сядем в автобус. Лучший способ не привлекать лишнего внимания…

— Даже с кровавыми пятнами на одежде?

Жерзалемянин бросил взгляд на свой комбинезон.

— Какие пятна?

Только тут Марти и Жек заметили, что пятна исчезли, как и жерзалемяне несколько минут назад в кабинете Йемы-Та. Шанхай повернулся к Жеку, восседавшему на плечах Монреаля.

— Готов биться об заклад, что принц гиен спрашивает себя, как мы становимся невидимыми.

На самом деле маленького анжорца с момента выхода из здания терзала не эта тайна, а непонятное поведение Марти, которого он считал своим старшим братом. Лицо молодого сиракузянина превратилось в отвратительную, демоническую маску, когда Йема-Та предложила ему заплатить маленьким компаньоном за клеточный перенос. Несколько секунд Жек не узнавал Марти де Кервалора, и его охватило ужасающее чувство, что он находится рядом с чудовищем. Он понял, что в молодом человеке сосуществовали два Марти и один из них, притаившееся чудовище, не испытает никаких колебаний, пожертвовав компаньоном ради достижения одному ему известной цели. Этого Марти теперь следовало опасаться, как ядерной чумы.

— Шелам сказал: вы используете заклятия, — заговорил сиракузянин.

Двое жерзалемян расхохотались. Жек ощутил, как под ним сотрясаются плечи и грудь Монреаля.

— Идеи гока, — презрительно сплюнул Шанхай.

В сопровождении четырех мыслехранителей и дамы Алакаит де Флель, своей верной компаньонки, дама Сибрит решительно вошла в широкий коридор, отделанный синим мрамором с прожилками из серого опталия.

Стоявшие на равном расстоянии друг от друга часовые в парадной форме — пурпурные облеган и накидка, черная двууголка с белым султаном, высокие золотистые сапоги, широкая сабля с эфесом, украшенным геммами, — щелкали каблуками и приседали в глубоком реверансе при ее приближении.

— Совершенное безумие, дама моя! Безумие! Заклинаю вас, вернемся к себе в апартаменты… — не переставала стонать дама Алакаит.

На даме Сибрит была широкая накидка из живой ткани, наброшенная прямо на ночной облеган. Она подняла воротник и застегнула его брошью из розового опталия. Она даже не возложила на голову светящуюся корону, не припудрила лицо и не вытянула два обязательных локона из-под капюшона. Дама Алакаит успела в спешке переодеться и загримироваться, но ей, как обычно, не удалось придать грации своей персоне.

Под потолком с лепниной и громадными фресками, представлявшими сцены артибанических войн, плавало множество светошаров. За колоннами в стиле анг (широкое основание, пузатый тор, тонкая колонна и капитель из колец) мелькали силуэты слуг в белых ливреях и придворные. Придворные не покидали императорского дворца до первой зари. Словно им было мало холуйских подачек в виде разного рода льгот и они надеялись насладиться сновидениями императора.

Дама Сибрит не обращала на них внимания, не проявляя ни снисходительности, ни презрения. Она с удовольствием принимала участие в их интригах, натравливала одних на других, но они давно перестали ее развлекать, теперь ей даже не удавалось их ненавидеть. Это были призраки, голографические изображения, встроенные в декор, фантомы, затерявшиеся в лабиринте дворца и завихрениях языка и жестов с тройным, четверным и даже пятерным смыслом. Они считали себя элитой империи, думали, что переживают ее исторические мгновения, а потому держались как можно ближе к императорскому источнику, веря, что сопричастны величию Сиракузы. Они убеждали себя, что были вдохновителями моды, нравов и условностей. И жили пустой внешней жизнью, как простые свидетели чужих дел. Коридоры, в которых они блуждали, были коридорами их тщеты и суетности. Они так упоенно занимались своими интригами, что забывали о делах, шли по обочине истории и ничего не понимали из того, что замышлялось в подвалах императорского дворца и старого сеньорского дворца Фекти-Анг.

Отвратительное сновидение вырвало даму Сибрит из сна, заставив отправиться с внезапным ночным визитом к своему августейшему супругу. Это сновидение, она знала это, было выражением действительности, ужасающей действительности.

Двенадцать лет назад из ее далекого детства явился персонаж сказок Ма-Джахи и стал регулярно посещать ее во снах. Вал-Гуа, маленький медвигр с розовой опталиевой шкуркой, изумрудными глазами и алмазными когтями, стал всесущим гидом ее подсознания. Он свободно прогуливался по нему, открывая тайные помещения, которые хотел посетить. И в них часто оказывались женщина, мужчина и девочка, жившие у высоченных гор на маленькой голубой планете на окраине галактики. Там стояла деревня, выросшая вокруг куста с яркими цветами. Прочие каменные и деревянные дома были давно покинуты. Вал-Гуа очень интересовался их историей. Дама Сибрит не знала, кем были эти три персонажа, похожие на мифических героев из светокниги Рыцаря Звезд, но что-то подсказывало ей, что они были реальными людьми и существовали в том же пространстве и времени, что и она. Они, похоже, ждали чьего-то возвращения, быть может, исчезнувшего сына. У девочки был странный взгляд, взгляд, который охватывал всю вселенную. Она становилась на колени у куста с цветами и пересчитывала миллионы звезд, которые день за днем исчезали в бесконечной и ледяной пустоте. Мужчина и женщина бродили по горам, сидели на скалах и надолго погружались в безмолвие, оставаясь совершенно неподвижными… Что они делали? Что искали? Любопытный Вал-Гуа пытался проникнуть в их разум, чтобы выведать их мысли, но обжигающий звук, невыносимая вибрация, всегда прогонял его.

Последние несколько недель маленький медвигр появлялся эпизодически, и сны императрицы вернулись в прежнее русло. Без гида они становились более разнообразными.

Дама Сибрит увидела молодого сиракузянина Марти де Кервалора — а ведь она пыталась предостеречь Кервалоров, одну из редких придворных пар, к которым благоволила, против преступных деяний их сына, — ползущим по черным грязным трубам, чтобы нарушить систему снабжения кислородом космического города. Она увидела мальчика восьми или девяти лет, который чудесным способом усмирял орду свирепых животных, бунт в каком-то палаточном городе, тайную встречу молодого крейцианского кардинала в мрачном склепе… Множество событий, которые она пока не могла увязать воедино, хотя была уверена, что все они взаимосвязаны.

Но этой ночью Вал-Гуа вернулся, и она увидела ужасные сцены.

Дама Сибрит и дама Алакаит приближались к апартаментам императора. Охрана, агенты службы безопасности и скаиты-ассистенты или мыслехранители встречались им на пути все чаще.

— Пожалейте нас, дама моя… — стонала компаньонка. — Давайте вернемся в наши апартаменты… Из-за вас я умираю…

Дорогая Алакаит, чей постоянный страх был сравним лишь с ее лояльностью…

Они заметили группу матрон, оживленно беседующих перед ароматным фонтаном. Эти иссохшие тараканши строили заговоры днем и ночью. Интриги были единственным смыслом их существования: их не ждал ни муж, ни любовник, ни ребенок. И чтобы не возвращаться в ледяное одиночество своей комнаты, они предпочитали согревать себя бесполезными речами и немыслимыми проектами. Дама Сибрит иногда спрашивала себя: когда они успевают спать? Быть может, они и вовсе не спали, опасаясь, что не проснутся, отравленные собственной желчью.

Автопсихозащита обязывала, и они попытались застывшими улыбками и подобострастными реверансами разбавить яд своих взглядов. Они не простили императрице отказа отдать свои овулы, не простили ей красоты, высокомерия, ума, мятежности… Они не прощали, потому что не умели прощать, не умели чувствовать что-то иное, кроме злобы и зависти. Интригуя, они добились изгнания Ксафит, дочери дамы Сибрит и сеньора Ранти. А теперь методично осаждали муффия Барофиля Двадцать Четвертого, чтобы тот согласился аннулировать брак императора Менати и провинциалки, который весь двор считал трагической ошибкой. Дама Сибрит, любившая их провоцировать, прошла мимо, сделав вид, что не заметила. Маленькая демонстрация презрения, которая вместе с ее вызывающим нарядом и походкой могла занять их разговорами на целый месяц.

В конце коридора показалась монументальная дверь покоев императора, над которой на плите из белого мрамора был выгравирован девиз семьи Ангов: «Ради Красоты и ради Добра». Здесь мрамор был так отполирован, что стенки отражали лучше зеркала малейшие завитушки и резные фигурки, вырезанные на дереве створок. Вблизи личных апартаментов императора Менати царило возбуждение, беспорядочно сновала шумная толпа. Слуги, кардиналы, скаиты Святой Инквизиции, придворные, высшие полицейские чины, официальные историографы, знаменитые артисты толкались перед клеточным идентификатором, встроенным в мраморную плиту.

Внезапное появление дамы Сибрит и ее компаньонки поразило собравшихся. В коридоре воцарилась полная тишина, и десятки недоверчивых, удивленных взглядов остановились на двух женщинах и их мыслезащитниках. Завсегдатаи императорского дворца не привыкли к такой наглости: не пристало императрице наносить официозные и неожиданные визиты абсолютному властителю вселенной. Он сам должен был призывать ее к себе официально, чтобы удовлетворить свое суверенное желание. Так требовал этикет. Дама Сибрит была известна своим непредсказуемым характером и проделками, но она еще ни разу не дошла до такой беспардонности, чтобы ночью явиться к своему августейшему супругу, не спросив предварительно разрешения у церемониймейстеров.

Однако недовольные остерегались высказывать свои мысли вслух. Они с почтением поклонились, как требовал этикет, за что придворные и получали хорошее вознаграждение. Главным было любой ценой остаться в фаворе, не разонравиться провинциалке, чтобы не пополнить ряды знатных семейств, испытавших на себе императорскую немилость. Даму Сибрит не любили, но это не было причиной рубить сук, на котором они с таким удобством расселись. Если бы первой даме империи Ангов пришла в голову абсурдная фантазия вас возненавидеть, ее ненависть могла бы стать началом бессрочной ссылки, ибо любой придворный ощущал себя изгоем, если становился нежелательным гостем во дворце, в святая святых, в императорском раю…

Поэтому дама Сибрит и ее эскорт без затруднений переступили порог монументальной двери частных покоев Менати. Ни один часовой не осмелился предложить ей пройти через клеточный идентификатор, ибо подобное требование было равнозначно завуалированной форме самоубийства. Она вошла в первый вестибюль, где теснилась толпа слуг, придворных скаитов. И здесь все замерли, увидев ее. Она пробежалась глазами по лицам, узнала представителей нескольких знатнейших домов Венисии, среди которых были Бурфи де Кервалор и Жокири Пассит-Паир, два человека, которых запятнал невероятный скандал с детьми, членами движения Машамы. Она также заметила бесстыдно размалеванных женщин, подруг или явных соперниц, чьей единственной целью было хоть раз пробраться в постель императора Менати. Они буквально посерели, несмотря на хваленую автопсихозащиту. Этой ночью им точно не быть покрытыми абсолютным хозяином вселенной. А потому придется раздувать угасающее пламя желания собственных мужей или гасить яростное желание какого-нибудь молодого хищника, поджидающего одинокую и легкую добычу.

Вестибюль внезапно превратился в зал со статуями. В ледяной тишине слышался только шепот.

— Вернемся, дама моя! — пробормотала Алакаит де Флель, которую встревожили убийственные взгляды, которыми осыпали ее хозяйку.

Компаньонка знала, что ее мольбы останутся без ответа. Эта ночная выходка была лишь еще одним испытанием в длинном перечне страхов, вызванных поведением неукротимой императрицы.

Две женщины и их мыслехранители обогнули центральный фонтан, струи которого наигрывали мелодичную и печальную симфонию. Десяток дверей меньшего размера, богато разукрашенных резьбой, вырисовывались на фоне стен из живой ткани с меняющимся узором. Лучи светошаров, подгоняемых едва ощутимыми сквозняками, накладывались друг на друга, образуя беглые переплетенные фигуры. Статуи вновь ожили, кланяясь и отступая на шаг, когда даме Сибрит требовался проход. Она направилась к двери справа от фонтана, которая выходила в переговорную спальни императора и которую охраняла большая группа пурпурных гвардейцев.

Она сунула руку в овальную нишу и нажала кнопку открытия двери. Растерянные гвардейцы обрели армейские рефлексы и вытянулись по стойке «смирно». В сопровождении дамы Алакаит де Флель и своих мыслехранителей императрица вошла в переговорную — крохотную комнату, залитую голубым светом и уставленную уютными подвесными креслами. Шаровые экраны ОГ, Официального Головидения, передавали беспрерывный репортаж о подвигах императора Менати. Как всегда, дама Сибрит улыбнулась, узнав себя в одном из крошечных персонажей, занятых какой-то непонятной деятельностью.

Главный церемониймейстер, мужчина с суровым лицом и в строгих одеждах, словно комодский дьявол, вылетел из темного уголка переговорной и устремился к ней. Его удивление было так велико, что реверанс превратился в далекий от протокола поклон, недостойный его поста.

— Дама моя! Почему вы не предупредили меня о своем посещении? Император настоятельно потребовал от меня, чтобы я никого не впускал!

— Сир вряд ли говорил о своей жене! — возразила она резким тоном.

Церемониймейстер выпрямился. Его бегающие глазки, усмешка, скривившая выкрашенные перламутром губы, выдавали откровенное замешательство, которое разнесло в клочья основные принципы его ментального контроля. Ему было легко фильтровать придворных, мужчин и женщин, требовавших аудиенции императора Менати, но внезапное появление императрицы вызвало у него неприятное ощущение, что он попал между молотом и наковальней. Ослушаться императора — означало потерять его доверие и быть сосланным в нижнее крыло дворца, если не в другой дворец. Противиться императрице — означало навлечь на себя ее гнев и провалиться в бездну. В любом случае он терял все свои привилегии, добытые умелыми подковерными интригами.

— Давайте уйдем, дама моя, — выдохнула Алакаит де Флель. — Мы ставим этого человека в неудобное положение…

Дорогая Алакаит, всегда готовая сочувствовать бедам других…

— Подождете меня здесь вместе с мыслехранителями, — произнесла дама Сибрит. — Император Менати — мой законный супруг, и я не принимаю приказов от его лакеев! Извольте набрать код открытия!

— Дама моя, заклинаю вас…

— Исполняйте — или в первую же зарю я займусь вашей карьерой!

Смертельная бледность залила лицо церемониймейстера. Медленными шажками, сгорбившись, словно нес на плечах все беды мира, он приблизился к бронированному тамбуру, округлой нише, прикрытой листом золотистого опталия, и извлек из кармана накидки пульт управления. Его пальцы коснулись клавиш с клеточной идентификацией. Двойной щелчок нарушил бархатную тишину в переговорной, дверь тамбура приоткрылась, и дама Сибрит, не обращая внимания на удрученный вид церемониймейстера и умоляющий взгляд Алакаит, решительно вошла в спальню императора.

Император Менати не видел и не слышал, как вошла императрица.

Дама Сибрит почти тут же узнала обнаженную молодую женщину, сидевшую верхом на императоре. Это была младшая дочь семейства Мотогор, Веронит, опасная интриганка, гадюка с ядовитыми клыками. Она была замужем за сиром Жокири Пассит-Паиром, которого императрица заметила в прихожей и чья юная сестра Аннит оказалась захваченной полицией во время облавы в арке Беллы Сиракузы. Вероятно, Жокири сам толкнул жену в объятия императора, чтобы добиться помилования сестры. И по-видимому, добился своей цели, поскольку Аннит была освобождена и через три или четыре месяца готовилась к свадебной церемонии. Ее мужем должен был стать молодой Эммар Сен-Галл. И дама Веронит, как истинная профессионалка, платила своим телом за благосклонность императора.

Дама Сибрит рассеянно оглядела переплетенные тела Менати и Веронит. Белизна их резко контрастировала с темно-фиолетовыми шелковыми простынями. Крученые колонны балдахина слегка покачивались в ритме синхронных движений любовников.

Дама Сибрит не испытывала никакой ревности. Она уже давно стала равнодушна к своему августейшему супругу. Их любовь выгорела, как костер из сушняка, быстро превратившись в холодный пепел, развеянный ветром скуки.

Сотрясающиеся ягодицы дамы Веронит были намного объемнее, чем казались в специально подобранной одежде, которая делала ее стройной. Напротив, для женщины, поклонники которой восхищались ее «волшебными персями», груди Веронит были до удивления маленькими и плоскими. А пылающая рыжая шевелюра, судя по прочим волосам на теле, явно была неестественной, хотя сама дама Веронит утверждала обратное.

Император последнее время толстел на глазах. Мускулистое, крепкое тело, которое дама Сибрит когда-то страстно сжимала в объятиях, теперь украшали некрасивые жировые складки. Потуги дамы Веронит усилить любовное возбуждение, почерпнутые из соответствующего пособия «Семь главных правил в любовной практике» знаменитого Герехарда де Вангува, не вызывали экстаза на лице императора.

Дама Сибрит решила, что комедия продолжается слишком долго.

— Сеньор мой…

Дама Веронит вздрогнула и обернулась. Увидев императрицу, она закричала, а ее карие глаза округлились от ужаса. Ее ментальный контроль, уже трещавший под ударами Менати, рассеялся, как облако под напором ветра. Она откатилась в сторону, застыла на противоположном конце громадной кровати и натянула на себя простыню. Дрожавшая, окаменевшая, она не двигалась, надеясь, что вот-вот проснется в своей спальне и что все это ей приснилось.

Менати даже не стал прикрывать свою наготу, животную, греховную наготу, которая теоретически могла привести к вызову в священный трибунал и к огненному кресту. Его императорский скипетр, размер и сила которого были предметом обсуждения придворных дам, поник. Император повернул голову в сторону супруги и устало уставился на нее.

— Нельзя сказать, что вы выбрали удачное время для визита, дама моя, — мрачно выговорил он. — Сами видите, насколько запугали эту молодую особу…

— Эта молодая особа, как вы выражаетесь, обычная шлюха! — холодно возразила дама Сибрит. — У нее задница бегемотия, крохотная грудь, и она красит волосы.

Император Менати оперся на локоть и нахмурился.

— Дама моя, я не знал, что вы умеете так грубо выражаться! Неужели возвращается ваше провинциальное естество?

— Мой сеньор, я не подозревала, что у вас такой жалкий вкус при выборе шлюх. Вы сохранили свои привычки солдафона!

— Хватит, дама моя! Вас не приглашали в мои покои, и если не хотите, чтобы я велел вас выгнать, держитесь в рамках приличий!

Дама Сибрит обогнула кровать, схватила простыню за край и резким движением сорвала ее, открыв тело дамы Веронит.

— Сир Жокири Пассит-Паир ждет вас в большой прихожей, дама Веронит. В будущем можете умерить свой пыл: его юная сестра Аннит уже получила прощение Церкви. Мы, первая дама вселенной, должны провести частную беседу с нашим супругом-императором…

Дама Веронит вскочила и бросилась к коридору, ведущему к волновому душу, где оставила одежды.

— Нет, нет, дама моя! — воскликнула дама Сибрит. — Идите в том, в чем мать родила. Пришло время, чтобы почитатели могли реально оценить ваши прелести.

Перепуганная дама Веронит бросила умоляющий взгляд на Менати, но император промолчал. Ему, с одной стороны, не хотелось раздражать свою супругу, а с другой — его соблазняла идея выпустить в коридоры дворца совершенно голую придворную даму. Скандал утешит его самолюбие после жалких любовных подвигов дамы Веронит. Она оказалась не на высоте после обольстительных гримас и словесных обещаний. Единственным существом, которое когда-либо наполняло радостью вторые ночи императора Менати, была его жена, дама Сибрит.

Опустив голову, дама Веронит, с глазами, полными слез, вышла через прихожую в тамбур, двери которого Менати открыл с лежащего на ночном столике пульта.

— Разве не правда, что у нее задница бегемотия? — улыбнулась дама Сибрит.

— Сравнение несколько вызывающее, но я должен согласиться с тем, что вы правы, дама моя… Бедняжка предпочтет умереть в этом коридоре, чем выстоять перед взглядами придворных.

— Успокойтесь, мой сеньор. Даже у Мотогоров голод и жажда сильнее стыда…

Дама Сибрит уселась на край кровати и обвела взглядом беломраморные стены, оранжские ковры, опталиевые фонтаны. Ее глаза остановились на овальном витраже двери, ведущей в личный сад. И с печалью подумала, что некогда эта комната видела их объятия, слышала их поцелуи и нежные клятвы.

— Полагаю, вы нарушили половину правил этикета не затем, чтобы обсуждать задницу дамы де Мотогор, — заговорил император.

— Я пришла поговорить с вами о сновидении, мой сеньор.

— Сновидении? Вы пересекли весь дворец, бросили вызов церемониймейстерам, с жестокостью лишили императора любовных утех, чтобы рассказать о сновидении? Вы издеваетесь надо мной, дама моя?

Дама Сибрит встала и подошла к витражу.

— Я уже забыла сказочную роскошь этого сада, — мечтательно пробормотала она.

Приглушенный свет наземных прожекторов подчеркивал округлые и прозрачные лепестки ночных флиотов, до бесконечности отражался на камнях аллеи, скатывался вместе с журчащими каскадами в огромный фонтан из черного камня. Она вспомнила долгие вторые ночи, проведенные в наполненном ароматами и волшебными звуками саду императора. Они занимались любовью на траве, как звери, как примитивные люди. Под дуновением ветра, когда ласки императора Менати подстегивали чудесную дрожь от осознания запретов, наполняли ее редкостными чувственными ощущениями.

Она завлекала мужчин в свои покои, пытаясь вновь ощутить чудесные мгновения удовольствия и отрешенности, но чувствовала лишь разочарование и отвращение. Все они оказались слабаками во всех смыслах этого слова, словно отказывались от своей мужской сути и проявлений жизни ради возможности стать придворным. Ей нужно было насилие, она любила ощущать резкий вкус пота и крови, ей хотелось, чтобы ее брали с яростью, причиняли боль, а они осторожно касались ее, поглаживали, запутывались в бесконечных играх рук и языка, бесполезно тянули время, готовя ее к наслаждению. Проза Герехарда де Вангува, великого эрудита, крайне навредила профессии любовника.

— Итак, дама моя! Я жду объяснений! — нетерпеливо произнес Менати.

Дама Сибрит быстро обернулась. В ее великолепных бирюзовых глазах вспыхивали яростные огоньки.

— Прежде всего я должна посвятить вас в одну из своих тайн…

— Если вы говорите о многочисленных любовниках, дама моя, то ваша исповедь совершенно бесполезна. Я уже давно информирован об интимных и тайных играх, которые вы организуете в своих апартаментах. Я терплю их, потому что крайне снисходительно отношусь к вам… Быть может, ностальгические воспоминания о наших объятиях на траве этого сада… Напротив, я не смог найти подтверждения безумным слухам, которые ходят на ваш счет: говорят, вы убиваете мужчин, которые не смогли вас удовлетворить, и купаетесь в их крови. Моим информаторам не удалось отделить ложь от правды, но есть подтверждения, что придворные, отпрыски знатных семей, высшие офицеры и даже простые слуги и гвардейцы исчезли при таинственных обстоятельствах, не оставив ни малейшего следа…

— Вселенная обширна, мой сеньор, — вздохнула дама Сибрит, пожав плечами. — А у мужчин иногда возникает необоримое желание увидеть новые горизонты…

Менати вскочил и голым присоединился к своей супруге, стоявшей у витража. Его черные сверкающие глаза вонзились в светлые озера глаз собеседницы.

— Берегитесь, дама моя! — глухо проговорил он. — Титул императрицы не дает вам всех прав.

— Верно, мой сеньор, но титул императора наделяет его всеми обязанностями.

— Уточните свою мысль!

— Моя тайна касается моих снов, а не любовников. Если следите за мной, поменяйте информаторов, они так неловки. А в постели не могут удержаться от соблазна все рассказать… Я только что сказала, что вижу пророческие сны.

— Проклятие! Вы начинаете пугать меня, дама моя!

— Если я до сих пор скрывала это от вас, то только потому, что опасалась осуждения со стороны Церкви Крейца. Инквизиторы считают пророчество элементами колдовства. Я старалась избежать скандала, который обязательно произошел бы в случае судебного процесса над первой дамой империи Ангов, обвиненной в колдовстве. Но не могу молчать после сегодняшней второй ночи. — Она быстро оглянулась. — Надежны ли ваши покои, мой сеньор?

Менати пальцем приказал ей молчать и скрылся в волновой душевой. Он вернулся через минуту, укутанный в просторный ночной плащ.

— Пошли в сад, поскольку вы так его цените…

— Мой сеньор, вы идете без облегана?

— Насколько я знаю, не в первый раз! Вы не задавали мне таких вопросов, когда увлекали на траву…

Сад в покоях Менати был окружен стенами, которые скрывали от любых нескромных взглядов. Однако придворные и кардиналы проявляли такое любопытство, что среди них, вероятно, были и те, кто с помощью немыслимых ухищрений даже сейчас подсматривал за своим сувереном.

Дама Сибрит и император Менати направились к фонтану и сели на бортик. Постоянный шум воды не позволял подслушать их разговор.

— Говорите, пророческие сны…

— Я предвидела конец сеньора Ранти и пыталась его предупредить. Я знала, что вы будете убийцей родного брата и его двоих сыновей, которых я ему дала. Я предвидела смерть Тиста д'Арголона и придворных из фронды… Недавно я видела убийство Барофиля Двадцать Четвертого… Но это только некоторые примеры…

— Муффий отлично себя чувствует!

Рот дамы Сибрит скривился в презрительной усмешке.

— Вы — посредственный актер, мой сеньор. Сенешаль Харкот посоветовал вам избавиться от Барофиля. В моем сне даже был назначен его наследник: молодой прелат, которым манипулирует викариат… Ошибаюсь ли я?

Менати призвал на помощь весь своей ментальный контроль, чтобы не показать замешательства, в которое его повергли слова императрицы.

— Ваши сны не могут вас обманывать, дама моя?

— Они всегда оказывались вещими… Всегда.

Три из пяти спутников второй ночи уже опустились за горизонт, свидетельствуя, что вскоре наступит заря. Неверный свет заливал далекие и темные здания Венисии, среди которых на равном расстоянии торчали вышки ментального надзора.

— Сон сегодняшней ночи касается сенешаля Гаркота, — продолжила дама Сибрит.

— Прекрасное существо! — тут же перебил ее император. — Преданное, прозорливое, скрытное… Я не могу не восхищаться его работой.

— Гнусное существо, ужасающее! — поправила его дама Сибрит. — И в его планы не входит служить вам, как, впрочем, и служить человечеству…

Император вскочил и прошелся по центральной аллее сада. Подошвы его обуви скрипели на сверкающих геммах, а полы накидки закрутились вокруг голых ног.

— Умерьте свои оценки, дама моя! Вы обращаетесь не к своим конюхам в Ма-Жахи! Вы накликаете на себя опасность, вмешиваясь в государственные дела. Вы занимаете не лучшее место, чтобы судить об интересах империи Ангов…

Он остановился и издевательски расхохотался. Ночной ветер играл вихрями его черных коротких волос. Когда он был один, Менати обычно убирал искусственные, длинные витые локоны, украшавшие капюшон его облегана. Без крема, грима и перламутра лицо его было лицом старика.

— Что ты знаешь о суверенах, ты, мелкая провинциалка? Ты, которой было предназначено всю жизнь провести среди навоза скакунов твоего отца?

— У этих скакунов есть преимущество перед людьми, — ответила дама Сибрит, не обращая внимания на оскорбительное обращение на ты, сорвавшееся с его губ, как плевок. — Они ценят своего седока. У вас же нет никакой стоящей оценки: так называемые советники, которыми вы себя окружаете, пустомели, люди, ставшие мастерами в умении гладить вас по шерстке ради того, чтобы повысить свое материальное содержание. Они идут на все ради сохранения своих привилегий, даже готовы толкнуть в вашу постель своих жен. Они произносят лишь те слова, которые вам приятно слышать, а в коридорах злословят. Я пришла сказать вам правду, которую слушать неприятно. Примите ее и, если хотите изменить положение дел, станьте тем, кто спасет человечество от величайшего крушения, а ваше имя будет прославляться и чествоваться долгие века…

— Сначала сообщите, каковы ваши интересы в этом деле, дама моя. Полагаю, вы предлагаете мне стать спасителем человечества, надеясь извлечь кое-какую выгоду из своих поступков.

— Вы ошибаетесь по моему поводу, как вы ошибаетесь по поводу сенешаля.

— Тогда излагайте вашу так называемую правду и покончим с этим! Я устал и желаю немного отдохнуть до наступления первой зари.

— Вы спите уже шестнадцать лет, мой сеньор! Как спим и мы все! Шестнадцать лет назад вы передали ключи от вашей империи сенешалю Гаркоту… И пока нежитесь здесь со шлюхами, сенешаль трудится в тиши своей лаборатории. Недавно он встретил кое-кого в замурованных подвалах дворца Феркти-Анг… И знаете кого?

Император пожал плечами и отрицательно покачал головой.

— Паминкса, бывшего коннетабля сеньора Ранти, — объявила дама Сибрит.

Раскатистый смех императора разорвал тишину сада.

— Я едва не принял ваши россказни всерьез, но это уточнение граничит с бредом шизофреника! Я сам сажал Паминкса в деремат, который отправлял его на Гипонерос.

— Скажем, вы сажали в деремат скаита Гипонероса, но, с одной стороны, один скаит ничем не отличается от другого скаита, а с другой стороны, он мог спокойно вернуться на Сиракузу с помощью своих собственных средств…

— Хватит! — взревел Менати. — Отправляйся тем же путем, что и дама Веронит. Если повезет, столкнешься с ней в коридоре и сможешь просветить ее по поводу жирной задницы!

Дама Сибрит вдруг поняла всю тщетность своего демарша. Поведение императора было лишь логическим продолжением тайных действий скаитов-стирателей. В своем сне она видела Гаркота и Паминкса, обменивающимися карикатурой на поцелуй, видела скаитов-мыслехранителей, разбуженных безмолвным импульсом и двигающихся по подземельям к чанам, установленным в рыхлой почве под фундаментом дворца Феркти-Анг. Там они сбрасывали свои белые бурнусы, опускались в густую кипящую жидкость. Их тела растворялись, как кристаллы, которые ювелиры опускали в кислоту, чтобы заново их воссоздать. Гаркот в синем бурнусе наблюдал за операциями. Казалось, он воспринимает волны энергии, излучаемые гигантским резервуаром. Потом он поворачивался к другим скаитам, коричнево-зеленым, которые мокрыми выходили из второго чана и приближались к нему неверной, прыгающей походкой, напоминавшей даме Сибрит первые шаги новорожденных скакунов. Он ртом касался их рта, и между ними начинался долгий обмен данными. Это был молчаливый, варварски странный и ужасающий ритуал, напоминавший отвратительную пародию на творение. Новые скаиты хватали первый же бурнус и отправлялись к людям, которых якобы защищали, и тут же начинали свою разрушительную деятельность. Прежде всего они стирали негативные мысли о скаитах, усиливали нужду в своем присутствии, потом добирались до самых сокровенных, самых тайных воспоминаний. Они действовали осторожно, чтобы не вызвать тревоги, они объедали память, как мелкие грызуны, устроившиеся на чердаках разума.

Она была подавлена, понимая, что император Менати, абсолютный хозяин вселенной, не расположен выслушать ее, ибо уже был существом со стертой личностью, сдавшейся на милость победителя. Он забыл о своих обязанностях и правах императора, поскольку отверг свою человеческую суть, свою суверенность. Он отказывался от трона империи Ангов, как уже отказался от своего статуса человека.

Вдруг завеса в мозгу дамы Сибрит разорвалась. Ей открылась живая картина, где она была центральным персонажем. Сенешаль Гаркот явился к ней в виде Вал-Гуа, крохотного медвигра из легенд Ма-Джахи, и воспользовался могуществом ее сновидений, чтобы отыскать трех людей, живущих на голубой планете на окраине галактики. Эти женщина, девочка и мужчина были последней надеждой человечества, а вовсе не император, как она пыталась убедить саму себя… Были ли они теми мифическими воителями безмолвия, о которых ей рассказал один из ночных любовников, молодой и страстный слуга? Если так, то она невольно вывела Гипонерос на их след.

Теперь, когда сенешаль получил то, что хотел, она оказалась в опасности. Она перестала быть полезной ему. У него был выбор — уничтожить ее или стереть ее личность, чего он не делал, пока нуждался в пол ном объеме ее умственных способностей.

— Ты считаешь придворных дам шлюхами, но они следуют примеру, идущему сверху! — прошипел император, чье распухшее лицо вдруг превратилось в ужасающую маску ненависти. — Ты хуже всех, Сибрит де Ма-Джахи, ты величайшая потаскуха! И я считаю, что все слухи о тебе есть истинная правда! Думаю, что ты монстр, проклятое создание, демоническая самка, насыщающаяся семенем и кровью своих жертв!

Она подняла на Менати глаза, полные слез.

— Простите, что я потревожила вас, мой сеньор…

— С этого мгновения, маленькая провинциальная шлюха, твоя жизнь станет истинным адом! Двор не простит тебе унижения, нанесенного даме Веронит. Тебя более не защищает моя любовь, тебя больше ничто не защищает! Отныне постарайся избегать мужчин! Их кинжалы и кровь могут быть отравленными… Убирайся! Я слишком долго тебя терпел, слишком долго наслаждался твоим видом!

Дама Сибрит встала. Ослабевшие ноги подкосились, и ей пришлось схватиться за бортик фонтана, чтобы не упасть на сверкающие геммы аллеи. Первые лучи зари выплеснулись на небесную равнину, изгоняя мрак. Звезды погасли одна задругой, словно задутые невидимым дуновением.

— Пусть ваша вторая ночь удачно завершится, мой сеньор, — пробормотала она.

Шатаясь из стороны в сторону, она пересекла сад, потом спальню. Перед ней открылся тот же тамбур, в котором исчезла голая и униженная дама Веронит.

Дама Сибрит, которой управляли ее сны, не оказалась прорицательницей. Она была зеркалом свободы и проницательности, в котором люди отказывались видеть самих себя.

Она осталась в одиночестве.

Когда дама Сибрит вошла в узкий коридор, ей показалось, что она превратилась в беззащитную жертву, преследуемую стаей безжалостных хищников.

На Жер-Залеме вот уже несколько месяцев царило необычное оживление. Приближался момент пролета космин, которого сорок племен избранного народа ждали уже восемь тысяч лет. Старейшина, толкователь Новой Библии, опираясь на сураты Книги Космин, определил вероятную дату, когда космические странницы затмят небо звездного скопления Неороп и сядут на ледяной спутник планеты Франзия. По его подсчетам, через неделю должно было начаться путешествие в новый Жер-Залем, светоносный Жер-Залем.

Три тысячи пятьсот членов племени Бразилии, которое возглавлял князь Рио де Жанейро, занимавшиеся сбором провизии и продуктов первой необходимости на разных мирах, были репатриированы. Подготовка завершалась в атмосфере праздничной сдержанности. Племена отказались от вечных и пустых споров по поводу главенства. Четыре великих абина в парадных одеждах множили церемонии в храме Салмона, где царили два огромных святых глобуса, каждый диаметром двадцать метров, установленных на цоколях. Один из них был точкой старта, Землей истоков. Его так долго использовали, что охряные, коричневые и зеленые пятна, указывающие на расположение континентов, стерлись настолько, что растворились в выцветшей синеве океанов. Второй глобус, символ небесного Жер-Залема и конечная цель путешествия космин, оставался в превосходном состоянии. Как и Земля истоков, мифическая планета на четверть пятых состояла из воды и на одну пятую из суши, трех основных континентов, многочисленных островов разных размеров и двух полюсов, покрытых вечными льдами.

По совету просвещенного абина Элиана жерзалемяне воссоздали примерную картографию светоносного Жер-Залема. Черные линии, которые обновлялись ежегодно, делили три континента и большинство южных островов на сорок стран, каждая из которых должна была принять свое племя. Рядом с многочисленными темными точками, усеивавшими глобус, были написаны священные имена, которые в течение веков стали именами племен Фраэля и детей избранного народа.

Задолго до великого путешествия каждый знал, где расположится его племя: австралийцы князя Мельбурна займут половину громадного острова в южной части планеты, японцы князя Киото — узкий остров на востоке, французы князя Парижа и испанцы князя Гранады — западные территории огромного континента Эропазии, индийцы князя Н-Дели — страну, ограниченную горной цепью и уходящую острием в океан, северяне князя Осло — земли по соседству с Арктическим океаном… Лишь единственное племя не знало своей судьбы: американцы князя Сан-Франциско, осужденного на изгнание за публичное несогласие с толкованием Новой Библии абинами. Американцы ждали окончательного решения четырех великих абинов и тридцати девяти князей-властителей. Будет ли территория племени аннексирована князем Ванкувером и его племенем, или она достанется князю Акапулько с его мексиканцами? Назовут ли абины нового князя вместо изгнанника? Но в ни в коем случае не могло быть и речи об оправдании Сан-Франциско, как требовали три с половиной тысячи членов его племени и отдельные члены других племен. Мятежники из всех племен — канадцы, китайцы, русские, англичане… — даже похитили корабль Глобуса и покинули Жер-Залем, чтобы встать на службу изгнаннику. Ходили настойчивые слухи о его скором возвращении, но этим отщепенцам будет столь же трудно войти в чрево космин, как гоку попасть в светоносный Жер-Залем.

Пока тридцать девять князей и четыре великих абина вели спор о его судьбе в Ториале, зале ассамблей, остальные жерзалемяне проводили последние репетиции церемонии отлета. Во время последнего прилета космин восемьдесят веков назад три отставшие небесные странницы были погребены под внезапным ледяным обвалом и навеки остались в отвесной стене цирка Голан, расположенного в ста тридцати километрах от Элиана, столицы Жер-Залема.

Духовные и мирские вожди избранного народа сочли желательным дождаться последнего мгновения, чтобы открыть наличие в их мире этих трех замерзших и прекрасно сохранившихся образцов. Они опасались, что слишком раннее знакомство с конкретными доказательствами истинности жерзалемской мифологии окажет губительное влияние надуши подданных. Слепые вера и подчинение были основами, на которых абин Элиан воздвиг хрупкое здание этой цивилизации. Узнай члены избранного народа о трех косминах из запретной зоны цирка Голана, они могли бы забыть о священном Слове, чтобы поклоняться трем коричневым телам, навечно закованным во льды. Абины извлекли урок из истории с золотым тельцом, рассказанной в древней земной Библии. Народ Фраэля уже проявлял склонность отказываться от священных заповедей, чтобы простираться перед идолами. Однако абины и князья решили снять запрет за несколько дней до великого отлета и дать возможность людям ознакомиться с внешним обликом будущих космических перевозчиков.

По очереди сто сорок тысяч жерзалемян, закутанных в теплые шкуры снежных медвигров, выходили из подземного города Элиана, рассаживались по охотничьим буерам, судам с солнечными парусами на громадных железных полозьях, и отправлялись посмотреть на замерзших космин. Самый большой экземпляр был длиной пятнадцать метров от овальной головы с тремя кольцевыми наростами до хвоста, своеобразной хрящевидной перепонки, которая раскрывалась, как веер. Две другие космины шести-семи метров в длину выглядели также, как и их крупный родственник: тело со слегка выпуклыми боками, внешний шершавый панцирь, который приобрел грязно-коричневый цвет из-за разогрева в атмосфере. Хотя толстый лед представлял собой полупрозрачный экран между зрителями и косминами, можно было четко разглядеть многочисленные сине-зеленые кристаллы, вросшие в панцирь. Жерзалемские ученые не смогли определить происхождение и состав этих минералов — были ли это минералы? — и назвали их кристаллами за неимением другого названия. Они предполагали, что эти прозрачные наросты улавливали межзвездные течения, преобразовывали их в энергию движения, позволяя космическим странницам преодолевать порог скорости света и переходить в иное пространственно-временное измерение. Их происхождение, способ существования, система воспроизводства, причины миграций, способность выдерживать космический вакуум, манера переработки кислорода и воды оставались тайной за семью печатями. Несколько ученых просили разрешения абинов извлечь одну космину изо льда для тщательного исследования: они хотели изучить внутренние механизмы для создания искусственных космин в том невероятном случае, если предсказания Новой Библии окажутся неверными. Совет абинов не только отверг их просьбу, но и приговорил наглецов к смерти — их скормили снежным медвиграм в цирке Плача (нельзя безнаказанно нарушать заповеди святой Библии). Абины боялись, что внутри космин будет найдено человеческое тело, тело абина Элиана, и подобная находка обрушит здание жерзалемской веры, как вульгарный карточный домик.

Члены избранного народа, мужчины, женщины и дети, пытались разглядеть священное отверстие странниц, которое должно было теоретически располагаться рядом с чревом в районе хвоста. Но перепонки сложенных крыльев и плотный лед мешали различить более подробные детали под внутренними складками панциря. Однако все покоилось именно на этом отверстии, которое тщательно избегали называть анальным, ибо было неизвестно, имеют ли космины систему переваривания и эвакуации отходов жизнедеятельности. К тому же что за слава попасть в рай через задний проход животного, даже мифического?

Согласно Новой Библии Жер-Залема, небесные странницы садились на ледник всего на несколько минут, чтобы их пассажиры, небесные хризалиды, выбрались наружу и превратились в бабочек света. Действовать следовало очень быстро: раздеться, разглядеть отверстие под брюхом, пролезть в него головой вперед и осторожно пробраться по узкому проходу до центрального отсека. Там надо было улечься и дождаться, пока космина перестроит свой метаболизм, приспосабливаясь к новому паразиту. Космина набирала нужное количество кислорода и воды для сорокадневного космического перелета, как утверждалось в Библии. Гостю предоставлялось жилье и пища, но не одежда. И с самого юного возраста жерзалемяне тренировались, выдерживая ежегодный сорокадневный пост Радан. Это стало их второй натурой. Бразильцы князя РиодеЖанейро, которые уже двадцать лет жили на внешних мирах, никогда не забывали о соблюдении Радана и правильно делали, если хотели получить дивиденды за свою настойчивость.

Большинство жерзалемских семей имели право лишь на двух детей и только в том случае, когда они заменяли умерших, мужчин, ставших жертвой сведения счетов между племенами, мятежников, осужденных на то, чтобы закончить дни в брюхе медвигра, или женщин-грешниц, которых заливали в ледяные столбы. Эта регуляция смертей и рождений, которую осуществляла группа незамужних женщин, так называемых дочерей Эссиона, имела двойной смысл: сохранить священное число в сто сорок тысяч исходных избранников и избежать катастрофического перенаселения на столь бедном ресурсами мире, каким был Жер-Залем. В 6400 году многие семейные пары отказались подчиняться контролю над рождаемостью и рожали по четыре-пять детей. Население резко выросло до двухсот двадцати тысяч душ, и племя, занимавшееся поставкой продовольствия — тогда это были немцы князя Гамбурга, — оказалось неспособным обеспечить народ достаточным количеством пищи. Великие абины решили восстановить нормальный демографический ход на планете: стража сорока князей собрала все семьи, виновные в нарушении предписания, на высоком леднике Фраэль и мечами уничтожила их. Ледник выпил кровь жертв, стал равномерно красным и был объявлен запретным. Этот исторический эпизод, оставшийся в коллективной памяти как «проклятый день восьмидесяти тысяч», был открытой и кровоточащей раной в сознании избранного народа.

Родители учили детей главным движениям ритуала исхода. Их учили не колотить ногами в брюхо космин, сводить телодвижения к необходимому минимуму ради экономии кислорода, поступавшего из пористых карманов и возобновлявшегося по мере надобности, собирать подушечками пальцев капли воды, выступавшие на стенках плоти, и смачивать себе губы. Для улучшения тренировок многие семьи, если не все, установили в жилищах искусственные отсеки с проходом и отверстием.

Подземный город Элиан стал шумным от суетливой подготовки. Близость исхода возбуждала жерзалемян, народ крайне аскетический, до того, что они уже не могли заснуть. Они ночами бродили по улицам, сводчатым галереям, вырубленным во льду и освещенным светошарами, пускались в яростные споры на пороге жилищ, на площадях, на ступеньках лестниц, ведущих наружу. Еще никогда в городе не раздавалось столько смеха и звонких голосов. В эти сказочные часы никто не хотел сидеть в гладких и холодных стенах жилищ. Все хотели разделить свое счастье и гордость с друзьями, соседями и даже с незнакомцами из племен, традиционно враждовавших с их племенем. Мрачный вид застывших обнаженных мужчин и женщин — некоторые были залиты льдом уже полсотни веков назад — в позорных столбах не мог погасить их радости. Вскоре они оставят позади себя эти немые свидетельства жестокости своего народа, с них на небесном Жер-Залеме будут смыты все грехи, они будут жить вместе с пророками и богами, будут обнаженными и свободными кататься по свежей ароматной траве, забудут о болезнях, смерти, им до скончания вечности будут прислуживать светоносные ангелы Эдема…

Только одно племя не разделяло всеобщей радости. Собравшись у монументальных дверей Ториаля, более тысячи американцев ждали исхода дебатов о своем будущем. Прямые колонны украшали четыре стены гигантского центрального блока льда, в котором был вырублен зал ассамблей. Мощные лучи вращающихся прожекторов отражались от гладких стен, в которых чернели темные отверстия главных улиц города. Рядом с Ториалем высилось кружевное здание храма Салмона с его куполом и стреловидными башнями. Неф храма, где хранились священные глобусы, был самым лучшим зданием Элиана. Во время великих церемоний затмений его кольцевые ступени могли принять тридцать тысяч человек. Медленные движения ледяных языков несколько раз повреждали храм в течение восьмидесяти веков пребывания избранного народа на Жер-Залеме, и сорока племенам Фраэля приходилось восстанавливать или вновь отстраивать разрушенные части. Из-за постоянного движения полярных шапок двумя основными занятиями мужчин было поддержание города в нормальном состоянии, а также сохранение и украшение храма Салмона.

— Йелль!

Шум дождя поглотил крик Тиксу.

Йелль исчезла три дня назад. Спустившись с горы, Афикит и Тиксу не нашли ее у куста безумца, где она обычно сидела, когда родители погружались в безмолвие в поисках путей, могущих привести их к Шари.

Она давно привыкла к одиночеству, ела, мылась, раздевалась и ложилась спать, если они запаздывали. Остальное время проводила, сидя или стоя на коленях перед колючим кустарником с пламенеющими цветами.

— Йелль!

Проливной дождь не прекращался третий день, что не облегчало поисков. Плотная завеса черных туч, гонимых яростным ветром, закрывала небо и заснеженные пики. По крутым склонам скалистых отрогов стекали бурные потоки. Ветви деревьев и гибкие прутья кустарников хлестали по лицу, шее и рукам. Вымокшие с головы до ног и покрытые грязью, Афикит и Тиксу без устали прочесывали массив Гимлаев.

Афикит упрекала себя в том, что забыла о дочери. Йелль в последнее время открыто показывала свое раздражение. Она редко использовала слова, но ее эмоции и чувства читались на лице и в глазах, и мать заметила, что дочь переживает трудный этап. Быть может, она сбежала, демонстрируя родителям, что они недостаточно заботились о ней? Она была семилетним ребенком, существом, которое, несмотря на внешнюю зрелость, требовало их присутствия, их тепла, их нежности, их внимания. Йелль говорила только о блуфе, зле, которое пожирает.

— Блуф захватывает территорию… Миллионы звезд исчезли этой ночью… Вселенная сжимается… Блуф пытается нас сожрать…

Она говорила о блуфе как об осязаемом существе, как дети говорят о чудовищах, колдуньях, феях или гномах, населяющих их мир. Иногда Она вставала ночью, пробиралась в спальню родителей и забиралась в их постель, словно ее из сна вырывал чудовищный кошмар. Их будили не ее осторожные движения, а ледяной холод ее кожи.

— Я боюсь… Света все меньше… — бормотала она сонным, дрожащим голоском.

С ее внезапным исчезновением они осознали, какое место дочь занимала в их жизни, какая зияющая пустота образовалась без нее. Поскольку она никогда не требовала от них любви, они решили, что ей хорошо, что она в них не нуждается.

— Йелль!

И теперь понимали, что совершили ошибку. Они были так поглощены своим поиском Шари, что поспешили истолковать ее молчание как признак самостоятельности, как немое согласие.

Три дня и три ночи они не спали, рассекали плотную завесу дождя, сражались с внезапно ставшими враждебными, вкрадчиво опасными горами, скользили по грязи, раздвигали ветки деревьев и кустарников, обыскивали пещеры, провалы, навесы, скалы, леса, заросли… Терзаемые упреками совести, обеспокоенные, они даже не возвращались домой. Сознавали, что их розыски вряд ли завершатся успехом, но упорствовали, чтобы не изводить себя бездействием в деревне, где большинство домов, пострадавших во время суровой зимы, превращалось в руины.

— Йелль!

После отлета последних паломников ситуация не изменилась. Шари не появился, словно окончательно растворился в коридорах безмолвия, а антра не открыла ему нового пути. Все словно застыло в подвешенном состоянии, омертвело. По словам Йелль, вселенная сжималась, блуф неотвратимо заглатывал ее.

Блуф…

Быть может, блуф был виноват в исчезновении их дочери.

— Йелль!

Блуф, зло, которое пожирает, быть может, поглотило ее. Она одна знала о нем, она одна ощущала его, и оно решило ее устранить. Сердце Афикит сжалось, из ее глаз брызнули слезы, смешавшись с дождевыми каплями, хлеставшими по лбу и щекам. Почему они не приняли всерьез слова Йелли? Они вели себя как любые родители, которые рассеянно и снисходительно слушают наивные и образные рассказы своих детей, как все взрослые, которые верят лишь в себя. Блуф не был детским образом, чудовищем, порожденным духом Йелли. Он был реальностью, столь же конкретной и ужасающей, как и Гипонерос, реальностью, которую она пыталась им разъяснить, пробираясь в их постель, когда страх леденил ее кожу и она стремилась согреться, касаясь их.

— Йелль!

Как им теперь не хватало ее страхов и ее прикосновений! Почему они не сделали всего, что было в их силах, чтобы сохранить атмосферу нежности, в которой она существовала? Почему они не шептали ей ежесекундно, что любили ее, что она была плотью их плоти, глазами их глаз, жизнью их жизни? Почему они не делили с ней пищу, игры, радости и трудности?

Вооружившись палкой, Тиксу ворошил кустарники, изредка вспугивая прятавшихся в них зверьков. Иногда внезапные сотрясения листьев и веток пробуждали безумную надежду увидеть золотистую шевелюру и лукавое личико девочки, но оттуда выскакивала горная газель и, цокая копытами, растворялась в дождевой пелене. И в их души возвращалось беспокойство, каждый раз все более острое и гнетущее.

Они вышли на огромное плато, закрытое с одной стороны высоченной стеной. С другой стороны лежал гигантский цирк, дно которого усеивали острые скалы. День, истощенный бурей, быстро угасал. Неизвестно откуда рушившиеся водопады разбивались о землю, образуя мириады ручьев, которые стекали к краю обрыва или наполняли разбухшие болота. Ветер крепчал, и по плато носились могучие вихри.

Тиксу ухватился за низкую ветвь карликовой сосны.

— Нам надо отсидеться в укрытии!

Ему пришлось кричать, чтобы пересилить рев ветра и грохот дождевых капель. Борода его топорщилась, а мокрые волосы извивались, как опьяневшие от ярости змеи.

— И речи не может быть! — крикнула в ответ Афикит, сидевшая на корточках у огромной скалы.

Золотое пламя ее шевелюры плясало вокруг головы. Шерстяная мокрая накидка весила тонны, вода просачивалась под тунику и шаровары, стекала по спине, груди, животу, бедрам.

— Мы должны продолжать поиски! Продолжать!

— Подождем, пока буря утихнет!

Опустошенная, замерзшая, деморализованная, вымотайная Афикит коротко кивнула. Тиксу был прав: бессмысленное сражение с разъяренными стихиями не могло вернуть Йелли. Они только наказывали сами себя, но ни беспокойство, ни угрызения совести не отступали.

— Подожди меня здесь!

Тиксу осторожно двинулся вдоль скалистой стены в поисках любого углубления, которое могло бы на время предохранить их от бури. Порывы ветра бросали его на скалы, ему приходилось упираться, хвататься за малейшие выступы, чтобы его не унесло, как опавший лист. Метров через пятьдесят он наткнулся на трещину в скале. Несмотря на ее узость, он сумел протиснуться внутрь и оказался в расширяющемся проходе. Угасающий свет едва проникал в трещину, но его хватало, чтобы рассмотреть матрас, сложенные одеяла, низкий столик и несколько кухонных принадлежностей. Здесь уже давно никто не жил, но не ощущалось никакого запаха затхлости и плесени, характерного для покинутого жилья. Место, казалось, выпало из времени и ждало, как ждут спящие принцессы из оранжских легенд.

Тиксу вернулся за Афикит, которая, пробираясь внутрь, оцарапала щеку об острый выступ скалы. Гром сотрясал горы, голубые вспышки молний выхватывали плато из тьмы.

Тиксу нашел под столиком античную лампу, прозрачный шар, работающий на магнитной энергии и служащий для освещения и подогрева. Он нажал на кнопку, нити крохотного светильника постепенно налились оранжевым светом. Янтарный свет начал вскоре распространять тепло. Они разделись, разложили одежды на столике и на полу и закутались в одеяла.

Неяркий свет лампы высвечивал исхудавшее, тоскливое лицо Афикит, сидевшей на матрасе. Тиксу подошел к ней, прижал к себе и слизнул кровь с царапины на щеке.

— Йелль… — простонала она, не сдерживая слез.

— Мы отыщем ее, — уверенно сказал Тиксу.

Сквозь пещеру словно протекала река спокойствия, уносившая из души тоску и печаль. Он ощутил, как безмятежность вернулась к нему. Такая же безмятежность охватила его в глубоком лесу Двусезонья, в доме Станисласа Нолустрита, маркинатского пастуха, и на острове злыдней Селп Дика, во всех местах, пропитанных тайной и магией, куда ступала его нога.

— Где она? Что делает? Почему убежала? — вздыхала Афикит.

— Быть может, она отправилась к Шари…

— А быть может, ее… поглотил блуф…

Она разрыдалась. Ее горячие слезы обожгли грудь Тиксу. Он нежно погладил лоб и щеки жены.

— Блуф — лишь выражение… символ. Нельзя быть съеденным символом…

— Не знаю… Я больше ничего не знаю. Она говорит о нем, как о живом существе, как о ненасытном чудовище.

— Мы не всегда понимаем, что она хочет сказать…

— Потому что нам не хватает времени выслушать ее, мы ею не интересуемся. Мы проходим мимо нашей дочери, Тиксу. Рядом с главным.

— Боги знают, как я ее люблю, но иногда мне кажется, что она явилась из иной вселенной. Она говорит на другом языке, она видит и слышит вещи, которые мы не видим и не слышим…

— Но она же маленькая девочка, вышедшая из моего чрева… Ребенок, который ежедневно видит смерть миллионов звезд, но нуждается в том, чтобы ее успокоили, как самого обычного ребенка…

Раскаты грома сотрясали скалу, а сквозь расщелину в пещеру проникали голубоватые вспышки.

Афикит и Тиксу долго молчали. Потом вдруг ощутили жгучее желание коснуться друг друга, согреться лаской, обняться. Необоримый импульс любовного желания, исторгнутый из глубины души, бросил их друг к другу.

Они занимались любовью со сладкой медлительностью отчаяния. Они предчувствовали, что обнимали друг друга в последний раз, что их взаимопроникновение не повторится. Их кожа, их пот, их губы, их руки говорили о неизмеримой боли вечного расставания. Афикит открылась ему так, как еще никогда не открывалась, словно хотела поглотить его целиком и навсегда сохранить в своем чреве. Тиксу душой и телом погрузился в сине-зелено-золотые глаза Афикит, впился в ее губы до опьянения, до крови кусая их, вознесся по холмикам ее грудей, пока не ощутил головокружение, пронзая ее нежную и влажную плоть, пока она не стала умолять его умереть прямо в ней.

Внутри ледяной камеры Ториаля, куда не попадали сквозняки, температура была постоянной и терпимой.

Княжеская стража заперла осужденных в большой камере, разделенной на две части прозрачной перегородкой. Освещение сводилось к одному светошару, который был не в силах разогнать мрак под потолком и в углах помещения.

Сан-Франциско и Феникс ушли в дальнюю комнату. Мальчуган, сидя на одной из кушеток из необработанных досок, слышал их вздохи и спрашивал себя, чем они заняты. Его любопытство было возбуждено тем, что продолжительные стоны Феникс походили на стоны мученицы. Он иногда смотрел в сторону перегородки и различал через полупрозрачный лед темные пятна их тел. Один раз, не в силах сдержать любопытство, он встал с кушетки и направился к узкому проходу, соединявшему два помещения, но Робин де Фарт схватил его за руку и не велел беспокоить жерзалемян.

— Они не виделись двадцать лет, — шепнул ему старый си-ракузянин. — И… э-э-э… женщина и мужчина, когда они любят друг друга и встречаются после долгого расставания, желают… э-э-э… побыть наедине друг с другом… У них очень мало времени, чтобы выразить свою любовь. И эти несколько часов принадлежат им.

Хотя Жек немногое понял из невнятных речей Робина, он подчинился во имя мудрости, которой обычно наделены старые люди. Хотя Жека обуревала жажда узнать, почему мужчина ради любви причинял боль женщине. Он уже слышал подобные стоны, проходя мимо двери спальни ма и па Ат-Скин, но никогда не решался войти из страха, что увидит мать искалеченной, окровавленной. А сейчас он боялся чудовища, спрятавшегося в Марти, чьи сверкающие глаза, неподвижные и внимательные глаза хищника, не переставали следить за ним.

Жек решительно противился сну. Он старался продлить бодрствование, цепляясь за мысли и воспоминания, изредка пожимал плечами и напрягал усталые мышцы рук и ног, пытаясь удержать открытыми все больше тяжелеющие веки. Он боялся остаться наедине с Марти и с беспокойством видел, как Робин де Фарт все чаще клевал носом.

Он решил разговорить старого сиракузянина.

— Робин, ты только что сказал Сан-Фриско, что видел античную книгу… И что это за книга?

Вопрос помог Робину стряхнуть с себя сонливость. Он был удивлен и польщен интересом Жека к его эрудиции.

— В ней была карта и текст, который проливает новый свет на небесный Жер-Залем и планеты известного мира, но все это остается простой теорией, Жек.

— А что такое теория?

— Гипотеза, интеллектуальное построение, нечто, что нельзя точно проверить… Я слышал об удивительной библиотеке на Н-Марсе, одной из первой среди колонизированных планет…

— Биб… что?

— Библиотеке, помещении, где собраны античные бумажные книги… Я отправился в Н-Афину, столицу континента Н-Афризии, где был принят хранителем. Он объяснил мне, что его далекие предшественники изобрели технику сохранения бумаги, а потому в библиотеке собраны книги возрастом более шести тысяч лет… Шесть тысяч лет! Представляешь, Жек? Драгоценные свидетельства истории человечества! Хранитель разрешил мне трое суток пробыть внутри. Три дня — слишком короткое время, чтобы ознакомиться с тысячами и тысячами произведений, многие из которых написаны на мертвых земных языках, а другие изложены в примитивных версиях на межпланетном нафле. Некоторые книги были написаны на разговорных диалектах горстки рассеянных народностей…

Голос Робина набирал силу по мере того, как он говорил, словно черпал вдохновение в каждом слове, срывавшемся с его уст. Рассеянно слушая его, Жек бросал частые взгляды на Марти, сидевшего на кушетке напротив. Странная неподвижность молодого сиракузянина роднила его с лишенным программы роботоматом. Вздохи и стоны Феникс и Сан-Франциско превратились в приглушенные разговоры и смешки. Молодая женщина казалась счастливой от бесцеремонного обращения князя американцев, и это успокоило Жека по поводу ментального здоровья взрослых, которые занимались любовными играми.

Может, ма Ат-Скин смеялась, как и Феникс, после причиненной ей боли? Главная разница между влюбленными и мучениками состояла в том, что мученики никогда не выражали желания смеяться. Па… ма… Жеку казалось, что они никогда не существовали, что они были персонажами, рожденными его подсознанием. Он даже сомневался в реальности планеты Ут-Ген, города Анжор, подземного гетто под названием Северный Террариум, старого карантинца Артака…

— Двое с половиной суток я листал книги, доверяясь лишь названиям, если мог их перевести. Большинство из них не представляло никакого интереса для этносоциолога… Практически все они пересказывали в разных вариантах одну и ту же историю: н-марсианскую легенду о Звездных Рыцарях, о принцессе Азафее, двадцать девятой дочери короля Каминоса. Когда наступил третий вечер, меня привлекла толстая запыленная книга, которую я до тех пор не замечал. Она называлась «Сказки и Легенды нашей Матери-Земли»…

— Опять и опять легенды! — вздохнул Жек.

— Так и я думал, когда увидел эту книгу: опять и опять легенды! Однако, быть может, потому что это было самым старым произведением в библиотеке, я просмотрел ее до самого конца. Она была напечатана в 1002 году нашей эры, когда колонисты уже добрались до многих планет известной вселенной. Действие большинства сказок разворачивалось на Земле истоков, образно рассказывалось об ужасной Войне Мыслей, которая покончила с цивилизацией гомо сапиенса…

— Что это — гомосапиенс?

Робин весело расхохотался.

— Гомо сапиенс, в два слова… Это означает человек разумный, который, кстати, не был так разумен, как утверждал, ибо постарался уничтожить родную планету. Повсюду я натыкался на удивительные совпадения между картой, суратами — параграфами — текста и некоторыми историческими работами. Наивность этих легенд укрепляла меня в мысли, которую оспаривают многие современные историки: что все народы человечества происходят с одного-единственного мира и что в результате катастрофы — Войны Мыслей — они рассеялись во вселенной с помощью гигантских железных кораблей…

В это время Сан-Франциско и Феникс вышли из дальней комнаты и уселись на свободную кушетку. Он накинул на себя плащ, а она шубу из медвигра, но, судя по их голым ногам и полоскам смуглой кожи, на них не было никакой другой одежды. Глаза с глубокими темными тенями молодой женщины расширились от лихорадочного возбуждения, а тонкие черты лица затянула вуаль истомы. Как и женщина, сломленная поцелуями спутника в подземке Анжора, она была прекрасна в своем поражении. Краем глаза Жек заметил очаровательную округлость груди, на которой лежали ее длинные волосы. Он был смущен и окончательно примирился с необходимостью любовной болезни.

— Надеюсь, мы вам не помешали, — произнес Сан-Франциско, обращаясь к Робину. — Сердце мое не оставило голове времени узнать побольше о книге, о которой вы только что говорили…

— Вы у себя дома, князь! — восхищенно воскликнул старый сиракузянин.

— Ни сердце, ни голова моя не признают своими тех, кто осудил моих гостей, в том числе и ребенка, на смерть! — глухо ответил жерзалемянин.

— Ваша цивилизация, быть может, основана на обмане, — заговорил Робин после недолгого молчания. — Ваши так называемые территории небесного Жер-Залема всего лишь древние страны Земли, Матери-Земли. Финикс и Сан-Франциско — названия городов, которые существовали восемь тысяч лет назад, если верить подробной карте из книги, которую я листал в библиотеке Н-Афины. Один город располагался на западе страны под названием «Соединенные Штаты Америки», а другой — на юго-западе той же страны. Я забыл о книге Н-Афины, о карте и легенде к ней, но священный Глобус, хотя сами знаете, как слабеет память стариков, пробудил воспоминания…

— Вы сказали, что книга была напечатана в 1002 году, а это означает, по журналу судей, что наши предки обосновались на Жер-Залеме в 9 году нашей эры, — произнес Сан-Франциско. — Весьма вероятно, что картограф этой книги был вдохновлен священным Глобусом…

— Я учитывал эту возможность, князь, но некоторые аргументы заставили меня отказаться от этой теории: с одной стороны, отдельные слова на священном Глобусе встречаются в языке, традиционных песнопениях и мифологии народов столь же древних, как и избранный народ. Эти народы вступили в контакт с внешней цивилизацией только к 5000 году. Эти люди жили в состоянии полной изоляции более пятидесяти веков, а это означает, что они не могли черпать вдохновение ни в Библии, ни в Глобусе. Чернокожие племена Платонии упоминают об Африке, стране, откуда они произошли, а это один из трех континентов светоносного Жер-Залема. У жахокуоистов миров Восходящего Солнца посмертный рай носит то же название, и так же именовалась Япония, восточная страна на священном Глобусе… И я могу привести множество примеров. С другой стороны, я верю, что абин Элиан, человек, приведший народ Фраэля на Жер-Залем, и Бертелин Нафлин, который основал Конфедерацию Нафлина, был одним и тем же человеком…

Феникс выпрямилась и с яростью уставилась на Робина де Фарта. Жеку захотелось проскользнуть за полы меховой шубы молодой женщины и укрыться в тепле ее груди.

— На чем основываются ваши утверждения? — спросила она.

— Должен признать, ни на чем конкретном… Бертелин Нафлин был тем, кто собрал тысячи землян внутри корабля и первым решился на космическое путешествие. Весьма возможно, что имя Элиан и титул абина даны ему во время путешествия доминирующей религиозной партией, которая, ссылаясь на древнюю Библию Матери-Земли, провозгласила себя избранным народом. Некоторые параграфы легенд из книги Н-Марса напоминают об этом событии: Случилось так, что Лфризиат, пионер космоса, основатель человечеств на звездах, был захвачен доминирующим кланом Сион — другое название Фраэль, разве нет на Жер-Залеме дочерей Эссиона? — и его принудили носить титул жреца. Случилось так, что доминирующий клан выбросил в космос людей, которые отказались поклоняться их священной книге — Библии Матери-Земли, — и Лфризиат, увидев сотворенное зло, решил наказать клан Сион за жестокость. Он усыпил праведников клана Сион с помощью усыпляющего газа и погрузил их в спасательную шлюпку. Он одарил их голографической картой Матери-Земли, чтобы они ежесекундно помнили о своей низости, потом запрограммировал шлюпку на посадку на маленькую планету, покрытую льдами, - Жер-Залем. Потом Лфризиат продолжил свое путешествие к мирам центра, куда принес магию слова «Индивед»… Цитирую по памяти… Этот афризиат наверняка был Бертелином Нафлином, потомком основателя Афризии, а Индиведы превратились в индисскую науку, последней носительницей которой стала Афикит, дочь моего друга Шри Алексу… Это рассуждение не претендует на идеальную точность, но имеет достоинство быть достаточно связным. Жерзалемяне первых времен сделали глобус и карты по данным голографического изображения, о котором упоминает легенда, изображения, которое, быть может, было повреждено во время путешествия, что объясняет, почему ваши предки говорят только о сорока странах, а не о ста пятидесяти. Из всего этого я заключил, что светоносный Жер-Залем есть не что иное, как урезанное воспроизведение Матери-Земли, Земли наших истоков… Прошу меня извинить, мне надо… Функции старческого мочевого пузыря обратно пропорциональны мозговым возможностям: они имеют тенденцию ускоряться с возрастом…

Он встал и скрылся за деревянной перегородкой.

Сан-Франциско и Феникс, смущенные словами де Фарта, молчали, задумавшись. Жек боялся, что они вернутся в свою комнату, чтобы вновь заняться любовью, и оставят его наедине с Марти, который неподвижно застыл на своей кушетке, но стоило Робину вернуться, как молодая женщина засыпала его новыми вопросами.

— Ваша гипотеза никак не объясняет роль небесных странниц…

— Космины… — вздохнул Робин. — До открытия Глобуса я никогда не подвергал сомнению их существование. Но сейчас они у меня появились. Реальны ли странницы? Или речь идет о верованиях, плоде коллективного подсознания?

— Они столь же реальны, как вы и я! — воскликнула Феникс. — Я собственными глазами видела трех из них. Они вмерзли в стену цирка Голан. Я их видела, как вижу вас. Но вы же не продукт коллективного подсознания!

— Даже меня, князя-правителя племени американцев, никогда не ставили в известность о присутствии трех небесных странниц в ледяной стене! — удивился Сан-Франциско.

— Старейшина рассказал мне их историю. Три охотника из племени испанцев нашли их в 6700 году после внезапных передвижек в коре планеты. Абины немедленно уничтожили трех испанцев и объявили цирк Голан запретной зоной.

— Почему? — спросил Робин. — Эти замурованные во льду космины были формальным подтверждением надежд, изложенных в Новой Библии.

— Они могли стать соперниками абинов, — сказал Сан-Франциско. — Избранный народ быстро бы избавился от ига абинов и основал бы новый культ небесных странниц.

Робин встал и принялся расхаживать по камере от бронированной двери до прохода в перегородке. Его сон как рукой сняло.

— А какие они, эти странницы? — спросил Жек у Феникс. Молодая женщина улыбнулась мальчугану, который, как она заметила, едва удерживался от того, чтобы не броситься к ней. Ему явно хотелось иметь мать, подобную ей, хотя бы на несколько минут.

— Длинные, коричневые, сжавшиеся в комок так, что ничего особенно не разглядишь: толстый коричневый панцирь, кристаллы, голова в виде снаряда, хвост веером, сложенные перепонки крыльев… .

— Остается узнать, действительно ли они приспособлены для переноса людей, — пробормотал Робин. — Если да, то на какой мир они их перенесут… Я бы с удовольствием пошел на этот опыт, но абины решили иначе. Я стану еще одной жертвой вечного противостояния религии и науки, догмы и опыта. Что касается меня, я не ощущаю трагичности этого осуждения: крыло смерти уже касалось меня, и никто меня не ждет. Но для вас, для них…

Он подбородком указал на Жека и Марти. Сан-Франциско отстранил Феникс, встал с кушетки и упал на колени перед Жеком.

— Сердце мое обливается кровью и умоляет меня попросить у тебя прощения, принц гиен, — выдохнул жерзалемянин. — Проклинаю безумную гордыню, которая толкнула меня на то, чтобы вмешаться в твою судьбу. Без меня ты бы остался с видуком Папирондой, нашел бы способ ускользнуть от него и продолжить свой путь… Я считал себя служителем богов, а оказался инструментом духа зла…

— Снежные медвигры еще не сожрали нас, — пробормотал Жек, смущенный поведением Сан-Франциско, человека прямого, щедрого, который не заслуживал тех упреков, которые адресовал самому себе.

— Я не говорю о медвиграх. Ты можешь справиться с ними, как справился с гиенами ядерной пустыни… Я говорю о холоде: они разденут нас догола, а потом выбросят в цирк Плача. Мы с Феникс укроем тебя своими телами, но они быстро превратятся в ледяные блоки… Будучи князем-правителем, я уже видел подобные казни.

— Сколько времени можно выдерживать холод? — спросил Робин.

— Пять минут выдерживают самые сильные. Я видел, как женщины и мужчины бегали и прыгали, чтобы отсрочить смерть, но рано или поздно холод вцеплялся в них, полз по ногам, охватывал живот, легкие, сердце, руки, шею, голову, и они падали, как камень, на лед.

— Что случалось с их телами?

— Ими занимались медвигры. Они передними лапами перекатывали их до своего логова, ложились на них, чтобы отогреть, и пожирали…

Лицо маленького анжорца покрылось смертельной бледностью. Его зубы начали выбивать дробь, он задрожал, словно уже оказался в цирке Плача. Он сильнее укутался в меховую шубу, но никак не мог согреться.

— Ты меня прощаешь, принц гиен? — спросил Сан-Франциско, поднимая на Жека умоляющий взгляд.

Феникс села рядом с мальчуганом. Не произнеся ни слова, она распахнула свою шубу, взяла его за затылок и нежной, но твердой рукой прижала к груди и запахнула полы. Он ожил и согрелся на мягких и жарких холмиках ее грудей.

Сердца изгоев острова Пзалион не лежали к работе. Выгребные ямы были переполнены, ожидающие починки сети скапливались на скалах, нависавших над бухтами, людям стало не хватать свежей рыбы и ракообразных, отходы заполняли заброшенные пещеры… Островитяне перестали собираться на площади, чтобы воспеть пионеров Манула Эфрена.

Каждый день они приходили на пляж черного песка, ближайший к опоре. И с тоской в душе следили за восхождением Оники, чье тело потихоньку растворялось во мраке.

Сожи, старая тутталка, пыталась отговорить Оники лезть на коралловый щит.

— Подожди, пока не родишь…

— Упражнения идут мне на пользу, — возражала молодая женщина с широкой улыбкой.

— А если сорвешься…

— Почему я должна сорваться? Я прошла жестокие тренировки во время обучения.

— А если тебя сожрут коралловые змеи…

— Змеи стали мне друзьями.

— А если нет трубы…

— Я отыскала одну. Большую трубу. И сейчас занимаюсь ее очисткой…

Быть может, Сожи не вкладывала всей силы убежденности в свои аргументы, мольбы и угрозы, ибо в душе одобряла поведение Оники. Она и сама осталась тутталкой, женщиной, которая до своего осуждения все свое существование посвящала великому органу и изредка ощущала уколы тоски по коралловым вершинам. Она с завистью наблюдала за белым округлившимся телом Оники, которое раскачивалось на опоре. Когда Сожи двадцать лет назад оказалась на острове, ей было всего сорок пять и ее мышцы, суставы и кости были в отличном состоянии. Но, подавленная стыдом и горечью из-за осуждения, пребывания в позорной клетке на площади Коралиона, оскорблений и плевков сопланетян, она не набралась силы поднять голову, сдалась, согласилась со своим новым состоянием изгнанницы, ползучего гада. Теперь, когда светлое размытое пятно тела Оники растворялось во мраке, она проклинала свою старость, проклинала ревматизм, проклинала ослабевшее зрение, с горечью упрекала себя в том, что бесполезно растратила сокровище своей молодости…

Поскольку ссыльные не умели ничего делать, они часами ждали у подножия опоры. Они успокаивали себя, наблюдая за падением лишайника, который долго плавал по поверхности океана, пока не насыщался водой и не тонул. Пока падала растительность, они знали, что будущая мать еще жива. Личные охранники Оники пытались последовать за ней в восхождении, но вскоре начинали бросать взгляды вниз, пугались и поспешно спускались. А потом стояли по пояс в черной воде, задрав головы к темной массе шита, пытаясь разглядеть крохотный светлый силуэт молодой женщины, занимавшейся своим делом на километровой высоте. Жизнь на острове замирала на время восхождения Оники по кораллу. Все облегченно вздыхали, когда она появлялась, истекающая потом, с волосами, грудью и плечами, покрытыми частицами лишайника. На высоте десяти метров от поверхности океана она останавливалась и, вцепившись в неровности опоры, долго смотрела на товарищей по изгнанию. Хотя она была обнажена и открыта взорам всех и каждого, она не видела в их глазах никакой похоти, а только беспокойство и восхищение. Она улыбалась им, и только в это мгновение они опускали головы, поворачивались и медленно уходили по тропинке, чтобы заняться своими делами. Им не удавалось нагнать отставание, и день за днем накапливались рваные сети, груды мусора у входа в пещеры, гниющие останки рыб и пустые панцири омаров и крабов.

Оники с невероятной ловкостью преодолевала последний десяток метров, несмотря на растущий с каждым днем живот и тяжелую кожаную сумку. Потом купалась в океане. Соль покалывала крохотные ранки на ногах и спине, но она наслаждалась лаской холодной воды, омывавшей усталое тело. В этот момент она вспоминала о благотворном душе в тиши своей кельи в Тутте после возвращения с работы.

Потом в сопровождении своей охраны, чьи крики и смех разрывали ночную тишь, она выбиралась на пляж, вытиралась куском ткани, который жители оставляли для нее, надевала серое платье отверженной, становившееся с каждым днем все теснее. Это платье кто-то ежедневно стирал, сушил и тщательно складывал.

Сожи ждала у подножия скал. Глаза старой женщины сверкали огнем под морщинистым лбом и выступающими надбровными дугами. Ветер ерошил ее седые волосы и раздувал платье, сплетенное из водорослей.

— Как дела?

— Продвигаюсь, — отвечала Оники.

— Какова труба?

— Становится все шире… Такая же широкая, как Опус Деи, центральная труба сита Коралиона…

— Видишь свет?

— Нет еще…

Сожи окидывает взглядом лишайник, качающийся на волнах океана. Он образует плотный подвижный ковер.

— А змеи? — спрашивает Сожи.

— Видела нескольких… Куда больше тех, что живут в органе Коралиона…

— Видела? Значит, не замираешь, когда ощущаешь их присутствие?

Оники никогда не отвечает на этот вопрос. Нет, она не замирает, продолжая обдирать лишайник, перекрывающий трубу, но она не хочет понапрасну волновать старшую сестру. Треугольные головы с зелеными сверкающими глазами часто оказываются в нескольких сантиметрах от нее, но гигантские рептилии спокойно уползают, скрываясь в переплетениях коралла. Светлые хвосты, исчезая, рисуют арабески в темноте. По шуршанию чешуйчатых колец по окаменевшим полипам она знает, что они кишат вокруг нее.

— Тебе надо прекратить восхождения до рождения ребенка, — робко предлагает Сожи.

— Он родится при свете, — утверждает Оники.

Старая тутталка качает головой:

— По моим расчетам, он должен распахнуть дверь не позже, чем через неделю… Иди отдохни в пещере.

Несмотря на невероятную усталость, поскольку ее пребывание в коралловом щите длится дольше, чем обычная смена в Тутте, Оники не любит оставаться в пещере, где у порога бодрствует охрана. Она ощущает себя свободной и счастливой, когда находится по соседству с коралловыми вершинами, но стоит ей улечься на матрас, как ее охватывают черные мысли. Она почти перестала спать. С одной стороны, ребенок со все большей активностью заявляет о своем присутствии, осыпая ударами ножек, с другой стороны, темное предчувствие проникает в сознание, мешая погрузиться в сон.

Где-то далеко отсюда ее принц в опасности. Как только она накрывается одеялом, ледяной холод невероятной силы проникает в ее конечности. Это не обычный холод, который кусает кожу, а холод безымянный, неописуемый, злокозненный, тянущийся из другого мира. Он атакует ее существо, разлагает, распинает, пожирает ее душу.

Она испытывает крохотную долю невыносимых мук своего принца, словно тот погружен в сердце ужасающего вихря, хотя она ощущает только холодное зловонное дыхание. Как она и предполагала, он лишь на время покинул ее, чтобы бросить вызов ужасающему противнику, противнику, который уничтожает саму суть человечества. И в этом сражении, где ставка — будущее людей, он не уверен в том, что одержит верх. Поскольку их тела слились, поскольку они были едины, она ощущает его страх и страдания своей плотью и пытается взять часть их на себя, чтобы облегчить его тяжкий труд. Интуиция подсказывает ей, что исход битвы связан с ее попыткой принести свет Тау Ксира и Ксати My на остров Пзалион. Безумная абсурдная мысль: не пытается ли она сравниться со своим принцем? Ведь речь идет о выживании рода человеческого, рассеянного в галактике, а не об улучшении условий существования горстки изгоев.

Однако она не может отказаться от мысли, что ее принц нуждается в этом свете, даже если это — лишь капля в океане, даже если он будет светить нескольким умалишенным и отверженным планеты Эфрен. Она лежит на матрасе из сухих водорослей, она дрожит, исходит пбтом от тоски, слезы стекают по ее щекам, подбородку, шее… И тогда она кладет руки на живот, словно успокаивая крохотное существо, питающееся ее соками.

Небесные странницы неслись со всех сторон и тысячами кружили над цирком Плача. Многочисленные колонны зелено-голубого света, падавшие с неба, стали опорами величественного необъятного храма. Температура сразу поднялась на несколько десятков градусов, и поверхность льда покрылась лужами. Странные звуки, крики, долгие вибрации сливались в обворожительную гармонию музыки, перекрывая шорох крыльев.

Космины развернули громадные крылья — гибкие прозрачные перепонки, соединенные с длинными и тонкими наростами, походившими на мачты парусника. Странницы лениво парили среди световых колонн. Некоторые из них казались невероятно большими — до тридцати метров в длину, в других было от четырех до пятнадцати метров от головы в виде снаряда до веерообразного хвоста. Кристаллы, вросшие в их ржаво-коричневый панцирь, испещренный огненными потеками, горели нестерпимым синим и зеленым пламенем.

Марти приподнялся и, пораженный, наблюдал за балетом небесных странниц. Он оставил Жека лежать на снегу. Демон более не нуждался в способностях человека истоков и мог без сожалений («сожаление» было неверным термином: речь шла об уверенности, что ни одна вероятность не упущена) оставить его умирать от холода на белом «матрасе». Сан-Франциско, Феникс, лежавшие друг на друге, и Робин, распростершийся на льду, раскинув руки крестом, не двигались, как и Жек. Темная кожа жерзалемян посерела и все больше контрастировала с их матово-черными волосами. Замедленное дыхание, едва заметные движения груди говорили, что они еще дышали, но жить им оставалось недолго.

Марти бросил взгляд на медвигров, отступивших к склону. Они дожирали стражей, которые неосторожно побросали свето-меты, разделись и спустились в цирк. Хищники, заметив их, изменили направление бега и галопом бросились к новым жертвам, живым и теплым.

Марти несколько секунд смотрел, как хищники дрались между собой, одновременно терзая тела погибших. Демон определил нечто другое. Медвигры не просто подчинялись инстинкту, когда отказались от осужденных, которых им отдали на съедение, а бросились на стражей. Здесь проявились возможности Жека, человека истоков (вероятность — 85%). Наверху, на краю впадины, он заметил остальных стражей, которые вскинули светометы, но не решались открыть огонь, опасаясь попасть в товарищей. Они с ужасом наблюдали, как звери терзали их тела, как снег впитывал кровь, растекавшуюся по льду. Потом они переводили взгляд на лес из сверкающих колонн, вглядывались в парящих космин, мифических существ, о которых говорили пророческие сураты Новой Библии Жер-Залема. Они смогут рассказать о них родным, женам и детям. Они поведают, что стали свидетелями прилета небесных странниц, и их слова оживят легенду и поддержат надежду на будущие восемьдесят веков.

Самые крупные космины проникли внутрь колонн света и с размеренностью и легкостью, удивительными для существ таких размеров, опустились на лед цирка. И на земле превратились в неловких зверей, какими и выглядели. Кристаллы перестали сверкать, а крылья вытянулись вдоль тела. Они с трудом ползли по льду, выбираясь из кругов света, и замирали на брюхе, словно они, существа небесной сути, расстались с последними силами, высосанными земным тяготением. Когда они выбирались из кругов света, другие космины влетали в прозрачные колонны и медленно опускались, словно их поддерживала невидимая платформа.

Вскоре вся поверхность цирка Плача была усеяна коричневыми телами. Но опустились не все. Тысячи остались парить в воздухе, перекрывая лучи Домовых, и шуршание их крыльев создавало завораживающий звуковой фон, через который прорывались низкие или высокие ноты.

Марти осторожно подошел к ближайшей космине средних размеров, чей панцирь еще слегка дымился. Демон усвоил все данные, касающиеся способа проникновения внутрь странниц: надо было отыскать отверстие в чреве. Как только из него выползут хризалиды, принесенные из другого мира, у Марти будет всего несколько секунд, чтобы проникнуть в проход и доползти до внутренней полости. Космина немедленно перестроит свой метаболизм, приспосабливаясь к новому пассажиру, снабжая его водой и кислородом до ближайшей посадки (будет ли это Мать-Земля? Вероятность повысилась, но все же не превышала 18%). Пока Марти не видел никакой возможности пробраться в странницу, развалившуюся на льду. Ее вес не позволял пробраться под панцирь. Он обошел чудовище — имя само пришло в пока еще человеческий мозг Марти, — но и с другой стороны не нашел никакого отверстия. Он осмотрел несколько других существ, словно застывших в ожидании таинственного сигнала. Быть может, они сели на Жер-Залем, чтобы умереть? Не этим ли объяснялось присутствие замерзших странниц в стенах цирка Голан, о которых говорила Феникс? Демон не учитывал такой возможности, но сейчас, наблюдая полную инертность коричневых громадин, усеявших цирк Плача, должен был включить эти данные в расчет вероятностей. Ни единое движение, даже дрожь, не сотрясало панцири. Быть может, наступила приостановка, временная или окончательная, их жизненных функций? Или во время пребывания на обитаемых мирах ими управляли иные физиологические законы? Марти, подчиняясь требованиям демона, пересек колонну обжигающего света, обогнул тело космины и осмотрел голову — более точным термином был «нос». Он не увидел под кольцевыми складками никаких глаз, ушей, ноздрей, рта, ничего похожего на звериную морду, ни единого углубления, характерного для животных, обитающих на планетах. Они походили на птиц, точнее, на летающих толстокожих, но снаружи их не было ни единого органа, свидетельствующего о наличии чувств. Разочаровавшись, демон решил придерживаться первоначального замысла и выбрал странницу длиной двадцать метров, чей более гладкий и чистый панцирь внушал больше доверия. Он присел на корточки рядом с хвостом и принялся ждать.

— Этой ночью… — сообщили викарии в масках после последней встречи в Склепе Оскопленных.

Этой ночью… Этими двумя словами они подписали смертный приговор муффию Барофилю Двадцать Четвертому.

Этой ночью… Кардинал Фрасист Богх, новый генеральный секретарь Церкви Крейца, не понимал, как они приведут в исполнение свой проект. Муффий окружал себя таким количеством предосторожностей, что покушение на августейшую персону казалось невозможным. Когда он принимал лиц, не принадлежавших к кругу постоянных обитателей епископского дворца, он был открыто и тайно окружен многочисленной стражей, состоявшей из бывших наемников-притивов, знакомых со всеми боевыми искусствами. Если приема не было, он удалялся в апартаменты башни муффиев, крепости с множеством тайных проходов, лабиринтов, ловушек, изолированных бронированных покоев.

Как викариям удастся совершить убийство Барофиля Двадцать Четвертого? Ел он только то, что ему готовил личный повар, джулианин, которого он спас от огненного креста и который был предан ему телом и душой, что не мешало муффию давать каждое блюдо на пробу прирученным обезьянам и долго наблюдать за их реакцией, прежде чем начать есть самому. Он прекратил все любовные связи с детьми, которых ему поставлял бывший генеральный секретарь, кардинал Фражиус Моланали. Фрасиста Богха покоробило, когда он узнал, что Непогрешимый Пастырь, глава Церкви Крейца занимался отвратительной педофилией, и эта информация, которую ему поспешили сообщить заинтересованные лица, укрепила его решимость. Викарии были правы: надо было срочно избавиться от развратного чудовища. Человек, царивший над сотнями миллиардов душ, должен был быть примером, существом образцовой добродетели и религиозности. Из-за отказа муффия от утех нельзя было наполнить природные отверстия невинных жертв его похоти ядом или микробомбами, которые разнесли бы понтифика в куски в момент, когда… Да сжалится над ним Крейц… И так, наверное, было лучше: убивать Непогрешимого Пастыря с помощью детей было аморальным и отвратительным делом.

Викарии не могли воспользоваться услугами наемных убийц, ибо их немедленно бы разоблачили с помощью инфраизлучений и морфопсихологов, которые наблюдали за посетителями и фильтровали их поток с помощью гигантских сферических экранов.

Оставалась, конечно, возможность стирания всей информации в мозгу или ментальной смерти. Сенешаль Гаркот, которого Фрасист Богх подозревал в том, что тот был главной фигурой в заговоре, вполне мог заменить мыслехранителя или инквизитора стирателем или ментальным убийцей. Такая практика подмены использовалась при императорском дворе.

Бывший губернатор Ут-Гена, который по обязанности должен был часто встречаться с сенешалем (отныне кардинал стал главным агентом связи между духовными и мирскими властями империи Ангов), пытался прозондировать своего таинственного собеседника. Он ощущал недомогание в присутствии Гаркота, но, если викариям удастся низложить Барофиля Двадцать Четвертого и возвести его, Богха, на трон понтифика, ему придется научиться преодолевать отвращение.

— Находятся ли мыслезащитники и инквизиторы муффия под вашей властью, ваше превосходительство? — как бы небрежно спросил он у сенешаля, когда они однажды остались наедине.

Непроницаемые глаза скаита остановились на генеральном секретаре и долго всматривались в него.

— Конечно, ваше преосвященство, — наконец ответил он металлическим, безликим голосом, который терзал барабанные перепонки собеседников-людей. — Почему такой вопрос?

— Видите ли… я не сиракузянин, как вам известно, а потому в качестве нового генерального секретаря стараюсь узнать об обычаях, принятых при дворе и в Церкви… Я думал, что ответственность скаитов, служащих муффию, не входит в ваши прерогативы, исходя из главенства духовной власти над властью мирской…

— Будучи слугами людей, скаиты прежде всего являются моими сопланетянами, которыми управляют иные законы, чем законы человеческих миров. Только скаит высших эшелонов власти вправе передавать приказы своим подчиненным. И речь не идет о том, что они могут поступать как им угодно под суетным предлогом духовного превосходства.

Фрасисту Богху показалось, что он слышит угрозу в словах сенешаля: ему дали ясно понять, что никакие дела империи Ангов, ни мирские, ни духовные, не были чужды Гаркоту. Подобное предупреждение также свидетельствовало, что Гаркот отныне считал его законным собеседником, и это скрытое признание польстило ему.

Гаркот не сообщил ему, что его сопланетяне и он сам лишились возможности контролировать мозг Барофиля Двадцать Четвертого. Именно по этой причине третий конгломерат решил физически устранить понтифика. После двадцати с лишним лет верного и действенного союзничества нынешний муффий, чей мозг стал недоступен стирателям и ментальным убийцам, стал оппозиционером, врагом, препятствием. Он не превратился в человека истоков, как девица Алексу или оранжанин Тиксу Оти, но развил свой ментальный контроль до такой степени, что справлялся с любыми попытками стирания или покушения, которые предпринимали ставленники Гаркота в ближайшем окружении муффия. Недоверие этого скользкого старика защищало его дух, как плотный и жесткий панцирь. Духовный глава вселенной настолько вник в материю, что буквально кристаллизовал свои мысли.

Гаркоту пришлось признаться викариям, что он не может ничего сделать.

— Надо использовать другие методы, братья-викарии. Ментальные убийцы и старатели не добиваются никаких результатов, воздействуя на мозг муффия.

Это признание повергло заговорщиков в недоумение.

— Разве не такое же происходит с некоторыми еретиками, ваше превосходительство? Разве они не сопротивляются стиранию?

— Вероятность крайне невелика, если не равна нулю. Муффий — исключение, которое подтверждает правило: он с такой силой цепляется за жизнь, что его подсознание отталкивает любую идею, любую мысль о стирании или смерти. Для тех, кого нельзя обратить в свою веру мягкими мерами, остается лишь силовое воздействие — огненный крест.

— Вы не облегчаете нам задачи, ваше превосходительство! — проворчал чей-то голос из-под маски.

Маски, иллюзорная защита для того, кто умеет читать в мозгу…

— Решение искать вам, братья викарии. В конце концов, замена нынешнего муффия есть плод вашего желания, вашей воли.

Желания и воли, имплантированных стирателями… Наделите людей ощущением, что решение принимают они, и они с закрытыми глазами ринутся в любую ловушку, даже самую грубую…

— Мы берем ваши слова на заметку, ваше превосходительство! Мы разберемся сами, но будем помнить, что ваше сотрудничество было неполным!

Людишки… Чем больше они теряли свою суть, тем решительнее раздувались от гордости и пыжились от собственной важности! Хотя у них практически ничего не осталось от прежней власти… Гипонерос пользуется их недостатками и разъедает их изнутри. Вскоре они превратятся во врата, открытые в небытие, в черные дыры, в детей Бесформенного. Если стиратели и ментальные убийцы не могут покончить с Барофилем Двадцать Четвертым, пусть люди сами разбираются с ним. Они всегда проявляли чудеса ума, когда надо было заняться самоуничтожением. Они издавна готовили приход Гипонероса…

Викарии с нарочитой гордостью запахнули свои черные одеяния.

— Мы используем услуги своего стирателя, ваше превосходительство! — бросил один из них, перед тем как исчезнуть в подземном переходе Склепа Оскопленных.

Викарии… вы уже почернели, уже стали сыновьями Гипонероса. Вы пыжитесь, считая себя последними защитниками веры, провозглашаете добродетель, а сами являетесь первыми могильщиками человечества. Барофиль не чист в том смысле, как понимаете чистоту вы. Кстати, пожертвовав своими детородными органами, вы признали, что боитесь собственной нечистоты, но он заслуживает того, чтобы существовать в качестве суверенного эго, в качестве руководителя царства с определенными границами… Что предпочтительнее, викарии? Жить в вечных сожалениях и отрицании самого себя или жить в грехе и возвеличивании самого себя? Добро пожаловать в антивселенную, братья викарии…

Служитель проводил Гаркота по лабиринту коридоров епископского дворца.

Легкие Жека требуют воздуха. Его пальцы лихорадочно терзают стенки и потолок убежища, пористые карманы которых разрываются, освобождая запасы воды и кислорода. Чья-то мягкая и горячая плоть навалилась ему на лицо и шею, полностью перекрыв ноздри и рот.

— Я — служительница того, кто жив, — шепчет космина. Это что-то шевелится. Существо на ощупь похоже на улитку, но оно более горячее, словно только что побывало в костре. И блестит. Хотя глаза Жека закрыты, свет Проникает под веки, раздражая сетчатку. Мальчугану кажется, что он очутился внутри солнца.

— Ибо моя мать, хранительница врат, зачала меня для того, чтобы сеять жизнь…

У животного есть также лапки — твердые, острые наросты с когтями, которые впиваются в кожу Жека.

— И если таково желание огненной гусеницы, она начнет пожирать меня, а я сделаю для нее кокон, она начнет преображаться, я высажу ее и она улетит к далекой звезде…

Огненная гусеница…

Значит, их было две в одном чреве во время предыдущего путешествия. Жек вспоминает, что кокон, валявшийся рядом со странницей на льду цирка Плача, был значительно меньшим по размеру, чем остальные. Он вдруг понимает, что затаившаяся гусеница собирается убить его. Он мешает ей начать метаморфоз… И быть может, она сожрет его.

— Если таково желание человека, я дам ему кислород до конца этапа, высажу его и он увидит друзей, ради которых предпринял столь долгое путешествие…

Паника разом покидает мальчугана. Он успокаивается. Его оружие — проницательность и решимость. Хотя мозг получает меньше кислорода, ему удается собрать воедино рассеянные мысли. Его руки хватают гусеницу, пытаясь сдвинуть ее резким движением. Но она крепко присосалась к нему. Ее внешняя оболочка приклеилась к нему, а многочисленные когти впиваются в кожу.

Истекая потом, задыхаясь, он выгибается. Делает новую попытку… В венах кипит кровь, тупые лезвия бьют по черепу, грудной клетке, животу. Гусеница не сдвигается ни на миллиметр, даже плотнее прижимается к нему. Каждое движение Жека требует невероятной энергии. Он вдруг осознает свою слабость: он всего лишь ребенок восьми или девяти лет, хилое, бессильное существо… В мозгу начинает звучать голос видука Папиронды: Вселенная полна опасностей для ребенка восьми-девяти лет… Я предлагаю тебе другое будущее, быть может, не столь славное, но конкретное и во многом завидное… Оставайся со мной… О боже, почему он не послушался видука? Почему не послушался па и ма Ат-Скин? Взрослые почти всегда правы, но он решил поступить по-своему… Ут-Ген, Анжор, Террариум… Все это так далеко… Тысячи клювов терзают его… Вороны-мутанты ядерной пустыни… Что они делают в чреве космины?

Вспышка сознания придает Жеку новые силы. Он понимает, что его рвут на части не клювы воронов-мутантов, а его поры сжимаются, словно загоняя последние молекулы кислорода прямо в кровь.

По кольцам огненной гусеницы пробегает дрожь, ее внешняя оболочка едва заметно скользит по губам мальчугана. У него не осталось сил, чтобы пошевелиться. Гусеница уже уверена, что победила. Через несколько секунд метаболизм жертвы достигнет нулевого уровня, и она сожрет его целиком, органы, мышцы и кости, а потом примется за стенки космины, чтобы получить свой кокон. Она дрожит от радости.

Эта противная гусеница сожрет его, Жека… Съест… Упрямая мысль пробивается в сознание: Воспользуйсяртом… Съешь ее до того, как она съест тебя… Вначале он отталкивает эту идею, вызывающую в нем подсознательное отвращение. Тело его превратилось в безводную пустыню, где не слышно ни малейшего дуновения воздуха. Инстинкт выживания заставляет его машинально открыть рот. Мягкая и горячая плоть гусеницы заполняет рот, он ощущает вкус пепла и раскаленных камней. Он сжимает челюсти, вначале робко, потом все сильнее и сильнее.

Толстая и эластичная кожа гусеницы с треском лопается, высвобождая поток вязкой горькой жидкости. Гусеницу от головы до хвоста сотрясают конвульсии.

Сидя на корточках перед кустарником с огненными цветами, Жек ощущал ужасающий рев блуфа, который ежесекундно пожирал звезды тысячами.

Он собственной плотью ощущал агонию вселенной.

Найа Фикит не успела научить его путешествию с помощью мысли. Он не стал воителем безмолвия и чувствовал себя бессильным перед надвигающейся катастрофой. Артак не предвидел, что блуф сможет нейтрализовать легендарных существ, последнюю надежду человечества.

У него не было времени познакомиться с Йеллью.

Она была маленькой чумой, но он ее любил. Почему чудовище криогенизировало ее? Что они собирались сделать с ее крохотным замороженным тельцем на Сиракузе? Ему хотелось броситься на помощь ей в качестве рыцаря космоса, но у него не было ни единого транспортного средства. У него даже мыслей не осталось.

Занималась заря, ночь отступала, оставляя сумрачные тени позади себя. Вскоре не будет ни дня, ни ночи. Останется лишь пустота. Сухой фрукт, который он грыз, имел горький привкус.

Вдруг небо загорелось невероятным светом, упавшим на куст. А ведь солнце еще не взошло. Жек вскинул голову и увидел силуэт, окруженный ореолом света, который словно шел получу. Когда его глаза привыкли к яркому свету, он увидел мужчину с темными кудрявыми волосами, одетого в рваную блестящую тунику, в шаровары и сандалии. Мальчуган вначале подумал, что с неба с визитом к нему явился бог в лохмотьях.

Бог застыл в двух метрах над землей. Казалось, он стоит на кустарнике. Свет не падал на него, он исходил от него.

— Здравствуй. Я — Шари Рампулин.

Сердце Жека бешено забилось.

— Махди из Гимлаев?

— Ты здесь один? Где моя мать Афикит? Где ее дитя, с которым я еще не знаком? Где паломники?

Мальчуган вскочил на ноги и быстрыми фразами, путаясь в словах, рассказал ему, что случилось с Афикит, Йеллью и двумя его друзьями из Жер-Залема.

— А Шри Лумпа отравился сражаться с блуфом… — закончил он.

Шари опустился на землю, вышел из светового луча, подошел к Жеку и положил ему ладонь на голову. По телу мальчугана разлилось тепло.

— Они не умерли, а это главное. Я научу тебя летать с помощью мысли, и мы отправимся им на выручку… Но прежде мы слетаем на планету Эфрен, чтобы увидеться с моей нежной Оники и моим ребенком. У меня не было даже возможности поцеловать их… Их помощь была для меня неоценимой, чтобы проникнуть в храм света. Гипонерос… То, что ты называешь блуфом, намного ужаснее того, что тебе представляется. Он не только пожирает звезды, он пожирает сознание людей. Что касается Шри Лумпа, моего отца Тиксу, то мне известно, какой ужасающей жертвы потребовало от него человечество. Я прочел его судьбу в индисских анналах… Анналы невероятно прекрасны. Однажды я отведу тебя туда… Как тебя зовут?

— Жек… Жек Ат-Скин…

— Ну что ж, Жек Ат-Скин, что скажешь на мое предложение начать обучение немедленно?

Слезы, катившиеся из глаз Жека, были слезами счастья.