Перед тобой повесть Александра Старостина «Спасение челюскинцев», которая воскрешает события полувековой давности. Пятьдесят лет назад, в 1934 году, произошли события, которые потрясли весь мир. Ледокольный пароход «Челюскин» затонул, и сто четыре человека, среди которых были десять женщин и двое детей, остались на льдине в Чукотском море. Стояла полярная ночь, завывала пурга и трещали морозы до сорока градусов и более.

Западная печать считала, что челюскинцы обречены. Ведь на собаках через торосы дрейфующих льдов не пройдешь; дирижабль требует безветренной погоды, да и попробуй доставь его на Чукотку за тысячи километров; ледокол, даже самый мощный, не сумеет преодолеть тяжелых льдов в полярную зимнюю ночь.

Оставалось единственное средство спасения — самолеты. Но авиационная техника того времени была крайне ненадежна по сравнению с нынешней. Каждый, даже рядовой полет был предприятием рискованным, не говоря уж о полетах по неизведанным маршрутам, по неточным картам, в сложных метеоусловиях, без радиосвязи. Мы далеко не всегда знали, что нас ждет в точке прилета, — туман, снег или ураган. Да и посадка на дрейфующий лед — очень сложный маневр, не допускающий ошибок. Многие известные полярники Запада считали, что такие полеты технически едва ли возможны.

Но мы, советские летчики, решили иначе. Мы считали величайшей честью участвовать в спасении челюскинцев и старались делать для этого все возможное и даже невозможное.

В настоящее время добраться до Северного полюса и пройти весь Северный морской путь — дело хотя и не легкое, но уже обычное. Теперь в Арктике ходят мощнейшие атомные ледоколы и доставляют грузы жителям отдаленных районов. За Полярным кругом построены прекрасные города и поселки, современные аэродромы. В своей книге Александр Старостин показывает, что все достижения — это итог героической деятельности наших соотечественников с древнейших времен; каждый новый шаг в освоении Арктики вбирает в себя опыт предшественников. Так и челюскинская эпопея — звено неразрывной цепи, протянутой в далекое прошлое и будущее.

Ровно пятьдесят лет назад в нашей стране была учреждена и высшая степень отличия за заслуги перед Родиной — звание Герой Советского Союза. И первыми героями стали летчики, которые непосредственно участвовали в спасении челюскинцев.

Особенно удались автору страницы, передающие психологию и трудности работы авиаторов — летчиков и механиков. Александр Старостин и сам служил в полярной авиации, участвовал в высокоширотных экспедициях «Север», и это помогло ему написать эту живую и интересную повесть.

Автор поставил перед собой задачу рассказать о героических событиях полувековой давности и сделать их понятными и доступными юному читателю. И он со своей задачей справился. Думаю, что ты, юный читатель, прочтешь эту повесть, как говорится, на одном дыхании и мысленно совершишь трудный поход через моря советской Арктики.

НИКТО не любит предисловий, но иногда без них не обойтись: рассказ о катастрофе парохода «Челюскин» и о наших первых героях будет непонятным, если — не вспомнить, как началось освоение Арктики.

Начнем с того, что отыщем на карте знаменитую по учебнику географии северную оконечность Азии — мыс Челюскина. Этот мыс еще сто лет назад считался недоступным с моря. От Челюскина пойдем на восток и там увидим острова Фаддея.

Так вот, незадолго до войны на одном из этих островков наши моряки обнаружили клад. Сначала нашли старинный медный котел, ржавые ножницы, топор, медный колокольчик и голубые бусы. Потом — пищали, свинцовые пули, серьги, безмен, перстни с камнями, шахматы, ножи с инкрустированными рукоятками и множество старинных серебряных монет. Отыскали и остатки избушки, оловянную посуду, куски разноцветного тонкого сукна, кожаную обувь с каблуками, набранными из кожи, с железными подковками, иконы, перстни, серебряные и медные кресты, наконечники стрел, остатки бумаги со старославянскими буквами, «жалованная грамота…», монеты, компас и солнечные часы.

Началось изучение всех этих предметов, оказавшихся на островке, куда и теперь добраться нелегко.

По монетам наши ученые определили время плавания экспедиции. Рассуждали они так. Экспедиция, конечно, русская, так как и монеты и грамота русские. Самая старая монета времен Ивана III, большинство монет чеканки царствования Ивана Грозного, самая поздняя — Михаила Романова. Таким образом, плавание происходило все-таки при Михаиле Романове. Но в 1619 году был правительственный указ, запрещающий плавание по Карскому морю (за ослушание — смертная казнь). Значит, экспедиция состоялась не позднее 1618 года. То есть наши мореплаватели достигли мыса Челюскин в начале XVII века, за сто лет до рождения полярного исследователя, морского офицера Семена Ивановича Челюскина, который, кстати сказать, достиг северной оконечности Азии сухим путем.

Находка на островах Фаддея позволила прояснить, как выглядели наши экспедиции в средние века, и сделать некоторые выводы. Во всяком случае, утверждение некоторых западных и даже кое-кого из советских ученых, будто русские промышленники и казаки «шли, как слепые, без компаса, без карт, безо всякого морского опыта», не соответствует действительности. Вышеупомянутая экспедиция была оснащена первоклассным для своего времени оружием, имела мореходные приборы, среди ее участников были грамотные люди, знающие штурманское дело.

Наши предки начали осваивать Север не позднее XI века. Новгородцы ходили в Печору, Югру и в Северное Зауралье в 1032, 1079 и 1096 годах. Об этом имеются упоминания в летописях. Но ведь не все события оказывались занесенными на бумагу или пергамент.

Несколько позже русские люди плавали и на Грумант (ныне Шпицберген) и на Новую Землю. Один английский мореплаватель в 1556 году писал, что имел беседу с русскими промышленниками, которые о своих плаваниях на Новую Землю говорили как о предприятиях ничем не примечательных. А между тем примерно в. это же время прекрасно оснащенная английская экспедиция Виллоуби закончилась трагически: все ее участники, 63 человека, погибли от холода и цинги.

Постепенно на Севере стали возникать и города. В XVI столетии для торговли с иностранцами имелись уже и таможни в городах Коле на Кольском полуострове, Мезени, Пустозерске и других.

Соловецкий монастырь-крепость в Белом море был основан в 1429 году. Плавали наши предки и в город Мангазею, что на реке Таз, за Полярным кругом. Доходили и до самой северной оконечности Азии.

И вот развившееся торговое мореплавание из Поморья в Обскую губу и далее на восток было прекращено уже известным нам указом Михаила Романова в 1619 году. Царь боялся, как бы иностранные купцы не проникли вслед за русскими и не стали бы вывозить на запад пушнину, рыбу и другие богатства Сибири. Торговля и обмен товарами наладились сухим путем. Некоторые города за Полярным кругом попросту прекратили свое существование. Так, например, исчез с лица земли город Мангазея. Теперь на месте «Мангазеи златокипящей» — болота да озерца с непуганой уткой.

К освоению Северного морского пути вновь вернулись лишь спустя 250 лет после царского указа. Вышло это так. Русский ученый’ и золотопромышленник М. К. Сидоров в 1867 году подал записку наследнику, будущему царю Александру III, «О средствах вырвать Север России из его бедственного положения». Для этого он предлагал осваивать несметные богатства Севера, а чтобы воспользоваться этими богатствами, наладить морской путь в Сибирь.

И что же он получил в ответ?

«Так как на Севере постоянные льды, и хлебопашество невозможно, и никакие другие промыслы немыслимы, то, по моему мнению и моих приятелей, необходимо народ удалить с Севера во внутренние страны государства, а вы хлопочете наоборот и объясняете о каком-то Гольфштреме, которого на Севере быть не может. Такие идеи могут проводить только помешанные».

А между прочим, морской путь из Архангельска до мыса Дежнёва через Арктику — 3225 морских миль, южный путь через Европу, Суэц, Индию и Китай — 15 948 морских миль и все по чужим водам. Уж ради одного этого стоило бы осваивать Север.

Тогда Сидоров поехал в Швецию, встретился там с полярным исследователем Норденшельдом и сумел его заинтересовать своими идеями.

Вот что писал Сидоров позже, в 1882 году:

«Считая открытие прохода морем из устья Оби и Енисея жизненным вопросом для Сибири и имеющим важное государственное значение для нашего отечества, я обратил на него все свое внимание… С 1841 года он сделался для меня задачею всей моей жизни, и для решения его я пожертвовал всем своим состоянием, нажитым от золотопромышленности, в 1 700 000 руб. и даже впал в долги. К сожалению, я не встречал ни в ком сочувствия к своей мысли: на меня смотрели, как на фантазера, который жертвует всем своей несбыточной мечте».

Сидорову даже не разрешили поместить объявление о том, что он собирается назначить премию в 2000 фунтов стерлингов для первого корабля, русского или иностранного, который достигнет Оби или Енисея. Пришлось давать соответствующие объявления в иностранных журналах. Английский капитан Виггинс откликнулся на объявление и несколько лет подряд проходил на своем пароходе «Диана» в Обскую губу и устье Енисея и открыл новые острова.

С 1875 года начал свои плавания и Норденшельд. В 1876 году он снарядил экспедицию на средства исследователя Севера и золотопромышленника А. М. Сибирякова. В северной части Енисейского залива Норденшельд обнаружил остров и назвал его островом Сибирякова. В 1877 году русское парусное судно «Утренняя заря», снаряженное на средства М. К. Сидорова, вышло из Енисея, провело научные работы и добралось до Стокгольма.

После удачных плаваний «Дианы» и «Утренней зари» Норденшельд взялся пройти вдоль всего северного побережья морским путем на пароходе «Вега». На эту экспедицию часть средств выделил А. М. Сибиряков. И вот «Вега» 4 июля 1878 года покинула город Гетеборг, а 19 августа была у мыса Челюскин.

«Мы достигли великой цели, к которой стремились в течение столетий, — писал Норденшельд, — впервые судно стояло на якоре у самой северной оконечности Старого Света».

Но мы-то теперь знаем, что до мыса Челюскин и даже до островов Фаддея проходили 260 лет тому назад наши соотечественники.

Через год, после зимовки во льдах, «Вега» достигла Берингова пролива. Северо-восточную оконечность Азии Норденшельд назвал мысом Дежнёва. Шведский ученый запечатлел на карте заслуги нашего соотечественника Семена Ивановича Дежнёва, который в 1648 году открыл пролив между Азией и Америкой. Но только с 1898 года царское правительство соизволило, наконец, дать распоряжение: «Мыс Восточный именовать впредь мысом Дежнёва».

Деятельность А. М. Сибирякова и М. К. Сидорова, этих бескорыстных людей и патриотов, оценена только после революции.

В 1932 году советский ледокольный пароход «Александр Сибиряков» прошел через весь Северный морской путь от Архангельска до Тихого океана за одну навигацию. Такой поход был совершен впервые в истории человечества. Все участники этой экспедиции получили ордена Трудового Красного Знамени. Начальником экспедиции был Отто Юльевич Шмидт, руководителем научной части Владимир Юльевич Визе, капитаном «Сибирякова» Владимир Иванович Воронин.

Успех «Сибирякову» дался нелегко: он потерял во льдах гребной винт и последний участок пути проделал под парусами, изготовленными из брезентов, которыми накрывали уголь. Представьте себе обледенелое судно, черные «пиратские» паруса и свист норда в снастях, обросших сосульками.

А в то время, когда «Сибиряков» пробивался сквозь льды и штормы, в городе Копенгагене, в Дании, по заказу Совторгфлота сооружался пароход «Лена», впоследствии переименованный в «Челюскин». Торговое пароходство не собиралось использовать свое судно в арктических морях. И когда по решению правительства этот пароход был передан полярникам, пришлось в спешном порядке усиливать его корпус по ватерлинии[1] и производить некоторые другие доработки на случай вынужденной зимовки во льдах. Пароход с такой большой грузоподъемностью был нужен полярникам для доставки грузов на восток и остров Врангеля. Кроме того, следовало показать маловерам, что успех «Сибирякова» — не счастливая случайность, и плавание по Севморпути может быть регулярным.

А за четыре года до краснознаменного рейса «Сибирякова» во льдах Арктики произошла катастрофа итальянской экспедиции генерала Нобиле, потрясшая весь мир. Когда позднее погиб наш пароход «Челюскин», все невольно сравнивали обе катастрофы, так как в тридцатые годы у всех на памяти еще была гибель итальянцев. Каждый мальчишка того времени знал наших отважных летчиков Бабушкина и Чухновского, капитана Воронина и других героев, которые спасали итальянцев.

Давайте и мы перенесемся в то время.

Итак, 23 мая 1928 года дирижабль «Италия», экипаж которого состоял из шестнадцати человек во главе с генералом Нобиле, вылетел с западного берега Шпицбергена и через Гренландское море направился при попутном ветре к полюсу.

У итальянцев были грандиозные планы. Они думали высадиться на полюсе и на Северной Земле — тогда самом большом «белом пятне» на карте.

Совершив над полюсом круг и поняв, что высадка людей здесь невозможна, итальянцы повернули назад. Ветер оказался встречным, скорость корабля снизилась до сорока пяти километров в час.

25 мая, на третьи сутки полета, дирижабль отяжелел и стал падать. Все попытки удержать высоту оказались безуспешными — земля неумолимо приближалась. Впереди возникли, как призраки, торосы. При ударе о них десять человек и маленькая собачонка фокстерьер оказались выброшенными на лед. Облегченный дирижабль взмыл вверх, унося с собой шестерых человек. На лед выбросило и кое-какие продукты, палатку, радиостанцию, секстант-инструмент, необходимый для определения местоположения.

У Нобиле и еще одного офицера после падения были переломаны ноги, все остальные также пострадали, но в меньшей степени.

Попытка связаться по рации и передать «SOS» никак не удавалась. Положение пострадавших было отчаянным.

И тут в экспедиции началось самое страшное — разброд. Два итальянских офицера Цаппи и Мариано, которые отделались при падении легкими царапинами, решили бросить больных товарищей и выбираться на землю своим ходом. И стали подбивать к побегу шведского ученого Мальмгрена.

Итак, здоровые Цаппи, Мариано и Мальмгрен покинули больных товарищей и исчезли в тумане.

Льдину, на которой находились потерпевшие, отнесло за сутки на 29 миль к юго-востоку. Положение у них было почти безвыходным: никому бы и в голову не пришло искать их в этом месте, вдали от маршрута дирижабля. В довершение всего началось таяние снега и льда.

В это время сотни радиостанций мира и десятки радиолюбителей с напряжением вслушивались в радиосигналы аварийной станции Нобиле.

У нас в стране сразу же был организован комитет спасения «Италии». На поиски итальянцев пошел ледокол «Красин» (начальник Р. Л. Самойлович, капитан К. П. Эгги, пилот Б. Г. Чухновский), ледокол «Малыгин» (капитан Д. Т. Чертков, пилот М. С. Бабушкин) и ледокольный пароход «Седов» (капитан В. И. Воронин).

Но где же искать пострадавших? Связь с ними не налаживалась. Может быть, погибли?

И только 3 июня русский радиолюбитель из северного села Вознесенье-Вохма 19-летний Николай Шмидт принял от итальянцев сигнал бедствия.

Спасением «Италии» занялись и другие европейские государства. Впрочем, за исключением скандинавов, они не столько спасали, сколько делали рекламу своим мероприятиям. Ведь спасение несчастных не сулило никаких материальных выгод.

В то время когда наши суда двигались к Шпицбергену, 18 июня в 16 часов французский самолет-амфибия «Латам-47» с Амундсеном на борту вылетел на помощь Нобиле. Амундсену было пятьдесят шесть лет, авиацию он, не без оснований, считал делом крайне ненадежным, но тем не менее принял на себя риск полета.

Через четыре часа полета самолет исчез.

«Красин» двигался к Шпицбергену с запада, «Малыгин» с востока, капитан Воронин на «Седове» занялся поисками тех шестерых итальянцев, которых на дирижабле унесло в неизвестном направлении, а также Амундсена и его спутников.

Баренцево море весьма неприветливо встретило мореходов.

25 июня в 24 часа было получено сенсационное сообщение шведского телеграфного агентства: «Генерал Нобиле спасен!» На наших судах недоумевали: «Как это начальник экспедиции первым покинул льдину?» У нас это как-то не принято.

27 июня поступило новое сообщение. При повторном полете шведский летчик Лундборг потерпел аварию — самолет при посадке на льдину скапотировал, то есть перевернулся вверх колесами.

Позже стала известна радиограмма Лундборга, отправленная королю Швеции: «В этих широтах при этом льде работать невозможно. Здесь могут летать только русские и сумасшедшие».

Полеты на Севере — дело непростое. Взлет с неровной, а часто и короткой площадки сложен. А если и взлетел, то не известно, удастся ли отыскать подходящее место для посадки. Погода может измениться в любую минуту. Кроме того, во льдах очень легко заблудиться: ведь тут не к чему привязаться на местности, так как льды пребывают в постоянном движении. Существует много и других «мелочей», каждая из которых может привести к гибели самолета и экипажа.

После неудачи Лундборга иностранные летчики, вылетевшие на помощь «Италии», присмирели и отсиживались на Шпицбергене. Летали только Бабушкин и Чухновский.

8 июля Борис Григорьевич Чухновский совершил свой первый вылет, а 10 числа обнаружил группу Мальмгрена. Ту самую группу, которая покинула искалеченных товарищей. Чухновский передал координаты группы, а сам из-за тумана приземлился у полуострова Вреде и при посадке повредил свой самолет. Он передал на «Красин»: «…У нас все здоровы. Запасы продовольствия две недели. Считаю необходимым «Красину» срочно идти спасать Мальмгрена. Чухновский».

И ледокол двинулся в указанном направлении.

Бабушкин в это время пробивался к основной группе «Италии». Он летал в любую погоду, но его самолет не был приспособлен к дальним перелетам. Приходилось создавать промежуточные топливные базы, а попросту — завозить бочки с бензином на островки для дозаправки.

Приведем рассказ одного из участников спасения, красинца И. М. Иванова:

«…начинаю пробираться по льду к людям. Вот слышим первые радостные слова стоящего на торосе человека: «Красин, русский, карашо!» Человек говорит, радостно улыбается и повторяет эти слова несколько раз… Я поспешил к лежащему. Над ним уже склонились двое матросов, он жал им руки и одному поцеловал ногу. Я нагнулся, он начал целовать меня. Схватил за ногу и что-то говорил по-французски…

— Мальмгрен? — спросил я, показывая на стоящего.

— Нэт, нэт, Цаппи, — сказал тот, — Мальмгрэн нэт.

…Мы поняли, что лежащего зовут Мариано. Меня сразу поразило одеяние лежащего. Он стоял на коленях в небольшом снежном углублении. Коленки были совершенно голые… На ногах у него были только носки, под ним лежал кусок сильно мокрого шерстяного одеяла… Руки были без перчаток, очень худые, костлявые, сильно обветрившиеся. Лицо худое, с болезненным румянцем, он весь оброс рыжей бородой, глаза лихорадочно блестели, все время он что-то говорил».

После выяснилось, что обессиленного Мальмгрена друзья попросту бросили одного, и он погиб.

А вот что рассказал один из основной группы, чешский ученый Франтишек Бегоунек, который был в составе итальянской экспедиции и ждал «Красина»:

«О «Красине» теперь говорили часто, и итальянцы приставали ко мне с расспросами о русских, будут ли они по-прежнему пытаться нас спасти? Ведь ты сам славянин и должен знать русских! На это я с неизменной уверенностью отвечал, что русские будут бороться с трудностями до последней возможности.

— И уж если они к нам не пробьются, то это не удастся никому в мире, — добавил я с глубоким убеждением».

И вот, наконец, появился «Красин». Впоследствии Бегоунек об этом рассказал так:

«Бьяджи (один из итальянцев), который стоял рядом со мной, испускал громкие восторженные возгласы при виде того, как огромный корпус корабля то вздымался, заползая на лед, то опускался, когда лед ломался под его тяжестью; казалось, что ледокол, испытывая сильную килевую качку, идет по морским волнам. Молча я разделял восхищение Бьяджи «Красиным» и радость остальных, дождавшихся избавления.

Вместе с чувством радости я испытывал большое удовлетворение от того, что именно русские спасают от неминуемой гибели большую часть уцелевших при катастрофе «Италии» членов ее экипажа. Я все время твердо верил в помощь русских и не напрасно обнадеживал товарищей. А ведь надменная итальянская военщина (тогда у власти были фашисты), кичившаяся своим сомнительным происхождением от гордых римлян, так ничего и не смогла сделать для спасения своих же соотечественников».

Поиски гидросамолета «Латам» с Амундсеном и тех шестерых человек, которых унесло на облегченном дирижабле, оказались безуспешными: все погибли в море.

Мировая печать, подводя мрачные итоги трагедии, одновременно восторгалась подвигами наших летчиков. Пятнадцать взлетов и пятнадцать посадок на лед совершил Бабушкин.

Один из крупнейших исследователей Арктики профессор В. Ю. Визе сказал, что полеты Бабушкина в техническом отношении — самые выдающиеся в Арктике. Взлет с дрейфующей льдины и возвращение в точку вылета до него считалось не только делом рискованным, но даже и невозможным.

А теперь вы познакомитесь с экспедицией на ледокольном пароходе «Челюскин», одной из героических страниц освоения Севера русскими людьми.

КАПИТАН Владимир Иванович Воронин, человек чуть более сорока лет от роду, рослый и дородный, с загорелым до черноты лицом и светлыми глазами, шагал несколько вразвал — морская походка — через ленинградский грузовой порт мимо бесконечных штабелей леса, ящиков, мешков, бочек топлива. Иногда в просветах между отдельными грузами виднелась сверкающая поверхность залива, тогда слабый ветерок доносил прохладу и запахи водорослей и мазута. Этот запах — моря, свежести и детства — неизменно приводил капитана в легкий трепет, даже если он бывал чем-то серьезно озабочен. На какое-то мгновение он представил Сумской посад — родное поморское село, ветер, срывающий пену с волн, тревожные крики чаек и вот этот сложный запах, первое, пожалуй, с чего он стал помнить себя.

А Воронин был серьезно озабочен. Ему не терпелось увидеть своими глазами судно, на котором, может быть, удастся повторить поход «Сибирякова», и поэтому он прямо с вокзала, никуда не заходя, двинулся в морской порт, где «Челюскин» (таково было новое название «Лены») стоял под загрузкой.

Капитан уже довольно наслышался о «Челюскине». О нем говорили, как о чуде судостроения. Говорили о его самых современных навигационных приборах, об удобных каютах, отделанных дубом, о диванах и креслах, крытых настоящей кожей, о кают-компании, которая сделана из красного дерева, мрамора,

с инкрустациями. Говорили об универсальном станке в машинном отделении. На этом станке можно выполнять и токарные, и фрезерные, и сверлильные работы. Думая о станке, капитан испытал нечто похожее на нежность.

«И мрамор и инкрустации — от лукавого, — подумал он, — а вот станок может очень даже пригодиться».

Кое-кто, правда, поругивал «Челюскин», находя его непригодным для плавания в арктических морях.

«Суда не заставишь делать то, на что они не пригодны, — подумал капитан. — Но я пока не знаю, каков «Челюскин». Поглядим, каков он в деле».

Воронин рассуждал о кораблях, как о живых разумных существах, с которыми можно поговорить. Мысленно, разумеется.

И тут его словно толкнуло — из-за угла серого пакгауза показалась корма черного, как жук, незнакомого судна.

«Он! — догадался Воронин и зашагал быстрее. Судно все выдвигалось и выдвигалось из-за угла. — Уж больно ты, братец, длинен!»

По затененному корпусу бежали солнечные блики, иногда отраженное солнце ослепительно вспыхивало в надраенных до блеска медных частях судна.

Воронин потянул носом.

«Пахнет краской, — отметил он про себя, — и смолой. Это палубное покрытие дает смолистый дух… Потом ты будешь пахнуть только морем. Ну, наконец, ты кончился…»

Воронин остановился, широко расставив ноги. Потом снял фуражку и вытер лоб. Он не спешил ступить на борт судна.

«Все-таки, ты — щеголь!» — обозвал капитан «Челюскина».

Он щурил свои светлые, кажущиеся особенно светлыми из-за загара глаза, слегка покусывал рыжеватый ус и «разговаривал» с судном.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — услышал он голос своего старпома Гудина.

— Здравствуйте, — слегка улыбнулся Воронин и пожал руку Гудину, подтянутому, молодцеватому человеку, который умел носить свою фуражку с тем особым шиком, который свойствен, пожалуй, только английским морякам.

Рядом со своим старпомом рослый и кряжистый капитан выглядел неенолько простовато. Впрочем, от всей его фигуры исходили спокойствие и уверенность.

Длина сто метров, — пробормотал Воронин себе под нос.

— Точно! — изумился Гудин глазомеру капитана и тоже стал глядеть на судно.

— Ширина семнадцать. Плохо.

— Шестнадцать, шестьдесят одна…

— А какие скулы!

— Да, излишняя скуластость имеет место, — согласился старпом и развел руками. — То есть льдины будем принимать под прямым углом, а не по касательной.

— А как будем идти по трещинам с такой длиной и шириной? — Капитан поглядел на старпома. — Этак мы и за ледоколом не пройдем без потерь. А ледовая обстановочка в этом году тяжелая… А каков он, интересно, на открытой воде? Какова его управляемость при малом ходе. Однако теперь не время ворчать.

Он не спеша поднялся на борт, кивнул вахтенному, тот, заметив мрачность капитана, сам сделал свирепое лицо и осторожно кашлянул в кулак.

А Гудин, чуть приотстав от Воронина, знакомил его с судном:

— Палубы стальные с деревянным покрытием. Средняя надстройка двухъярусная — внизу, по бокам, одноместные каюты для комсостава и двухместные для судовой команды. Теперь поглядите прямо по курсу — там столовая, Ленинский уголок, прачечная, сушилка, баня, камбуз… Зимовочное помещение на пятьдесят человек с добавочным каминным отоплением. Это на случай зимовки. Там ваша каюта, рядом со штурманской. Около шлюпок устроим и аэроплан. Если таковой прибудет.

Капитан невесело улыбнулся: он вспомнил, как в прошлом году самолет, приписанный к «Сибирякову», потерпел аварию и утонул. Пилот, впрочем, отделался только холодным купанием.

— Очень нам помог аэроплан в том году, — съехидничал Воронин.

— На этот раз, может, и обойдется. Может, будет польза. На этот раз командир летного подразделения сам Бабушкин.

Произнося «летное подразделение», Гудин слегка улыбнулся, так как в состав подразделения входили только два человека — сам Бабушкин и его механик.

— Бабушкин, может, и не утонет, — сказал Воронин. — Не верю я в авиацию. Несерьезное это дело. Падают уж больно часто. Вон в Америке в этом году уже десять экипажей отдали богу душу. И не в Арктике, а при перевозке почты.

Капитан ходил по судну и словно не замечал окружающей его роскоши.

— Слабоват судовой набор, — буркнул он, глядя себе под ноги, как будто видел всю «анатомию» судна сквозь палубу.

«Хоть отказывайся», — подумал он, чувствуя, что душа не лежит к этому красавцу. Ему представился на миг обезображенный от ледяных наростов корпус, иней на вантах, падающий снег и напирающие льды.

— Так-то все на месте, — сказал он, отгоняя это ненужное видение. — И если уж идти, то надо поскорее. Проскочить бы до морозов.

— Судно, можно сказать, голое, безо всякого внутреннего оборудования, товарищ капитан. Приходится снабжать его не только приборами, швартовочными приспособлениями, но и кружками, и ложками, и поварешками, и тюфяками — несколько тысяч названий.

— Уголь хорошего качества, — проговорил себе под нос капитан, — да мелковат и сыроват. Как бы не произошло самовозгорания… Триста бочек бензина-керосина…

«Оказывается, он видит все», — отметил про себя старпом.

— Малейшая неосторожность, — продолжал Воронин бесцветным голосом, — или разгильдяйство…

Он нахмурился и добавил уже мысленно: «И нет ни экспедиции, ни людей, ни судна».

Потом он облокотился на поручни и, глядя в воду, предался своим размышлениям, вполуха слушая шум порта, крики матросов и грузчиков. Он поглядывал на волны, которые гоняли туда-сюда мусор и поднимали муть. По дну равномерно шли солнечные блики. Грязноватая пена, лежа на воде, никак не находила себе покоя. Волны, откатываясь, оставляли на песке пузыри, которые медленно сползали по наклону к воде, но, не успев доползти, накрывались новой волной и возникали уже на новом месте.

«Успеть бы проскочить до Берингова пролива и не вмерзнуть в лед», — думал капитан.

И тут он услышал голос Отто Юльевича Шмидта. Шмидт, несмотря на чрезмерную занятость, нашел время приехать в порт.

— Что-то вы невеселы сегодня, — сказал он Воронину.

— Веселиться нечего.

Шмидт — высокий, чуть сутуловатый мужчина с длиннейшей, свинцового цвета бородой и ясными голубыми глазами, секунду назад улыбающийся, — нахмурился.

— Что-нибудь случилось? — спросил он обеспокоенно.

— Пока ничего. А может и случиться, — пробормотал Воронин.

— А-а, вам не понравилось судно, — улыбнулся Шмидт. — Вы в него не верите.

— Не… доверяю, — осторожно подтвердил Воронин. — И сроки. Мы сильно опаздываем.

— Почему-то некоторые товарищи считают, что исследование Арктики нужно отложить до того благоприятного времени, когда будут созданы надежные средства передвижения, — сказал Шмидт. — Можем ли мы ждать этого светлого будущего? Могут ли возникнуть такие средства сами собой, без нас?

— Нет, конечно. Светлое будущее силой берется.

— Совершенно верно. И чем труднее путь, тем больше нам чести. Если, конечно, все обойдется благополучно.

Шмидт и Воронин увидели, как Гудин, стоящий в стороне, оглянулся иг думая, что его никто не видит, протер носовым платком иллюминатор.

— Ну, на судне у нас будет полный порядок, — улыбнулся Шмидт: ему понравилась та трогательная заботливость Гудина о судне. И, повернувшись к Воронину, добавил: — И в любом случае, Владимир Иванович, наш опыт пойдет кому-то на пользу.

— Для Гудина порядок — это всё, — задумчиво произнес капитан. — Как, впрочем, у всякого настоящего моряка.

Шмидт машинально обернулся к Гудину, что-то вспомнил и сказал:

— Есть такой анекдот. Моряка спрашивают: «Как это тебе не страшно плавать на корабле? Ведь столько людей погибло при кораблекрушениях». — «А разве вам не страшно ложиться в постель? — спросил моряк. — В постели ведь умерло гораздо больше людей».

Капитан усмехнулся.

— Это точно. — Потом добавил: — Ничего. Пройдем. И «никто пути пройденного от нас не отберет», — как поется в революционной песне.

12 ИЮЛЯ 1933 года пароход «Челюскин» вышел из грузового порта, проследовал мимо моста лейтенанта Шмидта и причалил к дебаркадеру — плавучей пристани, именуемой в просторечии поплавком.

Весь пролетарский Ленинград вышел на набережную попрощаться с красавцем-пароходом и поглядеть на участников экспедиции.

Над пестрой праздничной толпой плыли и колыхались знамена и лозунги, звучал оркестр, произносились речи.

Сверкала река, над высокой трубой «Челюскина» дрожал и струился горячий воздух.

С высокого капитанского мостика начал свое выступление начальник экспедиции Шмидт. Впрочем, его плохо было слышно. Слабый ветерок шевелил его бороду, от всего его облика веяло безмятежной уверенностью, силой и достоинством. Он походил на пророка, который призывает свой народ к походу через знойную пустыню в землю обетованную. И эту новую землю и свободу обретет лишь тот, кто сумел пренебречь уютом и домашним рабством, кто во имя высокой цели похода победил в себе слабость и трусость. И победу в итоге примут только самые сильные, закаленные в трудах, объединенные одним делом. Вот, правда, арктическую пустыню никак не назовешь знойной, а Тихий океан — землей обетованной.

…А в то время, когда выступал со своей зажигательной речью Шмидт и другие товарищи, на верхней палубе пристани-поплавка, в уютном ресторане, сидели два молодых человека, участника похода, мирно беседовали и тянули холодное пиво.

Один из них — крупный, курносый, с умными насмешливыми глазами и густейшим басом — радист Эрнст Теодорович Кренкель, а другой — худощавый и подтянутый — Петр Семенович Буйко, «губернатор острова Врангель».

На далекий остров на «Челюскине» отправлялась большая группа зимовщиков, всего восемнадцать человек. «Врангелевцы» везли с собой запас продуктов на три года, разборные дома, йоркширских поросят и вообще все необходимое для жизни.

Буйко, начальник зимовщиков, ехал со своей семьей — женой и дочкой Аллой. Последняя пока еще не умела ни ходить, ни говорить.

— Я слышал, что Воронину не нравится судно, — сказал Буйко. — Не понимаю я его. Плавание на таком пароходе — одно удовольствие: уютно, красиво…

— Он не первый год плавает, — произнес Кренкель, как бы намекая на то, что будущий «губернатор острова» море видел только на картинках.

— И его, говорят, убедил Отто Юльевич.

— Отто Юльевич, если надо, уговорит и трамвай…

Петр Буйко когда-то служил в уголовном розыске и, наверное, поэтому любил задавать множество вопросов.

— Воронин мне показался несколько суеверным, — сказал он и поглядел на Кренкеля вопросительно.

— Раньше у нас, на Руси, говорили: «Кто в море не бывал, тот досыта богу не маливался», — улыбнулся Кренкель. — Стихия шуток не любит. Ведь океану все едино, что выбросить на берег: поплавок от рыболовной сети или стальной пароход. Иногда, бывает, так припрет, что и к небу обратишься и каяться начнешь. У моряков имеются свои традиции и суеверия. К суевериям, конечно, все относятся иронически, а всякие «морские ритуалы» иногда разряжают однообразие жизни на корабле. А вообще в жизни моряка продумано все, всякая мелочь, вплоть до одежды. Вот, к примеру, зачем капитану золотые нашивки на рукавах?

— Для красоты.

— А вот и нет. Представь себе тонущий корабль. Ночь, рев ветра, мечутся лучи прожектора, люди спускают на воду шлюпки. А на капитанском мостике спокойно стоит человек с хорошо видными золотыми шевронами. И всем делается как-то спокойнее. А Владимир Иванович — интереснейший, доложу я тебе, человек. Прошел огни и воды: и горел и тонул. Его предки — новгородские ушкуйники. Север осваивали со времен Александра Невского, если не раньше. И его отец, и дед, и теперь братья его — все моряки. А сам он плавает с детства. Сперва плавал зуйком…

— Что это такое?

— Это такая маленькая чайка. Она обычно крутится у рыболовного судна и кормится рыбьими внутренностями, которые выбрасывают при пластовании рыбы. Зуйками еще называли и поморских юнг, которые, кроме остатков улова, никакого вознаграждения не получали. С семи лет Воронин и был зуйком. А родился он в Сумском посаде, богатом поморском селе, где сходились почтовые дороги из Петербурга, Кеми, Онеги, там же собирались и паломники, что следовали в Соловецкий монастырь. Ну, в тех местах строго соблюдались всякие морские традиции и праздники. Владимир Иванович рассказывал: малые дети желали рыбакам попутного ветра, и их одаривали конфетами да калачами. Мальчики знали каждое судно и шли на берег встречать и помогать тем, кто вернулся. С одиннадцати лет Воронин плавал на паруснике «Иоанн Предтеча», тогда было принято парусники называть именами святых, дабы заручиться их поддержкой в трудную минуту. Вот и лазил на марс — паруса ставить да убирать. Высоко! Закалка с детства, одним словом. Потом служил на пароходе «Преподобный Савватий» и дослужился до старпома. Вся его жизнь связана с морем: в море родился, в море и умрет. Но что интересно — плавать не умеет.

— Да ну! — удивился Буйко.

— Я тоже сперва удивился, а потом подумал, что на Севере умей плавать не умей, а конец один: долго не продержишься — замерзнешь. Если вовремя не спасут. Воронин — удивительный человек. Между прочим, он ездил спасать Амундсена. Да только спасать уже было некого.

«Да ведь и ты сам удивительный человек, — подумал Буйко. — Уже столько успел испытать: и полет на дирижабле «Граф Цеппелин», и зимовки на Новой Земле и Земле Франца-Иосифа, и поход «Сибирякова»…»

— С ним, конечно, пройдем весь Севморпуть, — продолжал Кренкель и потом из суеверия добавил: — Должны пройти, если все будет в порядке.

Но вот на площади стало тихо. На открытом капитанском мостике появился капитан Воронин в черной форме с золотым шитьем.

Попыхивая паром, брашпиль[2] начал выхаживать грязную от ила якорную цепь.

Лицо Воронина было настолько неподвижным, что казалось твердым.

— Якорь чист! — как-то чрезмерно радостно крикнул боцман.

Капитан, на котором теперь сосредоточились взоры всех провожающих, слегка наклонился к красно-медной, ярко надраенной переговорной трубе и сказал:

— Тихий вперед!

«Челюскин», украшенный всеми своими флагами, дал гудок и стал медленно разворачивать широкий нос.

За кормой пошли волны, просвеченные сбоку солнечными лучами.

Все, кто остался на берегу, в последний раз видели красавец-пароход.

А участники похода Кренкель и Буйко даже ухом не повели, когда «Челюскин» отвалил. Они продолжали тянуть пиво и беседовать о богатейшем животном мире острова Врангеля, где громадные лежбища моржей, множество белых медведей, песцов и птицы. И вот фауна острова пополнится новым зоологическим видом — поросятами.

И Кренкель и Буйко как будто не имели никакого отношения к экспедиции.

Спокойны они были вот почему. После торжественных проводов «Челюскин» направлялся в угольную гавань, чтобы пополнить запасы угля. То есть у Кренкеля и Буйко были в запасе еще два дня.

ПОДХОДИЛИ к берегам Кольской губы. Стояла светлая, мглистая, неотличимая от дня ночь. Холодный воздух заволакивал голубизной и серебром скалы, кое-где побелевшие от птичьего помета. Крики чаек заглушали все судовые звуки и удары ярко-зеленых волн о борт.

Воронин заметно повеселел, увидев родные места, его речь сделалась подчеркнуто поморской — плавной и окающей. Когда его спросили о поморах, он заговорил несколько нараспев:

— Поморы, правду сказать, народ отважный, отчаянный. Диву даешься, как на этаких своих посудинках выходят они в море. И то сказать: редкий из них в беде не побывал, каждый горя хватил достаточно и смерти в глаза поглядел… Отцы плавали на промысел рыбы и зверя, деды плавали и, слава богу, сыты бывали. А смерть каждому на роду написана своя. Потому и бояться нечего.

Шмидт улыбнулся:

— Как это так вы диву даетесь? Ведь вы сами помор.

Воронин смутился.

Разукрашенный флагами расцвечивания, «Челюскин» вошел в Мурманск — последний город на пути следования в Арктику.

Воронин думал о том, что «Сибиряков» 12 августа уже успел открыть новый остров у Северной Земли, а тут, если и повезет, раньше 10 числа не выйдешь из Мурманска. Сроки, пожалуй, все вышли.

В Мурманске прибыло и пополнение: плотницкая артель — народ все крепкогрудый, отборный — и «летное подразделение» — сорокалетний пилот Бабушкин, рослый, статный, с выправкой гвардейского офицера, и механик Валавин, здоровый и веселый малый.

Тут же на борт поступили быки и йоркширские поросята — будущие жители острова Врангеля. Причем быки не хотели идти на судно своим ходом, и их приходилось, зацепив широкими лентами под живот, поднимать на борт судовыми подъемными кранами. Ну и реву же было!

Началась авральная круглосуточная дозагрузка «Челюскина». Плотники в спешном порядке сооружали стойла на носовой палубе.

Михаилу Сергеевичу Бабушкину, старому приятелю Воронина, пароход понравился, а каюта, отведенная командиру «летного подразделения», привела в восторг — уютно, просторно, пружинная койка, шкаф, письменный стол с лампой, шерстяные с тканым узором темно-зеленые занавески. Такого Бабушкин никогда и не видывал, он привык ютиться в тесноватых и темных закоулках зверобойных судов, провонявших насквозь тошнотворным запахом ворвани и рыбы.

— Не красна изба углами — красна пирогами, — проворчал Воронин в ответ на его восторги.

Бабушкин горячо возразил:

— Доколе ж мы будем начисто пренебрегать внутренним устройством судна? Безопасность судна — это хорошо. Но важен еще и комфорт, чтоб можно было иногда позволить себе углубиться в собственные думы, не опасаясь, что тебе на голову свалится какой-нибудь предмет. Безопасность судна — это, конечно, главное, но не надо забывать и об удобствах.

Воронин в ответ снисходительно улыбнулся: он не был уверен в безопасности судна.

Бабушкин решил познакомиться со своим гидропланом поближе и сделать контрольный облет. Но несколько оскандалился: неожиданным порывом ветра крошечный гидроплан бросило в сторону, на баржу, — деревянный пропеллер разлетелся в щепки.

Что же из себя представляла летающая лодка «Ш-2», созданная молодым конструктором Вадимом Борисовичем Шавровым?

Это был трехместный полутораплан с мотором «М-11» мощностью в сто лошадиных сил и скоростью 80 километров в час. Верхнее крыло можно было отсоединить от центроплана и полукрылья завести назад, как у мухи. Это делалось для удобства хранения. На нижнем, маленьком крыле, имелись поплавки, которые могли удержать аэроплан на плаву. В разобранном виде аэропланчик занимал места не больше, чем шлюпка.

Между прочим, первую свою лодку «Ш-1» Шавров сделал У себя в комнате. Она была в единственном экземпляре. И разбил ее при испытании в воздухе молодой, никому еще не известный летчик Валерий Чкалов. Он зацепился крылом за семафор на железной дороге.

Итак, летающую лодку подцепили судовым подъемным краном и установили на шлюпочной палубе среди шлюпок.

Воронин и Шмидт поглядывали, как швартуется гидроплан. Когда все было закончено и к ним подошел Бабушкин, Отто Юльевич сказал:

— Вот теперь у вас, Владимир Иванович, появилось как бы второе зрение.

— У нас уже было «второе зрение» на «Саше», — так бывшие сибиряковцы называли «Александра Сибирякова».

Бабушкин, памятуя свой неудачный полет, весь внутренне напрягся и, стараясь сохранить внешнее спокойствие, подумал: «Погодите, товарищ капитан, я вам еще пригожусь».

— Что-то, Михаил Сергеевич, — сказал Воронин, — птаха у тебя какая-то несерьезная, ровно воробей. Ее, боюсь, в море сдует.

— Ничего, — отозвался Бабушкин, — мы ее закрепили нормально. Ее не сдует. Если, конечно, не вырвет во время шторма болты на вашем роскошном судне.

Воронин слегка поморщился.

— Роскошном! — проворчал он.

Заметив его гримасу, Шмидт сказал:

— Морской поход в любом случае — риск, независимо от корабля. Корабли все хороши, но они не совсем такие, какими их хотели бы видеть капитаны… А самолет нам может пригодиться. Вот увидите.

Воронин промолчал, оставаясь при своем мнении, что авиация — дело весьма ненадежное. Особенно при низких температурах.

Впрочем, он в этом был не одинок. Великий Амундсен, «рыцарь двадцатого века», которому приходилось летать в Арктику одним из первых[3], в 1925 году сказал:

«Небольшая течь или ослабленная гайка ведет к вынужденной посадке, а она более чем рискованна во льдах Арктики… В случае же тумана такая посадка — верная смерть».

Такого же мнения придерживались все крупнейшие полярники мира.

Знакомство Бабушкина с Ворониным состоялось так. Однажды рыболовецкую артель оторвало от берега на ледяном припае и носило по морю несколько дней. Бабушкин разыскал льдину с воздуха и вывел на нее ледокол «Седов», капитаном которого был Воронин. Потом они вместе участвовали в спасении итальянцев и в поисках исчезнувшего самолета, на борту которого был Амундсен.

И Бабушкин и Воронин были похожи: оба прочны, добротны, добродушны, оба умели в трудную минуту сохранять чувство юмора.

Итак, Бабушкин имел великолепную выправку. Нет, он не служил в гвардии до революции. Он служил в авиационных частях, где шагистика никогда не почиталась высшей воинской доблестью. Впрочем, до революции офицеры — а Бабушкин дослужился до прапорщика — бывали так вымуштрованы, что военного человека можно было узнать и в рогожке.

На заре авиации, когда начинал Бабушкин, полеты требовали редчайшего мужества и высоты духа. К примеру, в 1910 году на каждые тридцать два километра полета приходилась одна человеческая жертва. Во время войны количество жертв, конечно, возрастало.

Аэроплан того времени представлял собой нечто среднее между этажеркой и птичьей клеткой. Посреди расчалок, растяжек и подкосов между крыльями находилось сиденье, похожее на стул с низкой спинкой. Справа от сиденья — ручка управления. Французские летчики называли ее «ручкой метлы», а себя приравнивали к ведьмам, которые, как известно, всем видам транспорта предпочитают помело. Ноги летчика упирались в планку, посреди которой болт — это руль направления. За спиной тарахтел мотор. Пилот сидел как бы в пустоте, открытый всем ветрам, а далеко внизу проплывала земля.

ИТАК, «Челюскин» взял курс на Новую Землю. На борту 113 человек: 53 — экипаж, 29 — экспедиционный состав, 18 — зимовщики Врангеля, 12 — строители, 1 — «заяц».

«Заяц» вполне освоился на судне и, входя в кают-компанию несколько разболтанной, как ему самому казалось, «морской» походкой, принимался стучать по тарелке и требовать:

— Эй, кто там дневальный! Давай-ка пошамать кочегару!

Работы по креплению грузов «по-походному», чтоб во время шторма не произошло нежелательного перемещения грузов и соответственно нежелательного крена судна, были, наконец, закончены.

Команда, свободная от вахты, теперь могла немножко и отдохнуть.

На верхнем открытом мостике вахтенный помощник передавал команды рулевому:

— Три градуса лево! На румбе! Так держать!

Каждые четыре часа били склянки и сменялись вахты. «Склянки», то есть стеклянные песочные часы, на флоте уже давно не в употреблении, но вахтенный матрос по-прежнему отбивает в судовой колокол положенное число ударов через каждые четыре часа — «бьет склянки».

Плотники устраивали кормушки для бычков и поросят и вспоминали свое крестьянское прошлое.

Занятые на вахте наводили чистоту и порядок. Впрочем, судовой работы никогда не переделать.

На горизонте время от времени проходили рыболовные тральщики. Иногда на поверхности, рассекая волны, показывался высокий гребень косатки или из-под самого носа, громко хлопая крыльями об воду, кидалась наутек отяжелевшая кайра, но, так и не сумев оторваться от воды, ныряла, воображая, наверное, что на нее охотятся.

Когда дела идут более или менее гладко, все свободные от вахты или научных работ развлекаются кто как может. Иногда отыскивается объект для розыгрышей: чаще всего это бывает товарищ, не понимающий шуток.

На сей раз изнывающие от безделья журналисты — этим действительно пока нечего было делать — придумали, а все с восторгом подхватили идею «крещения» новичков при переходе через Полярный круг.

Существовала, конечно, у моряков традиция — устраивать при пересечении экватора праздник Нептуна и окунать новичков в воду. Тут же, у Полярного круга, купание несколько осложнялось.

Жертву розыгрыша, товарища Н., подвели к борту, с которого свисал тонкий канатик — фалинь, и предложили самому убедиться в его крепости.

— Попробуй, какой фалинь, крепкий, — сказали ему. — Когда ты, значит, спрыгнешь за борт, мы тебя перетянем под судном и вытащим с другого борта. И тут ты будешь уже самым настоящим полярником.

Товарищ Н. подергал фалинь, глянул за борт в изумрудные волны и вдруг с необыкновенной резвостью скатился по трапу и заперся в своей каюте.

Шутники принялись колотить в запертую дверь и требовать:

— Вылезай! Нельзя нарушать святых морских традиций.

— Убирайтесь! Креститься отказываюсь! — огрызнулся товарищ Н. из-за двери. — Не буду, пока не прикажет Отто Юльевич.

Шмидт оказался на высоте положения и сам принял участие в шутке.

— Ну что вы боитесь? — сказал он через дверь, еле сдерживая смех. — Соблюдайте уж, пожалуйста, морские традиции.

А надо сказать, что на судне все без исключения, даже плотники, чувствовали себя моряками, щеголяли в тельняшках, употребляли, часто не к месту, морские словечки и соблюдали все морские традиции и суеверия.

— Хорошо, Отто Юльевич, я иду, — сказал товарищ Н. упавшим голосом, раскрывая дверь.

Шутники почтительно расступились перед ним. Тот решительно подошел к борту и так лихо перекинул ногу через фальшборт, что Отто Юльевич сообразил: товарищ Н. шутить не собирается. И серьезным тоном приказал:

— Спускание за борт на сей раз отменяю!

Товарища Н. облили забортной водой и произвели в полярники.

…Показались скалистые заснеженные берега Новой Земли.

У полярной станции на Новой Земле было встречено торговое судно «Аркос».

Машина на «Челюскине» замерла, наступила тишина, и только волны лениво шлепались о борт.

Воронин обратился к капитану «Аркоса»:

— Возьмите у меня одного пассажира до Мурманска.

— Не могу, Владимир Иванович.

— Что так?

— У нас нет подходящего места. Нет комфорта.

— Ничего. Наш пассажир — человек непривередливый. Он отдельной каюты не требует.

Челюскинцы развеселились, понимая, о ком идет речь.

— Ну, если ваш пассажир не будет в обиде…

«Заяц», белобрысый молодой человек, ловко перекинулся через борт и сошел по штормтрапу в шлюпку. За ним спустили в мешочке консервы и хлеб.

— До свидания, товарищи! — сказал «заяц». — Еще пожалеете, что ссадили меня.

— Из-за этих романтиков теряем драгоценное время, — проворчал капитан.

— Зря вы так против романтики, — улыбнулся Шмидт. — С нее начинаются все великие дела.

Воронин задумался.

— А что такое романтика?

Шмидт помолчал. Потом сказал:

— Тут точного определения, пожалуй, не отыщешь. Писатель Жуковский говорил так: «Романтика — это душа». Если вкладывать в свое дело душу — это и есть романтика. «Заяц» наш, возможно, очень неплохой малый.

— Я ничего не имею против его романтических устремлений. Но пусть он сперва заслужит право участвовать в таком походе.

Некоторое время шли в узком проливе при полном спокойствии воды. С гор, кажущихся издали фиолетовыми, скатывались клубящиеся облака. Ход судна казался быстрым из-за близости берегов и тишины.

Журналисты ждали встречи со льдами, чтоб послать очередное сообщение в свои газеты.

У Белужьей губы показался характерный силуэт «Красина» и стоящий рядом с ним транспорт.

Не бросая хода, суда поприветствовали друг друга, и «Челюскин» прошел вперед, так как имел большую скорость.

Впереди раскрывались просторы Карского моря. Вдали, на темной линии горизонта, появилась белая полоса — льды.

Первые ледяные поля, сильно подтаявшие и основательно поклеванные солнечными лучами, «Челюскин» дробил так легко, что судовой врач сказал:

— Не так страшен черт… Кто говорил, что «Челюскин» не годится для борьбы со льдами?

Кое-кто из знатоков не без удовольствия отметил, что битый лед не тянет под судно, а разбрасывает в стороны.

И только Воронин проворчал себе под нос:

— Это не льды, а пена. А раскидывает их оттого, что есть свободное пространство. Настоящий лед впереди.

Днем капитан потянул носом и сказал:

— Через восемь часов попадем в сильный туман… Это хорошо.

— Как вы определили? — спросил Бабушкин, который оказался на мостике.

— Неужели не чувствуете, как спереди по курсу тянет сыростью?

Те товарищи, которые слышали слова капитана, стали принюхиваться.

— А чего ж хорошего — туман? Ведь это как будто плохо для судовождения.

— Для судовождения плохо. А для ледокола в самый раз. Туман — это значит большое пространство чистой воды.

И в самом деле, через восемь часов хода вышли на чистую воду и погрузились в густейший туман.

По открытой воде шли, однако, недолго. Через три часа оказались снова в зоне льда.

И хотя «Челюскин», обходя ледяные поля с севера, двигался довольно уверенно, перспективы плавания были неважными.

Профессор В. Ю. Визе, находясь в это время на борту «Александра Сибирякова», сообщил, что его судно попало в тяжелые льды и вынуждено пробиваться на юг.

Потом стало известно, что летчик Молоков, который базировался со своим гидропланом на мысе Челюскин, вылетел на ледовую разведку, чтоб вывести «Сибирякова» из западни. А когда узнали, что вывел, Бабушкин поглядел на капитана: что теперь тот скажет об авиации. Но ответа не дождался.

— Скоро опять войдем во льды, — сказал Воронин.

— Что есть главное в ледовом плавании? — спросил Бабушкин. Он никогда не упускал возможности пополнить свои знания в любом деле.

— Главное дело — избегать льдов. А форсировать их только в самом крайнем случае. Иначе корпус повредишь и вызовешь опасное сотрясение машины. Самое же плохое дело — неопределенность. То есть легко оказаться в ледовой ловушке, из которой и не выберешься… Конечно, надо налаживать ледовую службу по всему пути, чтоб знать состояние льдов. Хорошо бы иметь и точные карты. Наши, теперешние, никуда не годятся. Впрочем, мы и занимаемся уточнением карт: работаем на будущее.

Капитан поднял к глазам бинокль. Потом передал его Бабушкину.

— Видите темные пятна? Это или разводья, или майны.

— Ничего не вижу, — признался Бабушкин.

— Это у вас просто глаз не поставлен на разводья. У каждого человека глаз поставлен на свое дело.

Воронин пошел в штурманскую и записал: «14 августа в 5 часов 40 минут… Лед крупнобитый — восемь баллов».

И началось испытание судна.

— Полный вперед! — скомандовал Воронин.

Послышался звон сигналов в машинном отделении. Тихий, умиротворенный гул малого хода сменился грохотом полного — судно рванулось вперед. Капитан, перегнувшись через борт, стал глядеть под форштевень. «Челюскин» вздрогнул от удара и медленно, как бы нехотя, задрал нос кверху, лед, не выдержав веса судна, со вздохом переломился. С него скатились потоки натаявшей воды. Судно осело носом, и его бока раздвинули льдины в стороны.

Капитан недовольно морщился: «Сибиряков» такие льды форсировал с легкостью необыкновенной.

Те, кому надоело смотреть на «ледовое крещение» судна, спустились в свои каюты. Но лед и тут давал о себе знать — льдины скреблись о корпус, шуршали и стонали.

В трюмах, где нет внутренней обшивки, стоял неистовый грохот. Морская качка превратилась в ледовую.

Удары бывали настолько сильны, что кое-кто стал поговаривать:

— Есть один шпангоут![5]

— А вот и второй полетел.

В три часа дня на капитанский мостик вихрем влетел старпом Гудин и что-то шепнул на ухо Воронину. Оба скрылись во мраке трюма. И скоро всем стало известно: «Челюскин» получил первые серьезные повреждения. По правому борту разъехался шов и срезались заклепки.

В судовом журнале Воронин записал: «14 авг. в 15 час. обнаружена течь корпуса в межпалубном пространстве трюма № 1 с правого и левого борта. Легли на компасный курс вест. Лед крупнобитый — восемь баллов».

Журналисты собирали на память о первом повреждении срезанные заклепки толщиной с водопроводную трубу.

— Начались приключения, — процедил сквозь зубы Воронин. — Впрочем, я это знал.

— Все не так плохо, как вы полагаете, — возразил Шмидт. — «Челюскин» форсирует льды самым слабым своим местом. Ведь вы знаете, что пароход перегружен и сидит низко в воде. Вот отгрузим уголь, судно поднимется и будем бить лед уже укрепленным поясом. Вызовем «Красина» — он и уголь у нас возьмет, и потом выведет нас на чистую воду.

Воронин глядел за борт и о чем-то размышлял. Шмидту показалось, что капитан несколько осунулся и поскучнел.

«Он повреждения судна воспринимает, как повреждения собственного тела», — подумал Шмидт и продолжал бодрым голосом, каким говорят обычно с больным: — Все будет хорошо, Владимир Иванович. Кругом столько мощных ледоколов — помогут.

— Дальше не пойдем, — сказал Воронин, поворачиваясь к Шмидту, и пояснил: — Самостоятельное движение без посторонней помощи только даром расшатает корпус судна. Надо ждать «Красина».

— Как только разгрузимся, дела пойдут лучше. Вот увидите.

— Да, лучше, — согласился Воронин.

Оптимизм начальника экспедиции передался и остальным челюскинцам.

Гидролог Хмызников спустился в кают-компанию и сел за пианино. Тут же подоспели музыканты с балалайками и гитарами, и был устроен самый настоящий концерт. Играли «Светит месяц», «Стеньку Разина», «Вот мчится тройка почтовая».

«Отдыхайте, товарищи, — сказал капитан мысленно, — скоро вам предстоит аврал. И не один, а сотни. Вы еще не видели настоящих авралов».

БАБУШКИНУ давно уже хотелось развеять предубеждение Воронина против авиации, да все не подворачивалось подходящего случая. Однако он понимал, что тут слова не имеют никакого веса. И потому молчал.

«Удивительное дело, — думал он, направляясь на шлюпочную палубу, где механик Валавин разложил сумку с инструментом и приготовился ставить снятые, отведенные назад крылья. — Мы можем поддерживать связь с материком, с судами, затертыми во льдах, перевозить на материк больных, обследовать с воздуха острова, на которые не пройдешь на корабле… Я уж не говорю о ледовой разведке. Впрочем, все это хорошо, если… — Бабушкин невесело улыбнулся. — Если самолет не упадет. А Воронину с летчиками просто не везло».

Валавин, который изнывал от скуки и от погрузочно-разгрузочных авральных работ, даже помолодел, прикоснувшись к матчасти аэроплана.

Он установил плоскости, потом проверил, как закреплены тросы, и сказал одному из многих добровольных помощников на лебедке:

— Вира! Помалу! То есть вверх.

Когда тросы натянулись и самолетик уже готов был оторваться от палубы, он крикнул:

— Стоп! Еще раз обегу.

Он пошел вокруг аэроплана, внимательно оглядывая каждый микрон обшивки на крыле и фюзеляже, и нечаянно столкнулся с Бабушкиным.

— Извините! Не заметил.

— Это ничего, — отозвался Бабушкин. — Как дела?

— Сейчас поедем. Все готово.

Бабушкин заговорил шепотом, оглядываясь на любителей авиации:

— Нам сейчас никак нельзя ударить лицом в грязь. Малейшая ошибка — и серьезное, важное дело будет скомпрометировано.

— Вас понял, — отозвался Валавин также шепотом.

Когда гидроплан опустили на лед судовой паровой лебедкой, Валавин вытер измазанные руки о снег и успел поймать нижнюю плоскость, удерживая машину от раскачивания.

Нагретый мотор довольно легко запустился. Потом Бабушкин хорошенько прогрел его и дал газ, поднялся искрящийся на солнце снежный поток.

Гидроплан соскользнул со льдины на разводье и уже с открытой воды произвел взлет.

Через некоторое время самолетик растворился в желтоватом небе.

Через полчаса послышался гул, и вот гидроплан уже сидел позади «Челюскина» на воде и его слегка покачивало на волне, как чайку.

— Сейчас, возможно, подплывет на шлюпке и капитан для ледовой разведки, — сказал Бабушкин Валавину. — Если, конечно, захочет.

— Может, боится?

— Да как же тут не бояться? — улыбнулся Бабушкин. — Техника ненадежная. А у него на глазах Иванов гробанулся, да и мы в Мурманске малость опозорились. Все это не больно-то подняло престиж воздушного флота в его глазах.

Бабушкин и Валавин поглядели на «Челюскин» снизу вверх.

— Что ни говори, а до чего ж красив наш корабль! — сказал Бабушкин. — Есть в нем величие.

— Вот спустили шлюпку. Плывут к нам, — сказал Валавин. — В летном обмундировании капитана и не узнать. Видите, он стоит в шлюпке?

— Вижу. Итак, нам надо показать товар лицом. Кто, как не Воронин, способен оценить прелести воздушной разведки. Если, конечно, все обойдется благополучно.

— Вас понял.

Подошла шлюпка. Воронин, одетый в меховой комбинезон, летный шлем и очки бабочкой, сдвинутые на лоб, со свертками карт под мышкой, перешагнул в лодку гидроплана и занял место рядом с Бабушкиным. Вид у него был озабоченный.

Валавин выбрался из кабины, стал коленями на площадку позади кабины, обитую для жесткости резиной и планочками, и взялся за лопасть винта.

— Погоди, — сказал Воронин, — а куда же ты денешься, когда мотор закрутится? Ведь этак тебе может и голову снести пропеллером.

— На юге я, Владимир Иванович, нырял с борта и отплывал, — заулыбался Валавин.

— Здесь вроде бы не юг.

— Прыгну в шлюпку, на которой вы прибыли.

— Повнимательнее, — посоветовал Бабушкин. — «Хорошо бы взял с первой попытки», — подумал он.

— Контакт! — крикнул Валавин и рванул винт.

— От винта! — Бабушкин закрутил ручку зажигания.

Валавин уже сидел в шлюпке. Мотор два раза чихнул и пошел.

Бабушкин опустил очки на глаза и дал газ. Мотор взревел, и амфибия все быстрее и быстрее пошла на взлет. Сзади вскипел пенный вал, по ветрозащитному козырьку спереди поползли капли, похожие на шустрых насекомых. Но вот пенный вал исчез, машина была в воздухе.

Бабушкин повел аэроплан к «Челюскину» и дал над ним круг.

Воронин внимательно поглядел вниз на кажущийся игрушечным пароход и дымящуюся, как папироса, трубу.

Море и волны сверху походили на стиральную доску.

Бабушкин знал, что Воронин впервые в воздухе, и, слегка покосившись, посмотрел, каково ему, но тот, опустив голову, уже уткнулся в разложенный на коленях нужный квадрат карты и показал Бабушкину направление полета.

Бабушкина несколько разочаровало спокойствие Воронина: новички ведут себя в воздухе несколько иначе — храбрятся, ерзают, стараются не показать страха.

«Наверное, чем-то недоволен», — подумал он.

Капитан так увлекся своими картами и льдами, которые расстилались внизу, словно находился у себя в штурманской и между ним и водой не было сотен метров высоты. Он отмечал на карте расположение льдов, жестом просил Бабушкина менять курс, глядел снова за борт и снова делал отметки па карте.

«Поворачивай назад», — показал он жестом.

«Чем-то недоволен», — решил Бабушкин.

Во время посадки Воронин аккуратно увязывал свои карты. Его словно не интересовало, как произойдет посадка, — самый сложный маневр, который далеко не всегда заканчивается благополучно.

Уже на борту судна Воронин сквозь зубы процедил:

— Наверху мороз. Щеки задубели, говорить не могу.

— Как общее впечатление? — поинтересовался Отто Юльевич.

— Спереди, по курсу норд-ост, — еле шевеля губами продолжал Воронин, — чистая вода. Туда пойдем. Нам надо преодолеть небольшую перемычку — и мы на свободе.

Бабушкин настороженно поглядел на него. Тот, заметив этот взгляд, сказал:

— Был бы помоложе, Михаил Сергеевич, ей-богу, научился бы летать. У авиации большое будущее в освоении Севера. Вот увидите.

— Охотно верю, — улыбнулся Бабушкин.

— Между прочим, — сказал Шмидт, — в истории полярного мореплавания использование самолета, стартующего с корабля, произведено впервые. Это, так сказать, историческая ледовая разведка.

— Неужели так? — удивился Бабушкин. — Я об этом и не подумал.

Пароход «Челюскин», преодолев перемычку, вышел на чистую воду.

Повеселевший капитан даже запел себе что-то под нос. Это была старинная поморская песня:

К вечеру появилось множество птиц: чаек, кайр, люриков. Они низко кружили над судном, а потом вдруг стремительно падали в волны и взлетали уже с рыбешкой в клюве.

На одинокой льдине развалился огромный лахтак. Услышав грохот машины, он приподнял свою круглую морду и долго глядел вслед «Челюскину».

МЫ СОВСЕМ ничего не рассказали о «науке» — так для краткости именовали ученых.

Павел Константинович Хмызников и Яков Яковлевич Гаккель тихо, скромно и планомерно проводили свои гидрографические и гидрологические работы. Через каждые десять миль пути судно бросало ход и начинались промеры глубин.

Гидробиолог Петр Петрович Ширшов в это время занимался своими делами — планктоном и прочей живностью.

Остановка судна, особенно когда не мешают льды, действовала некоторым товарищам на нервы. Кое-кто даже ворчал на «науку», которая, как казалось, ради собственного удовольствия отнимала драгоценное время у всех.

Окоченевшими от холода руками Хмызников и Гаккель «для собственного удовольствия» брали пробы воды на разных глубинах и проводили исследования. Кожа на их пальцах сделалась гофрированной, как у прачек. А они все останавливали и останавливали судно.

Ширшов, как бы оправдывая остановки, говорил:

— Товарищи! Для того чтобы знать, есть ли в районе рыба и в каком она количестве, совсем не обязательно ловить ее, достаточно поймать планктон. Планктон нам и подскажет, выгоден ли район для эксплуатации рыбных богатств или нет. Это, товарищи, очень важно, так сказать, в народнохозяйственном плане. Прошу это учесть. И не возмущаться.

Вошли в густейший туман. Тут и по палубе приходилось двигаться, как в темноте, — с вытянутыми руками.

Только изредка в белизне тумана можно было видеть блеснувшую волну. Временами шел сырой снег.

«Челюскин» давал частые гудки. Нет, он не предупреждал встречные суда о возможности столкновения — здесь не могло быть никаких судов. Сигналы давались с другой целью: гудок, отраженный от какого-нибудь встречного препятствия, давал эхо. Сигналы были в некотором роде щупальцами корабля.

И вдруг к вечеру 23 августа «наукой» было замечено постепенное понижение глубины.

— 18 метров, 16, 14,5!

Об этом было немедленно доложено капитану.

— Стоп! Задний ход! — приказал Воронин.

Встали на якорь и решили ждать прояснения погоды.

— А по карте тут нет и намека на мелководье, — проворчал Воронин. — В чем дело? Может, карта врет?

Хмызников и Гаккель, пользуясь вынужденной остановкой, всю ночь проводили свои исследования.

«Наука» иногда может по состоянию льда, по течениям, солености воды и по другим признакам предсказать существование неоткрытого еще острова. Так при помощи расчетов был открыт, к примеру, профессором Визе остров, названный потом его именем. А Кропоткин П. А., крупный ученый и революционер, сидя за столом, сумел предсказать существование земли, обнаруженной через два года и названной Землей Франца-Иосифа. Ну конечно же, земля эта должна носить имя нашего выдающегося ученого, а не австрийского императора, который к открытию не имел никакого отношения.

К утру Хмызников, подражая Воронину, потянул носом и сказал:

— Чую остров.

— Он самый, — согласился Гаккель. — Рядышком. Сейчас рассеется туман — и увидим. Я думаю, что это остров Уединения, хотя на карте он обозначен в пятидесяти милях от этого места.

— Видимо, так. Проверим.

В это время в их каюту вкатился маленький, толстый и очень шустрый фотограф Новицкий и воскликнул:

— Вы тут сидите и ничего не знаете, а я открыл остров!

— Поздравляю, Петя, — сказал Хмызников.

Новицкого несколько разочаровало равнодушие ученых к его открытию, и он продолжал:

— Я вышел на палубу. Туман поднялся, и я увидел остров в четырех, примерно, милях от «Челюскина». Каково? А-а?

— Недурно, — спокойно произнес Гаккель. — Ты молодец, Петя.

— По существу, я имею право требовать, чтоб остров назвали моим именем. Ведь я его заметил первым. Как вы думаете? Ведь вы, ученые, должны знать, как это делается.

— Ладно, будем называть остров твоим именем, — легко согласился Хмызников, — не жалко.

На воду немедленно были спущены шлюпки, и «наука» двинулась изучать остров.

Установили его точное местоположение, произвели геологические, ботанические и магнитные наблюдения, определили астрономический пункт. В гурий, сложенный из камней, замуровали бутылку с данными об астрономическом пункте и с фамилиями прибывших.

Авиация и тут пригодилась: Отто Юльевич облетел с Бабушкиным остров и сделал с воздуха фотоснимки. Обследовали с воздуха и весь район.

После выполнения работ Шмидт связался с Визе, который плавал на «Сибирякове», и рассказал об «открытии» острова.

— Это остров Уединения, — ответил профессор, — открытый Иогансеном. Дело в том, что норвежец ошибся в определении астрономического пункта. Потому его остров оказался в стороне.

Впрочем, так думали Хмызников, Гаккель и сам Шмидт.

Хмызников, столкнувшись с Новицким, развел руками.

— Извини, Петя.

Гаккель тоже «посочувствовал» фотографу.

Петр Карлович Новицкий был замечательным полярным фотографом. Он всегда оказывался в самых неожиданных местах, чтоб сделать снимок поинтереснее. Он говорил о себе:

— Я — глаза миллионов! Я останавливаю мгновенья!

ТРИДЦАТИВОСЬМИЛЕТНИЙ пилот Василий Сергеевич Молоков, человек скромный, молчаливый, если не сказать застенчивый, произвел разведку на своем гидроплане и вывел «Александра Сибирякова» из ледовой ловушки.

Возвратившись на базу, мыс Челюскин, Молоков поставил свой «Дорнье-Валь» на якоря и двинулся к зимовочной станции.

Василий Сергеевич говорить не любил. Он словно старался избегать всяких разговоров. Нет, совсем не оттого, что болтливость в авиации никак не поощряется, просто он мог выразить всего себя в кабине самолета. Как-то он сказал:

— В воздухе я делаюсь самим собой. На земле всё не то. Много суеты. И мне легче выполнить самый сложный рейс, чем произнести самую простую речь. Да и о чем говорить-то?

Едва добравшись до койки, он завалился спать и, засыпая, слышал гул мотора, который продолжал стоять в его ушах.

Его разбудили разговоры, хотя беседа велась шепотом.

Василий Сергеевич открыл глаза и увидел Шмидта, хорошо знакомого по фотографиям в газетах, и рядом с ним зимовщиков.

Когда Молоков заворочался, Шмидт замолчал и поглядел на него.

— Простите, мы, кажется, разбудили вас, — сказал Отто Юльевич. — Мы старались говорить тихо.

— Я сам проснулся, — отозвался Молоков и, поднявшись, оделся и молча пошел поглядеть, как себя чувствует аэроплан. Вдруг в бухту нагнало льда? Тогда придется просить помощи у моряков и разгонять льды.

В ТО ВРЕМЯ когда, по словам журналистов, «коварный океан» затягивал «ледовую петлю» вокруг «Челюскина», в Москве в приемную начальника транспортной авиации вошел рослый, крепко сбитый молодой человек с несколько широковатым добродушным и веселым лицом, на которое служба в авиации наложила свои отметки — два розовых глянцевитых шрама и вставные фарфоровые зубы. Это был Михаил Васильевич Водопьянов, известный своим редким мужеством даже в то героическое время.

Он прекрасно знал условия работы на Севере, где довольно много летал и достаточно «падал», и решил сделать на своем аэроплане некоторые технические доработки: утеплить кое-где трубопроводы систем, установить дополнительные бензобаки, кабину сделать закрытой и поставить в ней электрическую печку — обогреватель. Со списком доработок и чертежами он и явился к командованию.

Между прочим, Михаил Васильевич был прекрасным механиком, как большинство летчиков того времени, и сам мог бы выполнить все эти работы. Но в авиации каждая мелочь требует всестороннего рассмотрения разными специалистами и визы высшего командования. И это правильно, так как на самолете нельзя допускать самодеятельности.

В приемной Водопьянов увидел другого молодого человека, на его взгляд, слишком элегантного. Впрочем, если приглядеться, то молодой человек был одет в обычную летную форму, но сидела она на нем как-то особенно ловко.

В тот момент, когда Водопьянов зашел в приемную, молодой человек сидел, уткнувшись в карту Арктики, и, казалось, не видел ничего вокруг.

— Маврикий Трофимович, приветствую вас, — поздоровался Водопьянов.

— А-а, — поднял голову Маврикий Слепнев и заулыбался, — как здоровье, дела, настроение?

— Здоровье так себе, дела ни к черту, а настроение отличное, — улыбнулся Водопьянов.

Маврикий Трофимович Слепнев, не менее известный летчик, чем Водопьянов, начинал службу в авиации еще до революции и дослужился до офицерского чина.

Потом служил в дивизии Чапаева, учил летать молодых летчиков. Он летал на английских «Ньюпорах» и «Сопвичах», французских «Фарманах» и «Блерио», на немецких «Альбатросах». Он воевал с басмачами на юге, избороздил небо Средней Азии, где мог летать даже без карты. Потом перебрался на Север и открыл множество новых трасс. Недавно разыскал погибший самолет известного американского летчика Бена Эйльсона. Он не раз видел смерть в глаза и при этом сохранял необыкновенное спокойствие и чувство юмора.

Иногда его называли летчиком «джеклондоновского» типа. Но это не совсем так. Однажды он по этому поводу сказал:

«В рассказах Джека Лондона частенько приводятся температуры в восемьдесят градусов мороза. Но это все градусы по шкале Фаренгейта. Если перевести эти морозы на нашу шкалу Цельсия, то тут, пожалуй, и страдать от морозов особо нечего, А что касается «белого безмолвия» и всяких прочих американских ужасов, то тут нельзя забывать, что и мы, русские люди, тоже ведь осваивали Арктику. Но только американцы осваивали Север во имя золота, а мы и наши предки — во имя Отечества. Кроме того, я считаю, что наш неказистый сибирский мужичок в своей повседневной жизни преодолевает не меньше трудностей, чем «белокурые бестии» при своих эпизодических набегах на Север»…

— Над чем это ты колдуешь? — спросил Водопьянов, пристраиваясь рядом со Слепневым и тоже заглядывая в карту.

— Понимаешь, Миша… Вот тут сейчас дрейфует «Челюскин». Неизвестно, выберутся ли они на чистую воду. А потом у них сейчас на судне самовозгорание угля.

— Да, положение у них, видать, не больно-то веселое, — согласился Водопьянов.

— А борьба с огнем… своему врагу не пожелаешь такого удовольствия. Это ведь надо перекидать сотни тонн угля. А уголь горит. Лопатой его, значит, ковыряешь, водой заливаешь и на новое место перебрасываешь. Дышать нечем. В аду, наверное, воздух посвежее будет. И так день, другой, третий… И опять же можно взлететь на воздух — кругом бочки с бензином и соляркой. А освобождать пароход изо льда? Заложил, понимаешь, тротилловую шашку, рванул — во льду только дырка, а долгожданных трещин — нуль. Только выломаешь одну льдину, а на ее место, в полынью, лезет уже другая. Словом, там сейчас не сладко.

— Да, — согласился Водопьянов, — там теперь не до смеху.

— Трудности каждый день, и всё разные. И попахивает зимовкой. А зимовка для «Челюскина» — гроб. Разве что успеют заскочить в какую-нибудь бухточку, где тихо и нет подвижки льдов. Но сейчас они, кажется, не имеют собственного хода.

— Я думаю, пробьются. Не впервой ведь. Там такие орлы — Шмидт, Воронин, Бабушкин, в экипаже много сибиряковцев, красинцев. На «Сибирякове» пробились, и тут пробьются. И пожар, я слышал, загасили.

— В этом году обстановочка похуже. И вышли в море поздновато. Льды в Чукотском море пребывают в постоянной подвижке. А ведь льдам раздавить что стальное судно, что бумажный кораблик — всё едино. А ты-то сюда по какому вопросу?

— Доработочки.

Водопьянов показал Слепневу свои бумаги и чертежи. Тот внимательно посмотрел их и сказал:

— Неплохо. Как раз на переоборудованном ероплане и полетишь… На Север. Если понадобится, конечно. Как себя чувствуешь после катастрофы?

— Да вот пара шрамов да семь новых зубов. Челюсть подтянута винтиками. Ногу сломал. Но сейчас как будто все в норме. Боялся медкомиссии как черт ладана. Однако обошлось. А сейчас готов выполнить любой приказ Родины и партии.

— Ты уж, Миша, летай поаккуратнее. Не рискуй.

— Постараюсь. Да и ты особенно-то не лезь на рожон.

А ПОЛОЖЕНИЕ «Челюскина» было не из самых лучших. То есть положение было таким, что только чудо могло освободить судно, намертво впаянное в ледяные поля.

Стоял мороз, завывала метель. А в стороне шел битый лед, как по реке в ледоход, и в нужном направлении — на восток. Нет, челюскинцы не надеялись на чудо. Авралы следовали один за другим. Лед кололи, взрывали, но на освободившееся место с шипением лезла новая льдина. В этом упорстве бездушной стихии было что-то гнетущее.

Но чудо тем не менее наступило: ветер изменил направление, ледяные поля растрескались, появились широкие разводья, а на разводья неведомо откуда налетело множество водоплавающей птицы, которая успела наголодаться за несколько дней пурги. Судно обрело способность двигаться самостоятельно. Впрочем, ненадолго.

А ночью вымотанной до предела команде «Челюскина» Арктика подарила редкое северное сияние.

Огненный мост в виде арки, увешанный разноцветными полотнищами, дрожал, словно отражение в неспокойной воде. Складки полотнищ перекатывались взад-вперед, как будто их беспокоил ветер, и меняли цвета от красного, желтого, зеленого до фиолетового. Но вот мост разнялся посередине, и одна половина приподнялась. Под аркой возникла розовая полоса, составленная из вертикальных штрихов. Все это буйство и игра света длились несколько часов. Временами через небо проносились огненные стрелы, вспыхивали искры и появлялись широкие лучи. Такие лучи могли бы получаться, если б в прожектор ставили по очереди то зеленые, то красные, то фиолетовые стекла.

Казалось, небо звучало. Все вслушивались, как завороженные, в эти звуки неба, из которых и складывалась эта яркая, прекрасная и жутковатая тишина.

Небо отражалось в торосах, иногда вспыхивало в иллюминаторах, судовом колоколе и сосульках.

Судно, вмерзшее в лед, двигалось. Не своим, правда, ходом, но в нужном для челюскинцев направлении — на восток.

Из телеграмм, отправляемых с борта «Челюскина» в Москву:

«Челюскин» впаян в колоссальную льдину площадью до трех с половиной тысяч квадратных миль… Льдина дрейфует по воле ветра и течений. До двадцать шестого октября дрейф нам не благоприятствовал: уносил… на норд-вест. Двадцать шестого дрейф сменился на зюйд-ост… Вчера, тридцать первого октября, наша льдина… вошла в Берингов пролив. Мы у цели. На «Челюскине» праздник!»

«Первого ноября «Челюскин» пересек мередиан мыса Дежнёва… На горизонте открытые воды Тихого океана. Севморпуть фактически пройден за одну навигацию, но не ледоколом, как «Сибиряков», а судном полуледокольного типа, коммерчески вполне рентабельным. Завтра-послезавтра челюскинцы смогут официально рапортовать партии и правительству о выполнении возложенного на них задания… Ближайшая боевая задача «Челюскина» — освободиться из тисков льдины. Пятые сутки вся деятельность на корабле подчинена этой важнейшей задаче. Воронин не спит ночей, не сходит с мостика… За пять дней титанической работы Воронин провел судно вперед на четыреста метров… Утром третьего ноября возобновились сильные нордовые ветры… Сильные ветры буквально проталкивают льдину сквозь самое узкое место пролива… После полудня — даже для невооруженного глаза — впереди заблестела на солнце чистая вода — это вода Тихого океана. На чистой воде нашу льдину очень скоро разрушит волною и ветром… С палубы…. виден яркий берег, уходящий на юго-запад. Это тихоокеанский берег Чукотского полуострова. Пустынные скалы неудержимо притягивают взгляды и мысли. Они, эти скалы, воплощают для нас конец пути, выполнение задания партии и правительства, окончательное решение задачи Северного морского пути».

Итак, был прекрасный солнечный день 4 ноября. Стояла розовая дымка. Прямо по курсу был Тихий океан и чистая вода. На галечной косе расположился небольшой поселок Уэлен, а напротив — горы Аляски. Казалось, что они отлиты из фиолетового стекла. Позади остались тысячи миль пути. Поход заканчивали сильные, закаленные, хотя и несколько уставшие люди — челюскинцы. Судно, правда, не имело собственного хода и, вмерзшее в лед, двигалось кормой вперед к Тихому океану. Вот-вот ледовые поля должны были проскочить через самое узкое место пролива. Это означало бы победу. Настроение у всех было праздничным.

— Это даже как-то неприлично — идти задом, — пошутил кто-то. — Тихий океан может обидеться и не принять.

Завхозу Могилевичу сказали:

— Зря ты убил первого медведя, вот Арктика и не выпускает нас.

Стоял такой штиль, что дым папиросы неподвижно висел в воздухе.

Надо было каким-то образом освободиться от «ледовой петли». Оставалось пройти только четверть мили. Правда, через лед.

И тут был объявлен аврал, по сравнению с которым все предыдущие могли показаться детской забавой. По крайней мере, так считали сами челюскинцы.

Капитан, глядя на сверкающие воды Тихого океана, ворчал:

— Близок локоток, да не укусишь.

На лед вышли все, включая женщин и камбузную команду. Даже двухлетняя Алла Буйко, которая за время похода научилась ходить и говорить, вышла на лед со своей лопаткой и приняла участие в общем аврале. Ее отец, Петр Буйко, так и не стал «губернатором острова»: Врангель оказался неприступным для «Челюскина».

Впрочем, один участник похода не принимал участия в аврале — это Карина Васильева. Она лежала в своей корзине из-под огурцов и могла слышать взрывы, что ее вряд ли особенно волновало.

Петр Буйко, долбя твердый, как камень, лед, зорко следил, как бы его помощница не оказалась в зоне взрыва.

На лед спускались тонны аммонала, и долбились дыры в шахматном порядке в направлении Тихого океана. Все без исключения дрались за свое освобождение, хотя в душе и понимали, что это напрасный труд. И последняя надежда. Гремели взрывы, сыпался ледяной град, а льдина даже не вздрагивала. Дыры от взрывов располагались довольно близко друг от друга, но трещин между ними не появлялось.

Во время одного взрыва вылетели два иллюминатора на судне, старый морской волк Гудин чуть не заплакал и отогнал взрывников подальше. И высказал все, что о них думает.

Пошли разговоры о том, что следовало бы вызвать на помощь ледорез «Литке», который находился в бухте Провидения. Ведь было ясно, что льдину не одолеть в одиночку. О чем думает капитан? Может, ему при виде сверкающей чешуи Тихого океана вдруг изменило чувство реального? А может, капитан не пожелал разделить славу с «Литке»?

И тут начался дрейф в обратную сторону.

5 ноября дул северный ветер, а льдина двигалась в противоположную сторону. Это казалось невероятным.

Скорость дрейфа достигала сорока метров в минуту. 6 ноября скорость достигала уже восьмидесяти трех метров в минуту. С 7-го по 9-е дули ветры разной силы и различных румбов, а дрейф сохранял неизменно норд-остовое направление.

«Челюскина» несло уже мимо берегов Аляски, в ту область Арктики, которая на карте обозначалась как «полюс неизвестности». В неумолимости движения было что-то гнетущее, хотя пока еще никто не терял надежды на выход в Тихий океан.

Во время этого сумасшедшего дрейфа льдина значительно разрушилась. Кромка чистой воды отстояла в пяти милях. Капитан полагал, что ближайший нордовый ветер разрушит льдину, как это было у Колючина.

Пока ни у кого не было предчувствия гибели. Поэтому праздник семнадцатой годовщины Октябрьской революции прошел весело. А то, что судно вытолкнуло из пролива, словно пробку, воспринималось всеми как очередное приключение. Сколько уж их было!

Только «наука» не была настроена благодушно. Хмызников и Гаккель понимали, что перед судном встала угроза вынужденной зимовки не в какой-нибудь тихой бухте, а в дрейфующих льдах. В довершение всего ударил крепкий мороз, и разводья сковало льдом. Это, наконец, подействовало на всех отрезвляюще.

В каюте Шмидта собрался командный состав. Выло устроено совещание. Следовало решить, надо ли вызывать «Литке» или ждать изменения ледовой обстановки.

Капитан был мрачен, как никогда. Он словно чувствовал себя в чем-то виноватым.

— Единственное, что могло бы разрушить льдину, — сказал ои, — это волны. А волн нет. Значит, ждать. Но когда глянешь на календарь, то скажешь: десятое ноября — ждать поздно.

О «Литке» он не сказал ни слова.

— Отчего возник дрейф? — спросил кто-то, обращаясь к «науке» Гаккелю. — Почему нас несло против ветра?

— В районе Японии сильнейший тайфун, — нехотя отозвался тот. — Тихий океан как бы переполнился, вода перетекала в Чукотское море.

И тут заговорил Хмызников. Ему показалось, что капитан топчется вокруг да около, а о главном умалчивает. А молчать тут нельзя.

— Теперь нас тащит мощное течение, — сказал Хмызников, — давно зарегистрированное наукой. У мыса Хоп течение разделяется на две ветки: одна идет к островам Геральда и Врангеля, другая направляется к мысу Барроу. Но о дальнейшем ее направлении в науке данных нет. В этом смысле дрейф «Челюскина», несомненно, мог бы дать науке ценные сведения. Это одна сторона дела. Другая сторона — на спокойную зимовку и благополучный выход изо льдов весной рассчитывать не приходится. Надеяться на то, что льдину разломает, также не следует. Если мы окажемся вовлеченными в общеполярный дрейф, положение станет катастрофическим… Через несколько лет нас, то есть то, что от нас останется, вынесет где-нибудь у берегов Гренландии, как остатки погибшей экспедиции американца Де-Лонга. На борту — женщины, дети. Единственная надежда пока на «Литке».

Наступило молчание.

— Владимир Иванович, — обратились к капитану, — сколько дней потребуется «Литке» выколоть нас из льдины?

— Не знаю, — ответил капитан, — кабы прежний был «Литке», я б знал ему цену. Прежнему — час работы. Но теперь он сам в аварийном состоянии. Если б не круглосуточная работа насосов, откачивающих воду, он бы давно утонул.

Слово взял старший механик и доложил о состоянии судна:

— Вмятины на скулах корпуса и корме. В носовой части пробоина. Много шпангоутов сломано, еще больше помято. Скручен руль. В переднем отсеке течь. В отсеке номер два по левому борту воды сто восемьдесят сантиметров. Надо срочно выкачивать весь водяной балласт, тогда судно станет легче. Однако мало-мальски серьезного сжатия льда «Челюскин» не выдержит. Он на это не рассчитан. Ему в самый раз плавать по южным морям.

Совещание закончилось. Отто Юльевич сел за телеграмму на «Литке».

После совещания все вышли на палубу. Свет из иллюминаторов падал на лед и освещал торосы. Вдали мерцал торос в виде гриба, который использовался в качестве фотоателье — там снимались на память. К «ателье» шла хорошо заметная в сумраке тропинка.

Отто Юльевич отправил капитану «Литке» Бочеку телеграмму:

«Зная о трудной работе, проводимой «Литке», имеющихся повреждениях, мы с тяжелой душой посылаем эту телеграмму, однако обстановка в данный момент более благоприятна для подхода «Литке» к нам, чем когда бы то ни было… Мы надеемся, что «Литке» сломает льдину, в которую вмерз «Челюскин», при совместной работе «Челюскина» и взрывов. В крайнем случае, если разломать не удастся, мы перебросим по льду на «Литке» большую часть людей для передачи на «Смоленск», что значительно облегчило бы нам зимовку. При необходимости «Челюскин» может дать «Литке» уголь. Просим вашего ответа. Шмидт. Воронин. 10 ноября».

_{Ледокол «Челюскин». Ленинградцы пришли проводить челюскинцев в трудный поход Северным морским путем во Владивосток. Трудящиеся датской столицы приветствуют участников похода. Плотный лед мешает продвижению «Челюскина». Команда пытается очистить пространство около носа судна. Льды крепко обступили «Челюскин» со всех сторон. Во время похода челюскинцам не раз приходилось участвовать в авралах. Летчик М. С. Бабушкин на разгрузке угля. Началось сжатие льда. Челюскинцы приступили к выгрузке всех аварийных запасов. Капитан «Челюскина» Владимир Иванович Воронин — один ил опытнейших полярных капитанов. Радисту Эрнсту Кренкелю удалось еще во время гибели «Челюскина» связаться с радиостанцией в Уэлене. Радистка Уэлена Людмила Шрадер поддерживала бесперебойную связь с лагерем Шмидта. В первые дни на льдине. Там, где раньше стоял «Челюскин», всплыли строительные материалы и топливо. Вытащенные из полыньи бревна и доски пошли на строительство барака. Продовольствие, спасенное челюскинцами, было сложено в одно место. Для того чтобы жить, приходилось все делать своими руками без обычных материалов и инструмента. Топливная бочка была приспособлена для выпечки лепешек. Одновременно с бараком построили в лагере кухню.}

Ледокол «Литке» во главе со своим умным и талантливым капитаном А. П. Бочеком закончил свое весьма нелегкое плавание — провел суда от Чукотки до Колымы, вернулся назад и, разумеется, не мог не пострадать. Он держался на плаву только благодаря беспрерывной работе всех помп, откачивающих воду. К тому же у него были повреждены винты и руль.

«Литке» вышел из бухты Провидения 12 ноября.

Задним умом все крепки. Кое-кто из команды считал, что надо было вызывать подмогу гораздо раньше, еще на подходе к Берингову проливу.

14 ноября «Литке» находился в тридцати пяти милях от «Челюскина».

Составлялись списки тех, кому зимовка совсем не обязательна. Это в первую очередь женщины, дети, плотники, часть команды. Родители Карины Васильевой и Аллы Буйко готовили санки и шили заплечные мешки, в которых можно было бы переносить своих помощниц при походе через торосы.

Доктор Никитин составил список тех, кто по состоянию здоровья не мог остаться на зимовку. В этот «черный» список попал и «наука» Гаккель.

Интеллигентный, всегда выдержанный, Яков Яковлевич пришел в бешенство.

— Что же это такое получается! — накинулся он на доктора. — От угольных авралов вы меня по состоянию здоровья не освобождали, а теперь у меня оказалось больное сердце? Этот номер не пройдет!

И он побежал к Шмидту жаловаться.

На судне происходили сборы в путь. Но сколько отъезжающие ни вглядывались в горизонт, даже намека на дым «Литке» не было видно. Отправлять по дрейфующим льдам группу в сорок человек никто не рискнул. Вариант пешего перехода отпал сам собой.

Тем временем Бабушкин готовил самолет для ледовой разведки. Колеса с амфибии были сняты, и на оси поставлены лыжи. Все свободные от вахты готовили взлетную полосу — сшибали неровности.

Бабушкин понимал, что сейчас вся надежда на него. Только с воздуха можно узнать состояние льдов и отыскать «Литке».

Через два дня аэродром был готов.

Бабушкин сказал Воронину:

— Сперва я сделаю контрольный облет, а потом уж мы полетим вместе.

Затарахтел мотор, начался взлет. Но где-то на середине полосы гул мотора изменил свой тон, раздалось чихание и стрельба, обороты упали. Лыжа зацепилась за торос и отлетела в сторону. Аэропланчик беззвучно ударился о следующий торос, и только через секунду послышался удар и звук раскалываемой сухой лучины. Шмидт побледнел и отвернулся.

Когда челюскинцы подбежали к месту падения аэроплана, Бабушкин сидел в кабине искореженной машины и, казалось, о чем-то думал.

— Жив! Ну, слава богу! — выдохнул механик Валавин.

Бабушкин медленно вылез из кабины.

— Что случилось, Михаил Сергеевич? — спросил механик.

— Техника подвела, обороты срезало на взлете, — отозвался тот и медленно пошел к «Челюскину».

Итак, надежды на помощь авиации рухнули вместе с аэропланчиком.

17 ноября «Челюскин» принял правительственную телеграмму. Зампред Совнаркома В. В. Куйбышев официально передавал «Литке» в полное распоряжение Шмидта. А через некоторое время капитан Бочек передал Шмидту следующую телеграмму:

«Приветствую распоряжение… Куйбышева. Для себя считаю честью быть в вашем распоряжении. Прошу вашего срочного согласия на немедленный вывод «Литке» из льдов. В течение нескольких часов с большими усилиями «Литке» пробирается на ост в надежде встретить открытую воду. Быстрое образование молодого льда, его торошение создали угрозу невыхода «Литке» из льдов, что приведет к неминуемой катастрофе. Горячо и искренне стремились помочь «Челюскину». Опасаемся, что сами скоро будем в положении бедствующего судна. Бочек».

Положение Шмидта было сложным. Теперь на нем лежала ответственность за два судна.

В этот же день произошло очередное совещание командного состава.

Капитан, казалось, постарел на несколько лет. Все выглядели также не слишком хорошо. Только Шмидта не покидало его обычное спокойствие и уверенность в благополучном исходе экспедиции. По крайней мере, так всем казалось.

— Что скажет Владимир Иванович? — спросил Шмидт.

Капитан медленно поднял голову. Похоже было, что он не знает, как поступить.

— «Литке» не сообщает даже, сколько у него угля.

Все понимали, что «Литке» через какое-то время окажется втянутым в общеполярный дрейф.

— Что предлагаете?

— И телеграмму Бочек составил по-умному. Если с «Литке» что-нибудь случится, то вина ляжет…

Капитан глубоко задумался.

Иван Копусов, замначальника экспедиции по хозяйственным делам, не выдержал и резко бросил:

— Чего там темнить? «Литке» надо отпустить.

— Конечно, отпустить, — подтвердил Гудин.

— Отпустить, — сказал Бабушкин.

Так был отпущен «Литке».

Теперь все окончательно поняли, что помощи ждать неоткуда. Предстоит тяжелая зимовка. Это в лучшем случае. А в худшем… Впрочем, дальше думать не следовало. Жалобы, тоска и «философствование» на зимовке непозволительны.

Шмидт прошел в свою каюту и заперся.

Он понимал, что судно обречено. Как только прекратится дрейф, начнется сжатие. Сжатие начнется, как только ледяное поле встретит непреодолимое препятствие, например, остров. Продолжая свое движение, поле начнет ломаться, льдины полезут одна на другую, возникнет вал торошения, который сомнет судно, как бумажный кораблик.

Каждую ночь Шмидта преследовал один и тот же сон — зеленое заходящее солнце, голубые с краснотцой торосы, и все это медленно проходит сквозь судно, сверкая гранями. Слышится звон раздавливаемого стекла, скрежет металла, пулеметная дробь вылетающих заклепок. Каждый раз, когда это живое, бездушное и неумолимое поле начинало спокойно крошить всё, что создано разумным человеком, Отто Юльевич просыпался. Звуки разрушения, однако, оказывались реальными — за бортом происходило очередное, пока незначительное, сжатие.

Если б кто-нибудь увидел сейчас Шмидта, которого все считали несгибаемым и железным, то не узнал бы его.

«А может, не следовало отпускать «Литке»? — думал он. — Впрочем, теперь об этом думать нечего… Где же выход? Если я проявлю хоть малейшую слабость или даже неуверенность, все может очень плохо закончиться. И нас тогда погубит не стихия — мы погубим себя сами. Сперва возникнет уныние, тоска, потом склока и, наконец, паника… Страшны не стихия, не авралы, а ржа, которая может разъесть нас изнутри. Потерять веру в себя — все потерять».

В дверь каюты постучались.

Шмидт мгновенно как бы сменил маску, и дверь раскрыл уже сильный, спокойный человек с ясными и даже несколько насмешливыми глазами.

— Проходите, садитесь, — сказал Шмидт, улыбаясь.

Это был замначальника экспедиции Иван Копусов. Он осмотрелся и пробормотал:

— Иней в углах… Неудачная у вас каюта.

— Уголь надо экономить.

Шмидт поглядел на своего зама вопросительно, прекрасно понимая, что тот без дела не явится.

— У нас на судне много грузов, — начал Копусов издалека. — В одном месте одно, в другом — другое, все перепуталось.

Шмидт, который умел сразу схватить суть дела, сказал:

— Вы хотите, чтоб я дал официальное распоряжение о подготовке к эвакуации на случай гибели судна?

— Совершенно верно.

— Считайте, что вы его получили. Итак, выработайте план эвакуации грузов и выхода людей на лед. Отработайте аварийную сигнализацию и разбейте всех по бригадам, учитывая, разумеется, физическое состояние людей. План ваш будет одобрен. Но аврала объявлять не будем.

— Почему?

— Необходимую сортировку грузов следует сделать без шума. Все-таки на судне разные люди.

— Хорошо бы устроить… ну, как бы репетицию оставления судна. Во время такой репетиции сами собой всплывут отдельные, имеющие пока у нас место недостатки. А чтоб устранить недостатки, их надо выявить.

Шмидт улыбнулся.

— Репетиции будут, — пообещал он. — И еще. Попрошу сюда Михаила Сергеевича.

— Я, примерно, догадываюсь, зачем меня вызвали, — сказал Бабушкин. — Мы уже приступили к поискам аэродромов.

— Да, — кивнул Шмидт, — насколько бы. мы чувствовали себя спокойнее, если б не было здесь женщин, детей и тех, кто к зимовке не готов. На борту следует остаться только научному составу и части экипажа. Расскажите, как же вы ищете аэродромы?

— Лед Чукотского моря, к сожалению, совсем не похож на льды других полярных морей. Малейшая перемена погоды, и вместо гладких полей — груды торосов. Во всяком случае, итальянцам экспедиции Нобиле было проще: в Баренцевом море льды спокойнее. Ну, а чтоб представить себе удовольствие ходить на лыжах, надо знать, что такое торосы. Впрочем, без лыж и совсем провалишься. Мы вчера нашли прекрасное замерзшее гладкое разводье…

— И прекрасно.

— Но сегодня его уже все разломало.

— Самолеты — это, пожалуй, единственное, на что мы можем сейчас надеяться, — сказал Шмидт. — Может быть, удастся прилететь к нам товарищу Ляпидевскому, который сейчас в Провидении.

— Трудновато будет ему. Техника ненадежная, моторы водяного охлаждения, с водой всегда сложности. И светлого времени в обрез. Садиться в темноте невозможно. Да и в светлое время это не просто. А температура все падает и падает. Европейцы, к примеру, при двадцати градусах уже не летали.

— Значит, на авиацию надежды нет?

— Только на нее и есть надежда, — возразил Бабушкин. — А мы сейчас же мобилизуем кадровых лыжников, проведем инструктаж и двинемся на поиски аэродромов. Разрешите идти?

РУКОВОДСТВО «Челюскина» объявило о переходе всего экспедиционного состава на зимовочное положение. Впрочем, зимовочное положение и объявлять даже не следовало. Для этого достаточно было поглядеть на стены собственной каюты, покрытые инеем, или выйти на палубу, которую не успевали чистить от снежных завалов. Снасти покрылись инеем, ступени трапов обледенели.

В зимовке самое страшное не холода, не дикие звери, которые скребутся о борт корабля, а вынужденное безделье, когда остается время на тоску и воспоминания о прекрасной жизни на материке, где солнце не обжигает холодом. Впрочем, солнца уже не было. Наступила полярная ночь. И только в полдень на горизонте возникали оранжево-красные полотнища.

И вот когда большинство челюскинцев занималось в самых разных кружках, чтоб не было времени на тоску и «философию» (изучали немецкий и английский языки, плотники ликвидировали безграмотность, женщины из полученных к Седьмому ноября отрезов шили себе платья, мужчины разыскивали аэродромы), в трюмах кипела невидимая работа: шла подготовка к эвакуации.

Но была некоторая группа товарищей, которая к дрейфу и зимовке отнеслась с плохо скрываемой радостью, это «наука». «Наука» словно не чувствовала холода и пурги, не обращала внимания на хруст покрывавшихся льдом телогреек. Ежедневно и ежечасно велось картирование ледяного покрова, составлялись карты рельефа морского дна, фиксировалась подвижка льдов, велись астрономические и магнитные наблюдения, брались пробы воды с разных глубин, изучалась погода, проводились гидробиологические и зоогеографические исследования. Одним словом, изучался Северный морской путь.

Жизнь на судне проходила спокойно и размеренно, если не считать одного случая, когда поссорились матрос с уборщицей. Старые полярники, зная, чем грозит зимовке любая склока, немедленно устроили товарищеский суд. На суд явился и Отто Юльевич. Он сердито поглядел на поссорившихся товарищей и отвернулся. Сердитость человека, который никогда ни на кого не повысил голоса даже в самую трудную минуту, подействовала на «врагов» отрезвляюще. Шмидт хранил молчание до конца суда. Он, конечно, понимал, что ссора не стоит и выеденного яйца. Но на зимовке мало-мальский скандал может повести к весьма серьезным неприятностям. Опыт освоения Севера не раз напоминал об этом. Например, в американской экспедиции Грили, закончившейся трагически, люди крали друг у друга продукты, и начальник вынужден был одного товарища пристрелить. Склока привела к тому, что закончилась трагически и экспедиция Брусилова на «Святой Анне»: там экипаж разделился на две враждующие группы.

Обо всем этом печальном опыте было рассказано матросу и уборщице.

Председатель суда, старый и разумный плотник Шуша, сказал:

— Никто не будет разбирать, кто прав, кто виноват. Виноваты оба, так как вышел скандал. За каждый скандал будем сурово наказывать. Ну, бывает, тебе что-то действует на нервы или что-то не нравится — иди и коли лед для воды. Иди и ищи аэродром. Держи себя достойно. И не унывай. Только таким путем мы выстоим. Иначе — гибель для всех.

Так был загашен едва заметный огонек ссоры.

Все дальнейшие испытания коллектива на прочность показали, что без умения сдерживать свои страсти и недовольство, без умения простить товарищу какой-то недостаток наступила бы гибель экспедиции.

14 ФЕВРАЛЯ пилот трансавиации Михаил Васильевич Водопьянов был в Харькове и услышал от двух проходивших мимо незнакомых ему людей, что «Челюскин» утонул. Разговор шел на украинском языке, и Водопьянов решил, что чего-то недопонял.

«Как же мог утонуть такой корабль? — подумал он и заспешил к газетному киоску. — А что же с людьми?»

Он приобрел газету и на мгновение представил полярную ночь, мороз, пургу. Ему сделалось не по себе.

Ошибки не было — «Челюскин» и в самом деле утонул.

Михаил Васильевич вспомнил недавний разговор со Слепневым.

Выполнив обратный рейс в Москву, он тотчас же двинулся к начальнику трансавиации с просьбой направить его на выручку челюскинцев.

Начальник трансавиации — стройный и спортивный мужчина в летной форме — показал на кресло, а сам стал прохаживаться по кабинету взад-вперед. Прямо в кабинете с потолка свешивались гимнастические кольца.

Начальник снял китель, спрятал его в шкаф, потом подпрыгнул и повис на кольцах.

— Я в курсе дела, — сказал он, — знаю цель твоего визита.

Михаил Васильевич промолчал: чего ж тут говорить, если начальство «в курсе».

— Самолет хорошо подготовлен? — спросил начальник и ловко подтянулся.

— Хорошо. А рейсы с матрицами газеты «Правда» показали, что даже отлично. Трубопроводы систем не замерзают, в кабине тоже не очень мерзнешь.

— Хорошо.

Начальник сделал гимнастический уголок.

Водопьянов подумал: «Ну, все в порядке».

А еще он подумал, что надо, пожалуй, и себе устроить гимнастические кольца: авиатор всегда должен быть в форме.

— И ты хотел бы участвовать в спасении челюскинцев? — спросил начальник и стал раскачиваться.

— Затем и пришел.

— Но это решаю не я, а правительственная комиссия.

— Ведь к челюскинцам иначе не доберешься, кроме как на ероплане. При чем тут комиссия? Дайте приказ — и я его выполню.

— Сколько человек на льдине?

Начальник сделал соскок и подошел к Водопьянову.

— Сто четыре.

— А будет сто шесть. И самолет сломаешь, и сам покалечишься. Тогда и тебя придется спасать. Если, конечно, при посадке на торосы не угробишься. А я пойду под суд за легкомыслие.

— Не сто шесть, а сто пять! — огрызнулся Водопьянов. — Я полечу на лед без механика.

— До свидания, товарищ Водопьянов. Вам позвонят и дадут задание на вылет. Куда надо. Советую вам и впредь соразмерять свои желания и силы.

Водопьянов вышел из кабинета.

«Черт знает что! — мысленно ворчал он. — Мой самолет переоборудован. Приемник воздушного давления не замерзает в полете, приборы почти не отказывают… А полетят другие на неподготовленных машинах. Ну так что же с того, что полеты на Чукотку были неудачны. Надо же кому-то лететь!»

На другой день он получил задание: в Каспийском море унесло на льдине охотников за тюленями и лошадей, надо спасать.

«Ну что ж, — подумал Водопьянов. — Надо и этих спасать. А как же лошадей вывозить?»

Думая о лошадях, Водопьянов вспомнил свое крестьянское детство, ночное, лошадей.

«Надо, надо спасать лошадок», — сказал он себе.

Почти одновременно с заданием полета на Каспий пришла бумага из газеты «Правда». Просили позвонить.

— Зайдите в газету, — сказали ему, — вас премировали.

— За что?

— За матричные рейсы. Вы сделали полезное и нужное дело. Газеты благодаря вам выходили одновременно в Москве и Ленинграде.

— Странно. Я просто выполнял задание. Зайду, конечно.

В редакции, уже получив премию, Водопьянов разговорился с журналистами и сказал, между прочим, что хотел бы лететь на льдину, да начальство не позволяет: считает, что большой риск.

— А ну-ка, Миша, диктуй письмо в правительственную комиссию, — сказал ему бойкий и шустрый, как большинство газетчиков, журналист. — Только укажи, что ты есть ударник «Правды». Ведь ты есть ударник? Вот и премию получил за ударный труд. Ведь ударник?

— Ударник, — неуверенно произнес пилот и смутился: он чувствовал себя самозванцем.

Рядом с ним, громадным и широкоплечим, все газетчики казались представителями какой-то другой, более мелкой породы.

Появилась маленькая и изящная стенографистка и записала продиктованное Михаилом Васильевичем.

— «Самолет мой готов для полетов на Север, могу вылететь в любую минуту», — закончил он свое послание. — А что такое — правительственная комиссия? — спросил он. — Я ведь не в курсе дела. Только что из рейса.

— Ну как же! На следующий день после гибели судна была создана комиссия для оказания помощи челюскинцам. Возглавляет ее зампредседателя Совнаркома СССР сам товарищ Валериан Владимирович Куйбышев.

— Ого! Неужели?

— Мобилизованы все виды транспорта. На Чукотке мобилизовали около тысячи собак. Готовятся самолеты, аэросани, дирижабли, «Красин» ремонтируется ударными темпами и пойдет на Чукотку через Атлантику и Панамский канал.

— Понятно, — сказал Водопьянов, выслушав маленького кудрявого журналиста. — И все-таки я думаю, что дирижабли, аэросани и даже «Красин» — это не серьезно. Расходы большие, а толку — нуль. Через торосы на санях не пройдешь. Дирижабли еще надо доставить на место, собрать, надуть да еще и ждать безветренной погоды. А на Чукотке ветры никогда не утихают. А где он, то есть дирижабль, будет отстаиваться? Его ведь в сарай не запихнешь. Только еропланы могут быть использованы в этом деле.

— Между прочим, Миша, — кудрявый журналист поглядел на Водопьянова насмешливым взглядом, — каждый хвалит свой транспорт и ругает все прочие, приводя вполне разумные доводы в свою пользу. Не ругают только собак. Лающий транспорт, пожалуй, и в самом деле самый надежный.

— Ладно. Молчу. Словами можно доказать все, что угодно, вы правы. А надо делами. До свидания, товарищи! Надо отоспаться перед полетом на Каспий. Задание. Там тоже люди. И лошади. Эх, лошадки, лошадки!

В два часа ночи его подняли с постели телефонным звонком.

— Завтра в десять утра товарищ Куйбышев вызывает вас в Совнарком, — сказали ему.

— Утром я в наряде на Каспий, — пробормотал Водопьянов, просыпаясь окончательно.

— Нам это известно. Туда полетят другие летчики. Не забудьте, ровно в десять в Кремль.

— Есть! — ответил Михаил Васильевич. И уже до утра не мог уснуть.

А ВОТ ЧТО удалось спасти челюскинцам: 60 ящиков мясных консервов, 50 ящиков галет (по 80 пачек в 400 г), два ящика сыру (по 30 головок), 19 ящиков масла (по 20 кг), три шестипудовых бочки топленого масла, 12 мешков сушеного картофеля, три мешка рису, три мешка сухарей, три ящика конфет, пол-ящика какао, мешок сушеной моркови, мешок муки, два ящика прессованного чая, два мешка сахару, три свиные туши.

Из вещей спасли: малицы и спальные мешки на всех, 12 кожаных тужурок, семь пар кожаных брюк, 33 пары унтов (выдавались по состоянию здоровья), 23 пары меховых чулок, меховые рубашки и брюки — для слабых, 50 матрацев, 67 подушек, 70 одеял. Из посуды — один котел из камбуза, множество вилок. 10 примусов (с иголками). Нитки, иголки, 12 ящиков патронов, 5 охотничьих ружей, 7 револьверов, 3 топора, один напильник, один коловорот, одна пила, один лом. Весь инструмент — лопаты, ломы, пешни — когда наклонилась льдина, соскользнули в воду.

Книги: А. С. Пушкин 3-й том, поэмы; К. Гамсун «Пан»; М. А. Шолохов «Тихий Дон» 3-й том; Г. Лонгфелло «Песня о Гайавате»; А. Ф. Писемский «Люди сороковых годов».

Много это или мало? А вот ответить на этот вопрос невозможно: все зависит от того, сколько придется ждать помощи.

К утру была установлена более высокая радиомачта, удалось связаться с Уэленом и узнать последние новости.

ВОЕНЛЕТ Каманин готовился у себя дома к командирской учебе, когда явился дежурный красноармеец из штаба и сообщил:

— Товарищ Каманин, вас требует командир эскадрильи.

«Может, японские самураи начали хулиганить на границе? — подумал Каманин, натягивая сапоги. — Впрочем, судя по газетам, на границе пока тихо… А вдруг на спасение челюскинцев?»

Каманин слышал, что в подразделение поступил приказ о выделении экипажей для полета на льдину.

«Конечно, нам, военлетам, и сласать бы. Мы можем снять со своих самолетов плоскости, загрузить их на корабль, корабль доставит нас до кромки льдов, а там и до лагеря Шмидта рукой подать. Мы, дальневосточники, ближе всех к Чукотке. Не считая, конечно, товарища Ляпидевского. Да нет, меня не пошлют, — подумал Каманин, одергивая перед зеркалом гимнастерку. — У меня и биографии нет никакой. Девятилетка, летное училище, служба в Особой Дальневосточной армии, вот и все. Пожалуй, пошлют какого-нибудь заслуженного, более опытного и зрелого товарища… Ну, а если и меня пошлют, то и я не подкачаю, выполню любое задание».

_{Отто Юльевич Шмидт — начальник экспедиции. На треножнике из весел подвешен самодельный котел. Рядом с кухней была устроена умывальная комната. В первые дни жизни на льдине собралось бюро партийной ячейки и актив. (Рис. Ф. Решетникова). На льдине выпускали стенную газету «Не сдадимся!». Несмотря на тяжелую жизнь на льдине, челюскинцы не унывали. В редкие свободные минуты играли в футбол и в «лунки». Трещина прошла к лагерю Шмидта. Широкое разводье разделило лагерь.} ^{На льдине в лагере продолжались научные работы.} _{Научные сотрудники геодезист-картограф Я. Гаккель, гидробиолог П. Ширшов, гидрограф П. Хмызников. Двухгодовалая Алла Буйко и шестимесячная Карина Васильева с мамой. Каждый челюскинец имел по меховому спальному мешку и малице из оленьего или собачьего меха. Здесь будет аэродром. Герой Советского Союза, кавалер Золотой Звезды № 1 Анатолий Васильевич Ляпидевский. Первым в лагерь Шмидта прилетел А. Б. Ляпидевский. Поселок Уэлен, куда были доставлены со льдины женщины и дети.}

Каманин подумал о своем командире эскадрильи.

«Вот это человек! Его, наверное, и пошлют, — вспоминая своего командира Ивана Ивановича Карклина, Каманин испытал нечто похожее на нежность. — В каждом из нас есть как бы его отражение».

Размышляя на тему «у меня нет биографии», Каманин был не прав и, что называется, совсем уж перескромничал. Прекрасная у него была биография в двадцать четыре года.

С шестнадцати лет он поступил в летную школу. В девятнадцать был военлетом. А жизнь военного летчика требует постоянного мужества. Мужество он определил для себя так: выполнять то, что положено, до конца и без ошибок несмотря ни на какие помехи.

Входя в штаб, где, кроме командира эскадрильи Карклина и других военлетов, находился и инженер эскадрильи, он доложил о своем прибытии.

Иван Иванович огласил приказ. Каманин с трудом сохранил наружное спокойствие, стараясь не показать охватившего его ликования.

«И радости и горести надо воспринимать со спокойствием», — сказал он себе.

— Кого думаешь взять с собой? — спросил Карклии.

Каманин, памятуя слова командира: «Хоть секунду, а подумай!» — вздохнул, собрался с мыслями и ответил:

— Военлетов Демирова и Бастанжиева.

— Правильно.

Поглядев на инженера, Карклин сказал:

— Итак, самолеты немедленно разобрать, погрузить на платформы. Времени на сборы у вас немного, — последнее относилось уже и к Каманину. — Всего два часа. Вопросы есть?

Во время загрузки разобранных самолетов на платформу — стояла ночь — Карклин сказал Каманину:

— К твоей группе будет прикомандирован и гражданский летчик.

— Это еще зачем?

— По фамилии Молоков.

— Как? Неужели сам Молоков? — изумился Каманин.

— Он самый. Твои инструктора в школе учились у его учеников… Тебе, конечно, неловко будет им командовать.

— Конечно, неловко. Как же себя вести?

— Сам продумай линию поведения, время есть. Главное, имей в виду — у него громадный опыт работы на Севере. Попроси поделиться своими соображениями, спрашивай совета, не стесняйся. Но, конечно, помни, что командиром назначили тебя, самолеты военные. И гражданские летчики подчиняются тебе.

— Я, пожалуй, буду обращаться к Молокову не как командир к подчиненному, а как партийный товарищ к партийному.

— Пожалуй, ты прав. В конце концов, у вас общее дело, и ваша задача — вывезти челюскинцев.

Карклин вздохнул и продолжал:

— Нельзя забывать, что у стариков есть чему поучиться, сам будешь стариком, поймешь это.

— У нас, Иван Иванович, — Каманин впервые назвал своего командира по имени-отчеству, — конфликтов как будто не было. И с Молоковым не будет, хотя мы и относимся к разным поколениям. Дело-то ведь и в самом деле общее.

Карклин улыбнулся.

— Это я так, упреждаю. Веду, так сказать, упредительный огонь. Тебе, я вижу, и так все ясно. Вот, кажется, загрузка и швартовка подходят к концу. Пойдем-ка поглядим, как загрузили и закрепили. Проконтролируем и — с богом. Глянь, как хорошо смотрятся еропланы без пулеметов. Когда же это ероплан превратится в орудие познания природы и спасения человека, а пулеметы осядут в музеях?

— Как только нас оставят в покое.

Уже на борту парохода «Смоленск», дожидаясь, когда подвезут разобранные самолеты, Каманин еще раз поглядел на летные карты со штриховкой и пометками «не исследов.» и подумал, что перелет будет не простым.

Во время швартовки и крепления разобранных самолетов на палубе он не выдержал и крикнул матросам, которые помогали механикам:

— Товарищи! Поаккуратнее! Ведь они деревянные. Дерево и полотно, и всё.

Один из матросов спросил:

— Это на таких аэропланах вы полетите через горные хребты?

— Полетим, — скромно ответил Каманин.

— Вас ветром снесет, как мотыльков.

— Ну, это мы еще посмотрим, — отозвался Каманин.

Во Владивостоке группа пополнилась прибывшими сюда пилотами: военным летчиком Пивенштейном и гражданским — Фарихом.

Итак, стало шесть летчиков при пяти самолетах. Каманин решительно не знал, как тут выйти из положения. И о чем только думали там, наверху?

Он поглядывал на летчика Фариха, в прошлом механика самого Слепнева, — рослого, бородатого, в щеголеватой заграничной куртке с меховым воротником и думал: «Ну как делить самолеты?»

Однажды Фарих, обращаясь к военным летчикам, неожиданно сказал:

— Откуда вам знать Север? Разве что по газетам. Неужели вы рассчитываете научиться всему в процессе полета?

Каманин почувствовал себя задетым за живое.

В словах Фариха был намек на то, что руководство группой предоставлено человеку неопытному, солдафону.

Он поглядел на рослого Фариха снизу вверх и, еле сдерживая закипающую злость, нарочито тихо сказал:

— Правительство назначило меня командиром. И я буду вести отряд до конца. А незнакомых путей бояться не нам, красным военлетам.

Каманину приходилось впервые плавать по морю, и многое казалось ему необычным.

Он долго не мог привыкнуть, что ремень с кобурой раскачивается, как маятник, а сапоги ездят по каюте то к двери, то к иллюминатору. Но потом считал это естественным и даже забавным.

Он решил, что надо проводить ежедневную учебу, и каждый день собирал летчиков и читал им вслух книги об Арктике. Попытки заставить Молокова рассказать о работе пилота на Севере были неудачны. Василий Сергеевич отвечал только на поставленные вопросы и оправдывался:

— Я лекций читать не умею. Там на месте, в Арктике, все увидите.

Большую часть времени он проводил со своим аэропланом, бортовой номер которого «2» был написан голубой краской.

Машине подходил срок капитального ремонта, и потому Молоков и его механик Петя Пилютов на всякий случай проверили мотор, промыли фильтры, просмотрели и смазали троса управления, залепили дырки в обшивке, возникшие при загрузке, металлические части смазали тавотом.

— Металл тут от одного воздуха коррозирует, — пояснил Молоков.

Спокойный и добросовестный Молоков подружился со своим механиком. Впрочем, дело всегда сближает людей. И лететь-то ведь на одном самолете и, если что, так и падать вместе…

Капитан Воронин ввел на льдине такой же порядок, как и на судне. Также через четыре часа отбивались склянки, также шла «непрерывка». Те части замерзшей майны, где когда-то был «Челюскин», окрестили в соответствии с расположением носа, кормы и надстроек.

Иногда капитан подходил к майне и задумчиво глядел на нее. Перед ним возникал как бы призрак судна, знакомого ему до каждой детали судового набора, до каждой заклепки.

Чтоб не чувствовать своей неприкаянности — ну как это капитан может существовать без корабля? — Владимир Иванович «переквалифицировался» в разведчика аэропланов. Но после двадцать седьмого полета Ляпидевского в сторону льдины, у него снова пошатнулась вера в авиацию. А ведь в марте морозы будут градусов в сорок, не меньше. В такую погоду не летал, пожалуй, никто.

Воронин прошелся по лагерю, заглянул в палатки матросов и кочегаров, потом все-таки встал на лыжи и двинулся на поиски очередного аэродрома. Больше ему ничего не оставалось делать.

Было 5 марта.

В палатке матросов появился белый, как привидение, дневальный Миша Филиппов, один из участников спасения Нобиле, и присел у камелька, дабы растопить его и вскипятить чай.

Он четыре часа бродил вокруг лагеря с винтовкой, прислушиваясь ко всем звукам, которые издавало море и льды.

— Жарко? Да, Миша? — спросили его с фальшивым сочувствием.

— Ташкент! — огрызнулся Миша.

— Каково давление?

— Сорок градусов и легкий бодрящий норд-ост.

— Сегодня не прилетят. Можно еще поспать. Да и вообще не прилетят.

И тут в палатку просунул голову радист Серафим Иванов и сказал:

— Которые тут за лошадей? Подъем! Отлетающие готовы. Ляпидевский в воздухе.

— Небось опять пробежимся, а самолета не будет. Сколько уж так, впустую гоняем?

— А вдруг долетит! Уже полчаса в воздухе. Если моторы не откажут, долетит.

И на аэродром потянулись люди: те, кто отъезжал, и все, кто еще не утратил веры в авиацию.

У сигнальной вышки взметнулся в небо столб сигнального дыма — это жгли в бочке тряпье, политое нефтью.

На пути отъезжающих возникло разводье, окруженное паром. Попробовали его обойти, но оно уходило в бесконечность.

И тут показался самолет.

И все забыли и о морозе и о полынье. Раздалось единодушное «Ура!», «Мы найдены, мы открыты!», «Слава русской авиации!».

Многие целовались, а кое-кто даже всплакнул от избытка чувств и любви к отечественной авиации.

Машинист Петя Петров устремился вперед через разводье и едва не утонул.

Когда его вытащили, он покрылся ледяным панцирем, но даже не обратил на это внимания.

— Надо делать ледяной мост! — крикнул капитан.

А из лагеря, с сигнальной вышки, в бинокль, была замечена трещина, и дежурный штурман немедленно отправил туда шлюпку-ледянку, мобилизовав всех свободных.

Эту шлюпку-ледянку доставили к трещине за двадцать пять минут.

Самолет прошелся над полосой, ушел на второй круг и, снова зайдя на посадку, аккуратно приземлился, что вызвало новую бурю восторгов.

Ляпидевский с типичным «летным» лицом, обмороженным и настеганным ветрами, показался челюскинцам солидным, пожилым мужчиной с седыми усами.

Из самолета спешно выгружали ломы, кирки, пешни, аккумуляторы для радиостанции и оленьи туши.

Пассажирки, одетые в неуклюжие малицы, были неспособны к самостоятельному движению, и их загружали в самолет, как кули.

— Ух, какие же вы все толстые! — сказал Ляпидевский.

Женщины запротестовали, объясняя разом, что они вовсе не толстые, а просто на них много одежды.

Самолет произвел взлет.

Ляпидевский подумал: «Странно, ведь в момент посадки я совсем забыл о собственном существовании. Меня как будто и не было. И я совсем не думал о торосах и о том, что полоса коротка. И пробег у меня получился немногим более трехсот метров. Впрочем, видимо, только в те моменты, когда мы полностью забываем себя, мы и делаем настоящее».

Ляпидевский был доволен, как произвел посадку и потом взлет.

«Этот полет, пожалуй, итог всех моих полетов», — подумал он.

«Полярное море, лагерь Шмидта. Сегодня, 5 марта, большая радость для лагеря челюскинцев и вместе с тем праздник советской авиации. Самолет АНТ-4 под руководством летчика Ляпидевского… благополучно доставил в Уэлен всех бывших на «Челюскине» женщин и детей. Самолет взял направление надо льдом и с поразительной уверенностью вышел прямо на аэродром. Посадка и подъем проделаны удивительно точно и с пробегом всего в 300 метров. Успех полета тов. Ляпидевского тем значительнее, что стоит почти 40-градусный мороз. Между лагерем и аэродромом образовалась большая полынья, так что для переправы пришлось три километра тащить из лагеря шлюпку через лед. Удачное начало спасательных операций еще более подняло дух челюскинцев, уверенных во внимании и заботе правительства и всей страны. Глубоко благодарны. Начальник экспедиции Шмидт».

…Уже в Уэлене Ляпидевский сказал бортмеханику Гуковскому:

— Этак мы всех и вывезем. Надо ли сюда направлять другие самолеты? Как ты думаешь?'

— Конечно, вывезем. Но только при одном условии.

— Каком?

— Если моторы не откажут. И вот опять задуло.

— Это хорошо, что базу спасения перевели в Ванкарем, — сказал Ляпидевский. — Там всегда и погода лучше, и к лагерю ближе.

— Скорее бы утихало, и — в Ванкарем.

За окном мело. Ветер швырял в окошко пригоршни снега. Стекла наверняка бы выдавило, если б на них не нарос лед толщиной в два дюйма.

Утихло только 14 марта.

14 марта подготовились к вылету. Загрузили бочку с бензином, под плоскости навесили баллоны со сжатым воздухом и запасные лыжи.

И ушел самолет в марево морозного полдня в сторону мыса Сердце-Камень.

И исчез.

Снова задуло.

Безмолвный эфир был наполнен морзянками радистов.

«Тов. Ляпидевский вылетел 14 в 2 часа 34 мин. по моск. вр. из Уэлена в Ванкарем, но в Ванкарем не прибыл. Как сообщает тов. Петров, видимо, у тов. Ляпидевского произошла вынужденная посадка в районе мыса Сердце-Камень. Меры к розыску самолета приняты. Посланы нарты…»

«14 марта в 3 часа дня по моск. вр. тов. Ляпидевский, не долетев 30 км до мыса Сердце-Камень, повернул в тундру. 15 марта в 00 час. 10 мин. выехали на нартах на поиски Ляпидевского…»

Из американских газет:

«Гибель русского полярного героя Ляпидевского… Пропал во льдах во время второго полета…»

ГРУППА Каманина находилась еще в море, когда поступило сообщение о том, что пилот Ляпидевский вывез всех женщин и детей на материк.

Кто-то высказался:

— Эдак он всех и вывезет, и мы явимся к шапочному разбору.

— У нас есть приказ, — сказал Каманин. — Может быть, и мы на что-нибудь сгодимся.

Военлеты стали расспрашивать Молокова, каков Ляпидевский. Но Василий Сергеевич только и сказал:

— Грамотный, думающий. Летал на дальневосточных трассах и все без летных происшествий.

В пути стало известно и о том, что Ляпидевский исчез.

— По-видимому, он произвел вынужденную посадку, — предположил Каманин, — из-за отказа матчасти.

— Хорошо, если так, — невесело улыбнулся Фарих. — Впрочем, и сидеть в тундре — тоже удовольствие ниже среднего. Сейчас самые сильные морозы. В тундре можно и остаться сидеть… вечно.

Каманин задумался.

«Чтобы летать, надо, пожалуй, очень верить в свою судьбу, — подумал он. — Вера в себя, видимо, и лежит в основе всех мужественных поступков».

Он вспомнил события сравнительно недавней гибели экспедиции Нобиле. И подумал об итальянских летчиках, которые не осмелились лететь спасать своих соотечественников: отсиживались на Шпицбергене, а погибли в Европе, на обратном пути.

Пароход «Смоленск» сумел пробиться только до мыса Олюторского, далее простирались бесконечные ледовые поля.

Разобранные самолеты доставили на берег по льду.

Во время совещания и выбора маршрута в кают-компании «Смоленска» возникло некоторое разногласие. Ну, а в армии спор и дисциплина — вещи взаимно исключающие и потому недопустимые. Каманин наметил маршрут по прямой через Анадырский залив. Разумеется, полет через море на самолете с одним мотором — дело рискованное. Но когда дело касается спасения людей, никто не заостряет внимания на собственной безопасности.

Фарих считал этот маршрут не рискованным — полет через горы тоже небезопасен, — а бессмысленным.

— Я не намерен лететь через залив, — сказал он, — его можно обойти. И вообще, что за нужда ходить строем? Мы — не дети. Этак мы в тумане и посшибаем друг друга. Вы летите, как вам угодно, а я полечу, как сам знаю. И потом поглядим, кто из нас раньше будет на льдине. Могу заключить пари, что доберусь безо всяких происшествий первым.

Прекрасный опытный летчик, мужественный человек «джеклондоновского» склада, Фарих сделал одну непростительную ошибку: он не учел того, что имеет дело с военными людьми. Он не сообразил, что перед ним не Слепнев, не Водопьянов, не Галышев.

Он поглядел на Молокова, как бы ища поддержки. Но Василий Сергеевич не посчитал нужным участвовать в споре: он полагал, что любой маршрут одинаково хорош и в любую минуту могут произойти какие-то изменения. Чего ж тут спорить?

Каманин же рассердился окончательно.

— Итак, вы отказываетесь идти в строю, товарищ Фарих? — спросил он тихим голосом, не предвещающим ничего хорошего.

— Я думаю, что это ни к чему.

До Фариха, по-видимому, все еще не доходило, что он имеет дело с военными.

— Я не уверен в том, что вы понимаете, что такое дисциплина, и поэтому отстраняю вас от полета, — сказал Каманин.

Фарих не ожидал такого поворота и растерялся.

— Сообщите об этом правительству, — сказал он, — оно решит, кому лететь и у кого больше опыта работы в Арктике.

— Сообщайте сами, если вам угодно. Я отвечаю за свои поступки.

Самолет Фариха передали пилоту Бастанжиеву.

Самолет «Р-5», на котором следовало лететь в лагерь Шмидта, был двухместным разведчиком конструкции Поликарпова с деревянным силовым набором, то есть скелетом и перкалевой обшивкой.

Молоков и Пилютов загрузили в свой самолет запасной воздушный винт, запасную лыжу, паяльные лампы, примус, канистры с бензином, спальные мешки и многое другое. Кое-кто из военных посчитал все это лишним.

— Не слишком ли перегружена машина? — спросил Каманин у Молокова.

— Есть малость. Но тут, на Севере, надеяться можно только на себя. Но всей трассе не будет ни заправки, ни мастерских.

За день до вылета Молоков произвел контрольный облет своей «голубой двойки» и остался весьма доволен ее поведением в воздухе. Самолеты ведь, как и люди, все разные. И это совсем не важно, что они одной конструкции и с одного завода.

Есть машины «дубоватые», непослушные, тяжелые в управлении, а есть «летучие», которые отзываются на каждое твое движение.

«Голубая двойка» оказалась хотя и самой старой в группе, но вполне хорошей и удачной машиной.

«Ну, старуха, — сказал ей Василий Сергеевич, — не ожидал от тебя такой прыти. Молодец! Вот мы с тобой по-стариковски и поработаем на благо Отечества».

Он даже похлопал машину по фюзеляжу, как лошадь.

ЗАПАДНЫЙ мир жаждал сенсаций. Запад жил в предвкушении неслыханной арктической трагедии. Беды челюскинцев для многих западноевропейцев и американцев были не более чем газетные новости и приятное развлечение. О челюскинцах распространялись самые невероятные слухи, опять же в угоду читателям газет.

На Западе не могли даже представить, что на льдине возможна жизнь.

Сами челюскинцы, пожалуй, не воспринимали свою жизнь столь трагически. Первым, конечно, всегда трудно, но первые не всегда располагают временем задуматься над этим.

Конечно, каждый человек переносил холод и неудобства сообразно своему характеру, однако никто не мог даже подумать, что его оставят в беде. Каждый понимал, что за ним стоит великая страна, которая сделает все возможное для его спасения, и это удесятеряло силы.

На спасение челюскинцев двигались лучшие из лучших, те, кому наш великий народ доверил великое и благородное дело — спасение. А что у нас на Руси всегда почиталось и почитается высшей доблестью и добродетелью? Положи живот свой за други своя.

САМЫЙ далекий и потому самый трудный путь предстоял группе гражданских летчиков: Галышеву, Водопьянову, Доронину. Они начинали маршрут в Хабаровске и вынуждены были лететь 5000 километров по незнакомой трассе, пользуясь весьма сомнительными картами.

Галышев и Доронин ждали Водопьянова в Хабаровске.

Когда Водопьянов прибыл в Хабаровск на поезде со своей разобранной матчастью, начался снежный буран. Дуло три дня подряд. Но это никак не отразилось ни на качестве, ни на темпах работы техсостава. Авиатехники Тютин и Безымянный и моторист Черненко не отходили от машины двадцать семь часов, инженер Петров — тридцать три. Самолеты были подготовлены на «отлично» и на всякий случай облетаны.

Маршрут полета выглядел так: Хабаровск — Николаевск-на-Амуре — Охотск — Нагаево (Магадан) — Гижига — Анадырь — Ванкарем — лагерь Шмидта.

Вылетели при хорошей погоде 17 марта.

Нет ничего хуже, чем идти в строю, когда машины разнотипны: самолет Водопьянова «11-5» отечественного производства имел большую скорость, чем «юнкерсы» Галышева и Доронина. Поэтому Михаилу Васильевичу приходилось то сбрасывать газ, то уходить на высоту, то совершать круги — словом, выделывать совершенно ненужные эволюции в воздухе.

Отошли километров на двести от Хабаровска, начала портиться погода. Пошел снег, видимость резко ухудшилась, впереди идущие самолеты поминутно заволакивало дымкой. Пришлось сблизиться, чтобы не потерять друг друга, но такой полет увеличивал опасность столкновения.

Вошли в туман.

Водопьянов потерял своих товарищей.

«Ерунда получается, — подумал он. — Пойду в Николаевск один».

И вдруг перед ним в дымке мелькнул самолет Ивана Доронина, столкновение казалось неминуемым. Водопьянов взял ручку на себя и вошел в облачность.

«Ну, дела!» — подумал он, чувствуя, что спина взмокла. На мгновение представил столкновение и беспорядочно летящие вниз обломки двух самолетов. Тряхнул головой, освобождаясь от этого видения, и решил пробиваться кверху.

Слой облаков казался бесконечно толстым.

Наконец, облака поредели, остались внизу, ярко засияло солнце.

«Идти на Николаевск по компасу, не видя земли, опасно, — подумал он, — можно потерять ориентировку и, пробиваясь сквозь облачность, врезаться в сопку. Пойти ниже облаков тоже опасно: вдруг Галышев и Доронин решат вернуться в Хабаровск, и тогда я с кем-то из них столкнусь. Это нам совсем ни к чему».

И он решил возвращаться.

Через два часа Водопьянов благополучно вернулся в аэропорт вылета, в Хабаровск. К самолету подбежали перепуганные техники и инженер. Они думали, что произошел какой-то отказ матчасти.

— Что случилось? Что отказало? Ведь перед вылетом все было в норме.

— Успокойтесь, товарищи! Ничего не отказало. Все в порядке.

— Чего ж вернулся?

— Из-за погоды.

— Ну, это ты, Миша, брось заливать! Когда это Водопьянов возвращался из-за погоды? Тем более, трассу до Николаевска ты знаешь отлично.

— Да, на Водопьянова это не похоже, — развел руками Водопьянов, говоря о себе в третьем лице. — А что ему сказал товарищ Куйбышев? Он сказал: «Не рискуй, Миша, понапрасну, работай аккуратно. Многое зависит от твоей выдержки. Ведь главное на данном этапе — спасение челюскинцев».

Окончание этого рассказа услышал подходивший к самолету, впоследствии известный полярный летчик, Илья Павлович Мазурук, старый друг Водопьянова.

— Я очень рад, что Водопьянов так повзрослел, — улыбнулся Мазурук. — А своих он догонит.

На другой день погода в Николаевске не улучшилась, хотя лететь «на усмотрение командира» было можно. И Водопьянов вылетел. Теперь, по крайней мере, не существовало опасности столкновения в воздухе.

Пролетая аэростанцию Нижнетамбовскую, он увидел знак обязательной посадки, пришлось сесть.

Он сел, зарулил на указанное место, выключил мотор и крикнул:

— Чего посадили?

— Телеграмма из Николаевска, там пурга. Галышев и Доронин отдыхают.

Вылететь удалось только на следующий день.

В Николаевске уже не было ни Галышева, ни Доронина, они ушли в Охотск. Водопьянов тоже вылетел в Охотск.

Погода стала портиться, на сопках появился туман. Водопьянов забрался выше облаков.

Идти над облаками не просто в смысле навигации. Тут не известно, какой силы ветер на высоте, и потому невозможно подсчитать, куда и на сколько тебя снесет. Не известно и что под тобой: сопки или тайга.

Но вот стали появляться в облаках «окна» и безобиднейшие сверху сопки, поросшие лесом, были похожи на шкуру, тронутую молью.

И тут показалось море.

Водопьянов посмотрел на карту.

«Здорово снесло вправо, — подумал он. — Где же это я?»

«Скучно лететь над водой не на гидроплане», — отметил он между прочим.

Глаза, помимо воли, отыскивали какую-нибудь площадку, где можно было бы сесть.

Впрочем, во время сложного полета об опасностях никогда не думаешь, тут не до размышлений. А если даже и подумываешь об опасностях, то стараешься особенно не распалять собственного воображения.

Над водой заклубился черный туман. Если спуститься ниже, этот туман сольется с водой, тогда видимость будет равна нулю. Может, опять пойти поверх облаков? Местоположение определено как будто правильно.

Водопьянов, помимо воли, прислушивался к мотору, иногда думалось: «Плохо, что мотор один».

И вдруг чихнуло, лопасти пропеллера, до того слившиеся в прозрачный круг, сделались заметными.

«Неужели это конец? Да нет же! Это просто бензобак пуст».

Рука пилота по самому короткому пути достала кран переключения баков и поставила его на дополнительный бак.

Водопьянов почувствовал, что на его лбу выступил пот.

«Как же это я прозевал, что топливо из одного бака выработалось? Нехорошо, Миша! Не расслабляйся. А если б мотор остановился? Если ты вот так по разгильдяйству упадешь, то что о тебе подумает товарищ Куйбышев?»

Слепой полет продолжался.

Показался остров Большой Шантар. Водопьянов сделал над поселком круг и увидел внизу бегущих людей и собак. Все бежали к аэродрому.

Но нет, садиться здесь нет смысла. Надо идти дальше.

Только в Охотске Водопьянову удалось догнать своих товарищей. И тут, уже при совместном полете, пошла новая серия приключений.

Недалеко от поселка Гижиги Водопьянов потерял в облаках своих товарищей. Вот и аэродром. Разметили его, как и просили в телеграмме, — длина тысяча метров, ширина сто пятьдесят, в начале полосы, слева, посадочное «Т», выложенное против ветра.

Но что это такое? Водопьянов пригляделся и обомлел. Границы полосы были выложены бревнами, посадочный знак — полотнищами, а чтобы их не сдуло, придавили опять же бревнами!

Водопьянов прошел над полосой раз, другой. Внизу его ждали, тут же полыхали и костры, так как стоял мороз.

«При боковом ветре как раз угодишь в бревна на полосе, — подумал Водопьянов. — Тогда спасением челюскинцев придется заниматься кому-то другому. А если сюда прилетят Галышев и Доронин, то для их тяжелых машин тут гроб».

«Сколько ж это я кручусь? Сколько ни кружись, а садиться надо. Но если промажу, если влечу в бревна? При сильном боковом ветре обязательно врежусь… А сколько труда потребовалось, чтобы припереть сюда эти тяжелейшие дурацкие бревна! Ветер как будто не очень сильный, если судить по кострам. И в любом случае садиться надо».

И Водопьянов сел.

Он выключил мотор и некоторое время сидел в своем кресле, закрыв глаза, не шевелясь. Он пришел в себя от вопроса:

— Ну как мы вас встретили?

На него глядел веселый, улыбающийся пограничник. Похоже он ожидал похвалы за свой героический труд и за труд вверенного ему подразделения.

И тут Водопьянов пришел в себя окончательно: он вспомнил, что за ним летят товарищи.

— Немедленно разбирайте бревна!

Вот уж тут пришлось поработать по-настоящему! Бревна-то тяжеленные.

Но Галышев и Доронин не прилетели. Они, потеряв Водопьянова, вернулись в аэропорт вылета, в Магадан.

На другой день они прилетели и благополучно произвели посадку.

В этот же день отправились дальше, так как погода позволяла видеть землю.

Водопьянов прилетел в Каменское раньше товарищей.

На снегу были костры и посадочное «Т». В начале аэродрома торчала сопка. Пришлось заходить на посадку не совсем по прямой. И тут, уже над полосой, Михаилу Васильевичу что-то показалось подозрительным. Он даже не сразу и сообразил, что же это ему не понравилось, но на всякий случай ушел на второй круг, внимательно вглядываясь в землю. И только через минуту сообразил, в чем дело. Поперек аэродрома, или того места, которое следовало бы принимать за аэродром, шли снежные передувы, похожие на барханы.

«Место открытое, и эти передувчики плотны, как цемент, — подумал Водопьянов, глядя на толпу встречающих. — Пусть садится Доронин. У него есть запасные шасси. В случае чего, он заменит шасси и полетит дальше. А если я снесу шасси, то мне придется здесь и остаться».

Как раз показались самолеты Галышева и Доронина.

Водопьянов, проходя вдоль полосы, глядел, как садился Доронин. Его самолет коснулся полосы, попал на передув, подпрыгнул, Доронин поддал газ и стал сажать аэроплан чуть дальше. При встрече со следующим передувом, шасси отвалились, и воздушный винт разлетелся в щенки.

Доронин выскочил из машины и, хватая встречающих, стал укладывать их на снег. Таким образом, он выложил людьми крест — знак, запрещающий посадку.

Галышев и Водопьянов продолжали кружиться в воздухе.

Увидев знак, Галышев отлетел в сторону, прошелся над рекой и сел.

Его механик нашел для посадки Водопьянова место, лег на землю и раскинул руки.

Водопьянов тоже приземлился благополучно.

Доронин сказал:

— Летите дальше, пока есть погода.

— Нет, мы поможем тебе, — возразил Водопьянов. — И полетим все вместе.

Самолет Доронина на другой день ввели в строй: заменили шасси и винт. Но тут задуло. Пришлось отложить вылет на пять дней.

Только 4 апреля группа сумела добраться до Анадыря. Но так уж выходило, что стоило пройти участок маршрута, как погода портилась. И не на один день.

Водопьянов и Доронин, слушая ту же единственную пластинку — фокстрот «Мексика», который принесли анадырцы летчикам, разговорились.

— Знаешь, Миша, — сказал Доронин, вспоминая начало их полета, — летим мы, снегопад, туман, подались в море. Ты куда-то исчез. Гляжу, подо мной чистая вода. До берега верст тридцать. Если мотор остановится, то жизни останется ровно столько, сколько будет планировать самолет. И тут мотор затрясло — я дал подогревчик. Обошлось. И сколько раз попадал в такие неприятности! А скажи: «Уйди, Иван, из авиации» — ни за что не уйду.

— Вот и я не уйду, — сказал Водопьянов. — Почему так?

— Не знаю.

— И я не знаю.

Друзья задумались над очень сложным вопросом: чем же это так привлекательна профессия авиатора? Может, ощущением полета, свободы? Может, тем, что видишь красоту земли сверху, с необычной точки? Может, ощущением собственной необходимости?

— Это болезнь воздухом, — сказал Водопьянов. — Вот тянет человека в небо, и тут хоть тресни.

А ВОТ КАК выбирались на Чукотку пилоты Леваневский и Слепнев и уполномоченный правительственной комиссии известный полярный исследователь Георгий Алексеевич Ушаков.

Ушаков и Слепнев, как мы помним, вылетели в Берлин. За ними вдогонку последовал 18 февраля Сигизмунд Леваневский.

Утром 20 февраля все вместе вылетели из Берлина в Лондон, чтоб успеть на трансатлантический пароход «Олимпик», который шел из Саутгемптона в Нью-Йорк. 10 марта все были в Нью-Йорке. Пересекли на поездах Америку с востока на запад и на пароходе «Аляска» вышли из Сиэтла, что на берегу Тихого океана, в порт Скагуей. 21 марта пересели на поезд до города Уайтхорз, последний пункт железной дороги на канадской территории. Там их встретил известный американский летчик Джо Кроссен и в тот же день доставил их на Аляску, в город Фэрбенкс. Тут наши летчики впервые увидели закупленные для них аэропланы.

Это были очень красивые машины с глянцевитыми красными крыльями и синим фюзеляжем и обитые изнутри красным бархатом.

Чтоб их не перепутать — ведь они были совершенно одинаковые, — на борту одного самолета американцы вывели черной краской SL (Сигизмунд Леваневский), а на другом MS (Маврикий Слепнев).

Тут же, в Фэрбенксе, стало известно, что самолеты эти называются «Консолидейтед Флейстер», на них установлены моторы воздушного охлаждения «Райт-Циклон» мощностью в 600 лошадиных сил. Отличные машины, ничего не скажешь. Вот только не известно, как они поведут себя в мороз и на посадке. Если садишься на снежные заструги.

Америка в то время переживала национальный траур. Американцы, очень деловые люди, наладили перевозку почты на самолетах, и за очень короткое время, буквально один за другим, разбились десять самолетов с экипажами. Авиация превратилась в слишком уж рискованный бизнес.

Наши пилоты, оба подтянутые и веселые, и скромный, сдержанный Ушаков, герой освоения Северной Земли, по своей популярности затмили кинозвезд и даже коронованных особ. Их повсюду сопровождали толпы корреспондентов и зевак. Американцы никак не могли понять бизнеса этих русских: отправиться за тридевять земель на верную смерть, как на праздник. Вон король воздуха Маттерн упал на Чукотке, великий Эйльсон упал там же. Тут разбились десять аэропланов. Нет-нет, это не бизнес, а черт знает что.

После двух пробных полетов в качестве пассажира Слепнев сказал:

— Попробую теперь полетать самостоятельно.

Он некоторое время сидел в кресле неподвижно — привыкал

_{Ванкарем — основная база спасения челюскинцев. Летчик М. Бабушкин (справа) и бортмеханик Г. Валавин отремонтировали свой самолет и перелетели в Ванкарем. Валериан Владимирович Куйбышев — председатель правительственной комиссии по оказанию помощи челюскинцам. О. Ю. Шмидт на самолете Молокова был доставлен из лагеря в Ванкарем. В лагерь стали прибывать летчики Слепнев, Каманин, Молоков, Водопьянов, Доронин. Челюскинцы были переправлены в бухту Провидения. Там их ждал пароход «Смоленск». Первые Герои Советского Союза — А. В. Ляпидевский, С. А. Леваневский, М. Т. Слепнев, В. С. Молоков, Н. П. Каманин, М. В. Водопьянов, И. В. Доронин. Гордо развевается красный флаг Страны Советов. Поезд челюскинцев в пути. Пионеры встречают героев челюскинцев. Пятилетняя девочка дарит цветы матросу «Челюскина». Летчик М. В. Водопьянов стал почетным пионером. Радостно приветствует Москва своих героев. Герои челюскинской эпопеи на Красной площади.}

к своему рабочему месту, поглядывал на приборы, примеривался к кранам и тумблерам, чтоб, в случае необходимости, дотянуться до них почти не глядя. И слышал, между прочим, как толпа зевак и корреспондентов устремилась куда-то в конец полосы.

«Чего это они там потеряли?» — подумал он безо всякого интереса и, продолжая глядеть на приборную доску, сказал механику:

— Ну-ка, Билл, запускай мотор, поедем. «Гоу мотор», одним словом. Так, что ли, по-вашему?

— Ес, сэр!

— На взлете будешь мне подсказывать скорость. То есть тэл ми спид, вен ай буду делать, ап, то есть взлет. Фэрштейн?

— Ес, сэр!

Оказалось, что Билл прекрасно понимал все, что ему говорил Слепнев.

Когда мотор был запущен и прогрет, Слепнев дал газ — самолет сперва медленно, а потом все скорее и скорее пошел на взлет. Механик, свесившись над пилотом, диктовал ему на ухо скорость.

«Скорость отрыва», — отметил про себя Слепнев и плавно взял штурвал на себя. Самолет очутился в воздухе. Впереди мелькнула толпа. Чего это они там нашли? Мотор тянул нормально, машина была более или менее устойчивой. Земля стала заволакиваться дымкой.

Когда Маврикий Трофимович вернулся, он, между прочим, спросил переводчика:

— Чего это все побежали в конец полосы?

— Чтоб сфотографировать.

— Что там фотографировать?

— Обломки вашего самолета, сэр.

— Очень сожалею, что я не оправдал надежд, — с притворной скорбью произнес Слепнев.

— Мистер Слеп, как вам понравилась наша машина?

— Ничего. Летать можно.

— Вам, наверное, еще не приходилось летать на таком скоростном современном самолете?

Слепневу этот вопрос не очень понравился, и он небрежно бросил:

— Отчего же? У нас подобные самолеты еще кое-где сохранились. На окраинах России.

Леваневский также разочаровал представителей прессы и зевак, которые жаждали крови, сувениров и сенсационных сообщений.

На другой день Леваневский, Слепнев и Ушаков вылетели в Ном.

Погода была много хуже, чем этого требовалось для безопасного полета.

Самолеты, казалось, нырнули в разбавленное водой молоко и застыли на одном месте. Пришлось идти на бреющем полете в белой мгле, ориентируясь только по еле видимым телеграфным столбам.

Появление русских летчиков в Номе показалось противоестественным: в такую погоду, а особенно после катастроф, здесь не принято было летать.

Тут их ждала радиограмма правительственной комиссии. Леваневскому с Ушаковым на борту предписывалось немедленно вылететь в Ванкарем, а Слепневу остаться в Номе и ждать дальнейших распоряжений.

Они узнали и о «гибели русского полярного героя Ляпидевского», и об исчезновении групп Каманина и Галышева.

Перед вылетом в Ванкарем поступило сообщение, что слухи о гибели Ляпидевского и его товарищей оказались ложными. Это не могло не поднять настроения наших летчиков. Слепнев прихватил с собой эти газеты, чтобы подарить их при встрече Ляпидевскому.

— Итак, наши расчеты оказались правильными, — сказал Леваневский. — Мы будем первыми в лагере.

— Пожалуй, что так, — согласился Слепнев.

— Надо говорить: «Полагаем быть первыми», — поправил Ушаков. — Мало ли что может случиться.

29 марта вылетели в Ванкарем. На борту командир корабля Сигизмунд Леваневский, бортмеханик Кляйд Армстидт и Ушаков. Погода стояла прекрасная. Светило солнце. Воздух был так прозрачен, что можно увидеть неровности и тени на снегу. Но все знали, что в любую минуту погода может измениться. Так оно и вышло. У берегов Чукотки, у мыса Онман, попали в снежный заряд. Леваневский решил пробиться к земле и сесть, если, конечно, появится возможность. Но такой возможности не появилось. Невозможно было разглядеть не только землю, но даже плоскости собственного самолета.

И тут впереди, между полосами снега, возникла отвесная скала. Столкновение казалось неизбежным. Однако Леваневский ушел вверх почти вертикально. Через минуту, как из-под земли, выскочила следующая скала. И снова Леваневский избежал верной гибели, едва не зацепившись за острые зубцы отвесного берега. И решил уходить вверх.

Но на высоте двух тысяч, куда удалось забраться, не было никакой видимости, и началось обледенение.

Машина, обросшая льдом по кромкам крыла, сделалась тяжелой, трудноуправляемой. Лицо Леваневского заливал пот.

«Только бы не потерять скорость», — думал он и косил глазом на стрелку указателя скорости, которая двигалась к нулю. И в довершение ко всему мотор стал давать перебои.

Механик Армстидт нащупал пряжки привязных ремней и стал пристегиваться. И увидел Ушакова — тот протер пенсне и безмятежно улыбнулся. Армстидт, при всем своем желании, никак не мог увидеть причин для благодушия. Впрочем, Ушаков и не храбрился, а вел себя, как обычно. Уверенность и спокойствие передались и американцу, и он, отбросив пряжки ремней, сказал:

— О’кэй!

Леваневский решил уйти подальше от прибрежных скал.

Стрелка высотомера шла к нулю. Стекло кабины покрылось инеем и льдом.

Леваневский, чувствуя, что земля рядом, разбил локтем боковое стекло, высунул голову, в теплую кабину ворвался холод.

Надвигались торосы. Они надвигались неумолимо, как судьба.

Первым ударом о торос была сбита правая лыжа. О следующий левая. Мотор пришлось тотчас же выключить, чтоб не возникло пожара.

Самолет пополз на брюхе. Наступила тишина. И только ветер свистел в торосах.

Механик крикнул:

— Вери-вери гуд, пайлэт!

Впрочем, пилот, кажется, не слышал механика, который радовался, что остался жив. Он неподвижно лежал лицом на приборной доске, и кровь капала на его рыжие унты.

Механик сообразил, что его радость несколько некорректна.

Ушаков, не теряя обычного спокойствия, нащупал пульс Леваневского и сообщил:

— Жив.

Леваневский открыл глаза.

— Как себя чувствуете?

— Самолет жалко.

Механик уже тащил аптечку.

На другой день в Ванкарем вылетел Слепнев.

ВАНКАРЕМ — это не город и даже не деревня. Ванкарем — каменистая гряда, уходящая в море. Гряда образует тихую лагуну, а в лагуне — ледовый аэродром, на который пока еще не садился ни один самолет. В лагуну впадает река, о существовании которой зимой и не догадаешься, так как ее укрыло снегом. На берегу реки двенадцать яранг. Деревьев вокруг никаких, если, конечно, не считать «говорящего дерева» — радиомачты, которая установлена на высоком обрывистом берегу рядом со строеньицем радиостанции.

Ванкаремские чукчи еще ни разу не видели самолета. Тем не менее каждый день все население выходило чистить и «гладить» аэродром: запрягали оленей и таскали «гладилку», а попросту бревно, которое равняло заструги.

И вдруг 2 апреля «говорящее дерево» сообщило, что летит самолет.

Никто в это особо не поверил, однако все местное население от мала до велика явилось в лагуну.

И тут в небе возникла точка, которая через некоторое время превратилась в большую птицу.

Самолет Бабушкина, а это был он, встретили с ликованием.

Но что это был за самолет! Нос залеплен пластырем и цветастым ситцем. Одна стойка шасси обмотана веревками и словно опухла. Весь фюзеляж и крылья в разноцветных заплатах.

Радист, выскочивший из радиорубки с биноклем, пробормотал себе под нос:

— Ну и аэроплан! Весь на английских булавках. Как же это он долетел и не рассыпался в воздухе?

«Небесные гости» прибыли как раз вовремя: вечером ударил мороз, а, как мы помним, мотор на «Ш-2» запускался только в теплую погоду.

Михаил Сергеевич Бабушкин стал начальником Ванкаремского аэродрома.

Он внимательно осмотрел каждый метр полосы, разметил ее, разровнял и приготовил два темных полотнища для сигнализации.

И вот в Ванкарем прибыл уполномоченный правительственной комиссии Ушаков и его друзья — пилот Леваневский и механик Армстидт. Нет, они прибыли не на самолете. Они прибыли на собаках.

Георгий Алексеевич немедленно направился в радиорубку и вышел на связь с лагерем. Эрнст Кренкель, старый друг Ушакова, ответил:

— Шмидт не может подойти к аппарату.

— Что случилось? — забеспокоился Ушаков.

— Он читает лекцию по диалектическому материализму.

Это сообщение даже на такого бывалого человека, как Ушаков, произвело впечатление.

— Раз так, то в лагере все в порядке.

— Это я и хотел сказать.

— Но Шмидта все-таки позови.

И тут состоялся не очень веселый разговор, о котором ни Шмидт, ни Кренкель не посчитали нужным распространяться. До поры до времени, конечно.

Ушаков рассказал о своих воздушных приключениях и о том, что пилоты Демиров и Бастанжиев потерпели аварии. Их самолеты не подлежат ремонту.

— А что с товарищем Ляпидевским? — спросил Шмидт. — Есть ли что-нибудь новое?

— Через час полета на самолете Ляпидевского затрясло мотор, раздался треск. Машину так трясло, что у экипажа застучали зубы. Мотор выключили, а внизу торосы. На одном моторе перегруженная машина пошла с сильным снижением. При вынужденной посадке снесло шасси и смяло крыло. Ляпидевский пытается ввести машину в строй. Ему помогают чукотские оленеводы. Оказалось, что на моторе разрушился коленвал — случай, конечно, дикий.

Отто Юльевич почувствовал, что у Георгия Алексеевича особой веры в авиацию нет.

— Думаю, что не следует забывать о собаках, — сказал Ушаков. — Разумеется, авиаторы сделают все возможное, но и они не всесильны. Часть народа они вывезут. А что делать, если на льду останется два-три человека, а полосу разломает? Два-три человека физически не смогут подготовить новую полосу. Вот тут на первый план и выйдут собаки. При первой же возможности вылетаю в лагерь вместе с собаками.

10 АПРЕЛЯ утихло, выглянуло солнце и озарило голубые торосы.

На сигнальной вышке остался один флаг, что означало: «Ждите самолеты!»

Прилетели Молоков и Каманин. Молоков привез запчасти для самолета Слепнева, и пока самолет разгружался, сказал Воронину:

— Я могу вывозить по пять человек: трое в кабине, двое в ящиках.

— Что за ящики? — не понял Воронин.

— Контейнеры для грузовых парашютов. В них я возил запчасти и канистры.

Воронин и те, кто был рядом, нагнулись и поглядели на подвешенные под нижние плоскости сигарообразные контейнеры.

— Не опасно?

— Вот и Отто Юльевич давеча говорил, что опасно, — сказал Молоков. — А я думаю, что опасность у всех одинаковая: что в кабине, что в ящике. Ну, а за аккуратную посадку я отвечаю. В ящике-то и дует меньше. Во всяком случае, на льдине страшнее.

Воронин задумался.

— Ну, есть добровольцы? — спросил Молоков. — Я тут и окошки проделал, чтоб лететь было веселее.

— Есть! — отозвался матрос первого класса Сергеев.

Он во время разговора внимательно осмотрел «парашютную бочку» и решил, что она в полете не отвалится.

— Э-э, а малицу придется снять, — сказал Воронин. — Этак не влезешь.

Матроса Сергеева подняли и головой вперед, как торпеду, задвинули в бочку и потом на крышке завернули болты.

Сергеев заворочался, проползая к дырке.

— Ну, как дела? — поинтересовался Молоков.

— Хорошо, — отозвался неузнаваемо глухим голосом матрос Сергеев.

— Прошу следующего во второй ящик, — сказал Молоков.

НА ЛЬДИНЕ осталось шесть человек. Если начнется подвижка, аэродром сломает. А шесть человек вряд ли сумеют подготовить новую посадочную площадку.

В эту ночь в Ванкареме никто не спал. Бабушкин оделся и пошел на аэродром, поглядывая то на часы, то на восток.

«Смогут ли выбраться своим ходом шесть человек, вымотанные за два месяца жизни на льдине? И как раз тринадцатое число. Тринадцатого февраля утонул «Челюскин». Невезучее число. А почему, собственно, тринадцатое число считается невезучим?»

Бабушкин обошел весь аэродром.

На востоке, едва отступив от лилового горизонта, засветилась бледно-розовая полоса…

На льдине тоже никто не спал. Стоял тихий, прозрачный вечер, светились звезды. Только лед иногда потрескивал.

Впрочем, падало давление, и вот-вот мог подняться ветер. Если задует, начнется подвижка, тогда…

— Где же теперь наш любимый метеоролог по кличке Погодов? — спросил Кренкель. — Наверное, уже несется на собаках в бухту Провидения.

— И без него ясно, какая будет погода, — отозвался капитан Воронин.

— Какая?

Воронин промолчал.

Все шесть человек собрались в штабной палатке.

Остались исполняющий обязанности начальника экспедиции Бобров, капитан Воронин, боцман Загорский, начальник «аэродрома» Сандро Погосов и два радиста — Серафим Иванов и Эрнст Кренкель. Да, еще остались восемь собак.

— До сегодняшнего дня погода была неплохая, — вздохнул Воронин. — А до чего же сейчас хорошо на материке! Травка зеленеет, солнышко блестит, ласточки… значит… летают. Добраться бы до материка. Только бы добраться.

— И что бы вы стали делать на материке? — спросил Кренкель.

— Тотчас же пойду в управление и попрошу, чтоб мне дали…

— Отпуск?

— Да нет. Я попрошу, чтоб мне дали «Садко». Вот это — ледокол! На этом ледоколе можно многое сделать…

Капитан, мечтая о «Садко», вышел из палатки. Было слышно, как он принюхивается к ветру.

— Ну как, Владимир Иванович, что вы там нанюхали? — спросил Бобров.

— Завтра увидим, что я нанюхал, — уклонился от ответа капитан. Он привык, что в Арктике всё может измениться в одну минуту, развеяв по ветру даже самые скромные надежды. — Число вот нехорошее.

Проходя мимо опустевшего «Бич-бара», он услышал какой-то шорох.

— Уж не миша ли пожаловал?

Это восемь собак отлично устроились на спальных мешках. При появлении капитана они даже не пошевелились. Днем они сделали несколько ездок с грузом на аэродром и обратно и устали.

— Как же с вами поступить, дорогие товарищи? — спросил капитан. — Бросить вас мы не можем. На собственной шкуре знаем, что такое жизнь на льдине. И врагу не пожелаешь такой жизни… Ничего, уговорим летчиков, не оставим вас, не волнуйтесь.

Впрочем, собаки и не волновались.

Капитан вернулся в палатку.

Все молчали. Каждый думал о своем.

— Давайте-ка устроим прощальный ужин, — предложил Кренкель. — Продуктов у нас завались. Благодаря экономии. А забрать нам все равно ничего не удастся. И собачек накормим.

— Сколько же мы съедим? — задал себе задачку боцман Загорский. — Два ящика консервов или один? Как вы думаете?

— Надо спросить у собак.

— Сколько банок в ящике? — спросил Бобров.

— Семьдесят две.

— Тогда жадничать не будем. Съедим сперва один ящик. А в чем разогреем?

Кренкель сказал:

— В ванночке.

— В какой?

— В той самой, где купали детей.

Ванночка была установлена на печь.

Кому-то пришла в голову мысль — принести в палатку все имеющиеся примусы и одновременно зажечь их. Просто так. Для тепла и шума.

Когда вечно недоедающие челюскинцы умяли полванночки говяжьей тушенки, Кренкель сказал:

— А это отнесу собачкам. Где они?

— В «Бич-баре» загорают, — сказал капитан.

Но все восемь собак, привлеченные запахом консервов, переместились к штабной палатке.

— Кушать подано! — сказал Кренкель и поставил ванночку перед собаками.

И что тут началось!

Воронин и Бобров, чувствуя, что не заснут, вышли из палатки.

— Вы, Владимир Иванович, абсолютно правы. На материке сейчас прекрасно! — сказал Бобров и положил руку на плечо капитана. И вдруг их обоих охватила такая радость, такой прилив сил — скоро земля! — что они обнялись и расцеловались.

Кренкель вылез из палатки для того, чтоб побеседовать с собаками, и увидел плящущих не очень молодых и всегда сдержанных мужчин. Он даже рот раскрыл от удивления.

— Успокойся, товарищ Кренкель, — сказал Бобров. — Не подумай, что мы сошли с ума. И никому ни слова о том, как мы отплясывали трепак.

— Да-да, никому не говори, — поддакнул Воронин. — Могут неправильно понять.

Тайну пляски капитана и начальника экспедиции в ночь на тринадцатое число разгласил сам Бобров. Поэтому нет никакой нужды и нам просить извинения за этот рассказ.

Но тут же все разом вдруг осознали, что радоваться-то, собственно, рановато — давление неумолимо падало.

Капитан пошел в свою палатку, засветил «летучую мышь». Потом разжег примус, вскипятил воды, помыл посуду и принялся наводить порядок по старому поморскому обычаю. На столик выложил запас продуктов и спички — вдруг кто придет.

«Кто? — улыбнулся Владимир Иванович. — Но это не важно. Важно соблюдать обычай предков. На добрых обычаях держится русская земля».

Капитан еще раз осмотрел палатку, погасил лампу и вышел. Стояла удивительная тишина. Даже лед не трещал. В этой тишине было что-то жутковатое.

Воронин поглядел на звезды и стал как бы вслушиваться в тишину, которая, как ему показалось, состояла из множества звуков.

Потом стал забивать дверь, чтоб в палатку не зашел медведь. Впрочем, миша мог бы пройти и сквозь парусиновую стенку. Потом капитан вспомнил, что оставил внутри шапку. Вернулся за шапкой.

Потом увидел спасательный круг и вырезал ножом надпись «Челюскин». Из свода морских сигналов выбрал флаг — букву «Ч» — желтый ромб на голубом фоне и сунул себе за пазуху. На память.

Боцман Загорский уложил грузы на собачью нарту, расправил потяг и распутал все постромки, чтобы по сигналу о вылете самолетов не суетиться и не путаться в упряжи.

Кренкель приготовился к выходу на связь с Ванкаремом.

Небо на востоке заалело.

Ванкарем вышел на связь:

«Ждите Водопьянова — вылетел».

Прошел час, полтора — Водопьянова не было. Челюскинцы заволновались. Ну конечно же, у них были основания для волнения.

«Водопьянова нет. Что с ним?» — передал Кренкель.

«Вылетел полтора часа назад, — сказал Ванкарем, но тут же, ко всеобщему удовольствию, добавил: — Возвращается! Не нашел дымового сигнала. Дайте побольше дыма».

Через минуту Ванкарем сообщил для Боброва:

«Отправляем три самолета. Осмотрите лично лагерь, чтобы в нем не осталось ни одного человека. Свободное место догрузите собаками…»

— Ну вот, а вы волновались! — сказал Воронин собакам, которые торчали тут же.

Бобров даже несколько обиделся, получив такую радиограмму.

— Как же это можно бросить собак! — сказал он. — Мы на них ездили-ездили, они были и остаются нашей последней надеждой. Если не прилетят самолеты. Да ведь нам после этого ни один полярник руки бы не подал! Тем более, что собак мы взяли у чукчей, а долги надо возвращать.

Ровно в час ночи Ванкарем передал долгожданную весть:

«Вылетели три самолета».

Кренкель вышел на связь с Уэленом, чтоб поблагодарить Людочку Шрадер за блестящее радиообслуживание лагеря. Людмила Шрадер ответила:

«Почти все поняла… Не знаю, как и выразить нашу общую радость по поводу такого благополучного окончания всей этой жуткой аварии. Ждем, ждем, ждем. Баня скоро будет готова. Приготовлено много горячей воды. Ну, молодцы, слежу за вами…»

— Товарищи! — сказал Кренкель. — Водопьянов не нашел лагерь оттого, что был слабый дым. А тут над разводьями поднимается пар и сбивает с толку. Надо поддать так, чтобы небу сделалось жарко.

— Весь хлам сожгли, — сказал запасливый боцман Загорский, — остались только нужные и добротные вещи.

— Да кому они теперь нужны, твои добротные вещи! — засмеялся Кренкель. — Их вывезти — дороже станет. Всё — в костер!

И в костер полетели нераспечатанные рогожные кули с новыми полушубками, палатки, меховые спальные мешки, чемоданы, подушки и одеяла.

— Плохо дымит, — сказал заядлый курильщик Кренкель и метнул в огонь два фанерных ящика с папиросами первого сорта «Казбек».

И тут показались самолеты.

Прежде всего принялись грузить собак. Пожалуй, это было самым трудным и даже рискованным делом. Они визжали и кусались. Наконец восемь сердитых пассажиров оказались втиснутыми в парашютные бочки. Из дырок, которые Молоков сделал, «чтоб лететь было веселее», доносился скулеж и лай.

Кренкель получил из Ванкарема указание закрыть станцию.

Он передал по международному коду:

«Всем, всем, всем… Прекращаю действия радиостанции».

Потом сделал последнюю запись в журнале:

«Снят передатчик 02.08 московского 13 апреля 1934 года».

Лагерь Шмидта на льдине прекратил существование.

Самолеты один за другим взлетели.

Бобров попросил Водопьянова сделать круг над лагерем — так, на всякий случай.

Костер горел вовсю. Водопьянов дал глубокий крен и оглянулся: Кренкель чего-то морщился и тер глаза.

«Уж не плачет ли? — удивился Михаил Васильевич. — Небось так сроднился с лагерем, что и покидать не хочет. Вот странно устроена душа человека! Страдал, мучился, а уезжать жалко».

В Ванкареме задолго до прилета аэропланов все население высыпало на аэродром, а наиболее ловкие залезли на крышу радиостанции с биноклями и подзорными трубами.

На горизонте показалась точка. За ней вторая, третья.

Челюскинцы, прибывшие ранее, и все жители Ванкарема так возликовали, что кое-кто стал прыгать с крыши вниз головой в снег. К счастью, никто не свернул шеи.

Прилетевших стали качать. Только двое чукчей были как будто чем-то недовольны. Они заглядывали в кабины и разводили руками. Но недоразумение тотчас же разрешилось, когда из парашютных бочек вылезли лохматые пассажиры и кинулись к своим хозяевам. Тут уж ликование стало всеобщим.

А взору приезжих открылся унылый берег без единого деревца. Для них, однако, вернувшихся со льдины, в этой каменистой гряде сосредоточилась вся земля и все то, что может дать человеку земля. И не просто земля, а родная земля — Родина.

Водопьянов сказал Кренкелю:

— Пощупай, Эрнст, — это земля.

Кренкель пощупал землю рукой, а Водопьянов продолжал:

— А ты морщился, чуть ли не плакал, когда мы покидали льдину. Жалко было расставаться? Впрочем, оно и понятно: сроднился.

— Нет, не понятно, — возразил Кренкель. — Плакал я оттого, что ты мне на ноги посадил Симу Иванова и Боброва, а это больше двух центнеров.

Через три часа началась пурга.

В эту ночь начальник Ванкаремского аэродрома Бабушкин спал как убитый. Впервые за десять дней.

Добавить осталось совсем немного.

Закончив работы по перевозке челюскинцев, летчики вдруг почувствовали страшную усталость.

Каманин сказал Молокову:

— Ну и влетит же мне от командования!

— За что?

— Как это за что! Вы еще спрашиваете! Вылетали-то впятером, а что вышло? Две машины разбили, а Борю так оставили.

— Может быть, все еще и обойдется, — попробовал успокоить своего молодого друга Молоков.

— Нет, не обойдется. Придется писать всякие объяснения, рапорта…

И тут 14 апреля пришла правительственная «Молния». В ней сообщалось, что в нашей стране устанавливается высшая степень отличия, связанная с проявлением геройского подвига, — звание Героя Советского Союза, и что правительство входит в ходатайство во ВЦИК о присвоении этого звания семи летчикам, принимавшим участие в спасении челюскинцев. Указ о присвоении звания Героя был опубликован 16 апреля. Первыми героями стали товарищи Ляпидевский А. В., Леваневский С. А., Молоков В. С., Каманин Н. П., Слепнев М. Т., Водопьянов М. В., Доронин И. В.

Ордена Ленина получили бортмеханики, в том числе и два американских механика, которые работали ударно и рисковали своей жизнью.

Все челюскинцы получили ордена Красной Звезды.

А потом была дорога цветов. Корабль, на котором плыли челюскинцы и всех, кто участвовал в их спасении, забрасывали с самолетов цветами.

Специальный поезд, в котором ехали через всю страну челюскинцы, останавливался почти на каждой станции, и на каждой станции их встречали, приветствовали и преподносили подарки. Им дарили торты, в виде кораблей, заводов и самолетов, и цветы. Конечно, съесть такое количество сладкого было невозможно, и челюскинцы дарили эти торты пионерам на следующих станциях. А от Владивостока до Москвы сто шестьдесят остановок! И на каждой остановке выступали, делились своими воспоминаниями.

А на одной станции к Водопьянову подошел крепкий загорелый старик и сказал:

— Я тебе, товарищ Водопьянов, как бывший партизан, дарю двух поросят.

И подарил ему двух живых поросят. И наверное впервые за всю челюскинскую эпопею Водопьянов растерялся.

А впереди всех ждала Москва.

Весь мир восхищался стойкостью челюскинцев и героизмом наших летчиков.

А мы закончим наш рассказ письмом одного датского матроса. Это письмо было прислано челюскинцам и потом опубликовано в газетах:

«…датский пароход «Татьяна» потерпел крушение у берегов Аляски. Команда спаслась на маленьком островке. Дело было зимой. С судна мы не успели захватить с собой ни припасов, ни одежды, ни палаток. Восемь суток мы прожили в нестерпимых условиях. Мы мерзли, голодали и, так как не могли связаться с внешним миром, мы приготовились к смерти. На девятые сутки, когда уже самые сильные начали поддаваться унынию, когда голод и лишения подточили силы самых выносливых, нас нашел сторожевой канадский крейсер. На крейсере нам отвели неудобное помещение. Никто не подумал дать нам одеяла, чтобы прикрыться, или чистое белье. За девять суток мокрая одежда одеревенела настолько, что нельзя было двинуть ни рукой, ни ногой. Никто не сказал нам теплых слов.

Нас высадили на острове Виктория, да и там вместо того, чтобы обогреть нас, дать отдых, нас посадили в помещение с решетками. Семь дней мы сидели в той же одежде, в какой спаслись. Мы дошли до крайности. Написали плакат и вывесили его из окна: «Здесь живут потерпевшие кораблекрушение датские моряки. Помогите им!». Нас заставили снять плакат. Тогда мы сломали решетки и хотели бежать. Нас задержали и под конвоем отправили на родину. И первое, что мы услышали, ступив ногой на землю родины, был голос полицейского, предлагавшего нам уплатить штраф за взлом решетки.

И вот так же, как наше судно, погиб «Челюскин». Люди остались на льдине. На помощь и на спасение были брошены лучшие силы. Всех спасли. И страна их встречает, как героев, с любовью и восхищением. Гулом приветствий встречает их родина, как самых лучших своих сынов. Можно завидовать стране, имеющей таких героев, и можно завидовать героям, имеющим такую родину».

К ЧИТАТЕЛЯМ Отзывы об этой книге просим присылать по адресу: 125047, Москва, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Ватерлиния — линия, по которую судно погружается в воду.

Брашпиль — машина для подъема якорей.

Первым был русский летчик Я. И. Нагурский. В 1914 году он занимался поисками с воздуха пропавших экспедиций Седова и Брусилова.

Форштевень — передняя часть судового набора, образующая нос корабля.

Шпангоуты являются как бы ребрами судна, к которым крепится обшивка.

Ныне мыс Шмидта.