Когда мы думаем о Родине, взволнованный строй мыслей встаёт перед нами. Никто не перечислит их даже с приблизительной полнотой. Пришлось бы вспомнить всю, битва за битвой, историю страны и наши собственные, удар за ударом, усилия, создавшие её нынешнее могущество. Однако ни одни лишь курганы поля Куликова или индустриальные накопления пятилеток возникают в памяти при упоминании о Родине. В воображении предстают и спелые нивы в синих перелесках, и заветная рощица детства, и хоромы дремучих лесов, в тишине которых созревают благодатные дожди – поильцы урожаев… И кто знает, что было предсмертным видением советского солдата, сражённого при взятии рейхстага, – заплаканная мать, или дымный призрак Днепрогэса, или одинокая русская берёзка на колхозной меже?

И хотя много у нас иных, первоочередных задач, поговорим о берёзке и её соплеменниках… Ни один начинающий поэт не миновал описания её прелести, ни один ребёнок не обходится без новогодней ёлочки, да и мы сами, пожилые хозяева советской земли, страсть любим спеть на пирушке про то, как одна рябинка клонилась на грудь старого дуба.

Таким образом, разговор распространяется на всех березкиных родичей. Обсудим сообща, как живётся им на Руси я чем, помимо ласкательных именований, платим мы им за беспорочную службу.

Грандиозная стройка с каждым годом умножает расход деловой древесины. Но не в том дело, что звенит топор на Руси и круглосуточно поют электропилы; неисчерпаемы наши лесные запасы, и доброе утро вам, советские лесорубы, которые по ледяным дорогам гонят Родине стены новых изб и опалубку рабочих дворцов, лес, корабельный и крепёжный, шахтный лес, сырьё на шёлк и бумагу! А в том суть, что, как выяснилось на одной из сессий Верховного Совета, у нас действуют семьдесят фондодержателей леса, то есть лесозаготовительных организаций, но что-то редко попадаются отчёты о ходе восстановления нашей лесной казны. При мне однажды вырубалась на дровишки древняя дубовая роща, хотя приспело время подумать об освоении для этой цели если не отдалённых лесосек, то по крайней мере местных топливных залежей.

На протяжении прошлых веков мы черпали из этой зелёной чаши без опаски, что когда-нибудь обнажится дно. Мы не церемонились с лесным соседом – сказалась наследственная неприязнь к нему предков-древлян, которым приходилось отвоёвывать посевные площади у леса. Но пусть теперь профессора лесных наук расскажут в цифрах о нашей лесхозной культуре, о среднем обороте дерева, заметно сниженном за последние полстолетия, и, прежде всего – правда ли, будто обезлесенные при царе заволжские пространства пагубно повлияли на годичное количество осадков в европейской части России, а подмосковные суховеи – лишь авангард наступающих Кара-Кумов.

Эти скучные ведомственные заключения должны стать достоянием народа, – глядишь, может быть, скорее возникнет разговор о восстановлении лесов, о том, как одеть высыхающие водоёмы, покрыть прохладной и беспыльной тенью наши шляхи и шоссе, как проделали это деды на старинных трактах – Калужском, Смоленском, Черниговском. Чем скорее это будет сделано, тем быстрее, может быть ещё на своём веку, увидим мы прекрасные боры, берёзовые рощи, а дороги станут тенистыми аллеями.

А пока подумаем о той героической берёзке, которая из привольных питомников и заповедников пришла украсить города нашей обширной Родины. За малыми, хотя и блистательными исключениями, такими, как Ленинград и Новосибирск, Воронеж и Магнитогорск, Балхаш и северный Кировск, где зелёные чудеса разведены на камне, неважно ей живётся на наших площадях и перекрёстках. Отчего бы это? Правительство не щадит средств на озеленение, в горсоветовских бюджетах это всегда солидная статья, ежегодно вагоны первоклассного посадочного материала отгружаются в адреса горкомхозов, благоустроительные чиновники чуть не в стихах расписывают свои озеленительные подвиги, а питомец хиреет в младенческом возрасте…

Хорошо бы построже и почаще таких деятелей водить пешком на прогулку по их воображаемым рощам. Пускай сами полюбуются на культяпки да пеньки, жалкие останки их мужественного кабинетного руководства… Какие же стихии превратили кудрявое, стройное деревцо в мёртвый, изглоданный хлыст, ботаническую разновидность которого не опознал бы и сам Тимирязев? На них вяжут качели и бельевые верёвки, на них скидывают снег с высоких крыш, на них валят ледяной скол с мостовых. Нечего греха таить, много потрудились в этом деле и ребятишки, устраивающие вокруг деревца подобие живой карусели, и добрые мамы, оделяющие своих деток зелёной веточкой, и нагловатые озорники, в сравнении с которыми колорадский жучок представляется мирным деятелем земледелия, и, наконец, знаменитая бабушка с козликом. Не раз приходилось наблюдать, как кроткая старушка пригибает верхушку саженца своему рогатому любимцу, и тот без затраты сил творит из него безлиственную кочерыжку, которую ближе к осени бабушкин же внучёк собьёт косарём на растопку. Так хвалёное древонасаждение наше становится дровонасаждением.

Искусство истребления дерева в дачных местностях достигло своих пределов: тут действуют и солью, и бензином, и обстукиванием весенней коры, и многими другими ухищрениями. А во что обходится стране вырезание обязательных тросточек на пикниках! Всё это – пережитки барского, потребительского отношения к природе, которая чахнет и пятится от нас, не имея иных способов защищаться. Трудно угадать, к чему приведёт такое безнаказанное пренебрежение к извечным сокровищам Родины. Хуже всего, что это творится у нас на глазах, а мы кряхтим да молчим за неотложными делами, хотя каждый в состоянии прочесть популярную лекцию о том, что родная природа – святыня, неприкосновенная социалистическая собственность и каждая пичуга в ней – честный, работящий друг, который, будучи обижен, порою и не возвращается.

Доказано, что общение с природой, по меньшей мере полезно человеку; лиц, желающих погрузиться в рассмотрение этого вопроса, мы отсылаем если не к букварю (где очень мало говорится об этом!), то хотя бы к директорам заводов, уже превративших свои территории в сады и цветники. Они охотно подтвердят, что через длинную цепочку причин природа содействовала увеличению производства…

На всю жизнь запомнился мне день открытия Днепрогэса: ещё первая тысяча киловатт бежала по проводам, а рядом уже сиял в осенней красе молодой парк; в нём играли дети и гуляли юные пары, родители завтрашних поколений. Меня поразила тогда целесообразность планировки и поливочного, необходимого в степи, устройства. К слову, ни одна газета не отметила этой заблаговременной братской заботы строителей о будущих постоянных тружениках станции. А ведь буквально все проекты наших жилых и промышленных новостроек, которыми на праздниках мы так восхищаемся в витринах, бывают обрамлены в целые дубравы… Где же они? Что-то не слыхать их благостного, запроектированного в социалистический быт и оплаченного народом зелёного шума! Проект – это тот же вексель народу, нашему правительству, и поэтому надо выполнять его точно. Кое-где, впрочем, саженцы были своевременно опущены в тесные ямки, но… засыпаны строительным мусором, после чего намертво притоптаны каблуком.

Глубоко верю, настанет время, когда в актах государственных приёмочных комиссий будет отмечаться количество и состояние произведённых древопосадок; когда будут проводиться озеленительные соревнования городов, посёлков и колхозов; когда будут писаться рецензии о художниках растительных ансамблей; когда будут рассылаться приглашения на вернисажи садов и парков, как это было с нашей великолепной сельскохозяйственной выставкой.

Великий поход в защиту зелёного друга нужно начать с Москвы. Собственно, он уже и начат. Если подсчитать сотни тысяч хвойных и лиственных особей, расселённых по Москве, то дремучий бор должен был бы образоваться на её месте: ни пешему, ни конному не пробраться сквозь лесную дебрь… А на поверку оказывается – залитые асфальтом под самый корень погибли липы в Дорогомилове, во взрослом состоянии высаженные полтора десятка лет назад. Незаметно уходят куда-то ясеньки с дороги в Тимирязевку, наполовину оголилась ещё недавно такая красивая улица Воровского. Да и в Нескучном что-то слишком быстро тают молодые посадки, разведённые на свалочном месте без предварительной мелиорации и отвода больничных вод. Не успели ещё прижиться юные липки на Кузнецком, а уже начала их обламывать чья-то подлая рука. Плохо мы бережём наше достояние!

Грустновато становится и при посещении старшей смены растительных ветеранов. Старые деревья – в дуплах, шрамах, морозобоинах, а полагалось бы брать их на учёт и особо присматривать за ними по достижении полувекового возраста, подобно тому, как дают персональные пенсии заслуженным старикам. Исчезает знаменитая аллея лиственниц в Узком, желтеют зелёные ряды на Ленинградском шоссе, заражённые липовым клещом и наглухо утрамбованные прохожими…

Ещё больше опасений внушает судьба наших основных массивов – Сокольников и Измайлова, которые давно уже полагалось бы возвести в сан заповедников. Первые – на моей памяти поредели вдвое; сведущие люди утверждают, что и Измайлова хватит лишь на двадцать лет.

Древесная смерть ходит по нашим садам и паркам в облике то козы, то шустрого дачника с топориком, то расплодившегося за последние годы короеда. А ведь ежели умело провести искусственное гнездование в расчёте на всех этих нами же испуганных дятлов, поползней да синиц, – подсадить кизильник, снежноягодник, жимолость, да попутно зимой подкармливать пичуг, словом – заключить длительный военный союз с лётной птичурой, то наверно и поизвелось бы короедное племя.

Но почему, в таком случае, так вызывающе нахально смеётся над нами помянутый короед? Кажется, многие ждут, когда за них потрудится дядя Фёдор с соседнего двора. Напрасно ожиданье! Украшение Родины есть дело наших с вами рук, каждого из нас, дорогие товарищи!

Общеизвестно, что большой патриотизм начинается с малого – с любви к тому месту, где живёшь. Из таких местных патриотов в своё время выходили отличные краеведы и даже такие преобразователи природы, как Мичурин. Немало их и теперь среди нас. Стоит только клич погромче кликнуть, и народ выдвинет армию добровольцев всех профессий и возрастов, энтузиастов родной природы, готовых потрудиться ради приумножения её красоты; это тоже входит в замысел преображения мира.

Начало такому движению положено постановлением правительства Российской Федерации об организации Общества друзей озеленения. Практика больших всенародных начинаний, подобно великому почину – ленинским субботникам, показала, что могут свершить миллионы упорных советских рук, даже не отвлекаясь от самых насущных дел.

Пора всю систему воспитания, от букваря до ухода с институтской скамейки, пропитать действенной, хозяйской привязанностью к Родине и её природе. Авось, сумеем мы направить в правильное русло крайности в устремлении ребят, из которых одни совершают опустошительные набеги на сады (причём, не плодов жалко, а бессмысленно покалеченных яблонь!) или караулят с рогаткой зазевавшегося дятла, а другие растроганно хоронят его же в серебряной бумажке. Всё зависит от людей, которым вверена неиссякаемая, подчас разрушительная энергия ребёнка…

За примерами не ходить. Есть в Москве, на Красной Пресне, 89-я школа, где биолог-руководитель сумел привить своим школьникам благородное внимание к родной природе. И вот девочки-пятиклассницы ломами расковыривают известковый пустырь, собирают килограммы коллекционных цветочных семян, в подарок, своей Москве выращивают мичуринский виноград, цицинскую пырейную пшеницу, даже дыню. Спасибо вам, уважаемая Г. Н. Пожитнева, за патриотическое дело!

И есть в Москве центральная музыкальная школа. В годы войны там стояла армейская часть, пожилые ополченцы в перерывах между воздушными тревогами посадили перед новостройкой шеренгу рослых топольков, развели цветник вдоль цоколя, но вернулись юные скрипачи, любимцы муз… Я не знаю фамилии возглавляющего деятеля, который дал им загубить эту трогательную солдатскую памятку…

Прямой долг педагогов, юношеских организаций и прессы найти острое, доходчивое слово к сердцу и разуму подростка. Надо внушить ему понятие ответственности за клочок родной земли, земли вокруг его дома, школы или хаты. Надо ввести это в кодекс обязательных доблестей нашего молодого человека…

Наверно, все замечали, что чувство Родины в каждом гражданине соразмерно его личному творческому вкладу в общенародное дело. Пусть же юные граждане с малых лет привыкают вносить свою посильную долю в большую советскую семью, пусть понемножку пробуют себя на чудесном поле настоящей государственной деятельности, – воспитательные последствия этого неисчислимы.

Дорогие юные друзья! Думы о зелени – думы о будущем. Новым поколениям бесконечно долго жить в нашей прекрасной стране. Она богата и обширна, но не всегда она была такой. Всё, чему радуется ваш глаз, есть громадная копилка предков. Преемственность – одна из основ прогресса. Даже создание простого железного гвоздя потребовало кропотливой работы сменявшихся поколений.

Все знаменитые люди эпохи, чьими портретами украшены ваши классы, с малых лет прошли через нужду, скудную жизнь и суровый окрик капиталистического хозяина. Они трудились наравне с отцами и на опыте познали цену хлебного ломтя, густо посоленного безутешной детской слезой. У них не было ни пионерских домов, ни стадионов и артеков… Советская власть избавила вас от голода, нищеты и унижений. Ни одно постановление правительства не обходится без учёта, как оно отразится на наших детях и будущих детях детей. Детская улыбка, счастье новых поколений – есть высочайшая цель нашего государства. От вас, мои юные друзья, требуется лишь прилежная учёба да любовное внимание к общественным ценностям, лежащим в поле вашего зрения.

Есть поговорка на Востоке, которая годится в заповеди: каждый обязан в жизни вырастить дерево, выстроить дом, воспитать человека. Начало этой мудрой программы человеческой деятельности доступно вам уже теперь… И пусть первые два деревца на школьном дворе или у вашего дома будут посажены в честь нашей любимой Родины, как знак признательности за проникновенную заботу родной партии о вашем детском благе. Сделайте это весной или осенью без спешки, навечно. Берегите и хольте эти деревца, чтобы в полную силу развились они под вашим окном.

Такие памятники стоят в веках не хуже обычных гранитных и действуют на все человеческие ощущенья разом… Наверно, со временем вам захочется также отметить подвиги Зои и Матросова, Пушкина и Горького. Пусть рощи таких живых памятников в честь героев или исторических событий раскинутся по Советской державе… Может быть, по прошествии вереницы лет, ставши знаменитыми врачами, зодчими или астронавигаторами межпланетных глубин, вы зайдёте вечерком на дворик посидеть под тяжёлой зелёной кровлей своих любимцев. Другие, ещё более счастливые дети будут играть и шуметь под сенью этих растительных великанов, и в перспективе времени вам откроется весь гигантский разбег родной страны к её коммунистической вершине…

Жизнь человека сравнительно с жизнью той или иной планеты представляется неуловимо кратким мигом. Но даже люди одного поколения, если только они пытливы, внимательны, зорки, если они тесно связаны с природой и любят землю, не могут не заметить тех, на первый взгляд незначительных, превращений, которые ежечасно происходят вокруг них и постепенно, медленно, но неуклонно изменяют лик земли.

Занятый своим трудом, своими повседневными хлопотами и заботами, человек подчас проходит мимо этих «мелких», «незначительных» изменений, не обращая на них никакого внимания, а подчас, даже замечая их, равнодушно машет рукой и говорит: «На мой век хватит».

На земле совершаются гигантские дела – на службу человеку поставлен атом, тяжёлые воздушные корабли летают быстрее звука, люди уже всерьёз подумывают о межпланетных путешествиях, многочисленные народы твёрдо идут по пути социального прогресса, строя новое, основанное на справедливости общество. Стоит ли при этом тревожиться по поводу того, что на окраине глухого хутора вырублена зелёная рощица, что в безымянной речке почему-то не стало рыбы, что дрофы и стрепеты покинули окрестные степи, что дорогу в соседнее село вдруг перерезал овраг? Неужели же такие «мелочи» могут вызывать тревогу?

Да, могут и должны вызывать глубокую тревогу, горячее волнение, общее желание сохранить красоту природы, сберечь её богатства для будущих поколений, для наших детей.

Деревья в лесу бессловесны. Лишь тихим шелестом листьев встречают они браконьера-порубщика, никому не могут сказать о том, как одолевают их миллиарды прожорливых гусениц, как вытаптывает молодую древесную поросль безнадзорный скот. Деревья живут и умирают молча.

Ни быстроногий красавец сайгак, которого приманивает на свет автомобильных фар и предательски убивает из темноты жестокая дрянь в человеческом облике, ни белая медведица, которую в упор расстреливают в «родильной» берлоге, ни осиротевшая кряква, у которой бесцельно перебили ещё не поднявшихся на крыло малых утят, не могут сказать в свою защиту ни одного слова.

Молчат и миллионы миллионов рыбьих мальков, полупрозрачных младенцев, которых, вопреки правилам рыболовства, бесчисленной массой, под видом «хамсы» и «тюльки», вылавливают мелкоячейными сетями в заливах и реках, в протоках и ериках, в озёрах и каналах.

Обо всём этом, бессловесном, немом, но живом и прекрасном, о том, что составляет богатство и красоту планеты, что может развиваться только в тесной взаимосвязи, только под разумной и сердечной опекой человека, хочется мне сказать…

На большом донском острове росли старые вербы, тысячи могучих деревьев с серебристо-зелёной листвой. Вёснами, в половодье, вербы заливались тёплой, подогретой апрельским солнцем водой, зеленели пышной листвой, давали приют множеству птиц: иволгам, дятлам, дроздам, крохотным ремезам, которые вили из тополёвого пуха удивительные, похожие на рукавички, гнёзда.

Бывало, заплывёшь по разливу на лодке в самую гущу густого вербового леса, бросишь вёсла и слушаешь: тихо плеснёт потревоженная рыбой вода, прошумит в редкой куге весенний ветер, а наверху, в зелени сомкнутых ветвей, разноголосый птичий хор славит жизнь.

Ночами, когда над рекой встаёт белёсая полоса негустого тумана, а вершины деревьев светятся, озарённые низкой, выплывшей из Задонъя луной, в прибрежных вербах начинается соловьиный концерт. И каких только искусных певцов-соловьёв не было в старом вербовом лесу! Нежные, голосистые, тонкие, точно хрустальные колокольчики, они перекликались всю ночь, радовали людей своей ласковой чудесной песней…

Три года назад на остров пришла беда: на западной его окраине, вначале незаметные, спрятанные в густой вербовой листве, появились гусеницы. Серые, с чёрными крапинками, они множились, опутывали кроны деревьев паутиной, гирляндами повисали на паутине, пожирали листву. С каждым днём гусениц становилось всё больше. Участок за участком отвоёвывала у леса эта прожорливая серая армия. С ветвей падали растерзанные гусеницами пожухлые листья. Деревья в самом начале лета вдруг оказались голыми, словно в свирепую морозную зиму…

Приходилось ли вам видеть, как плачут вербы?

В июльскую жару, в самую сушь, когда солнце и ветер выжелтили лесную траву, а на протоптанных людьми тропках появились трещины, под безлиственными тёмными вербами вдруг заголубели лужи. Это плакали вербы. Их глубокие корни ещё тянули из земли влагу, могучие стволы ещё гнали вверх живительные соки, но на вербах не было ни одного листа, и каждая ветка стала ронять сок на землю. Точно слёзы, падали вниз чистые, прозрачные капли. Проходившие мимо полумёртвых деревьев старики хмуро говорили:

– Плачет дерево…

Человек жалостлив. Он любит всё живое, хочет наслаждаться красотой. Нашлись люди, пожалевшие и старый вербовый лес. Они сообщили о гусеницах дирекции лесхоза, областному управлению лесного хозяйства. Оттуда приехали равнодушные дяди, с унылым видом побродили по изуродованному острову и промямлили:

– Д-да! Пришлём самолёт-опылитель. Лес надо спасать…

Но оказалось, что обещание прислать самолёт было только отговоркой. Чиновные дяди уехали, а миллиарды гусениц всё ползли и ползли на восток, пожирая сочную листву деревьев. Только через год на острове появилась обещанная бригада «спасителей леса». Однако бригада была вооружена не опылителем, не дустом, а… топорами и пилами. Вскоре в лесу раздался дробный перестук топоров, и поражённые гусеницами красавцы-деревья стали валиться на землю. Так люди с выхолощенной душой, нудные бюрократы «спасали» вверенный им лес.

Это, к сожалению, не единичный случай. В соседней, Каменской области, на берегу реки Сухой Донец, зелёным массивом вытянулся молодой карагачёвый лес. Минувшим летом полчища той же серо-крапчатой гусеницы появились на опушках этого леса. Но и тут прожорливые вредители остались безнаказанными. Очевидно, завтра-послезавтра и туда явятся бригады вооружённых топорами «спасителей».

А посмотрите, что делается на холмах правобережного Придонья, между станицами Мелеховской и Бессергеневской. Полтора-два десятка лет назад южные склоны этих холмов на многие километры были покрыты густым зелёным лесом – дубняком, карагачём, тополем. Сейчас от леса не осталось ничего, кроме чёрных полусгнивших пней и жалких молодых побегов, которые густо зеленеют на вытоптанной скотом, твёрдой как камень земле.

Исчезновение леса неизбежно влечёт за собой заиливание, обмеление и пересыхание рек, гибель рыбы и многих полезных диких животных и птиц.

Достаточно назвать один факт: медленное, но явно заметное ухудшение водного режима на реке Миус, вокруг которой земля запахивается до самой береговой кромки. А ведь эта небольшая река питает водой такой крупный индустриальный центр, как Таганрог.

Здесь перечислены лишь немногие случаи исчезновения лесов. Но таких случаев множество. Если подсчитать, сколько у нас вырубается, выжигается, стаптывается скотом лесов, перелесков, рощиц, сколько при этом пересыхает речек, рукавов, ручьёв, источников, пусть небольших, мало заметных, но важных для жизни каких-нибудь безвестных деревушек и хуторков, то невольно напрашивается вывод: а ведь всё это очень серьёзно, гораздо серьёзнее, чем представляется на первый взгляд.

В природе всё находится в тесной взаимосвязи. Нарушение этой взаимосвязи сразу нарушает определённый режим жизни. Что же касается леса, то это одна из самых великих жизненных сил нашей планеты. Недооценивать эту силу нельзя.

«Люди, уничтожающие леса, являются врагами общества», – утверждал древнеримский общественный деятель Цицерон.

С развитием цивилизации человек истреблял и продолжает истреблять обширные лесные массивы, не задумываясь порой, к каким опасным и трагическим последствиям это ведёт.

Журнал «В защиту мира» опубликовал чрезвычайно интересные статьи Ж. Б. Эггенса об охране лесов и животного мира земли. Автор приводит в своём очерке убийственные цифры: только один воскресный номер нью-йоркской газеты «Таймс» пожирает 77 гектаров леса. Таким образом, с грустью заключает автор, любимого парижанами Булонского леса хватило бы всего лишь на 12 воскресных выпусков «Таймс».

К чему приводит такое хищническое «хозяйничанье», свидетельствуют печальные факты древней, да и не только Древней истории.

Непосвящённому человеку казалось, что горячие, мёртвые пески Сахары или Ливийской пустыни всегда, во все времена были безжизненными. А между тем находки и изыскания учёных свидетельствуют, что под толщей сыпучих песков пустынь погребены остатки исчезнувших селений, поистине трагические памятники распавшейся, уничтоженной могучими силами природы человеческой цивилизации. Люди истребили растительность, и пески Сахары, оттесняя всё живое, стали неумолимо двигаться к югу, засыпать дома, улицы, великолепные амфитеатры и затем навсегда погребли всё, что было создано человеком. А ведь Сахара движется и сейчас, движется быстро, проходя километр в год всё дальше и дальше на юг.

«Природа устроена так, что там, где вода не в состоянии наказать человека за его невежество и неразумные поступки, – это делает ветер», – справедливо пишет Джекс. Достаточно вспомнить при этом многие случаи эрозии почвы, когда ветер или вода превращали живую землю в безжизненный лунный пейзаж.

Ведь совсем недавно, в 1934 году, в Соединённых Штатах Америки вследствие эрозии почвы были полностью разрушены сельскохозяйственные угодья на площади, вдвое превышающей территорию Бельгии.

Медленному умиранию целого континента посвящена потрясающая по фактам книга Жана-Поля Гарруа «Африка – умирающая земля». Мне кажется, что эту книгу должны прочитать все наши лесоводы, ихтиологи, гидрографы, агрономы, учителя, партийные и советские работники. Они найдут в ней много поучительного.

Нашей стране не угрожают пески Сахары.

Наше советское законодательство строго охраняет лесные массивы социалистической страны. И всё же мы ещё хозяйничаем в лесах плохо и неразумно. Мы ещё не научились бережно и любовно относиться не только к каждому дереву, к каждому кусту, а к лесу вообще. Мы не воспитываем в нашем молодом поколении уважительного отношения к зелёным друзьям человека. А это совершенно необходимо, особенно в тех местах, где лесов почти совсем не осталось и где под общей охраной народа должен быть каждый дубок, каждый тополь и клён.

Мы освоили замечательную теорию Чарлза Дарвина, знаем о естественном отборе, о происхождении человека. Любой наш школьник может рассказать об этом – ведь учение Дарвина входит в программу средней школы. Однако мы, к сожалению, очень мало знаем о том, что в природе, кроме борьбы за существование, есть и тесное сотрудничество, гармоническая взаимосвязь. Давно доказано, что не только растения нужны животным, но и животные нужны растениям (при опылении, переносе семян и плодов, истребление птицами вредных для леса насекомых и т. д.).

Надо сказать прямо: не представляя по-настоящему глубины процесса «взаимного благоприятствования» в живой природе, нарушая лишь одно какое-нибудь звено в длинной и сложной цепи, мы тем самым незаметно, но неизбежно рушим всю цепь…

На том же самом донском острове, о котором мы уже говорили, ещё десять лет назад жило множество зелёных и пёстрых дятлов. В какое бы время года мы ни отправлялись на прогулку в окружённый рекою лес, нас всегда встречал глуховатый, но дружный перестук проворных птиц-тружеников. Дятлы с утра до вечера «прочёсывали лес», отыскивая короедов, угнездившихся в дуплах и трещинах коры вредных личинок, уничтожая массу опасных насекомых.

Казалось бы, все люди – и лесники, и агрономы, и школьные учителя с их питомцами, и многочисленные охотники, и колхозники – отлично зная, какую огромную пользу приносят дятлы, должны были взять этих неутомимых птиц-работяг под особую защиту, ни при каких обстоятельствах не допустить их уничтожения.

Но нет! В станице Семикаракорской (от неё до леса на острове – шесть километров) уже много лет существует «база» Ростовского завода учебного оборудования. Из месяца в месяц «база» получает из Ростова лаконические наряды: отстрелять для завода столько-то дятлов, дроздов, куропаток, синиц, ремезов и т. д. Конечно, цифры варьируются: то уменьшаются, то увеличиваются, но главное остаётся неизменным – на протяжении многих лет на одной и той же небольшой территории группа отстрельщиков вполне официально истребляет всё живое, нисколько не считаясь ни со сроками охоты, ни с тем, что эти гиблые места стала далеко облетать любая птица. И никто – ни Общество охотников, ни областное управление сельского хозяйства, ни районные партийные и советские организации – не протестовал вовремя против этого возмутительного безобразия.

Впрочем, дело не только в истреблении дятлов или синиц. Ещё пять лет назад на Среднем и Нижнем Дону в озёрах и ериках гнездились кряквы и чирки, красноголовые нырки и чернеть; на отмелях разгуливали белые и серые цапли; целые стаи древесных цапель квачек укрывались в жаркий полдень на прибрежных вербах; по займищам обильно плодились стрепеты; тучи диких голубей-витютней вили гнёзда на поросших лесом островах; табунки серых куропаток поднимались на любой поляне; по болотцам на каждом шагу взлётывали дупели, бекасы; на опушках лесов и в полях жировали зайцы.

Если бы речь шла о том, что в окрестностях одной станицы или села исчезла дичь и стали редеть леса, – это не было бы уж очень большой бедой. Во всяком случае, такую беду люди легко исправили бы. Нет, вопрос заключается в том, что на всей планете (а это не может не коснуться и нашей страны) стали катастрофически быстро исчезать многие виды диких животных и птиц.

Нам нечего далеко ходить за примерами. В течение пятнадцати лет – с 1882 по 1897 год – было перебито многомиллионное стадо диких американских бизонов, перебито самым жестоким способом. А куда делись великолепные европейские зубры, куда исчезли обитавшие в Европе королевские пингвины, как пропали африканские зебры-квагги, лабрадорские утки, кубинские длиннохвостые попугаи, бразильские и малайские райские птицы, сотни видов животных и птиц, истреблённых человеком только за одно столетие?

Уже почти исчезают с лица земли мускусные быки, арабские страусы, африканские обезьяны-колобы, белые носороги, слоны аддо, гориллы. Человек, любящий землю, не может не задуматься над этим.

Всё ли в этом отношении благополучно у нас, на нашей советской земле? К сожалению, нет. Слов нет, мы очень многое сделали, чтобы сохранить нашу природу во всей её красе. После Октябрьской революции у нас, по указанию В. И. Ленина были впервые созданы огромные государственные заповедники. У нас проведена большая работа по акклиматизации многих видов животных: марала, пятнистого оленя, соболя, белки, ондатры, уссурийского енота, норки, нутрии и других. У нас существуют регламентированные правила охоты, издаются книги по охране природы. Однако всего этого явно недостаточно. Нам необходим самый жёсткий контроль за выполнением законов и постановлений.

Мне, например, приходилось охотиться на Дону, на Дальнем Востоке, в калмыцких и ставропольских степях, на Кавказе, на Украине, и я за каких-нибудь три десятилетия (а на Дону – за последние годы) заметил, что дичи в этих местах стало гораздо меньше. Потом я убедился в том, что быстрое уменьшение дичи характерно не только для названных мест.

На острове Врангеля, островах Де-Лонга, на Земле Франца-Иосифа, Северной Земле бьют белых медведей, бьют даже в тот период, когда беременные медведицы укладываются для родов в снежные берлоги. На Новосибирских островах, на Новой Земле, на Таймыре почти исчезли некогда многочисленные стада северных оленей. Очень уменьшились стада моржей и гренландских тюленей. Во многих местах, особенно вблизи становищ и полярных станций, начисто уничтожены птичьи базары. На Белом море и Мурмане разогнаны гагачьи колонии и разорены гнездовья этой ценной птицы…

А что сейчас происходит в ряде мест с таким прекрасным животным, как степная антилопа сайгак? Стада сайгаков (и немалые стада) есть и у нас в отдалённых районах Задонья, в Астраханской области, в Ставрополье. Мне не раз приходилось любоваться сайгаками в калмыцкой степи, на Чёрных землях. Выйдешь, бывало, на утренней заре в степь, не успеешь отойти от приютившей тебя одинокой чабанской кошары – и вдруг увидишь мирное стадо антилоп: вытянувшись в одну линию, пощипывают траву грациозные ланки, возле них бродят малыши, а чуть поодаль, точно изваяние, настороженно подняв горбоносую голову, едва заметно шевеля ноздрями, стоит вожак стада, могучий красавец рогаль. Взойдёт солнце, степь заиграет радужным мерцанием росы, ветер донесёт до тебя щемяще-горький душок полыни. Но вот, глядишь, где-нибудь в солончаковой западине жёлтым пятном мелькнёт остроухий бродяга-корсак или, распластав метровые крылья, проплывёт белохвостый орлан, и вспугнутое стадо сайгаков ринется в сторону, промчится по желтеющим травам и мгновенно исчезнет за горизонтом.

От любого хищника уйдёт тонконогий, быстрый, как ветер, сторожкий сайгак. Не уйти ему только от автомобиля. И люди, именующие себя «охотниками», знают это. Выедет компания таких «охотников» на ГАЗе, ЗИСе или «Победе», наткнётся на стадо сайгаков, и начинается неравный поединок между автомобильным мотором и сайгачьим сердцем. Вначале даже кажется, что сайгаки уйдут: пригнув головы, расстилаются они в сумасшедшем беге, мчатся так, что за ними не поспевает автомобиль. Но шофёр развивает всё большую скорость, и расстояние между машиной и мчащимся стадом неумолимо сокращается. Вот, едва слышно заблеяв, свалится на землю недавно рождённый белесоватый сайгачёнок, вот замедлит бег выбившееся из сил храпящее стадо и… начинается массовый расстрел. «Охотники» доверху набьют кузов машины окровавленными тушами животных, равнодушно глянут, как во все стороны разбегаются недобитые подранки, и едут дальше – искать новое стадо.

Я говорю не об отдельных вылазках жестоких браконьеров. Нет, массовое заганивание и убой сайгаков с машин, ночное приманивание сайгачьих стад светом фар и чудовищное избиение ослеплённых животных стали легальной формой мясозаготовок. Большие группы «охотников» вполне официально заключают с соответствующими организациями договоры на отстрел тысяч сайгаков, подбирают себе грузовые автомобили, получают боеприпасы и совершенно открыто отправляются на степной разбой.

Можно нисколько не сомневаться в том, что при тех «контрольных цифрах», которые получают и перевыполняют именующие себя «охотниками» мясозаготовители, при том повсеместном «моторизованном» браконьерстве у нас очень скоро сайгаки останутся только в зоологических парках.

Я не раз задавал себе и другим вопрос: что же является основной причиной резкого уменьшения дичи? И мы сходились на одном: у нас очень плохо организовано охотничье хозяйство. Если в заповедниках и в специальных приписных угодьях егери хоть кое-как следят и пытаются бороться с браконьерством, то в «диких», «неприписных» местах (а ведь из таких «диких» мест, собственно, и состоит вся наша природа) рьяные браконьеры творят всё, что им заблагорассудится: не соблюдают никаких сроков и правил охоты, добывают дичь всеми запрещёнными способами, во множестве разоряют в плавнях птичьи гнёзда, расстреливают неподнявшихся на крыло птенцов – в общем, истребляют вокруг себя всё живое.

В сёлах и городах страны у нас скопилось огромное количество охотничьих ружей – начиная от прадедовских шомполок и кончая новейшими бокфлинтами. Подавляющее большинство этих ружей не числится ни на каком учёте, нигде не зарегистрировано, а владельцы ружей, взрослые и подростки, не имеющие никаких охотничьих билетов, охотятся в любое время года. Дробь и порох они могут купить на каждом базаре; нет дроби – заряжают патроны рублеными гвоздями и совершенно безнаказанно расстреливают любую попавшуюся под руку дичь. И поэтому получается так: более миллиона советских охотников, имея на руках оплаченные билеты и подписанные путёвки, терпеливо дожидаясь (а кое-кто и не дожидаясь) открытия сроков охоты, как правило, ходят в пустой след, так как дичь, и местная и перелётная, задолго до срока охоты начисто уничтожается никем не учтённой армией браконьеров.

У нас нет настоящего контроля над тем, что делают в лесу, в плавнях, в степи миллионы легальных и нелегальных охотников, где, когда и сколько они отстреливают дичи. Наша так называемая «общественная охотничья инспектура») никем не инструктируется и не проверяется. Зачастую же бывает так, что инспектор и сам принимает горячее участие в браконьерских вылазках – ведь всё равно с него никто ничего не спрашивает. Что же касается руководителей охотничьих обществ и сотрудников госохотинспекции, то многие из них отсиживаются в кабинетах и довольствуются подшивкой дутых, высосанных из пальцев сводок, которые составляются штатными и «общественными» инспекторами.

К сожалению, ни сельсоветы, ни милиция даже не пытаются отобрать у браконьеров тысячи нигде не зарегистрированных ружей, редко кого штрафуют и ещё реже привлекают к ответственности.

А нам, людям социалистического общества, надо по-настоящему организовать охрану природы в самом широком масштабе, восстановить в среде животных и птиц всё то, что поредело или близко к исчезновению. Ведь сумели же мы сохранить, уберечь красавцев лосей, этих великолепных обитателей наших лесов!

Нашей человечьей защиты ждут не только воздушные кочевники, не только безмолвные четвероногие жители лесов, степей и тундры. Давно уже пришла пора защитить от хищнического истребления рыбу.

Во всём мире, на всех материках с каждым годом ширится гидростроительство. Сейчас оно приобретает поистине невиданные масштабы. Вооружённые сложной техникой люди меняют русла широких рек, возводят длиннейшие плотины, прорывают многовёрстные оросительные каналы.

Однако, наряду с той бесспорной пользой, которую получает обуздывающий реки человек-строитель, уже теперь видны наши утраты. Если упоённый техническими победами человек безучастно пройдёт мимо этих утрат, не заметит их, – они могут стать невозместимыми.

Меняя русла рек, преграждая плотинами их течение, мы тотчас же пресекаем тысячелетний миграционный путь рыбы, идущей к речным верховьям для нереста, мы отрезаем рыбу от её многовековых естественных нерестилищ, куда она стремится, влекомая могучим инстинктом размножения.

На основании каких данных намечаются цифры добычи рыбы в реках? Говорят, на основании научных прогнозов о состоянии рыбьих стад определённого водоёма на предстоящий сезон. Причём, если верить словам представителей промысловых учреждений, при составлении прогнозов учитывается всё: количество спасённых мальков, количество пропущенных на нерестилище рыбопроизводителей и тому подобное, – словом, прогноз как будто основывается на строгом научном расчёте.

Посмотрим же, каков этот расчёт. Вот, скажем, бригада по спасению молоди прокопала ров от поля, в котором упала весенняя вода, до берега реки. Лицо контролирующее вынуло часы, глянуло на небрежно установленную контрольную ловушку; и произнесло:

– Ладно! Запишем в сводке – тридцать миллионов мальков…

Сводка пошла куда следует, и на основании такой «филькиной грамоты» и подобных ей «сведений» весьма компетентные люди решили: отлично, значит, на будущий сезон можно запланировать этой артели столько-то тысяч центнеров рыбы, этой – столько-то, а по всей реке – столько-то. Результаты такого, с позволения сказать, «планирования», налицо: за двадцать последних лет добыча рыбы в Азово-Донском бассейне, например, снизилась в три раза.

Несколько слов о «перевыполнении» плана добычи рыбы во внутренних реках. Что, интересно, сказали бы о председателе колхоза, который, допустим, взял бы на себя обязательство перевыполнить план мясопоставок и, не зная количества животных в колхозных стадах, запоролся и вдруг стал бы, спасая свою репутацию, резать стельных коров, супоросных маток-свиней, суягных овец, а мясо забитых телят, поросят и ягнят сдавал бы под видом кроличьего мяса? Очевидно, такого странного председателя для начала подвергли бы медицинскому освидетельствованию, а потом, безусловно, усадили бы на скамью подсудимых. Между тем, точно так поступают многие рыбопромысловые организации.

Спрашивается: а кто же у нас охраняет рыбные запасы страны, кто несёт ответственность за их восстановление, за искусственное рыборазведение? Зачастую бывает так, что начальник рыбоохранной организации является лицом, подчинённым начальнику рыбодобывающей организации, его можно вызвать и сообщить: «Нами отдан приказ обловить Донской государственный рыбный заповедник», «Срок весеннего запрета мы сокращаем…», «Промысловый размер бычка решено снизить с восьми до шести сантиметров…» И начальник рыбоохраны, выслушав это, будет помалкивать, потому что он – лицо подчинённое.

Оценивая подобное положение, один из работников рыбоохраны заметил:

– У меня столько же прав и возможностей, сколько у карася, которому поручено контролировать действия щуки…

Человек силён. Ум его безграничен, а руки могут сделать всё, что найдено умом в его непрерывном устремлении вперёд и вперёд. Гордый своим трудом, деянием рук своих, человек назвал себя хозяином, повелителем природы. И это правда. Но ведь хозяйничать без ума и без любви нельзя. Хозяин равнодушный, косный, ленивый, не радеющий о своём хозяйстве, не любящий его, думающий только о себе, неизбежно приходит к разорению и оставляет своих детей нищими.

Любовь к природе можно развивать, беречь, лелеять, а можно заглушить, притупить и, наконец, погубить вовсе неумелым, неправильным воспитанием.

Мы, советские люди, можем гордиться тем, что у нас в Конституции декларировано равенство всех человеческих рас и наций. Мы радуемся тому, что наши малыши-школьники, учась писать, пишут слова «миру – мир». Мы прививаем нашим детям любовь к труду, уважение к старшим, истинное понимание человеческой свободы. Мы рассказываем детям о том, как народы планеты один за другим идут к единственно справедливому социальному строю. Но, к сожалению, ещё и до сих пор мы очень недостаточно прививаем нашим детям любовь и бережное отношение к живой природе.

Работа на пришкольном опытном участке, проведение «недели птиц», развешивание скворечников и редкие прогулки в поле и в лес не заменяют постоянного педагогического воздействия на ребёнка, которое растит и воспитывает черты гуманизма в самом широком и полном смысле этого слова. Тут любой неосторожный шаг, малейший необдуманный поступок воспитателя может испортить детскую душу на многие годы. В связи с этим мне хочется рассказать об одном случае, который не может не насторожить каждого из нас.

Как-то раз меня пригласили на открытие летнего пионерского лагеря. Открытие должно было начаться на большой поляне того самого донского острова, о котором я уже говорил. Когда мы с товарищем пришли на поляну, сотни пионеров, девочек и мальчиков, начали карнавальное шествие. Впереди детской колонны, весело размахивая руками, шагал одетый в клоунский костюм высокий человек. На его голове белел бумажный колпак, щёки и нос были раскрашены. На плече он нёс длинную палку, на конце которой что-то трепыхалось. Когда человек подошёл ближе, я увидел, что к концу палки привязан живой галчонок. Это был ещё голый, только убранный синеватыми колодочками птенец. Он висел головой вниз и широко открывал клюв, заглатывая воздух. Дети с неприкрытой жалостью смотрели на птенца, но некоторые смеялись. С трудом сдержал я в себе желание ударить взрослого негодяя (это был физрук пионерского лагеря). Вместо «литературной беседы» мне пришлось встречу с детьми посвятить птенцу.

Прививать, воспитывать в ребёнке любовь к живой природе с первых дней детства – одна из самых важных задач семьи и школы. Ведь это – формирование человеческого характера.

У нас в стране трудно организовать повсеместную охрану природы, потому что пространства наши необъятны. И скажем прямо: этому делу нисколько не зазорно поучиться у наших добрых друзей, например у Чехословакии, где природа охраняется образцово.

Слово моё о наших бессловесных друзьях, спутниках жизни, – не призыв к сентиментальности. Это – борьба за завтрашний день мира, за интересы завтрашнего человека. Так же, как любой из нас, я верю в то, что завтрашний человек обязательно захочет любоваться полётом белых лебедей, ощущать запахи леса, бродить по степи, ловить рыбу на утренней заре, слушать весеннее курлыканье журавлиных стай. Наконец, ему, завтрашнему человеку, просто нужны будут плодородные поля, рыба в реках, леса. Так же, как нам, ему надо будет жить и работать.

Давайте же сбережём для него земные щедроты и красоту планеты, чтобы он не помянул нас недобрым словом, насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом…

Как-то Михаил Иванович Калинин хорошо и верно сказал о том, что родину, землю, природу надо любить не умозрительно, а со всем, что в ней есть хорошего, – с лесами, полями, реками, травами. Только тогда появляется в сердце у человека большая верность и большая любовь.

Свой разговор о земле и природе мне бы хотелось начать с небольшого рассказа о Ленине.

…В доме у отставного полковника – танкиста Андрея Гавриловича Тимофеева собралась молодёжь и пристала к Андрею Гавриловичу с расспросами: почему и отчего!

Почему он, танкист и техник, мог любить цветы, деревья и воду; неужели это правда, что о нём рассказывают, как во время одной танковой атаки он пожалел лесную полянку на склоне холма и обошёл её на направлении танкового удара.

– Правда, – ответил Андрей Гаврилович, – а что тут такого? Скорость не терялась и вывод танков был хорошо прикрыт. Техник разве не человек? Так уж у нас повелось смолоду: любить землю со всем, что на ней есть хорошего. Было с кого брать пример. Владимир Ильич очень любил природу, – добавил он, помолчав. – Ленин мог часами смотреть на берёзы и ёлки. Он был хорошим охотником. Ленин и в лесу любил бродить подолгу, тихо. Он только не любил сорванных цветов и срубленных для забавы деревьев. Цветы и деревья ему нравились живые, на земле.

– Андрей Гаврилович! – взмолилась Галка. – Нина говорит, что вы в Кремле работали при Ленине. Расскажите нам о нём что-нибудь совсем простое. Такое, что мы не знаем.

– Давно это было, – тихо сказал Андрей Гаврилович. – Что вам о нём рассказать простое?.. Он весь был простой, Ленин, простой и великий… Земля наша состарится, девочка, а о Ленине всё ещё будут рассказывать друг другу люди. Разве один человек может о нём рассказать?

Он опять замолчал и потянулся за чайником. Носик чайника, позванивая, чуть вздрогнул на крае стакана.

Галка не отставала.

– А вы всё-таки расскажите, вспомните. Люди должны всё знать о Ленине, всё, всё, всё… И про цветы, и про деревья…

– У него в кабинете, в Кремле, росла одна пальма, в зелёной кадке у окна… Хотели ему потом получше подобрать, а он не давал, привык к этой…

Галка молчала, крепко-крепко сжав Нинину руку.

– Алексей Максимович Горький к нему приходил… Ленин ему часто показывал пальму. Видите, кругом за окном снег, а она растёт. Помните, какие они были у вас в саду на юге?

Горький помолчит и скажет глухо-глухо – такой уж у него был голос:

– Помню. А вы помните, как вы рыбу ловили с рыбаками по утрам и как они вас прозвали – синьор Дринь-Дринь?

– Помню, – смеялся Ленин. – Я всё помню. Пальмы помню, море… Хорошие они были люди, эти рыбаки. Рыбаки чаще всего хорошие люди.

Андрей Гаврилович поднял голову, посмотрел на Нину и на Галку и усмехнулся.

– Всё-таки заставили говорить, попрыгуньи, – сказал он. – Ладно уж, доскажу вам об этой пальме.

Ленин только что был тяжело ранен. Он тогда работал из последних сил, отчаянно сопротивляясь болезни. О том, как коммунист Ульянов-Ленин болел и как он побеждал боль и работал, можно рассказать много, как о редчайшем человеческом героизме… Худо было ему, и, казалось, куда уж там думать и заботиться о каком-то деревце. Но, оказывается, и тогда в сердце Ленина оставалось место для маленькой пальмы.

В ту зиму пальма тоже заболела, большие, похожие на страусовые перья, листья пальмы стали желтеть. Однажды утром, придя на работу, Владимир Ильич нашёл на полу кабинета жёлтый опавший лист.

Ленин заволновался. Он попросил своего секретаря Лидию Александровну Фотиеву найти пальме поскорей хорошего лесного доктора. Очень скоро такого человека нашли, и к Ленину в Кремль приехал из ботанического сада старый, знающий своё дело садовник. Он стал осматривать больное дерево, а Ленин сидел и смотрел за его работой.

В это время к Владимиру Ильичу приехал доктор Розанов и вошёл в кабинет, как всегда, без доклада.

– Подождите, пожалуйста, – сказал ему Ленин, улыбаясь, – здесь сегодня двое больных и приём докторов производится в порядке очереди.

Садовник скоро кончил свой осмотр. Он сказал Владимиру Ильичу, что с пальмой ничего особенного не случилось. Надо только очистить корни, пересадить дерево в другую землю, и пальма оживёт.

– Спасибо вам большое, – сказал Ленин и пожал садовнику руку. – Так вы говорите – переменить землю? Хорошо.

А потом Ленин обернулся к доктору Розанову и сказал тихо и чуть-чуть грустно.

– Видите, доктор, как просто лечить деревья.

– Ой, – сказала Галка шёпотом. – Ой, как хорошо! А за окном был снег?

– За окном был снег, – повторил Андрей Гаврилович.

Все мы, природолюбы, – люди, озабоченные смолоду. Всё нам кажется, что вот последние видим мы на земле леса, пьём воду из последних рек и ходим за грибами под последними деревьями. А скоро всю природу, что останется, запрут под стеклянный колпак, и люди после нас будут жить уже не под облаками, а под колпаками.

Это уж такая у людей привычка. Если человек что-нибудь или кого-нибудь всем своим существом, всем своим сердцем любит – девушку, звезду или берёзку, обязательно ему мерещится, что так любить может только он один на всей нашей земле, а может быть, даже и в ближайшей Галактике. Чувство это неплохое, и бояться его не следует, вреда от него не бывает, а пользы много.

Несколько дней назад ехал я от дома писателей к Серебряному бору в автобусе номер шесть.

На остановке в автобус вошёл молодой ещё, видный из себя подполковник с необычной для военного человека ношей. Бережно обнимал он обеими руками горшок с незатейливым и довольно примелькавшимся в литературе цветком – фикусом.

Все сидячие места в автобусе были заняты. Подполковник один стоял в проходе. Вокруг сидели пожилые, уставшие после работы люди; многим из них молодой и бравый подполковник годился бы в сыновья. Если бы пришлось ему сидеть, а этим людям входить в автобус на остановке, то, конечно, он поднялся бы и уступил место, ну хотя бы вот этой седой и красивой женщине или её хмурому пожилому товарищу.

На повороте машину сильно тряхнуло, и цветок закачался и затрепетал.

Пожилой рабочий поднялся и сказал, обращаясь к подполковнику: «Садись. Сломаешь». – «Нет уж, – воскликнула седая женщина и встала, улыбаясь. – Пожалуйста, садитесь на моё место, я через две остановки выхожу»…

В дальнем углу автобуса точно ветром сдуло со скамеек мальчика и девочку. Мы их даже сначала не заметили, такие они были тихие.

Очень растерянно и виновато сел подполковник с цветком на освобождённое место, и тотчас же к нему со всех сторон потянулись, наклонились внимательные соседи.

– Он немножко у вас жёлтенький, – сказала, разглядывая цветок, седая женщина. – Ему надо подсыпать свежей земли, он оживёт, вы не бойтесь…

– Промыть надо листья мыльной водой, – посоветовал хмурый рабочий. – А если не поправится – пересадить. Цветок не человек, ему чужая земля на пользу.

– Выходить будете через заднюю площадку, – предупредила кондукторша. – Через всю машину идти – споткнётесь. Вы на солнечной стороне живёте?

Подполковник застенчиво улыбался. Цветок крепко стоял у него на коленях.

Великое утешение – находить в малом утверждение вечной любви человека к солнцу, к траве, к цветку.

До войны мы часто встречались с Михаилом Михайловичем Пришвиным на всяких заседаниях и собраниях литераторов. Забыть его выступления нельзя.

Часто бывало, он только чуть приподнимется с места, как тогда говорили, прошелестит, перешепнёт своё, а потом сядет, смотрит из-под очков и думает…

Каждый раз я бережно записывал пришвинские выступления. Надо сказать, что записывать их было нелегко. Между словами он, точно разговаривая сам с собой, оставлял просветы, и среди коротких пришвинских фраз с большими значительными паузами свет стоял как в лесу высоко, и заблудиться можно было совсем нечаянно.

В газетных отчётах трудно удавалось помещать тогда короткие, тонкие как лучики света выступления Пришвина.

На первых Тургеневских чтениях в 1939 году он говорил особенно хорошо и задушевно. До слёз было обидно, что на весь отчёт мне было отпущено всего сорок строк и удалось тогда сохранить для печати лишь несколько слов Михаила Михайловича.

Помню, как Иван Алексеевич Новиков предоставил слово Пришвину, и Михаил Михайлович встал из-за стола и чуть наклонился к залу.

«Вчера случилось событие огромной важности для Ивана Сергеевича Тургенева… и для меня, – добавил он тихо. – Ударил первый гром. В эту ночь забурлила вода, и из воды полезли лягушки. Миллионы живых существ пробудились к жизни.

Прекрасная ночь!»

Больше ни одного пришвинского слова в газетном отчёте не было напечатано. Я чувствовал себя очень неловко, и при первой встрече с Пришвиным отвёл глаза и постарался как можно незаметней юркнуть куда-то в последние ряды клубных стульев. Каково же было моё удивление, когда через час Михаил Михайлович сам остановил меня в коридоре. Бежать было некуда…

– Большое вам спасибо, – сказал он. – Вы даже сами не знаете, милый человек, какую вы мне радость доставили тем, что вот записали и напечатали именно эти мои слова…

– Михал Михалыч! – взмолился я. – Да за что же спасибо? Всё сократили и… Мне стыдно вам в глаза смотреть…

– Ничего, ничего, – сказал Пришвин. – Самая суть осталась.

– Какая ж тут суть? – сказал я убитым голосом. – Вы о весне говорили, о человеческой радости, а тут остались одни лягушки…

– Ну и что же, – сказал Пришвин, – что лягушки… Лягушки-то живые…

Великое дело так любить живую жизнь. В этой любви к миру, к жизни часто и оказывается большое человеческое счастье. Немного позднее мне удалось записать вот такой коротенький рассказ Пришвина.

«Кто изо дня в день живёт великим чувством природы, тот знает её всеобъемлющую силу.

Ружьё, охота – это всё пустяки. Музыка природы и музыка слов, которая сливается с шумом ветра, воды, – вот что навсегда покоряет человека.

Можно часами сидеть у ручья и слушать его, можно днями, неделями ходить вокруг и около старого дерева, высматривая, когда в этом неподвижном как будто бы создании природы появится новое и неповторимое явление жизни.

Оно появится обязательно, надо только уметь видеть.

Где-то в глубине меня живут две силы: что-то мне хочется как художнику и что-то мне надо сделать. Жизнь моя разделяется на две половины. До тридцати лет я делал то, что надо, а затем стал делать то, что хочется, получил право жить, как хочется.

И я сейчас один из самых счастливых граждан, существующих на свете. Своё счастье я могу сравнить только со счастьем Грига, который забирался куда-то в горы, встречал там маленькую девочку и сочинял для неё свои прекрасные симфонии.

А так как живу я теперь, как хочется, и то, что мне хочется, чудесно совпало с тем, что нужно нашей стране от такого человека, как я, то я и работаю, и отдыхаю нераздельно.

И часто бывает так: где другим – труд, мне отдых, а где другим отдых, мне – труд.

Можно сказать и так: я всегда работаю, и никакого отдыха у меня не бывает.

Можно и так: я всегда отдыхаю и никогда не работаю.

Потому что и работа, и отдых для меня лично входят в одно понятие счастья».

И ещё один рассказ.

Недалеко от Москвы, под Можайском, возле Старой Рузы стоит писательская усадьба «Малеевка».

Русские писатели издавна полюбили эти места. Начало писательскому житью здесь положил ещё Антон Павлович Чехов. Свою знаменитую «Степь» он написал в Малеевке, в маленькой усадебной сторожке Лавровых.

Во время войны жестокая здесь была битва. В Старой Рузе остались целы от всей деревни два дома, а наша писательская усадьба сгорела дотла, вместе с чеховской сторожкой.

Но всё ж таки зимой, сразу после боёв старый мой приятель дед Михайла заехал за мной и сказал, что пора возвращаться на родное пепелище. Ночевать мы с дедом пошли в деревню Вертошино, к тётке Дуне.

Когда «тётка» Дуня была маленькой девочкой, Антон Павлович подарил ей книжку про собаку, Каштанку. От Чехова и пошла крепкая писательская дружба с Дуней, Авдотьей Михайловной, и я знал, что раз Дуня жива – она нас на улице не оставит. Так и вышло. Я стал выпрастывать из мешков одеяла и продовольствие, а дед Михайла, потоптавшись по холодной избе, взял топор и отправился в лес за дровами.

Вернулся он скоро, принёс небольшую сухую сосенку, сказал коротко: «Лес, кажется, цел, шумит», взял за печкой пилу.

Не успела пила и до половины войти в дерево, как «споткнулась» и, как говорят пильщики, «увязла». Три зуба у неё сломались, а два погнулись.

Мы раскололи сосну топором. Глубоко в дереве сидели три снарядных осколка, уродливых и ржавых. Об них и сломались зубья.

– Пилу жалко, слов нет… – сказала, вернувшись, тётка Дуня и добавила, вздохнув: – Во всём районе люди бедствуют, пилы ломают. Так весь лес изранен.

Утром мы отправились в лес. Ещё не были очищены леса и дороги от мин, но тётка Дуня сказала, что проведёт нас известной ей тропой, которую до самой Рузы проверили сапёры, а следом за ними вертошинские мальчишки.

От Вертошина до Старой Рузы, если идти напрямик, от деревни до деревни, всего и ходу четыре километра. Лес наш невелик. Но очень мы его любим.

Если смотреть с дороги – лес стоял, будто одинаковый – еловый и сосновый. Но за рекой, за высокими сторожевыми дубами притаилась наша главная гордость и радость – берёзовая роща «Кружевница». «Кружевницей» прозвал рощу тоже, говорят, Чехов. В солнечные яркие дни очень уж искусно заплетается здесь между берёзами тонкое кружево света и тени.

Теперь в лесу было снежно и пусто. На высоком холме стоял памятник с красной звездой, и тётка Дуня сказала, что там похоронен командир гвардейского батальона, штурмом отобравшего у фашистов Старую Рузу и нашу писательскую «Малеевку».

Мы сняли шапки.

У подножья холма валялись скошенные артиллерийским огнём сосны и ели, а чуть поодаль, грустно, опустив ветви, стояла высокая русская красавица – берёза. Мощный её ствол в шести-семи метрах от земли разделялся надвое, и в самой развилке дерева торчало ржавое тело немецкого артиллерийского снаряда. На излёте ударил он в берёзу, до половины зарылся в древесину, не разорвался и повис над землёй. Казалось, берёза поймала налёту серую нечисть и телом своим загородила от неё людей.

– Так и было, – утвердил дед Михайла.

В начале мая зацвела «Кружевница», и мы с дедом отправились смотреть на весенний праздник леса. Деревья стояли покрытые зелёной дымкой, весёлый гомон птиц раздавался в лесу, и даже наша раненая берёзка вся оделась в праздничный весенний наряд.

Мы обрадовались, – стало быть, берёзка была ранена легко, но ещё больше обрадовались и очень удивились, когда увидели, что снаряд, засевший в дереве, изменил своё положение. Напрягая силы, бурля соками, сжимая кору, берёза выталкивала снаряд. Одна её длинная, гибкая ветка даже обвилась вокруг затылка снаряда и помогала стволу дерева расшатывать и вытаскивать железную занозу.

Борьба только начиналась, и конца ей не было видно, но мы с дедом Михайлой с тех пор и весной, и летом, и зимой стали ходить в лес и смотреть, как борется со своим врагом берёза.

Помочь ей было никак нельзя. Кто знал, как там внутри лежит взрыватель. Станешь вытаскивать, шевельнёшь что-нибудь не так, и снаряд взорвётся… Тогда уж берёза не уцелеет…

Шли месяцы, годы, железное тело снаряда всё больше и больше вылезало наружу, но ещё крепко держалось в древесине.

А за это время война кончилась, и дивным образом стала изменяться окрестность. Новую писательскую «Малеевку» отстроили в десять раз лучше, чем она была. Старая Руза тоже отстроилась и стала Новой Рузой, белой и чистой; из леса вывезли валежник, на место побитых деревьев посадили новые, и весной столько было зелёного кружева в лесу, столько света…

Мы и сами давно поняли, что у нас в лесу по-новому хорошо и просторно. Мы с дедом даже написали своим городским друзьям: приезжайте и посмотрите сами, как хорошо.

Друзья сами не приехали, а прислали к нам в гости своего сына Ваню – пионера.

Ваня, как только вылез из автобуса и стряхнул дорожную пыль со своего галстука, сейчас же потребовал, чтобы дед Михаила вёл его в «Кружевницу».

Дед сразу потянулся за шапкой.

Солнце играло на молодой зелени, на белых стволах берёз, пели вверху чижи и малиновки, лёгкий ветерок шумел в кружевной листве, берёзки тихо переговаривались друг с другом, и, казалось, никогда здесь не было ни горя, ни печали.

Берёза встретила нас звонким победным шумом весенней листвы. Сначала нам показалось, что листва скрывает от нас железное тело снаряда, но потом мы всё разглядели. Ржавое фашистское чудовище валялось у корней дерева. Берёзка вытолкнула железку.

Дед Михайла даже вздохнул и сказал: – Вот и ещё одна война кончилась.

И ещё, быть может, самое главное, хотелось бы мне сказать в этой книжке, написанной в защиту прекрасного и живого на земле.

Однажды по дороге из Мурома во Владимир мне встретилась девушка. На мосту через речку, Воймигу стояла она, крепко ухватившись за перила, и глядела вдаль. Плотно набитый вещевой мешок лежал в ногах. Её простое, красивое лицо было обращено к закату. За перелесками, за холмами по-ночному темно синело небо.

Не знаю, как это можно объяснить в двух-трёх строчках, но видно было со стороны, что девушка уходит ив этих мест надолго, а может быть, и не вернётся никогда, хотя и трудно ей расставаться с той вон речкой, с тем вон старым осокорем над родником. Опустив руки, не уговаривая, не упрашивая, стоял с ней рядом парень. Я тогда сразу не понял, как это можно так стоять рядом пень-пнём, если любишь или дружишь. Ветер подул с реки, первая звезда загорелась, а они всё стояли. На дороге показался автобус. Решительным, упорным рывком девушка вскинула свой мешок на плечо. Она уехала…

Парень подошёл к нашему охотничьему костру и рассказал историю Тани Николаевой. Училась она здесь неподалёку, окончила курсы, работала трактористкой, а теперь вот…

– Не удержал? – вырвалось у меня тихо.

Девушку эту обидели грубо и подло. На вечере в муромском клубе нашёлся здоровенный наглый мерзавец и оскорбил её. Непонятно было только, почему же всё-таки она уезжала, сильная и, видимо, твёрдая характером, из-за одного хулигана, из-за одного негодяя? Что-то тут было не так, не просто, и мы сказали об этом парню.

– Один-то он был один, – сказал парень, тяжело вздыхая. – Да нас-то стояло около чуть не десять человек…

– Ну и что?

– Ну и ничего, – ответил парень. – Привыкли мы к такому обращению, думали, стерпит, не вступились, да ещё посмеялись. Ну, а она не стерпела, обиделась не на одного, а на всех.

Он попрощался с нами и пошёл куда-то своей невесёлой дорогой, может быть навсегда потеряв своё счастье на земле. А мы подумали, и потом сказали об этом друг другу, что девушка поступила правильно, что уехала от таких друзей и товарищей.

По-разному привязывается человек к тому месту, где родился и живёт, где трудится, где пришла к нему первая любовь… Культурно-бытовое устройство советских людей и в городе, и в деревне отнюдь не ограничивается хорошим жильём и заработком, избой-читальней и Дворцом культуры. Уровень духовных потребностей советского человека вырос неизмеримо, партия его воспитывает в высоких моральных принципах, вкусы его и отношение к окружающему формируются на высоких примерах нашей жизни. Человеку, как никогда раньше, стало одинаково трудно терпеть рядом с собой и дикость, и запустение земли, и уродливость человеческих отношений. Вряд ли нужно теперь особо доказывать прямую и непосредственную связь личного поведения, быта и моральных качеств людей с их общественной и хозяйственной деятельностью. Когда колхозницы пишут письмо Никите Сергеевичу Хрущёву, Центральному Комитету Коммунистической партии, они рассказывают в нём не только о своём колхозном будничном труде, о героизме и самоотверженности, но и о жизни, об отдыхе, о делах, о том, как они строят школы, дома, знаменитую рязанскую автостраду, как от этого стало легче и удобнее жить людям.

В городе эти тесные связи и отношения людей менее заметны. В деревне, в колхозах они у; всех на глазах. Люди там не только трудятся, но и живут бок о бок. Связь быта и труда там особенно ощутима. Разумеется, никто не отрицает могучей зависимости человека от результатов его трудовой деятельности, от материальной обеспеченности. Но ведь культура, удобный быт и, наконец, духовные запросы – тоже результат труда и отношения к труду.

Мне приходилось видеть не одну такую девушку, не одну Таню Николаеву во время своих поездок. Я видел и других людей, покидавших родные и обжитые места, и это не был «уход на заработки». Помню, как целая семья хороших сельских тружеников подалась в город только потому, что местные головотяпы под корень свели весёлую берёзовую рощу возле села, где привыкли отдыхать люди. Помню рыбаков, уезжающих из киржачских деревень, в город потому, что их любимую речку-красавицу забросали взрывчаткой, отравили кислотой. Помню охотников из Керженца, переезжавших на новое место потому, что опустели леса вокруг, вывелась птица, «огнём и мечом» прошли по лесам браконьеры и лесозаготовители и уничтожили в них жизнь. А ведь все эти охотники, рыбаки и птицеловы, что ушли в другие края, были и трактористами, и кузнецами, и комбайнёрами. Таким образом, урон терпела и терпит не только статистика населённости, но и трудовая организация общества.

Ведь вполне понятно, что сохранение красоты земли и порядка на земле, охрана, к примеру говоря, лесов и рек и утверждение и защита новых человеческих отношений – всё это входит в огромный комплекс культурно-бытового устройства человека. Красота и порядок – такие же необходимые «удобства жизни», как радио, кино, книга, школа и больница.

Велика наша земля! Живут на ней хорошие героические люди – борцы. Может быть, и не стоит говорить о борьбе, о трудностях, о лени, о равнодушии к красоте иных людей?

И всё же…

Почему-то, говоря о бюрократизме, о равнодушии, мы незаметно для себя сделали этот разговор специфическим разговором горожан.

Бюрократизм и равнодушие к людям, к их запросам в деревне не менее страшны, чем в городе. Недаром столько времени и сил уделяет наша партия и лично Никита Сергеевич Хрущёв большому удобству деревенской жизни. И как обидно, что порой на местах к этому огромному делу относятся равнодушно, без любви и без страсти.

Не только миллиарды пудов хлеба и миллионы голов скота – вклад колхозной деревни в строительство нашего общества. Растут в деревне миллионы новых людей – борцов и строителей, влюблённых в своё дело, в красоту, в великие цели нашей жизни. Это – герои нынешнего дня. Вместе с тем это герои будущего.

Мы уже видим их – матерей и сестёр, и рядом с ними их сыновей и братьев, людей с высокоразвитым чувством достоинства и долга. Отцы и матери завещают строительство коммунизма сыновьям и дочерям. Надо по-настоящему сделать жизнь прекрасной. Не умозрительно, а по-настоящему. Беречь Родину и охранять её надо со всем, что в ней есть, с её лесами, полями, реками и морями.