Ты хочешь знать кто я, о странник, забредший в страну аримаспов? Тебя удивляет сочетание во мне девы и многоцветной змеи. Красота лица моего не в силах победить отвращения и страха в тебе при виде змеиных колец вместо ног. Я не дивлюсь. Не ты первый дрожишь на усыпанном снегом пороге пещеры моей. Другие также дрожали возле меня. Не все однако от ужаса…

По одежде твоей я вижу, что ты из Эллады. Если ты будешь недалеко от Олимпа или в Эпире, передай жрецам Зевса Кронида, что я, Ехидна, дочь Хризаора и Каллирои, жду, когда он придет сдержать обещанье свое… Входи без страха. Отряхни снег с одежды; повесь сушиться гиматий и шляпу твою. Будь гостем. Садись к очагу. Если хочешь, ешь эти яблоки… Не бойся, съев их, ты не станешь ни конем, ни свиньею, ни волком, и не забудешь обратной дороги на родину…

Ты видишь: прекрасно до пояса тело мое; вечно юны груди, и голос чист, как у пятнадцатилетней девицы. Некто мне обещал, что никогда не поседеют у меня белокурые косы и не исчезнет румянец ланит… Если б не кольца змеи вместо ног, ты теперь сам умолял бы меня о любви. Но мне известен один, видевший кто я, и обещавший сделать меня супругой своей, если только я приду на помощь к нему… Тогда он был во власти моей… Да, путешественник, от меня жаждал спасения сам разящий перунами муж обутой в золотые сандалии, гладко причесанной Геры.

Известно тебе, путник, имя Тифоя? Слыхал ли ты, как этот могучий сын Геи и мрачного Тартара вышел на брань с богами Олимпа?

В звездное небо упирался он головою. Ветры в ужасе выли в его волосах; как синее пламя сверкали грозные очи; гигантские руки метали в небесную высь тяжкие камни; из осененных жесткой щетиною уст вылетали палящие вихри; вместо ног клубились с шипением змеи… Не устояли в борьбе против него великие боги и, побежденные, побежали в Египет. Там, говорят, будто они, опасаясь погони, превращались в зверей… Не побежал только Зевс. С алмазным серпом в мощной деснице, тем самым серпом, которым Крон изувечил отца, без страха налетал царь олимпийских богов на врага.

Но тот, обвившись звеньями змей вкруг касийских утесов, осилил в борьбе Кронова сына. Из рук у него вырвал Тифой сверкающий серп и, повалив царя олимпийцев, перерезал ему на руках и ногах крепкие жилы.

Лишенного силы врага перенес сын Геи через морские сине-лиловые волны в одну из диких пещер Киликийской страны. Там ждала его я, вся трепеща от надежды и страха. Ибо, хотя сердце мое и не пылало страстью к Тифою, все-таки я была ему верной женой и доброй подругой. Мне доверял он свои дерзкие помыслы — сбросить богов с высокого неба и вернуть власть над землей владычице Гее.

С нею вместе надеялся править Тифой и породить от нее поколения новых бессмертных чудовищ. Это было не по сердцу мне, хотя он и обещал сделать меня одною из второстепенных супруг… Не расскажи он мне этой мечты — все на земле и на небе было бы теперь по-другому!…

Гордый славою, уставший от схватки, улегся Тифой возле пещеры, в которую был помещен божественный пленник, а меня посадил оберегать свой сонный покой.

— «Стереги также и этого бога. Он на вид очень вкусен. Когда я проснусь, мы его будем варить и съедим. Ты ведь не очень любишь есть мясо сырым, а мне все равно…» И вскоре Тифой захрапел.

Я сидела у входа в пещеру и долгое время не могла отвести глаз от прекрасных черт олимпийца… Зевс лежал на огромной шкуре медведя, весь окровавленный и лишенный сил пошевелить рукой или ногой. Ясный лик молодого Реина сына был обращен в мою сторону. Пылью были покрыты влажные каштаново-светлые кудри. С мольбою взирали темные очи.

Заметив, что я гляжу на него без гнева и злобы, пленник тихо и жалобно стал меня умолять подарить ему жизнь. — «Все, что хочешь, сделаю я, если отпустишь меня на свободу. Ты станешь богиней лазурного неба, куда не достигнет тебя ярость Тифоя. Выше звезд воздвигну дворец для тебя, и Ты будешь царить там вместе со мною!… Все, чего желаешь, проси у меня. Звание супруги подарю я тебе вместе с вечною юностью. Хочешь — и вместо хвоста вырастут у тебя стройные белые ноги, которым завидовать будут даже богини Олимпа. На каждый их палец надену я перстни с камнями разного цвета. А под ступнями будут сверкать у тебя золотые сандалии. Их отдаст тебе вместе с именем первой жены гордая белорукая Гера… Тифой не в силах тебе подарить ног вместо хвоста», — говорил, убеждая меня, божественный пленник.

Итак, я отвечала ему в глубоком раздумье: «Как можешь ты обещать мне все это, когда сам лишен царства и силы, а в скором времени будешь сварен и съеден? И куда мог бы ты теперь, искалеченный, скрыться от гнева моего супруга, Тифоя?»

В этот миг увидела я двух покрытых козьими шкурами олимпийских богов, которые крались меж скал, направляясь ко мне. Это были, как потом я узнала, Гермес и Пан. Оба они на коленях стали просить у меня отдать им пленного Зевса, а потом рассказать Тифою, что с неба спустились два мощных орла и унесли с собою Кронова сына… Пленник вновь сталь умолять меня о свободе, обещая, что будет меня вечно любить и сделает первой женою своей и царицей Олимпа… О, как нежно смотрел он тогда, как ловил устами кончик хвоста моего и, дрожа, клялся в любви!

Сладкие речи и полные нежности взоры прекрасного Кронова сына проникли в сердце мое, и я пожелала поверить ему…

Кланяясь мне, как царице, благодарно припали к земле Гермес и Пан, подняли затем шкуру со своим неподвижным царем и побежали с ней вместе по горной тропинке.

Вероломно отпустила я пленника, ибо лестно мне было сделаться царицей богов, иметь супругом своим прекраснокудрого Зевса и переменить чешуйчатый хвост, правда, красивый и многоцветный, на божественно-стройные ноги, которые можно украсить перстнями и обуть в золотые сандалии…

Немного спустя, опасаясь, что обманутый мною сын Геи проснется, я разметала косы свои и с криком подбежала к нему. Пробудив Тифоя от сна, я рассказала ему, что два огромных орла унесли Зевса по ту сторону гор.

Гневно взревел мощный Тифой. Дыбом стала косматая черная грива; из ноздрей брызнуло красновато-темное пламя, и зашипели, приподнимаясь на кольцах своих, дотоле клубами спавшие грозные змеи у чресел.

— «Куда полетели они?» — загремел он, вопрошая меня. И от того крика, грохоча, посыпались вниз с горных вершин большие каменья.

По ложной дороге, указанной мною, помчался он в горы. Долго стоял в ушах у меня неистовый вой, и далеко-далеко видны были в сумраке наступающей ночи вспышки багряного пламени, вылетавшего изо рта и ноздрей разъяренного бога.

Поздно вернулся обратно Тифой, недовольный и хмурый. Несколько дней провел он в бесплодных поисках беглого пленника.

— «Хитро и коварно племя Олимпа, — говорил он, сердясь, — неужели меня ожидает участь гигантов, старших братьев моих?» И Тифой мне поведал, как пытался он убедить детей Урана и Геи, знающих тайну грома киклопов и грозных сторуких гекатонхиров возмутиться против Зевса, с тем, чтобы разделить между собою воздух, море, землю и преисподнюю, и как те отказали ему, говоря, что непристойно детям Урана биться рядом с исчадием Тартара.

— «Никому, кроме себя самого, я не буду обязан победой и властью моей!» — воскликнул Тифой, окончив рассказ и заключая меня в объятия свои.

Тяжелые змеи его обвилися вокруг моего цветного хвоста и холодом обдали бедра…

Немного спустя исцелился сын Крона от ран на руках и ногах и вновь ополчился на битву.

На колеснице своей, везомой четверкою крылатых белых коней, подскакал Зевес к пещере Тифоя, издали посылая в него громовые разящие стрелы. Когда же Тифой приближался к врагу, чтобы его задушить, олимпиец отлетал на высокое небо, не переставая сыпать перуны, которыми снабдили его одноглазые дети Урана.

В ответ ему посылал мой супруг огромные камни. Теми камнями можно было сокрушить и колесницу и того, кто на ней находился. Но крылатые кони спасали Кронова сына от гибели. Теми конями правил стоявший рядом с Зевесом один из олимпийских богов…

С гудением летели скала за скалой; целые горы метал, не зная усталости, покрытый жгучими ранами, змееногий сын Геи. Но не ведали промаха громовые Зевсовы стрелы, и одна за другой вонзались в необъятное тело Тифоя. Горячая красная кровь растекалась, дымясь, по окрестным долинам.

Все горы, бывшие около, разбросал мой супруг и, не имея больше оружия, побежал в каменистую Фракию. Там продолжал он борьбу, но, наконец, изнемог и бросился в море, стремясь укрыться в Сицилию, чтобы освободить там пленного гиганта Энкелада и с его помощью биться с Зевесом.

Но с тех пор, как он бросился в волны, и сто змей над плечами его зашипели, виясь в окровавленной пене, я не видала больше Тифоя… Как он погиб — доселе мне неизвестно.

Но тот, ради чьих ласковых слов я изменила супругу, сам изменил мне. Немного прошло дней, и по ясной лазури примчался ко мне хитроумный сын Майи. Он не был более льстив, как в тот миг, когда умолял вернуть свободу отцу своему. Лицо его осенено было притворной печалью.

— «Прекрасная нимфа», — начал он речь, забывая, как ранее звал меня своею царицей, — «сын Крона всем сердцем хотел бы теперь же исполнить обещание свое — разделить с тобой власть над Олимпом и сделать тебя женою своей, но боится он Геры. Эта супруга его ревнива и не потерпит свержения с трона. Боясь, чтобы она не повредила тебе, Зевс не решается дать тебе ног вместо хвоста, ибо тогда ты всех богинь превзошла бы своей красотою, и не только Гера, но и все остальные бессмертные жены и девы Олимпа не успокоились бы, пока не умертвили новой соперницы. Желая тебя от них защитить, Зевс повелевает тебе удалиться в страну вечно воюющих с грифами аримаспов и там, на далеких гранях земли, его ожидать… Ты сохранишь навсегда юность свою и красоту. Придет час, и предстанет перед тобою владыка богов, даст тебе белые стройные ноги богинь и сделает своею подругой… Отправляйся ж теперь за пределы власти ревнивых олимпийских богинь и жди терпеливо исполнения клятвы.

Но не думай покидать земли аримаспов! Если ты оставишь ее, великие беды навлечешь на свою прекрасную пышноволосую голову».

И Гермес сам проводил меня в пределы дикой страны, где, питаясь мясом коней, живут свирепые стрелки-аримаспы.

Пусть Зевс забыл обо мне; сердце мне шепчет, что настанет день, когда он, быть может, помимо желания, придет на эти равнины и вспомнит изгнанницу…

Но все же, о странник, передай додонским жрецам, что я ожидаю великого бога… А теперь ложись спать… Не хочешь? Тебя смущает двойная улыбка моя, и ты говоришь, что уже отдохнул и спешишь обратно на родину? — Иди! Никогда никого не удерживала насильно под кровлей своей дочь Хризаора. Я люблю только бесстрашных и сильных…

Буря утихла теперь, и спокойно блестят под мягким светом луны снеговые поляны. Не ищи встреч с окрестными жителями. Здешний народ свиреп; он не знает законов гостеприимства и жалости к путникам. Вокруг крытых соломой жилищ торчат на высоких жердях черепа чужестранцев… Далеко обходи эти жилища; не прельщайся дымом от их очагов.

По пустынным равнинам белого чистого снега держи путь прямо на тот вдали чернеющий лес. Там ты увидишь замерзшую реку. Вдоль ее берегов иди в сторону противоположную той, где утром появится солнце. Эта река приведет тебя к морю. Боги ветров помогут тебе добраться оттуда на родину.

Иди же, о путник, но не забудь того, о чем просила тебя Ехидна, дочь Каллирои…

…Звуки Орфеевой лиры наполнили Тартар. Замерло печальное шествие к Лете дев Данаид. Заслушавшись дивной мелодии, остановил свою скучную работу Сизиф, и коршуны, косясь головою, перестали терзать измученного распростертого Тития. Пройдя мимо них, Орфей внезапно замер на месте, пораженный новым неожиданным зрелищем. Еще колеблясь, остановилось в воздухе над потухавшим пламенем раскаленное большое колесо. При красноватом свете углей на закопченном ободе его что-то белелось. Голова с темными прядями сбившихся кудрей бессильно свесилась на широкую грудь перевитой крепкими путами человеческой фигуры.

Страдалец и певец встретились удивленными взорами.

— «Кто ты?» спросил Орфей.

— «Играй!» послышался в ответ хриплый умоляющий голос: «играй еще! Мне отрадно тебя слушать. Боль утихает от звуков». И Орфей заиграл.

— «Так!.. Тише!.. Можешь ли ты вместе играть и слушать?»

Фракиец, перебирая струны, кивнул в ответ головою.

— «Я тот, кого ненавидят боги, а люди называют нечестивым. Я сын Флегия, Иксион, отомстивший за обиду Кротону. Я показал ему на нем самом, каково трогать чужих жен. Ни чудовища, ни гиганты, ни непреклонный Прометей, ни чета Алоидов, ни сама царственная Гера не могли нанести Зевесу такой обиды, как я. Велики мои муки, но утешением мне служит, что страдает также и он. Ибо, кроме позора молвы, я принес ему и мучения ревности. Всякий раз теперь, как глядит он в ясные очи своей Геры, ему хочется прочесть в них истину. И мучится он не менее моего, ибо огонь, который терзает сердце сына Реи, вряд ли слабее, чем пламя Аида…

Играй, о певец, быть может, я хоть на миг забуду свои муки»…

Несколько времени слышались одни только тихие струнные звуки. Орфей, желая развлечь страдальца, старался играть что-то веселое.

Струны смеялись…

Иксион встряхнул головою.

— «Нет, не могу!» — произнес он. — «Моя мука, вероятно, все-таки сильнее, потому что сам я тоже не знаю, отомстил я или нет. Геру ли заключил я в объятия, попав на Олимп, или это был только призрак, Нефела, созданная хитрою богиней?..

Жалкие мы люди: ловим божественную красоту, а в руки нам достается лишь мечта, лишь призрак прекрасного…

Все равно! я знаю Зевса. Он должен страдать. Разве он может верить своей гладко причесанной Гере. Ведь она женщина. В ее глазах не прочтешь правды. И Зевс знает это.

Мы оба страдаем. Но кто из нас страдает напрасно — это знает только она, прекрасная богиня с большими ясными глазами, где не прочтешь ни злобы, ни торжества, ни стыда!..

На Олимпе все было тихо, когда я туда прокрался, ступая, как вор. Гордо сияли яркие звезды на черно-синем небе. Покинув погруженную в сон супругу, Зевс опустился на землю, смотреть ночные пляски ореад при полной луне. Спальный покой его был весь залит серебряным светом. На широком, работы искусного Гефеста, ложе виднелась одинокая спящая фигура. Тихо и ровно дышала божественная грудь… Да, это была она. Это было не облако! Зачем облаку сопротивляться? Облако не может иметь такое твердое тело, такие нежные, но сильные руки…

И она могла бы ими защищаться гораздо решительнее, если б хотела. Хотела…

Разве облако может хотеть? Разве оно натирается благовонным елеем?.. Нет, это была сама Гера, и ее держал я в объятиях в ту душную ночь на облитом лунным сияньем Олимпе!..

Помню я разбудивший меня от сладкого сна раздирающий душу крик: — „То была не я, о, супруг! Обманчивое облако, Нефелу, подсунула я дерзкому безбожнику. Я обманула его, Зевс. Вот оно, это облако!“ Легкий полувоздушный призрак заколыхался около моего плеча, но не успел я, приподнявшись на царственном ложе, его коснуться, как Гермес, Гефест и Паллада влекли уже меня сильными руками вон из чертога Зевса.

На пороге покоя в последний раз оглянулся я на царственную Геру.

О, как была она хороша, полуодетая, посылавшая вослед мне звонкий презрительный смех и гневные взоры.

Но я знаю, что глаза ее умеют быть вовсе не грозными.

Знает это и он, мой враг, обрекший меня на вечные муки, он, который мучится вместе со мною…

И лишь ей одной известна истина… Ее очи… О, эти очи!.. Певец, твои струны смеются; мне больно!.. Пусть лучше адское пламя, чем этот насмешливый хохот, этот смех, который звенит теперь в моих ушах!.. Уйди!»…

Иксион застонал, закрыл глаза и заметался…

Орфей вздохнул и молча двинулся далее. Он, знавший тайны богов, счел излишним говорить Иксиону, что Зевс вовсе не мучится ревностью и весьма равнодушен к тому, верна ли ему его супруга с большими ясными глазами…

Мысли о собственной утраченной жене скоро вытеснили из головы Фракийца всякое воспоминание об Иксионе.

Он шел твердо вперед, стараясь не обращать внимания на доносившиеся к нему из темноты вздохи и стоны.

Тропинка под ногами героя слабо светилась…

Три храма посвящены Афродите в карийском городе Книде. В одном из них, том самом, где ее почитают под именем Эвплонии — Дающей доброе плавание — знаменитом изваяньем Богини работы самого Праксителя, случилось некогда необычайное дело.

Некий молодой человек, родившийся, если верить историкам, в Акарнании, ежедневно стал являться за храмовую ограду и приносить к ногам Афродиты много даров. Целые часы проводил он в священной роще за первой стеной, не обращая внимания на зазыванья гиеродул и вырезая украдкой на светлой коре миртов и стройных платанов имя или символ Богини. Порою его видели среди приносящих жертву или в немом благоговении созерцавшим превосходное изваяние Праксителя.

Благодаря щедрым приношениям Эвплойе, в том числе серебряному треножнику с искусным изображением ласкающих друг друга грифонов и египетских сфинксов, как жрецы, так и служительницы храма относились к молодому человеку радушно. Ему позволялось даже являться на поклонение Пенорожденной раньше, чем толпе остальных богомольцев, и, как раскрыло потом следствие, его видели у входа в святилище во время совершения обряда утреннего омовения Богини.

К молодому акарнанцу так привыкли, что не обращали внимания на некоторые его странности, вроде бросания в помещении храма игральных костей или громкого восторженного шепота, в котором выливались его пылкие чувства к матери Эроса. Кости же он бросал, как бы гадая об исполнении какого-то задуманного им предприятия, и весьма радовался, выкинув знаки Богини.

Вероятно, злые демоны овладели умом и духом молодого человека, так как он не удовольствовался поклонением изображенью Киприды, но преступил за грань благоговейного почтения к ней, и был за то справедливо наказан.

Однажды утром явившиеся для уборки прислужницы храма, отдернув завесу святилища, застали молодого безумца у самой Праксителевой статуи, которую он, забыв всякое уважение к святыне, дерзостно обнимал. Платье и волосы преступника были в большом беспорядке; он громко произносил самые необузданные выражения страсти и, казалось, не замечал ни криков негодования пришедших в смятение служительниц храма и гиеродул, ни появившейся в дверях вооруженной копьями стражи. Когда пришел, наконец, верховный жрец, и по его прикзанию безумца повлекли из святилища, преступник неоднократно пытался вырваться из рук его тащивших людей, чтобы еще раз обнять изваяние.

Несмотря на явное помрачение рассудка, виновный был приведен пред лицо долженствовавших его судить жрецов и архонтов. Судьи взглянули на совершенное им преступление строго, и молодой акарнанец, осмелившийся оскорбить прикосновением священную статую, приговорен был к смерти под ударами бичей, а имущество его — к отобранию и храмовую казну.

Во время пытки, которой подвергли подсудимого с целью узнать вдохновителей преступления и его сообщников, акарнанец рассказал много невероятных вещей, порою прямо противоречащих религиозным преданиям и вполне могших доказать его безумие, если бы священный совет заранее не обрек его смерти.

Подсудимый признался в своей кощунственной страсти к богине. Рассказал будто менее чем за два месяца до преступления Афродита явилась ему во сне и обещала обладанье собою. Для этого ему надобно было в течение сорока дней по нескольку часов пребывать вблизи наиболее похожего ее изображения и всеми силами воли ее призывать, а затем, свершив над собой обряд очищения морскою водою, проникнуть на ночь в святилище, куда в том же сне обещала ему явиться Богиня…

При допросе выяснилась также виновность одной из прислужниц, с вечера запиравшей ворота внутренней ограды. Эта женщина дозволила себя подкупить и дала молодому безумцу возможность проникнуть ночью в святилище, будто бы для получения пророческого сна. Сама же она, по собственным словам, беспросыпно спала в близлежащем притворе притворе и ничего не видала и не слыхала.

Прислужница в тот же день подвергнута была сперва пытке каленым железом и, когда эта пытка ничего нового не принесла, — казни чрез удушение.

О своих отношениях к Богине акарнанец повествовал пространно и с преступным бесстыдством. Он говорил, будто от Праксителевой статуи отделился обитавший в ней, как то утверждают египтяне, божественный дух; будто дух этот принял уплотненную сущность и вел себя по отношению к нему как страстно влюбленная женщина.

Члены священного совета, вняв показанию одной из служительниц храма, видевшей поутру как молодой человек обнимал самую статую, не придали веры словам подсудимого, хотя тот и клялся, что богиня не только ласкала его, но и рассказала ему многое про себя и прочих богов. Хотя все данные под пыткой показания преступника были, несомненно, ложны, тем не менее иерофант-председатель суда делал вид, что им верит, выспрашивал о подробностях и отдал распоряжение тут же находившемуся писцу-логотахиграфу их записать.

По этой записи, тайно извлеченной из храмовых запретных архивов, и излагаются здесь речи явившейся акарнанцу богини и все происходившее, по его словам, в ту ночь в святилище храма.

— «Я лежал ниц перед изваянием, отцы-судьи, и почувствовал вдруг чей-то взор у себя на затылке. Приподняв голову, я увидел, что от освещенного луной мрамора отделяется подобие тумана или белого пара. Постепенно сгущаясь, туман этот образовал собой очертания божественно-прекрасного женского тела, стоявшего в том же положении, как и Праксителево изваяние. Страх и восторг так овладели мною, что я не мог промолвить ни единого слова и лишь простер к видению руки.

— „Встань“, — услышал я голос: „думай, что пред тобой не богиня, а давно тобой любимая дева, тайно пришедшая к тебе в сумраке ночи, когда спят люди, а боги заняты каждый своими делами. Не бойся меня. Твое сорокадневное воздержание и непрестанные мольбы привлекли к тебе мои благосклонные взоры. Все реже и реже встречается здесь, на омываемой зелеными волнами земле, любовь, в которой люди могли когда-то спорить с бессмертными…“

Исполнившись смелости, я подполз и поцеловал розоватые пальцы богини на ее стройных ногах… Клянусь Ахероном и тенью отца, который меня на его берегах ожидает, что под губами моими почувствовал я не пар и не жесткий мрамор, а лепесткам нежных роз подобное тело.

— „Подымись, обними стан мой, ибо давно не испытывал он влюбленных объятий“, снова услышал я голос богини в то время, как две ее легких руки легли на плечи мне и обвили шею.

Радость наполнила душу мою, и в то время как я, подымаясь, скользил дрожащей рукой по ее безупречному телу, в моей голове пронеслась крылатая мысль: „я счастлив, как бог, как те бессмертные боги, которые раньше меня любили ее“…

Дальше не думал я ни о чем, отцы-судьи. Богиня, хотя вы и не верите мне, все-таки любила меня, и казнь, которую вы мне готовите, не страшна для того, кто полон нездешнею радостью.

Помню и ласки, которые мне расточала та, пред кем преклоняются боги и люди, возлежа возле меня на разостланном мною плаще.

Осмотрите гиматий мой, высокие судьи. От ткани его до сих пор исходит благоухание роз…

Помню также речи, которые она шептала, склонясь надо мною, распростертым в любовном бессилии:

— „Как слабы вы, люди, и как нежна ваша любовь! Нежность — это то, чего нет у бессмертных богов, которые всегда жестоки в страсти своей и любви…

Мне вспоминается день, когда родилась я из пены морской, оплодотворенной кровью низверженного небесного бога. Этот день был днем победы восставших против него сыновей. Лишив власти своего старца-отца, они плясали в безумном веселье, все кроме Океана, который обнимал, содрогаясь от ужаса, мать свою Гею… Едва я вышла из волн родного мне моря, навстречу мне попался торжествовавший победу Крон. Откинув свой запачканный отчею кровью изогнутый серп, как зверь бросился на меня этот преступный отпрыск Урана и насильно заставил быть своею наложницей. От него родила я Пофа и Эроса, унаследовавших крылья отца. Кроме меня необузданный бог соединился также с Дионой, которую финикияне называют Белит и Реей, почитаемой в Иоппее, а кроме того и с другими титанидами. Я была счастлива, когда он ради них оставил меня…

К борьбе, возникшей затем у Крона и прочих титанов с восставшими против них Зевсом, Гадесом и Посейдоном, я была безучастна. Победив отца и воцарясь на Олимпе, Зевс, по требованию ревновавшей его ко мне сестры своей Геры, отдал меня, с согласия прочих богов, своему покрытому копотью сыну Гефесту. Это любимое детище обутой в золото Геры всегда было мне неприятно, и я мстила ему, деля ложе со многими другими богами. Когда же он, мучимый ревностью, застал меня однажды с Аресом, я велела жестокому как и отец его Эросу внушить хромоногому сыну волоокой богини несчастную страсть к Афине-Палладе. Плодом этой страсти был тайно воспитанный мудрой божественной полудевицею бог Эрехфей… Зевсу и его белорукой жене я отомстила, постоянно внушая Кронову сыну пылкое чувство то к той, то к другой грязной дикарке, которых он, ослепленный властью, моей, считал прекраснее гладко причесанной Геры. Ради внушенной мною любви царь богов не раз принужден был становиться быком, так же как его украшенный темною гривой брат Посейдон — морским конем или бараном.

Ставший царем подземного мира Гадес был много наказан за обиду мою тем, что женился на Персефоне. Эта богиня принесла ему много несчастья…

Но бессмертные боги скоро узнали о моих тайных делах и в свою очередь мстили мне, как могли. Едва удавалось мне полюбить кого-либо из смертных, олимпийцы тотчас же умерщвляли его. Обратившись вепрем Арест убил Адониса, аргонавт Бутэс умер в объятьях моих, благочестивый Анхиз был поражен преждевременной старостью…

И тебе также грозит, возлюбленный мой, их бессмертная зависть, и ты должен заплатить будешь жизнью за сладость объятий моих“, говорила она…

Да, высокие судьи, я знал, что меня ожидает, и не хотел покидать храма Киприды и ее божественных ласк до наступления рассвета, когда она ушла от меня, погруженного в сон… Когда я очнулся, богини уже не было возле, но я не хотел уходить, не прикоснувшись к прекрасному камню, из которого вышел его бессмертный двойник. В этот миг вошли прислужницы храма… Вот и все, священные судьи»…

До конца остававшийся верным своему нечестивому измышлению преступник умер, как было постановлено, под ударами бичей.

Сама богиня свидетельствовала о лживости рассказа его, так как до сих пор показывают богомольцам темные пятна на паросском мраморе изваяния в тех местах, где осмелился прикоснуться к нему пораженный безумием акарнанец.

— Сын мой, — сказала царица острова Эи, чародейка Цирцея, высокому смуглому юноше с лицом хищной птицы, — ты уже вырос и возмужал. Пора тебе навестить отца своего, Одиссея. Некогда он прогостил у меня целый год и, уезжая, клялся, что вернется обратно. Свези ему, Телегон, вытканный много плащ и напомни о неисполненном обещании.

С этими словами Цирцея встряхнула уже готовую пеструю ткань с изображениями диковинных зверей, птиц и растений.

— Мать и царица моя, — отвечал, любуясь узорным плащом, Телегон, — давно самому хотелось мне попросить у тебя дозволения повидаться с отцом, но я не смел, боясь тебя прогневить; теперь же с радостью направлю я путь в ту сторону, куда ты мне велишь.

— Завтра утром ты наденешь чистый хитон, а нимфы принесут в твою лодку вина, хлеба и мяса. Дельфины тебя отвезут к берегам каменистой Итаки, которою правит твой славный отец. Возьми с собой этот меч. По серебряной рукоятке его узнает тебя Одиссей. В день нашей первой с ним встречи он хотел меня этим мечом заколоть. Передай твоему отцу, что я хочу показать ему дочь, Кассифону, которой он еще не видал… Привези мне царя Итаки, даже если бы ты застал его больным или близким к смерти. У меня найдутся средства вернуть его к жизни… Ступай!…

На другое утро Телегон взял свое копье с острым шипом морского ежа на конце, повесил через плечо данный матерью меч, попрощался с сестрой и, не смея беспокоить запятой варкою волшебного зелья Цирцеи, отправился в путь. Шесть пар темных дельфинов, неустанно ныряя в волнах, повлекли его лодку в туманную даль мимо там и сям встававших из моря пепельно-лиловых очертаний далеких островов.

К вечеру следующего дня сын чародейки был уже в виду окруженных шипящею пеною белых скал известковой Итаки. Войдя в небольшой спокойный залив, Телегон вытащил на берег лодку и спрятал ее в густых зарослях ивы. Дельфинов он отпустил, приказав им немедленно явиться на свист. Вскинув затем на плечи небольшую котомку и опираясь на копье, юноша взобрался по узкой тропинке на крутой откос скалистого берега и пошел наугад в сторону, противоположную морю.

Телегон долго брел в сгустившейся тьме вдоль пустынных полей и попадавшихся по временам оливковых рощ. Высокая каменная стена преградила дорогу молодому герою, но он, со звериною ловкостью, взобрался наверх и, спрыгнув затем на землю, очутился в плодовом саду большого загородного дома. Выбрав удобное место в кустах, сын Цирцеи свернулся клубком и мирно заснул…

Его разбудил сильный удар ноги, направленный в спину. Обходившие утром фруктовые деревья рабы хотели связать забравшегося за ограду бродягу, но тот выхватил меч и, положив, ударом в живот, одного из них среди гряд виноградника, остальных обратил в дикое бегство.

На крики рабов из маленькой калитки внутренней ограды выскочил широкоплечий, с седеющими редкими волосами, человек в расшитом хитоне. В руках у него был длинный жезл, которым он замахнулся на Телегона. Молодому герою показалось, что его противник вооружен тоже копьем, а потому он немедля метнул с силой свое. Проколотый насквозь острым шипом широкоплечий человек в хитоне свалился, а стоявшие за его спиною рабы с громкими воплями кинулись прочь. Как хищный барс, прыгнул к упавшему навзничь врагу Телегон и, желая прикончить его, занес подаренный матерью меч. Но едва раненый заметил сверкнувшее над ним лезвие, левой рукою он неожиданно сжал Телегонову правую руку так сильно, что тот не мог ею двинуть.

— Юноша, кто ты и откуда у тебя этот меч? — неожиданно спросил поверженный враг.

— Зовут меня Телегон, а меч дала мне моя мать, вечно прекрасная нимфа Цирцея; ей оставил его, уезжая, отец мой, герой Одиссей, царь вашего острова, — ответил, пытаясь вырвать руку свою сын чародейки.

— Одиссей пред тобою, мой сын… Копье, конечно, отравлено?

— Да… Неужели я убил отца?!… — воскликнул, выпуская из пальцев меч, Телегон. — Горе мне! Что скажет теперь пославшая меня к тебе мать?!

— Торопись передать мне ее поручение, сын мой.

— Она просила, отец, напомнить тебе о клятве ее навестить… Привези мне Одиссея, — говорила она, — хотя бы он был на одре болезни или даже при смерти…

— Боюсь, что ты не довезешь меня, сын мой… Остановись, Телемак! — обратился раненый царь к прибежавшему с мечом в руках русокудрому молодому герою — Это твой брат, Телегон. Не узнав отца, он нечаянно ранил меня своим острым копьем, — произнес, обливаясь кровью, Одиссей.

Повинуясь отцу, Телемак бросил занесенное над братом оружие и стал поднимать Одиссея. Обступившие своего господина рабы не знали, помогать ли переносить его в дом, или бежать звать на помощь.

В калитке показалось несколько женщин, и одна из них, рослая и облеченная в ярко-белую ткань, с раздирающим воплем бросилась к ногам Одиссея.

— Не мсти ему, Телемак, за мою смерть, — с трудом произнес, обращаясь к старшему сыну, слабеющий царь. — Я чувствую, что скоро умру. Почитай мать и не давай ее обижать своей Навзикае… Не плачь, Пенелопа, — добавил герой, обращаясь к верной жене.

— Ты не умрешь, мой отец! Мать приказала мне, расставаясь, привезти тебя, даже если бы ты умирал. «У меня найдутся средства вернуть его к жизни», говорила она.

— Попробуй… Сын мой, — вновь обратился Одиссей к вынимавшему осторожно из раны копье Телемаку, — немедля пошли в город и прикажи приготовить корабль с двумя сменами сильных гребцов. Отвези меня, пока не поздно, на Эю, к нимфе Цирцее, которая может меня исцелить.

— Я поеду с тобой, Одиссей! — воскликнула Пенелопа. — Не покидай меня здесь! Сейчас же я приготовлю запасы в дорогу.

— Не надо корабля, — сумрачно произнес Телегон. — Моя ладья может вместить четверых, а дельфины Цирцеи свезут нас быстрее, чем ваши две смены гребцов.

— Где твоя лодка? — обратился к младшему брату Телемак.

— Там. — И Телегон рукою показал направление. — В небольшом заливе, с высокими берегами, поросшими ивой.

— Вероятно, у Крутых спусков. Не трать понапрасну времени. Это бесполезно, — прошептал Одиссей, обращаясь к заговаривавшему кровь на ране Телемаку. — Распорядись, чтобы меня немедля снесли на Лаэртовых носилках в ладью Телегона…

И немного спустя, в сопровождении толпы народа, несколько дюжих рабов торопливо несли вдоль желтевших полей накрытого широкополой соломенной шляпой, тяжело вздыхавшего на золоченых носилках царя Итаки. Слева от носилок шел черноволосый, в бабку свою Гекату, Телегон, а справа — светлокудрявый, с голубыми глазами Пенелопы, Телемак. У обоих через плечо висели мечи.

На полдороге от цели пути их нагнала на колеснице, запряженной белыми мулами, в накинутом поверх белого пеплоса пурпуровом царском плаще жена Одиссея.

Опустясь по крутому откосу, рабы и домочадцы царя помогли его детям вытащить и подвести к удобному месту ладью Телегона. Поставив на корме и в носовой ее части кувшины с водой и съестные припасы, они постлали на дно овечьи мягкие шкуры, накрыли их чистою тканью и уложили стонавшего от боли Одиссея. Телегон поместился на носу, а Телемак с Пенелопой на корме. Влезшие в воду рабы вывели тяжело нагруженную лодку на глубокое место.

Телегон бросил в воду концы прикрепленных к резному носу с изображением лотоса длинных веревок и свистнул в висевшую у него на шее пеструю раковину. Провожавшие своего царя жители Итаки видели только, как неподалеку от берега заплескалось, играя, стадо дельфинов, а следом за тем ладья Телегона, колыхаясь на шипящих пеной волнах неожиданно поплыла все быстрей и быстрей в открытое море…

Холодные брызги обдавали пурпур плаща, в который куталась много лет не плававшая по морю, пораженная горем царственная Пенелопа. Сидевший возле нее Телемак то думал о стрясшейся над их семьею беде, то соображал, захлестнет или нет волна внутренность судна. Телегон свистом своим то ускорял, то умерял быстроту бешено мчавших ладью дельфинов Цирцеи. Морской ветер дул ему прямо в лицо, развевая по сторонам длинные пряди черных волос.

Один Одиссей лежал неподвижно, до бороды накрытый своею сидонскою мантией. Глаза царя Итаки были закрыты; лицо неестественно бледно. Он не слышал ропота разбивавшихся около борта пенистых волн и не чувствовал ни запаха моря, ни соленого вкуса брызг, попадавших ему на побелевшие губы.

Заметив, что отец уже мертв, Телемак молча накрыл ему лицо взятым с собою продолговатым и чистым белым холстом.

На поросшем старыми соснами черном утесе своего лесистого острова неподвижно сидела чародейка Цирцея. Опустив голову на розоватые ладони подпертых коленями рук и распустив воспетые когда-то Орфеем, подобные лучам солнца, огненно-рыжие волосы, дочь Гелиоса устремляла в фиолетово-синюю даль взоры своих черных нечеловечески сверкающих глаз. Волшебница нимфа нетерпеливо ждала возвращения сына, посланного ею к царю каменистой Итаки. Пятнадцать зим пролетело, с тех пор как Одиссей покинул Цирцею после целого года пребыванья у ней. Разбросанные перед царицей гадательные кости расположились в таком прихотливом порядке, что никак нельзя было разобраться, сдержит или нет герой данное им когда-то обещание снова приехать на лесистую Эю.

Немало любовников перебывало у чародейки на этом острове, с тех пор как золотистые кони отца перевезли ее туда из холодной Сарматии. Даже сам бранелюбивый олимпиец Арес, опоенный волшебными соками трав, подолгу забывал у Цирцеи о кровопролитных битвах своих. Но никто из деливших ложе царицы не вспоминался ей так часто, как побочный сын Сизифа, Улисс-Одиссей.

Черные глаза божественной нимфы жадно впивались в морскую даль, ища в ней изогнутой ладьи Телегона.

«Сердце говорит мне, что я кого-то скоро увижу. Но вот уже близится вечер, а сына все еще нет», — думала Цирцея, полная тоски ожидания и дразнящих мечту воспоминаний о прошлом.

Наконец, вдали показалась темная точка.

— Это он! — воскликнула, вглядевшись в нее, дочь Гелиоса. Точка стала расти и, наконец, обратилась в ладью, которую везла стая прыгавших резво дельфинов. В ладье сидело трое, а когда пловцы вошли в скрытую поблизости между утесов бухту, Цирцея разглядела в надвигавшемся сумраке и четвертого путника, распростертого неподвижно на дне. Привязав лодку, двое мужчин, из которых один был Телегон, подняли лежавшего и, в сопровождении бывшей с ними высокой женщины в пурпуровой хлене, узкой тропинкою стали подыматься наверх.

Взглянув в лицо Телегонова спутника, Цирцея простерла к нему свои белые руки и с радостным криком: «Одиссей!» бросилась навстречу. Но ее сын неожиданно остановил чародейку словами:

— Мать, ты ошиблась. Одиссей — тот, кого мы несем, а это — мой брат Телемак.

— Как ты похож на отца, о герой! Но что случилось с моим Одиссеем?! — взволнованным голосом спросила дочь Гелиоса.

— Мой муж, царь Одиссей, — выступила дотоле сзади стоявшая женщина, — заколот сыном твоим; не знаю, кто ты: богиня или смертная женщина. Муж ничего никогда не рассказывал мне о тебе.

— Будь моей гостьей, царица!… Но покажите мне Одиссея! — потребовала Цирцея.

Телемак и несвязно оправдывавшийся Телегон опустили на землю одеяло из овчины, на котором лежал их отец, а Пенелопа приподняла белую тонкую ткань, покрывавшую лицо ее мужа.

Цирцея увидела бледные, с застывшим на них выраженьем страдания, черты когда-то любимого ею героя. Глубокая жалость проникла в сердце волшебницы.

— Он мертв, — произнесла она. — Недаром внутренности жертв сулили мне горе и смерть вместе с чьим-то прибытием… Но не следует еще раздирать сердца печалью… Телегон, веди гостей в дом и позаботься о том, чтобы они остались довольны пищей и ложем. Ко мне же пришли нимфу Альс. Пусть она сюда поспешит с маленькою золотою шкатулкой, что стоит в нише возле постели моей. Я же останусь здесь, и, если душа героя не переступила еще пределов Аида, я призову ее обратно в тело силою своих заклинаний.

И когда Пенелопа с Телемаком, дивясь встречавшим их ручным медведям и львам, ушли в сопровождении Телегона, Цирцея, сняв украшенный подвесками металлический пояс со своего стройного стана, подняла руки к потемневшему небу и воззвала к матери своей, царице ночи, Гекате:

«О, Владычица душ, отлетевших от тела! если тобою от Гелиоса рожденная дочь была когда-либо приятна тебе, — исполни просьбу мою: помоги вернуть дух распростертого здесь сына Сизифа в царственное тело его!»

А затем, обнажив холодный труп Одиссея, она, с помощью пришедшей Альс, переложила его на черную землю и, натерев в разных местах пахучими соками трав, стала громким голосом петь заклинания.

Сила их была такова, что появившаяся было на небе луна заволоклась черными тучами, в лесу послышался вой собак, а поднявшийся вокруг в странных очертаниях беловатый туман закачался в такт песне Цирцеи.

Нимфа Альс, стоя поодаль, видела, как слабо белевшее во мраке тело героя зашевелилось под простертыми над ним руками волшебницы. Она слышала затем, как герой простонал:

— Зачем возвращаешь ты душу мою от берегов Ахерона, зачем вновь внедряешь ее в это остывшее тело?

— Оно вновь согреется радостью жизни, — ответила чародейка. — Альс, дай мне мази из склянки зеленого цвета. У него открылась рана, и оттуда выходит отравленная дротиком кровь.

Хотя цвета в темноте различить было нельзя, Альс, знавшая, какая мазь нужна госпоже, подала ей просимую склянку, и открывшаяся рана скоро затянулась под легкими нежными перстами Цирцеи.

— Встань и пойдем! — громким голосом возопила вдруг чародейка.

И, повинуясь приказу ее, поднялся на когда-то крепкие ноги свои и сделал, шатаясь, несколько нетвердых шагов царь Одиссей.

— Альс, накрой его скорее плащом! Подбери потом склянки и поддерживай его с другой стороны! — приказала Цирцея.

В сопровождении двух нимф вошел царь Итаки в хорошо ему когда-то знакомый, застланный зеленым мрамором и выложенный блестящею бронзой мегарон высокого каменного дома дочери Гелиоса.

Приподнялись, увидя его, с кресел, украшенных белого костью индийских быков, пораженные ужасом Телемак с Пенелопой. Вбежавшая в мегарон Цирцеина дочь Кассифона замерла, увидя бледного, как смерть, с трудом подвигавшего ноги героя.

— Сядь, Одиссей, возле своей прекрасной жены, — сказала Цирцея, — и насладись вместе с нами вином, хлебом и мясом жирного вепря.

Дочь Икария с изумлением смотрела, как ел и пил ее возвращенный к жизни супруг, не спускавший глаз с величественно красивого лица и не тронутого загаром стройного стана дочери Гелиоса. И горькое сознание того, что сама она близка стала к старости, промелькнуло в голове Пенелопы, блеснув двумя крупными слезами в ее голубых, некогда прекрасных глазах…

Когда гости кончили есть и прислуживавшие нимфы убрали со столов золотые корзины с хлебом и блюда с жареным мясом, Цирцея сказала, обращаясь к возвращенному ею к жизни герою:

— За этим столом ты убедился, царь Одиссей, что ты снова живой человек, могущий наслаждаться обильной едой и веселящим душу вином. Но за избавление твое от мрака Аида надо будет принести за тебя искупительную жертву подземным богам. Для этого, ранее чем ты вернешься в Итаку, царственная супруга твоя должна будет, так же как некогда ты, пересечь океан и заколоть у туманных берегов киммерийской земли Гадесу и Персефоне черных овцу и барана, которых я озабочусь достать. Чтобы предупредить жалобу этих богов тучегонителю Зевсу, тебе, Пенелопа, следует отправиться завтра же утром. С тобою поедет мой сын Телегон. Он укажет тебе Персефонину рощу и поможет в принесении жертвы. Теперь же, царица, выпей эту чашу, дабы убедиться, что дочь Гелиоса не злоумышляет против соперниц.

И Цирцея протянула жене Одиссея принесенную черноволосою Альс золотую чеканную чашу с изображеньем голубок, целующихся среди кистей и листвы винограда.

Пенелопа вспомнила все страшные рассказы о людях, обращенных в свиней, о ставшей чудовищем Скилле и о других волшебствах, приписываемых Цирцее, но, сообразив, что тут же находится сын, Телемак, который не преминет за нее отомстить, твердой рукой, с достоинством носящей пурпур царицы, взяла предлагаемую хозяйкою чашу с темным и терпким вином и в несколько глотков ее осушила.

И совершилось чудо. Вместо Пенелопы, состарившейся за ткацким станком в течение двадцатилетнего ожидания мужа, перед глазами присутствующих, в креслах, украшенных серебром и белой индийскою костью, сидела юной невесте подобная девушка, совершенно сходная с той, которая много лет тому назад, стыдливо закрыв покрывалом лицо, покинула вместе с Улиссом дом своего отца, акарнанца Икария.

Задумчиво сидевшая поодаль Кассифона вскочила с своего раздвижного, барсовой шкурой накрытого кресла и, как девочка захлопав в ладони, воскликнула восторженным голосом:

— О, как ты прекрасна теперь, царственная Пенелопа! Такою же выходит из канафосских струй ежегодно обновляющая в них девственность свою и красоту олимпиянка Гера!

— Принеси зеркало, Нэсо, — приказала Цирцея одной из прислуживавших нимф.

Телегон сидел бледный, несытым взглядом впервые влюбленного юноши впиваясь в лицо преображенной царицы Итаки.

Когда Пенелопа увидела себя при ярком свете пылавших на очаге кипарисовых дров на полированном серебре чеканного зеркала, румянец восхищения покрыл ее щеки, и радостно заблестели голубые глаза. Но, совладав с собою, дочь Икария встала с кресла и деланно спокойным голосом произнесла:

— Еще жертву, богиня, я принесу на том алтаре, который собственноручно воздвигну тебе, воротясь на Итаку.

— Желаю, чтобы вернувшаяся к тебе юность, Пенелопа, была долговечна. Теперь же моя дочь укажет тебе место для отдыха… Кассифона, отведи царицу в опочивальню ее! Тебя, Одиссей, и тебя, юный гость мой, — прибавила Цирцея, обращаясь к Телемаку, — нимфы отведут в ваши спальни…

На другое утро Телегон выслушал в украшенном белыми изваяниями покое матери ее приказания.

— Хотя горячность твоя, сын мой, едва не лишила тебя навеки отца, а меня — близкого мне человека, но так как ты не забыл моего приказания и привез его тело, — я прощаю тебя. Новое мое поручение не будет тебе неприятно. Я заметила вчера, как пожирал ты очами возвратившуюся красоту Пенелопы. От тебя самого будет зависеть понравиться ей. Принеся на киммерийском берегу должные жертвы, позабудь дорогу на Эю, а дельфинам шепни, чтобы они вас отвезли на Счастливые острова. Запах цветов там и самый воздух располагают к любви, и я думаю, что даже Пенелопа сделана не из камня. Все-таки она приходится двоюродной сестрой дочерям Леды. Не бойся отца. Я скажу ему, что ты получил от меня приказание отвезти царицу на остров Итаку, а затем послан быль мною в Колхиду навестить своего дядю, царя Ээта… Отправляйся же, сын мой!…

Немного спустя Цирцея вместе с рыжеволосою Кассифоной, нимфами, Одиссеем и Телемаком провожала собиравшуюся пересечь с Телегоном Океан свою помолодевшую гостью. Облеченная поверх блестяще-белого пеплоса в пурпур, Пенелопа казалась не царицей, а скорее юной царевной. Когда она, опираясь на загоревшую руку смуглого Телегона, вскочила в ладью и закачалась с ней вместе на прозрачно-зеленых волнах, вздох облегчения невольно вырвался из высокой груди чародейки. Когда же везомая черными дельфинами лодка скрылась из вида, Цирцея медленным шагом, опираясь на густую гриву шедшего рядом с ней огромного льва, направилась вместе с гостями и дочерью к своему высокому, с расписными карнизами, дому. По дороге, глядя то на давно знакомое бледное лицо заметно облысевшего Одиссея, то на свежий румянец его голубоглазого кудрявого сына, царица Эи как бы сравнивала мысленно между собою сильно напоминавших один другого героев…

— Взгляни сюда, Телемак: в эту маленькую тихую бухту много лет назад вошел на пути из-под Трои наш черный корабль. Из всех, кто на нем был, остался в живых только я… Эльпенор сломал себе шею; шестерых пожрала несытая Скилла; остальные стали добычею рыб… У той речки, которую мы перешли только что вброд, я убил когда-то оленя. Мне порою не верится, что я тот самый Одиссей, который перебил женихов Пенелопы, сам был убит собственным сыном, вновь был перевезен с Итаки на Эю и возвращен здесь к жизни чародейкой, с которой делил некогда ее широкое ложе…

— Ты счастлив, отец, — восторженно отвечал Телемак: — ты пользуешься любовью Цирцеи! Она вечно цветет своею никогда не вянущей красотою! С тех пор как мы гостим у нее, она мне нравится с каждым днем все больше и больше.

— А что ты скажешь о ее дочери, Кассифоне?

— Она тоже прекрасна, отец, но в ней есть что-то жестокое, напоминающее брата моего Телегона. Взгляд ее зеленых очей вселяет порою какое-то смущение в мою душу.

— Вероятно, оттого, что эти глаза околдовали тебя? — добродушно смеясь, спросил Одиссей.

— Возможно, отец. Ведь она тоже чародейка.

— А что бы ты сказал, Телемак, если бы мы с Цирцеей предложили тебе жениться на ней?

Телемак задумался на миг и попробовал робко возразить:

— Но ведь у меня есть уже Навзикая…

— И у меня была Пенелопа, когда я в течение года был мужем Цирцеи, а затем семь лет жил с прекрасною нимфой Калипсо. Навзикая подождет, а память о совершенной мною резне женихов отвадит у молодежи соседних островов охоту свататься к ней… Да притом мы здесь погостим и уедем, а Кассифона не захочет, вероятно, расстаться с матерью.

— Пусть будет, как ты хочешь, отец.

В тот же вечер Одиссей, переговорив с Цирцеей, добился согласия чародейки на брак ее дочери с Телемаком. Хитроумный герой опасался, что его сын слишком засматривается на стройное белое тело и золото пышных волос владычицы Эи, и хотел отвлечь пыл желаний его только что расцветшею красотой Кассифоны.

Рыжекудрая, зеленоглазая дочь чародейки отнеслась к вести о близости брака так равнодушно, что удивился даже сам Одиссей.

Следующею же ночью, после обряда наложения родительских рук, при пении держащих факелы нимф, наперсница волшебницы, Альс, на колеснице, запряженной парою львов, отвезла одетую в прозрачный свадебный пеплос Кассифону в маленькую хижину среди чащи леса, где ее ждал покорный воле отца Телемак.

Новая жена поразила Одиссеева сына странной осведомленностью о его прежней жизни. Ей не только хорошо был известен характер Навзикаи и все достоинства и недостатки тела феакийской царевны, но и другие, более ранние, привязанности и увлечения ее мужа. Телемак был изумлен, когда Кассифона медленным ровным голосом рассказала ему, как некогда в Пилосе мыла его в теплой бане и натирала затем благовонным елеем младшая дочь царя Нестора, белорукая, на стройных ногах Поликаста…

— Ты был тогда юн, Телемак, и не замечал ни излишней полноты ее груди, ни недостатка волос в заплетенных косицах. Скажи, может ли цвет ее кожи сравниться с моей белизной?

— Откуда тебе известны подробности жизни моей? — спросил удивленный Телемак.

— Ты забыл, что я дочь и внучка двух чародеек, равных которым нет на земле. Не мудрено поэтому, что я заглянула в прошедшее человека, который дан мне в мужья…

С моря доносился рев разыгравшейся бури. Ветер шумел в тростниковой конической крыше и, проникая в небольшое отверстие для дыма, колебал огоньки пылавших светильников. Но в маленькой, хорошо обмазанной цветною глиною хижине было тепло, и босые ноги молодых тонули в мягком мехе разостланных на полу шкур диких зверей. На угольях поставленной недалеко от входа грелки-курильницы шипела благовонная смола. Взоры Улиссова сына манила к себе белизна тонких тканей, покрывавших широкое брачное ложе, где, задумчиво прислушиваясь к рыканиям львов в соседнем лесу, ожидала его зеленоглазая рыжекудрая дочь чародейки Цирцеи…

Наутро их разбудила бесшумно вошедшая в хижину царица острова Эи. Она одинаково нежно ласкала, прижимая к металлическим украшениям на белой груди, обоих молодых. Следом за нею пришел Одиссей. Царь Итаки старался казаться развязным и гордым и вел себя, как старый друг и любящий муж. Но зоркая Кассифона заметила, как ее мать освободила раз легким движением стан свой, а другой раз сняла с подобного цветом слоновой кости плеча широкую загорелую руку Одиссея.

— Друг мой, — произнесла, обращаясь к нему, дочь Гелиоса, — проводи сына искупаться в холодных струях ручья, что течет у тех скал. — И царица показала рукой направление пути. — Да и тебе не бесполезно будет подкрепить купаньем силы свои, — присовокупила вслед гостю Цирцея. — Ничто не помогает так от преждевременной дряхлости, как чистая вода горных потоков.

Несколько смущенный Одиссей не заставил повторять себе приглашение и быстро ушел в сопровождении сына.

— Как провела ты ночь, Кассифона? — спросила заботливая мать.

— Нельзя сказать, чтобы дурно, хотя Телемак все-таки только человек.

— Пожалуйста, не обращай своего мужа во льва, — пошутила Цирцея: — он удивительно напоминает мне Одиссея в дни, когда тот, мощный как бог, возвращался от стен Илиона. Теперь сын Сизифа — развалина и мне больше не нужен. Я хотела бы даже от него освободиться.

— Отошли его обратно на Итаку, — сказала Кассифона.

— Не найдя там своей Пенелопы, он начнет жаловаться на меня всем олимпийским богам. А я не хотела бы ссориться с благосклонной к герою Палладой или с Гермесом, от которого он происходить. Нет, с Одиссеем надо будет поступить иначе.

— Тогда отдай его Альс. Она честолюбива и давно хотела повелевать и владеть обращенным в какого-либо зверя героем, — посоветовала Цирцее ее рыжеволосая дочь, застегивая на лилейном плече золотую пряжку прозрачного пеплоса.

— Надо будет попробовать, — задумчиво молвила чародейка. — А ты не горишь еще ревнивой страстью к Телемаку?

— Бери его от меня хоть сейчас, — был ответ мечтавшей об олимпийских богах Кассифоны.

— Еще рано. Я подожду, пока он тебе не надоест…

Через два дня отвергнутый царицею острова Одиссей был утешен ее наперсницей Альс. Черноволосая стройная нимфа с загадочной улыбкой на продолговатом бледном лице с предупредительным почтением отнеслась к исканиям пожилого героя, и последний снова почувствовал себя жизнерадостным и веселым. Скрывая свою страсть от царицы Цирцеи, любовники сговорились бежать с утесистой Эи на Счастливые острова.

— Там, о герой, — говорила Альс, — нет дикого темного леса, которым, как щетиной, зарос остров Цирцеи, переполненный стадами зверей, бывших прежде людьми. Поля на тех островах сплошь покрыты цветами, а от полдневного зноя можно укрыться в беседках из кустов олеандра. Невиданные тобою плоды растут на тенистых деревьях, и отягченные ветви их сами клонятся в сторону путника. Аромат этих плодов приятнее запахов нектара и золотистой амброзии. Там, Одиссей, ты будешь вечно блаженствовать с преданной тебе, знающей все тайны любви волшебницей Альс.

И Одиссей, опасаясь коварных козней со стороны разлюбившей его Цирцеи, добровольно дал новой своей любовнице себя обратить в могучего золотистого жеребца, который фыркал от радостной гордости, ощущая на хребте у себя прекрасную ношу.

Мимо Цирцеи и Телемака проехала на нем Альс к отлогому спуску в мерно шумящее море. Раздувая широкие ноздри и подняв светлую гриву, с громким и бодрым ржаньем вошел воображавший себя мощным кентавром царь Одиссей в увенчанные пеною волны.

Отойдя от берега, пустился он вплавь по направлению, указанному ему бесстрашною всадницей, и плыл до тех пор, пока под копытами у него не показалось твердое дно неподалеку от берегов желанной земли…

Но неосторожен тот, кто доверяется волшебницам нимфам. Черноволосая Альс с загадочною улыбкой на продолговатом бледном лице предпочла не возвращать герою его прежнего облика, и никто из жителей каменистой Итаки не встречал более своего бывшего царя Одиссея…

Телемак остался один в гостях у Цирцеи. Чародейка сказала ему, что Одиссей убежал с нимфою Альс, и это успокоило молодого героя. Объятия гордой Кассифоны, а затем и опытной в любовном искусстве дочери Гелиоса заставили его забыть обо всем. Молодого человека не смущало даже напоминавшее ревность враждебное чувство окружавших обеих волшебниц диких зверей. Сын Одиссея был храбр и, не мигая, с сознанием своего человеческого превосходства, смотрел в коричнево-желтые глаза бивших с глухим рыканьем хвостами о бедра барсов и львов.

Но перед дочерью Гелиоса ему приходилось смирять свою гордость. Телемак догадывался, что царице Эи удалось какими-то чарами сделать его рабом ее прекрасного тела. Цирцее, казалось, доставляло порой удовольствие помыкать Одиссеевым сыном, обращаясь с ним, как с игрушкой, которую она то уступала дочери, то неожиданно требовала себе.

В своем высоком каменном доме с раззолоченным входом и расписными стенами она мучила влюбленного в нее Одиссеева сына, как кошка попавшегося ей в когти мышонка, то осыпая его нежными ласками, то приказывая уйти и оставить ее одну на высоком ложе из черного дерева, к каждой ножке которого было приковано на золотой длинной цепи по рыжему льву.

— Ты надоел мне, сын Пенелопы. Сходи посмотреть, не соскучилась ли по тебе моя дочь, — говорила в таких случаях Цирцея своему любовнику, который хорошо знал, что Кассифона относится к нему со скрытым презрением.

Однажды, возмущенный насмешками царицы, Телемак не пожелал подчиниться ее приказанию уйти.

— Берегись, сын Пенелопы, как бы не постигла тебя за твое неповиновение участь отца, — надменно простирая руку к нему, произнесла огненно-рыжая дочь Гелиоса.

— Так это ты виновата в пропаже отца?! Говори сейчас, как ты его погубила?! — воскликнул молодой человек.

— Я не губила царя Итаки! Я лишь подарила его своей прислужнице Альс, и та пользуется им, как конем. Ему вовсе не так уж плохо, как неплохо и матери твоей Пенелопе, которую я отдала в наложницы Телегону…

— Ты лишила меня и нежной дружбы отца и чистоты моей матери, завистливая, злая колдунья! — вскричал весь охваченный негодованием и гневом Телемак.

— Чистоты матери! — последовал полный обидного смеха ответ. — Наивный юноша! Ему до сих пор неизвестно, что во время поездки его в Пилос и Спарту у Пенелопы родился ребенок, которого женихи насмешливо назвали «Пан», ибо каждый из них имел право считать себя отцом этого пропавшего при возвращении Одиссея дитяти…

С диким криком, потрясая попавшимся под руку тяжелым светильником, метнулся при этих словах сын Пенелопы к ложу царицы и, прежде чем та успела спрыгнуть оттуда, чтобы искать спасения в бегстве, ударил в голову дочь Гелиоса. Ярость удвоила силы, и белизна тканей, покрывающих ложе, окрасилась кровью из раздробленного черепа божественной нимфы.

Увидев затем, что он совершил, Телемак соскочил в ужасе на пол, чтобы бежать прочь от страшного зрелища. Но сын Одиссея забыл про прикованных к ложу, украшенных черною гривою львов. Один из них, оскалив грозно клыки и ощетинясь, присел, чтобы прыгнуть, но герой предупредил его ударом светильника. Лев упал и, задергав ногами, остался на месте. Но в это время Телемака свалил тяжким прыжком сзади другой. Этот другой накрыл Одиссеева сына тяжестью тела и, не причиняя герою вреда, не давал ему встать. На рев львов в высокий терем царицы одно за другим стали: показываться испуганные лица служивших Цирцее дочерей протоков и рек.

Наконец, вошла, в сопровождении двух огромных серых волков, Кассифона. С мечом в руках, остановилась она на мгновение на пороге, бросила взгляд на неподвижно скорчившееся тело своей матери и молча, с зловещим видом, направилась к Телемаку. Схватив своего мужа левой рукой за кудрявые мягкие волосы, дочь Цирцеи наклонилась, запрокинула ему голову и медленными движениями руки, по временам приостанавливаясь, перерезала горло молодому герою его же мечом, оставленным им у нее накануне в маленькой хижине с тростниковой остроконечною кровлей…

Глухо рычавший лев, как бы понимая, что происходит, продолжал все время лежать на Одиссеевом сыне, пока не прекратились содроганья его.

Затем он поднялся и, прижав уши, прогнал грозным оскалом зубов слишком близко подошедших волков Кассифоны, после чего жадно стал лизать языком темную лужу, расплывавшуюся около шеи, которую обвивали недавно белые руки двух божественных нимф.

Одна из них, с изувеченным, ужасным лицом, лежала среди напитанных почерневшею кровью покрывал широкого ложа. Другая, с выражением нечеловеческой злобы на обрамленном огненно-рыжими кудрями лице, топтала останки Одиссеева сына Телемака.

«Странник, не бойся меня. Не протягивай руку к оружию. Никакого вреда не причинит тебе сын стыдливой Дриопы и легконогого Гермеса. Отдыхай. В полуденный зной спит вся природа. Когда-то спал в это время и я; но с тех пор как пастухи окрестных селений обходят пещеру мою и на камни, возле которых лежит теперь твоя голова, не проливается больше горячей струей козлиная кровь, с тех пор как меня неизвестно за что стали бояться и избегать, мне бывает грустно в эти часы, и я люблю пожертвовать сном для дружелюбной беседы с дремлющим путником… Не трудись подыматься! Меня ты все равно не увидишь. Мой голос — жужжание пчел, щебет птиц, лепет листьев и журчанье ключа… Речи мои понятны только в дремоте.

Покойся! Тебя охраняет внук олимпийца Зевеса. Ни змея не подползет, чтобы тебя укусить, ни вор не украдет твоей скромной котомки… Возле тебя лежат таблички с папирусом? Каким его тонким и плотным делают нынче… Не беспокойся, я не позволю ветерку унести этих исписанных страниц. Я никогда не умел разбирать того, что изображено здесь темными знаками… — „Стихи“, говорят мне в ответ твои сонные мысли?… — Что ж, я всегда любил певцов и поэтов. Когда-то давно, один из них, родом неподалеку отсюда, сложил в честь мою гимн. Он начинался так:

В юности этот певец не раз бывал под здешними сводами, и так как он нравился мне, я играл ему на свирели… Потом, говорят, он ослеп и умер в лишениях…

Да, прежде меня не боялись, а любили и почитали. Ибо я никому не вредил, а приносил только пользу.

Звероловам я нагонял дичь в их тенета, и они считали меня своим покровителем. Пчеловоды молились мне, чтобы я не давал улетать далеко роям и указывал дупла, где укрывались с гудением ульи. Но чаще всего меня призывали к себе пастухи. Они больше всех остальных приносили мне жертв. В былые года почти на каждой покрытой лесом горной вершине тихо качались под ветром на сучьях раскидистых сосен шкуры заколотых мне тучных козлов. Одни из них были только что содраны, и черная кровь капала с них на слой прошлогодней хвои; другие давно уже высохли; от дождей и солнца осыпалась прежде лоснистая шерсть, и запах тленья тонкой едва уловимой струею мешался со смольными ароматами сосен…

Но зато на пастухов мне и больше всего приходилось работать. Надо было отгонять от стад хищных волков (как будто для этого мало было собак), пригонять заблудших козлят и, что самое трудное, помогать плодиться стадам. В двух-трех местах желавшими сделать мне удовольствие пастухами составлены были столбы с деревянной резной головой наверху, столь страшные с виду, что я сам первое время боялся ходить мимо этих изображений, особенно под вечер. Дело в том, что кроме воткнутых сверху огромных рогов и бороды большого козла во всем остальном эти идолы напоминали очень бога садов, и напряженно грозный их вид заставлял меня сторониться, пока, наконец, я к ним не привык… В те года, если стада плохо плодились, мне случалось слышать угрозы, а изваяньям моим — даже терпеть порою насилия. Я сам видел однажды, как дикари-пастухи одно из них бичевали и предавали его поруганию…

Зато в счастливые годы у меня голова кружилась от дыма принесенных мне жертв; я пьянел от запаха крови, а истуканы мои лоснились от жиру, которым их натирали…

По вечерам я любил иногда, не разбирая дороги, всползти по утесам на гребень ближайшей к морю горы и оттуда смотреть на город, который некогда был расположен у берега.

Там, где теперь у обмелевшей, илом затянутой бухты стоять две-три жалкие хижины ведущих однообразную жизнь рыбаков, когда-то на устланных мрамором улицах толпились шумя и крича на разных наречиях десятки тысяч людей. Цветные платья женщин, блеск оружия воинов, песни матросов и еле слышное гудение бубна радовали издали мне взоры и сердце. Я любил созерцать этот город, когда заходящее солнце пурпурным золотом обливало ярко сверкавшие бронзою кровли дворцов и мраморных храмов с величественными изображениями богов и героев. Я привык к городу и любил его жителей.

Никто из них никогда не терпел от меня обиды в этих ущельях, никто не имел права сказать, что сбить мною с пути. — Ни один ребенок, заблудившийся в горах, не быль мною покинут без помощи. Всегда выводил я их к морю или к жилью пастухов.

И населенье страны платило мне уважением и любовью. Обитатели соседних селений и городков доверяли мне даже такое трудное дело как испытание дев, чья невинность была опорочена злою молвою.

В сопровождении шумной толпы, жрец вел одетую в льняную длинную тунику девушку, с пурпуровою повязкою в волосах.

Босыми ногами, держась за обвивавший тунику пурпуровый пояс, с опущенным низко лицом, тихо вступала она под сень моего священного грота и со страхом в сердце шла в его глубину, где скрывалась из глав оставшейся поодаль толпы…

Я любил этих девушек с горячим пылавшим лицом и сердцем, громко стучавшим под моею мохнатой ладонью… Если дева была непорочна, я должен быль ее отпустить, украсив венком из свежих сосновых ветвей и играя нежно на семиствольной свирели. Когда же я убеждался, что она ложно себя именует не знающей ложа мужчин, я мог оставить ее у себя навсегда. Девушка сама, обыкновенно, не желала возвращаться обратно без венка из сосны и звуков свирели. Сколько вздохов, просьб и молитв приходилось выслушивать мне во мраке этого грота. — „О, Пан, о любимый мой бог! Всегда буду я тебя чтить. Долгие годы буду вешать свежий венок из белых и пурпурных роз на твое полное мужских сил изваяние!“… Сколько ласк мне расточалось, и я порою не в силах был устоять против них. Легкие руки, за миг перед тем гладившие нежно мне шерсть, снимали с моей головы сосновый венок, а горячие губы, покрывая меня поцелуями, шептали прерываемые глубокими частыми вздохами просьбы: — „Милый, сыграй мне теперь на свирели!… Без твоей сладкой игры не хватит сил у меня выйти из грота!“…

И под переливы нежной свирели, которою рассказывал я тем, кто умел понимать, все бывшее в гроте, с торжеством выходила к народу, скромно потупив блестящие очи, нежная дева. Гулом приветственных криков и рукоплесканиями встречали долго ее ожидавшие жители города. Прекращались шутки, шепот и спор, и все устремляли полный благочестивого умиления взор на венец из свежей сосны над розовым от смущенья лицом…

Но никогда не следует уступать женским мольбам! Не верь, о странник, обещаниям пурпурных уст, дарящих тебе поцелуи, обещают ли они тебе вечную страсть, или только розовый благоуханный венок… Один только раз увенчала им мужественную мощь мою дева, но ее никто не подозревал в принесении жертвы Афродите. У нее не было красиво лицо, но я пленился этим лицом, когда оно омывалось слезами… Эта девушка не преминула украсить мое изваяние цветами Киприды… Но ее вскоре выдали замуж далеко от родины… Все же остальные забывали обыкновенно сдерживать клятвы свои… Мало того, благодаря их болтовне, про меня стала ходить дурная молва. В городе заговорили, что бог Пан берет взятки, что его посулами можно склонить показывать ложное… Я сделался строже и не хотел играть тем, кто игры не заслуживал. Я прятался вместе со свирелью моей в самые темные уголки этого грота от преследовавших меня мольбами своими девиц, отталкивал их и, если они не хотели уходить обратно к толпе, поздно вечером выводил их через другой скрытый в кустах тесный выход в долину, где их уже дожидался обыкновенно любовник…

Но одна из таких дочерей этого города безвозвратно погубила добрую славу мою. После неудачных попыток меня обольстить, она, разорвав себе тунику и растрепав волоса, в растерзанном виде выскочила из грота, крича, что я домогался ее любви в уплату за сосновый венок и игру на свирели. Когда же она мне отказала, я, будто бы, овладел ею насильно. Бывшие в толпе друзья этой девы, хотя и хорошо знали цену рассказу ее, стали шуметь и громко меня обвинять в корысти и лжи…

Это так возмутило меня, что я пришел в гнев и громким внезапным воплем своим навел такой страх на толпу, что она в тот же миг метнулась вон из ущелья, в безумном страхе давя тех, кто упал.

После этого случая окрестные жители редко решались меня вопрошать о чистоте своих дев. Большею частью они обращались на суд божества соседней реки… Теперь не шумят уже по камням в соседней долине ее холодные струи. Они иссякли, и сама прекрасная нимфа этой реки отошла вместе с ними туда, где царить мрачный Гадес. Ты наверно не знаешь истории нимфы Родопис, хотя я и рассказывал ее некогда одному бродячему поэту, побывавшему в этих местах. Он говорил, что его зовут Тацием…

Так вот, еще в те времена, когда царили здесь олимпийцы, одной из самых любимых спутниц Артемиды была презиравшая мужчин девушка по имени Родопис. В высоко подобранной тунике, с колчаном, полным бронзовых стрел, за спиной и острым дротом в руке, гонялась она вместе с богиней за рыжими львами и легконогими ланями. Лай охотничьих псов быль ей приятней разговора мужей, и она дала даже клятву при алтаре Артемиды-Охотницы никогда не приносить унизительной жертвы Киприде.

Когда эта клятва дошла до слуха матери Эроса, Пенорожденная была очень прогневана таким непокорством и вознамерилась наказать горделивую деву.

В том же городе жил молодой человек, столь же превосходивший своей красотою всех юношей, насколько Родопис была прекраснее дев. Подобно ей Эвтиник предавался охоте и подобно ей отвергал дела Афродиты.

В сопровождении Эроса, богиня направила полет свой в тот лес, где охотились ни разу не встречавшиеся дотоле дева и юноша. При виде Родопис, которая целилась в лань, Афродита сказала своему крылатому сыну: „Вот она, сын мой! Стрелою своею заставь полюбить ту, которая отвергает наши дела. Заставь ее покориться воле богов“.

И золотая стрела с именем гордого юноши, сверкнув из лука юного бога, поразила Родопис в самое сердце, в то время, как сама отважная дева свалила бронзовой стрелой быстроногую лань. В тот же миг из лесу вышел прекрасный как бог Эвтиник.

И третья стрела, на которой написано было „Родопис“, вонзилась незримо в грудь молодому охотнику. Дева и юноша подняли взоры и, нежданно увидев друг друга, воспламенились взаимной любовью.

Взявшись за руки, долго смотрели они друг другу в глаза. Потом я видел, как слабых и томных, словно пленников, повлек их за собою Эрот… Они шли. Голова Родопис была на плече Эвтиника, обвивавшего стан девушки, дотоле отвергавшей мужчин. Впереди манило заросшее темного зеленью отверстие грота. И там нарушены были обеты обоих…

Странник, ты никогда не слыхал победоносного смеха Киприды! Я его слышал. Этот хохот ужасен. Он тише свиста змеи и громче рыкания льва. Сами боги, заслышав его, трепещут как листья деревьев под дыханием знойного ветра…

Смех Афродиты достиг до слуха Делосской богини. Возвратившись, узнала она о торжестве Аматузии.

Твердой стопой со строгим лицом молча притекла девственная сестра Аполлона в нашу долину и зорким оком открыла в вечерних сумерках кравшуюся сквозь заросли ив на ночное свидание Родопис.

И гневно остановив деву, богиня ударила ее несколько раз по округлым плечам изогнутым луком.

— Вот тебе за нарушение клятвы! — воскликнула дочь тихой Латоны.

Схватив затем Родопис за пышные косы, повлекла ее Артемида к темному гроту, бывшему свидетелем нарушения клятвы.

Что происходило там, я не знаю, ибо избегал тогда встречаться с Богиней-Охотницей, которая кое за что была мной недовольна… Но, немного спустя, из пещеры заструился чистый как слезы, прозрачный поток, медленно покатившийся по зеленой долине.

Выйдя из грота, Артемида сказала следом за ней собравшимся нимфам:

— Пусть участь виновной будет уроком для вас. Нарушившая обет чистоты станет теперь на страже ее. На суд этих струй пусть идут сюда девы, про которых говорить обидно молва. Девушка, оскорбленная ею, пусть приходит в сопровождении родных и знакомых к этому самому гроту и в присутствии всех начертает на воске таблички клятву о своей чистоте. С одною этой табличкой на шее войдет она в струи потока, и, если клятва ее лжива, волны его с шумом покроют собою вероломные строки. Если же дева чиста, уста новой нимфы будут незримо целовать ей колени в струях потока. О таковой воле моей скоро возвестит оракул в Эфессе…

Но разве мог кто-нибудь, бессмертный или смертный, достичь послушания женщины? Сделавшись нимфой потока и судьей своих бывших подруг, Родопис скоро нарушила волю богини. И если девушка, чья невинность была заподозрена, приходила к ней на берег накануне дня испытания поплакать в надвигавшихся сумерках, дева эта могла быть уверена, что ее тайные мольбы будут услышаны снисходительной нимфой. В таком случае вода почти никогда не подымалась до таблички, висевшей в том месте груди, где кончается загар и начинается белое тело, но, тихо журча, упадала ниже колен, дабы все могли видеть засвидетельствованную ею невинность.

Но о нарушении нимфой долга судьи стало, наконец, известно Артемиде. В ночной темноте, когда луна была скрыта черными космами туч, явилась богиня к нежно звенящим струям потока, приняв, на себя скорбно потупленный вид девушки из ближнего города. Став на берегу и скрыв грозный бич в складках одежды, нежно просительным голосом воззвала богиня к нимфе реки: „О, Тихоструйная, сжалься! Не дай мне стать жертвой позора! Доброе свидетельствуй о мне народу, который завтра придет на твои благословенные берега!“

И вот, из воды показались голова и серебристо-бледные плечи нимфы Родопис, которая, склонясь на мольбы, вещала ласковым голосом:

— Не бойся, о, девушка, не выдам я тайны твоей. Без страха приходи завтра к светлым струям моим!

— Так-то ты, презренная, исполняешь волю мою! Дочь великого Зевса дерзнула ты обмануть! — гневным голосом вскричала Артемида, и безжалостный бич ее стал хлестать по нежному телу нимфы Родопис.

Только стонами и бессильной мольбой ответствовала та на гневные вопли и удары богини, тщетно пытаясь смягчить ее ожесточенное сердце. Но ярость дочери Лето не утихала, и струи потока окрасились розовой кровью злосчастной Родопис.

Через три дня они вовсе иссякли, и бедная нимфа, говорят, удалилась отсюда под темные своды Тартара, где не могла достигнуть ее злоба Артемиды.

Таково было старое время, о, странник, когда на земле можно было видеть великих богов, воля которых вплеталась в жизнь населяющих эти страны людей…

Я заговорился с тобою. Колесница Солнца уже склонилась к закату. Скоро наступит вечер и прохладой своей оживить на время тусклые тени обитавших здесь некогда нимф… Бойся тогда оставаться, о, смертный, в этой долине. Они так жаждут жизни, что могут даже выпить твою, если ты поддашься их нежному шепоту, прелести плавных движений и молящему зову очей. Ты станешь хиреть, и близкие твои скажут потом, что ты захворал и умер от лихорадки… Проснись! Пора тебе в путь!…»

Легкий толчок заставил меня вздрогнуть и пробудиться. Вокруг не было никого. Где-то вблизи журчали струи ключа. В ветвях прыгали с чириканьем птицы. Со стороны моря пахнуло прохладой. Олеандры в болотной лощине шире раскрывали лепестки своих розово-белых цветов…

Я взглянул на часы, затем на компас и карту и сообразил, что мне следует торопиться, дабы успеть добраться по горным тропинкам до наступления полного мрака к лежащему возле самого берега моря небольшому селению, о котором бог Пан говорил с моими сонными мыслями.

И когда я тронулся в путь, где-то за спиною моей раздалось, как бы провожая меня, полное жалобной грусти блеянье козла…

Сумерки уже спустились на землю, когда я вошел в пустую круглую комнату, где на черной подставке белела, мерцая во мраке, голова Горгоны-Медузы. Вечерняя мгла скрыла следы жестоких царапин и шрамов на ее правильно-гордом лице; исчезло с него выражение ужаса; змей в волосах не было видно; на губах же, казалось, играла полная тихой скорби улыбка.

Можно было подумать, что этот обломок некогда славной мраморной статуи мыслил и знал, что я приду его заклинать в час надвигавшейся тьмы, когда просыпаются души немых изваяний. Убедившись, что все двери закрыты, я стал перед лицом Горгоны-Медузы, обвел вокруг себя мелом черту и, наблюдая, чтобы моя тень не переступала пределов этого круга, привычной рукой изобразил нужные знаки. Отрешившись затем на время от всяких дневных волнений и мыслей, я тихим голосом мерно и плавно сказал слова заклинания. Всею душой я стал призывать прекрасный прообраз всех изваяний Медузы, дабы он, низойдя, вступил в общенье со мною. И долго просил я, долго молил, долго пытался заставить сделаться явным и зримым бессмертный двойник, предвечную форму змееволосой дочери Форка, но она не предстала перед очами моими, и лишь беззвучные речи жестоко погубленной девы мог я вызвать из ревнивого мрака в душу мою…

— Что тебе надо, северный варвар?! Зачем потревожил ты сон мой?! Мне так отрадно было переживать в сладостной грезе раннее детство мое, когда не думала я о любви, когда не знала позорной муки насилия и не встречала ни той, кто погубила меня, ни того, кто был причиною казни моей!..

— Знаю, Змееволосая, тебя погубил сын Данаи, аргосец Персей. Кривым лезвием меча своего он разрубил твою прекрасную шею, и морская трава от крови твоей превратилась в каменно-алый коралл…

— Ты мало знаешь, северный варвар. Виновница смерти моей та, кого эллины звали Афиной Палладой. Не Персей, но она лишила меня светлых радостей жизни. Ибо зависть и ревность столь же свойственны вечным богиням, как смертным девам и женщинам…

Далеко отсюда, в той стороне, куда Аполлон угоняет на ночь рыжих коней своей колесницы, беззаботным, нежным цветком выросла я на берегу теплого моря… Сами хранительницы Сада Блаженных, сладким голосом поющие Геспериды, завидовали светлому золоту моих тонкорунных распущенных кос.

И тот, кто заставляет приподниматься волну, под чьей стопою трепещет земля, а под трезубцем кипит океан, остановил на мне взор своих темно-синих очей.

Мощный брат повелителя Зевса забыл для меня свою Амфитриту, забыл охоту на огромных китов, забыл даже пиры блаженных богов на высоком Олимпе. Дабы обмануть зоркую ревность супруги, повелитель пучин принимал, выходя ко мне на свиданье, излюбленный им вид коня с густою, длинною гривой. В тихий час вечерней прохлады, когда слабее бьют в прибрежные скалы за день уставшие волны и золотисто-алый отблеск зари гаснет на горных вершинах, я выходила к темневшему морю и с нетерпением в сердце ждала.

Зорко впивалась я жадными взглядами в еле мерцавшую в ночной темноте млечную пену гребней прибоя, желая меж них отгадать и различить белую гриву и волнистый, как бы светящийся хвост бога-коня.

Храпя и фыркая, он выбегал из огромной, с шумом ударившей в берег волны, отряхался, и светлые брызги, блестя при луне, летели с его крупных, черных боков, и соленая влага стекала по крепким, тонким ногам. Изогнув гордую шею, весело он приближался ко мне и принимался ласкаться. Горячие мягкие ноздри красавца коня приводили в трепет мои обнаженные плечи, в то время как жадные руки обнимали мощную мокрую грудь и наклоненную голову тихо и радостно ржавшего бога.

Длинная белая грива его, от которой веяло свежестью моря, мешалась, падая, с мягкими волнами моих золотистых фиалками пахнущих кос.

Люди, вам неизвестна любовь обращенных в зверя богов!..

Сколько радостей мне подарил Посейдон! На его горячей спине уносилась я в далекие страны. Стрелою переплывал он моря; упругая влага кипела под его мощною грудью; в ужасе расступались, завидев блеск ярко горевших в ночной темноте синих очей, морские чудовища; в испуге ныряли в глубокие бездны, издали заслышав грозное ржанье, тритоны и нимфы… Я же хлопала в ладони и звонко смеялась, любуясь их страхом…

В далеких водах холодного севера, где царит старик Океан, в чьей седой бороде блуждают дельфины, увеселял меня мой возлюбленный бог необычной для смертных охотой. Приняв свой вид олимпийца, повелитель пучин мчал меня в колеснице, куда запряжены были четыре морских не знающих устали льва, по широким проливам меж белых снежных полей и ледяных кочующих скал. Там, не боясь зорких очей Амфитриты, сильной рукою метал бог Посейдон свой острый трезубец. Алой струей била кровь, расплываясь в студеной воде, а раненый кит-великан ударял по темным волнам мощным хвостом и ревел, как стадо быков.

Веселыми криками и смехом приветствовала я каждый новый удар смелого бога, любуясь на черные пряди его увлажненных соленою пеной, растрепанных ветром кудрей…

И когда он был со мной, я забывала о тоске ожидания, о страхе перед ревнивой царицею вод и о зависти нимф и бессмертных богинь…

Да, они также завидовали мне, эти богини в гиацинтовых туниках, питавшиеся благовонной амброзией девы и женщины. Позднее мне в том пришлось убедиться.

Не удивляйся тому, что услышишь, северный варвар.

В одну темную бурную ночь, когда соленые тяжкие волны больно били в бока мне и грудь, как бы стараясь смыть меня со спины любимого бога, он повернул ко мне свой нечеловеческий лик и произнес:

— Не бойся бури. Волны эти подняты мной, чтобы сбить со следов мою жену Амфитриту. На колеснице, влекомой стаею быстрых дельфинов, она меня ищет теперь по морским необозримым равнинам. Видишь тот островок, окруженный черными скалами? К нему подплываем мы и там проведем всю ночь до утра. На рассвете, когда над морем будет стоять густой беловатый туман, я переправлю тебя к твоему родимому берегу.

Пробираясь между утесами, божественный конь вынес меня на твердую землю. Во мраке слышала я, как стучали о скалы его, подобные железу, копыта, как подымался он по крутым ступеням полуразрушенной каменной лестницы, пока не вывез меня на ровное место. В это время луна на мгновение показала свой лик среди разорвавшихся туч, и я могла рассмотреть, где мы находимся.

Окруженная скалами площадка была занята посредине каким-то святилищем. За высокой оградой, откуда торчали своими вершинами стройные тополи, виднелся маленький портик.

Приблизясь к обитым кованой медью вратам, Посейдон толкнул их мощным копытом своим, и они отворились. Гремя по каменным плитам двора, вступил, со мной на спине, божественный конь в маленький храм, где луна, перед тем как исчезнуть, дала нам разглядеть изваяние Паллады-Афины.

Здесь в полной тьме хотел мой любовник предаться страстным утехам.

Я, как могла, отклоняла желанье его, ибо мне было страшно прогневать нашей любовью ту, чье изображение стояло во мраке. Вся трепеща, я умоляла бога выбрать другое, не столь священное место.

Но он не внял мне, и я должна была покорно отдаться его нечеловеческим ласкам.

Всю ночь зловеще кричали совы на крыше и как будто гневно вздыхала статуя Девы. Мне показалось даже, что я вижу сквозь мрак тусклый блеск ее горящих гневом очей…

Под утро, через туманом покрытые волны, всю утомленную, свез меня на своей широкой спине пресыщенный страстью бог Посейдон к берегам моей плодоносной страны.

Пригретая благостным солнцем, заснула я на ложе из мягкой травы, в роще, деревья которой здесь не растут.

И во сне явилась мне с искаженным злобой лицом яростная Тритогенея.

— Ничтожная тварь, — сказала она, — не могла ты выбрать иного места для твоих бесстыдных утех?! Презренным телом своим ты обольстила великого бога, любви которого ты недостойна. Он мог бы избрать для себя лучшую, нежели ты!.. А за то, что ты осквернила храм мой, — получи теперь должную кару!

И дочь Зевса коснулась своим темноострым копьем моих пышнокудрявых волос.

— Пусть вечно шипят в них злобные ядовитые змеи, пусть видом и свистом своим отгоняют они всех, кто к тебе подойдет с любовным желанием!..

Почувствовав боль в голове, я пробудилась. Кто-то шевелился в моих распущенных косах.

Объятая страшным предчувствием, со всех ног побежала к источнику я, дабы отразиться в его светлых сверкающих струях. Наклонившись к воде, заметила я, с ужасом в сердце, среди своих золотистых волос несколько маленьких змей. Они извивались, сердясь, и иногда кусали друг друга.

Я пыталась вытряхнуть их, потом оторвать, но они словно срослись с моей головой, и я поняла, что это была кара Афины-Паллады…

Эти змеи впивались порой мне в лоб и виски, но яд их был для меня не смертелен, хотя уколы маленьких острых зубов причиняли мне сильную боль…

Весь день я металась в томительном страхе по берегу моря, громко взывая к любимому богу.

И когда среди полумглы наступившего вечера он появился из пенистых волн, я ринулась навстречу ему с лицом, искаженным болью и ужасом.

Увидев меня вблизи и разглядев причину скорби моей, объятый смущением бог попятился в море.

— Не приближайся ко мне, — воскликнул он громко, — кто обратил тебя в адскую фурию?! Кто населил пышные косы твои злобными гадами?

— Паллада-Афина меня наказала за осквернение храма!.. Помоги мне, возлюбленный мой! Помоги, колыхатель земли!..

Но Посейдон еще отступил в свою родную стихию.

Из воды были видны лишь плечи и голова воздымателя волн.

— Мне тебя жаль, — сказал он оттуда, — но делить ласки твои я уже не могу. Богиня Паллада мне мстит за то, что когда-то я остался холоден к ее вызывающим взглядам… Удалить змей с твоей головы я не в силах… Но зато я могу отмстить за тебя… Да, я за тебя отомщу, — вскричал он, скрываясь, — тот храм вместе с островом сегодня же в ночь поглотит волна!..

Как будто бы мне было от этого легче.

И затем он исчез навсегда…

Тоска моей уязвленной души нашла себе выход в сладостно скорбных песнях, где я оплакивала горе мое. Каждый вечер, при блеске багряной зари, пела я на прибрежных утесах про красоту и мощь Посейдона, его черно-синие очи и неустанный пыл бурных любовных утех.

И слава о песнях моих разнеслась далеко по берегам зелено-синего моря. Ибо я не переставала петь и тогда, когда мимо меня, мерно пеня волну длинными веслами, плыли суда с ярко раскрашенными богами на деревянной корме и звездами на цветных парусах.

Неоднократно с тех кораблей бросались в воду герои и плыли ко мне, торопясь добраться до берега. И на прибрежном песке вступали из-за меня в полный ожесточения бой. Потому что каждый из смелых пловцов стремился первым упасть в объятья мои… Не ведая, что домогается смерти своей.

Ибо не уклонялась я от объятий, без которых тосковала душа. А обнимавший меня погибал во время сладкого сна на моей нежнобелой груди от незаметного укуса змеи.

И немного спустя возле меня лежал холодный и неподвижный, каменной статуе подобный мертвец с улыбкою счастья на спокойном лице, среди столь же холодных, сгустившейся кровью залитых товарищей.

С тоскою в сердце я покидала погибших героев.

Иногда, заметив, что я удалилась от берега, с кораблей выходили вооруженные люди и подбирали трупы товарищей. Издали они посылали проклятия мне и грозили оружием.

Такая жизнь сделалась мне ненавистной…

И когда заметила я низлетевшего с неба молодого героя с крыльями на золотом светящемся шлеме и кривым бронзово-острым мечом, я поняла, что настало время освобожденья от мук.

Покорно легла я спиной на нагретый солнцем прибрежный песок, взглянула в последний раз на синее ясное небо и со вздохом закрыла глаза, притворяясь погруженной в сладостный сон.

Я слышала, как осторожно крался, боясь меня разбудить, лисьей походкой юный герой; слышала, как почти беззвучно он ступал, приближаясь ко мне, своими золотыми сандалиями; слышала, как зашипели, увидя его, мои пробужденные змеи… На мгновенье он остановился, не знаю, любуясь ли телом моим, или соображая, как вернее направить удар… Затем быстрая резкая боль, от которой безглавое тело мое невольно забилось, руками впиваясь в горячий мелкий песок и иссохшие водоросли. Помню, как он осторожно, не касаясь руками, поддел мечом и спрятал в дорожный плотный мешок мою змееволосую голову.

Поэтому не известно мне, что он сделал с телом моим: бросил ли в море опозоренный труп, или зарыл его в прибрежном песке…

Все мечты и вся моя страсть к твердокопытному богу морей, воплотясь призрачно-белым крылатым конем, полетели как пух болотных цветов над пенистым вечно бушующим морем, а злоба и чувство мести к богине Палладе, получив образ грозного видом чудовища, скрылись в прибрежных пещерах. Крылатый конь получил от богов и смертных имя Пегаса. Хризаор названо было чудовище…

Я освободилась от всех моих чувств, и теперь мне так отраден призрачный сон небытия. Не тревожь этого сна, северный варвар!.. Отпусти!..

— Ступай с миром, легкая тень. Иди, и пусть тебе снятся самые сладкие сны твоего беззаботного детства.

Я почувствовал холод; как будто кто-то пронесся мимо лица моего, и стих в душе у меня голос Горгоны-Медузы…

Сделав знак отпуска, я повернулся, заклял «стерегущих», подождал и мерным шагом вышел из комнаты.

В книге собраны рассказы русского поэта, писателя, критика и мифотворца А. А. Кондратьева (1876–1967), публиковавшиеся в периодических изданиях и авторских сборниках.

Ехидна // Русская мысль, 1913, № 10.

Иксион (Древнегреческий миф) // Альманах Гриф. — М., 1904.

Филин Персефоны // Огонек, 1914, № 26.

Эрот в западне // Огонек, 1913, № 51. Илл. С. Лодыгина.

Древнее предание // Альманах Гриф 1903–1913. — М., 1914.

Цирцея: Реставрация мифа // Русская мысль, 1916, № 2.

Дафнис // Огонек, 1914, № 30. Илл. С. Плошинского.

Шепот Пана // Русская мысль, 1912, № 9.

Голова Медузы // Русская мысль, 1911, № 3.

Рассказы из сборника «Белый козел: Мифологические рассказы» (СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1908) публикуются по изданию: Кондратьев А. Сны (СПб: Северо-Запад, 1993). Илл. Т. Кейн.