Опубликовано на АПН 3 февраля 2006 года

Российское общество по привычке определяет себя как «транзитное» — то есть «общество переходного периода», движущееся откуда-то куда-то. Пелевин в своем худшем сборнике, правда, обозначил эту траекторию как «из ниоткуда в никуда», — но, по чести говоря, это типичное брюзжание. Нам может не нравится ландшафт, по которому мы перемещаемся, но отрицать его наличие глупо.

Теперь несколько слов о самом концепте социального движения. Для того чтобы к нему подобраться, нужно сказать несколько слов о движении физическом. Чем движение отличается от покоя? Покой — это состояние, в котором тело не меняет своего положения относительно среды, но при этом может в любой момент начать движение в любую сторону. В каком-то смысле слова именно покоящееся тело обладает максимальной свободой выбора. Разумеется, чтобы нарушить состояние покоя, нужно приложить какое-то усилие — и для преодоления инерции, и для того, чтобы разбить какие-нибудь оковы, сковывающие это самое тело и не дающее ему начать движение. Но это неизбежные издержки.

С другой стороны, движение — штука обязывающая. Даже если тело движется в пустоте, свернуть его с заранее предопределенного пути не так-то просто: тело обладает инерцией. Если же движение происходит, что называется, на местности, тут все совсем круто: как правило, движение происходит не абы как, а вдоль русла, внутри колеи, и так далее. Чем быстрее тело движется и чем глубже колея, тем меньше шансов на незапланированный поворот.

Все это относится и к социальным движениям. «Транзит» — это ситуация практически безвыходная: все процессы идут «согласно своей собственной логике», то бишь неуправляемо. Собственно, само наличие «логики процессов» и есть первый признак «переходного периода». Когда людей — в том числе и тех, кто, по идее, имеет возможность и право контролировать эти самые процессы — просто несет куда-то, и они понимают, что никакие их личные планы не имеют значения, а надо просто ловить ветер и не вставать на пути урагана: это значит, что общество претерпевает спонтанную трансформацию, которая произойдет так или иначе, хотим мы того или нет.

Еще один признак «транзитности» — трудности с описанием происходящих процессов. Нет, циферки могут быть известны — но неизвестность цели происходящего движения их совершенно обессмысливает. И только когда трансформация завершится, когда новая структура общества устаканится и осядет муть, тогда-то и станет ясно, куда оно все шло. И торжествующая сова Миневры вылетает и заводит свою неблагозвучную песнь.

Так вот. Следует признать, что на сегодняшний день транзитный процесс, начавшийся в годы «перестройки», закончен. Новое российское (точнее, «эрефское») общество в общих чертах сложилось.

Это не значит, что оно просуществует сколько-нибудь продолжительное время: мы говорим не об этом. Важно то, что не осталось ни одного естественно идущего процесса, который мог бы привести к масштабным трансформациям этого общества. Транзит завершен. Эрефия состоялась. Надолго ли — это, повторяю, совсем другой вопрос. Но то, что есть, внутренне логично и в этом смысле стабильно.

У меня нет тщеславного намерения одним махом описать всю систему в целом. Возьмем для начала только один ее срез — выстроенную структуру властных (и прежде всего внутривластных) отношений, причем уделим вершкам больше внимания, нежели корешкам. Думаю, такой подход оправдан хотя бы в ознакомительных целях. Никто ведь не начинает осмотр нового дома с фундамента: он в земле, его не видно, зато блестящий медный флюгер над кровлей виден за милю.

Структура Эрефии не похожа ни на политические режимы развитых демократий, ни даже на те режимы, которые установились в постсоветских государствах. Откровенно говоря, она вообще ни на что не похожа — что и вызывает недоумение у наблюдателей, которые привыкли списывать все странности и уродства на «транзитность».

Между тем, следует вспомнить о том, что сама трансформируемая структура — то есть РСФСР — была уникальным явлением, не имеющим аналогов в современной истории, причем куда более экзотическим, нежели весь СССР в целом. Эрефия же наследует именно РСФСР, а не СССР.

Первое, что стоит вспомнить про РСФСР, — так это то, что она никогда не была самостоятельным государством. Более того, она была менее самостоятельна, чем любая другая советская республика: те могли фрондировать, играть в политику (в том числе и в национальную политику) «и вообще».

РСФСР была предельно задавленным, предельно несамостоятельным субъектом, не имеющим даже собственных советских органов управления — например, «своей» компартии (и много чего еще «своего»). Считалось, что все это ей заменяют «союзные органы». Однако «союзные органы» мыслили «союзными» же категориями, при этом республиканские органы занимались — как это им и полагалось в подобной системе — лоббизмом, соперничеством за ресурсы и стягиванием их на себя. РСФСР же не имела именно лоббистских систем, защищающих Россию от Союза. В результате все издержки и неприятности доставались именно РСФСР[1], что воспринималось местными элитами как нечто привычное и неизбежное.

После расчленения Союза все республики, кроме РСФСР, довольно быстро освоились со статусом независимых государств. Разумеется, они понимали независимость по-советски, то есть как независимость прежде всего от Москвы и постоянное вымогательство ресурсов. Эти навыки пригодились им как в разговорах с Москвой, так и с новыми хозяевами мира, то есть с «вашингтонским обкомом».

«Российская» же элита, вылупившаяся из неполноценной «республиканской», не умела и не хотела уметь даже этого. Она в принципе не обладала навыками и установками, позволяющими существовать без внешнего контура управления.

Отчасти нехватку внешнего контура восполнили услуги Запада (прежде всего США), долгое время игравшего роль внешнего управляющего контура. Запад и сейчас ее играет — по крайней мере, в тех областях, в которых сам считает нужным. Однако задачи управления Эрефией на уровне земли были перепасованы местной администрации.

В конце концов, она с этой задачей справилась.

Решением оказалось восстановление партийно-хозяйственных структур, организованных, однако, по новому принципу, до какой-то степени обратному по отношению к советскому.

В советское время Партия была одна. Политическая система СССР была похожа на ленту Мебиуса, в отличие от аккуратных двусторонних колечек «старых демократий», с их «внутренней консервативной стороной» и «внешней либеральной» (На самом деле «правое» и «левое» в политике соотносятся скорее как «внутреннее» и «внешнее».) Советский же «нерушимый блок коммунистов и беспартийных» был фигурой топологически противоестественной и труднопостижимой уму. Что, впрочем, не мешало ей работать, и достаточно эффективно. (То, что Партия представляет собой одностороннюю поверхность, можно было понять, например, по такой странности, как долгое сохранение буквы «б» в названии — ВКП(б). Это было именно обозначение стороны — «большевиков», — причем в ту пору никаких «меньшевиков» уже не было и в помине. Они присутствовали своим отсутствием: никакого «м» быть не могло, но «б», собственно, на это и указывало. Отсюда же и такие, казалось бы, странные выражения, как «право-левый уклон». На односторонней плоскости такое возможно.)

Главной функцией КПСС была подготовка кадров. Человек, хоть сколько-нибудь рассчитывавший на советскую карьеру, должен был сначала вступить в Партию, заплатить за лотерейный билет в один конец (ибо из Партии — в силу все той же односторонней природы — выйти было нельзя, из нее могли только исключить — что считалось серьезным наказанием и почти автоматически влекло за собой социальный крах). Не всякий партийный чего-то добивался — однако именно Партия готовила будущих начальников.

Разумеется, начальниками становились не все. С остальными нужно было что-то делать — ну хотя бы как-то утешить, компенсировать их провал хотя бы символически. Это достигалось разными способами, и, прежде всего, «идеологической работой». Именно не прошедшие наверх коммунисты максимально индоктринировались: начальство оставляло за собой право на цинизм, беспартийные обрекались на безразличие (к этому цинизму).

Интересно еще, чем именно индоктринировали неудачников. Так называемая «коммунистическая идеология» времен позднего социализма — не в ее парадном, а в подлинном виде — предназначалась прежде всего для слоя рядовых партбилетников: партийных, но начальниками не ставших. В отличие от «красной веры» времен бури и натиска, эта идеология была не оружием победителей, а утешением (можно сказать, опиумом) для проигравших[2].

В этом смысле аббревиатура КПСС оказалась очень удачной. Партия была именно что КПСС — командный пункт Советского Союза. Партия командовала[3] страной. В частности, из ее недр выходили командиры. Партия была единственной школой командования, и воротами, через которые должен был пройти каждый управленец. Стать начальником, не вступив в партию, было практически невозможно (или очень сложно — примерно так же, как заниматься наукой, не имея на руках диплома).

После развала советской системы в Эрефии начались попытки создания «настоящих партий». Что привело — помимо вскармливания разнообразных «Гайдаров» и «хакамад» — к появлению КПРФ.

Первоначально КПРФ планировалась именно как «Коммунистическая Партия РСФСР», но времени поиграть в эту игру у нее не оказалось.

Как известно, возглавили КПРФ партийные болванчики второго эшелона, оставшиеся не у дел во время Большого Хапка конца восьмидесятых — начала девяностых. Но костяк, живую силу ранней КПРФ составили так называемые «простые честные коммунисты». Иными словами, как раз те, кто в советское время купил пустой билет: вступил в Партию, но не пошел наверх. Туда же слились те, кто уже сошел с дистанции — по возрасту или по другим причинам. Естественно, такую партию просто не мог не возглавить «человек-неудача», «Зюганов с бородавкой». «Выиграть» такая партия — особенно по-крупному — тоже ничего не могла: она состояла из уже проигравших, привыкших жить в ситуации проигрыша. Что, разумеется, ничего плохого не говорит о честности, благородстве и даже жертвенности рядовых активистов КПРФ. Правда, надо иметь в виду, что советская идеология для проигравших как раз и культивировала именно эти качества.

Аналогом же покойной КПСС — и полной противоположностью КПРФ — стала «государственная партия» «Единая Россия».

Впрочем, слово «аналог» здесь не вполне уместно. «ЕдРо» — не столько двойник КПСС «в новых условиях», сколько ее прямая противоположность. Ибо если КПСС была кузницей кадров и сливным бачком для отходов процесса ковки, то ЕдРо является, наоборот, партией кадров уже состоявшихся. То есть — партией начальников.

Если мы посмотрим на состав «ЕдРо», то увидим удивительную вещь: в Единой России состоят только начальники. Речь идет, разумеется, не только о крупных начальниках, но о любых начальниках вообще, включая «уровень жека» — и вплоть до самой верхушки.

В настоящий момент Партия Начальства полностью завершила свое строительство — в частности, свила свои первички по всей стране. В «первичках» состоит мелкое и мельчайшее начальство «жековского уровня». Казалось бы, это почти такие же люди, как мы. Однако достаточно немного поговорить с любым из них, чтобы убедиться в обратном. Начальство сейчас — в том числе и самое-самое ничтожное — консолидировалось и прекрасно осознает себя именно как касту со своими кастовыми интересами. Ну, например: в ходе последних выборов именно мелкое начальство проявляло чудеса рвения и усердия для того, чтобы мешать неединороссовским кандидатам вести агитацию. Тут важно заметить, что это была не только и не столько работа по «указивке сверху» (хотя указивка, разумеется, тоже имела место), сколько сознательность — то есть понимание своих кастовых интересов и следование им. Понятно, что верхушка «ЕдРо» осознает эти интересы в высшей степени отчетливо.

Важным сюжетом в этой теме является взаимоотношение начальства (и его партии) с силовыми структурами. Известно, что Эрефия — «ментовская страна».

Численность сотрудников МВД у нас колеблется от полутора до трех миллионов человек. Недавно подписанный указ Путина устанавливает предельную численность внутренних войск примерно в 800 тысяч, но это не считая войск МЧС, а также разного рода «прочих» силовых структур, умеющих теряться в статистике. Скорее всего, общую численность «силовиков» разного сорта можно оценивать миллиона в два, и это не считая людей, послуживших в «структурах» и ушедших, но сохранивших знакомства, связи и соответствующий менталитет (простите за невольный каламбур).

При этом нужно иметь в виду, что российская «ментовка» имеет принципиально иную природу, нежели западная полиция или даже советская милиция.

Все эти структуры были выстроены в расчете на то, что «страж порядка», при всех его силовых возможностях, все-таки является гражданином, «как и все», он вооружен только потому, что имеет дело с преступниками.

Сейчас место «силовика» в обществе совершенно иное. Современный российский «силовик», начиная с рядового опера, — это вооруженный начальник, то есть высший тип начальника как такового.

И хотя закон запрещает силовикам (как и госслужащим) состоять в политических партиях, смычка их неизбежна.

Ее символизируют Грызлов и Шойгу (руководившие партией, формально в ней не состоя, — уникальная с точки зрения мирового опыта ситуация), а реализуется она через создание института «сторонников», а также через тесные неформальные контакты.

Интересен вопрос о руководстве — точнее, о руководителе — Партии Начальства. Очевидно, что номинальное ее руководство, при всей его влиятельности, является лишь исполнителями воли первого лица. Путин, с другой стороны, не состоит в «ЕдРо». Однако, учитывая особый характер партии — именно как объединения начальников всех уровней, — последнее не имеет никакого значения: «главный начальник» является и главным в партийной иерархии де-факто.

(Одним из возможных (хотя и маловероятных) вариантов дальнейшей политической судьбы Путина после истечения второго срока президентства мог бы стать пост «начальника партии начальников» — то есть занятие в ней поста, аналогичного посту «генсека» в КПСС, но называющегося иначе. Это позволило бы какое-то время контролировать нового президента вполне легально. Но, скорее всего, это не потребуется.)

Разумеется, у Партии Начальства существует и свой комсомол. Это — движение «Наши», которое не сравнивал с ВЛКСМ только ленивый.

Однако и здесь имеет место все та же инверсия. Если советский комсомол был «кузницей кадров», место выдвижения и продвижения, то «Наши» задуманы скорее как всероссийская обслуга «ЕдРо», «припаханная» для некоторых специальных надобностей. Уже сейчас видно, что в число таковых входит работа массовкой и клакой (для стимуляции «низовой» уличной активности — «покричать, помитинговать»). Возможно, им доверят также силовые акции (то есть дозволенное начальством хулиганство разной степени тяжести — если угодно, «работа хунвейбинами»).

Учитывая, что «Наши» были официально созданы для противодействия «оранжевой революции», можно уверенно сказать, что все это было предусмотрено еще на проектной стадии.

Разумеется, молодых «нашистов» все это не смущает. В стране, где социальные лифты заблокированы намертво, членство в «партии обслуги» рассматривается многими как шанс выбиться из безнадежного прозябания хоть на полсантиметра вверх. Практически все молодые «нашисты» рассчитывают на чиновничью карьеру.

Идеология Партии Начальства (и РФ как политической общности в целом) была окончательно сформулирована в последний год, хотя отдельные ее элементы были проговорены и озвучены задолго до этого. Тем не менее только сейчас эта идеология достигла той стадии развития, когда она становится тотальной, безальтернативной — и получает, наконец, название и официальное признание. Теперь она называется «антифашизмом».

Следует кратко напомнить историю этого явления. Так называемый «антифашизм» некогда составлял часть идеологии «демшизы». Разумеется, к фашизму (и к современному неофашизму) он имеет весьма отдаленное отношение. Это был специально выработанный дискурс, который заранее блокировал все проявления русского национализма (и шире — любых проявлений русских национальных чувств в какой бы то ни было форме) путем атрибуции русским националистам и русскому народу в целом «фашизма» и «антисемитизма» — и тем самым оправдывал разворачивающийся русоцид как «превентивную меру».

Сам по себе дискурс был отчасти скопирован с послевоенной идеологии ФРГ, стоящей на признании «немецкой вины», только немцев можно было обвинять в конкретных поступках[4], а русских — в лучшем случае в «преступных намерениях». Впрочем, последнее не помешало эффективному «закошмариванию» общества: достаточно вспомнить, что в начале девяностых разговоры о близящихся еврейских погромах были совершенно обычной темой, постоянно обсуждавшейся в СМИ, равно как и красочные описания «комунно-фашистского реванша».

Однако за последние годы многое изменилось. С одной стороны, классическая «демшиза» постепенно растратила свой символический капитал (прежде всего в глазах власти) и, в конце концов, лишилась рычагов влияния и ушла в глухую оппозицию. В свое время этот факт вызывал у русских патриотов определенные надежды на то, что вместе с демшизой умрут и ее идеи. Это было наивно: власть предпочла приватизировать полезные ей идеологические инструменты, «переписать их на себя».

А с другой — в становлении российского «антифашистского» дискурса сыграл большую роль нынешний кризис европейской идеологии, основанной на культе Холокоста. Кризис этот привел, как это обычно и бывает, к дальнейшему закручиванию гаек и ликвидации части терпимых ранее вольностей: достаточно вспомнить тот же процесс над Дэвидом Ирвингом, который даже в политкорректной Европе воспринимается неоднозначно. Если учесть еще и русофобию, являющуюся одним из краеугольных камней европейского мировосприятия как такового, но в наше время особенно обострившуюся, то можно понять, как хорошо кореллирует отечественный «антифашизм» с «антифашизмом» западным.

Следует подчеркнуть, что идеология «антифашизма» была не только озвучена на самом высоком уровне, но и утверждена в качестве государственной путем экстраординарным, не имеющим аналогов в пятнадцатилетней истории Эрефии символическим действием — собранием на Поклонной горе всех легальных политических партий под эгидой Партии Начальства и заключением «Антифашистского пакта».

Это действие не просто выбивается из привычного ряда кремлевских «мероприятий» — оно указывает именно на утверждение «антифашизма» в качестве обретенной национальной идеи.

При этом «национальная идея» Эрефии есть идея антинациональная, то есть антирусская. «Пакт» направлен против всех тех, кто выражает интересы русского народа — более того, отныне всякое представительство или хотя бы озвучивание этих интересов приравнивается к преступлению, а все обостряющаяся борьба с «русским шовинизмом» — острием и стержнем госполитики, обращенной к населению.

Как известно, любая власть, осознающая, что ее действия непопулярны, старается переложить хотя бы часть ответственности за них на других людей. Это происходит в двух формах — во-первых, непопулярные инициативы могут озвучиваться «со стороны уважаемых граждан», и, во-вторых, ими горячо одобряться. И то и другое снимает с властей часть ответственности за их действия: ведь инициативник или лизоблюд берут ее на себя (или хотя бы делают вид, что берут). Отсюда и востребованность этих древнейших профессий.

Одной из интересных для исследователя черт советской власти был способ организации общественных компаний по одобрению или инициированию непопулярных действий, особенно в политической сфере.

Здесь существовало известное разнообразие подходов. Так, цены на хлеб поднимались «по просьбам трудящихся», причем от конкретных трудящихся практически не требовали открытой поддержки этих решений. Зато исключение какого-нибудь политически неблагонадежного человека из академической институции или литературного объединения (то есть из Академии наук или Союза писателей), напротив, оформлялось как инициатива конкретных людей, обязательно с личными подписями под соответствующими документами или даже публичными выступлениями на эту тему. Иногда неприятные инициативы озвучивались через коллективные письма «от имени трудящихся» — те самые «не читал, но осуждаю».

Наконец, существовала еще одна форма «одобрямса» — через специально созданные для этой цели организации. Например, многие важные инициативы во внешнеполитической области озвучивались не с партийного или государственного уровня, а через такие рупоры, как, например, Советский комитет защиты мира. Для крайних случаев существовали даже такие странные (в советском контексте, конечно) организации, как Всесоюзный совет евангельских христиан-баптистов (ВСЕХБ) или Антисионистский комитет. Конечно, все эти формы активности были ориентированы прежде всего на внешний мир, прежде всего на Запад. Советские люди относились к этому спектаклю со снисходительным презрением — но их мнение никого не интересовало.

У новой, «демократской» власти таких организаций не было. Зато, в отличие от «совка», имелась «цепная общественность» либеральных воззрений, которая охотно и почти бескорыстно взяла на себя эти функции. Статусные люди — актеры, режиссеры, барды-поэты, труженики пера — которые непрерывно требовали реформ и крови, крови и реформ. Те же люди кричали о «погромах», а в 1993 году устно и письменно требовали крови защитников Верховного Совета. Стоит вспомнить хотя бы знаменитое письмо 42-х, требующее запретить и распустить указом Президента все виды коммунистических и националистических партий, ужесточить и заставить работать законодательство, «предусматривающее жесткие санкции за пропаганду фашизма, шовинизма, расовой ненависти» (знакомо, не правда ли?), закрыть по списку все хоть сколько-нибудь русские газеты, журналы и телепередачи и так далее, и тому подобное.

Не то чтобы Борису Николаевичу было совсем уж необходима эта активность, но она изрядно пособила: на все вопросы, задаваемые после известных событий, Ельцин мог ответить: «вот видите, вся интеллигенция была с нами».

Это имело и пропагандистское измерение. В рядах любителей реформ были люди, искренне любимые народом, — например, популярные актеры (какая-нибудь Лия Ахеджакова, которая требовала крови защитников Белого Дома, но при этом была безумно популярна из-за сентиментальных воспоминаний о хорошем советском кино, в котором она снималась).

Однако это было при Ельцине. Нынешние власти такой стихийной поддержки со стороны «лучших людей» не имеют: Путина в либеральных кругах принято не любить. В случае надобности подписать какое-нибудь новое «письмо 53-х» с требованием побороться с фашизмом по полной (вплоть до смертной казни для русских националистов или легализации каких-нибудь «чеченских интербригад» для наведения уличного террора) будет просто некому.

Что делать? А вот что: заранее обзавестись государственным органом, который будет такие письма писать и такие требования выдвигать. Куда посадить интеллигентных и популярных людей, чтобы они все это сочиняли и подписывали.

Именно за этим была организована Общественная Палата, невыборный орган, устроенный как собрание популярных и уважаемых (ну, относительно популярных и относительно уважаемых — типа Аллы Пугачевой) людей, которые будут выходить с чрезвычайными инициативами и требовать чрезвычайных мер[5]. Это будет подано народу как «ну вот посмотрите, лучшие люди страны нас просят и умоляют о репрессиях»[6]. Палата, таким образом, возьмет на себя роль «золотого петушка», громко кукарекающего в ту сторону, откуда исходит опасность для царства. Учитывая официальную идеологию РФ, нетрудно догадаться, что опасность всегда будет исходить от русских, этих неизбывных носителей «фашизма и ксенофобии», а спасение будет неизменно усматриваться в продолжении русоцида.

Практика подтверждает это. Члены Общественной Палаты уже успели принять немало документов чудовищного содержания и сделать немало заявлений еще того хлеще. Стоит упомянуть хотя бы инициативу «членопала» Резника о возвращении спецхранов для запрещенной литературы. С другой стороны, имеет место и работа по «одобрению высочайших»: например, один из членов Палаты написал книгу, посвященную «идеологии» Путина и удостоенную, в свою очередь, высочайшего одобрения.

Как я уже сказал, эволюция существующего режима в общих чертах закончена. Из этого не следует, что единственный выход для него — стагнация или распад. Безусловно, существуют резервы роста и развития (если это можно так назвать). То, что достигнуто сейчас, в 2006 году, — это, так сказать, период объявления курса.

Возможно, нас еще ждут долгие годы «построения антифашизма», а потом «развитого антифашизма». Возможно, страна будет выморена и разорвана на части раньше, чем антифашизм разовьется до «развитого». Возможно также, что режим этот падет еще до того, как власти успеют осуществить русоцид по полной программе. Это зависит от обстоятельств, не поддающихся даже приблизительной оценке.

В любом случае судьба Эрефии вряд ли кому-то покажется завидной.

Опубликовано в «Русском Журнале» 1 декабря 2003 года по материалам «Консервативного пресс-клуба» от 19 ноября 2003 года (тема заседания — «Новое политическое размежевание — до и после выборов»)

Слушая ораторов, живо обсуждающих какие-то «проблемы российской государственности», я все время пытался понять — о чем они, собственно, говорят. Создается впечатление, что у нас, в России, есть «свое государство», у которого есть обычные государственные проблемы, более или менее важные и неотложные — например, легитимизация собственности, улучшение законов, учреждение полезных институций, смягчение нравов, скорая починка водопроводных труб, а также прочие вещи, по природе своей предназначенные для обустройства нормальной жизни. Далее собеседники начинают удивляться тому, что у нас «ничего этого нет», и предлагают разного рода мероприятия, призванные исправить положение. Все это произносится серьезным тоном — как будто сам предмет разговора, «государство-как-у-всех» (какое есть в Америке, во Франции, в Латвии или в Непале) у нас действительно есть.

Некоторые, впрочем, доходят до того, что берутся рассуждать на такие темы, как «легитимность власти», ее «признание» или «непризнание» «народом», и даже доходят до вывода, что российская власть «внутренне нелегитимна». Это все, опять же, предполагает, что у нас есть какая-то «российская власть», которой есть дело до ее «легитимности» в глазах населения.

В таком случае не будет лишним немного освежить память. Есть одно банальное обстоятельство, которое нам всем прекрасно известно, но о котором мы почему-то склонны забывать (или его игнорировать) в момент обсуждения интересных технических вопросов.

Я имею в виду генезис нынешней «российской государственности». Мы все прекрасно знаем, что ТАК НАЗЫВАЕМАЯ РОССИЙСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ ВОЗНИКЛА В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОРАЖЕНИЯ РОССИИ-СССР В ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ.

Еще раз. Эта «государственность» появилась в результате разгрома и поражения России в ее многовековой войне с «Цивилизованным Миром». Скажем больше: мы все также прекрасно понимаем, что «российская государственность» была допущена нашими победителями ТОЛЬКО для того, чтобы закрепить результаты Третьей мировой войны, сделать их необратимыми. В этом и заключается легитимность российской власти в глазах Мирового Сообщества. Российская власть является гарантом итогового поражения России в исторической битве за выживание.

При этом никакой другой легитимности, кроме легитимности в глазах Мирового Сообщества, в современном мире не существует. Само Мировое Сообщество определяет себя как клуб победителей России в WW3. Никакого другого значения это слово не имеет.

Это, впрочем, неудивительно. Абсолютно все «мировые сообщества», известные нам в новой и новейшей истории, возникали и функционировали именно как клубы победителей. Так, предыдущее «мировое сообщество под флагом Объединенных Наций» образца 1945–1991 гг. (куда СССР входил на правах Сверхдержавы), было клубом победителей «фашистской Германии» в WW2, и ничем более.

Разумеется, понятие «победитель» здесь нужно понимать в самом широком смысле. Например, в число «победителей фашизма» были со временем записаны все европейцы, включая саму Германию. В этом не было ничего удивительного, поскольку немцы понадобились для ведения WW3 (начатой Западом через несколько месяцев после победы над Германией). Нынешняя же ситуация иная: победа над Россией планируется как последняя победа в последней войне Запада (и его флагмана — Соединенных Штатов) за абсолютное мировое господство.

Таким образом, поражение и разгром России являются краеугольным камнем нынешнего миропорядка — который имеет неплохие шансы стать, наконец, вечным. России же досталась незавидная роль последней жертвы, не имеющей шансов на то, чтобы когда-либо понадобиться в качестве полноценного союзника в какой-нибудь новой войне.

Следует отдавать себе отчет в том, что государство, возникшее в результате разгрома и поражения в мировой войне, не может не иметь настолько ярко выраженную специфику, что говорить о нем как о «нормальном государстве» с какими-то «проблемами» из разряда «нормальных проблем» просто смешно и нелепо.

Так, например, сложная задача «легитимизации российской власти в глазах населения» на практике решается очень просто. Власть правит, опираясь на факт поражения русских в войне. «Вы проиграли войну — и теперь будете терпеть нас, пока не умрете. Горе побежденным». Вот тот единственный «мессидж», который кремлевские сидельцы транслируют российскому обществу, и транслирует весьма убедительно, время от времени повторяя урок (как это было сделано в том же 1993 году).

Итак, «российская власть» была поставлена для того, чтобы контролировать процессы ликвидации России как государства и как страны. Другого смысла — и, хуже того, других инструментов, кроме тех, что были потребны для этой цели, — у нее не было и нет.

Более того, сама эта власть воспринималась (даже собой) как нечто сугубо эфемерное — поскольку следующим же этапом после уничтожения СССР шло расчленение РФ. Напомню, что в 1991–1992 годах распад России считался всеми серьезными аналитиками совершенно очевидной перспективой, речь шла только о сроках — займет ли это 2–3 года или 5–7 лет. Десять лет «единой и неделимой России» тогда, кажется, не давал никто.

Почему же мы до сих пор существуем? Или, ставя вопрос по-кантовски, как возможна РФ? — пусть даже в качестве псевдогосударственного образования, но все же достаточно устойчивого и даже иногда демонстрирующего некоторые признаки государства?

Я думаю, что здесь наложились друг на друга две ошибки, допущенные нашими победителями. А именно — слишком быстрое уничтожение СССР, во-первых, и недооценка возможностей временных административных структур, во-вторых.

Начнем с первого. Мы привыкли воспринимать уничтожение СССР как печальный, но закономерный итог событий 1988–1991 годов. Между тем, существует множество косвенных данных, свидетельствующих о том, что окончательное уничтожение страны планировалось на более позднее время — приблизительно на 2000 год. В разворачиваемой тогда логике это было бы несравнимо более эффективным решением. Население страны надо было как следует выдержать — чтобы полный крах «русского проекта» и распад страны казался бы благом, избавлением, спасением.

Представьте себе, что ГКЧП не было бы — или оно не завершилось бы «Беловежской пущей». В таком случае Горбачев остался бы «легитимным правителем СССР», причем признанным (и даже популярным) на Западе, мнение которого к тому моменту уже стало единственным источником легитимности чьей бы то ни было власти.

«Новоогаревский процесс» продолжился бы, и завершился бы подписанием «нового союзного договора» — без Прибалтики и Закавказья, но со среднеазиатскими республиками и «особым положением» Украины, Белоруссии и Молдовы. При этом все «национальные образования» внутри РСФСР получили бы статус «союзных республик» и тем самым — легитимные права на будущую независимость. Понятно и то, что все прочие «союзные республики» ограничивали бы свое участие в «обновленном Союзе» потреблением российской нефти и газа да безвозвратными займами из российского бюджета, с проведением радикально-антирусской политики (включая геноцид) на местах. Россия платила бы за призрак «Союза», пока было бы чем платить.

Понятно и то, что в самой России началось бы голодное десятилетие, с абсолютно пустыми магазинными полками, «гуманитарной помощью» в качестве безальтернативного источника питания (как в некоторых африканских странах), а также полной остановкой промышленности, потом транспорта, потом энергетики — и все это под омерзительное блекотание Горбачева.

К 2000 году холодная, голодная, вымирающая страна мечтала бы только об одном: о скорейшем свержении коммунистов и ненавистного «Горби» силами НАТО (или кого угодно еще, это было бы уже неважно) и благополучном распаде на «маленькие независимые государства», всякие там «новгородские республики» и «ингерманландии» — не говоря уже о «Великом Татарстане», чьи права на суверенитет никто даже и не думал бы оспаривать. Понятно и то, что после такой «выдержки» подавляющее большинство населения страны ненавидело бы эту страну «до печенок».

Но ГКЧП и последующие события дали возможность Западу зафиксировать победу в WW3 на целых десять лет раньше, и они не нашли в себе сил отказаться от такого приза. Платой было — передоверить процесс окончательного уничтожения России «силам на местах». Разумеется, эти силы принесли все подобающие заверения, что дело будет сделано быстро и успешно.

Дальше вступила в силу обычная административная логика: «временная структура» старается затянуть собственное существование, а в перспективе — стать постоянно действующей.

Я бы сравнил это со следующей ситуацией. Представьте себе хоспис, в котором лежит сколько-то умирающих. В хосписе имеется директор, штат медсестер, и так далее. Предполагается, что хоспис будет расформирован, как только умрет последний больной.

Представим себе, однако, что больные умирают не так быстро, как предполагалось изначально. Администрация успевает войти во вкус высоких зарплат, которые она получает, необременительного труда и так далее и тому подобное. У них появляется мотивация продлить как можно дольше срок своего пребывания.

Поэтому больных начинают хорошо кормить, а то и лечить, стараясь не торопиться с ликвидацией контингента. Хоспис, таким образом, приобретает некоторые черты больницы — поскольку, если палаты опустеют, то на следующий же день всю администрацию уволят. Но «люди вошли во вкус», и теперь они стараются «посидеть подольше».

Примерно то же самое произошло с так называемой российской властью. Будучи явлением по природе своей сугубо временным и ликвидационным, эта компания людей с какого-то момент поняла, что «лучше потянуть еще». Что касается народа, то народ, понимая, в общем-то, ситуацию, — она не была проговорена, но она остро чувствовалась, — решил, что лучше еще помучиться.

«Хосписная» ситуация, таким образом, не то чтоб превратилась в нечто прямо ей противоположенное (этого никто бы не позволил), но, скажем так, приобрела черты, изначально ей не свойственные. Действительно, кое-где в России стали платить пенсии, чинить водопроводные трубы и даже не уничтожать всю промышленность разом. (Например, «оставили в живых оборонку», что оказалось чрезвычайно дальновидным.)

Далее мы наблюдали постепенный процесс обретения хосписным режимом определенных амбиций, которые могут со временем дорасти до амбиций государственных.

Понятно, что единственным средством для достижения подобных целей является саботаж. Тихий, осторожный, вежливый саботаж, который, однако, в перспективе может перерасти в нечто большее.

Здесь, за недостатком времени, мне придется пропустить чрезвычайно интересный анализ действий российской «власти» по перерастанию из «временного ликвидационного комитета» в некоторое подобие государства. Пока что отметим одно. Ельцинский режим совершил невероятное количество преступлений против России и русских людей. Но при этом он совершил и немало полезного для страны, саботируя те действия, которые призваны были ее разрушать. Условно говоря, вместо того чтобы доломать все — и быстро, вывезти все ценное и быстро передать Нефтяную Трубу (и тем самым — власть) американским менеджерам, ельцинский режим начал юлить, хитрить, создавать разного рода препоны.

Надо признать, что возникновение отечественной олигархии было, на самом деле, в какой-то момент одной из таких препон. Судя по тому, как шло развитие событий в 91-м, 92-м, 93-м, всего этого не предполагалось: все вкусное должно было быть просто передано международному менеджменту, который бы этим распорядился гораздо лучше. Прокладку в виде непонятных людей, которым быстро всучили разного рода собственность и объявили их собственниками, нужно было делать только для того, чтобы сдавать не сразу.

В этом отношении даже в российской олигархии, явлении бесконечно омерзительном со всех точек зрения, можно усмотреть нечто хорошее. Фактически, вместо того, чтобы сразу вручить всю вкусную российскую собственность американцам — что и планировалось изначально, — была создана прослойка из «формально российских» людей (пусть даже бесконечно гнусных и подлых), которые и стали «формальными собственниками» российских богатств.

Судя по всему, первым заявлением о возможном суверенитете России была знаменитая (хотя и несколько подзабытая сейчас) речь Ельцина на саммите Совета Европы в Стамбуле, где впервые было озвучено, что «Европа не имеет права» вмешиваться в российскую политику по отношению к Чечне. По сути дела, весь путинизм, как программа, был реализацией этого заявления.

Теперь несколько слов о том, о чем говорили здесь многие: об иллюзорном и манипулятивном характере путинского режима. Я склонен относится к нему гораздо более позитивно — именно по той самой причине, которую обозначил в начале своей речи. Не иллюзорно в путинском режиме было ровно одно непроговариваемое обстоятельство: Путин пришел к власти благодаря достаточно внятным знакам, подаваемым русскому народу, что он затянет, как можно более затянет, исполнение программы уничтожения России и русских людей. Народ (понимающий на том же подсознательном уровне, каковы альтернативы) проголосовал именно за это.

Естественно, ни о каком национальном возрождении речь не шла. Речь шла, если говорить именно о реальностях, реальностях не проговариваемых, неудобных и неприличных, но, тем не менее, всеми понимаемых, о том, что Путин берется саботировать программу уничтожения русских, равно как и все программы, направленные на быстрое уничтожение России.

В эту идеологему укладывается все, начиная с довольно успешного прекращения чеченской войны. Это именно прекращение — та война, которая шла при Ельцине, и та война, которую вел и ведет сейчас Путин, являются совершенно разными войнами, прежде всего — по масштабу угроз. В этом отношении, кстати, Норд-Ост стал последней точкой не в российско-чеченском конфликте, а в той ситуации, когда этот конфликт может стать серьезным поводом для распада страны. Как выяснилось, режим настолько прочен, что может себе позволить (подумать только!) уничтожение террористов. Кстати, добавлю, что жертвы среди заложников произвели едва ли не большее впечатление. Выяснилось, что режим готов жертвовать своими людьми и не бояться общественного мнения. Это произвело очень глубокое впечатление. Скорее всего, актов такого масштаба либо больше не будет, либо они будут совсем другими.

Здесь много говорилось о странной, двойной и даже шизофренической природе Путина. Я думаю, что никакой шизофрении у Путина нет. Человек, на самом деле, делает ровно то, на что и подписывался, делает это удивительно последовательно и даже, я бы сказал, изобретательно.

Теперь я, наконец, могу высказаться по поводу ситуации с ЮКОСом и Ходорковским. Разумеется, это никоим образом не начало процесса передела собственности. О переделе собственности вообще нельзя говорить, потому что никакой частной собственности в Российской Федерации не существует. Существуют переданные во временное управление разным людям активы. Они не обладают свойствами собственности в прямом смысле этого слова — хотя из них можно извлекать прибыль. Собственностью эта прибыль становится, только будучи вывезенной на Запад. Все ведь прекрасно знают, что священной и неприкосновенной частной собственностью в России является только то, что лежит в швейцарском банке.

Эта система была создана, как я уже говорил, сознательно. Она планировалась именно такой. Она, безусловно, не является — ни в каком смысле слова — либеральной, капиталистической или какой-либо еще. Она не описывается традиционными экономическими моделями — как, например, не описывается традиционными законами кровообращения ситуация, когда кровь из тела выкачивают, как это делали немцы в Саласпилсе.

Выше я упоминал о роли «олигархической прослойки». В настоящее время эта прослойка — точнее, прокладка — изрядно поистерлась. Так бывает с любыми прокладками.

Дело в том, что упомянутая олигархия, набранная, действительно, мягко говоря, не из лучших людей, изначально понимала, что может функционировать только здесь, и это было альтернативой варианту «сдавать все и сразу». Так вот, к сожалению, люди подросли и уже доросли до того, чтобы начать все сдавать самостоятельно.

Реальным преступлением господина Ходорковского были даже не его политические аппетиты, — с этим еще как-то смирились бы, — а тот факт, что он собрался продать 15 % российского бюджета иностранцам. Если уж на то пошло, тот факт, что за это преступление он пострадал, является чрезвычайно радостным.

Похоже, нынешний российский режим намерен продержаться еще долго — а там, глядишь, даже и осознать себя именно как режим государственный. По крайней мере, на это появляются некоторые шансы.

Сообщение в «Живом журнале» от 12 декабря 2004 года. Повод — ожидаемая «реформа ЖКХ»

Я намерен обсудить смешной вроде бы вопрос — за что людям платят?

Уточню. Будем называть «платой» всю ту сумму благ, которые человек получает от общества, причем не просто так (как воздух), а за что-то. То есть — если он этого чего-то не делает, он этих благ не получит. Опять же, не будем уточнять, кто именно ему за это платит. Потому что бонусы он получает, помимо кассы, от множества разных людей, общественных институтов, и в конечном итоге от общества в целом.

Обобщенно, «плата» — это деньги, доступ к благам, уважение, социальный и физический комфорт, особое положение (и право на нарушение некоторых табу), власть или влияние. Ну, в общем, вполне представимая корзиночка.

Так вот. «Просто за работу» платят мало где. Платят обычно за что-то такое, что ВКЛЮЧАЕТ в себя работу (за безделье, впрочем, тоже иногда платят — но об этом ниже), но является не ПРОСТО работой.

Ну например. В основе «американской мечты» лежит идея, что людям надо платить за изобретательность. Придумал новую крышечку для пивных бутылок, продал патент (или, еще лучше, организовал предприятие) — получи свой миллион и искреннее восхищение пышнотелых блондинок. «Человек Сам Себя Сделал», молодец. В низшем своем аспекте изобретательность выглядит как способность к сложному труду. Простой труд, особенно грязный, в Америке не уважается.

Традиционное немецкое представление о труде и справедливой плате за него тоже отличается от «чисто трудовой этики». В высшем своем регистре это культ совершенства, перфекционизм — «всякая идеально сделанная работа заслуживает уважения», а в низшем — это дисциплинированность (это, кстати, совсем не то же самое, что американский культ «организации»).

В Советском Союзе, где слово «труд» было идеологически окрашено в позитив, платили тоже не за «работу как таковую». То, за что платили, в высшем своем аспекте называлось служение (Отечеству), а в низшем — послушание. Труд официально именовался «долгом каждого» — то есть вопрос о его нужности, полезности или уместности не ставился. Труд имел дисциплинарную ценность, им население занимали — как в детском саду занимают детей какой-нибудь лепкой из пластилина или карандашиками. «И чтобы когда я приду, у всех был рисунок с елочкой!» [7]

Но бывают случаи, когда за труд как раз и не платят — или стараются платить поменьше. А платят как раз за «совсем другое».

Возьмем два крайних примера. За что платит общество аристократам при абсолютизме? В общем-то, за одно: за то, что они бездельничают и тихо вырождаются.

Это кажется странным. Однако аристократия, все эти «галантные кавалеры» — это ведь бывший военный класс, бывшее всадничество. Оттесненный от реальной власти и лишенный реальных прав, он остается опасен — поскольку эти люди привыкли к силе и власти, «могут и взбунтоваться». Все-таки их предки умели плавать в стальных латах и рубиться полупудовыми железяками. Общество же устраивается уже по-другому, и все эти устаревшие детали общественного механизма надо куда-то деть. Решений два: перерезать или развратить. Но первое удобнее делать, когда уже осуществлено второе: нежные рыхлые тела «шевалье» режутся лучше, чем жилистая плоть кавалеристов… Что же касается дороговизны трат на содержание всей этой оравы — так это еще как посмотреть, дорого ли они встают. Аристократия, конечно, потребляет будь здоров — но с точки зрения общества в целом бо́льшая часть богатств остается в самом же обществе. Ну да, носит кавалер золотые пуговицы. Кавалер умрет, его дети умрут, его внукам отрубит голову гильотина — а пуговички-то останутся. Ну а сожрут они немного — желудок у людей, чай, не резиновый. Зато от них спокойно.

Кроме того, жирная и демонстративно потребляющая верхушка имеет и иной смысл в себе: она привлекает на сторону кормящего их государства элиты других государств.

Тут придется малость отвлечься вот на что. Любое сильное государство (особенно имперского типа) имеет в своем распоряжении кнут и пряник (или, как нарисовали американцы, молнии и оливковую ветвь).

И то и другое является оружием, направленным против других государств, а точнее их элит. Кнут — это военная мощь, которой можно запугивать эти элиты: «Если вы нам не покоритесь, мы вас убьем».

Пряник — это роскошь: «Если вы нам покоритесь, вы будете жить, как наши аристократы — без власти, но сладко и хольно». Эту самую дольче-виту надо демонстрировать как можно выпуклее, нагляднее, бесстыднее — как шлюха крутит задницей. Таким образом, бывшие воины становятся государственными проститутками, всем своим расхоленным видом заманивающими чужеземные элиты на служение «доброму королю», чьи подданные живут так весело и привольно [8]. Те соблазняются, сдают свой народ во внешнее управление, делаются из «вождей» и «варварских правителей» такими же «аристократами» и начинают терять боевую форму… что и требуется.

Теперь разберем вопрос: а за что платят в современной России?

Ответ. В России за труд не платят вообще. За верность — тоже. За послушание — ближе, но все-таки не то… Платят за одно: за готовность вымереть.

Выражается это вот в чем. Самым запрещенным занятием в современной России, помимо русского национализма, является попытка заниматься сложным полезным трудом. Открыть фирму «с инновациями», занимающуюся какими-нибудь «новыми технологиями» — это расстрельная статья, иногда в буквальном смысле [9]. Под запретом и любой бизнес, не связанный с продажей сырья или металла — или, наоборот, завозом импортного барахла. Кое-какие заводишки дымят только для того, чтобы «предотвратить социальный взрыв» (заметим, что это выражение, чудовищное по смыслу, является вполне официальным, «газетным»). Из полезного труда «на себя» разрешено разве что самогоноварение. Всячески поощряется преступность (организованная и бытовая, вторая даже больше), алкоголизм и суицид. Ну и т. п. — кто живет в России, тот в курсе.

Однако за это платят. Начиная от «телевизора с Пугачевой» и кончая недавним еще долготерпением по части коммунальных выплат.

Последнее, кстати, — отдельная, очень интересная тема. В то время как в националистической Прибалтике с людей — сразу после получения независимости — стали «драть по полной за свет и за газ», в России долгое время смотрели на это сквозь пальцы.

Почему? Потому что прибалтийские националисты сразу строили для своих народов блистательное будущее по модели «как в Финляндии», нацеливаясь на высокий уровень жизни в самом ближайшем будущем. При этом создавались все условия для открытия бизнесов, поощрялся любой труд (включая проституцию), и т. п.

Таким образом, коммунальные платежи были использованы для того, чтобы заставить людей работать — при том, что все условия для работы были созданы. В России же, наоборот, население надо было ОТУЧИТЬ трудиться и особенно протестовать против невозможности труда. Поэтому некоторое время в квартиры «давали свет и воду». Потом, по мере обнищания людей, все эти блага стали постепенно отключать.

Началось все с Чубайса и его электрических затей — а кончилось реформой ЖКХ. Просто теперь люди уже настолько ослабли и настолько примирились с судьбой, что их можно лишить света, воды, тепла и выкинуть на улицу. Но это теперь.

Казалось бы, это касается только бедных. Но и относительно благополучные прослойки населения России тоже мотивированы на вымирание. Например: одним из важнейших условий сколько-нибудь пристойной (по меркам «обеспеченного класса») жизни в России является бездетность. Человек, заимевший ребенка, автоматически лишается большей части благ и удовольствий, которые он раньше имел — начиная от прямых финансовых затрат и кончая непониманием и осуждением со стороны «своих». Напротив, для «жизни без спиногрызов» созданы все условия. «Вымираем весело». Весьма богатые люди могут позволить себе детей — но в этом случае детишки обязательно готовятся к жизни вне России: с детства изучают английский, учатся «где-нибудь там» (побогаче — в Оксфорде, победнее — в любом западном колледже, лишь бы он был западный). То есть «если ты уж делаешь детей» — то на экспорт и только на экспорт. А в хороших российских вузах учатся в основном дети тех народов, кому размножаться можно и даже желательно — например, черные, которых, несмотря на их неярко выраженный интеллект, становится все больше и больше… И т. п.

Итак. Русским — даже богатым — платят за покорное вымирание.

Соответственно, другим народам платят (не конкретные люди, а система в целом) за способствование процессу вымирания русских. «Помогите падающему — толкните его еще».

Поэтому не существует ни одного нерусского народа, который рано или поздно — если «все будет так и дальше продолжаться» — не станет врагом русских. Просто потому что «это поощряется», и все это чувствуют. «В воздухе разлито». И даже те народы, которые неплохо относятся к русским — все равно станут русофобами. «За это нам сделают хорошо», «за это платят», а «без этого» — как бы самому не оказаться на черном дне, где лежат «рязань и калуга».

Опубликовано в «Русском Журнале» 15 марта 2004 года, в качестве комментария к близящимся выборам Президента РФ

Проблема любого сиквела — зрительские претензии. Некоторые даже говорят, что сиквел по определению не может быть лучше оригинала. Герои и их отношения известны, разыгрывающаяся история не должна слишком сильно отличаться от прежней. Слишком сильно — то есть, скажем, жанрово — мистический триллер вместо комедийной мелодрамы не проканает. Но все-таки лучше сходить на вторя к неплохой ленты («затянуто, но смотреть можно»), чем покупать билетик на «экспериментальное кино», не близкое широкому зрителю.

Примерно из таких соображений будет исходить немалая часть избирателей, направляющихся к избирательным участкам. Скорее всего, большинство проголосует за показ второй серии. Решение рациональное и объяснимое. Надо только отметить, что больше всех для успеха данного сиквела сделали как раз те, кому он вроде бы особенно отвратителен, то есть наша оппозиция. Громче всех кричат о «предопределенности выбора» именно они. Более того, они в это и в самом деле больше всех верят. И уже заранее переносят все свои дела на далекий 2008 год, когда, глядишь, звезды встанут по-другому.

Отдельный интерес представляет сама процедура выборов. Ее демонстративная безальтернативность, с одной стороны, и не менее демонстративная обязательность, с другой. Можно это назвать, конечно, «плебисцитарной демократией», и это будет не совсем неправда. Но общее ощущение ненужности, избыточности и даже какой-то оскорбительности сего предприятия остается. Хочется сказать начальству — если уж вы не оставляете нам этого самого выбора, не надо играть в демократию. Не нужно.

Однако в том-то и дело, что именно начальству — в его нынешнем исполнении — эти несколько занудливые ритуалы действительно НУЖНЫ.

Разумеется, не для того, чтобы потешать народ («и так перетопчутся») или даже господ иностранных наблюдателей из зарубежных держав (коим, конечно, надо кланяться и делать по-ихнему, но меру тоже знать надо — у нас тут, чай, не елисейские какие-нибудь поля, чтоб миндальничать). Нет, не для этого. А для самого его, начальства, выживания и преуспеяния.

Следует признать, что за последние двенадцать лет в России таки сформировалось то, что можно назвать политическим классом. Я не говорю «новым», поскольку известная часть его рекрутирована из обкомов, директорских кабинетов и прочих старосоветских урочищ. Однако у него есть очень серьезные отличия от советского правящего класса — которые заслуживают некоторого внимания.

А именно. Новый российский ПК, при всей его вызывающей замкнутости на себя (попасть в него почти невозможно), решил-таки проблему внутренней ротации. Которая для советского правящего класса оказалась не по зубам.

Внутренняя ротация, в отличие от внешней (то есть комплекса проблем с доступом в правящий класс пришельцев извне), есть проблема своевременной замены персоналий, занимающих самые важные кресла. Наиболее характерным тестом на решенность/нерешенность проблемы ротации является судьба первых лиц государства. В советской системе Первое Лицо и его ближайший круг, получив однажды власть, могли либо удерживать ее, либо быть низвергнутыми, яко титаны, с властного Олимпа в мрачный Тартар забвенья. Падать было далеко и больно. Смещенный в результате переворота Хрущев доживал свои дни в подмосковном полузаточении как персональный пенсионер союзного значения с назначенным содержанием в 400 рэ ежемесячных, лишенный какой бы то ни было власти и влияния. Люди поменьше лишались вообще всего, включая часть имущества — всяких там казенных машин и дачек. Поэтому путь у любого советского аппаратчика был только один: наверх, а дальше держаться любой ценой — как минимум, до того момента, пока не удастся надежно пристроить своих детей.

Нерешенность ротационной проблемы связана с тем, что советская номенклатура была достаточно рыхлым образованием с низкой политической (не говорю управленческой!) культурой. Нынешний российский политический класс, при всей его управленческой бездарности, является куда более искушенным и куда более сплоченным образованием. Отчасти поэтому ему удалось более или менее успешно усвоить «западную» модель внутренней ротации политического класса. Предполагающую, что высокий пост — это лишь один из периодов политической карьеры, пусть и важнейший, но все-таки временный — а вот власть и влияние остаются с человеком навсегда. Это касается прежде всего первых лиц. Там, по ту сторону президентства или премьерства, тоже есть жизнь. «Старички» продолжают влиять на политику, не неся при этом никакой ответственности, и даже делать своего рода карьеру — незаметную извне, но внятную тем, кто находится внутри системы.

Установление ротационных правил — важная (я бы сказал, этапная) веха в становлении новой политической системы. Это свидетельствует об определенном уровне самодисциплины правящего класса, а также о его высокой сплоченности. Можно даже сказать, что властная прослойка, эффективно осуществляющая внутреннюю ротацию и вовремя заменяющая «истершиеся винтики» без шума и пыли — то есть без эксцессов вроде переворотов или «разоблачений», — действительно может претендовать на субъектность.

В результате первым российским правителем, добровольно — то есть без видимого и очевидного нажима извне — оставившим свой пост (не считая, может быть, известного мифа об Александре Благословенном и старце Федоре Кузьмиче), был Ельцин. Разумеется, он никогда бы этого не сделал, если бы не был уверен не только в абсолютной неприкосновенности себя и своего окружения, но и в продолжении своего личного участия в политическом процессе. Так что недоброй памяти ЕБН до сих пор остается действующим политиком высокого уровня, как и все его окружение — и останется таковым до самой смерти [10]. То же относится и ко всей «новой номенклатуре». Достаточно вспомнить абсолютно непотопляемого Чубайса, не говоря уже о людях менее известных.

Зачем в таком случае нужны выборы в их российском варианте?

Ровно для того, чтобы пристойно обставить механизм ротации. То есть это просто точно обозначенные промежутки «времени уходить».

Судя по всему, планируется, что новые правители России будут сидеть на святом месте по восемь лет, после чего уходить в сферы, где власть еще не кончается, зато кончается всякая ответственность. Примерно то же будет и со всеми прочими «верхними» людьми примерно до губернаторского уровня.

Разумеется, в ином случае можно было бы не затевать всего этого фарса со «всенародным голосованием», а ограничиться процедурой объявления очередного срока или назначения преемника. Более того, квазивыборная система позволяет обходить ротационное правило, сохраняя островки патриархальной (на самом деле советской) «несменяемости». Это касается прежде всего властей некоторых национальных образований, а также московской власти с ее знаменитой спецификой. Наконец, не следует забывать того факта, что выборы (и вообще все «демократические институты») были навязаны России Западом (то есть клубом победителей в Третьей мировой войне — в настоящий момент слово «Запад» означает именно это). С точки зрения победителей российские выборы — это инструмент внешнего контроля за ситуацией в побежденной стране.

Но — как это не раз случалось в истории — навязанный извне институт был приспособлен к сугубо местным нуждам. Если ротационная система и в самом деле покажет свою эффективность, то можно быть уверенным, что состоятся и выборы-2008, и выборы-2012, and so on. Во всяком случае, есть серьезные основания полагать, что выборы-2008 состоятся и что Путин на третий срок не пойдет. Этого не допустит прежде всего политический класс, уже установивший для себя определенные нормы и намеренный им следовать [11].

Можно ли ожидать радикального изменения новых правил игры? Многое здесь зависит от того, удастся ли подписать под «ротационную систему» всех политических агентов. Мы уже упоминали «островки стабильности» в той же столице, с ее несменяемым мэром, а также национальные ханства. Можно предположить, что окончательное форматирование властной системы в качестве принудительно-ротационной будет одной из важнейших тем следующего четырехлетия. Во всяком случае, прочность новой системы проверяется сейчас уже не на «федеральном уровне», а в Москве и в Казани.

Опубликовано на АПН 10 декабря 2007 года в качестве комментария к очередным думским выборам

Как заметили многие жители благословенной Многонационалии, выборы в Думу-2007 прошли успешно. В смысле, какая надо партия получила сколько надо голосов.

Характерно, что нас об этом предупреждали. Какая надо партия с самого начала предвыборного процесса долго и упорно объясняла гражданам, что она не даст им сорвать выборы несознательным голосованием за кого попало. Для начала все партии, способные вызвать хоть какой-то интерес у дорогих россиян, были убраны с поляны (некоторым, впрочем, не дали даже и носу показать — например, «Великой России»). Оставшиеся были приведены в состояние полной небоеготовности путем применения обычных в таких случаях технологий — то есть пресса и отжима. Далее, с административными рычагами наголо — стесняться никто не собирался — власть таки провела эти самые выборы. И получила то, чего хотела.

Вопрос — а чего она, собственно, получила. И от кого.

Начнем со второго. Кто, собственно, голосовал за «ЕдРо»?

Сначала обратимся к официальным данным, это всегда поучительно. Сухие цифры хорошо горят.

Вот, например, такая табличка, построенная по данным Центризбиркома. Здесь подсчитан индекс поддержки партии власти, вычисляемый как частное числа голосов за список ЕР к числу избирателей, исчисляемое в процентах. Индекс считался по регионам.

И вот что получилось:

Опубликовано на АПН 22 октября 2009 года в качестве комментария к изменению срока президентского правления

Ну вот оно, дождались-дождались. Распечатали нашу целочку.

Одной из священных коров ельцино-путинского режима была Конституция, «гарантом» которой считался президент. На эту бумажку, писанную кровью защитников Белого Дома, ссылались как на одну из величайших ценностей нашей молодой демократии. Но даже в период самого что ни на есть беснования всем было как-то понятно, что даже священная корова — это все-таки корова. Надо будет — пойдет под нож.

Вот и случилось. Конституцию скорректировали, причем не в каких-нибудь там малозначащих риторических местах, а в самых что ни на есть основных. А именно — срок полномочий действующего Президента продляется до шести лет.

Показательно, что по такому поводу никто даже не почесался сфальсифицировать какой-нибудь «референдум» — хотя вопрос именно что для референдума. Зачем тратить деньги, когда на дворе кризис? Обойдемся и Думой, зря мы ее, что ли, кормим.

Кстати, чтобы не тратиться, думакам предлагают шесть лет сидения на попе. Это не подачка — Дума у нас полностью и абассолютно на ручном управлении, — а именно что «возиться с вами тут, сидите уж». Ежово — через первое чтение законопроект проскочил как надо. 19 и 21-го все подпишут.

Холуи даже перестарались: Сергей Иванов от ЛДПР предложил накинуть еще годик — на том основании, что шестерка — число какое-то нехорошее, а семерка — магическое число. Ну да, шестерка, ассоциации. Иванова, однако, поправили — неча, не самый умный. Зато Рамзан Кадыров взял быка за яйца: зачем вообще как-то ограничивать Президента какими-то сроками, пусть сидит, сколько хочет.

И в самом деле, зачем ограничивать? У нас Третий Рим как-никак, и мы уже приближаемся к нравам Рима первого, где цезари тоже сидели сколько хотели, а потом назначали себе преемников. И ничего, стабильность у них продолжалась столетиями. Чем плохо-то.

Обращает на себя внимание и почти демонстративное пренебрежение «пиаром». Никто даже не пытался доказать народу, что происходящее — хорошо и правильно. Так, для галочки бубукнули в телевизор что-то вроде «увеличение президентского срока — это веление времени» (сам слышал). Ну, раз «веление времени» — значит все, приехали. То есть, значит, на народишко положили окончательно, с прибором. Вкупе с увеличением численности внутренних войск (назначение которых — воевать с народом) все становится оскорбительно понятным — «отныне вообще никаких разговоров, только дубинки». «Вы быдло и будете стоять в стойле».

Но мы не быдло. Мы люди. И хотя бы для того, чтобы остаться людьми, мы будем говорить. Хотя бы друг с другом.

Позволю себе некоторое отступление — о разговорах. Почему они важны — и почему нужно говорить даже о вещах, на которые мы ну никак не можем повлиять. Например, о действиях нашего начальства, от народа вполне суверенного.

Наше население (включая «думающий класс») относится к россиянскому начальству примерно как к неизлечимой болезни. Большинство старается вообще «об этом не думать», а симптомы хворей игнорировать, пока игнорируется. «Ну а как сляжем — так, значить, и помрем».

Меньшинство либо бодрится, либо истерит.

Бодрячков, когда они это делают публично, называют «лоялистами» или как-нибудь еще. Они стараются найти в действиях — и особенно в словах — коллективного путиномедведа что-нибудь хорошее или хотя бы обнадеживающее. Если начальство говорит что-то, что можно при некоторой фантазии считать разумным и правильным, в этом усматривают признаки грядущей весны. Если же оно что-то еще и делает — хотя бы безвредное — лоялисты ликуют: «это поворот, великий поворот к возрождению России».

Не будем над этим смеяться. Так утешает себя хроник — «вроде сегодня с утра дышалось полегче», «пописал без катетера, скоро поправлюсь», «пальчик шевельнулся, да я почти здоровенький». Понять это по-человечески можно. К тому же больного потчуют такими утешизмами еще и дяди-доктора — сидят и объясняют, что сегодняшние рези — к выздоровлению, и что пальчик сгнил и отвалился — тоже хороший признак, «заражение не перекинется на всю руку», а что дышать нечем — так это ничего, потерпеть надоть. Таких докторов, лечащих (во всех смыслах этого слова) русских людей, у нас тоже хватает: кто на зарплате, у кого классовый интерес, а кто-то думает, что «так и надо», «нужно же какое-то утешение, а там, глядишь, как-нибудь и образуется». Ну-ну.

Истерящих больше. Это люди, которые небезосновательно видят в начальстве врага и постоянно об этом кричат. Их беда — в том, что они кричат, плотно зажмурив глаза, и вместо того, чтобы видеть реальность (хотя бы в той части, в которой нам еще позволяют видеть), начинают безудержно фантазировать.

Я, например, постоянно читаю и слышу либерастические взвизги по поводу того, что «страна катится к русскому фашизму» и «налицо разгул страшной ксенофобии, поддерживаемой властью». При этом власть если с чем и борется постоянно, так это с русским национальным движением, «антифашизм» — святая святых, всяческое покровительство чужакам и гнобление русских — незыблемая константа внутренней политики государства, ну а либеральная ксенофилия — всего лишь перепевы задов официальной идеологии. Или, скажем, внешняя политика — либерасты отчаянно визжат на наши власти за то, чего они вовсе не делают: например, постоянно их обвиняют в «имперских замашках». Помилуйте, где, когда? Если чего наши власти и боятся — так это обидеть какое-нибудь углодье всерьез. Даже грузинская эпопея продемонстрировала, насколько бережно наша власть относится к любой сволочи — причем именно к сволочи максимально бережно. Саакашвили орет и хамит именно потому, что знает — ему за это ничего не будет, никогда и ни при каких обстоятельствах… В общем, власть обвиняют в том, чего она не делает, а что она делает — не видят.

Меж тем Кремль — не Солнце, и смотреть на него в упор вполне можно. Если захотеть. Для этого, правда, желательно не жмуриться заранее.

Теперь перейдем, собственно, к теме. Почему продление президентского строка — это хорошо? Или — чем плохо?

Начнем с мирового опыта, на который сейчас так любят ссылаться. Современный мировой стандарт — это четырех— или пятилетний срок для первого лица.

Например, американцы, задавшие четырехлетний стандарт, руководствовались отчасти календарным обстоятельством: выборы президента проходят в первый вторник после первого понедельника ноября каждого високосного года. Логичнее, конечно, было бы проводить выборы в Касьянов день, 29 февраля, но американцы любят считать дни недели… Сенаторы избираются на шесть лет, зато выборы проводятся каждые два года — треть Конгресса меняется. То есть «первыборная лихорадка трясет страну» практически круглый год — и никого это особо не смущает.

То же самое — в любой современной стране. В Латинской Америке одно время были популярны длинные сроки для их марионеточных президентов — шесть-семь лет. Сейчас от этого отходят: уже неприлично как-то. Осталась Африка, где и пожизненное президентство не редкость. Например, в Буркина-Фассо (она же Верхняя Вольта) в 1997 году отменили ограничение на количество президентских сроков, и их нынешний вурдалак (убивший предыдущего президента, действительно всенародно избранного) теперь может царевать пожизненно. Но даже в Нигерии (стране, очень похожей на современную Россию, только посовременнее) принят четырехлетний срок и ограничение на два срока подряд. Теперь наша Северная Нигерия отстала от своего прототипа и по этому параметру…

Но оставим эти копания в чужих конституциях. Нам никто не указ, никто не советчик. Будем жить своим умом. «Будь лишь разум судьей многоспорному слову», как сказал Парменид. Мало ли кто что делает у себя — может, у нас уникальные обстоятельства.

Что ж, поговорим об обстоятельствах.

Немногочисленные сторонники продления сроков президентских полномочий, которые еще разговаривают (настоящие сторонники, как мы уже отметили, никому отчета в своих действиях давать не собираются — «как хотим, так и воротим») настаивают на том, что выборы — это, дескать, опасный момент, элемент нестабильности. Не знаю, часто ли сейчас цитируют столыпинскую фразу «дайте нам двадцать спокойных лет» — может, и не почесались. Но аргумент сводится именно к этому: дайте стабильности, дайте спокойствия, ничего не трогайте, пусть все наладится.

На это можно сказать, что система, для которой выборы являются потрясением и катастрофой, стабильной быть не может в принципе. Потому что возмущение, вызываемое выборами, — это тот минимум движения, который необходим политическому организму для поддержания себя в тонусе.

Для сравнения. Человек, таскающий на каторге тяжеленные грузы, да еще и с пушечным ядром на ноге, конечно, перенапрягается, и его физические усилия идут ему во вред. С каторги выходили доходягами, кашляли кровью и быстро сгорали. Но не все: некоторые выживали, возвращались со стальными мышцами и блеском в глазах. Но если человека приковать к кровати, привязать веревками и не давать ему даже раз в день сходить пописать, да в таком положении держать его годами — у него атрофируется мускулатура. И когда ему потребуется сделать сколько-нибудь заметное физическое усилие, он либо не сможет, либо умрет. Причем, в отличие от ситуации каторжника, это действует на сто процентов людей: мышцы атрофируются у всех, иначе не бывает.

Именно это происходит с обществами, лишенными политической жизни. У людей атрофируются базовые политические представления. Они вообще перестают понимать, на каком свете живут. В результате при первом же серьезном политическом кризисе, когда от населения требуется минимальная гражданская ответственность, толпой начинают вертеть жулики и демагоги.

Очень чистый в этом смысле эксперимент поставила советская власть. Никакой легальной политики в стране не было лет шестьдесят как минимум. В результате людишки превратились в дурачков, которых можно было дурить самыми пошлыми балаганными приемами.

Так вот. Общество, отвыкшее от политики, нужно ею разумно потчевать, постепенно увеличивая порции. Вместо этого имел место жуткий пир мародеров в девяностые, когда от слова «политика» людей начало тошнить. Но они справились, привыкли, начали даже приобретать какие-то навыки разумного политического поведения — например, не голосовать за явных уродов и не верить дешевой пропаганде. Это, похоже, власти напугало, и политику запретили снова.

Сейчас ее нет вообще — всюду царит всепожирающее «ЕдРо», выборы превратились в мемориальное мероприятие — «вспомним, как это делается в нормальных странах». Теперь это мемориальное мероприятие решили проводить пореже, чтобы и не вспоминать слишком часто.

На декорации не хочется тратиться, ага. «На цирк с конями».

Можно ли назвать такую систему стабильной? До первого кризиса она будет очень стабильна. Как только ослабнут железные челюсти, первый же дурной демагог поведет толпы хоть куда.

Но волнует ли это наше начальство? Оно уже убедилось в своей живучести. Оно грохнуло СССР, но не потеряло позиций — во всяком случае, в России. Ну, грохнется Россия. Делов-то…

Я не буду пользоваться стертыми клише типа «власти не нужны граждане». Это все лишний пафос. Давайте выражаться точно. Нашим начальникам нужны дезадаптированые люди, дурачки, одновременно недоверчивые и наивные, которые будут тихо ненавидеть власть, но не представлять себе жизни без нее.

Вернемся к тому же вопросу. Можно ли назвать такое состояние населения «благодетельным спокойствием», которое исцелит все раны и беды страны?

Опять вернемся к образу лежачего больного. Бывают ситуации, когда люди годами лежат в гипсе — например, после тяжелых переломов. Но вообще лежание в гипсе воспринимается как вещь тяжелая и сугубо негативная. Нормальные врачи стараются всеми способами смягчить последствия неподвижности — а в случае диагностированного срастания костей гипс снимают. И только после снятия гипса считают свою задачу выполненной.

Примерно этой логикой руководствовались те, кто одобрял — или хотя бы не осуждал — путинское уничтожение политической жизни в двухтысячных годах. В самом деле, после тысяча девятьсот девяноста первого пошла мясорубка. Отлежаться — это была вполне внятная программа. Предусматривающая, в том числе, и гипс.

Но теперь мы имеем иную ситуацию. Больной несколько отлежался и пришел в себя. При этом он обнаружил, что за то время, пока он отлеживался, врачи похозяйничали в его доме, да еще селят в его комнаты каких-то новых жильцов — в основном узкоглазых, да еще и с кинжалами. Вещички куда-то деваются, даже занавесочки улетели. Голодно, холодно, страшно. А врачи все продляют сроки пребывания в гипсе — «рано тебе еще, Ванечка, вставать, ох рано». «Лежи, Ванечка, лежи, не шевелись, мы тебе еще и ручки привяжем, а то ты ручками себе навредишь».

И возникает закономерный вопрос. Что ж такое они хотят с нами сделать, что боятся нам дать даже ручками пошевелить, даже вспомнить лишний раз о том, для чего нам ручки. «Не надо, не надо лишних движений».

Так что не надо про стабильность и столыпинские двадцать спокойных лет. Вам спокойствие нужно не для нас, а для себя. И не по формуле — «и тогда вы не узнаете Россию», а по другой — «дайте нам двадцать лет, а там хоть трава не расти». Если еще точнее — «или шах умрет, или осел». Или Россия, или русский народ, кто-нибудь да сдохнет. «А мы выйдем в дамки».

Итожим. Продление срока президентских полномочий полностью укладывается в общую линию отделения населения от политической жизни, даже чисто декоративной. Нечего быдлу даже и вспоминать, что когда-то выборы были настоящими (пусть и очень грязными).

А то, что грязнее любых грязных выборов только их отсутствие — так это ничего. Не вашего ума дело. Привыкайте сидеть дома. Дома надо сидеть.

Какую же мерзость они затеяли, что даже декоративные выборы раз в четыре года их напрягают?

Не дает ответа власть. Молчит и косит глазом.

Опубликовано в «Русском Журнале» 30 марта 2004 года

Есть такое замечательное понятие — «повод». «Повод» — ни в коем случае не «причина», а что-то вроде разрешения уже скопившейся совокупности причин произвести следствие. Типа: камешек не может быть причиной лавины, куда ему, там силы иного порядка. Но вот поводом для ее спуска он прекрасно может стать. Отдельная тема — «информационный повод». То есть событие, само по себе то ли важное, то ли нет, но создающее возможность потрепаться на какую-нибудь интересную тему, о которой давно уже хотелось поговорить. Типа: горит Манеж, что как бы дает нам право всласть поговорить о московском строительстве, о Лужкове, о памятниках архитектуры, о войне двенадцатого года (тогда в Москве тоже много чего горело), а также о жизни вообще.

Не стало исключением из общего правила и мероприятие, состоявшееся на прошлой неделе. А именно: фонд «Территория будущего» созвал некоторое количество этих самых неглупых на предмет обсуждения доклада, этим фондом подготовленного. Назывался он «Социальный либерализм — утопия или цель?» и представлял собой упражнение в жанре «как нам обустроить Россию».

Последняя фраза звучит иронически. На самом деле, ничего плохого в упражнениях в подобном жанре нет — в отличие от упражнений в жанре куда более популярном: «как нам избавиться от Этой Страны». Честная благонамеренность — пусть даже декларируемая, на уровне слов — в наших краях все еще редкая гостья, так что «это надо отметить». Скажу больше. Сам по себе текст доклада, несмотря на разношерстность собравшихся, не вызывал никаких серьезных возражений ни у кого из выступавших. Включая и вашего покорного слугу. В самом деле, давненько ведь не встречался текст, в своей позитивной части столь устраивающий решительно всех. Основные пункты из раздела «что делать» можно спокойно переписывать в любую партийную программу — что СПС, что КПРФ. В самом деле, кто скажет, что нам не нужно развитие конкуренции, не стесненной никакими привилегиями? обеспечение открытости элит? создание достаточного числа рабочих мест? преодоление неприязни между богатыми и бедными? снижение разрыва в доходах? моральное осуждение трат напоказ? развитие экономических отношений на микроуровне? эффективное самоуправление? формирование гражданской нации? преодоление всех форм национального и регионального сепаратизма и экстремизма? Да никто из вменяемых людей такого не скажет. «Все ведь правда».

Однако ж оно и настораживает. Всеобщее нежелание спорить с «вполне приемлемым» почему-то не вызывает желания на этом «вполне приемлемом» сойтись. То есть Зюганов не возляжет рядом с Хакамадою, даже если обе названные особи подпишутся под вышеприведенным списком всеми коленками. А уж само название программы — «социальный либерализм» — вызывает ощущение насильственной случки ужа с ежом. Но, собственно, почему? Это, как минимум, интересно. Почему слово «социальный», на мой, по крайней мере, слух (и судя по всему, не только мой), до такой степени несовместимо с «либерализмом»?

Опять же, обратимся к словам. Примем, что либерал — это человек, ценящий свободу, причем необязательно свою собственную: есть же трогательные примеры героев, отдававших жизнь за чужую свободу. Но что такое свобода? Оставим на время философские измышления о «внутренней свободе» и «свободе для чего-то высшего»: это все, конечно, есть, но есть же и кондовняк. И мы все его знаем. Свобода есть возможность делать что хочешь, «и чтобы никто не мешал и не наказывал». Вот и все. Дальше начинаются сложности: есть разные сферы, где можно быть свободным. От собачьей свободы «где хочу пописаю, где хочу покакаю» или «свободы дать в рыло» и вплоть до «свободного владения темой» в разговоре. Правда, для реализации этих свобод, как правило, нужны дополнительные условия. Свобода дать в рыло бессмысленна, если у тебя слабые лапки. Потому что свобода — это всегда свобода какой-то силы. И, соответственно, свобода — это свобода сильного. Слабому свобода не нужна, потому что он все равно не может ей воспользоваться. «Рад бы, да нечем». Что противостоит свободе? Принуждение. То есть ситуация, когда приходится «не делать того, что хочешь, а делать то, чего не хочешь». Принуждение выступает в двух видах. Во-первых, в виде помехи: «за руки держат», «не дают». И, во-вторых, в виде наказания: «в ответ по морде дали», «повинтили», «в тюрягу упекли». Помеха отличается от наказания тем, что помеха мешает совершить желательное тебе действие (или бездействие), а наказание — насладиться его плодами. То есть опять же: условием свободы является слабость тех сил, которые могли бы — и хотели бы — помешать свободному человеку реализовывать свою свободу или наказать его за это.

Теперь посмотрим с этой точки зрения на такие явления, как общество и государство. И мы увидим, что с точки зрения свободного, распоясанного индивида, засучившего рукава и желающего Делать Что Он Хочет, общество выступает в роли мешающего, а государство — в роли наказывающего. Между которыми он, Сильный Свободный Человек, и зажат.

Что такое общество? Это, во-первых, совокупность людей. И, во-вторых, та сила, которая удерживает их вместе. Эта сила проявляет себя во всякого рода «общественных связях», опутывающих общество множеством паутинок — начиная от норм приличий и взаимных обязательств и кончая конкретными людьми, которые могут «удержать за руки» или «не пустить в дверь». Отдельной разновидностью помех являются так называемые «обязательства» перед разными людьми, которые общество охотно навешивает на индивида (обычно без его на то свободного согласия) и от которых очень трудно освободиться. Государство же выступает преимущественно как карательная инстанция. Оно вступает в дело после того, как индивид применил свободу, а общество не сумело его от этого удержать. (Ну, например, убил кого-нибудь.) Тогда начинается «репрессия», кончающаяся обычно тем, что индивид не может «вкусить от результатов».

Чего хочет либерал? Эмансипации от общества и государства. Чтобы общество ему не сильно мешало, а государство не сильно наказывало. Тут, однако, есть важная развилка. Ибо существуют две разные возможности добиться такого положения дел. А именно: можно желать либо гуманизации государства, либо его ослабления. И, соответственно, либо цивилизации общества, либо, опять же, его ослабления. Разница здесь вот какая. Слабое государство — это не то государство, которое наказывает умеренно и не очень жестоко, но всех равномерно. Такое государство называется не слабым, а «гуманным» или «умеренным». Слабое же государство — это государство, которое со всей силой и жесточайшим образом наказывает слабых, а сильных просто не может тронуть, и поэтому они избегают всякого наказания вообще. Государство же, как правило, срывает зло все на тех же слабых. Поэтому имеет место быть дивное сочетание полной безнаказанности для «больших» и настоящего террора для «маленьких». То есть это государство, в котором мент дубасит демократизатором какую-нибудь несчастную старуху или подростка, но заискивающе улыбается окатившему его грязью джипу с «мигалкой и номерами». При этом, разумеется, подвернувшимся под руку «слабым» достается дополнительно еще и «за тот джип».

Точно так же, слабое общество — это не то общество, которое многое позволяет каждому из своих членов. Такое общество следовало бы именовать «терпимым» или «цивилизованным». Нет, слабое общество — это общество, которое цепко держит тех, кто не может вырваться, мешает и ставит подножки «своим» — но при этом боится и трепещет тех, кто стоит вне этого общества. Это общество, в котором своих не боятся, потому что они слабые и нестрашные, зато чужие пользуются репутацией опасных и уважаемых людей. В таком обществе свой всегда презираем и угнетаем, зато почитаем (хотя и не без тайной зависти и ненависти) всякий чужой: «богатей», «начальник», «центровой», «эффективный менеджер», «инородец», «иностранец». Последние персонажи, кстати, не случайно попадают в этот ряд: все эти фигуры для слабого общества и в самом деле сливаются в нечто единое — То, На Что Мы Не Можем Повлиять. С другой стороны, в отношении слабого общества всем хочется занять позицию иностранца: «уберите от меня лапы, грязные свиньи, я не ваш, я подданный заморского государства». Кстати, и самое «начальство» понимает себя именно как своего рода иностранцев, «подданных заморских», перед «этим быдлом» николико не ответственных.

Теперь о том, что такое российский либерализм гайдаро-чубайсовского разлива. Это идеология максимального ослабления общества и государства. Основан он на глубочайшем отвращении и к тому, и к другому. Российский либерал в принципе убежден, что государство (разумеется, только российское!) — неисправимая мерзость, а поэтому пусть его будет как можно меньше. Еще более того он ненавидит и презирает народ (читай — русский народ). Который «быдло» и «овощ». Российского либерала можно безошибочно узнать по брезгливо-ненавидящим интонациям, с которыми он говорит о «народе» — или хотя бы о чем-либо связанном с этим самым «народом». Лень вникать во все извивы «дискурса», но вот характерный пример. Настоящего либерала можно всегда узнать по его нелюбви к выборным процедурам, точнее — к идее всеобщего, равного и тайного голосования. Либерал обязательно окажется сторонником какого-нибудь «ценза» — например, имущественного, культурного («пущай голосуют те, у кого есть бабло и диплом»), а на самом деле идеологического («голосовать должны только наши»). И это не какая-нибудь там маргинальная точка зрения — это именно что признак стойких либеральных убеждений…

Что же у нас получается с «социальным либерализмом»? «Социальный» — это, собственно, «общественный». А либерализм в российском варианте — это идеология антисоциальная и антиобщественная. Понятное дело, что российский либерализм был, есть и будет идеологией агрессивного меньшинства, стремящегося к максимальной свободе рук. Однако возможна ли идеология «свободы для большинства»? Может ли российское общество увидеть перспективу свободы для себя? Повторимся. Свобода нужна сильному. Российское общество слабо. И пока оно слабо, оно понимает, что свобода нужна только ворам, убийцам и эффективным менеджерам.

Из этого вывод. Идее СВОБОДЫ ДЛЯ БОЛЬШИНСТВА должна предшествовать идея СИЛЫ БОЛЬШИНСТВА. Точнее — идея, которая сделает российское общество сильным. Или совокупность таких идей.

Такая идеология существует, и мы знаем, как она называется. Если посмотреть на любую успешную страну, в которой словосочетание «свобода для большинства» означает хоть что-нибудь реальное, то мы увидим одну и ту же картину: либеральная революция шла рука об руку с подъемом национального духа. И соответствующая идеология называется, как ни крути, национализмом.

Но русским этого нельзя. Всем можно, а русским нельзя. Вот нельзя и все тут.

А поскольку наше общество состоит пока еще в основном из русских людей, никакого другого либерализма, кроме описанного выше, нам в ближайшее время не светит.

Известная часть ложных надежд, равно как и лишних претензий, к «начальству», «кремлю», «путину» и всему такому прочему связано, как ни странно, с тем, что мы по привычке называем все это — властью. И относимся к ним как к власти. Плохой ли, хорошей ли, но — власти. Причем — к «своей». Поэтому мы то проклинаем ее, то вдруг начинаем на что-то рассчитывать, то разочаровываемся, то очаровываемся снова.

Между тем это методологически неправильно. Власть-то в России отсутствует. Сейчас если что и есть, то самая настоящая СМУТА — то есть время, когда власти нет. Власти нет — как начала, которое может быть плохим или хорошим, но которое придает смысл деятельности в масштабах страны. Это и есть главная характеристика власти: она придает смысл тому, что делается. Страна начинает не просто «дрейфовать», а двигаться куда-то, РАЗВИВАТЬСЯ. Куда, как, какой ценой — вопросы важнейшие, но все-таки вторые.

Сейчас никакого осмысленного движения нет. Все, что происходит в России не просто плохо и ужасно, но прежде всего БЕССМЫСЛЕННО. И все это видят, чувствуют и понимают. Даже те, кто является (или мнит себя) выгодополучателем в данной ситуации.

Поэтому, кстати, все рассуждения насчет «нет власти, аще не от Бога» не то чтобы даже не верны (хотя они не верны), а просто не имеют отношения к делу.

А что тогда сидит в Кремле? А также во всяких думах, заксах, хуяксах и прочих присутственных местах? Что ж. Есть точное и неоскорбительное слово, которое «они же сами и употребляют» — АДМИНИСТРАЦИЯ.

Администрация — это не власть, точнее — не вполне власть. Это контора, присматривающая за порядком, причем всегда не в интересах присматриваемых, и даже не в своих собственных, а в чьих-то третьих. Например, тюремная или лагерная администрация: она действует против интересов заключенных (которым «разбежаться бы»), но и не для себя старается. Просто у людей работа такая: назначили их, вот и все. Понятное дело, среди охранников, офицеров и даже высокого тюремного начальства есть гуманисты и садисты, и в интересах заключенных — чтобы первых было побольше, а вторых поменьше. Но большинство решений администрации диктуется не их личными пристрастиями, а факторами, лежащими за горизонтом понимания заключенных — начиная от циркуляров из центра и кончая хозяйственными нуждами. Сложное переплетение этих факторов образуют «жизнь» лагеря, иногда весьма насыщенную. Ну представьте: сидит администратор лагеря в своем кабинете и решает скучную задачу: через неделю подвезут еще два эшелона с зеками, надо бы очистить бараки, иначе из-за скученности и вшей опять будет тиф и все нахрен повымрут, а ему отвечать… да вот беда — хозяйственники не завезли «Циклон-Б», газовые камеры в ужасном состоянии, крематорий переполнен… может, перебросить сотен пять в каменоломню и не кормить? или, кстати, вот еще решение — строить новые бараки, доски и гвозди как раз есть, место за крематорием тоже, с пайкой что-нибудь придумаем… Так он думает, гадает, а для заключенных это буквально вопрос жизни и смерти. «Можно представить себе их волнение». Однако для нас важно вот что: даже если будет принято решение о строительстве новых бараков, — для заключенных куда более приемлемое, чем остальные варианты, — это нельзя назвать РАЗВИТИЕМ лагеря. Тюрьмы и лагеря не «развиваются». Для них «не задано» само понятие развития.

Такова же и российская администрация (сейчас почти совпадающая с администрацией Президента плюс аналогичные структуры местного значения). Что бы она ни делала — хорошее или плохое — все это сводится к поддержанию порядка в лагере. Никакого «смысла жизни», «исторического развития», «национальных проектов» и прочих вещей в России нет и быть не может. Ну вот сидит какой-нибудь «Чубайс», который может роддома отключать от сети, а может и электростанцию велеть достроить. Ну так сложилось — «доски были». Точнее, «в тюремном сортире лампочку ввернули». Хорошо, конечно, что ввернули, но тюрьма от этого не стала курортом (или заводом, или государством).

Поэтому-то в России ничего не происходит интересного и осмысленного. Я имею в виду, конечно, масштабы страны. Людишки-то как-то корячатся, «всюду жизнь». Но все большое — без чего нормального существования все равно нет — в нетях, в нулях.

Опять-таки. Можно радоваться, что в администрации сидят не придурки и садисты, а более-менее приличные люди. Можно мечтать, чтобы там сидели люди еще более приличные. Можно еще гадать, как у них там сейчас с газом и досками — и это, кстати, куда важнее, чем чьи-то личные качества, потому как утонченный и гуманный администратор может спокойно отправить миллионы заключенных на смерть просто потому, что «газ есть, а досок нет», а мрачный мизантроп поступить наоборот, потому что газа нет, а есть доски. Но в любом случае нужно понимать, с чем мы имеем дело. С АДМИНИСТРАЦИЕЙ. К которой в принципе нельзя относиться как к «нашей власти», это другое явление.

По-хорошему, следовало бы исключить само выражение «наша власть» из лексикона.

Тогда пропали бы и все ложные альтернативы, с ней связанные. Например, пафосный вопрос о том, «следует ли быть лояльным властям своей страны в трудную минуту» заменился бы на рациональное «следует ли сотрудничать с администрацией и в каких обстоятельствах». Трогательные надежды на то, что «на власть можно повлиять, они же не дураки там сидят, у них тоже сердце болит за страну» прекращаются сами собой, зато возникает рациональный вопрос — как бы втихую открутить на складе вентили у пары баллонов с «Циклоном-Б». И т. п.

Разумеется, все сказанное относится и к идее «сменить власть». Надо понимать, что ее нужно не «сменить», а СОЗДАТЬ — причем в условиях, когда все этому препятствует. Власть — применительно к нашим условиям, русская власть — должна взять на себя подготовку освобождения. Какую форму оно примет — восстания, побега или даже какого-нибудь «мирного соглашения с администрацией» — это, опять же, важные вопросы, но вторые.

Начинать же надо с малого. Не называть администрацию РФ весомыми словами «наша власть», даже с добавлениями типа «преступная» и «воровская». «Не надо злобы». Достаточно понимания того, чем она на самом деле является.

Увы. Я сам регулярно пишу (особенно во всяких статейках) — «наша власть», «российская власть», пусть даже ее и «ругаю ругательски». Потому что читатель по-другому не понимает, или потому что иначе не понимает редактор.

Приношу за это читателям свои искренние извинения.

Опубликовано на АПН 22 октября 2009 года

Прошлое — очень интересная штука. С одной стороны, его нет. А то, чего нет, не кусается, и с ним можно не считаться. С другой стороны, настоящее порождено этим самым прошлым. Более того, прошлое сохраняет над настоящим известную власть. Которую можно до поры до времени игнорировать, но которая в конечном итоге берет свое.

Для того чтобы было понятно, о чем идет речь, позволим себе небольшое рассуждение о власти вообще.

Что такое власть? В самом широком смысле — способ заставить человека сделать то, чего он делать не хочет. Его можно убедить — то есть помочь ему захотеть того, чего он раньше не хотел. Как вариант, обмануть — то есть заставить поверить, что он делает то, что хочет, а не то, что ему противно. Его можно также запугать — то есть поставить перед выбором между неприятным и очень неприятным. И наконец, ему можно заплатить — то есть компенсировать неприятное чем-то достаточно ценным.

Чтобы несколько оживить картину, представим себе такую ситуацию из старой детской книжки. Есть маленький мальчик, этакий «Витя Малеев», перед которым сложный выбор: куда пойти — в кино, к дружкам, или все-таки остаться дома и делать уроки.

Если он не пойдет в кино, он не увидит нового фильма, это обидно.

Если он не пойдет к дружкам, они обидятся, и, пожалуй, сделают какую-нибудь подлянку. Это страшно.

А если он не сделает уроки, он получит завтра двойку, родители наругают и оставят без карманных денег. Зато если он принесет пятерку, папа купит ему новый велосипед, который обещал.

Теперь все зависит от ума мальчишки. Если он совсем дурак, то побежит в кино. И будет счастлив — пока идет фильм. Завтра дружки будут презрительно щуриться и обзываться, а то еще и поколотят. Ну, такие дружки.

Если он поумнее, то пойдет к дружкам. Сохранит место в мальчишеской стайке. И будет счастлив — до того момента, когда придется идти домой с двойкой в дневнике.

А если он совсем умный, он все-таки сделает уроки. Потому что карманные деньги и велосипед куда важнее. В том числе и для поддержания хороших отношений с дружками. Которые за возможность покататься на велосипеде простят ему все.

Что происходит? Над головой бедного «Вити Малеева» сгустились три вида власти. И борются за его маленькую душу.

Первая — это власть Соблазна. Кино, скамейка, семечки, увлекательный фильм. Удовольствие в чистом виде. Правда, за него придется потом платить — но это потом.

Вторая — это власть Насилия. То, что обычно отождествляют с властью как таковой. На самом деле слово «насилие» здесь не очень уместно, скорее это власть Угрозы. В данном случае угроза прямая и непосредственная — презрение товарищей и немаленькая вероятность получить втык от них же. «Будет больно и обидно».

И, наконец, третье. Это власть, которую очень часто называют «властью Денег». На самом деле, опять же, речь идет скорее о ресурсах вообще. Это шанс обменять сегодняшнее удовольствие на куда более значительное, но в будущем. Пока не будем ее называть никак.

Теперь представим себе того же самого мальчика, но только подросшего. Теперь он выбирает себе жизненный путь. Или, конкретнее — думает, куда ему пойти после школы.

Для начала он советуется с дружками-приятелями. Те, покуривая и поплевывая, быстро приходят к тому, что учиться дальше не надо, а надо тусоваться и колбаситься, а на жизнь всегда заработать можно, на крайняк — сделать какой-нибудь свой бизнес, другие же делают, и ничего, сейчас все в шоколаде, а пока чего напрягаться-то? Дальше молодой человек выслушивает наставления папы-мамы, которые, после ругани, сходятся на том, что пора бы сыночку уже и поработать, родителей стареньких уважить, вот, кстати, есть и местечко в офисе у папиного друга. Если же сын не пойдет работать куда папа сказал, у него будут неприятности. «Лучше домой не приходи».

А еще у юноши есть старый дядя, который в семье появляется редко, да и вспоминают о нем нечасто. Дядя платит семье тем же: он дорогой адвокат, живет «в другом мире», и с родственниками ему просто не о чем говорить. На сей раз дядя, однако, сам звонит племяннику и говорит ему: «Дорогой, насколько я понимаю, ты заканчиваешь школу. Конечно, тебе решать, куда пойти. Но если ты пойдешь учиться в университет на юрфак, я тебе помогу с поступлением и каждый месяц буду давать немного денег».

Оставим пока молодого человека перед выбором и задумаемся — какую власть имеют над молодым человеком все перечисленные персонажи?

Начнем с друзей. Они, по сути, предлагают юноше то, чего он сам хочет — «тусоваться и колбасится». То есть они поощряют его собственные желания, не самые разумные, но самые приятные. Правда, на какие шиши он будет колбаситься и тусоваться, друзья ответить не в состоянии.

Родители предлагают надежную синицу в руках: ступай-ка, сына, работать, вот и местечко. Плюсы очевидны: зарплата, свои деньги, придется, конечно, делиться с родаками, но на пиво останется. Минусы — нудный офис, папин друг в качестве начальника, все на ладони. Перспектив опять же особо никаких.

Наконец, дядя. Который предлагает вложиться в будущее. Причем готов помочь — у него есть деньги и связи. Разумеется, это тяжелое решение — отдать несколько лет, и к тому же поссориться с родителями. Зато появляется шанс на совершенно другое будущее.

Теперь — что будет с юношей, если он послушает друзей, родителей или дядю?

Если он плюнет на все и пойдет «колбасится и тусоваться», он будет счастлив. Неделю-две. Пока не кончатся деньги, свои, заемные и выпрошенные. После чего он приползет к тем же родителям или обратится к дяде. В том случае, конечно, если не успеет напрочь испортить с ними отношения.

Он может послушать папу-маму. В таком случае он будет доволен — первый год или два. Потом он сообразит, что это место — на всю жизнь, а новую жизнь начинать поздно.

И, наконец, он может послушать дядю и принять его предложение. Это рискованно и чревато. Зато это шанс на другую жизнь.

Думаю, понятно, что и в этом случае мы имеем дело все с теми же разновидностями власти. Первая — Соблазн, олицетворяемый друзьями-приятелями. По сути, они предлагают ему то, чего он сам хотел бы: ничего не делать, дурить и тусоваться — колбаситься. «Делай, что хочешь, и не парься».

Родители — это Угроза. В данном случае эта угроза не одномоментна, ее скорее следовало бы назвать Давлением. Но суть та же. «Ты сделаешь то-то и то-то, иначе тебе будет плохо».

И, наконец, предложение дяди — это предложение Поддержки. «Если ты примешь это решение, я тебе помогу».

Так вот. Прошлое, Настоящее и Будущее имеют над нами разную власть. Если быть точным, то Будущее предстает перед нами как совокупность соблазнов, настоящее — как совокупность угроз, а прошлое — как источник ресурсов и поддержки. Условно говоря, Будущее — это дева в белых одеждах, всегда готовая их снять. Настоящее — это суровый мужик с пудовыми кулаками, всегда готовый дать в рыло непокорному. И, наконец, Прошлое — это согбенный старец с кошельком, который может — хотя и без особой охоты — заплатить тому, кто выполнит его смиренную просьбу.

Теперь перейдем от аллегорий к истории.

Представим себе молодой политический режим. Он установился совсем недавно, его возглавляют люди, у которых кружится голова от новообретенной власти. Люди у руля не очень хорошо понимают, чего можно делать, а чего делать нельзя. Иногда им кажется, что можно все, а иногда — что не получится ничего. Но, так или иначе, они вынуждены выбирать между соблазнами, угрозами и тем самым третьим, то есть ожиданием поддержки.

Итак, перед новой элитой возникают все те же три фигуры. Первая — Соблазн. Она появляется в виде расфуфыренной, но полуобнаженной «Ксюши Собчак» с коралловыми устами, и говорит примерно следующее:

— Ребята, не парьтесь. Вы завладели этой страной и теперь можете как следует оттянуться. Давайте продадим все, что есть на этой территории ценного, а все деньги прокутим в Куршевеле! Живем один раз! Зажига-а-ай!

Девицу, однако, отодвигает Угроза. Она воплощена в виде Арнольда Шварценеггера. Который грозно супит брови и говорит:

— Если вы не будете выполнять то, что велят вам Соединенные Штаты Америки и Мировой Обком, то поедете в Гаагу в железной клетке. А если и не поедете, то уж точно лишитесь счетов в наших банках. Поэтому вы, конечно, продадите все, что на этой территории есть ценного, и подешевле, но деньги вы не прокутите, а соберете в мешок и отправите этот мешок в Соединенные Штаты Америки, чтобы он лежал там. Понятно?

И, наконец, откуда-то сбоку появляется согбенный старик. Мешок на плече у него дырявый, но там что-то лежит.

— Если вы не будете разорять эту страну, а вложитесь в ее реконструкцию, — тихо говорит старик, — то послезавтра, может быть, вы… — и он что-то тихо говорит, показывая на Ксюшу и Арнольда.

Элита морщит брови. Ей, элите, очень нравятся сиськи Ксюши и очень не нравятся кулаки Арнольда. А мешок старика выглядит неубедительно — больно уж он тощий. Может быть, там ничего и нет. Правда, положа руку на сердце, Ксюша и Арнольд тоже не могут предложить ничего ценного — одна соблазняет, другой пугает. Так что выбор на самом деле невелик. Но этот вывод еще нужно сделать, а это сложно.

Теперь последнее замечание. Как правило, люди понимают, что поддаваться соблазнам постыдно, а покоряться угрозам — позорно. Поэтому они особенно сильно отрицают свое участие в тех соблазнах, которым предаются, и свою податливость на те угрозы, которых боятся.

Например, ельцинский режим, который весь прошел под знаком «живем один раз, гуляем, братва!» начался с разговоров об «отмене привилегий», «социальной справедливости» и так далее. А в самый разгар «чумного пира» дряхлеющий Борис Николаевич потчевал народ рассказами о картошечке, которую он растит у себя на даче.

Нынешний режим несколько эволюционировал сравнительно с ельцинским. Если вкратце суммировать его достижения в моральной сфере, они сводятся к одному — отказу от наиболее грубых и примитивных соблазнов в стиле «все продать и устроить праздник». Зато он податлив на угрозы, в основном со стороны Мирового Обкома. Он боится их со страшной, нечеловеческой силой — и именно поэтому напускает на себя независимый вид, бормочет про «суверенную демократию» и балуется антизападной риторикой. Но эта «риторика» — хвастовство перепуганного мальчишки, который больше всего на свете боится, что его выгонят из компании, а то и побьют. «Накажут по-взрослому». Этого они боятся даже больше, чем при Борисе Николаевиче, когда «ксюша» застила все на свете, в том числе и страхи. Спьяну можно было и Курилы не отдавать, и ядерным щитом пугать. Нынешние — люди трезвые и оттого вдвойне боязливые. Впрочем, они боятся не только «Арнольда», но и старика с мешком — и, может быть, боятся его еще сильнее, чем «Арнольда». Ибо мало ли что там в мешке и мало ли кому оно достанется…

Будет ли у нас когда-нибудь третья генерация власти, не развратная и не трусливая? Обратится ли она к русскому прошлому, сделает ли ставку на единственную силу, которая способна не соблазнить, не запугать, а поддержать — русский народ? Очень хочется надеяться и очень не хочется врать. И тем не менее, надеяться хочется.

А старику с мешком пора присматриваться к другим людям. Которым пойдут впрок даже тощие медяки.

Опубликовано в «Русском журнале» 5 — 12 ноября 2002 года. Повод — знаменитый террористический акт на Дубровке, известный как «Норд-Ост»

Любое «громкое» событие поднимает, как ил со дна зацветшего пруда, всякие смысловые осадки: непереваренные и неотрефлектированные чувства и ощущения, прогнившие смыслы. Вся эта муть некоторое время висит в поле зрения, постепенно оседая на грязное дно. Впрочем, оседает не все: что-то иногда бывает выброшено на берег (особенно если хорошо колыхнулось), а что-то удается выловить (экспертам или пророкам, в зависимости от стилистики эпохи). Важно не пропустить момент: минуты роковые случаются не часто и оплачиваются недешево.

В этом смысле «нордостовский» теракт оказался символически продуктивным. Возможно, эта фраза скверно звучит — но иначе не скажешь. В конце-то концов, наше драгоценное общество худо-бедно перенесло куда более страшные вещи — не поморщившись, не повернув головы кочан, и ни на йоту не изменив своим худшим обыкновениям. И не факт, что оно к ним не вернется, несколько поволновавшись. Тем не менее, сейчас, в данный момент, что-то такое новое мелькает и мерещится — и надо еще успеть угадать, что именно.

Современный терроризм является практикой публичного применения насилия в политических целях. Он предполагает концентрацию общественного внимания на жертвах — пострадавших от теракта, заложниках и т. п. Интересно, однако, отметить, кто именно становится жертвой терактов. «Классические» террористы — например, народовольцы в России или «ультралевые» в Западной Европе — выбирали в качестве таковых именно тех, кого террористы считали врагом: генералов, политиков, банкиров, а также писателей и журналистов [12]. Вершиной террористического акта считалось убийство главы государства — императора, президента, диктатора.

Современный терроризм, напротив, предпочитает в качестве жертв людей, максимально далеких от власти. Идеальная жертва современного теракта — это простой человек, обыватель, «невинная жертва», вызывающая жалость именно своей полной непричастностью к насилию, политике и публичности.

Это связано с тем, что террористы пытаются своими действиями повлиять не на власть, а на общественное мнение. Убийство или захват первых лиц государства не вызывает в современном обществе чувства сопереживания. Это всего лишь «разборки» высокого начальства со своими противниками. При этом, по мнению среднего обывателя, «они там все друг друга стоят». Смерть политика, военного, просто публичного лица не «трогает» — а иногда даже вызывает что-то вроде злорадства.

Все меняется, когда умирают или страдают такие же, как сам обыватель, непричастные люди: они, столь далекие от «всех этих чертовых дел», оказываются в них втянуты. Безобидного клерка в очочках, зареванную домохозяйку, маленького ребенка с плюшевой собачкой на руках — их, перепуганных, измученных, дрожащих, жалко до слез.

При этом гнев и ненависть обывателя вызывают не только и не столько террористы. Виноваты обе стороны — и террористы, и «начальство». Причем все претензии выдвигаются именно к «начальству»: мы, обычные люди, страдаем из-за вашей дурацкой политики — так сделайте что-нибудь, чтобы мы не страдали. Сделайте что угодно. Лучше всего — выполните все требования этих парней, с которыми вы поссорились и которые из-за вас напали на нас. Вне зависимости от того, кто прав и кто виноват в конфликте, непричастные к нему страдать не должны. Более того, сам факт втягивания в конфликт непричастных дискредитирует и сам конфликт как таковой: если страдает третья сторона, то, значит, «все неправы». При умелом окучивании и поливании в умах вырастают мысли типа «насилие творят обе стороны», «террористы делают ужасные вещи, но власти тоже делают ужасные вещи» и так далее.

Понятно, что такое понимание вопроса выгодно прежде всего террористам — оно одновременно демонизирует шантажируемые «власти» (через формулы типа «правительство ничем не лучше террористов») и легитимизирует практику самих террористов (через логично вытекающее из предыдущего «террористы ничем не хуже правительства»). Но на статусе невиновных и непричастных настаивают и жертвы теракта: это позволяет им надеяться на ту толику сочувствия, которая полагается сейчас только на долю тех, кто «ничего такого не делал».

На этом же допущении и работает современная террористическая логика. Террористы предъявляют своим врагам (допустим, «властям») неких схваченных ими непричастных (к действиям их врагов) людей, дальше непричастные переименовываются в невиновных («ни в чем не повинных»), тем самым de facto враги террористов («власти») становятся виноватыми (в том числе — виновниками совершающегося теракта). Свою вину они обязаны искупить, выручив невиновных — но по их милости попавших в переплет — людей. Выполнив требования террористов, если уж не остается иного выхода. И даже если выход остается, но он «слишком опасен». Никакая «чертова грязная политика» не стоит жизней людей.

Следовало бы, однако, уточнить — что означает статус «непричастности», присвоенный (по молчаливому согласию всех заинтересованных сторон) так называемому «простому обывателю». То, что «непричастность» и «невиновность» — разные вещи, в этом случае не вспоминается. Не вспоминается и то, что само понятие «непричастного гражданина» есть оксюморон: гражданин, не участвующий в гражданских делах, либо не гражданин (а в лучшем случае подданный, причем неизвестно, чей подданный), либо все же к чему-нибудь да причастен (хотя бы как получатель общественных благ).

Попробуем для начала прояснить общественный статус «непричастных». Идеальный «непричастный» (он же образцово-показательная жертва) — это человек, не носящий погон, не отдающий приказов и не являющийся публичной фигурой (из тех, кого «читают» или «смотрят по ящику»). Древние называли таких idiotae, «идиотами»: в первоначальном смысле это слово означает, собственно, «сугубо частное лицо», в противоположность «человеку политическому» [13]. Греческое слово, усвоенное римлянами, с самого начала имело оттенок «органического дефекта», сопряженного с «пороком»: с неспособностью к общественной жизни. Слово это понималось ими именно как неспособность, то есть слабость (в двойном значении — наподобие невежества, объясняемого как природной глупостью, так и неусердием в учебе). В позднейшем словоупотреблении idiotae — это «профаны», «непосвященные», и только потом, в дважды переносном смысле, — «клинические сумасшедшие».

Вернемся, однако, к классике, когда «идиотами» называли именно не участвовавших общественной жизни. «Идиотам» (они же «подлый люд», «негодные людишки») противопоставлялись «благородные мужи» — то есть воины, ораторы, правители. В древних демократиях «благородными» считались вообще все свободные — а тем, кто недостаточно убедительно демонстрировал свое «благородство», приходилось искать объяснения своему «идиотизму». Отчасти извиняющими (но все-таки не до конца) обстоятельствами считалась разного рода немощи — бедность, старость, физические дефекты, а также некоторые особого рода «служения» (например, жреческое) или специфические убеждения (в тех обществах, где наличие убеждений ценилось) [14].

В деспотиях же идиотизм, хотя и не уважался, но был желателен — по крайней мере с точки зрения правителей и их клик: «идиотизм» как позиция воспринимался ими как проявление лояльности. Идиоты не вмешиваются в сферу интересов деспота — и тем уже хороши. Деспот не верит в бескорыстное усердие подданных. Собственно, «деспотия и тирания» могут быть отделены как от демократии, так и от справедливой и популярной монархии именно по этому признаку: отождествлению идиотизма с лояльностью.

Основной парадокс современных обществ (в том числе — и современного российского общества [15]) состоит в том, что, ни в коей мере не будучи деспотиями [16], они, тем не менее, поощряют и поддерживают идиотизм, более того — делают идиота (в качестве «частного» — как «ни-к-чему-не-причастного» лица) образцом социально-приемлемого поведения. Поэтому, кстати сказать, имело бы смысл именовать подобные общества не «демократиями», а идиотиями.

Мне могут возразить, что для современных обществ как раз характерна «социальная озабоченность» и «социальная активность» граждан, которые только и делают, что вмешиваются в общественную жизнь с какими-нибудь «инициативами доброй воли» — скажем, участвуют в движении против абортов, борются с дискриминацией цветных, занимаются благотворительностью — да и, в конце концов, просто ходят на выборы. Я, со своей стороны, просто обращу внимание читателя на то «оскорбительно ясное» (как сказал бы Ницше) обстоятельство, что все эти занятия являются — по своему экзистенциальному статусу — не чем иным, как развлечениями, пусть даже и дорогостоящими. То, что сами развлекающиеся относятся к своим развлечениям серьезно, говорит лишь о том, что они вообще очень серьезно относятся к своим развлечениям, что свойственно идиотам. Тем не менее правило «потехе час» всегда неуклонно соблюдается: чтобы убедиться в том, что это именно развлечения (пусть даже очень захватывающие), а не что-то иное, достаточно сравнить отношение граждан развитых идиотии к своим «общественным нагрузкам» — и к по-настоящему серьезным вещам: деньгам и карьере. Можно сказать, что пресловутое «гражданское общество» является всего лишь своеобразным (и далеко не самым важным) сектором шоу-бизнеса — или, если угодно, просцениумом «общества спектакля».

Впрочем, у «гражданского общества» есть еще одно применение — разрушительное: как показал пример Польши 80-х, Сербии 90-х, а сейчас — Украины, структуры такого типа чрезвычайно удобно использовать для подрыва так называемых «тоталитарных режимов». Интересно отметить при этом, что непосредственной целью большинства участников такого рода движений является либо чистое желание развлечься (пусть даже и чем-то рискуя), либо ненависть к властям как к главной помехе для развлечений. О том свидетельствует и все более отчетливо проявляющаяся «карнавальная» природа соответствующих политических акций [17].

Противоположностью идиотии в современном мире является идеократия — то есть политический строй, по сути своей деспотический, но при помощи тех или иных средств имитирующий участие всего населения страны в неких гражданских делах, а также наличие в массах соответствующих добродетелей. Классической идеократией был СССР, где массы, надежно отделенные от власти, постоянно побуждались (лаской и таской) к имитации «всенародного сплочения», «добровольного участия», и так далее. Это вызывало соответствующую реакцию. Не случайно самой ненавистной чертой советской жизни оказались именно «субботники и партсобрания» (даже «очереди и дефицит» раздражали не так сильно). Впрочем, в некоторых типах идеократий (например, в современном арабском мире) симулятивная мобилизация масс может быть куда более внушительной. Ныне покойный талибский режим или нынешний иракский блестяще симулировали «всеобщее воодушевление».

Как показала практика, идеократии — будучи тоже «обществами спектакля», точнее говоря, «массовки» — неустойчивы, так как их репертуар ограничен. Прекратив «казаться», они порождают классические деспотии (к чему уже почти пришел Китай) либо воинствующие идиотии, где идиотия сама становится «мобилизующей» (точнее, анти мобилизующей) идеологией. Это случилось, в частности, с постсоветской Россией, где идиотизм принял формы прямо-таки буйные: обычная идиотическая отчужденность от власти, насилия и публичности обрела вид настоящей ненависти ко всему вышеперечисленному. Российский идиот свято убежден, что начальство состоит из мерзавцев, армия и силы порядка нужны только для притеснения «нормальных людей», а по телевизору «все врут». Это, разумеется, не мешает ему тотально зависеть от властей, подчиняться силе и смотреть телевизор.

Конечно, «идиотизм» как личная позиция иной раз бывает оправдан. Например, в некоторых случаях он может быть проявлением ответственного самоограничения: неумный и некомпетентный человек, добровольно воздерживающийся от участия в делах, которые для него не по уму, ведет себя правильно — и даже, можно сказать, единственно возможным для него способом споспешествует гражданской жизни — а именно тем, что он ей не мешает [18]. Есть еще всякие социально-экономические причины для идиотического поведения, разбирать которые было бы долго. Следует, однако, помнить, что, помимо политики и экономики, есть еще и психология. Древние, например, считали, что «идиотизм» есть, прежде всего, проявление определенных качеств души идиота, которые они определяли как низость.

Противопоставление «высокого, благородного» и «низкого, подлого» является одной из основ традиционного понимания общественной жизни. При этом все попытки элиминировать эти понятия, сведя их, скажем, к «аристократической надменности» благородных и «приниженности» подлых, работают только в тех случаях, когда сами эти понятия уже теряют свое значение — например, когда само понятие «благородства» приватизируется правящим классом — или, наоборот, становится трофеем побеждающих низов. Поскольку же таких переходов из рук в руки было слишком много, мы в дальнейшем постараемся не пользоваться словами, на которых остались слишком жирные следы чужих пальцев. Будем лучше говорить о «достойном человеке» и «низком человеке» [19].

Прежде всего: «достоинство» и «низость» не сводятся к несколько обрыдшим «добру» и «злу». «Достойный» человек не обязательно «добрый». Чаще он совсем не «добр». Соответственно, «низкий» — не обязательно «злой». Более того, он и не бывает по-настоящему «злым», хотя зла может принести много. Принести — но не совершить: это разные вещи.

Если говорить совсем коротко, «большие» люди отличаются от «маленьких» своим отношением к друзьям и врагам, а точнее — к «своим» и «чужим».

Будем называть «своими» (или «нашими») всех тех, кто относится к нам хорошо, причем это отношение достаточно устойчиво. «Свой», как поется в детской песенке, «в беде не бросит, лишнего не спросит», поможет, утешит, простит, и так далее. Напротив, «чужой» относится к нам в лучшем случае равнодушно, а в худшем — враждебно. То есть от «чужих» можно ожидать «самого скверного».

Так вот. Существуют две стратегии поведения по отношению к «своим» и «чужим». Достойный человек прежде всего делает добро своим, а не чужим. Также он помогает друзьям и наказывает врагов. Низкий же поступает ровно наоборот: отвратительно относится к «своим», но заискивает перед «чужими», а перед врагами лебезит и унижается, и даже любит их.

При этом низких людей, как показывает практика, значительно больше, чем достойных.

На первый взгляд это может показаться странным: понятно ведь, что поведение низкого человека выглядит некрасиво, да и недальновидно. Тем не менее, оно вполне объяснимо. Дело в том, что низость предполагает крайне суженный временной горизонт. Для «мелкого человечка» важно только то, что происходит сейчас, — ну и, может быть, произойдет в самое ближайшее время. Все, что выходит за эти рамки, он не то чтобы не помнит или не предвидит — для него это просто незначимо. «Это будет завтра», а «завтра» — это что-то несуществующее. При подобном видении мира низость оказывается вполне рациональной стратегией. «Свои» на то и свои, что будут поддерживать и помогать «своему», и даже терпеть какие-то неудобства — по крайней мере, в известных пределах. Получается, что в каждый конкретный момент времени, локально, «свои» могут рассматриваться как дойная корова — или как шея, на которую можно сесть. «Свои» для низкого человека — всего лишь бесплатный источник ресурсов и услуг. Если же окружение низкого человека по какой-то причине отказывается играть эту роль, он возмущается и негодует, причем абсолютно искренне: с его точки зрения, «свои» не выполняют свои обязанности перед ним (при этом ни о каких своих обязанностях он, разумеется, и не думает).

«Чужие» же на то и чужие, что они не обязаны относиться к низкому человеку хорошо — и он это понимает. Соответственно, он старается быть с ними поосторожнее, чтобы они не cделали ему ничего плохого. Что касается явных врагов, то, опять же, наилучшая локальная стратегия по отношению к ним обычно состоит в уступках, унижениях, услужливости: в каждый конкретный момент бывает легче чем-нибудь откупиться, чем идти на риск открытого конфликта, в котором нужно не только тратить ресурсы и усилия, но и рисковать. То, что потом придется платить вдвое, чтобы удовлетворить возросшие аппетиты врага, низкий человек не принимает во внимание: ведь это будет «завтра», «потом» — а значит, сейчас это не важно. «Потом» все как-нибудь «образуется само собой».

Может показаться, что при таком подходе к жизни у низких людей не может быть никаких «своих». Отчасти это так: среда «подлых людишек» всегда сильно атомизирована. Однако, как правило, какие-никакие «свои» есть даже у самого низкого человека. Правда, они обычно сами являются низкими людьми, и поэтому терпят подобное обращение с собой. К тому же обиды низкими людьми быстро забываются. Низкий человек кое-как перебивается, постоянно вытирая ноги о других, по-мелкому обкрадывая, вымогая и пользуясь чужой минутной слабостью — чтобы потом самому быть использованным в качестве половой тряпки. Этот своеобразный взаимообмен, однако, не скрепляет общество низких, а лишь разобщает его. В результате, в случае столкновения с серьезным врагом, мелкие человечишки оказываются не способны ни на какое организованное сопротивление. Напротив, все думают только об одном — как бы подольстится к врагу, скормив ему с потрохами кого угодно, только бы не себя.

Особенно интересным свойством низкого человека является его любовь к врагам. Низкий человек не просто откупается от тех, кто ему вредит, но еще и восхищается этими «сильными людьми», и — при малейшей возможности — пытается стать для них «своим», хотя бы на время. Более того: враги вызывают у него не только страх, но и уважение — известная поговорка «боится, значит — уважает» здесь полностью применима. Уважение обычно переходит в восхищение, особенно же если враг вдруг по какой-то причине проявляет милосердие к низкому человеку — то есть бьет не сильно. Пожалуй, это единственная ситуация, в которой низкий человек способен на что-то вроде благодарности.

Низкий человек очень ценит свою жизнь, более того — считает ее высшей ценностью. Разумеется, воспринимает он ее — как и все остальное — локально, как жизнь «здесь и сейчас». Низкий человек не только «продаст за копейку», но и предаст (все и вся) при первом же приступе страха — а напугать его очень легко [20]. Однако же он не способен и не желает совершать никаких усилий для того, чтобы продлить свою жизнь или сделать ее более полноценной в будущем. Он даже не может поддерживать свое физическое состояние на должном уровне: минутное удовольствие от лишней кружки пива или от случайного секса с незнакомым партнером обычно полностью подавляет мысли о возможных последствиях [21]. Можно сказать, что низкие люди живут так, как будто их действия не имеют никакого значения (или очень быстро его теряют — «мало ли что я вчера говорил»), зато жить они будут вечно («завтра будет то же, что и вчера», а смерть всегда находится где-то за гранью восприятия).

Нетрудно догадаться, что низкому человеку ни в коей мере не свойственны никакие «гражданские добродетели». Как правило, низкий человек потребительски относится к государству, в котором живет, — поскольку оно свое. Он никогда не будет ничего делать для него, если его к этому не принуждать силой. Он аполитичен — что, впрочем, не мешает ему интересоваться политикой. Но воспринимает он ее только как забавную возню, тему для досужей болтовни. Разумеется, низкий человек всегда пацифист, а то и пораженец: война — это дело начальства, которое (по его глубочайшему убеждению) затевает «всякие разборки» исключительно для того, чтобы сделать плохо лично ему, «простому человеку». Если же ему все-таки приходится брать в руки оружие, то из него получается плохой солдат, но отличный палач и каратель.

Тем не менее, низкие люди по-своему удобны в качестве «населения». Трусливые и неблагодарные, они зато терпеливы, легко переносят плохое обращение, а главное — не путаются под ногами у «специалистов по управлению» и беспредельно манипулируемы. Их не нужно даже обманывать: по-настоящему серьезными вопросами они в принципе не интересуются, а мнения по текущему положению вещей можно вкладывать им в голову, даже не заботясь о выстраивании какой бы то ни было непротиворечивой картины. Идиот не помнит, что ему говорили вчера, а завтра забудет то, что ему скажут сегодня. При этом скрывать ничего не надо. Оруэлл напрасно заставлял сотрудников «Министерства Правды» заниматься сложными подчистками истории, а своего героя — прятать обрывок газеты с крамольной фотографией. Обычный идиот, посмотрев на самый разоблачающий документ, сказал бы «ну и че?» — после чего повернулся к «телескрину», в надежде увидеть куда более захватывающую тайну — обнаженную молочную железу.

Достойные люди, в свою очередь, способны на реальную солидарность, охотно делают добро «своим» и всегда стараются отплатить добром за добро, а злом за зло. Второе даже важнее, так как предполагает еще и готовность к риску и потерям. Способность и желание мстить врагам — необходимый (хотя и недостаточный) признак достоинства [22].

Связано это с тем, что временной горизонт достойного человека шире: он думает об отдаленных последствиях своих действий (в том числе и о тех, которые наступят уже после его смерти). Как правило, «люди длинной воли» способны строить далеко идущие планы и достигать отдаленных целей. Далеко не всегда эти цели бывают хорошими — как с точки зрения «низких людей», так и с любой другой. Тем не менее, одно моральное правило достойный человек обычно соблюдает: он должен быть полезен для своих и опасен для врагов. Разумеется, подобные люди могут предать «свое» и плениться «чужим». Однако даже сознательное предательство — это осознанный и продуманный поступок, далеко отстоящий от той «ежеминутной измены», которая является для низких людей нормальным образом жизни. Достойные люди живут так, как если бы им предстояло умереть завтра, а их делам — пережить века.

Современные идиотии, населенные низкими людишками, могли бы поставить в тупик политика древности. Он уверенно сказал бы, что такого рода общество может управляться только насилием. Демократическая идиотия должна капитулировать перед первой же бандой головорезов-отморозков.

Примерно теми же соображениями вдохновлялись все те, кто — в разное время — надеялся на скорый закат западной демократии. К началу XX века всем сколько-нибудь здравомыслящим людям представлялось, что демократия себя изжила. Вопрос был только в том, что именно придет ей на смену — какой-нибудь вариант социализма (как то думало большинство «прогрессивно мыслящих интеллектуалов») или же откат в архаику (как надеялись их противники). Тем не менее, к началу XXI века «либеральная демократия» (реальная, или хотя бы признаваемая как ценность на государственном уровне) победила в мировом масштабе.

Отчасти это было связано с подавляющим техническим превосходством западных стран. Фактически, серьезная угроза Западу извне, со стороны каких-нибудь «диких кочевых племен», была ликвидирована еще в XIX веке, а для купирования внутренних угроз хватало полицейской рутины. Удачный итог двух мировых войн, когда две величайшие недемократические державы дважды перегрызли друг другу глотки, закрепил успех. Тем не менее нельзя не заметить, что события типа тех, которые произошли в Париже в 1968 году, — по традиционным меркам, малозначительные беспорядки, ликвидируемые несколькими выстрелами в толпу, — оказались серьезным испытанием для общества. Причем проблему составляли не сами бунтовщики (их было мало, и ничего опасного они не могли сделать при всем желании), а массовое восхищение, которое охватило идиотизирующие массы. Вместо того чтобы «по-охотнорядски» встать на защиту родных буржуазных ценностей, европейские буржуа аплодировали тому, что казалось им красивым спектаклем, причем все симпатии были на стороне «восставших студентов».

В этом смысле, если на Западе что и изменилось после 11 сентября, так это одно: уровень отторжения идиотических масс от власти. Грубо говоря, в Америке (и, в некоторой степени, на Западе в целом) массы вновь полюбили свое правительство. Эта любовь, однако, имеет истерический и компенсаторный характер: уровень отчуждения масс от власти не изменился. То, что мы видим, — скорее иллюзия «национального единения», чем оно само.

Общество спектакля изобразило свое «преодоление» — что, однако же, является продолжением того же спектакля: show must goon.

Впрочем, эта иллюзия была, по всей видимости, полезна — поскольку позволила в короткий срок ликвидировать ряд важных демократических институтов и создать ряд других, более напоминающих идеократические.

Скорее всего, западным ответом на террористическую угрозу будет «ужесточение режима», его трансформация в скрытый, но вполне работоспособный деспотизм — возможно, «технологичный», использующий все то же техническое превосходство, на этот раз с целью разработки новых способов контроля и управления всем и вся. Более того, возможно, что это самый эффективный ответ из всех возможных. Проблема состоит в том, можем ли нечто подобное позволить себе мы.

Как уже было сказано, Россия девяностых представляла собой химически чистый тип идиотии, где отторжение масс населения от всего того, что когда-то называлось res publica, достигло чудовищных, монструозных масштабов. Через какое-то время выяснилось, что с подобным обществом можно делать все, что угодно, имея сотню заряженных автоматов, три ящика взрывчатки и готовность убивать, не глядя: Буденновск продемонстрировал это со всей очевидностью.

Сейчас многие, комментируя те события, любят вспоминать поведение Черномырдина и ему подобных. Но не следует недооценивать того обстоятельства, что в то время и в той ситуации никакое иное поведение было невозможно: настроение подавляющего большинства населения были таковы, что другого решения проблемы просто не существовало. «Ельцинская» власть не вызывала ничего, кроме отвращения — а потому сознание того, что из-за каких-то там ихних раскладов погибнут «настоящие живые люди», было невыносимым. Чеченцев же отчаянно боялись — а следовательно, уважали. Всеобщее мнение было таково, что с этими серьезными людьми лучше не связываться, а сразу отдавать им все, чего они хотят, в том числе «независимость» («на кой черт нам сдалась ихняя земля?») и «контрибуцию» («пусть-ка богатеи заплатят) [23]. Что касается какой-то там «национальной гордости», то в ту пору никто даже и не вспоминал, что это такое.

Судя по всему, организаторы теракта в «Норд-Осте» исходили из того, что в России ничего не изменилось: имея автомат, гранаты и делая страшное лицо, можно управлять этой страной.

Следует отдавать себе отчет в том, что неуспех теракта не решил проблему, а только обозначил ее. Наш выбор небогат. Мы можем пойти по пути Запада, то есть начать строить систему коллективной безопасности, сравнимую с той, которую воздвигает у себя Америка. Однако не надо забывать, что Россия сейчас — малоуправляемая и очень плохо контролируемая страна. Повышение же управляемости и особенно возможностей контроля над территорией страны «в осмысленных пределах» требует ресурсов, на несколько порядков превосходящих все, имеющиеся в распоряжении. «Нечего и начинать»: государство тотальной безопасности нам не грозит, по крайней мере, в течение жизни нынешнего поколения. Нет надежды даже на то, что «Запад нам поможет»: похоже, массовая безопасность будет становиться эксклюзивной ценностью, которой с другими не делятся. Другим вариантом — рискованным и страшным, но технически более реальным — могло бы быть преодоление идиотизма. Разумеется, массы всегда состояли из низких людей. Однако весь вопрос в том, насколько им эту низость разрешено проявлять и культивировать.

Речь не идет о возвращении ко временам идеократии, когда обывателей заставляют изображать энтузиазм, порыв, горение и самоотвержение, — даже там, где они неуместны. Речь идет о формировании общества, более близкого к классическим демократиям, где за идиотами не признается никаких преимущественных прав. Никем не признается — в том числе и самими идиотами, которые знают, что «в случае чего» с ними будут считаться в последнюю очередь.

Самой разумной реакцией правительства на террористическую угрозу было бы следующее. Необходимо внятно и доказательно объяснить населению страны, что дальше будет только хуже. Это следует повторять почаще — пугая «возможными терактами», «несостоявшимися», «готовящимися». Особое внимание уделять объяснению того факта, что предохраниться от терроризма нельзя. Что никакие Ван-Дамм и Брюс Уиллис не спасут и не помогут. Что спасение заложников — это чудо, которое никому гарантировано быть не может. Что никакие требования террористов выполняться не будут. И так далее.

Через некоторое время массовая психология скорректируется. И возможность погибнуть в результате взрыва небоскреба или под руинами кинотеатра будет рассматриваться как очередная неприятная реалия жизни — примерно как автокатастрофа. Это не значит, что небоскребы и кинотеатры опустеют. Люди все равно будут продолжать «жить как раньше» — просто список нормальных причин смерти пополнится еще одним «допустимым вариантом».

Разумеется, подобная реакция остается «идиотической» по сути. Однако в этом пункте может начаться и преодоление идиотизма — по крайней мере, в головах некоторых людей. Останавливаться на этом было бы неуместно — однако вспомним, что личное достоинство начинается с презрения к смерти.

Замечу только, что без этого ни о каком «духовном возрождении России» говорить невозможно. Во всяком случае, «духовность», «соборность», и прочие изрядно надоевшие словесные побрякушки к этой теме отношения не имеют.

Где-то, дай бог памяти, году так в восемьдесят восьмом — когда «ускорение» было уже того, а «перестройка» и сестра ее «гласность» еще того-этого — я сидел на кухне у одного старого товарища, попивал дрянное вино и трепался о политике.

В ту пору «русские разговоры» были особенно жаркими, потому как их подогревал «Огонек», исполнявший в те свинцовые годы обязанности «Искры». Товарищ мой был преданнейшим читателем этого издания и горячим поклонником проводившихся в нем идей, сводившихся к тому, что совок — дерьмо, коммунисты — суки, а Солженицын — великий писатель. Я же позволял себе во всем этом сомневаться, что не способствовало взаимопониманию.

И в конце концов товарищу удалось-таки меня уесть.

— Знаешь, почему мы правы? — торжественно возгласил он, исчерпав прочие аргументы.

— Почему же? — ехидно спросил я, не чуя подвоха.

— А вот почему. Представь себе, выйдут на демонстрацию коммуняки — и мы. И вот коммуняки несут свои эти, как их, плакаты со знаменами. Про «больше социализма», про «защитим завоевания», и прочую ихнюю нюйню. А знаешь, с чем мы можем выйти?

Я предложил несколько версий.

— Ну да, — согласился он, — можно и с этим… Но вообще-то будет достаточно одного транспаранта. С одной-единственной надписью: «Дважды два — четыре». И все! И все поймут, кто мы такие и чего хотим. Потому что на нашей стороне арифметика, здравый смысл и законы природы. А на ихней — чучело в Мавзолее, вот! — и он посмотрел на меня, как солдат на вошь.

В том же году вышел сборник «Иного не дано».

Любая война начинается с риторики (не обязательно воинственной), продолжается риторическими же средствами и кончается тоже риторикой. Только мир может обойтись без разговоров: отнюдь не случайно в Аристофановой комедии богиня мира молчит. С другой стороны, известная поговорка о пушках и музах имеет второй смысл: музы молчат, когда разговаривают пушки, но пушки-то именно что разговаривают, и довольно громко. Впрочем, музы могут воевать не хуже, а то и лучше крупповских изделий, воспетых Эрном. Причем не надо думать, что «информационная война» — это какое-то новшество: напротив, это первичная, исходная форма войны. Обмен «мессиджами» (начиная от перебранки и кончая «нашептыванием на ухо») обычно предшествует разборкам на кулачках, а то и заменяет эти самые кулачки.

С тех же самых допотопных времен были известны и все основные точки, поворотные пункты любой кампании. Одним из важнейших является захват и удержание стратегической высоты, точнее — территории, именуемой здравым смыслом.

Присвоение себе права говорить от имени «здравого смысла» означает коренной перелом в ходе боевых действий. Если лозунги и утверждения одной из сторон начали ассоциироваться в глазах масс с «очевидностью», а вторая сторона вынуждена «что-то доказывать» — это почти победа. Потому что тот, на кого возложены неудобоносимые бремена «доказательства», рано или поздно под ними сгибается.

Ибо доказательство — тонкая, а значит и хрупкая вещь. А на стороне противника — бронетанковой мощи «дважды два четыре».

Интересно, однако, выяснить, что представляет из себя «здравый смысл» (он же «common sense») как мировоззрение.

Прежде всего, нетрудно заметить, что «здравый смысл» заявляет о себе как о естественном, дорефлексивном взгляде на мир. Здравым смыслом обладают «от природы» — все остальное является, с точки зрения здравого смысла, либо «надстройками», либо заморочками. Но в принципе, здравым смыслом обладают все. А если точнее, «все» и есть те, кто им обладает. То есть: «масса», «пипл», «простые люди» определяются именно через него — в качестве носителей «здравого смысла» [24].

В общем-то, если мы хотим быть последовательными, то мы должны на этом шаге признать common sense субъектом, «душой», а «массу», «пипл» и все такое прочее — его телами, формами его проявления. Но это увело бы нас слишком далеко в сторону, поэтому просто учтем на будущее, что мы считаем эти вещи неразделимыми, определяющимися друг через друга.

Важно еще подчеркнуть отличие «массы» от «коллектива», «семьи», «нации» и вообще от любых форм сознательного и целесообразного объединения людей в единое целое. Масса — это субъект, но субъект пассивности — что совершенно не равно «пассивному субъекту». Масса существует там, где люди не проявляют себя в качестве людей — и пока они себя в этом качестве не проявляют.

Поэтому масса и «массовость» с ее «здравым смыслом» противостоит не только «личным целям отдельных людей» (это бы еще ладно), но любым целям вообще — в том числе коллективным, клановым, национальным, и каким угодно еще.

Здравый смысл охотно и с готовностью признает себя грубоватым и подслеповатым — «куда уж нам до ваших тонкостей». На этом основании он отказывается понимать какие бы то ни было доказательства: он оценивает утверждения иным способом — «чутьем» [25]. На первый взгляд кажется, что «чутье» функционирует в режиме «свободной воли», или полного хаоса: «сердцу девы нет закона». Во всяком случае, здравый смысл слишком часто противоречит осознанному пониманию своих интересов: массы легко верят в то, что им попросту невыгодно, а то и гибельно. Взывание к голому интересу — «не делайте этого, вам же хуже будет!» — зачастую не работает (или, хуже того, работает прямо противоположным образом), когда мы имеем дело с common sense. По крайней мере так уже случалось в некоторых исторических ситуациях. «Прше, да шьше» (хуже, да по-другому) — это ведь тоже формула «здравого смысла», полностью применимая к той же «перестройке»: перемен, мы хотим перемен! — при этом «прше» заранее входит в ожидаемое «шьше».

Но и в тех случаях, когда массы вроде бы ведутся на пропаганду выгод и преференций, при более подробном рассмотрении дела выясняется, как правило, что само по себе исчисление бонусов «здравый смысл» не задевает. Носители common sense не являются субъектами рационального расчета.

Если мы все же углубимся в мир «здравого смысла», мы обнаружим прежде всего фатализм — иногда угрюмый, иногда связанный с какими-то надеждами, но именно что фатализм. «Здравый смысл» воспринимает события исключительно в категориях «необходимости/неизбежности». Мир common sense — это мир, который движется сам собой, к нему приходится только приспосабливаться [26]. «Делать нечего», «а как иначе», «сам понимаешь» — это все типичные формулы «здравого смысла». В этом плане «иного не дано» было великолепным попаданием в десятку.

В этом смысле любая работа со «здравым смыслом» должна начинаться с распространения в массах ощущения неизбежности того или иного хода событий. Демократы первой волны владели этим искусством великолепно: чего стоила, например, полуторагодичная кампания по убеждению жителей СССР в том, что их страны, «в сущности-то говоря, уже не существует». При этом всеобщее нежелание распада и развала натыкалось, как на клин, на эту индуцированную уверенность в том, что «сделать уже ничего нельзя». При этом практические выводы делались именно исходя из понимания неизбежности. Множество людей, которые очень не хотели уничтожения своей страны, при этом активно готовились к нему: перевозили ценности, избавлялись от недвижимости, или, наоборот, заводили нужные контакты на местах — «жить-то надо». «Практический смысл» был не на стороне желаний масс — и массы подчинились не «принципу удовольствия», а тому, что они сочли неизбежностью. «Что ж теперь поделать?».

Сказанное несколько проясняет и нынешнее «безмолвие народа». Чего бы ни хотели миллионы — а они, конечно, хотели бы накормиться, обустроиться и обезопаситься от всяческих «реформ» — но они ощущают, что все эти желания находятся за пределом возможного. «Ничего не поделаешь, умираем и умрем», — это настроение невозможно перешибить никакими разговорами о том, что умирать не следует, что нужно бороться и та к далее.

Теперь — откуда берется само это ощущение неизбежности. Common sense устроен так, что он оценивает не столько силу и мощь «желающих перемен», сколько слабость противостоящих им сил. «Здравый смысл» мало интересуется вопросами «мощи» как таковой: пресловутое «в чем сила, брат?» — это не тот вопрос, которым задаются носители common sense. Их интересует куда более важное — кто здесь слабейший.

Это свойство common sense тесно связано с фатализмом: сила — преходяща, она может ошибиться, обломаться, встретиться с превосходящей ее силой, и еще неизвестно, «кто кого сборет».

Слабость — фундаментальная характеристика. Если что-то «еле держится на ногах», то уже все равно, насколько сильна и бодуча та сила, которая намерена это что-то свалить. Оно все равно упадет, оно обречено упасть — неважно уже, от чего.

В этом смысле common sense очень далек от понятия вины. В общем-то, неважно, кто именно и почему толкнул падающего, раз он уже не держался на ногах [27].

Слабость же «масса» определяет очень простым способом — поскольку образцом слабости для себя является она сама (опять же, тут пора предложить дефиницию: масса — это совокупность людей, от которых ничего не зависит), то слабость другого она измеряет прежде всего по его близости с собой. «Он такой же, как мы» обозначает на языке здравого смысла — «он тоже ничего не может» [28].

Common sense не уважает и не ценит то, что он понимает и ощущает «близким себе». В этом смысле советская власть выдохлась — и потеряла остатки народного уважения — именно тогда, когда стала «разъясненной», «вполне понятной».

Произошло это задолго до перестройки — однако, именно перестроечная «гласность» легализовала это уже имеющееся понимание.

Таким образом, common sense есть воззрение на мир как на свершившийся факт.

В каком-то смысле это «идеология конца света»: для «здравого смысла» мир уже закончился, причем без его участия. Остается только адаптироваться к сложившемуся порядку вещей, постаравшись максимально обезопасить себя от болезненных переживаний. Сказанному не противоречит то, что common sense поощряет определенные невеселые мысли: зато они заглушают более сильные страдания.

Эта тема «заглушки», «заговаривания» имеет и иное развитие — здравый смысл обожает фигуры недоговоренности. «Ну вы сами все прекрасно понимаете», — говорит носитель common sense в тех случаях, когда дело касается вещей, которые желательно оставить неопределенными. От собеседника (естественно, находящегося в том же поле «здравоосмысленности») ожидается согласие, выраженное столь же неопределенно: «Ну какая у нас жизнь? Сам понимаешь…» — «Ну да… Гады, до чего довели».

Важно отметить, что в любых жалобах, исходящих от лица «здравого смысла», нет и не может быть никакого возмущения и «желания что-то изменить». Возмущение, протест — реакция личная и опасная, разрушающая унылое согласие здравоосмысленных. Напротив, нытье — это нечто укрепляющее «существующее положение дел». Можно даже сказать, что «окружающая реальность» легитимизирует себя через массовое нытье. Общее страдание, выражаемое в такой форме, только укрепляет и «унылый мир вокруг», и само это страдание.

Скажем больше. Здравосмысленная оценка мира как юдоли скорбей предполагает, что эти скорби, в общем-то, выносимы — не без помощи того же здравого смысла. Да, «типа все ужасно»: но если мы живем в этом ужасе (и намерены жить дальше), значит, сам этот ужас не так уж страшен, как мы о нем говорим.

Вот о чем молчит common sense, вот какое утешение он предлагает массе. Вот та услада, что таится в здравосмысленном жевании общих мест — «все плохо, мы гибнем, сделать ничего нельзя»: ведь тот, кто все это пережевывает, в кругу таких же, как он, «простых людей», сам-то надеется выжить, и даже не очень сомневается в этом.

В глубине души «здравомыслящего» есть место самодовольству и даже беспечности.

Ибо человек, по-настоящему напуганный и отчаявшийся, совершенно не способен смаковать свои страх и отчаяние. И если он будет о них говорить, то совсем по-другому.

Опубликовано на АПН 8 декабря 2008 года. Повод для публикации «дело Ани Бешновой» и нападение на лидера ДПНИ Александра Белова

Есть темы, на которые говорить не хочется, но вроде бы надо. Обычно в таких случаях принято играть лицом брезгливую гримаску — «вот, еще мараться». Не буду играть гримаску. Мне и в самом деле противно, но все-таки.

Да, объяснюсь. Поводом послужили суммарные впечатления от жежешного жужуканья по поводу двух событий — изнасилования и убийства Ани Бешновой узбеком-гастарбайтером и избиения Александра Белова, лидера Движения Против Нелегальной Иммиграции, неизвестными лицами.

Замечу. В отличие от несчастной Ани, за свою коротенькую жизнь не причинившей никому никакого зла, Саша Белов — человек известный. Он вызывал ненависть у многих — по разным причинам. Сейчас его ненавистники радуются — кто скромненько, кто во весь голос. Представьте себе, это меня не особо удивляет и даже не особенно возмущает. Да, ненависть — чувство тяжелое, не особенно благородное (что бы там ни говорили), и даже не всегда осмысленное. Множество людей ненавидят кого-то, иногда по самым ничтожным поводам, а то и вообще без повода, «ну не нравятся они им». Более того, люди иногда ненавидят тех, кто делает им же добро — что особенно гадко. Но все-таки ненависть — это нормальное человеческое чувство. Это, если угодно, «в пределах естества».

Я сам радовался несчастьям и смерти врагов, и впредь, надеюсь, у меня будут к тому поводы. Поэтому меня злят, но не удивляют и не возмущают морально сколь угодно злобные и подлые высказывания в чей бы то ни было адрес. В чей бы то ни было — включая меня самого, моих ближних, мой народ, а также сколь угодно уважаемых людей, святых, благодетелей человечества, свежепреставленных покойников и кого угодно еще. Что ж, имеют право. С одним только условием — когда это говорят именно враги. Личные, идейные или какие-то другие. Желательно, конечно, чтобы причины вражды были хотя бы основательны, но даже тупая бессмысленная злоба имеет какое-то маленькое право на самовыражение. Как и адекватный ответ. «Сдохни, мразь. — Нет, мил человек, я-то сдохну, да вперед тебя пущу». Обмен любезностями состоялся — а уж там поглядим, кому слаще придется.

К сожалению, большая часть хейт-спичей, злобных высеров и плясок на костях совершаются по совершенно иным причинам.

Есть, например, такая порода человека, как говнюк . Говнюк, в общем-то, никому не враг. Никакой специальной ненависти к конкретным людям он не испытывает, «зачем такие ужасы». Он просто получает удовольствие от того, что кому-то делает — или хотя бы говорит — нечто неприятное. Говнюки обожают оскорблять чувства, неважно чьи. Они готовы плясать на любых костях, срать на любые святыни и вообще всячески изгаляться, лишь бы хоть кому-нибудь от этого рожу перекосоебило. Это наполняет душу говнюка необычайным блаженством — вампирического свойства. «Сказал гадость — сердцу радость».

Конечно, чистые говнюки — то есть готовые поносить кого угодно и что угодно, лишь бы поиметь свою пайку удовольствия — встречаются сравнительно редко. Говнюк обычно специализируется по какой-нибудь аудитории, которую умеет дразнить лучше, чем других. Как правило, жертвами становятся люди, у которых много труднозащищаемых идеалов.

Отличить говнюка от врага можно не по конкретным высказываниям (они бывают идентичны), а по интенции. Вражда направлена на уничтожение, а говнюк вовсе не хочет, чтобы обсираемые им люди и явления прекратили быть. Напротив, он в них нуждается — ведь они его кормят. Разумеется, он хотел бы их видеть «в самом жалком и ничтожном положении», чтобы срать им на головы, а не под ноги, и чтобы не получить когда-нибудь в обратку неиллюзорных пиздюлей. Идеальная картина мира говнюка — чтобы все его жертвы сидели в клетке в зоопарке, а он подходил бы в белом плаще и дразнил их палкой, «наслаждаясь бессильной злобою».

Разумеется, говнюк любит маскироваться. Часто — под личного и идейного противника, реже — под разочарованного сторонника. Говнюки также любят изображать из себя совесть нации, или, наоборот, санитаров леса. Впрочем, говнюк и в самом деле может думать, что им двигают благородные мотивы — они умеют себя обманывать.

Есть еще порода элитных говнюков, которые оформляют свои высеры под «усталый цинизм». В интернетах их можно опознать по сленгу — они обожают слова типа «хомячки», «планктон», «поциэнты» и т. п. Самые профессиональные, правда, обходятся без арготизмов, выражаются исключительно культурно, а из какашек творят икэбаны. Но по-любому это какашечники, вши подрейтузные.

Дополнительными к классу говнюков являются люди, гадящие профессионально — скажем, наемные пропагандисты, люди на зарплате и т. п. Они никаких чувств к объектам травли не испытывают — у них «работа такая». Гадят они обычно уныло, без божества и вдохновенья. Странным образом работа за прайс иногда расхолаживает даже настоящих говнюков, которым, вроде бы, такое только в радость. Секрет, видимо, в том, что вампирический бонус достается не им, а заказчику. Впрочем, знаю нескольких профессионалов в этой области, которые работают не только за деньги, но и по велению сердца, креативненько так. Это не вши, а какая-то иная подрейтузная форма жизни.

Есть еще всякие породы. Например, нервные люди, которые исходят говном, чтобы снять стресс (а у них всегда стресс). Просто пуленепробиваемые дураки, которые говорят невообразимые мерзости только потому, что их скорбную головенку осенила какая-нибудь крайне дурацкая идея. Просто сумасшедшие, представьте себе, у нас много сумасшедших, в клиническом смысле, тут потребна «малая психиатрия»…

Но все это — еще не самая помойная срань. Есть и хуже. Об этом «хуже» я, собственно, и хочу сказать пару ласковых слов.

Всякий раз, когда с кем-то кто-то делает что-то плохое (скажем, убивает), — вот тут обязательно из какой-нибудь прелой щели высовывается самый мерзкий из подрейтузных инсектов. Это что-то вроде тли — что-то полупрозрачное, с просвечивающими внутренностями. Живет оно в самом потненьком, самом воньком месте. И оттуда оно произносит свой коронный монолог:

— Ага! Вот и хорошо, сам виноват, ПОЛЕЗ куда не надо. Теперь ПОЛУЧИЛ, милок, и мало еще получил. Лучше б убили. Сам виноват. Хорошо еще, НАС не тронули. Они там, суки, шумят, чета выеживаются, а нам, простым вшам, за это вдруг что-нибудь будет. Они нас всех, простых нормальных людей, ПОДСТАВЛЯЮТ. Вот гады. Надо их всех того… дихлофосиком каким-нибудь. А то нам из-за них страдать. Нормальным людЯм.

Раньше такое существо называли «холуем». Но теперь для них есть специальное, политкорректное слово — «россиянин».

Тут меня, конечно, могут прервать и обвинить в волюнтаризме: ну как так можно, взял и измарал хорошее слово. Отнюдь. Россиянин — это официальное наименование того, что наша власть считает «своим народом». Этот народ обладает определенными, приятными для властей, свойствами. Эти свойства в россиянине выращивают и воспитывают. На это работает весь пропагандистский аппарат Эрефии. Так что словцо заслуженное, по самой справедливости.

Что такое россиянин? Это существо, которое сидит дома и боится. Боится оно власти, силы, в особенности начальства во всех формах и разновидностях — у него дрожат ножки при появлении мента с демократизатором, черных машин с мигалками, гопников в кепарях (они тоже для него начальство, потому что могут ударить), даже включенного телевизора, когда там показывают какую-нибудь ясновельможную гниду.

Разумеется, тварюшка не считает себя сцыкливой, ну разве что совсем чуточку. Она считает свой страх — мудростью, опытом, пониманием. Она жизнь знает, ага.

Впрочем, страх перед силой — понятен. Не бояться ничего — это не смело, а глупо. Важно не это — важно то, что эта насекомина со своим страхом делает.

А делает она с ним вот что — переваривает в животике и выкакивает наружу в виде истовой, собачье ненависти к врагам сильных.

К тем людям, которые силы не боятся — или боятся меньше прочих. Ко всяким недовольным, несогласным, не дай бог еще и с какими-нибудь убеждениями.

Насекомая убеждена: такие люди опасны. Конечно, не для крутых и сильных, а для нее, насекоминки. Потому что когда сила будет карать непокорных ей, грохочущий поток пиздюлей может как-нибудь задеть и ее, хотя бы краешком. Или, того хуже, заподозрить насекомое в каком-нибудь сочувствии к жертве. И таракашка бежит засвидетельствовать перед всем и каждым свою лояльность силе, говняя и понося ее жертв. Объясняя всем и каждому, что жертва сама виновата, нарывалась, провоцировала, и что «так ей и надо, засранке».

В отличие от обычных говнюков, россияне могут говорить и писать всерьез и со слезой. Они боятся.

Вот какой-то обычный говнюк пишет про ту же Аню: «лол, смешно, раздули из смерти обычной дырки трагедию». Но другие ту же тему обсасывали часами — без тени смущения рассуждали о нравственном облике жертвы, как она сама виновата в том, что своей поздней прогулкой «спровоцировала мужика», что насиловать и убивать девочек, если они бегают куда-то по ночам — можно и нужно, особенно если это делают кавказские или среднеазиатские мужчины, «которые привыкли к нравственности в женщине, ихние женщины там даже лица не показывают, а такие, как эта ваша Анечка, пиво пьют и с голым пузом ходят», как написал еще один россиянин. И закончил приблизительно так: «из-за этой Ани могут и мою дочку изнасиловать, примут ее за русскую шлюху и изнасилуют, и виноваты в этом будут такие, как эта Бешнова».

Этот последний ход мысли меня особенно поразил: как же надо было искукожиться, чтобы вывернуть дело к полной вине несчастной девочки перед россиянином лично.

То же самое началось и вокруг Белова. В глазах россиян он вообще виноват по самую макушку: ведь он что-то вякал о правах русских, а русским надо сидеть тихо, а то будет та-а-акое, что страшно даже и подумать. И избили его, конечно, не зря, ох не зря, и в этом он тоже виноват, они уж сыщут, в чем именно.

Если же спросить у россиянина совета, как жить, он непременно начнет объяснять, что надо «ходить опасно», никого не злить, не провоцировать, не выходить из дома по вечерам, днем тоже лучше не надо. Так все нормальные умные люди делают: живут тихонечко, как мышечки, на работу шмыг — с работы юрк, а время надо проводить перед телевизором. Никуда не соваться, с хозяевами жизни говорить робко и заискивающе, отымут чего — не сопротивляться, в крайнем случае можно попробовать убежать, и то лучше не надо, потому что попытка к бегству может обозлить. «Сразу все отдай», и еще радуйся, что жив остался. Все, кто поступает иначе — дураки, идиоты, кретины, и вообще провоцируют.

Впрочем, темой насилия россиянство не ограничивается. Точно такие же россияне сейчас взахлеб объясняют друг другу, какие идиоты и козлы те, кто сейчас говорит про экономический кризис: ведь они его таким образом раздувают и провоцируют. И какие козлы и идиоты те, кто в кризисное время плохо работает и не выслуживается перед начальством: ведь их же уволят, а там начальство разохотится и начнет увольнять всех подряд, и пострадают, конечно же, «нормальные люди». И какие пидарасы и кретины те, кто сейчас ищет хорошую работу, ведь кризис же, кризис, надо хвататься за любую… И так далее — у них виноваты все, решительно все, кроме правительства, властей и работодателей.

И так во всем. Для россиянина всегда и во всем виноват не тот, кто делает зло, а пострадавший от зла, не преступника жертва, которая каким-то образом оказывается причиной бед самого россиянина, сейчас или в будущем. Типа: «ну вот, там кому-то голову оторвали и на пленку сняли, разве можно такие вещи без предупреждения показывать, я теперь заснуть не смогу из-за головы этой нехорошей… что за люди, никакой чуткости».

Я не знаю, лечится ли синдром россиянина. Но что-то говорит мне — вряд ли. Таких уже не переделать, они так и будут сидеть по своим местечкам и винить во всех бедах тех, кто больше всего от них пострадал — или, того хуже, пытается что-то сделать с бедой и ее причинами.

Остальным желаю знать меру в ненависти и злобе, не какашничать без особой нужды, следить за головой, и вообще не слишком опускаться.

Хотя, понимаю, трудно. Но мы же все-таки люди. Хотелось бы, во всяком случае, на это надеяться.

Опубликовано на АПН 15 декабря 2008 года

Это, собственно, продолжение моей предыдущей статьи. Называлась она «Синдром россиянина» и вызвала у народа нечто вроде недовольной, ворчливой заинтересованности. Чем цепануло — понятно, что раздражает — понятно тоже. Никому не нравится, когда его лично обвиняют в низости.

Мне, однако, хотелось бы навести ясность. Всякое человеческое поведение имеет причину. «Россиянство» — то есть ненависть к врагам начальства и вообще «высовывающимся» и желание обвинить их во всевозможных грехах, «самовиноватство» — тоже.

И причина тому довольно проста. Это ситуация коллективной ответственности, в которой русский народ находился и находится посейчас.

Чтобы было с чем сравнить. Представьте себе, что вы — рядовой в монгольском войске. Где нравы простые: за прегрешение одного казнят десяток, за прегрешение десятка — сотню, и так далее.

Ну или, скажем, вы живете в оккупационной зоне. Когда за убитого в деревне немца сжигают деревню, а половину жителей аккуратно расстреливают. Половину, не всех — чтобы выжившие навсегда запомнили тот ужас и детей научили бояться.

Или вообразите себя в любой другой подобной ситуации. Когда начальство систематически практикует коллективные наказания. Не ищут виновного, а казнят-порят-грабят всех, кто оказался рядом. «За компанию».

Чего вы будете бояться больше всего? Да своих же соседей-сослуживцев-товарищей, которые залупаются против начальства. Потому что за их выебоны полетит ваша голова.

И что вы будете больше всего ненавидеть? Любые формы коллективности. Потому что для вас любое объединение людей, любой «общий список» — это всегда расстрельный список. Вы точно знаете — если вы внесены в какой-то реестр, то за прегрешение любого другого человека из того же реестра накажут и вас. Вы будете жутко бояться любой коллективности.

И если вам предложат «вступить в протестную партию», вы побежите от таких доброхотов так, что пятки будут сверкать. Потому что тут — и то, чего вы боитесь, и то, что ненавидите.

Сравните вышеописанное с психологией среднего россиянина. «Все тютелька в тютельку».

Отчего это? Причина банальна: все формы коллективности, которые знакомы русскому народу, носили карательный характер. Начиная от знаменитой русской «общины», которая на самом деле представляла собой фискальную машину для стрясания налогов с «мира», и, кончая, например, армией, что царской, что советской, что нынешней. В сознание впечаталось: людей держат вместе для того, чтобы за вину одного наказывать всех — затем, чтобы они сами подавляли в своей среде любые поползновения к бунту, даже самые обоснованные. Заставляли друг друга терпеть все — потому что «один вылезет, всем песец».

Это и есть причина, по которой народ наш безмолвствует, что бы с ним ни делали. Для возмущения нужны люди, болеющие за народ — а всякий болеющий за народ имеет совесть, а совесть ему говорит: не подставляй людей, ты выежнешься, а всем станет хуже. И страх шепчет: тебя никто не поддержит, скорее удавят. «Свои же и предадут». И чем ближе этот свой, тем он опаснее — потому что «сын за отца отвечает» (это все усвоили), как и отец за сына, и поэтому кошмар любого отца — сын-радикал, «скинхед какой-нибудь». Впрочем, папаша, подавшийся в оппозиционеры, вызывает у сына схожие чувства — «череп мой рехнулся, все бабло зарабатывают, а он по митингам шарится, старый козел». То же происходит с братьями и сестрами, мужьями и женами: характерно, что в среде оппозиционеров мало семейных пар… И так далее. Семейно-родовая разобщенность современных россиян тем и объясняется: род и семья для них — не «спина», не опора, а ровно наоборот.

Разумеется, осознавать это неприятно. Поэтому «хитрый разум» обязательно находит оправдание такому поведению. Возмущающиеся против зверств начальства — или тех, кому начальство покровительствует (а оно обязательно кому-нибудь покровительствует, специально разгуливает сволочь и натравливает ее на народ, это такая технология) — так вот, возмущающиеся всегда оказываются «не те», они «не внушают доверия», у них не те лица и не тот голос, и так далее. Когда их начинают прессовать, всегда находится тот, кто скажет с облегчением — и хорошо, эти ребята «сами виноваты», «не понимают государственной необходимости», «вечно всем недовольны», «хотят славы», «бузотеры и дегенераты», «говно нации» (это повторяют за Лениным даже отмороженные антикоммунисты) и вообще наймиты Вашингтона, Лондона и Пекина. И все закивают или хотя бы не станут возражать.

Да как же тут возразишь? В конце концов, кто докажет, что восстающий чист как стеклышко? Мало ли что у него на душе. Все всегда можно объяснить какими-нибудь скверными мотивами. На крайняк с объяснениями поможет власть и ее пропагандоны. Причем качество государственной пропаганды может быть сколь угодно низким: поверят тому, чему хочется верить, а хочется — от все того же страха перед смелым ближним, который «может подставить нормальных людей».

Опять же, не стоит рвать на себе волосы и думать, что речь идет о какой-то врожденной низости и порче генома. Если народ — любой народ — долго воспитывать в таком духе, то самое и выйдет.

Ну например: все народы, долго жившие «под немцами» — например, те же восточноевропейцы или прибалты — и терпевшие от них немыслимые страдания, в то же время бесконечно восхищаются, просто раболепствуют перед ними, и готовы лизать немецкий сапог совершенно бескорыстно. В то же самое время люто ненавидя русских — именно потому, что русские никогда не умели вызывать настоящий страх перед собой. Это и неудивительно: русским не давало воли их же начальство. «Хорошее поведение» русских оккупантов было связано именно со страхом начальства перед появлением у русского быдла инстинкта власти. Русский, расстрелявший немца (не убивший в бою, а именно расстрелявший, как каратель), тем самым хоть на секунду да стал владыкой жизни и смерти другого человека. Такое не забывается — и такой человек становится опасен для властей: он сам был властью, и почуял вкус. Поэтому русских, позволяющих себе расправы даже над самыми что ни на есть гадами, наказывали. Все карательные акции были особой привилегией начальства, и допускали до них особых проверенных людей, как правило, из «органов» — то есть тех же, кто стоял в заградотрядах и т. п. Впрочем, это отдельная тема.

Но вернемся к нашим россиянам. Понятно, что так запрессованный народ не будет годен ни на что, кроме самой тупой эксплуатации, так как подавляться будет не только противуначальственная инициатива, но и вообще любая: высовывающийся — всегда опасен, всегда враг. И его будут топить — из ужаса перед коллективным наказанием. Никакого «развития» — в том числе экономического и технологического — здесь не будет. Но начальству того и не надо. «Оставим народу щи да лапоть» — главное, самим бы жировать и маслиться. Жирование и масляние, конечно, выходят жалкие, по сравнению с тем, что имеют и чем владеют власти в сильных и свободных странах — но, с другой стороны, в сильной и свободной стране такой кал, как россиянское начальство, не имеет ни единого шанса ни на какую власть.

Теперь обратим внимание вот на что. Человек, привыкший бояться любого возмущающегося, восстающего ближнего, рано или поздно доходит до того, что начинает приискивать любой жертве, не только жертве начальства, но и кого угодно — вину, придумывать ее. Девушку изнасиловали в темном углу — наверное, «блядь была», «юбку короткую носила», «сама виновата». Парня зарезали — наверное, «косо посмотрел на ребят», «нагло себя вел», «не убежал, полез защищаться», «сам виноват». Ограбленные, изнасилованные, убитые — все «виноваты сами». Нищенствует ограбленный властями — «а надо было крутиться, вертеться», пьет с горя — «алкаш и слабак», пытается что-то делать — «провокатор».

«Провокаций» россиянин вообще боится до усера, это его любимое слово. Поэтому, кстати, он обожает обвинять всяких оппозиционеров не только в продажности Вашингтону и Пекину, но и в работе на ФСБ: ему ведь понятно, что человек, который не ссыт страшной власти, сам работает на нее, иначе почему он не боится? И цель его — заманить, завлечь невинного обывателя «под репрессии». «Это начальство нас проверяет» — думает россиянин и поджимает дрожащий хвостишко, «ну да я умный, я не поддамся». «Не поддаваться на провокации» — за этим занятием он и проводит жизнь, тихо попискивая: «как же мы плохо живем». Впрочем, все обвинения в свой адрес — даже самые абсурдные: в лени, например — он принимает покорно и смиренно. «Да, мы такие… плохие мы… вот другие народы загляденье: непьющие, работящие». Говорится это в основном о народах, промышляющих разбоем и воровством. Впрочем, это тоже отдельная тема.

Более того. Любые неприятности, даже «объективные» (типа экономического кризиса), в таком обществе будут восприниматься через призму коллективной ответственности. Тут и религия подключается. «Это все нам от Боженьки наказаньице за грехи и непокорство». Изрядная часть наших православных, к примеру, это самое и исповедует.

При этом не стоит забывать, что синдром россиянина не только поддерживается текущими репрессиями, но и, так сказать, накапливается.

В примере выше — с деревней — половина выживших будут вколачивать в детей страх перед оккупантами. Страх перед властью — любой властью, любой силой, любым негодяйством — вколачивается в нас с детства. Например, самый распространенный совет родителей (особенно мамы) ребенку — «не связывайся». Обычно его дают, когда ребенок приходит с разбитым носом. «А ты не лезь», «обходи мальчишек», «что ввязался». Ребенок глотает слезы и усваивает: если ты жертва, тебе не посочувствуют, а еще и наругают. Ты же виноват, что оказался жертвой — неважно уж почему. Особенно жестко такие родители наназывают ребенка за любые проявления солидарности. «Вовку били, я за него драться полез, он же друг мой» — за это можно и ремня получить, а уж наругают точно. «Ты что, идиот? Тебе тройки по чтению мало, хочешь двойку за поведение? А ты подумал, что тебе могли бошку разбить? Да я так расстроилась, а у меня сердце слабое! Ты что же, хочешь мамочку до инфаркта довести?!» Конечно, не во всякой семье такое творится — ну так в тех семьях, где солидарность поощряется, вырастают не россияне, а относительно нормальные русские. Правда, их все меньше.

Как быть? Стратегически, из серии советов филина мышкам — необходимо принятие этики неоантропов, то есть четвертой этической системы. «Не позволяй делать с собой то, чего ты не делаешь с другими». Но это «как бы вообще» и «на отдаленнейшую перспективу», поскольку предполагает антропологическую революцию, то есть победу неоантропов над суггесторами [29]. Влезать в эти материи в этой заметочке я не хочу; интересующиеся соблаговолят пройти по ссылкам.

Что делать здесь и сейчас — иной вопрос. Для начала всем оппозционерам (любого толка) нужно перестать удивляться, что «нас не поддерживают». Конечно, не поддерживают, и не будут, как бы плохо ни было. С другой стороны, как только удается хоть как-то замазать известную часть народа в каком-либо деятельном недовольстве и протесте — так, чтобы люди почувствовали, что начальство их всех не простит уж точно — ситуация посыплется: все будут бояться кары, и именно потому пойдут до конца, в том числе и те, кто изначально не бунтовал, а просто «был рядом» (ибо понимают, что их накажут за компанию). Начальство эти мотивчики тоже знает, и поэтому всячески намекает — разными способами — что за изъявление покорности и выдачу бунтовщиков и зачинщиков оно готово снизить меру коллективного наказания до терпимой, «не убьем, не ссы, капусткин, по. ем и отпустим». Известная часть россиянского агитпропа работает именно над этим. Другое дело, что если начальство перестанет карать без разбору, то люди перестанут бояться бунтовать, а так как причин для бунта в России более чем достаточно (жизнь у нас, что ни говори, адова), то при простом прекращении взаимного гасилова может разгореться тот еще пожар. Так что «тут все довольно хрупко».

В заключение — совет простому человеку, тому самому зайчику с поджатыми ушками.

Я не призываю «не бояться». Но лучше рационализировать свой страх. Туманная и неопределенная угроза всегда кажется страшнее явной, потому что ее дорисовывает воображение. Надо сказать себе: да, я боюсь, что за чужой бунт меня накажут. А потом задуматься — кто накажет, чем, как именно. И если выяснится, что наказать нет технической возможности — а сплошь и рядом ее нет — то… нет, не бунтовать, не надо. Просто не мешать несогласным и бунтующим, а лучше — поддержать их. Прежде всего морально. Хотя бы сказать жене и знакомым не «вот опять уроды вышли, козлы вонючие», а «молодцы ребята». Или, если слово «молодцы» язык не выговаривает, то хотя бы — «ну до чего довели людей». И ни в коем случае не подписываться под начальский гнев, не транслировать его, не повторять начальнические хулки и сучий брех начальских брехунцов и пустолаек.

Солженицын в свое время предлагал «жить не по лжи», понимая под этим несоучастие в делах советской власти. «Не призываемся, не созрели мы идти на площади и громогласить правду, высказывать вслух, что думаем, — не надо, это страшно. Но хоть откажемся говорить то, чего не думаем!»

Это не сработало — именно потому, что мы не лжем, мы и в самом деле ДУМАЕМ именно так, как описано выше. Перестать думать и чувствовать привычным для себя способом нельзя. Можно только не говорить того, что думаешь и не делать того, к чему привык. Это именно «не», а не «да», своего рода аскеза.

Как это делается технически? Для начала нужно усвоить: нельзя обвинять жертву и снимать вину со злодея. Например: когда слышишь рассказ об очередной изнасилованной и убитой черными девочке [30] — так вот, не пускаться в рассуждения о короткой юбке жертвы, хождении по ночам, моральном облике молодежи и так далее. Даже не называть жертву «дурой, которая не понимает, где живет». Не оправдывать тварей ни словом.

Это труднее, чем кажется на первый взгляд, потому что мозги заточены именно на это — найти, в чем виновата жертва, и обвинить ее в этом. Так вот, даже если все эти мысли тянутся в голове — промолчать, не давать воли житейской мудрости. Наш ум соучаствует злу, придумывая ему оправдания — но не следует поддерживать это в себе и тем более в других.

Даже если ты «ничего не можешь сделать», ты можешь сочувствовать жертвам и обвинять преступников, любить друзей и ненавидеть врагов. Или хотя бы — если ум поражен синдромом россиянина и все время подбирает оправдания для зла и обвинения жертвам — не показывать этого вовне. Если этого не делать, синдром начинает постепенно проходить. Особенно если окружающие тоже стараются удерживаться от низостей.

Хотя бы так. А дальше можно будет и о других вещах задуматься, помудренее.

В темные годы застоя, когда (как всем и каждому известно) приличный человек не мог поговорить с другим приличным человеком, иначе как накрыв телефон подушкой, в либеральных кругах было в ходу ругательство «Павлик Морозов». Означало оно не столько «преступного сына», сколько именно доносчика и стукача: осуждалось именно «сотрудничество с властями». К нарушению заповеди «чти отца своего и мать свою» либералы-образованцы относились куда более прохладно: у многих были свои проблемы с родителями, да и вообще патриархальные ценности в этой среде не котировались.

Тем не менее в ситуации спора с оппонентом (обычно каким-нибудь наивным советским патриотом — тогда такие тоже попадались) ветхозаветный аргумент «на отца руку поднял!» тоже доставался из кармана: «А чего хорошего вы ждете от власти, канонизировавшей выродка, предавшего отца своего». Чувствовалось, конечно, что и «выродок», и патетическое «отца!» — не столько боль сердца, сколько товар на вынос, а точнее сказать — обращение к ценностям противника с целью манипуляции ими. «Вы там что-то про Отечество, про предков лепечете? Так нате ж вам: щенок папашку своего огонопупил, а Отечество ваше поганое его за это в святцы вписало. Что возразить имеете-с?» Возразить было как бы и нечего: советская власть и правда выглядела в этой ситуации нехорошо.

Истинное же отношение образованщины к «предкам» проявилось много позже, когда Горбачев только начал ковать свое железо.

Первый и главный перестроечный фильм, снятый культовым грузинским режиссером, был настоящей манифестацией эдипова комплекса — его герой, прозрев всю мерзость отца своего, выкидывает его труп из могилы[31] http://old.russ.ru/politics/reflection/20030725-kryl.html. Фильм имел успех оглушительный в прямом смысле слова: на первых показах было принято аплодировать.

Называлось кино сообразно своему мессиджу: «Покаяние».

Любая крупная дележка предполагает, что прежде всего прочего делятся вершки и корешки, то есть прибыли и издержки. Тотальная приватизации всегда идет по формуле приватизация прибылей — социализация издержек. Это значит, что все сладкое присваивают себе «эффективные собственники» (или как они там называются на очередном историческом этапе, а все горькое, кислое и соленое всучается обществу и государству — которые, в свою очередь, перепихивают эти дары друг другу, пытаясь сбросить с себя хотя бы часть непонятно откуда взявшегося груза. В результате народ и власть начинают тихо ненавидеть друг друга, обессиливаясь в этом взаимном перепихивании. При этом государство никак не может стряхнуть с себя гнетущие его долу «социальные обязательства», а народ нищает и вымирает от бескормицы — к вящему удовольствию «эффективного собственника».

Все это касается (причем в первую очередь) и самого главного рынка — рынка символической продукции. С самого начала радикальных реформ нашим будущим буржуйчикам был выписан моральный карт-бланш: либеральная пропаганда объявила абсолютно все их действия (начиная от банальной неуплаты налогов и кончая грабежами, убийствами и предательством Родины) нормальными и естественными для «эпохи первоначального накопления» — когда все в дыму и ничего не видно, то есть все дозволено. Однако эта идеология абсолютной… нет, нет, не правоты, бери выше — невинности «эффективного собственника» — когда какой-нибудь очередной олигарх, получивший несметные сокровища каким-нибудь бесконечно омерзительным способом (таким, что о нем поведать стыдно даже сейчас, после отмены всей и всяческой морали: покажите олигарха, который способен внятно рассказать, откуда у него образовался первый миллион) — отнюдь не распространяется на всех. Индульгенции получили только избранные. Груз же вины отнюдь не аннулирован, нет — но аккуратно переложен на плечи лохов и терпил, то есть российского государства и русского народа.

Этот процесс — перманентное перераспределение плохой кармы в пользу пузатеньких — является денотатом практически любого либерального рассуждения. Достаточно открыть любую приличную газету, чтобы прочесть о ленивом, бездарном, завистливом народе, неспособном сделать ничего полезного, с руками, растущими из жопы, терпеливо сносящего тиранство властей, но обуянного иррациональной ненавистью ко всему чистому и светлому (олицетворяемому крупными собственниками и либеральной интеллигенцией). Над этим народом растопырилась чернокрылая власть, бесконечно отвратительная в своей косности, бездарности, продажности, тиранстве, одержимости имперскими комплексами. При всем том два этих существа — власть и народ — пребывают в перманентном соединении: власть насилует «подлых людишек», но подлые людишки получают от этого извращенное удовольствие, и поэтому заслуживают только презрения [32].

При этом все чистое и светлое (то есть господ собственников и их верных личард из СМИ) можно смело уподобить лотосу: они, как и он, плавают в грязи, но грязь к ним не пристает. Поэтому в ответ на любые обвинения в адрес сих избранных следует пожатие плеч и царственное «ну и что?» Да, уважаемые господа олигархи нарушали какие-то там законы. И что же теперь, судить их, что ли, по этим жалким, смешным «законам»? [33]

Закон не смеет судить носителей благодати: лица исторические, свершающие мистерию Первоначального Накопления, не подлежат человеческому суду [34]. Если какие-то там законы и были нарушены — что ж, тем хуже для законов. То же самое касается и «людской молвы»: всякий, дурно думающий или говорящий дурное о заведомо невинных (Гусинском, Березовском, или вот как сейчас о Ходорковском), тем самым всего лишь свидетельствует о черноте своей собственной души, о собственной неизбранности-к-невиновности. «Где твой мильен, паря, чтобы гавкать на эффективного менеджера и его транспарентный до раскаленной белизны бузиннес?»

Кстати, не следует забывать, что разделение на имеющих-право-на-все и несущих-груз-вины состоялось до всего остального прочего — в том числе и до приватизации, «отпускания цен» и прочих подвигов младореформаторов. Задолго до разделения на богатых и бедных, на сильных и слабых, на допущенных к кассе и отогнанных от нее, российское общество было разделено на два класса: всегда невинных и во всем заранее виноватых.

Дальнейшие разделения следовали из этого изначального. Пробившиеся в невинные (то есть назначенные быть «эффективными собственниками») творили абсолютно все что хотели, а все их злодейства только умножали и без того огромную вину изначально виновных. Последние играли незавидную роль «козла отпущения»: на их головы возлагалась мегатонны чужой кармы — после чего они торжественно изгонялись «в пустыню к Азазелю». Кстати сказать, один из самых знаменитых «библейских» образов перестроечной и постперестроечной публицистики — уподобление «выхода из совка» исходу евреев из Египта, с обязательной добавкой «следует водить народ по пустыне, пока не умрут все, рожденные в советском рабстве», — довольно-таки двусмыслен. В пустыню, как известно, изгоняли и козла, посвященного Дьяволу, на голову которого символически возлагались грехи евреев. «И положит Аарон на обоих козлов жребий: жребий один для Господа, а жребий другой — к Азазелу» (16.8). Русский народ, водимый реформаторами по постсоветскому аду, похож скорее на несчастное животное, жертвуемое Сатане во искупление чужих грехов (в данном случае — приватизаторов и их присных), нежели на «избранное семя Израилево», чистое и святое by definition.

Как уже было сказано, изначально виноватых в России двое. Это российское государство и русский народ.

В чем виновато российское государство, объяснять никому не надо: оно по определению виновно во всем вообще, включая дурной климат, дороги и дураков. Но более всего оно виновато в том, что недостаточно жестко обращается с народцем. Власть — потатчица: она развращает народ беромыми на ся «социальными обязательствами», она народ учит, лечит, тем самым отучая его от самостоятельности, от самоуправления, от ответственности за свои действия, и вообще держит его в инфантильном состоянии. Ключевая фраза тут — «ответственность»: государство мешает взвалить на плечи народа полный груз вины. Ибо «ответственность» в устах либерала означает — признание своей вины и готовность отсидеть за это полный срок, от звонка до звонка.

Что касается вин русского народа, то они перманентны, как перманентная революция. Русские присвоили себе (огнем и мечом! — это, как известно, чисто русские изобретения) большие территории, на которых развели свинство. Русские безумно и жестоко угнетали всякие нации и народности, цивилизованные и не очень. Русские угрожали своими ракетами Свободному Миру. Русские создали имперскую, шовинистическую культуру, позаимствовав у презренной Византии гадкое самодержавие и уродливую кириллическую азбуку. Русские пьют водку, русские мужчины некрасивы и не способны удовлетворить женщину. Русские неритмичны, они не используют шампуни и плохо говорят по-английски. Etc, etc, etc.

Впрочем, на месте «etc» нельзя подставлять совсем уж что угодно: при всей противоречивости обвинений, возводимых на русских либералами, они все же структурированы. А именно: если власти обычно приписывают злую волю, неправильный выбор, то русский народ виновен скорее в «изначальной испорченности», вина является его свойством («прирожденная вина», наподобие первородного греха или врожденного уродства, но очень мало зависит от его воли. Напротив, все грехи русских в конечном итоге связаны с их рабским сознанием, то есть с отсутствием ярко выраженной индивидуальной и коллективной воли, которой столь щедро одарены народы почище.

Либералы даже способны поминать «волю народа» в позитивном контексте: например, события 1991 года они обычно характеризуют как «народ выбрал» [35].

Но это лишь одна сторона дела. От либеральной пропаганды еще можно было бы как-то отстроиться. Однако, русский, отшатывающийся от телеэкрана с Шендеровичем, напрасно будет искать утешения у «своих» — почвенников, патриотов Империи, коммунистов.

Отношение патриотического крыла образованщины к вине русского народа заслуживает отдельного исследования. В целом оно обратно либеральному: патриоты, как правило, отрицают врожденные дурные качества русского народа — напротив, русские, в понимании патриотов, изначально хорошие люди. «Рабское сознание» русского народа они, как правило, признают, но относятся к нему позитивно: «добрый, тихий и незлобивый русский народ, доверчиво, как дитя, следующий за Государем и Церковью» — эта умилительная картинка вполне соответствует «патриотическому дискурсу». Зато строжайшему осуждению подвергаются все явления воли: например, революция, понимаемая как «выплеск низких страстей». «Народ похотел самовластвовать над собой, прельстившись». За сим следуют кары Божьи: коллективизация, голодомор, уничтожение целых классов общества. Но все это справедливо, ибо желание иметь свою волю «надо наказывать и не так». Аналогично понимается и 1991 год: «прельстившись, отступили». Впрочем, именно пассивность народа (слишком уж было заметно, что в тех событиях он был «ни при чем») является, в глазах патриотов, отчасти оправдывающим обстоятельством: если бы на стороне демократов выступила бы сколько-нибудь значительная часть населения, упрекам не было бы конца: «мы сами заслужили все то, что с нами происходит».

Совершенно особое место в поддержании дискурса русской вины занимает позиция людей религиозных, в первую голову — православных. Как известно, сама РПЦ МП на эту тему предпочитает молчать: это грозное молчание, напоминающее молчание «рыбы Баскервилей» из известного анекдота, собственно, и составляет ее основной ресурс влияния. Официальная позиция Церкви сводится к тому, чтобы ничего не оглашать, но все время иметь нечто в виду (точнее, за пазухой). Зато не молчат люди «вне и внутри церковной ограды» — начиная от харизматических батюшек и кончая русскими интеллигентами, считающими нужным носить крестик на шее. Все они много и охотно рассуждают о бесконечных грехах русского народа и требуют страшных мук и кар за все, вообще за все — за прельщение протестантизмом, за желание материального благополучия, за непослушание начальству, и главное — «за революцию» и ее квинтэссенцию — убийство Царя-Мученика [36]. То, что Николай Второй был убит несколько иным образом, чем, скажем, его французский коллега (где и в самом деле можно было говорить о каком-то участии народа в деле), никого не колышет: убийство царя является скорее эмблемой вины. Неважно даже, кто его убил — важно, что русские должны осознать это как свой грех, признать его и непременно покаяться в нем. И только после принесения «полного покаяния» у русских появится моральное право «вообще чего-то хотеть».

Итак, идеологема вины и покаяния имеет двух адресатов: невинных (то есть господствующих, «эффективных собственников») и виновных (то есть угнетенных, русских).

Само же это разделение, в конечном итоге, и создает легитимность современной российской власти как гаранта этого разделения. Власть позиционирует себя как справедливое наказание для русского народа, который «заслуживает свое правительство» и поэтому должен его терпеть [37].

Именно эта идея — власти-как-наказания — и удерживает в равновесии всю конструкцию РФ. Это позволяет властям черпать легитимность даже из самых гнусных своих деяний. «Вы все это заслужили, — говорит власть народу устами либералов, — все это по вашим грехам». Соответственно, для невиновных та же идеология является не только оправданием, но и стимулом идти еще дальше, лютовать еще более. Каждая невыплата зарплаты, каждая криминальная разборка, каждая мерзость, случающаяся в России, только укрепляет эту систему. «Ага, вы и это стерпели. Ну и дерьмо же вы. И заслуживаете еще худшего, вплоть до полного и окончательного покаяния» — вот что говорят невинные виновным, затевая какую-нибудь «реформу ЖКХ».

Что касается русского народа [38], то проповедь покаяния поддерживает в нем то состояние, которое точнее всего можно определить одним словом: ОБИДА.

Что такое обида? Это совершенно особое чувство, отличающееся от ситуации простой вины, с одной стороны, и простой несправедливости, с другой.

Ситуация вины понятна: человек, совершивший нечто дурное по отношению к тем, которых он уважает и чью власть над собой признает справедливой и правильной [39], ощущает свою вину перед ними. С виной можно поступить трояким образом: искупить; выпросить прощение (или дождаться его); ее можно, наконец, забыть (или отрицать). Первое считается правильным решением, второе — приемлемым (и иногда удобным для обеих сторон), третье — позорным и недостойным. При этом, в принципе, все три пути не исключают друг друга: можно насколько-то искупить вину, в чем-то добиться прощения, а остаток запихнуть в дальний угол памяти и больше не трогать… Но здесь важно то, что «правильные» пути выхода из ситуации есть.

Противоположность вины — претерпевание несправедливости, оскорбленность. Это ситуация, когда другой виноват перед нами. На оскорбление можно ответить трояко: отомстить [40], простить и стерпеть. Как и в предыдущем случае, первое считается правильным решением, второе — приемлемым (и иногда удобным), третье — позорным. Опять же, все три пути не исключают друг друга. Но, как и в предыдущем случае, здесь важно, что правильный выход из ситуации существует, хотя бы теоретически.

Ситуация обиды — самая безысходная из всех возможных. Обида — это претерпевание несправедливого оскорбления от тех, которых ты, тем не менее, уважаешь и чью власть над собой признаешь правильной и законной. Например, пьяный отец со всей дури бьет подвернувшегося под руку сынка. При этом сын любит отца, восхищается им, «хочет быть как папа», и так далее. Именно это делает отцовские побои особенно обидными.

Из ситуации обиды достойного выхода не существует. Обиду можно либо стерпеть, либо забыть — что, как мы уже видели в предыдущих случаях, является позорным и недостойным. К тому же и то, и другое разрушающим образом действует на сознание обиженного.

Первое — претерпевание обиды — предполагает, что обиженный своей обиды не забыл. Но само понимание того, что он «так и ходит обиженным», то есть находится в состоянии позорном и недостойным, понижает самооценку. Человек начинает все больше чувствовать себя ничтожеством и впадает в ничтожество. Но это парадоксальным образом примиряет его с обидой: ничтожество на то и ничтожество, что его можно обижать, ибо оно не заслуживает уважения. В конце концов устанавливается равновесие между самооценкой и совершенным действием. Сын, побитый отцом, начинает определять себя как «того, кого можно бить просто так», и начинает жить соответственно этому. Получая оплеухи от сверстников, он уже не обижается: он знает, что «так с ним можно».

С другой стороны, обиду можно забыть, вытеснить из памяти. Это путь в чем-то более конструктивный, потому что таким способом можно сохранить сколько-нибудь приемлемую самооценку. «Этого не было, я не хочу об этом думать» — иногда это вполне приемлемый ответ на предъявляемые реальностью вызовы [41]. Однако и здесь подстерегает ловушка: освоивший технику вытеснения легко уходит в вымышленный мир, в котором нет места не только обидам, но и неудачам, нерешенным проблемам и так далее. В результате такой человек тоже впадает в ничтожество, поскольку перестает обращать внимание на реальность. Когда его унижают, обирают, смеются над ним, он все это терпит — не как должное, но как неинтересное, не стоящее внимания — как что-то, о чем можно быстро забыть. Маниловское добродушие объясняется именно этим.

Эти два сценария имеют и свои крайние точки. Например, несправедливо наказанный может не только придумать себе вину, но и поставить себе в вину нечто невинное (например, придумать дополнительный запрет, который якобы был им нарушен), вспомнить какую-нибудь свою тайную вину (например, вообразить, что проницательный отец наказывает его за детский онанизм или «допущенную непочтительность в мыслях» [42]) и т. п. В конце концов, всегда есть традиционный выход в ничто: самоубийство. Лучше умереть, чем жить под тяжестью несправедливого наказания. Ибо мир, в котором такое возможно, не стоит того, чтобы в нем жить.

Точно так же вытесняющий память о несправедливом наказании может вытеснить ее куда дальше собственной памяти — например, «сорвав зло» на другом невиновном… Но в любом случае все эти выходы далеки от какого бы то ни было «достоинства».

Разумеется, все это предполагает, что ситуация обиды — очевидная невиновность обиженного и очевидный авторитет обижающего — не разрушается. Разрушить же ее можно двумя способами: либо все-таки признать свою вину, либо отринуть авторитет обидчика.

Интересно, что второе сделать обычно сложнее. Мальчику, которого стукнул отец, легче придумать, за что он был наказан, чем признать отца неправым (а в перспективе — потерять к нему всякое уважение). Потому что это признание разрушает его мир, изгоняет из него последний уют — а обижаемые и несчастные очень дорожат остатками уюта. Именно тот человек, который вечно терпит унижения, особенно нуждается в том, чтобы хоть где-то существовала справедливость, чтобы к нему хоть кто-то относился «по-человечески». И он будет цепляться за эту веру даже в том случае, когда факты ей очевидным образом противоречат. Утопающий, хватающийся за соломинку, никогда не признает ее соломинкой.

В настоящее время русский народ живет в обстановке всеобщего презрения и ненависти к себе. Все народы мира, во всем остальном враждующие между собой, едины в одном — в своем отношении к русским. Это касается именно всех народов: русские попали в ситуацию коллективной травли, вселенского мальчика для битья, которого с гоготом гоняет по школьному коридору куражащаяся шпана [43]. Разумеется, у компании есть заводила (сильный Запад [44]), есть ближайшие прихлебатели и подпевалы (те же «новые независимые государства»), а кто-то не участвует или почти не участвует в развернувшейся травле [45]. Но при этом максимальные моральные травмы русским наносит их же собственная элита — или те, кого они считают [46] своей элитой. Воинствующая русофобия как национальная идеология РФ поддерживается прежде всего за счет внутренних ресурсов.

Ее стержнем является именно идеологема национальной вины — и, соответственно, покаяния как тотального признания этой вины и дальнейшей «жизни в муках» как справедливого ее искупления.

Каково должно быть это искупление, редко говорится прямо.

Впрочем, нельзя сказать, что это «совсем непонятно»: на «языке покаяния» можно сформулировать утверждения и требования, которые иначе прозвучали бы чудовищно.

Разберем это на единственном, причем не самом вопиющем, примере. «Не последний в России человек» преспокойно говорит буквально следующее [47]:

«Насколько можно судить по югу России, по Ставрополью, где я часто бываю, именно по русской его части — там живут злые люди. А злой человек не может владеть землей — от этого будет беда и ему, и всем…. Они злы, потому что не покаялись, не искупили своего прошлого…»

Здесь важно то, что произносящий это человек абсолютно вменяем, причем не является коммунистом, и отнюдь не противник частной собственности, в том числе и земельной. Его утверждение состоит в том, что именно русским людям нельзя владеть землей, остальным же можно. «Нельзя» тут надо понимать буквально: русским следует запретить владение даже клочком болота (во избежание некоей «беды всем, и им в том числе»), а всю землю передать в руки других, более замечательных народов.

То есть речь идет о самой обычной колониальной практике, когда у туземцев попросту отбирали территорию, отдавая ее поселенцам, а также малочисленным племенам, оказывавшим колонизаторам услуги. Но колонизаторы хотя бы не обосновывали свои претензии «виной чернокожих перед белыми людьми». Здесь же призыв к низведению русских до абсолютно бесправного положения обосновывается именно «высокими идеалами покаяния».

То же самое можно сказать обо всех прочих «покаянских» утверждениях. За каждым из них стоят вполне конкретные претензии, в совокупности составляющие утверждение: русские должны быть лишены всех прав, всей собственности, всей истории, всех надежд и стать вечным посмешищем и объектом издевательств всех народов мира. Всеобщее счастье человечества, таким образом, получает надежное основание — слезинку русского ребенка, точнее — океаны русских слез.

Безысходность ситуации состоит в том, что все эти вещи говорят народу люди, которых этот самый народ привык воспринимать как авторитетов. Это связано не столько с конкретными лицами, сколько с пиететом, до сих пор питаемым по отношению к «начальству словесному» — писателям, журналистам, телеведущим и прочим «говорящим людям». И когда все эти люди, прямо или косвенно, убеждают народ в том, что народ «плох», «виноват» и «испорчен», народ им все-таки верит. При этом собственное нечувствование реальной вины за собой, разумеется, ставится им же самим себе в дополнительную вину: «до чего же мы закоснели в своей испорченности».

Это сознание своей вины и «наказанности ни за что» — неопределимой, непонятной, разлитой в воздухе — и составляет содержание «духовной жизни русского народа» в конце XX — начале XXI века. Для того чтобы это так и оставалось, в индустрию покаяния вкладываются все новые и новые средства. Собственно, это единственный вид массового духовного производства, который сейчас разрешен: индустрия вины и обиды, производство нежелания жить, провоцирование национального самоубийства как единственного выхода из безвыходного положения. Каковое и происходит: стремительное вымирание русского народа стало главным фактором, определяющим новейшую историю России.

В каком-то смысле нынешнее положение русского народа можно сравнить с положением арестованного, из которого выбивают показания. Для этого используются традиционные приемы — пытки, с одной стороны, и убеждение, с другой. После очередного «слоника» или «ласточки» русский народ сажается за стол, и добрый следак объясняет ему, что сотрудничеству со следствием альтернативы нет. «Пойми, даже вопрос так не стоит». И подпихивает ему бумажку, которую надо подписать — «и тогда все кончится».

Арестованный читает бумажку. Понимает, что по совокупности написанного он пойдет под расстрельную статью. И подписывать отказывается. Тогда в ход снова идут кулаки, дубинки, и прочие орудия дознания. И снова стол, и снова ласковый голос следака: «Мужик, пойми — или ты подписываешь, или ты отсюда не выходишь. Потом будет пресс-хата, там сидят злые ребята, они могут много чего с тобой сделать, ты же не хочешь этого? Подпиши, не парь нас, а то мы совсем рассердимся. У тебя что, здоровья много?»

При этом бедолага, попавший под ментовский каток, как назло, вырос в убеждении, что милицию и вообще начальство надо слушаться. И когда следак, так похожий на любимого «дядю Степу» из книжки Михалкова, ласково смотрит на него и говорит «вот здесь подпишись», это даже хуже, чем очередной удар по почкам.

Но единственный шанс, который у него остается, — не сотрудничать со следствием. Ничего не подписывать. Не признавать вину, которую ему клеят эти, в погонах…

Не говоря уж о том, что и погоны у них какие-то сомнительные.

Опубликовано на АПН 23 ноября 2006 года

Непримиримость — вещь скорее полезная, чем вредная. Культивировать непримиримость иной раз даже и полезно, особенно на фоне непрерывной долбни «сдайтесь по-хорошему, проникнитесь интересами общественности». Упертое стояние на своем — это как сейф. Ценности лучше хранить в сейфе, иначе раскрадут, профукают или обменяют на чечевичную похлебку.

Но если у людей не остается ничего, кроме непримиримости, то это неиллюзорный кирдык. «Все деньги ушли на покупку сейфа для денег».

Это, впрочем, еще не самое худшее. Дело в том, что само содержимое сейфа — то есть тот «пазитифф», который, собственно, нуждается в защите — далеко не всегда имеет постоянную ценность. Это не «золотой запас», каким бы его мы хотели считать. В большинстве случаев его ценность связана с внешними обстоятельствами — как стоимость бумажных денег. А значит, она подвержена «колебаниям курса», и, в частности, инфляции. И может получиться так, что вместо сокровища, которое есть смысл оберегать, в сейфе лежит гора бумажек, «керенок». Которые можно и нужно было в свое время пустить в оборот, да профукали момент — больно хорошо стерегли. А теперь ими только печку топить.

Причем, как правило, ценность «духовных ассигнаций» обеспечивается наличием какого-нибудь неприятного явления, с которым приходиться бороться. «Антикоммунизм» имеет смысл, пока существует коммунизм. За «свободу совести» стоит класть живот, если существует сильная Церковь. Воевать с «язычеством» похвально, если вокруг ведьмы так и прыгают. И так далее. Но если коммунизм испустил дух, Церковь превратилась в балаган, а последнюю колдунью сожгли триста лет как, то весь пафос тухнет. «Тема закрыта».

Иногда это можно видеть наглядно. Например, моя бывшая теща всю жизнь собирала антисоветскую литературу. Перепечатывала, переписывала, платила бешеные деньги за фотокопии «шаламова» и ксероксы со всяких «войновичей». Впервые открыв передо мной полку с «этими книгами», она с гордостью сказала — «цена всего этого — десять лет». В смысле, отсидки. Ну, это она, конечно, привирала: в ту пору цена уже опустилась до «неприятностей», не более. Но «все-таки»… А потом началась перестройка. Теща выписала пять комплектов «Огонька», «Нового мира» и прочих разоблачительных изданий. Чтобы, «когда коммуняки снова закрутят гайки», хватило бы и внукам на духовное окормление. «Будете еще благодарить за предусмотрительность». Но перестройка ширилась и крепла, а ценность собранной непосильным трудом антисоветчины, напротив, падала. В конце концов все это стало обычной пыльной макулатурой.

Нечто подобное происходит и с убеждениями. Например, тот же антисоветизм пятьдесят лет назад был позицией героической, тридцать — «гуманитарным стандартом», десять — официозом, причем рептильно подлым. «Российский антисоветчик образца 1996 года» — это, извините уж, сволочь ельцинистская, других вариантов просто не было. «Голосуй или проиграешь», ага-ага, помним… Правда, сейчас курс этих акций снова повысился: появилась внятная «правая» позиция, обеспеченная, помимо всего прочего, еще и претензиями к «совчине». Это совсем другие претензии, чем в девяноста шестом, но все-таки… Тем не менее бравировать «несгибаемым антисоветизмом» сейчас — по меньшей мере странно. Ну померла «сова», померла. Ее можно и дальше не любить, кто мешает, но видеть в этом какое-то особое достижение — это как-то «того».

При этом борцы с мертвыми врагами далеко не безобидны. Например, у них отлично получается блокировать любую конструктивную деятельность, поскольку они любят и умеют покрикивать на людей «с высоты своей моральной позиции». Это хорошо видно в том же ЖЖ. Ну, допустим, напишет какой-нибудь вменяемый человек, что в наше непростое время у «левых» и «правых» в России имеются общие интересы, так что можно было бы как-то договориться по ряду вопросов… Тут же появляется опереточный «белогвардеец» и цедит через губу: «Та-ак, это что же, вы предлагаете сотрудничество с левыми — то есть с коммуняками, богоборцами и убийцами Государя?! Не ждал-с!» И дальше вменяемый человек начинает униженно оправдываться перед самозваным «поручиком Голицыным» — «вот, де, даже Деникин сотрудничал с советскими». На что наш негнущийся орел гордо отвечает — «да-с, и за то я считаю его изменником-с!» И дальше берет такой тон, как будто лишился обеих ног и правой руки во время Ледового похода… После чего, ясен перец, всякий осмысленный разговор кончается.

Точно так же, только еще подлее, функционирует «антифашистская» риторика. Я даже не беру в расчет российскую профессиональную антифу — это вообще запредельная гнусь. Но даже «приличные вроде бы люди» не брезгуют разыгрывать истерики на эту тему — поминая при этом всуе «отцов и дедов», которые «остановили фашизм». «И уж так я ненавижу фашиков проклятых, уж так ненавижу, что и выразить не могу». На что каждый раз хочется сказать: раз ты уж так ненавидишь тех, кто жег подмосковные деревни, что ж, твое право: отомсти. Езжай в Германию и убей пару-тройку немцев — из тех, чьи деды воевали на Восточном фронте. Ан не-е-е-ет: к немцам-то все льнут с почтительным уважением. Хотя деды-то воевали не с «идеологией фашизма», а с немцами. С немцами, да-да, именно с немцами. Ну и также с итальянцами, венграми, румынами, и прочими популярными народами. Не верите? Так вы спросите, господа-товарищи-борцы с коричневой чумой, у настоящих-то ветеранов — с кем они сражались в те четыре года. С «книжкой-майн-кампф» или с фрицами? Впрочем, кому это интересно…

Некоторые считают трупоборцев полезными. Они, де, стерегут покойников, чтобы они не восстали. Я же думаю, что они хреновые сторожа. Те же самые ряженые «поручики Голицыны» при первом же шевелении трупа Интернационала разбегутся только так. А уж антифа — это вообще готовый гитлерюгенд, а точнее, советская карикатура на него. И в случае прихода сколько-нибудь аутентичного фашизма — вольются в ряды.

Я же отношусь к этому всему просто. Всякий непримиримый и яростный трупоборец — это не просто фрик, это дезертир из действующей армии, сражающейся с врагом живым и реальным.

Что не отменяет, разумеется, нужды в анализе и разборе прошлого. Я сам неоднократно этим занимался, и еще буду. Но — без бессмысленной ненависти и попыток переиграть то, что переиграть уже невозможно.

И тех, кто будет читать дальше — прошу вышесказанное держать в голове и иметь в виду.

Опубликовано на сайте «Русский обозреватель» 11 июля 2008 года. Повод к публикации — итоги телепроекта «Имя России»

Демократии в России не везет. У нас — так уж сложилось исторически — «демократами» величали себя люди, презирающие демос. То есть большинство населения «этой страны». И на этом презрении (плавно переходящем в ненависть) строящие свою идеологию. В частности, вменяющие себе в добродетель держаться любых мнений, даже самых гадких и абсурдных, лишь бы они были неприятны большинству.

В оправдание такой позиции они выдвигали тезис о замшелости и заскорузлости большинства, его интеллектуальной и моральной неполноценности, вместе с присущим ему пьянством, ленью и жестокостью. На каковом фоне эти товарищи казались себе Изрядно Порядочными Людьми. Заранее извиняя себе все, ибо «большинство все равно хуже».

При этом изрядно порядочные почему-то убеждены, что народ должен их, сахарных-рассыпчатых, любить и почитать. Любое проявление нелюбви к себе со стороны народа — например, ясно выраженное предпочтение им кого-то другого, неважно кого — вызывает у них недоумение, гнев, ужас и прочую фрустрацию.

Классическим выражением этих чувств стало знаменитое «Россия, ты одурела!», прозвучавшее некогда в прямом эфире как раз в ночь выборов. Выкрикнул эти слова изряднопорядочный Юрий Карякин, когда понял, что его кумирам предпочли Жириновского.

Заметим, что изряднопорядочным в таких случаях и в голову не приходит, что они сами в чем-то виноваты. И что если уж их кумирам («Гайдарочубайсу») предпочли именно Жириновского — относительно моральных и политических качеств которого и тогда никто особенно не заблуждался — то, наверное, эти кумиры уж настолько всем ненавистны, что даже Жирик на таком фоне кажется плюшкой и марципанчиком.

Нет, разумеется, такое им и в голову не пришло. «Россия, ты одурела». Точка.

Это я к чему. Недавно у изряднопорядочных появился еще один повод для стенаний. Свинское большинство опять проявило себя самым некрасивым образом.

А именно. Телеканал «Россия» затеял в Интернете нечто вроде опроса общественного мнения на тему отечественной истории. Не так просто, а с интересом.

Предлагается буквально следующее:

«Примите участие в телепроекте «Имя Россия» и выберите главного героя отечественной истории. Правила выбора предельно просты: голосуйте неограниченное количество раз за любого из персонажей, представленных на сайте.

К сентябрю из 50 героев, уже отобранных в ходе интернет-голосования, должно остаться только двенадцать, дискуссиям о трудах которых будут посвящены феерические ток-шоу в лучшее эфирное время на телеканале «Россия».

В конце года останется одно-единственное, выбранное Вами, главное Имя России.

Кто из кандидатов подлинный герой, а кто занимает чужое место? Решать Вам и только Вам. Оставляйте свои комментарии, присылайте нам свои варианты биографий выдающихся деятелей нашей истории. Самые активные пользователи не останутся без поощрения.

Пишите народную историю России прямо сейчас!»

Опубликовано на АПН 9 мая 2008 года

Начну с несколько необычной просьбы. Вообразите себе, дорогие читатели, небольшую картинку в жанре альтернативно-исторической фантастики.

С самым что ни на есть заезженным сюжетом: во Второй мировой побеждают немцы.

Чтобы уж совсем соответствовать канонам жанра, добавлю, что побеждают они блицкригом, после чего выигрывают войну на Западе и становятся, как принято говорить в таких случаях, безальтернативным вариантом. Правда, Америка не сокрушена, с Японией рейх рассорился, а Европа фрондирует. Но Россия надежно придавлена начищенным сапогом шуцмана. То есть, конечно, не Россия, а рейхскомиссарат Московия, как мы теперь называемся.

Понятно, что на цивилизованном Западе немцы устроили орднунг и парадиз, а в России, как это принято у культурных наций, учинили погром и геноцид. Страна разрушена, наука и промышленность просто не появились, найденные немецкими геологами нефть и газ идут на обогрев Западной Европы. Русское население нищенствует, спивается и вымирает ударными темпами, а пустые земли заселяются какими-нибудь таджиками, которым расовое ведомство выписало справку об арийскости, да кавказцами, в благодарность за помощь в военных действиях. Хотя известная часть населения все-таки приспособилась и как-то прикармливается возле газовой трубы. Москва, например, стала неплохим городом — некоторые даже сравнивают с Лейпцигом.

Теперь, наконец, о самой картинке.

В центре Москвы готовятся грандиозные торжества. Посвящены они славной странице русской истории — а именно, великой Победе в Отечественной Войне.

То есть, если кто не понял, войне 1812 года. Над Наполеоном Бонапартом, грозой и ужасом Европы.

Мероприятие проводится не просто так. С некоторых пор культ Великой Победы над Наполеоном в бывшей России стал развиваться чрезвычайно бурно.

Надо сказать, что в старые времена — ну там в сороковые-пятидесятые — немцы этому делу всячески препятствовали, более того, экспроприировали экспозицию в Историческом Музее и запретили упоминать о той войне в учебниках истории. Но позже одумались, экспозицию вернули, учебники тоже переписали — впрочем, к тому времени учебники вообще перестали кого-либо интересовать, так как русские дети перестали учиться. Зато появились фильмы, комиксы, книжки с картинками, посвященные тем временам. Не без критического, разумеется, подхода — преступления русской армии и особенно русских партизан отнюдь не замалчивались, а Давыдов так вообще признавался военным преступником. Но в целом… в целом отношение к культу Победы у немцев образовалось скорее положительное.

В конце концов, с немецкой точки зрения в той войне русский народ показал себя с самой лучшей стороны: бить французов — это еще и немецкий национальный спорт, всякое унижение Франции приятно вспомнить. В Битве Народов русские и немцы даже воевали вместе. Скверно вышло, что агрессивный царский режим сунулся дальше, чем ему следовало, осквернив вонючим сапогом священные внутренности Европы — но, с другой стороны, Парижу пришлось несладко, что, сами понимаете, зер гут.

Поэтому русский культ Победы в Отечественной был воспринят оккупационным правительством. Более того, по мере роста неприятностей в международных делах на нем стали делать все больший акцент. Окончательно решила дело Православная Церковь, отношениями с которой немцы дорожили: согласно Манифесту Александра I победа над Наполеоном праздновалась 25 декабря, а это Рождество Христово, великий церковный праздник. Так что все как-то устроилось.

Народ охотно включился в это дело, раз нет других. Например, какой-то дедушка, активист исторического общества увековечивания памяти Бородинского сражения, придумал в преддверии очередной годовщины украшаться трехцветным русским бантом. Это дело подхватили широкие массы, бант стал популярен.

Есть, правда, отщепенцы-бонапартисты. Непонятно, из какого места они вылазят, но они есть. Некоторые из них даже пишут в прессе статьи, где намекают, что Наполеон был на самом деле прогрессивным деятелем и хотел русскому народу добра — например, обещал отменить крепостное право. Охранительного направления публицисты кроют историческими фактами, которые свидетельствуют о нехорошем поведении французских войск в России, ну и цитатой из Достоевского, той самой, смердяковской, про то, как «хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую и присоединила к себе», и что «совсем даже были бы другие порядки-с». Желающие других порядков-с держат у себя дома бюсты Императора Французов, на своих сборищах декламируют стихи Лермонтова и демонстративно говорят слово «бонжур» вместо официального «хайль Гитлер» или разрешенного «превед». Разумеется, «бонжур» строжайше запрещен как экстремистское высказывание, ибо это глумление над памятью павших в той войне. Запрещен на всякий случай и Достоевский — хотя цитата вовсю используется… Злые языки, правда, говорят, что бонапартисты получают зарплату в гестапо, но это явная чушь: если такие и есть, они составляют ничтожное меньшинство. Большинство же — обычные дураки, каковых земля родит в изрядном количестве.

Зато власть получила безопасного и безвредного врага. Неудивительно, что антибонапартизм в рехйскомиссариате Московия приобрел статус чего-то вроде «неофициальной официальной идеологии», постепенно становящейся просто официальной. По мере становления официальности борьба с наполеоновскими недобитками обостряется и обостряется, как при Сталине борьба классовая. Полемисты изощряются во взаимных нападках. Надевшие бант проклинают не надевших бант и наоборот, причем и те и другие обвиняют друг друга в предательстве национальных идеалов, пошлости и низости вкусов, стадном инстинкте и т. п.

Это было бы безобидно и даже полезно, но под шумок высовываются неприятные личности с нехорошими идеями — некоторые даже намекают, что немцы ничем не лучше французов, и что положение русского народа сейчас хуже, чем в двенадцатом году. Что уже попахивает.

Поэтому грядущие торжества должны, наконец, положить конец наполеоновским недобиткам и их последышам. Не за то воевали наши деды давным-давно, чтобы на наших улицах звучало проклятое «бонжур». А чтобы никто не сомневался — закидаем врагов шапками с киверами.

И вот по зимней Красной площади идут конные полки. Специальные самолеты разгоняют хмурые зимние тучи, декабрьское солнышко блестит на сусальном золоте эполет. Гарцуют гусары, блестят шашки, пушатся выпушки. Солдатский хор выводит «Соловей, соловей, пта-шеч-ка», да так, что в ГУМе стекла дрожат.

Гауляйтер, стоя на трибуне, умиляется во всю узь застегнутой немецкой души: бодрые мощи России и впрямь хороши — и красиво, и безопасно. Бешено аплодирует зрелищу старый генерал из русских, когда-то подавивший последнее русское восстание в городе Кондопоге. А по гладко выбритой щеке министра внутренних дел — ясное дело, кавказца — плывет непрошеная жемчужина: вах-вах, до чего справны молодцы, какие красавчики… И стайка мерзавцев, поставленных для того, чтобы эксплуатировать и терроризировать раздавленную страну, даже ощущает нечто, отдаленно напоминающее гордость.

Схожие чувства испытывают остатки русского народа, которому всю эту красоту показывают по телевизору — это ж хорошо, вспомнить, что и мы когда-то кого-то победили, и нам даже разрешают об этом говорить, хотя бы раз в году. За это можно и выпить — раз уж ничего больше нельзя.

Теперь покинем воздушные замки. Вернемся к реальности.

Сегодня у нас будет Парад Победы. Первый настоящий Парад «за все эти годы» — с громыхающим оружием, с пушками-танками, и даже обещают показать какое-то секретное оружие чрезвычайной мощности.

Смысл всего этого представления довольно прост. Россиянский режим только что сдал экзамен на половую зрелость — то бишь самовоспроизвелся. Причем, что особенно приятно, воспроизвелся в рабочем режиме, без истерик, драматических сцен, досрочных уходов и кавказских войн.

На самом деле напряга, усилий, расходов и всяческой «оргработы» за этим благолепием было не меньше, а гораздо больше, чем после ухода дедушки. Но это знают непосредственные участники процесса, а так — все чики-пуки. Весь драматизм был аккуратно слит в баночку.

Но сейчас нам его оттуда немножко нальют. Народу покажут оружие.

Это надо понимать — что значат для русских людей эти танки и ракеты. Демонстрация силовой мощи перед народом разоруженным, лишенным даже малейшего права на хоть какую-то вооруженную организацию и самозащиту — сильная штука, задевающая очень глубокие чувства. Даже у самого отмороженного врага режима, оранжевого по самые гланды, что-то дрогнет в душе при виде танка.

А власть получит новое оправдание своего существования. Нынешняя администрация имеет священное право сидеть в Кремле, торговать нефтью и изводить русский народ еще и потому, что она будет раз в году устраивать красивый военный парад.

Это, кстати сказать, далеко не худшее из оправданий. В конце концов, хорошо уже то, что власть считает нужным — а значит, вынуждена — оправдываться именно таким образом.

Но тут нужно понимать штуку. Власть готова чтить память Победы, расходоваться — во всех смыслах — на торжества, празднества и прочие мероприятия исключительно ради того, чтобы присвоить себе роль единственного хранителя этой памяти, которого нельзя тронуть даже недобрым словом, и именно потому, что он хранит эти самые святыни.

Осталось только доказать, что хранители святынь их достойны. Насчет чего имеются большие сомнения.

Напомним некоторые очень простые факты. Россиянская администрация села на власть в 1991 году в результате поражения СССР (точнее, именно России) в Третьей Мировой Войне. Это оккупационная администрация, которую поставили сюда ровно для того, чтобы окончательно допилить страну. Они это и делают — то есть пилят. Пилка началась при Борисе Николаевиче и прекраснейшим образом продолжилась при Владимире Владимировиче. Нет никаких оснований считать, что она прекратится при его тандеме с Дмитрием Анатольевичем — они, вона, собрались даже в две руки работать, так что дела пойдут в два раза шибче. Но дела от этого приятнее не становятся.

Нынешний кипеж (другого слова не подберу) вокруг подвига наших предков — это как раз тот самый случай, когда негодяи и в самом деле пытаются сделать своим прибежищем патриотизм. Последним прибежищем, добавим мы, потому что на деле-то он им чужд (если точнее — смешон и отвратителен). Но что поделать, если все остальные убежища уже разрушены или загажены. Можно спрятаться и в могилке русского солдата.

Разумеется, у нас не переводятся дураки, которые радостно глотают заброшенную наживку. И бросаются воевать с теми святынями, которыми прикрываются наши администраторы. К вящей их радости, потому что святыни-то и впрямь настоящие, народные, и борьба с ними дискредитирует прежде всего самих борцунов. Понятное дело, такие вражки дороже золота, их усиленно разводят — во всех смыслах этого слова, иногда даже дают высказаться на публику. Потому как это ж какой подарок — иметь возможность записывать всех недовольных режимом Путина-Медведева в симпатизанты к Адольфу Алоизовичу. «Кто против Путина, тот против Победы, тот за Гитлера и Холокост», ага-ага.

Впрочем, кроме разведенных на фу-фу, у нас встречаются и настоящие ненавистники русской Победы. Их немного, и мотивы их, я бы сказал, уныло разнообразны: от «категорического неприятия безбожного большевизма» до банальной этнической русофобии. Некоторые из них еще любят князя Курбского, хана Батыя и папу римского Бенедикта за всеми номерами. Есть также товарищи, которым не нравится стилистика: георгиевская ленточка им типа жмет.

И черт бы с ними со всеми, ибо свинья грязи найдет: чего-чего, а этого добра у нас хватит на всех и никто не уйдет обиженным. Скажу только об одной особенно подлой зацепучке. Я имею в виду известный тезис — «нефиг праздновать, идите лучше помогите дедушке-ветерану, купите ему батон хлеба и окажите внимание».

Братцы мои милые, дорогие. Дедушка-ветеран, конечно, нуждается в помощи и внимании. И если ему не хватает на батон (или пусть даже на стакан), то, конечно, да, конечно, да. Но вообще-то он воевал не за то, чтобы ему в старости купили батон. Он воевал за жизнь и свободу своего народа. И даже если его завалить батонами и залить водкой Кауфманн, ему все равно будет больно и гадко смотреть на то, что сейчас с нашим народом происходит. И хлебушка этого нашего он бы век не видел.

И какой же, вы меня спросите, из всего этого следует вывод?

Победа в Великой Отечественной — действительно великая и славная, и нет никаких причин от нее отказываться.

Отказываться можно делать под разным соусом. Например, с пеной у рта защищать права россиянского начальства на Победу — как наши охранители, государственники, лоялисты, защитники стабильности, борцы с оранжевыми, красными и зелеными революциями. Или, наоборот, яростно отрицать величие Победы, ее значение, самый факт ее, предаваясь историческому и национальному нигилизму, молиться Гитлеру, Наполеону, князю Курбскому или хану Батыю — как наши оппозиционеры, реакционеры, революционеры, недовольные, несогласные, независимые интеллектуалы и т. п. Или предаваться эстетизму и обсуждать колер знамен — таких тоже достаточно. Можно даже оказать какую-нибудь материальую и моральную помощь ветеранам, чтобы презирать тех, кто этого не сделал.

И все в чем-то правы, и у всех есть свои резоны и свои мозоли. И вся эта правота, которой жуй любым подходящим местом, решительно никому сейчас не нужна, кроме господ на трибуне.

Которых, в общем, все это устраивает — и наши восторги по поводу праздника, и наши неудовольствия по тому же поводу, и наши сморщенные носы, и даже наши добрые чувства.

Лишь бы никто не думал о том, как вернуть нашу землю себе. Землю, которую когда-то отстояли наши деды — и вовсе не для того, чтобы их внуки тихо и покорно вымерли, очистив место для замечательных народов, которые, что называется, себя сберегли.

Так что на 9 Мая я могу пожелать нам всем одного. Чтобы Победа была для нас не казенным мероприятием, не священной коровой, не поводом выпить, не поводом поругаться, не жупелом и не догмой — но руководством к действию.

Опубликовано на АПН 25 ноября 2008 года

На Украине празднуют очередную годовщину массового голода 1932–1933 годов, унесшего жизнь миллионов людей.

Я понимаю, в такой формулировке фраза царапает глаз. Куда удобнее было бы написать — «празднуют Голодомор». Это не вызывает вопросов. Потому что «Голодомор», в отличие от реального голода — идеологический конструкт, и связан он не со скорбями, а со своего рода победой. Чего над чем — сейчас и поговорим.

Начнем, впрочем, очень издалека, не с Голодомора, и даже не с Украины. И не с того, почему и зачем появился данный идеологический конструкт. Воздержимся пока и от его сравнения с другими такими же. Зададимся сначала кантовским вопросом — как возможны подобные конструкции? Не в моральном каком-нибудь смысле, а в чисто техническом. Типа, как возможен летательный аппарат тяжелее воздуха. Вроде бы абсурд, но птицы и самолеты летают.

Итак, с начала. Мы все более-менее привыкли к той мысли, что жизнь есть борьба. Такое мировоззрение, конечно, имеет свои минусы — но их куда меньше, чем у альтернативных точек зрения.

Это, в свою очередь, предполагает, что любое событие есть столкновение сил, кончающееся победой одних и поражением других. Разумеется, на практике все сложнее — можно победить в одном и проиграть в другом, можно победить сейчас и проиграть потом, можно впутаться в сложный клубок следствий, где черт ногу сломит. Но в целом — да, любое событие — это акт войны, и в нем есть победители и побежденные.

Однако победа и поражение не симметричны. Поражение — штука объективная. Тот, кого побили — тот потерпел ущерб, всегда настоящий. Иногда можно, конечно, внушить кому-то, что он уже проиграл, хотя он еще и не садился играть — но если он это принял, проигрыш тут же становится реальным: от проигравшего откусывают куски. А вот победа — штука более тонкая. Во-первых, победитель может и не понять, что он, в сущности, победил (а такое происходит чаще, чем мы думаем). Во-вторых, он может и не воспользоваться своей победой — или воспользоваться ею себе же во вред. Bo-третьих, победой может воспользоваться кто-то другой. В-четвертых, этих других может быть много: грызня хищников за уже убитую добычу — самое обычное дело… И так далее.

Выводы из этого следуют такие. Поражение, ущерб, несчастье — это реальность, данная нам в ощущениях. А вот победа, удача, успех — это вещи, которыми, во-первых, надо уметь воспользоваться, и, во-вторых, их нужно специально оформлять. То есть на победу нужно заявлять права, конструировать их и уметь удержать.

Это одна сторона. А есть и другая. Если уж мы воспринимаем любое событие как схватку, то любое поражение можно переоформить в чью-то победу. Даже если «на самом деле» никакого победителя, в сущности, не было.

Возьмем крайний пример. На человека упал… ну, скажем, метеорит. Человек, понятное дело, погиб. Вроде бы все. «Никто не виноват».

Ан нееееет. Допустим, у человека были недоброжелатели — а они есть у всех. Для начала они просто порадуются. Потом начнут всем рассказывать о том, что покойник, поссорившись с ними, сильно разгневал Господа (или испортил карму, если дело происходит в древней Индии или в современной Европе, где в карму тоже верят), и получил наказание свыше. «На наших врагов ополчилось само Небо» — а что, сильная позиция. Далее, ситуация мифологизируется: сочиняется легенда, что жертва метеорита как раз в этот самый момент готовилась сделать что-то очень, очень, очень плохое, причем не против этих людей, а против мира и человечества в целом, и только метеорит ему помешал осуществить свой ужасный замысел. А небесный камень вносится в местный храм и делается предметом поклонения… Можно сыграть, впрочем, и наоборот — можно обвинить в падении метеорита какого-нибудь «злого колдуна, предающегося чернокнижию», и в качестве такового выставить врагов умершего. И расправиться с ними, или стрясти с них какую-то компенсацию. Тоже хорошо.

Если кто-то думает, что я безбожно преувеличиваю и в реальности такого не бывает, рекомендую почитать, например, писания некоторых товарищей о причинах смерти… ну, хотя бы Сталина. Эту честь — стать причиной гибели сего ужасного тирана — оспаривают друг у друга самые разные силы. Я даже читал версию неких хасидов, которые на голубом глазу учили, что «страшный враг еврейского народа» помер после их молитвы… И это, заметьте, после всех прочих версий об убийстве Сталина самыми разными силами, начиная от товарищей-коммунистов и кончая туманным Альбионом (да, и им тоже). Тональность построений тоже менялась — от восхваления до проклятий.

Теперь пример посложнее. Допустим, человека действительно убили. Сколько тут открывается возможностей! Даже если убийца известен, всегда можно в этом усомниться. Далее, убийце можно приписать «работу на другого» — и, ежели свезет, найти тому доказательства. С другой стороны, можно найти причины объявить это убийство благим делом и поставить его в заслугу кому-нибудь или чему-нибудь… Возможностей море.

Вывод. Любое несчастье, особенно реальное, всегда можно представить как чью-то победу. А уж с победой можно делать самые разные вещи, поскольку она — конструкт.

Например, победу можно переписать на себя. Например, победив победителя. Как известно, победителю дракона достаются его сокровища. Тот, кто победил какого-нибудь дракона, как правило, тоже претендует на всяческие сокровища. Причем дракон может быть дутый, резиновый, а сокровища — вполне реальными.

Вот пример с братской Украины — будем все-таки держаться ближе к теме. Одним из главных обвинений в адрес «режима Кучным» было — «они убили Гонгадзе». Помните сорвиголову Гонгадзе, как трясли ею лютые майданщики? За «Гонгадзе» готовы были порвать.

Ну, режим пал, Кучма изгнан, Украина обрела счастье. Кто убил Гонгадзе, так и осталось тайной, покрытой мраком. Зато — обратите внимание — сколько победителей и выгодополучателей.

Россия, впрочем, в этом деле была первой. Ежели кто забыл — напомню Таджикскую Девочку, убиенную злобными русскими националистами. Впоследствии выяснилось, кто и почему ее, хорошую, убил — но огромная страна неделю стояла на ушах и обливалась слезами, выла и стенала, а кремлядь, запустившая девочку в раскрутку, под шумок провернула много вкусных делишек, в частности — уконтропупила одну политическую партию и принялась за раскрутку «антифашистской» истерии. Теперь борьба с «русским фашизмом» стала мейнстримом. Сейчас мы все кушаем да кушаем волчьи ягодки с того кустика, который был посажен на могилке Таджикской Девочки.

Хотя можно и углубиться. Ельцинское блядство распоганилось — если кто забыл — еще и на телах трех подростков, умудрившихся каким-то образом попасть под танк во время так называемого «путча». Кто помнит сейчас их фамилии? А ведь всей Москвой хоронили, клялись на крови. Тогда это казалось так важно, ага-ага.

Заметим. Такие выгоды можно получить с одной-единственной смерти. А что можно состричь со смертей массовых, когда трупы можно грузить эшелонами? Это настоящий капитал, который просто нельзя упускать.

Классикой жанра тут является Холокост. Теперь к тому же животворящему источнику припали украинские власти. Примерно с теми же целями — о чем, собственно, и речь.

Итак, будем различать факты и конструкты. Факты. Они таковы, что в двадцатые годы в Советской России — извините, тогда «Украина» только делалась большевиками — имел место быть чудовищный голод, вызванный неурожаем и действиями советской власти, причем второе сыграло большую роль. От голода погибли миллионы людей. Это факт.

Но, как уже говорилось выше, только поражение является фактом. Над которым можно надстраивать конструкты — «кто виноват», «что делать», и так далее. И венчает все это фигура победителя.

Тут-то и начинается боевой гопак.

Современные украинские политики предлагают следующую интерпретацию этого факта. Голодомор был устроен «проклятой русской Империей», временно мимикрировавшей под «советскую власть». Целью было именно убийство украинцев.

При этом создатели конструкта даже признают, что попутно погибло какое-то количество русских (особенно казаков), а также представителей других народов. Но это они списывают на общее зверство людоедской «русско-москальской империи».

Далее, предполагается, что целью злодейства было подавление «извечного стремления украинцев отделиться от России», «тяги к незалежности» и мечты о европейском выборе. Этот тезис особо не доказывается — хотя именно большевики дали независимость Польше и Финляндии, да и «независимая Украина» периода Брестского мира и позднее была, в общем-то, их рук делом. Но кого это интересует? Очевидно же, что большевики пылали ненавистью к украинцам и желали их подавить — а украинцы только и мечтали, чтобы отделиться от проклятой, гнетущей России.

И наконец. Предполагается, что «украинский народ», пережив все эти ужасы, только укрепился в своем украинстве и ненависти к «москалям». Теперь он, наконец, нэзалэжэн, и намерен эту незалежность ширить и крепить путем вступления в НАТО и прочие антироссийские организации.

Причем «Голодомор» является здесь универсальным аргументом для оправдания любых антирусских действий: «ведь они с нами сотворили такое».

Таким образом, нынешние празднования Голодомора — это празднование победы. Победы над призраком «москализма».

Тут, конечно, нужно уточнить, кто обвиняет кого и в чем. Есть распределение ролей. Например, президент Украины несколько раз заявлял, что, дескать, не обвиняет в Голодоморе никакой народ или государство, а только Советскую власть. Тем временем правые устраивают митинги около российского посольства, где проговаривается «уже почти все»: «Москва — покайся!», «Медведев и Путин — идейные последователи организаторов геноцида Украинской нации Сталина и Кагановича!», «В 1932–1933 годах московская коммунистическая власть выморила голодом более 10 миллионов украинцев!» и т. п. Впрочем, это только то, что говорят более-менее вслух — а что пишут про «москалей», это, что называется, пестня.

И если сам факт голодной смерти множества людей, равно как и то, что эта смерть была следствием политики советской власти, оспаривать глупо и стыдно, то столь же глупо и стыдно без рассуждений принимать в нагрузку к этому факту конструкт, изложенный выше. Хотя бы потому, что это именно конструкт, основанный на произвольных посылках.

Главным здесь является утверждение, что Голодомор имел целью «подавления украинской идентичности» и «традиционного украинского национализма». Так вот, именно это не может быть правдой. Потому что именно в годы советской власти на южнорусских землях велась политика интенсивнейшей украинизации. Более того, именно в период голода украинизация шла усиленными темпами. Внедрялся украинский язык, людей заставляли «писаться украинцами». И, что характерно, доверено это было в основном украинцам же.

Думаю, историки еще поработают над темой «Советская власть и украинский национализм». Для прояснения ситуации, впрочем, вполне достаточно работ советских вождей, взять хотя бы любое сочинение Ленина о национальном вопросе. Где ясно сказано, что целью является подавление и ущемление русского народа («великодержавного держиморды») и искусственное разгуливание и расхоливание всех малых народов и их национальных чувств, каковые являются естественными союзниками советской власти — за счет всяческого ущемления русских, и только русских. В этом состоял советский «интернационализм». Украинизация по-советски была составной частью антирусской советской политики.

При голодоморе максимально пострадали прежде всего области проживания казаков. Казачество же было официальным врагом Советской власти: тогдашние кремлевские вожди казаков ненавидели почти физиологически, чего никогда и не скрывали…

Потому что казачество было не просто частью русского народа, но в каком-то смысле самой сознательной и организованной его частью, наиболее успешно сопротивлявшейся большевизму.

По сути дела, Великий Голод имел одной из целей никакое не «уничтожение украинцев», а, наоборот, их создание. Украинцы как нация создавались и взращивались в рамках обычной советской политики на разделение и властвование.

Сейчас Голодомор, точнее, государственный миф о нем, служит ровно тем же самым целям — украинизации. Правда, уже не советской, а постсоветской — то есть антисоветской по форме и советской по содержанию и даже методам.

Если сейчас посмотреть, как именно проходят торжества, посвященные событию, какими методами сгоняются на праздничные мероприятия люди, как работает пропагандистская машина — охватывает чувство сильнейшего дежа вю. Впрочем, как и от мероприятий российских — что и неудивительно.

Но все это не должно заслонять главного. Массовая смерть людей от голода — великороссов, малороссов и представителей других народов — была на самом деле. Это было следствием политики русоцида, уничтожения русского народа, проводимой в XX–XXI веках несколькими политическими режимами, сумевшими взять под контроль остатки разрушенной в семнадцатом году великой страны.

Вечная память умершим.

Опубликовано на АПН 30 октября 2008 года

На днях у нас отмечали знаменательную дату. По стране шли торжества, да какие. Пять тысяч человек собрались в одном только Кремлевском дворце съездов. Там-то, конечно, сгужевались самые сливочки, самая пеночка — под пение Лещенко и Толкуновой они отмечали 90-летие одной интересной организации. Интересной хотя бы тем, что в ней состояло подавляющее большинство населения нашей страны — старших, разумеется, возрастов.

Речь идет о так называемом «комсомоле», он же Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи. Которому я и собираюсь посвятить эту статью.

Конечно, я не претендую на то, чтобы охватить и проанализировать все исторические обстоятельства, связанные с этой организацией. Куда там. То, что вы прочтете дальше — это так, посильные соображения, разрозненные впечатления, по большей части личные, чуть сдобренные общедоступным справочным материалом, чтобы лишний раз не гуглить.

История этой организации, как она представляется большинству его членов, приблизительно такова. Когда-то комсомол делал что-то полезное и даже героическое — в памяти всплывают какие-то песни про «комсомольцев-добровольцев» и прочее. В войну, кажется, комсомольцы воевали и партизанили (за что в сорок пятом организация была награждена Орденом Ленина). Дальше… дальше… дальше вроде бы была целина… где та целина располагалась географически и что это такое вообще, сейчас мало кто помнит, но слово осталось: целина. Комсомольцы ездили на целину, вот. Чем с целиной дело кончилось, неясно — это, кстати, относится к большинству советских проектов (например, чем завершился план ГОЭЛРО, какая от него была польза, кто помнит?) Что до комсомола, то в семидесятые вроде бы стали строить БАМ (у людей постарше отпечаталось — «всесоюзная комсомольская стройка»), и вот про него точно известно — все слиплось. А дальше начались кооперативы.

Личный опыт пребывания в комсомоле у большинства тоже примерно одинаковый. В седьмом-восьмом классе вступление, у кого добровольное, у кого — добровольно-принудительное. Заставляли делать какие-то скучные гадости, типа ходить на собрания и стричься коротко. Значок выдавали, но его никто не носил, разве что под большим нажимом. Еще слова — взнос две копейки (как позвонить по телефону-автомату), учетная карточка, райком, выговор, стройотряд, собрание, ленинская комната, портвейн, перепихон. Вроде все.

Это, конечно, взгляд варварский и наверняка неверный. Ну, давайте разбираться.

Итак, комсомол. Днем рождения официально считается первый Всероссийский съезд союзов рабочей и крестьянской молодежи, который прошел 29 октября 1918 года. Тогда была создана организация, именуемая Российский КСМ, РКСМ. Кто был ее настоящим создателем, до сих пор неясно. Указывают на некоего Лазаря Щацкина («из еврейской интеллигенции», с удовольствием добавляют записные шнобелеразоблачители, в данном случае, впрочем, не столь уж неправые) — который, дескать, и придумал идею. В других источниках указываются иные корни — например, англо-американские, скаутские. Честно говоря, черт их разберет.

Интереснее другое: зачем, собственно, советской власти — взрослой и серьезной — понадобилось «организовывать молодежь»? Конечно, желание держать под присмотром все группы населения понятно, понятно и то, что от молодежи красные вожди имели основания ожидать неприятностей: уж они-то знали, насколько податливы русские юноши на всяческий дурной идеализм. Однако эта задача решалась партийным призывом: не было ничего сложного в том, чтобы своевременно впрыскивать в вены партии молодую кровь. Что для выпасания беспартийной и полупартийной молодежи, на то был традиционный набор средств — спорт, военная подготовка, футбольный фанатизм, танцы-шманцы, кружки-секции. В раннем СССР все это было и исправно работало: тот же Осоавиахим, например, был настоящим монстром, как и наследник его ДОСААФ. И тем не менее, к концу «совка» физкультура и спорт превратились, по сути, во что-то полуоппозиционное, с танцами-шманцами организованно боролись, вообще всякое хоть сколько-нибудь осмысленное дело, связанное с молодежью, давилось и укрощалось — а непонятно зачем существующий и чем занимающийся комсомол только жирел и наливался соками. Сейчас нами правят люди, вышедшие из руководящего состава этой организации. Впрочем, почему вышедшие — они, в общем-то, из нее и не выписывались… Но это уже в сторону.

Итак, зачем?

Начнем с имени: nomen est omen. В отличие от множества других советизмов, это слово как-то очень гладко легло в язык, заполнив там какую-то лакуну. Еще лучше слово «комсомолец»: оно очень напоминает слово «богомолец» — почему и прижилось. Получалось, правда, что «комсомолец» — это молящийся какому-то эрьзяцкому идолу, «Комсе». В относительно цивилизованные восьмидесятые появились и другие расшифровки — например, один мой вольнодумный знакомый, знавший немного английский, озвучивал аббревиатуру ВЛКСМ как Welcome, SM [48]. Но это была уже экзотика, игра словами — а вот родная «Комса», которой молились, это было корневое.

Намеченная здесь связь с религиозной тематикой отнюдь не случайна. На заре соввласти комсомол — или просто «комса», это слово помнил еще мой дед — был чем-то вроде радикальной секты. Туда уходили, отрекаясь от Бога и родителей, в самом буквальном смысле. Причины отречения были разные — от тупой податливости на замануху и вплоть до светлых побуждений в стиле «я маленький Ванюша, я очень добрый весь, мне хоцца всему миру пользительность принесть». Так или иначе, от комсомольца требовалось предательство: предательство как своего народа, своих предков, своих родителей, и обязательно веры их — условием вступления в красные ячейки был прежде всего жесткий атеизм, подтверждаемый делом. Точнее, безбожие, в прямом смысле слова — понимаемое как «борьба с религиозными предрассудками». Комсомольцы были без креста — это было conditio sine qua non.

Сейчас нам не вполне понятно, почему такое значение придавалось именно атеизму. Мы привыкли считать религию частным делом. Однако в тогдашних условиях, когда бытовая нравственность и социальные связи были жестко завязаны на веру в Бога, атеизм был восстанием не столько против неба, сколько против вполне земных вещей — прежде всего установившихся порядков, того соединения иерархии и солидарности, которое держало русский мир. Этот мир большевикам нужно было уничтожить, причем не извне, а изнутри — разрушив самые основания.

Поэтому первой жертвой комсы было русское православие — а точнее, благочестие, то бишь, попросту, народная нравственность, основанная на почитании «образа Божьего в человеке».

Именно на сколиозные плечики красных дьяволят была возложена основная антирелигиозная, безбожническая работа, особенно на селе: комсомольцы ломали церкви, травили священнослужителей, творили разнообразные кощунства и скверноты. Расчет на дурную молодь был верен: похабничать — дело молодое, люди постарше все-таки имели понятие о некоторых вещах, даже «партейные», молодые же перли дуром за коноводами. Поэтому в веселые двадцатые костры из икон устраивала именно комса.

Впрочем, комсомольцев предпочитали использовать не для грязной работы как таковой (на то были взрослые дяди), а по большей части в паскудной роли застрельщиков таких мероприятий — они не столько злодействовали сами, сколько создавали поводы, обычно все теми же хулиганскими методами. Дух лихоты — «Бога нет, живем однова» — захватывал и даже дарил вдохновение: комсомольцы отличались своего рода креативностью. Комсомольцы были неистощимы на веселые придумки и каверзы.

Взять то же разрушение церквей. Вот, например, мой дед — детдомовец, с комсой водившийся, хотя и не вступивший в ряды по какому-то инстинктивному чувству (в партию он не пошел уже сознательно) — рассказывал, как в селе Тарутино, откуда он родом, решено было сломать церковку: их было две, одну коммунисты сочли излишней. Для этого желательна была какая-то формальная причина, красный волк предпочитал соблюдать законный вид и толк — то есть не только разбойничать, а еще и изображать законность. Местная комячейка получила соответствующее задание и через некоторое время выдала креатив: ночью комсомольцы черной краской нарисовали на обреченной церквушке «трещины». На следующий же день из Москвы приехала комиссия, посмотрела на эту потемкинскую работу наоборот и подписала разрешение на снос ветхого здания… Впоследствии, в девяностые, другие комсомольцы рисовали трещины на карте СССР — и заокеанская комиссия тоже подписала акт о ликвидации. Но это было потом.

Комсомольцы сыграли заметную роль в коллективизации и раскулачивании — одном из самых гнусных преступлений соввласти. Им и здесь была отведена роль исполнителей особо грязной работы, а наипервейше — иудышей, пятой колонны, науськивателей и доносителей. Они выдавали «кулаков, прячущих зерно», наводили коммунистов на справных крестьян, сообщали куда надо о недовольстве. Героем того времени, образцом для подражания и примером юношеству стал пресловутый Павлик Морозов — не комсомолец, правда, пионер, но в данном случае разницы никакой. Для любителей исторической истины добавлю: для нас в данном случае совершенно неважно, был ли мальчик вообще. Важно, что его имя было прославлено, выпето в песнях (была даже опера), присвоено «заводам-пароходам», а Эйзенштейн делал по истории Павлика «Бежин Луг» (о каковом утраченном шедевре до сих пор плачут киноманы). В общем, советской молодежи очень наглядно показали, делать жизнь с кого.

Неудивительно, что комса пользовалась на селе всеобщей ненавистью, умеряемой только страхом — краснокурвую ражую шпану, куражащуются над отцами и родней, вырастившей их себе на горе, защищали штыки карателей. Но средства находились. Не один активист отправился в вечное пламя, попив молочка с толченым стеклом или покушав грибочков не того посола. Опять же, дедушка мой однажды отведал зайчатинки в сметане, которой его с товарищами угощали ревизуемые немцы-хуторяне, намеченные к раскулачке. Дед выжил, остальные померли: аккуратные хозяева зарядили сметанку стрихнином… Когда же крестьяне поднимались сколько-нибудь всерьез — а по стране полыхало куда дольше, чем мы думаем, — то без расправы над комсой не обходилось.

В тридцатые комсомольцев впервые попытались припрячь к делу — соввласть приступила к индустриализации. Воздержимся от рассуждений о ее цене и методах: понятно, что советская картинка — в которой СССР за первую же пятилетку вылез на третье место в мире по экономической мощи — сфальсифицирована, но и картинка антисоветская — в которой советская экономика стояла исключительно на труде заключенных — тоже не проходит факт-чекинг. Что-то, конечно, было построено — а вот что и как, тема очень отдельная.

Что же касается комсомола, то и здесь он использовался в основном для производства всяких эффектов, в основном вредительского свойства. Взять, например, так называемое стахановское движение: не будучи формально полностью комсомольским делом, оно проводилось в жизнь абсолютно комсомольскими методами. Сейчас уже известно, как именно и какими способами был поставлен — в театральном смысле слова — знаменитый рекорд. Тогда люди тоже были не безголовые и понимали, что это спектакль. Но дальше этот спектакль стали ставить на всю страну — и именно комсомольцы приняли в этом самое горячее участие. Однако не стоит забывать, зачем и для чего это делалось. Рекорды использовались коммунистами как обоснование для увеличения норм выработки — то есть, попросту, для того, чтобы заставлять измученных людей работать больше. Вспомним церковь, разукрашенную трещинами, и быстро приехавшую комиссию: тот же почерк.

Путь от Морозова к Стаханову, пожалуй, можно охарактеризовать как своего рода нравственный прогресс — «павлики» предавали и губили отцов и матерей, а стахановцы всего лишь подставляли товарищей.

Зато в конце тридцатых, когда понадобилось всенародное осуждение разного рода разоблаченных уклонистов, троцкистов, врагов народа и кого там еще, комсомол вместе с партией блестяще справился. На эту тему понаписано достаточно, так что не буду углубляться. Это тот случай, когда все хороши, и трудно сочувствовать хоть одной из сторон. Того же Лазаря Щацкина пустили в расход в тридцать седьмом — под визг и улюлюканье красной молодежи.

Отдельная строка — военные подвиги комсомола и комсомольцев. Были, были комсомольцы, совершавшие самые что ни на есть настоящие подвиги. Многие погибли героической и страшной смертью. Хотя, если уж на то пошло: не будь никакого комсомола и случись та война, эти люди сделали бы то же самое. И воевали они за Родину, как понимали: кто за русскую землю, а кто и за советскую. Этого мы давайте разбирать не будем (касаться этой темы без нужды не хочется). Но уж не за райком-горком и учетную карточку они жизни отдавали, как бы потом ни записывали комсомольские вожаки массовый героизм себе лично и как бы ни награждали друг друга за мудрое окормление масс.

Кстати о наградах. Того факта, что членство в партии и комсомольский билет резко повышали вероятность признания подвигов и заслуг, ни один фронтовик не отрицает. Александр Зиновьев вообще писал, что большая часть военных наград досталась людям, ни к каким подвигам не причастным — не по какой-то даже злой воле начальства, а в силу самого устройства системы. Я об этом судить не берусь. Опять же могу только сослаться на рассказы родственников. Покойная сестра моей бабушки — фронтовичка с настоящим иконостасом на груди (не знаю, была ли она в комсомоле, скорее всего, была) — в свое время чуть не поимела крупные неприятности, потому как в пятидесятом, что ли, году, наивно поинтересовалась происхождением одной награды у местного комсомольского руководилы: тот, помимо прочего, нацепил на себя медаль, даваемую за что-то конкретное, что не согласовывалось с известными фактами его биографии. Слава богу, бабушкину сестру вовремя вразумили старшие товарищи, посоветовав держать язык за зубами — правдоискательство во все времена было делом наказуемым, а тогда и подавно.

Опять же, отдельная тема — целина и участие комсомола в этом неоднозначном мероприятии. Сейчас целинную эпопею принято ритуально проклинать — поскольку «всем типа известно», что ни к чему хорошему это не привело, только экологию попортили. Ну да, экологию попортили, и в конце концов это аукнулось. Однако рекордный урожай пятьдесят шестого года был наполовину собран с целинных земель, да и потом без целинного хлеба советский народ жил бы куда хуже и беднее. Это был как раз тот случай, когда энтузиазм советского народа имел место быть и был даже оправдан: люди ехали пахать и строить то, что было нужно, в общем-то, им самим. И при всех приплясках, попевках, стахановщине и прочей пакости целинную эпопею можно хоть как-то записать комсомолу — который и в самом деле принял в этом деле горячее участие — в плюс, пусть и с длиннющей чередой минусов.

Так это воспринималось, насколько можно понять из нынешнего времени, и в ту пору. Многие надеялись, что комсомол продемонстрировал, так сказать, созидательные потенции. И в самом деле — от былого советско-хулиганского куража у нового поколения комсомольцев осталась только бытовая непритязательность и умение бегать стаей — из которого, как надеялись люди консервативного склада, может развиться умение ходить строем. Другие начали бить тревогу по поводу «забюрократизированности» и махать всякими советскими жупелами.

На самом же деле комсомол всего лишь проходил очередную стадию своей эволюции. Более того, он, наконец, нашел свое подлинное предназначение.

Сейчас, наверное, читатель подумает, что я хочу сказать очередную гадость — хотя, видит Бог, двумя абзацами выше я искренне пытался вспомнить хоть что-то хорошее, с комсомолом связанное. На самом деле, конечно, не следует перебирать с негативом, даже если история из него только и состоит. Поэтому умолчу о печальной эпопее БАМа, ни словом не упомяну роль комсомола в событиях восьмидесятых, и даже оставлю без внимания коммерчески-воровайскую сторону этих событий. Кому надо, тот и так помнит и рыжковское постановление, и советский безнал, и ленинские комнаты, заставленные компьютерами, и как на принтерах делали печати, и многое, многое другое, из чего потом сложилось то, что мы почему-то называем экономикой. Пусть другие вспомнят все, я об этом писать не собираюсь, хотя тут можно было бы оттоптаться по полной. Нет, я лучше напишу о главном. Об основном, всем известном и наименее замечаемом.

Сейчас многие говорят, что комсомол был полезен, так как «ребят надо было как-то занять», вот комсомол это и делал. Мало кому приходит в голову, насколько чудовищна и отвратна сама эта мысль — что людей надо «занимать». Жизнь у человека одна. Ею можно пожертвовать во имя чего-то большего — хотя насчет того, во имя чего именно, существуют разные мнения, но это хотя бы понятно. Но сама мысль о том, что какой-то кусок жизни можно и нужно набивать мякиной, тряпьем, дерьмом, то есть занимать — могла появиться только в очень специальном уме. Конкретно — при подходе к людям как к недорогим механизмам, нужным в производственных целях. Механизм в свободном состоянии желательно вообще выключать, чтобы не жрал энергию. В идеальном социалистическом обществе люди после работы должны бы сразу же засыпать — желательно прямо у станков. Советских людей все-таки возили до «спального района» — но подход был тот самый.

Но тут мы должны поправиться. «Занимать молодых» — да, над этим работали, но нет, не в этом была истинная задача ВЛКСМ. То есть было и это — например, комсомолу была отдана область контроля над всяческим «развлечением». Но настоящая цель была иной.

Комсомол успешно прививал людям отвращение ко всем формам общественной жизни.

Сейчас многие недоумевают — зачем, для чего нужны были все эти отвратительные, унылые и пустые комсомольские ритуалы? Зачем заставляли сидеть на собраниях, вести какую-то невыразимо гнусную «общественную работу», и так далее? Людям невдомек, что целью было как раз привитие стойкого отвращения от любой общественной работы, от коллективизма, от собраний. Людей сознательно отваживали от всего этого, прививая ненависть даже к этим словам — «собрание», «общественная работа», «политика». Все это и должно было быть гнусным и унылым, в этом и состояла цель — выработать устойчивую аллергию на такие вещи. Человек, прошедший комсомол, начинает инстинктивно избегать любых собраний, любых общественных поручений, любых знамен и вообще всего, что связано с общественной жизнью.

Чего советская власть и хотела. Чтобы все сидели дома и никогда-никогда не собирались за иными целями, кроме как сожрать салатик под водочку.

Я не думаю, что это было специально так задумано. Скорее всего, естественное разложение комсомола шло своим чередом. Но в какой-то момент кому-то пришло в голову, что происходящее, пожалуй, имеет свои плюсы. В самом деле, протестная активность среди молодежи, ее интерес к политике, попытки объединяться для каких-нибудь дел — все это начало сходить на нет. Поскольку же «спальная» идеология к тому времени была вполне осознана и принята, все, что на нее работало, получало зеленую улицу.

Итак, комсомолу доверили играть очередной спектакль — и весьма ответственный. Осовеченным русским нужно было отбить социальные навыки. Надо было сделать так, чтобы люди с темпераментом общественного активиста не могли пройти мимо комсомола — а там у них было две дороги: разочароваться во всем и полюбить водочку, или перековаться в железного пидора без страха и упрека (© Веничка Ерофеев), то есть «сделать космосольскую карьеру».

Сейчас мне скажут, что «все это перегибы» и «было же и хорошее». Кто-то вспомнит отряд ДНД, кто-то — спортивную секцию, кто-то — концерт, организованный этим самым комсомолом и никем иным. Ну да, все это было — хотя со временем становилось все меньше. Крантик прикручивали, народ прискучивали. Ибо разрешенная активность «на подышать» была нужна только для того, чтобы тем вернее проводить базовую работу — массовую десоциализацию.

На это тоже можно сказать, что я безбожно преувеличиваю. Ну в самом деле, какие ужасы. Ну, пыльная ленинская комната, ну, транспаранты в подсобке, ну, собрание, на котором клюешь носом, ну, противная рожа комсорга… Че такого-то? В конце концов, это же не «кагебе», которое и в самом деле хватало за жабры в случае несанкционированной общественной активности.

Нуда, нуда. От общественной жизни отвращали всеми способами: начиная с искусственно организованных очередей и кончая «кровавой гебней», которая тогда вполне серьезно занималась даже пионерскими кружками, если вдруг поступал какой сигнал. Но все эти способы десоциализации человека не могли сделать именно того, что делал комсомол. Они не могли внушить именно отвращения. Запугать, запутать, измотать, утомить, отвлечь, наконец — на это были средства. Но наглядно показать, что всякое «собрание» есть мерзотина, что всякая «общественная инициатива» несет лишь вред и докуку, что само слово «участие» — гадко… О, тут комсомол был вне конкуренции. Почему через него и перекачивали всех: каждый должен был получить свою прививочку.

Конечно, это не касалось руководящего состава. Этим скучать было некогда. Много времени отнимало перераспределение попадающих в лапки комсомольских богов и богинь материальных благ (поначалу мелких), отсечение от этих благ всех остальных, а также поддержание всеобщего духа уныния, рабства и взаимной ненависти. На них же возлагался присмотр по части рабских работ и повинностей, возложенных на молодых — скажем, по части «поездок на овощебазы» и прочие гнусности. Комсомол же «следил за нравственностью» — кто помнит, о чем я, тот знает. Также важным было своевременное выявление и пресечение любых инициатив — некоторые глупые ребятишки, втащенные в ряды ВЛКСМ, думали, что раз они состоят в молодежной организации, то нужно делать что-то полезное… В общем, хлопот полон рот.

Опять же, позвольте мне опустить специфическую тему, касающуюся увеселений высокопоставленной комсы. Об этом — «про водку и сиськи» — уже отписались все неленивые. Я, честно говоря, всего этого не видел, со свечкой не стоял и за ноги не держал. Меня абсолютно не интересует облико морале комсомольских активистов. Я не люблю их не за это.

Отдадим даже им должное. Эти люди, пройдя через комсомольский ад, учились некоторым базовым вещам, связанным с управлением людьми. Но одновременно им инсталлировался специфический комсомольский цинизм — ведущий начало со времен комсы. В этой структуре просто невозможно было работать, не презирая при этом товарищей, сверстников, старших и народ вообще. Это отражалось даже на лицах. Известное дело — человек, пошедший «туда», через некоторое время приобретал характерную комсомольскую физиономию, удивительно полно описываемую выражением «морда просит кирпича». Нынешние олигархи, эффективные менеджеры, чиновники верхнего уровня, и прочие плодожорки были выкормлены именно комсомолом — достаточно посмотреть на их заполированные наглостью торцы.

Кстати сказать: этих людей совершенно напрасно обвиняют в «предательстве». Не то чтобы они его не совершали — но ведь организация, в которой они состояли, и была создана как организация предателей. Первые комсомольцы швыряли на пол крестики, а последние жгли перед камерой партбилеты — но ведь это один и тот же жест. Крот истории поцеловал себя в жопу.

В заключение. Демонизировать поздний комсомол — глупо и смешно. Как и вообще все советское. Антисоветизм нынешнего разлива — особенно казенный — глуп, подл и лжив ан масс. В т. ч. и потому, что самим своим существованием не позволяет даже сформулировать настоящие претензии к «совку». Которые, кстати, и сейчас никуда не делись. Ибо почти все плохое, что можно и нужно сказать про СССР, следует сказать и про теперешнюю Эрефию. Как правило, помножив на десять: нынешние кремлевские молодежки — это, согласитесь, та еще благоухань. Но все-таки не стоит забывать, зачем и для чего делались те или иные вещи.

Комсомол создавался как один из механизмов уничтожения русского общества — не единственным, даже не первым, но одним из важных. Таковым он и остался до конца, в полной мере выполнив свою задачу. И теперь тем, кто пытается восстанавливать русское гражданское общество, приходится иметь дело с искалеченными людьми. У которых отбиты, как почки, базовые социальные инстинкты.

Что ж. С праздничком вас, дорогие товарищи.

Опубликовано в «Русском журнале» 7 октября 2003 года под заголовком «Русь и Нерусь». В новой редакции статья разбита на два отдельных текста: «Прогнать чертей» и «Нерусь»

Все познается в сравнении. История ничему не учит именно потому, что не имеет сослагательного наклонения, — и ровно в той мере, в которой она его не имеет. Мы не знаем ничего о факте, если не знаем (или хотя бы не предполагаем), что было бы, если бы он не случился или случилось бы нечто иное.

В большинстве случаев такое сравнение запрещено даже самой снисходительной методологией, но разум на то и разумение имеет, чтобы находить лазейки и сплавлять по ним всякие «незаконные способы суждения». Система таких лазеек, запрятанная в почву европейской культуры наподобие канализационных труб или подземных ходов, исподтишка придает (или предписывает, а то и приписывает) смысл истории. Например, концепция «художественного гения» основана на предположении, что «если бы этого человека не было, его шедевры никогда не увидели бы свет». Напротив, концепт «объективности научного познания» подразумевает, что «все важное» будет кем-нибудь да открыто, причем не слишком поздно и не слишком уж дорогой ценой. Статистика (а вернее сказать, подделывающиеся под нее способы рассуждения) разделяет факты на значительные и незначительные, которые при удалении из исторического континуума «ничего не меняют» (ранняя смерть Наполеона меняет мир, а смерть наполеоновского солдата не меняет почти ничего)…

Все эти интеллектуальные конструкты кое-как сосуществуют (разумеется, в непрезентабельном виде, «на полусогнутых») с официальным догматом об уникальности исторического факта — и, соответственно, об абсолютной непознаваемости мира, в котором этот факт отсутствует.

И поделом: мир без некоторых событий мы не можем даже представить, а значит — и познать.

Тем не менее мышление об исторических априори иногда все-таки возможно. Как оно возможно — пусть об этом думает какой-нибудь Кант, у него голова. Нам важно, что это экспериментально наблюдаемое явление. «Есть такие варьянты», относительно которых практически все сколько-нибудь вменяемые люди находятся в полном согласии — да, если бы это случилось, то было бы это так-то и так-то и никак иначе. Откуда берется такая уверенность — вопрос интересный (и заслуживающий в каждом конкретном случае специального рассмотрения), но все-таки второй. Сначала нам надо заметить само существование этих пунктов всеобщего согласия — «да, все было бы именно так». И уже потом, исходя из этого согласия, думать дальше.

Как известно, варианты «событий 1993» (равно как и 1991) годов практически не просчитываются: тут все сочиняют свое, а чаще и сочинять не пытаются. В самом деле, совершенно непонятно (то есть «не видно»), что случилось бы, случись Руцкому и Хасбулатову победить, и к чему привела бы та победа. Более того, и вариантов поражения у них было навалом — начиная с быстрой сдачи позиций в стиле ГКЧП («не кровь же лить») и кончая чем-нибудь в стиле штурма Ла Монеда. Все это неясно, а значит, вроде бы и говорить не о чем: «случилось то, что случилось», будем жить в том мире, который создан данным событием.

Тем не менее зададимся сначала все же одним гипотетическим вопросцем. Предположим: все то же самое, что совершил Ельцин и его подельники в октябре 1993 года, совершили бы, допустим, коммунисты в девяноста первом. Теперь самый вопрос: как, в каком виде, в качестве чего «расстрел Белого Дома» фигурировал бы в антикоммунистическом мифе — российском, да и (бери выше) мировом?

На этот вопрос все почему-то отвечают одинаково. «У-у-у-у!»

Если все-таки поподробнее, то: расстрел Белого Дома, с пулевым посвистом, с ударами снарядов, с пожарищем, с озверелыми подонками в форме, забивавшими бегущих по подворотням, идеально смотрелся бы в качестве самого последнего и самого мерзкого (пусть даже и не «самого ужасного») преступления проклятых коммунистов. Если угодно — образцово-показательного преступления «краснопузых», достойно венчающего антисоветскую мифологию.

О, что было бы! Многотонный ком пепла Клааса лег бы на весы истории, навеки задрав вверх жалкую гирьку с надписью «1/6-1945-Спутник-Гагарин». Все попытки сказать хоть что-то хорошее о советской цивилизации разбивались бы о каменно-непреклонное: «в конце концов красная сволочь трусливо и подло расстреляла Парламент России и убила ни в чем не повинных людей, убила трусливо, подло и жестоко». Уста Честных Людей бесконечно кривились бы в гримасе бесконечной боли и бесконечного презрения: «они убивали студентов, девушек, стариков, которые пришли защищать свободу… они расстреляли Правду прямой наводкой… они сожгли Белый Дом, этот символ Нашей Надежды…» С рефреном — «страна, где случилось Такое, не имеет права на историческое существование». «Танки-идут-по-Праге» органично слипались бы в сознании с поджогом рейхстага и Зимним дворцом, извечная ненависть интеллигента к «подонкам в форме» нашла бы себе законченное выражение (о, я так и слышу — «вот за эти подворотни, где убивали мальчишек… этого — не забуду, не прощу, бей ментов, спасай Россию»), а Черный Белый Дом навеки стал бы запредельно ясным символом поруганной демократии: «Черная Книга Коммунизма» выходила бы с его изображением на шмуцтитуле. И т. д.

И, конечно — «после этого с ними нельзя ни о чем разговаривать: только через прицел, только прямой наводкой, не простим, не забудем».

А теперь вернемся к реальности. В которой события вокруг Белого Дома стали настоящим праздником «российского образованного класса».

Говорилось и писалось на эту тему много. И я не буду утомлять читателя занудным перечислением того, что (а главное — как, каким тоном и какими словами) говорилось и писалось в те славные времена всякими «приличными людьми». Гораздо важнее то, что и сейчас, по прошествии десятилетия, они нисколько не изменили своих воззрений. Те, кто требовал крови, не только не раскаялись, но искренне желают продолжения банкета. Из подписавших знаменитое «письмо 42-х» выразил некоторое сожаление, кажется, только один человек. Остальные хотели и хотят все того же — и скорбят, что «тогда не удалось передавить всю сволочь разом». Валерия Новодворская до сих пор с ностальгическим умилением вспоминает песенку:

Или, как недавно в простоте высказалась в своем личном интернет-дневничке одна милая интеллигентная женщина: «Десять лет назад наши танки расстреляли восставшую большевистскую сволочь».

Заметим это «наши танки» — словосочетание, для интеллигента почти немыслимое, оксюморонное. Кажется, ни одно событие в русской истории, в котором участвовали бы танки — включая Великую Отечественную Войну, уже давно проклятую и плюнутую всеми приличными людьми, — не вызывало у приличных людей такого восторга, такого умилительного слияния с этими страшными, громыхающими железяками. «Наши танки», «наш ОМОН», все — наше, все — внезапно любимое. Только за то, что — «расстреляли большевистскую сволочь», «убивали красную сволочь».

Забегая вперед, скажу — эпитет «красный» и приравненные к нему прилагательные играют здесь роль маскировочной сетки.

То, что «коммунистическая тема» пристегнута к апологии расстрела Белого Дома просто за неимением лучшего, отлично знают обе стороны: и те, кто сейчас пьет «по такому случаю» заправленный ананасом шампусик (или что они там пьют в своих найт-клабах), и те, кто пьет горькую. Понятно ведь, что никакой «коммунистический мятеж» в классическом смысле этого слова тут и близко не валялся. Или, во всяком случае, «красных» тут нужно понимать очень уж расширительно — как «бедных», «аутсайдеров», «не приспособившихся», ну и до кучи «не смирившихся» с чем-то очень поганым, что творили и творят в Кремле.

Коммунистические лозунги, знамена и даже слова звучали, но это был как раз тот случай, когда знаки изрядно меняли значения: красный флаг тянул в лучшем случае на метафору, на расплывчатый «символ протеста» (каковым он и был изначально), а не на твердое и определенное высказывание типа «мы хотим обратно в XXVI Съезд, верните нам брови Ильича». Чего не было, того не было. Красные знамена подхватили ровно так же, как защищающийся человек хватает кирпич или лом, не очень-то думая, что созданы они были совсем для других надобностей. Срочно нужны были какие-нибудь подходящие символы, а сочинять их «по всей науке» было некогда. Взяли то, что было — а то, что оно оказалось красного цвета, значит не больше, чем цвет кирпича, за который схватился избиваемый бедолага.

Точно таким же «первым попавшимся предметом» были и пресловутые белодомовские лидеры, Руцкой и Хасбулатов (не говоря уже об остальных). Я не знаю, кажется, ни одного человека из моих знакомых, который шел бы в Белый Дом защищать «права Руцкого на президентское царство». Некоторые воспринимали его как «символ сопротивления» и надеялись, что он будет какое-то время справляться хотя бы с этой — честно говоря, не такой уж и сложной — «просто молчи и надувай щеки» — ролью. Ничего большего от него не ждали: харизма у него если и была («летчик, афганец»), то минимальная, на донышке.

Что касается чеченца Хасбулатова, то его популярность, если можно так выразиться, была совсем уж странного свойства: с одной стороны, он был известен как чванливый и неумный «нацкадр» советского разлива, с другой — как чеченец (а страх перед чеченцами был уже тогда практически всеобщим). В сознании сторонников Верховного Совета эти два минуса кое-как складывались в некий неуверенный плюс: «ну да, он дурак, но он же ведь чеченец, крутой, они знаешь какие», с одной стороны, и «ну да, он чеченец, но не бандюк же, не отморозок» — с другой. Плюс этот еле держался: Хаса было очень сложно любить, да никто в этом особенно и не усердствовал.

В принципе, Руцкой и Хас были и оставались «начальничками», за которыми пошли только потому, что они были (нет — показались) несколько менее омерзительны, чем начальники кремлевские. Скорее всего, они это понимали — и в случае гипотетической «победы» (то есть смещения Ельцина) их пути очень быстро разошлись бы с теми людьми, которые были готовы за эту победу драться. Чем бы все это закончилось — Бог ведает. Скорее всего, ничего хорошего из этого бы не вышло. Многие откровенно надеялись на то, что «и от этих избавились бы под шумок».

Несколько более основательным будет мнение, согласно которому защитники Белого Дома «сражались за законность». Тот же Руцкой рассматривался многими пришедшими к Белому Дому как «законный Президент» — «согласно решениям 7-й сессии Верховного Совета от 22 сентября 1993 года». Это было важно, куда важнее самой личности Руцкого. Точно так же, звание Хасбулатова — Председатель Верховного Совета — было куда существеннее и весомее, чем Хас как таковой. Законность власти Верховного Совета была не главной, но все-таки очень значимой темой — равно как и то, что Ельцин был законным образом отстранен от власти (решением Президиума ВС от 21 сентября). Не то чтобы люди «пришли защищать закон» — нет, конечно. Но для них было важно, что они на стороне Правильного Закона, то есть «чего-то правильного и хорошего».

Интересно, что со «строго правовой точки зрения» оно все так и есть. Именно в силу этого обстоятельства, а вовсе не ельцинского доброхотства, пришлось выпустить всех пленных деятелей ВС. Их просто невозможно было судить по закону — по крайней мере, по тем законам, которые были тогда. Убить же их «как простых смердов» было тоже нельзя, и это все понимали. Во-первых, смерть — это было как раз то, чего не хватало тому же Руцкому до «становления себя заметной фигурой»: у оппозиции появился бы «портрет на знамени», чего тогда все-таки побаивались. Во-вторых, убийство начальников такого уровня (а Руцкой и Хас все-таки оставались начальниками «по касте») могло вызвать совсем уж непредсказуемые последствия: это значило бы нарушить негласный консенсус российских элит, согласно которому в России есть небольшое количество самых главных людей, которых убивать нельзя никогда и ни за что. Нарушение этого консенсуса могло бы иметь непредсказуемые последствия. Поэтому я уверен — случись Руцкому и Хасбулатову и в самом деле погибнуть в Белом Доме, их смерть непременно списали бы на самоубийство или на какую-нибудь «перестрелку среди своих».

Разумеется, «на будущее» были приняты юридические меры на сей счет. Ельцинская «конституция», главный трофей Победы-1993, предусматривает «суперпрезидентскую власть». То есть власть, ограниченную только силой (или бессилием) самой этой власти, «власти-сколько-могу-сама-съесть».

Понятное дело, сама идея «законности» оказалась отныне навсегда дискредитирована — вместе с идеей «законодательного органа». Всем стало один раз и навсегда понятно, что случись парламенту (любому парламенту, заседающему при этих) сделать хоть что-нибудь, что не понравится исполнительной власти, — исполнительная власть его расстреляет. Или, по крайней мере, она всегда может это сделать. Это понимают все — начиная от «господ депутатов» и кончая последним бомжом. Всем — один раз и навсегда — объяснили, что власть бывает только одна: власть винтовки, пушки, танка и гранатомета — и по-другому не будет.

Поэтому никаких законов, заслуживающих хоть толики уважения, в России отныне быть просто не может. «Закон рфе», как его понимает народ — это всегда что-то невыносимо гадкое, проституированное, какая-то сучья бумажка, выписанная ворьем для своих воровских дел, чертовым молочком да бобровой струей, подмахнутая задним числом через заднее место, «чертова грамотка», а не Закон, по которому можно жить.

Это, разумеется, не отменяет того факта, что в реальности (с позднесоветских еще времен) важнее и приоритетнее любого «закона» — «подзаконные акты» («акты» — то есть какие-то торопливые и нечистоплотные совокупления под защитой грязной парусины какой-нибудь «конституции»), важнее их — «инструкции» (не иначе как самим чертом писанные), а превыше их всех — настроение правоприменителя, то есть любого мента, любого чиновника-обиралы, какой-нибудь «санинспекции» и «пожарной части», любой ленивой тетки «с правом подписи», вообще любого чмыря и гнебещука, оказавшегося по ту сторону прилавка-баррикады, разделяющего социальных победителей и социальных побежденных. Но в советское время еще была надежда на «законность», хотя бы как на идею, пусть несколько испорченную «правоприменением». Теперь же и самые основания права воняют парашей.

Некоторые усматривают в таком положении дел известные преимущества. В самом деле, получившаяся система оказалась стабильной и даже позволяет проводить в жизнь «всякие разные мероприятия» — в том числе и полезные. Путинская власть, собственно, и основана на идее «полезного использования» ельцинских механизмов. Увы, в том-то и состоит ее изначальная ущербность: такое нельзя «полезно использовать» даже с самыми лучшими намерениями.

Настоящий, непиарный национальный успех базируется на народном ощущении причастности к совершающимся в стране делам. Народ же сейчас более чем безучастен: он брезгует. Власть нашла свое последнее тайное прибежище в собственной отвратительности. Как говорил Набоков про гоголевского черта, «никакая сила на свете не заставит раздавить его голыми руками» — а руки народа голы.

За что же, собственно, выступали «люди девяноста третьего»?

Отсутствие внятных позитивных символов (я уже не говорю о «позитивной программе») с лихвой восполнялось ясно выраженным негативом.

Люди, шедшие к Белому Дому, шли туда с одним намерением — свергнуть власть Ельцина и его банды. Нет, даже не так, кто думал о Ельцине. Люди шли «чертей прогнать», как выразился пожилой мужик, везший меня к Белому Дому.

Вот это и есть суть. ПРОГНАТЬ ЧЕРТЕЙ.

Это вовсе не означало, что кому-то нравился Горбачев или Брежнев. Речь шла только о том, чтобы прекратить Это. Что такое «Это», никто толком не понимал, — точнее, разных мнений на этот счет было немало, но все понимали, что «тут уж не до теорий». Если же кто-нибудь задумался бы, то назвал бы «Это» — то есть режим, установленный в 1991 году и продолжающий существовать посейчас — АДОМ.

Мы находимся в аду. Нас окружает ад. АД — это и есть самое точное политологическое определение того, где мы находимся и какие у нас порядки. АД.

В этом смысле отсутствие «позитивной программы» восстания 1993 года не является дефектом. В нынешней российской ситуации сама идея «позитивной программы» ложна и даже смешна. Не может быть «программы преобразования ада». Ад — это ад, из него нужно вырваться, прогнав или перебив чертей, которые нас в аду держат.

Дело ведь не в том, что нам, русским, нужен некий план «российского национального возрождения» или «национального спасения», который мы — вот незадача! — никак не можем изобрести. Изобретали эти программы пачками, и они никому не нужны. Никакая реалистичная программа «возрождения» невозможна без победы над нерусью, чертями, упырями кремлевскими — а в случае победы она будет уже излишней.

Дело ТОЛЬКО в том, чтобы прогнать чертей. Остальное люди сделают сами.

Опубликовано на АПН 26 апреля 2007 года в качестве некролога

Латынь в России не в моде, но по особенным случаям ее все-таки вспоминают. Вот, к примеру, сейчас резко возросла цитируемость одного латинского изречения. Знатоки приводят его на языке квиритов — «de mortuis aut bene, aut nihil». Люди попроще удовлетворяются переводом: «О мертвых либо хорошо, либо ничего».

Впрочем, приписывается фразочка не римлянам, а древнегреческому мудрецу Хилону и восходит, судя по всему, к архаике, к культу предков. Мертвых почитали и боялись — ну и, соответственно, старались не будить лихо.

В наше просвещенное время aut bene, aut nihil обычно играет роль последнего прибежища негодяя. Когда испускает дух какая-то особенная гадина, хор гадов поменьше дисциплинированно заводит козлиную песнь о высоком таинстве смерти, недопустимости плясок на костях и плевков на могилку, о хороших манерах и скотстве толпы. Попутно желая мучительной смерти всем тем, кто честно называет покойника мразью и поминает все то зло, которое он успел совершить, пока поганил землю своим присутствием. «Как же можно, вы звери, господа, поучитесь сдержанности у античных образцов».

Ну, античные образцы мы знаем. Те же латиняне не скупились на хулу в адрес покойников, особенно высокопоставленных. Полезно в этом смысле почитать хотя бы «Жизнь двенадцати цезарей» Светония, который кое-где и Проханову даст фору. Для людей же со вкусом порекомендую сенековский «Apocolocyntosis», или «Отыквление» — злющую сатиру, написанную в адрес свежепреставившегося императора Клавдия, не отличавшегося особыми достоинствами, но по политическим причинам обожествленного.

Сейчас в России готовится обожествление «первого президента» Эрефии. Разумеется, под истерические вопли — aut bene! aut nihil! aut nihil! aut nihil! Уж оченно запомнился покойный своими деяниями.

Мое положение несколько лучше сенековского. Я сказал все, что о Ельцине думаю, при его жизни, так что ни одна падла не посмеет мне заявить, что я, дескать, топчу труп. Хотя этот конкретный труп заслужил не то что топтания, а —.

Поэтому не буду повторяться. Поговорим лучше о том, чего нам ждать от Бориски сейчас.

Во-первых, нужно отдавать себе отчет в том, что физическая смерть этого существа еще не означает, что с ним покончено. Нет, я не имею в виду ничего мистического или инфернального. Но если под жизнью понимать полноценное функционирование — в данном случае, в политике и в общественном сознании, — то смерть может стать началом карьеры. Вот, к примеру, Ленин по-настоящему заработал (то бишь зажил) именно после смерти. И какое-то время был существенно живее многих живых. А собирался быть живее всех — правда, не вышло, но все-таки… Так что у Ельцина есть перспектива. Тем более очень многие заинтересованы в продолжении его политической карьеры.

Теперь вопрос: кем назначат покойника и какую работу доверят?

Со вторым все более или менее ясно. Живой (или полудохлый, это не столь важно) Ельцин разрушал Россию и уничтожал русский народ. Мертвый будет делать то же самое, но другими средствами. Вопрос в том, какими именно.

Начнем с очевидного. Уже сейчас Ельцина начинают бодренько так рядить в одежды «русского царя», то есть «типичного русского у власти», «русского мужика, дорвавшегося до трона» и т. п. Уже всякая погань раскрякалась о том, что Ельцин-де был «плоть от плоти народной стихии», «вырвался из темных глубин русского подсознания», что его поганые «загогулины» выражали «типичный русский менталитет», ну и вообще [49]. Дальше этого кряка будет больше, пока «русскость» ЕБНа не закрепится в общественном сознании как непреложный факт.

Прожимается это с простой и очевидной целью: наглядно показать русским людям, что сами русские не могут и не должны управлять Россией. Вот, дескать, дали вам «русского царя» — и смотрите, чего он натворил, как накуролесил. А дальше интимным шепотком — «будем же имперцами, призовем варягов, посадим на царство какого-нибудь чудесного осетина».

Ну что ж. Разберемся. Начнем с самого грубого, этнического момента. Так вот, признаем для начала простую истину: нет никаких оснований считать Ельцина русским. Впрочем, нет оснований и к обратному. Старопатриотовский «Эльцинд» — скорее всего выдумка. Просто-напросто в биографии этого человека имеется столько всяких неувязок и темных мест, что делать выводы о его национальной принадлежности по меньшей мере преждевременно. Тут нужно повесить большой и жирный знак вопроса. И все заявления на тему его «русскости» следует презрительно игнорировать вплоть до выяснения всех обстоятельств. И вообще, сначала с Лениным разберитесь, вот уж где «все вроде бы известно», ан нет, до сих пор гремят баталии. А до выяснения — никшните, витии. Был ли Ельцин русским по крови — это науке неизвестно.

Но вот что науке известно точно. Борис Николаевич, уже будучи «на троне», вполне сознательно и довольно талантливо изображал из себя «типового русского мужика». Причем не такого, каким мужик на самом деле бывает — а мужика анекдотического, театрального, книжного.

Он валял ваньку и плясал петрушку, причем с разбором, с учетом аудитории. Перед иностранцами он демонстративно напивался и «дирижировал оркестром», щелкая деревянными ложками (классическая картинка из западной книжки про русских дурачков). Перед «дорогими россиянами» — рыкал, рвал рубаху на груди и картинно дурил. Перед либералами либеральничал, да так, что Новодворская до сих пор с умилением вспоминает дорогого Бориса Николаевича. Бывшим партейным показывал обкомовский норов и повадки, и тоже весьма убедительно. И во все эти роли он обязательно подпускал алярюсса, для каждой аудитории — в привычном и ожидаемом для нее обличье.

Важнейшей из его ролей, конечно, была роль «дурака у власти», причем именно что русского дурака. Тут важны оба слова — «русский» и «дурак». «Дурак» плюс «власть» на фоне «русского» дает, разумеется, «самодура». Самодура Ельцин из себя и корчил, причем исполнение было отменным, на станиславское «верю». Здесь шло в ход все — и пресловутое пьянство (практически не скрывавшееся, а подчеркивавшееся государственной [50] пропагандой), и особое ельцинское рыканье и «словечки», и оформленные под барский каприз решения, все эти «рокировочки» и «загогулины». Весь этот псевдорусский стиль — именно что псевдорусский, лубочно-карикатурный — выдерживался исполнителем роли очень тщательно, с явным расчетом на будущее.

Был ли Ельцин самодуром на самом деле? Очевидно, нет. Человек бежал по очень тонкому ледку и ни разу не споткнулся — это, наверное, о чем-то говорит. Более того, если проанализировать его действия подробно, мы найдем, что наиболее рационален он был как раз там, где решения оформлялись как чистая дурь и тяп-ляп с кондачка. Например, официальная версия Беловежья звучала так: «собрались мужики, выпили, бумажки подписали, потом бац». Такое же «выпили» и «бац» мы встречаем везде, где принимались важнейшие решения. Многие до сих пор верят, что в 1993 году «Ельцин был пьян» и «отдал приказ с бодуна».

Уже отмеченную успешность Бориса Николаевича как политика принято объяснять его «звериным инстинктом власти». Дескать, сидела в Ельцине этакая темная кряжистая сила, этакий медвежий дух, которым он и заламывал всех супротивников. Разумеется, миф о ельцинских «инстинктах» является оборотной стороной мифа о «русском самодуре». На самом деле ЕБН, как большинство хороших актеров, был человеком с крайне лабильной психикой, пил «от нервов», и, судя по всему, был крайне зависим от чужого мнения и чужих решений. Что не мешало, а, наоборот, помогало ему хорошо исполнять роль.

Здесь же возникает еще одна тема — Ельцина как «сильной личности». Повторюсь: Борис Николаевич неплохо изображал «сильную личность» системы «держите меня семеро». На практике же «лев» Ельцин вел себя в политике как типичная «лиса». Выстроенная им «система сдержек и противовесов», с постоянными перестановками, демонстративным фаворитизмом и не менее демонстративными опалами, всесильными временщиками т. п. — это вполне узнаваемая «лисья нора» с ее милыми нравами.

На этом закончим с личными качествами «первого президента». И перейдем к иному мифу — о «свободах и вольностях», которые, дескать, при Ельцине цвели, а потом зачахли.

Обычно поминают экономическую свободу вообще и в особенности свободу слова, от экономизма происходящую. Дескать, при Бориске можно было писать о чем хошь и получать за это реальные бабки. Не то что теперь, когда бабки — и не такие уж густые — выписывают только за глубокий лизинг нацпроектов и клиторинг суверенной демокры.

Тут уж позвольте немного прямой речи. Видит Бог, мне самому преомерзительны и нацпроекты, и суверенная демокра. Но у меня еще не отшибло память. При Ельцине цензура и пропаганда действовали не хуже, а куда лучше нынешних. Просто они были временно переданы в частные руки. Разумеется, не самим ебном, а настоящими режиссерами спектакля, в котором Ельцин отыгрывал свою роль. Но цензура была настолько плотная, что неугодному автору не было ну ни малейших шансов протолкнуться даже вместе с толпой. Да, выходило множество всяких изданий, но все они были на один фасон, и писалось в них, в общем-то, одно и то же. За исключением нескольких специально отведенных резерваций, типа газеты «День» (которая «Завтра»), ничего сколько-нибудь противоречащего генлинии агитпропа не допускалось даже в мелочах. Везде сидели люди с длинными носами и нюхали текст, не содержится ли там какая крамола. Доходило до идиотизма — например, невинное фэнтези одного очень популярного писателя вызвало подозрение в антисемитизме, так как на одной из иллюстраций был изображен отталкивающего вида гном, которого держал за шкирман герой славянской наружности. Писателю пришлось объясняться, чтобы не поиметь проблем с издательством… И это никого не удивляло — поскольку таковы были стандарты.

Ровно то же самое можно сказать и о прочих ельцинских «свободах», в том числе экономических. Они были даны очень маленькой группе людей, которых «назначили богатыми». Всех остальных отодвинули от сколько-нибудь перспективной «экономической жизни» — и в особенности русских. «Споро богатеть» разрешили только тем, кому выписали на это дело особливый ярлык. Впрочем, ярлыки выписывались и на другие занятия. Например, на разбой. Искусственный характер «разгула преступности» (когда были специально разгуляны «группировки», а «правоохранительным органам» прямо запрещалось вмешиваться) сейчас уже вполне очевиден. Ну а пропаганда преступного образа жизни (помните времена, когда все школьники мечтали стать киллерами, а девочки — путанами?) шла такими темпами, что мама не горюй.

Особая тема — ельцинские «выборы», начиная с местных и кончая президентскими. Сейчас, на фоне окончательной отмены демократического фасада Эрефии, те времена могут показаться торжеством демократии. И опять же — не надо, товарищи, заблуждаться. Именно при Ельцине были легализованы и поставлены на поток самые гнусные приемы «работы с электоратом». Тогда же был взят курс на массовое оскотинивание населения — именно в целях повышения управляемости. Впрочем, когда было нужно, Ельцин спокойно применял насилие. Нынешнее омоновское государство вполне отвратительно — но вот только не надо забывать девяносто третий год и горящий парламент. А также «выборы» девяноста шестого — и все то прекрасное, что говорилось и делалось в это славное время. Эти два рекорда — насилия и лжи — не удалось пока побить даже нынешнему россиянскому режиму, отнюдь не гнушающемуся ни ложью, ни насилием. И тем не менее.

Ельцинские «свободы» отличались от свободы настоящей примерно так же, как ночь любви от грязного изнасилования в подворотне. Что, кстати, объясняет массовое отвращение к любому «либерализму», даже в тех ситуациях, когда он, по идее, оправдан и полезен. Секс — тоже хорошая вещь, но мы же не удивляемся, что у изнасилованной женщины может выработаться несколько предвзятое отношение к интиму, не так ли?

Но и это в сторону. Обратимся к еще одному мифу. О Ельцине, которого «любил народ». Любил, все прощал и вообще находил вкус в Борисе Николаевиче.

Опять же. О причинах совершенно шизофренической ельциномании времен перестройки стоило бы поговорить отдельно. Я еще помню, как это выглядело. На мой тогдашний взгляд — да и на сегодняшний — речь шла о массовом психозе, умело разогреваемом через телевизор. Массовый психоз — не такая уж редкая вещь. Вот только путать его с настоящей популярностью (и уж тем более «всенародной любовью») все-таки не следует. Не потому, что одно хорошо, а другое плохо — а потому, что это вообще разные вещи.

На чем играл Ельцин? Как ни странно, на жалости. Вечно заушаемый и заглушаемый, изгнанный из Политбюро, брошенный, как Буратино, в речку с моста, он хорошо исполнял роль жертвы. Сначала злых властей, потом — обстоятельств, потом — окружения, и всегда — своего нрава. Разумеется, это была тоже игра. Жертвой он никогда не был, как не был и героем. Сейчас старые чувства могут всколыхнуться в связи с новым трагическим обстоятельством — смертью. «Жалко» по отношению к Ельцину — привычное чувство.

В связи с этим — последняя тема. Существует этакое «конспирологическое» мнение, что Ельцин, дескать, помер еще во время первых «выборов», а его роль исполнял некий «двойник». Я считаю это не совсем невероятным — но не столь уж важным. Сам Ельцин был прежде всего исполнителем роли, написанной неведомыми нам режиссерами. Какая разница, кто дальше играл эту роль — он сам или какой-нибудь заместитель, или заместитель заместителя? Зато прекращение исполнения — важный, осмысленный акт. В связи с этим корректно ставить вопрос так: с какой целью умер Ельцин и чего этим хотят достичь?

Думаю, ответ мы узнаем очень скоро.

Исходным текстом является статья Константин Крылов: Русь и Нерусь, впервые опубликованная 7 октября 2003 года в Русском Журнале. В новой редакции, представленной на сервере «Традиция», она была разбита на два отдельных текста: «Прогнать чертей» (о событиях 1993 года) и собственно «Нерусь».

Традиционная ошибка традиционного национализма состоит в том, что, выделяя нацию в качестве субъекта исторического действия, он не видит иных субъектов, действующих на той же арене. Отсюда представление о том, что нации может противостоять только другая нация.

Подобная теория хорошо описывает определенную часть исторических фактов, но все же не все факты. Зазор обычно заполняется введением скрытых сущностей, то есть конспирологическими теориями разного толка. Например, классический антисемитизм, равно как и антимасонерия, понимают «мировое еврейство/масонство» примерно так же, как современная физика — «скрытую массу» Вселенной: нечто, ускользающее от восприятия и тем не менее действующее [79].

Несколько дальше заходят те, кто постулирует существование квазинациональных сущностей: например, Лев Гумилев с его понятием «антисистемы».

Однако, проблему можно решить иначе, предположив, что нации и ее интересам может противостоять любое сообщество, устроенное на любых принципах, и объединенное только «отрицательным интересом» по отношению к данной нации. Это, кстати, парадоксальным образом возвращает нас к основаниям националистического дискурса: французская «нация» как органическое целое против «аристократов» как «класса» [80], недолжным образом выделившегося из национального тела и паразитирующего на нем [81].

Специфика русской истории состоит в том, что на протяжении последних столетий русским как нации противостоит некое сложное образование, которое я предлагаю называть Нерусью [82].

Нерусь — это совокупность народов, классов, социальных групп, а также профессиональных, конфессиональных и иных сообществ, стремящихся подчинить, подавить или даже уничтожить русских как народ и Россию как самостоятельное государство.

Причины этого стремления не столь важны, и к тому же сильно варьируются. В сущности, они могут быть любыми — начиная от вполне рациональных, экономических соображений (например, желания «пограбить»), и кончая иррациональной, абсолютно беспричинной, «животной» ненавистью ко всему русскому. Следует понимать: когда речь идет о ненависти, ее объект всегда более важен, чем ее конкретные причины [83].

Не нужно представлять себе это сообщество как «нацию», особенно в «биологическом», «расистском» ее понимании — хотя бы потому, что в него входят и многие этнические русские [84]. В него же входят и такие экзотические образования, как, например, «правящие круги» (иногда очень узкие) некоторых государств, население которых при этом относится к русским индифферентно или даже позитивно [85].

Особенно же скверно то, что так называемые «правящие круги» самой России довольно часто либо сами принадлежали к Неруси [86], либо, как минимум, были обязаны считаться с ее интересами.

Важно понять, что в самом факте существования «антирусского сообщества» нет ничего оригинального. Сейчас, например, существует (и хорошо известно) «антиамериканское сообщество», куда входят самые разные силы — начиная от отдельных интеллектуалов-нонконформистов и кончая народами и государствами, сделавшими антиамериканизм частью своей идентичности [87]. Нерусь уникальна другим: это самое старое и самое сильное антинациональное сообщество из всех существующих на сегодняшний день [88]. Его история насчитывает несколько веков, причем практически всегда оно было сравнимо по своей силе и возможностям с русским государством и русским народом.

Несколько раз Нерусь захватывала (тем или иным путем) власть в России, после чего принималась подчинять себе или просто уничтожать русских. Последний раз это произошло в 1991 году, когда антирусски настроенная часть населения сумела, прикрываясь «антикоммунистическими» и «антисоветскими» лозунгами, захватить власть в стране.

Уникальность нынешней ситуации состоит в том, что если раньше Нерусь стремилась к подчинению и эксплуатации русского народа, то теперь она поставила своей целью его физическое уничтожение, вымирание (точнее, вымаривание) русских — с последующим присвоением природных (прежде всего минеральных) ресурсов «этой страны».

Именно поэтому в современной России ЕДИНСТВЕННОЙ абсолютно запрещенной идеологией является русский национализм — будь он умеренный, «экстремистский» или какой бы то ни было другой.

Для того, чтобы в этом убедиться, достаточно проанализировать самые ходовые лозунги нынешнего режима. Эту интересную задачу мы оставляем нашим читателям. Впрочем, приведем один — но характерный — пример. Невинное вроде бы выражение «многонациональное государство» применительно к России означает лишь одно: нерусское государство, государство не для русских. Доказать это несложно: приведенное словосочетание используется как антоним слогану «Россия для русских».

Заметим, что словосочетания «Франция для французов» или «Америка для американцев» ни у кого не вызывают ни малейшего отторожения, но «Россия для русских» (или Русская Россия) считаются «однозначно фашистскими», то есть абсолютно запрещенными. Напротив того, «многонациональное государство» — это эвфемизм, маркирующий современную «Россию общего пользования», в которой хозяйничает Нерусь и допущенные ею «хозяйствующие субъекты».

Понятно, что любая идеология, сколько-нибудь терпимо относящаяся к национальным чувствам русских, сейчас называется «фашизмом» (культурные люди пишут прямо — «русским фашизмом») и подвергается обструкции. То, что во всем остальном мире (в том числе и «цивилизованном») национализм является необходимым фоном самого существования государств и народов, не только не принимается в расчет, но и прямо отрицается.

Все, что делалось и делается в «этой стране» после 1991 года (а на самом деле — много раньше), сводится к подавлению национального чувства русских людей. При этом любые нерусские «национальные чувства» поощряются и даже спонсируются [89]. Впрочем, слишком явные (то есть слишком поспешные) антирусские выступления тоже подавляются — в основном из соображений «сохранения единства страны». Кремлю — кто бы в нем ни сидел — не хочется раньше времени терять Ямало-Ненецкий автономный округ.

Заметка из интернет-дискуссии. Републикована на «Правой. ру».

Существует известный исторический парадокс. Россия на протяжении своей истории спасла от физического уничтожения несколько народов. Еще большему числу народов она помогла подняться и развиться.

Все эти народы теперь Россию ненавидят — например, жители бывших советских республик (а до того окраин Российской империи), а также наши ближние соседи и страны, входившие в орбиту соцлагеря.

Стоит присмотреться к модели этой ненависти. Снаружи она обычно оформляется в стилистике того анекдота про шапочку. «Это вы вытащили Изю из проруби? — Я. — А где таки его шапочка?» Или, если без ерничанья, начинаются рассказы о том, что освободители и спасители, по сути дела, «поработили спасенный народ», мешали ему развиваться, испортили экологию края, и вообще, совершили чудовищные преступления против спасенных. При этом, разумеется, уровень претензий можно завышать бесконечно, поскольку речь идет об «упущенной выгоде» и «нереализованных перспективах».

Типовой пример восточноевропейской риторики: «Да, Россия участвовала в спасении энного народа от фашистов. Но, во-первых, ее войска пришли поздно — энный народ уже понес потери. (Потери нашей Родины, разумеется, в расчет вообще не берутся: понятно, что мы должны были класть 10 000 своих за одного эннца). Во-вторых, Россия установила в нашей стране страшную диктатуру. Так что, все плохое, что совершено на нашей территории до 1991 года — на совести России. (То, что умное и хитрое эннское руководство крутило хвостом перед Западом, где, кстати, набрало кредитов, которые потом были повешены на СССР, чаще всего забывается). Русские перегородили речку такую-то, поставив на ней свою мерзкую плотину. Это нанесло бесконечный ущерб экологии. Ну, где-то миллиардов на 30: столько бы Энния получила от выпаса на заливных лугах поймы Шпроты эннских коров и продажу в Голландию эннского молока. (То, что тощие коровенки Эннии и их молоко никому не нужны, а электростанция обеспечивает светом полстраны, никого не интересует.) Также русские изнасиловали миллион эннских женщин. (То, что в Эннии столько особей женского пола можно собрать, только с учетом все тех же коров, не учитывается.) Вообще, Россия своим хамством и грязью развратила чистую эннскую культуру, и этого мы не забудем, не простим».

Вот такая логика. Однако, все это — набор рационализации. В глубине же всего этого лежит натуральная ненависть к русским. Ненависть именно за то, что перед ними они чем-то обязаны.

С чем это сравнить?

Представьте себе картину. Древняя Индия, кастовое общество. Брахман тонет. Ему протягивает руку чандала. Брахман, с мукой и отвращением, принимает эту мерзкую руку, прикосновение к которой оскверняет. Вылезает на берег. Глупый чандала улыбается, ждет благодарности. Брахман с тяжелой ненавистью смотрит на чандалу и думает — «лучше бы я утонул». Он бы убил своего спасителя, чтобы тот не проболтался. Но он не кшатрий, и убивать не умеет. И что он будет делать? А вот то самое. Объяснять, что чандала на него напал и сбросил в реку. Что брахман схватился за руку чандалы в бессознательном состоянии, и поэтому не несет за это духовной ответственности. Что чандалу за прикосновение к брахману надо бы бросить под ноги слону.

России и русским в Европе за последние 300 лет создали РЕПУТАЦИЮ ПРОКАЖЕННОГО, «народа-чандала», которые настолько мерзки и грязны, что даже помощь, принимаемая от них, оскорбляет принимающего. И тут как раз нашлись те, кто специально объяснил, что, как я уже говорил, наши ближние соседи и ряд стран, входивших в орбиту соцлагеря, ЗАРАЗИЛИСЬ от России, что именно Россия — единственная причина, почему их не берут в «настоящие европейцы». Они поверили, да им, в общем-то, и хотелось в это поверить.

Отсюда и вывод. Чем больше кто-нибудь получил от России, тем больше он будет ее ненавидеть. Потому что «они запачкались», «в их истории был постыдный эпизод — Россия их спасла».

Разумеется, сама память об этом всячески вычеркивается, все по той же брахманской модели. Ибо быть обязанным чандале — это крайне неприятно.

Из этого не следует, что нужно «обижаться на неблагодарных». Обижаться следует на тех, кто создал русским подобную репутацию.

И не следует забывать, что главный русофоб в России — это российская власть.

Опубликовано в газете «Спецназ России» № 4 (55) (апрель 2001 года). Повод для публикации — очередное обострение «русского вопроса» в Прибалтике.

Говоря о положении русских, по разным причинам оказавшихся за пределами России, мы часто неправильно понимаем некоторые важные вещи. Например, наблюдая неприкрытую и демонстративную дискриминацию русских (и вообще «русскоязычных») в «новых независимых государствах», возникает искушение думать, что это может подвигнуть русские диаспоры к консолидации, единению, или хотя бы к каким-то попыткам отстаивания своих интересов. Горячие головы из числа русских националистов мечтают о «русской пятой колонне», о «русском подполье», которое будет работать на Россию ради перспективы воссоединения с ней, и так далее. «И когда наши танки пойдут по улицам Риги, будет кому встретить их цветами».

Подобные надежды возлагаются и на «русскоязычную» эмиграцию последней волны. Если уж всякие там «хуасяо» (этнические китайцы, живущие — а то и родившиеся — вне Китая) упорно и целеустремленно работают на интересы Пекина (замечу — даже в случае полного неприятия нынешних китайских порядков), если евреи всего мира содержат на свои средства Государство Израиль, даже не собираясь там жить, то почему бы и русским в Риге, Киеве, или Бишкеке не порадеть за интересы Москвы — ну хотя бы ради сохранения культурно-исторических связей с Россией? И все вроде бы логично: люди, уехавшие из страны, грубо говоря, «за колбасой», совершенно не обязательно должны ненавидеть свою деревню и дом родной. Напротив, хорошо обустроившемуся эмигранту было бы естественно «вспомнить добром», пусть нищую и несчастную, но «все-таки Родину», и подумать о том, чем бы ей помочь. Опять же «культурно-исторические связи»: вы ведь не хотите, чтобы ваши дети забыли русский язык? Почему бы в таком случае не наладить полезные контакты с «нашими бывшими» и совместно поработать на благо Отчизны, не забывая при этом и свои частные интересы?

Все мировые диаспоры — от еврейской и армянской до албанской и украинской — уже давно являются именно тем, о чем мы говорим: или «пятой колонной» своих метрополий, или мощным инструментом продвижения национальных интересов «на местах». Чтобы не ходить далеко, вспомним, что творится у нас дома. Не будем говорить о тех же закавказских диаспорах, чье влияние на российский бизнес невозможно недооценить — но ведь даже безобидные с виду украинцы в России вполне успешно отстаивают свои интересы, и не только экономические. В Москве действуют самые разнообразные украинские организации — в том числе и сугубо антироссийские. Зайдите как-нибудь в магазин украинской книги на Старом Арбате — и, если вам удастся выговорить «Хай живе Украiна» с нужным акцентом, вам продадут из-под прилавка кое-какие интересные книжки, издаваемые УНА-УНСО… Но даже те украинцы, которые стараются держаться подальше от политики, все-таки исправно отсылают часть своих московских доходов в «рiдну неньку». И уж во всяком случае нисколько не симпатизируют России, в которой они «временно проживают».

С русскими дела обстоят совсем по-другому. Прежде всего, русскоязычные жители всяких «украин» и «латвий» поражают своей крайней, выходящей за всякие разумные пределы, лояльностью тем самым режимам, которые их демонстративно нагибают, обижают и всячески дискриминируют. Разумеется, если поискать, то и среди них можно набрать сколько-нибудь желающих побороться за какие-нибудь права — однако русскоязычное население в целом хочет только одного: чтобы его оставили в покое. Уже известно: что бы ни делали с русскими в той же Прибалтике (не говоря уже о европейских странах), они будут это терпеть. Любые же попытки России как-то вмешаться в эти дела воспринимаются ими крайне болезненно.

Будем смотреть правде в глаза. В той же самой Прибалтике (да и в остальных «независимых государствах») местные русские не хотят иметь ничего общего с Россией.

Для Прибалтики это особенно характерно. Не надо иллюзий: если когда-либо русские танки действительно поедут по улицам Таллина, то в первых рядах эстонского ополчения мы увидим именно русских. На Украине дело обстоит чуть сложнее — однако и там никакого внятного «русского движения» нет и не предвидится. Что касается всяких диких «казахстанов» и «туркменистанов», то русские оттуда либо просто бежали, бросая движимое и недвижимое имущество, либо как-то «приспособились и притерпелись».

Что касается нашей эмиграции, то она настроена крайне антироссийски. Особенно наглядно это проявилось в момент пресловутого кризиса 1998 года. Злорадный вой «бывших русских» прокатился по всему миру — начиная с эмигрантских газет и кончая интернетом. Кто читал русскоязычные электронные конференции в первую неделю после снятия Кириенко, тот помнит, как радовались наши бывшие соотечественники свалившемуся на их «доисторическую родину» несчастью, и как бахвалились собственным умом и сообразительностью, сориентировавшим их вовремя свалить из «этой проклятой страны». Впрочем, когда кризис кончился, настроения не изменились, поскольку он был, что называется, поводом, а не причиной.

Заметим еще, что наши эмигранты — в том числе и самые обиженные и неуспешные — демонстрируют крайнюю лояльность к приютившим их странам и особо трепетно относятся к их национальным интересам, в отстаивании каковых обычно занимают позицию «святее папы». Разумеется, эмигрантов дискриминируют — платят меньше, не дают хорошей работы, тычут в нос происхождением из «империи зла» — но они «ан масс» готовы все это «не замечать» или относиться к этому «нормально и с пониманием». Есть, разумеется, и яркие исключения: некоторые, оказавшись на какой-нибудь из обетованных земель, через некоторое время преисполняются чуть ли не великорусского шовинизма.

Такова реальность. Можно, конечно, объяснять сложившееся положение дел «извечно-рабским духом», присущим именно нашему несчастному народу, но гораздо интереснее и полезнее будет все же разобраться в причинах этого.

Так вот, русские в массе своей — крайне низкого мнения о самих себе. Большинство считает свой народ неудачливым, неуспешным, неспособным к самостоятельной жизни, а свое государство — либо жестоким тоталитарным монстром, либо жалким лузером, а скорее — тем и другим сразу. Разумеется, этому никто не рад, кроме национал-мазохистов (которых у нас, впрочем, достаточно). Это переживается нами как факт позорный и унизительный. Но мало кто с ним не согласен.

Особенно это касается общераспространенного неверия в то, что русские способны сами собой управлять. Русские вообще не любят власть — но особенно не любят власть свою собственную. От «чужих дядь» иногда еще ждут чего-то хорошего (хотя бы того, что они будут умнее и честнее «наших»). От «своих Вась» не ждут ничего хорошего вообще. И академик, и слесарь, и кинозвезда, и даже думский депутат — все твердо знают, что нашенские расейские начальники — худшие начальники в мире: или дураки, или воры, или вообще ублюдки какие-то…

В связи с этим следует отметить, что нынешние (да и прошлые) наши эмигранты едут в свои «европы» и «америки» не только и не столько за «колбасой» и зелеными долларами, сколько — служить хорошим хозяевам, служить честно, преданно и «без дураков», в надежде на то, что им наконец-то обеспечат «нормальные условия труда». Не надо забывать и о миллионах русских, голосовавших в свое время «за независимость и полный государственный суверенитет» всяких «латвий» и «эстоний» — по той же самой причине. Голосовали, прекрасно зная, что вся власть достанется «латышам» и «эстонцам», а их самих положат у параши и будут вытирать о них ноги. Но русские решили так: ниче, перетерпим. Зато в России будет вообще «черт знает что», а мы тут как-нибудь уж приткнемся, как-нибудь приспособимся, перебьемся и перетерпим. Лишь бы только в Россию не выгнали.

Кто знает ситуацию в той же Прибалтике, тот подтвердит: «русскоязычные» готовы терпеть все, что угодно, любые ущемления прав, любые унижения, любое вытирание ног при условии того, что вокруг будет вожделенный «порядок». Если же к «порядку» прибавить сытость и чистые дороги, русские будут как шелковые.

Все это хорошо понимает национальная элита тех стран, на территории которых русские оказались. Ни в коем случае не следует недооценивать ни прибалтийские правительства, ни какого-нибудь Туркменбаши с его байскими замашками: это люди хитрые, умные, хладнокровные.

Особенно преуспели в этом прибалтийские страны. Из них выдавили не способных выжить при апартеиде. Остальные, запуганные и приведенные в состояние покорности, получили хороший урок и теперь выслуживаются перед «коренными народами», как могут. Конечно, в своем кругу русские немножко ворчат, но не более того. Никаких заметных «русских движений» в Прибалтике нет, а «примерное поведение» в области национально-политической считается хорошим тоном.

Разумеется, никакая критика прибалтийских порядков в этой среде невозможна. Интересно, кстати, что восхищение Прибалтикой царит и по эту сторону границы. Диву даешься, сколько любви питает к «святой земле балтийской» наша «российская элита». Тема эта необъятна, и, чтобы не цитировать все те телячьи нежности, которые периодически изливают наши «лучшие люди» по поводу эстонцев и латышей (а также их замечательных государств), ограничусь кое-какими высказываниями известной российской поэтессы Ольги Седаковой, в Прибалтике отнюдь не квартирующей. Вот, например, из сентиментальных воспоминаний о Тарту: «…Прощай, Тарту… Европа нашей юности, священные камни, иной мир. Теперь ты, наконец, совсем иной. Следы советской жизни исчезают с улиц, как будто дом прибирают после долгого и безобразного дебоша. Без нас тут будет хорошо…» Согласитесь, выразительно сказано. А вот еще, из описания похорон: «…множество людей тихо подходили прощаться. Эстонские люди красиво стояли и склонялись у гроба, красиво опускали цветы. Российские ежились и не знали, что делать со спиной и плечами». Прямо видишь, как русская поэтесса стоит и восхищенно ловит каждый жест, каждое движение Эстонских Людей, не в силах оторвать взора от такой красоты… Вот так-то.

Вернемся, однако, к нашим баранам. Характерно и показательно, что русским были позволены некоторые успехи в области экономики. В самом деле, известная часть прибалтийских бизнесов (особенно связанных с вывозом из России чего-нибудь ценного) находится в руках русских. Такое положение дел является следствием дальновидной политики прибалтийской элиты: «русский бизнес» не представляет никакой угрозы, а, напротив, полностью зависим от все той же элиты (стопроцентно контролирующей СМИ, чиновничий аппарат, и все ветви власти), а, следовательно, готов по первому требованию удовлетворить любые требования «коренных». Это старая добрая тактика всех на свете властей — прикормить каких-нибудь бесправных иноземцев, дать им обрасти шерсткой, после чего предложить им старый как мир выбор между ножом и ножницами. Всякий предпочтет быть остриженным, а не зарезанным.

Что ж касается солидных западных стран, типа Франции, Англии или самих Соединенных Штатов Америки, тут мы видим все то же самое, разве что возведенное в степень. Собачья преданность «бывших наших» своим новым «родинам» только что не вошла в пословицы. Причем это касается абсолютно всех сторон жизни. Например, люди, люто ненавидевшие российских «ментов», буквально расстилаются перед американскими «копами» или итальянскими карабинерами. В каком-то интернет-издании я читал рассказ «русского путешественника» по Италии. Он с восторгом описывал, как итальянский патрульный вытряхнул его из машины, поставил в позу «руки на затылок — ноги в стороны», и продержал так, пока не убедился в том, что «все в порядке». Разумеется, подобное поведение московского мента не вызывало бы ничего, кроме приступа ненависти… Но тут реакция была «наоборотная»: «Вот это да, вот это цивилизация, вот это настоящий порядок».

Еще немного по поводу «копов». Известно, как самые крутые и растопыристые «новые русские», которые у себя дома плюют на все и вся, трепещут, как овечки, перед любым иноземным служителем порядка. Еще бы. «Здесь вам не тут»: за любое, самое незначительное нарушение порядка «крутого» могут лишить визы, более того — занесут его личные данные в компьютер. И будет он потом десять или пятнадцать лет мыкаться, не имея возможности побывать в Европе и «самих Штатах». Более того: всем известно, что прощаемое и извиняемое всяким «приличным нациям» (даже таким, как всякие разные чехи, поляки, хорваты, или популярные ныне албанцы), русским отнюдь не прощается и не извиняется. Русские это знают, и «в европах» ведут себя тихо и смирно. Так что времена, когда внезапно разбогатевшие «новые русские» бузили в чистеньких европейских столицах, давно прошли: как только власти на них цыкнули, они быстренько привели себя в норму.

Надо отметить и то, что чувство униженности, второсортности и неполноценности, которые испытывают русскоязычные граждане «латвий» и «эстоний» (не говоря уже о странах более цивилизованных), обычно обращается на своих же соотечественников. Русский, страдая от того, что его не считают за человека, винит (сознательно или подсознательно) не местных хозяев жизни, а своих папу-маму, которые его родили русским. Так же неприятны ему другие русские, особенно «российские русские», от которых он старается держаться подальше, как и от России вообще. Поэтому любые действия типа «борьбы за гражданские права русскоязычных», «против дискриминации» и проч. и проч. будут вызывать у самих дискриминируемых только одну реакцию: страх (поскольку «коренные» будут иметь повод заподозрить их в нелояльности) и ненависть (к русским патриотам, «втягивающим их в свои игры»). Обычный ответ русскоязычных на попытки «защитить их права» со стороны России таков: «Мы — это не вы, у нас нет ничего общего, не лезьте в наши дела и оставьте нас в покое». При попытках же как-то поднять «прибалтийский вопрос» на государственном уровне наши «угнетаемые бывшие соотечественники» желают нам только одного: чтобы мы сквозь землю провалились. «Не смейте нас втягивать» — вот все, что они имеют нам сказать. Так что я не удивился бы толпе «русскоязычных», закидывающих камнями русское посольство в каком-нибудь Таллине после какого-нибудь «антиэстонского демарша» российских властей. Этого не происходит только потому, что русскоязычные боятся хоть как-нибудь проявить «политическую активность», пусть даже и проэстонскую: они хорошо знают, что какая бы то ни было «политика» им не по чину, и сидят тихо.

Вернемся, однако, к основному тезису. Неверие русских людей в свою способность самим решать свои дела имеет давние корни. Прежде всего, это связано с глубоким индивидуализмом, царящим в русском обществе. Да, собственно говоря, никакого «русского общества» сейчас просто нет. Есть отдельные люди, никак и ничем не связанные друг с другом. В то же время все остальные народы — кто больше, кто меньше — всегда взаимоучаствуют в общих делах. Каждый еврей, грузин, турок, негр из племени убо, твердо знает — в случае конфликта с чужаком «свои» его поддержат, выручат чем могут, вытащат из тяжелой ситуации, в крайнем случае хотя бы посочувствуют. Русские этого не умеют и не хотят. Некоторый наведенный национализм (скажем, нелюбовь к «лицам кавказской национальности») есть явление вторичное и реактивное: те же «лица» очень уж постарались, чтобы вызывать к себе нелюбовь. И то — их до сих пор скорее боятся, чем ненавидят. Что касается русской способности к самоорганизации, то она равна нулю. Можно сказать, что, если «дети разных народов» извлекают пользу от своей принадлежности к своей нации, то русским быть сейчас бесполезно.

Все это, прямо скажем, не радует. Но, вместо того, чтобы еще раз посыпать голову пеплом, и предаться стенаниям по поводу собственного несовершенства, лучше подумаем, «кто виноват и что делать».

Давайте посмотрим на народы, уверенные в себе, единые, сильные, умеющие действовать сообща, и бить миллионнопалым громящим кулаком. И зададимся вопросом — а что, собственно, они имеют такого, чего не имеем мы?

Мы-де не едины, разобщены, а вот всякие там «евреи» и «кавказцы» (или те же «цивилизованные европейцы») едины, у них есть «взаимовыручка», и вообще они «любят друг друга».

Но так ли это? Если заглянуть внутрь «национального быта» этих замечательных национальных сообществ, мы увидим странную картину: ни о какой такой великой «взаимной любви» там и речи нет. Нет у них и желания заниматься «взаимовыручкой», во всяком случае, добровольно. Сообщества «успешных наций» — это сообщества жесткие, чтобы не сказать жестокие. И жестоки они прежде всего к себе. В том смысле, что они никогда не позволят своим членам нелояльности по отношению к сообществу: если ты наш, ты должен быть с нами.

Чтобы стало понятнее, о чем речь, приведу пару примеров. В славный период «парада суверенитетов» (когда по всему бывшему Союзу шли русские погромы) можно было столкнуться с такими вот коллизиями. Когда наступает время «решать русский вопрос», какой-нибудь «местный» потихоньку говорит своему хорошему русскому другу: «Дарагой, уезжай, скоро уезжай, дэнэг тэбэ дам, да, толька уезжай. Завтра ваших бит будут, убит могут. Уезжай». Но если русский все-таки не уедет, этот самый местный друг мог прийти вместе с толпой погромщиков и убить этого русского — вместе со всеми. Нет, он не плохой. Ему будет жалко своего русского друга. Но против своих он не пойдет, что бы они ни делали. Он, может быть, даже осудит своих соплеменников — но в душе. Потому что это его соплеменники.

Не надо думать, что так ведут себя только «дикари». Когда, скажем, эмансипированные американские евреи, кряхтя и скупясь, выплачивают сионистским эмиссарам немаленькие деньги «на государство Израиль», им это может совсем не нравиться. Но тот, кто откажется давать денежку на святое, поимеет неприятности со стороны всего еврейского сообщества — а это бесконечно важнее всякой «экономии средств». Торг здесь неуместен.

Точно так же культурные и вежливые японцы или веселые разбитные американцы поддерживают внутри своих сообществ соответствующую дисциплину. Да, есть вопросы, по поводу которых допустима «вражда и конкуренция», более того, она даже поощряется. Однако вера в «великую Японию», или «Америку Намба Ван Форева», вбивается в голову с малолетства, причем «не лаской, так таской». Никто не убеждает детишек, что их страна и их народ — самые лучшие. Нет, им просто демонстрируют, что всякий, кто говорит что-то другое, немедленно получит в глаз, а если будет настаивать — станет изгоем и парией.

Тут-то и кроется разгадка. Успешные нации едины не потому, что преисполнены духом взаимного любования. А потому, что там каждый боится «своих» больше, чем «чужих». Это приводит к тому, что внутри сообщества (и, шире, нации в целом) имеет место быть жесткая внутренняя дисциплина. Каждый знает, за что «свои» его одобрят, а за что — осудят и накажут. Более того, наказывают не только за отступничество, но и за недостаточное усердие. Бьют своих, чтобы чужие боялись. И чужие — боятся. А что же русские? Увы, ничего похожего.

Конечно, так было не всегда (иначе бы наш народ не дожил до нынешнего века). В старые времена — скажем, еще в позапрошлом столетии — в хорошей русской семье (скажем, крестьянской или купеческой) расшалившийся отпрыск, позволивший себе сказать что-либо дурное про Веру, Царя или Отечество, был бы немедленно и пребольно наказан, а при настаивании — общее гнушание: таким людишкам плевали вслед и, уж во всяком случае, не держали в общении. Однако за два века мы этому разучились. Попросту говоря, мы распустились, и распущенность привела нас к неуважению себя, и пресмыкательству перед чужими. Кто не боится своих, будет бояться чужих. И, увы, уже боимся.

Теперь, наконец, можно и спросить, откуда такая напасть. Конечно, все можно списать на обстоятельства: последние двадцать лет «советской власти» (действительно маразматической), помноженные на десять лет «перестройки» и «реформ» (действительно кошмарных), могут испортить даже самый лучший народ. Но дело серьезнее и глубже: распущенность, невнимание и неуважение к себе — это вообще характерная черта последних столетий русской истории.

Известно и то, «отколе есть пошла» эта зараза. Разложение началось с «верхов». Конечно, рыба гниет с головы, но тут была специфическая причина: уродливая «европеизация», начатая Петром Первым и не закончившаяся до сих пор.

Сама по себе «европеизация» ничем не плоха. Учиться вообще полезно, в том числе и у европейцев — если учишься хорошему. Проблема в том, что плохое усваивается легче и быстрее. Так, к примеру, петровские вельможи заводили себе гаремы — будучи искренне убежденными, что это «очень по-европейски». Сами европейцы, разумеется, в ужасе отшатнулись бы от такого варварства…

Конечно, петровские времена только «обозначили процесс». Через известное время появились постоянные поставщики вредных фантазий, выдаваемых за «новейшие европейские идеи». Эту работенку взяла на себя так называемая «интеллигенция», представлявшая (и представляющая) собой сборище людей недообразованных, невоспитанных, и к тому же на удивление подлых, зато «знающих иноземной грамоте», способных читать французские бульварные газеты и переписывать из них «кое-что» в газеты российские, зарабатывая себе таким образом на хлеб. Стоит притом заметить, что самым невинным из интеллигентских занятий было как раз чтение французских газет, и ничто иное. Вовсе не надо думать, что виной всему российскому «нигилизму» было проводимое французскими газетами западное влияние: это будет неправда. Например, русское дворянство, тоже не испытывавшее проблем с языками, и к тому же несоизмеримо более «европейское» по всем статьям, состояло из людей в высшей степени патриотических и верноподданнических убеждений.

Начало двадцатого столетия началось для России счастливо. Во время царствования Николая II страна достигла небывалого уровня благосостояния. При этом рост материального достатка был именно что массовым: рост всех продуктов потребления с девятисотого по девятьсот тринадцатый год был примерно двукратным (то есть стопроцентным). Золотой рубль был самой устойчивой европейской валютой, вклады населения в сберегательные кассы за тот же период увеличились шестикратно, а прирост населения был самым большим в мире. При этом «лучшие люди страны» искренне ненавидели существующую власть, а свою страну именовали не иначе как оплотом всех мыслимых и немыслимых темных сил, прогнившей монархией, колыбелью реакции, тюрьмой народов! Добившись свободы слова — то есть отмены предварительной цензуры — эти люди начали свободно изливать свои чувства, а когда их слушали недостаточно внимательно, подкрепляли свои доводы пулями и бомбами «социалистов-революционеров, листовочками в солдатские окопы и прочими аргументами такого рода. Кончилось это тремя революциями, последняя из которых Российскую империю и разрушила. Разумеется, «лучшие люди страны» усмотрели в этом разрушении «закономерный финал похабной российской истории» и полное подтверждение своих воззрений на сей предмет.

Это, впрочем, все и без того известно. Хуже другое: за время существования советской власти это милое мировоззрение не только не погибло, но и распространилось вширь, стало народным. Причин тому много — начиная с того, что советская культура была построена на трудах разрушителей и ниспровергателей (все мы проходили в школе Герцена и Чернышевского), и кончая успехом «бибиси» и нехваткой колбасы. Но, в общем, ситуация такова: то, как раньше думали «лучшие люди», теперь думают все или почти все. Интеллигенция добилась-таки своего: перезаразила-таки своим мировоззрением широкие слои населения.

Что же делать? Известно, что распустившемуся следует для начала собраться. Русские люди должны начать восстановление правильного порядка вещей сначала внутри себя. По сути дела, нам необходимо восстановить русское сообщество — жесткое и немилосердное к любым отступникам, какими бы умствованиями и какими бы чувствами они ни прикрывали свое отступничество. Русские по крови, пошедшие против России (в чем бы то ни было), должны быть презираемы, ненавидимы и гонимы — нами же самими.

Вот тогда нас зауважают.

Опубликовано на АПН 12 декабря 2006 года — 22 января 2007 года

Интеллектуальная жизнь нашей газоспасаемой Эрефии разнообразием не балует. Если честно, она все больше напоминает захолустный колхозный рыночек семидесятых каких-нибудь годов. Под выцветшими тентами кемарят две бабуси, карауля связки переводного и домашние закатки с несвежим психоанализом… угрюмый мужик с ведром моченого постмодерна… какая-то замученная жизнью тетка, напялившая, несмотря на жару, фофудью и вязаный катехон, протирает подолом русскую религиозную философию… у самого входа трется потертого вида хмырь, он толкает кой-че привозное, «до лягальной дискурсы недопущенное»… В общем, уныние.

Но есть, есть один умственный товар, пользующийся на этом убогом торжище неизменным спросом. Это оклеветание, изморачивание и шельмование русских людей вообще и русского национализма в особенности. То есть интеллектуальное русоедство. Его охотно заказывает россиянское начальство, пользуется оно спросом и у либеральной публики, да и вообще у всех приличных людей время от времени возникает надобность подкрепить свои убеждения по русвопросу. Но в основном продукт закупается для подтравливания самих русских. Которые, увы, до сих пор читают и слушают подобную гиль, после чего долго маются головой, пытаясь переварить какую-нибудь очередную заморочку.

Я, конечно, не берусь рассмотреть весь ассортимент предлагаемой дряни. Но кое-что особенно ядреное заслуживает особого внимания.

Вот, например. Одна из самых популярных тем современного околонационального (то есть антинационального) говорения — это определение русской нации. «Вы скажите нам, кто такие русские». «Дайте определение».

Надо сказать, что подобного определения требуют почему-то только у русских — другие нации прекраснейшим образом существуют без того, чтобы их определяли. Ни грузин, ни чечен, ни образованный тунгус, ни друг степей калмык — никто из них не обязан давать отчета в том, что они такое. А если подобные вопросы и обсуждаются, то сугубо внутри национального сообщества, посторонним туда вход воспрещен. И, главное, это воспринимается всеми как должное. «Это же их внутреннее дело».

Так ради чего у русских вымогают какие-то «определения себя»? Ради двух целей. На вид они кажутся противоположными, но на самом деле ведут к одному и тому же. Это такие два зайчика, за которыми очень удобно гоняться: поймаешь одного — второй сам прибежит.

Во-первых. Навязчивое желание дать «определение русским» может использоваться для отрицания существования русских как народа. Раз нет точной, исчерпывающей и стопроцентно принятой дефиниции русского человека — значит, никаких русских в природе не существует. А все прочие народища, народцы и народишки, сколько их ни есть, — очень даже существуют: ведь они-то существуют de facto, a не de jure. «Им-то, знать, и пановать».

Во-вторых. Если убедить русских в том, что их нет, все-таки не получается, то можно ведь подобрать такое определение, которое позволит считать «русским» кого угодно, включая негра преклонных годов, кое-как выучившего слово «здрасьте». Более того, путем нехитрых манипуляций можно доказать, что негр преклонных годов, записавшийся в русские, является куда лучшим русским, чем сами русаки [92]. Что, разумеется, приводит на практике к тому же результату, что и в первом случае.

Сообщество, куда можно произвольно записать кого угодно, не является сообществом вообще, так как его состав можно в любой момент поменять на любой другой. Это так, симулякр. Говоря по-русски — фигня. А с фигней можно не считаться.

Теперь о характерных особенностях обоих лжеучений. Как правило, тезис «русских нет» доказывается через демонстративное отрицание этнического единства русского народа. «Нет никаких русских, а есть финно-татары». А тезис «русским может стать кто угодно» — через демонстративную переоценку ассимиляционных возможностей русской культуры. «Всякий, любящий поэмы Левитана и гравюры Лермонтова, — уже русский».

В первом случае отрицается само существование «русской крови». Во втором — утверждается, что всякий, объявивший себя русским и хоть каким-то боком причастный к «русской культуре», уже является русским.

Поэтому соответствующие направления мысли можно назвать этнофобией и культурофилией. С приставкой «рус», разумеется. Поскольку этнофоб отрицает не всякий этнос, а только русский. Равно как и культурофил открывает для всех и каждого не всякую культуру, а только русскую.

Начнем, пожалуй, с этнофобии.

Существует и поддерживается диковатая легенда о том, что русские — это народ-бастард, народ-ублюдок, «дикая смесь всяких кровей». В качестве компонентов предполагаемой «смеси» называются, как правило, «татары» («поскреби русского — найдешь татарина»), а также финно-угорские народы, какие-то абстрактные «азиаты» (это слово произносится обычно с характерным отвращением). На худой конец, из закоулков памяти извлекаются названия древних племен — всяких «кривичей и вятичей», которые тут же объявляются реально существующими до сих пор, а русские — всего лишь их «смешением» [93]. Далее фантазия начинает отрываться по полной: угро-татарские монголоиды начинают гулять по страницам либеральных газет и прыгают из телевизора.

Что же имеет место в реальности?

Как утверждает скучная наука генетика, русские — чрезвычайно однородный этнос. Разброс характерных признаков русских на всем огромном пространстве от Калининграда до Владивостока в два раза меньше, чем, скажем, для населения Западной Европы [94]. Что касается антропологического типа — определяемого через форму и размер черепа, длину конечностей и прочий «фенотип» — то русские являются не просто европеоидами [95], а эталонными «белыми людьми»: значения этих величин наиболее близки к средним для европейцев в целом. Мы — белые люди, нравится это кому-то или нет [96].

Впрочем, достаточно самых поверхностных знаний в области генетики, на уровне Менделя, чтобы прийти к тому же выводу. Дело в том, что типичная русская внешность определяется в основном рецессивными генами, а восточная — как правило, доминантными. То есть — любая примесь, попадающая в русский генофонд, сохраняется там очень надолго. Азиатские черты лица вылезали бы из поколения в поколение. Но этого нет.

Что касается монголоидных генов, тут есть свой конек: так называемый эпикантус — маленькая складочка у внутреннего угла глаза, прикрывающая слезный бугорок. Эпикантус характерен для монголоидов, а также сибирской расы (эвенков, юкагиров, бурят). В случае сколько-нибудь заметной примеси монгольской крови у русских он тоже присутствовал бы. Но, как показали исследования, что-то похожее имеется только у каждого семисотого русского, да и то в зачаточном состоянии. Вот и вся татарская примесь. Столько же ее можно сыскать у тех же немцев… И то же самое можно сказать и о прочих признаках монголоидности — например, пресловутых «азиатских скулах», воспетых Высоцким (интересно, где он их у себя обнаружил?) [97]. Короче говоря, человек, способный разглядеть в русском «татарина», скорее всего никогда не видел татарина.

Все те же самые аргументы применимы и к искателям «кривичей и родимичей» среди современных русских. Если немцев или англичан — национальное единство которых никто не смеет отрицать — как раз можно разделить на разные народы (швабы и пруссаки ну очень разные, да и шотландцы до сих пор сохранили не только историческую память, но и этническое своеобразие), то русские, по европейским меркам, одна семья.

Причины такой этнической однородности тоже вполне очевидны.

Во-первых, русские очень долгое время были народом, живущим в географической и культурной изоляции. Огромные расстояния в сочетании с ужасным климатом и крайне неудобными для преодоления пространствами [98] препятствовали какой бы то ни было мобильности. Путешествие — любое — было затратным и небезопасным мероприятием. Это не мешало медленному и основательному продвижению русских на северо-восток, но это был «билет в один конец»: люди приходили на новые земли и оставались там. А вот «приезжих» и «проезжих» в современном смысле этого слова в России всегда было мало.

Во-вторых, русским — в нормальном их состоянии — свойственен достаточно высокий уровень биологического отторжения от других народов. Я не имею в виду какую-то «ксенофобию», в которой, кстати, русских любят обвинять те же самые люди, которые отрицают само существования русского народа. Речь идет об элементарном нежелании биологически смешиваться с чужаками — то есть заключать браки и плодить смешанное потомство. Такое поведение вполне логично для народа с рецессивной генетикой [99].

Кстати, именно это обстоятельство уберегло малые народы России от исчезновения. Вопреки распространенному мифу о высокой ассимиляционной способности русских, которые-де переваривают любую примесь, на деле все оказывалось наоборот. Даже малочисленные народы, которые в Европе или Азии давным-давно растворились бы в доминирующей нации, в России сохранились.

Это, безусловно, очень плохо, поскольку именно это обстоятельство работает на миф о «многонациональности России». Но таковы факты.

Более смешанной по крови была — как это часто случалось в истории — аристократия. Именно в этом слое можно было обнаружить потомков татарских мурз, немецких наемников петровских времен, даже каких-нибудь экзотических шотландцев. Еще большим, конечно, было нерусское культурное влияние — прежде всего западное. Однако потомков русской аристократии в России осталось мало — в силу известных событий начала XX века. Разумеется, и в этом нет ничего хорошего, но, опять же, таковы факты.

Наконец, в XX веке, когда смешение народов стало реальностью, Советский Союз был практически закрытой страной. Браки с иностранцами, мягко говоря, не поощрялись. Что касается внутренней политики, то мобильность населения была искусственным образом снижена почти до нуля. Все жили на своих местах, прикрепленные к земле бюрократическим дыроколом — системой прописки, паспортным контролем, невозможностью легально приобрести частное жилье и свободно устроиться на работу, много чем еще. Сколько-нибудь значительные антропотоки просто отсутствовали. В третий раз можно сказать, что в этом не было ничего замечательного, и опять помянуть факты.

Итак, русские хорошо сохранились — именно как генетически единый народ. A propos, в XXI веке, это может оказаться ценным: в эпоху глобализации устойчивая идентичность, в том числе биологически подкрепленная, может оказаться очень и очень востребованной.

Все сказанное не означает, что «кровная» сторона русской идентичности так уж беспроблемна. Например, традиционная самоидентификация русских как славян может оказаться не вполне соответствующей действительности. Согласно данным генетики, русские стоят ближе к скандинавам, чем к жовиальным обитателям Балкан. Каковое обстоятельство, может быть, стоит учитывать, говоря о русском менталитете и прочих подобных материях… Но опять же — ни о какой «смеси генов» говорить не приходится. Русские — единый народ, скрепленный, помимо всего прочего, еще и общностью происхождения, кровью.

Хочу отметить — я, например, не чувствовал бы себя менее полноценным, если бы русские и впрямь оказались по генетической карте ближе к татарам, чем к датчанам. «Что выросло — то выросло». Просто не надо врать про «полутатар-получухонцев», поскольку это именно что вранье, от первого до последнего слова.

Не было бы большой бедой и реальное «смешение кровей» — есть народы, которые упорно сохраняют свою идентичность, несмотря на самые трагические в этом плане обстоятельства. Чтобы не ходить далеко за примерами: Эдуард Лимонов в одной из книг о балканской войне заметил, что среди сербов куда больше жгучих брюнетов с турецким носом, чем среди хорватов или босняков. Причина тому проста: сербы, не принимавшие ислама, были поражены в правах перед турками. В частности, любой турок мог прийти в сербский дом и делать там все что угодно, в том числе и насиловать женщин. Это не мешает современным сербам осознавать себя единой нацией, коллективно противостоящей «генетически близким» хорватам… Но в русской истории ничего подобного не было.

И еще. Кому-то может показаться, что я придаю слишком много значения «генам», тем самым сводя национальное к этническому, а этническое — к биологии. Разумеется, нет. Во-первых, этничность не сводится к ДНК. Во-вторых, национальное, хотя и опирается на этничность как на основу, но тоже к нему не сводится к нему. Эти вопросы мы еще разберем подробнее. Я лишь хочу сказать, что на расистские рассуждения — а разговоры о «финно-татарах» являются именно расистскими — удобно отвечать расистскими же аргументами, особенно если они имеются в наличии.

На этом, пожалуй, и завершим «этническую» тему. В следующей статье мы поговорим об «определении русскости через культуру» и связанных с этим мифах.

Мы разобрались с антирусской этнофобией — то есть воззрением, согласно которому русского народа «не существует», так как он представляет из себя «смесь кровей», причем, по мнению самих этнофобов, кровей «азиатских», «скверных». Разбирать эту теорию было просто, поскольку здесь можно оперировать фактами. Причем фактов достаточно для того, чтобы опровергнуть эту идею с двух сторон: во-первых, отрицая конкретные утверждения этнофобов, и, во-вторых, подрывая саму этнофобскую идею. То есть: русские не являются «смесью», но даже если бы это было не так, само наличие «примесей» и «разбавлений» крови еще не подрывает единство народа, а единство происхождения его не гарантирует. Еще раз вспомним ситуацию с сербами и хорватами — и закроем тему.

Сложнее обстоит дело с теми, кто пытается подрывать единство русских изнутри, вводя такие критерии «русскости», под которые можно при желании подогнать кого угодно. Тут мы вынуждены спорить не с фактами, а с концепцией, а это всегда сложнее. К тому же эта концепция существует в нескольких вариантах, по сути своей различных, но удобных для риторических подмен. Поэтому тут нам придется быть очень внимательными.

Первый и самый распространенный вариант подобной концепции состоит в утверждении, что русским может называться всякий человек, причастный русской культуре и желающий называться русским. Впрочем, последнее добавление часто опускается: предлагается записать в русских всех «причастных к культуре и ценностям» [100].

На вопрос о том, что такое эта самая «причастность», отвечают по-разному. Некоторые требуют хорошего знания русского языка и литературы, другие настаивают на православном крещении, третьи, не мудрствуя лукаво, предлагают считать русскими «всех, кто любит Россию» или «всех, кто работает на Россию», да и вообще всех хороших людей разом. «Все хорошие люди — русские». К этому часто добавляется, что «хороший Гоги мне ближе плохого Вани, хучь он весь из себя рязанский». Дальше следует какая-нибудь история из жизни, когда Ваня повел себя плохо, а Гоги — хорошо. Венчается все это обычно чем-нибудь неубиенным — типа «а Пушкин так вообще был наполовину негр».

Вываленный на обозрение клубок утверждений, — который, впрочем, обычно вот так и вываливают, «в том или ином комплекте», — состоит на самом деле из очень разных ниточек. Будем выдергивать эти ниточки по одной.

Начнем с начала — то есть с темы «причастности к русской культуре». Здесь мутит воду слово «причастность». Что это такое? Может быть, это знание русской культуры — то есть владение русским языком, осведомленность о событиях русской истории, хорошее понимание реалий и т. п.? В таком случае самым лучшим русским окажется какой-нибудь ЦРУшный аналитик из «русского отдела», жизнь положивший на разрушение России и уничтожение русского народа. Туда же, в русские, придется записать французского профессора-слависта, автора книг о мазохизме и тоталитарной сущности русской души. А также израильского филолога, убежденного сиониста, с десяток лет боровшегося за право выезда и ненавидящего «эту страну» до печеночной колики… А также множество других персонажей, которые жутко оскорбились бы, если бы их в лицо назвали «русскими». Не войдет в список только какой-нибудь «Ванька в телогреечке», выгнанный из русских по неспособности сдать экзамен французскому профессору.

Между тем, даже на интуитивном уровне ясно, что пресловутый «Ванька» как раз русский, а профессор таковым вовсе не является. То есть «знание русской культуры» — вещь, конечно, хорошая, но к национальной идентичности оно имеет далеко не самое прямое отношение.

Поскольку вышесказанное, в общем-то, очевидно, то сторонники определения русскости через культуру начинают объяснять, что имеется в виду не холодное (а то и враждебное) «знание предмета», а некая внутренняя связь с этой самой культурой. Русский — тот, кто любит звучание русской речи, русские сказки, русские песни, Толстого, Достоевского, березку, осинку, матрешку, балалайку и прочие, так сказать, артефакты.

Это уже ближе к делу. Однако все артефакты материальной и духовной культуры, которые в таких случаях перечисляются, имеют одно нехорошее свойство — они отчуждаемы. То есть — для того, чтобы их любить, совершенно не обязательно хорошо относиться к самим русским. Их можно «любить отдельно». Более того, любовь к некоторым «исконно русским ценностям» может послужить причиной ненависти к их законным обладателям. Например, человек, обожающий русскую природу, все эти березки-осинки и унылую красу русских полей, может при этом искренне считать, что русские ее только портят. И что неплохо было бы их всех вырезать, а страну заселить более подходящим народом. А потому любить березки и осинки он приедет, скорее всего, на танке. Как те, кому Гитлер обещал поместья на Среднерусской возвышенности.

Это-то все понятно. Но ровно то же самое касается и любви к русскому языку, песням-сказкам, писателю Достоевскому и прочим нематериальным ценностям. Все это можно любить и всем этим можно владеть, отнюдь не считая себя русским, более того — будучи их врагом.

Обратимся к истории. Нередки случаи, когда народ, завоевавший территорию другого народа, перенимал культуру, обычаи и даже язык побежденных. Побежденным от этого не становилось легче. Напротив, довольно часто принятие культуры побежденного народа победителями сопровождалось окончательной деградацией побежденных, у которых уже не оставалось буквально «ничего своего».

Примеров тому можно привести множество. Взять хотя бы самый известный — греко-римский случай. Римляне искренне любили греческую культуру, более того — открыто признавали ее превосходство над собственной. «Греция, взятая в плен, победителей диких пленила, в Лаций суровый искусства внеся», — писал Гораций. И дело не ограничивалось искусством: римляне перенимали у греков все, что им нравилось, начиная от кухни и кончая культами. Однако римляне от этого не стали греками. Более того, «настоящих» греков они презирали. Причем презирали даже почитатели греческой культуры: например, Цицерон, усердный и благодарный ученик эллинских ораторов, прославился еще и тем, что ввел в литературный оборот презрительное словцо graeculi — что-то вроде «гречишки», причем называл так всех греков вообще, включая ученейших мужей. Потому что даже величайших греков римляне рассматривали всего лишь как полезных и умелых слуг. Сама Эллада, переименованная в провинцию Ахайю, влачила жалкое существование. Униженные греки отчаянно мечтали только об одном — стать римлянами. И когда латинский Рим пал, а греческие области, напротив, поднялись, то жители новой империи назвали себя ромеями, свою столицу — Новым Римом, а свое государство — Римской Империей [101]. Впрочем, грекам еще повезло: они хотя бы сохранились физически. А вот, к примеру, судьба славян, оказавшихся на пути воинов булгарского хана Аспаруха, была куда более плачевной. Да, булгары-победители переняли язык и культуру побежденных. Наверное, она им нравилась больше собственной. Но род побежденных угас: достаточно посмотреть на современного болгарина, чтобы понять: от славян в его крови осталось не больше, чем, скажем, от бриттов в крови британца…

Впрочем, примеров много, и не стоит утомлять читателя. Попробуем заглянуть не в прошлое, а в будущее.

Представим себе такую гипотетическую ситуацию. Завтра с Российской Федерацией происходит что-то фатальное — ну, скажем, падает цена на газ. Дальше начинается распад страны на кусочки. В этот момент хорошо отстроенная усилиями российского правительства, богатая и вооруженная до зубов Чечня объединяет под собой Кавказ и устраивает всероссийский джихад. То есть кавказцы захватывают Россию, так сказать, на официальном уровне. И становятся правящим классом.

Теперь вопрос: на каком языке разноплеменное воинство будет общаться между собой? Наверное, верхушка постарается сохранить чеченский. Но для того, чтобы хоть как-то скрепить разноязыкую орду оккупантов, понадобится общий язык. Очевидно, это будет русский: его худо-бедно знают все, к тому же он удобен для отдачи приказов русским рабам. Дальше, когда начнется формирование общекавказского правящего класса, русский станет уже безальтернативным. Впрочем, этот процесс идет уже сейчас. Например, чеченский бард Тимур Муцураев, животно ненавидящий русских и воспевающий подвиги чеченских героев, поет свои песни на русском языке — именно для того, чтобы «донести свое слово» до общекавказской аудитории… При этом первое время после завоевания слово «русский» в адрес кавказца будет, скорее всего, тяжелейшим оскорблением — поскольку это будет синонимом слова «раб». Но потом в словарь будет официально введено уже сейчас популярное среди кавказцев словцо «русня». Себя же завоеватели через какое-то время начнут называть «русскими» — ну хотя бы чтобы «иностранцам было понятно» (те вряд ли изменят своей привычке называть всех жителей России «russians»). Заодно они присвоят и русскую культуру — естественно, приспособив ее к своим надобностям. Уже третье-четвертое поколение черных волчат будут учить наизусть стихи Муцураева и даже Пушкина, а родные языки будут знать на уровне двадцати «домашних» слов и выражений. Утихнет и яростный исламизм, который хорош для того, чтобы побеждать, а не для того, чтобы жить комфортно. Зато православная Церковь, — в том случае, конечно, если она дистанцируется от русских и будет вести обычную для Церкви гибкую политику, — может получить шанс на проповедь среди победителей…

Так вот. С точки зрения любителей определять русскость через «причастность русской культуре», подобный сценарий не содержит в себе ничего особенно фатального. Да, русских всех убьют — но убийцы сами станут русскими, причастятся русской культуре, языку и так далее. «А че, все в порядке». Но вот самим русским подобный сценарий вряд ли придется по душе.

Итак. Причастность к русской культуре — и в аспекте «знания», и в аспекте «предпочтения» — не только не делает человека русским, но — при определенных обстоятельствах — вполне совместима с крайним неприятием русскости. Можно любить русскую природу, русскую литературу, даже русский язык, — но не считать себя русским и отчаянно ненавидеть русских как народ.

Может показаться, что решением проблемы явится добавление к списку «ценностей русской культуры» самого русского народа, то есть определение «русскости» через русофилию. «Человек, любящий русскую культуру, русскую литературу и русских людей — русский». Но это порочный круг: русский определяется через русских же. Это позволяет называть «русскими» кого угодно или отказывать в русскости кому угодно. Например, имеется немало интеллектуалов, которые клянутся в любви к русским людям и всему русскому вообще, а дальше начинают рассуждать о том, что русскими можно считать только кержаков-староверов, или только жителей провинции, или только парижских эмигрантов голубых кровей, а все остальные — «никониане», «москали», «советские ублюдки» и т. п. Другие легко вписывают в русские, скажем, образованных евреев, которые «имеют больше прав на русскую культуру, чем русские» — из чего выводят и некие особые права на все остальное. Третьи начинают рассуждать о том, что лучшие русские обязательно должны иметь «букет кровей» в родословной, а четвертым, наоборот, кажется, что современные русские недостаточно нордичны и желательно было бы закупить где-нибудь в Германии несколько литров немецкой спермы для исправления породы…

Но эту тему, — о предъявлении русским разнообразных «дополнительных условий и ограничений» на право зваться русскими, — мы, опять же, рассмотрим отдельно. Вернемся на прежнее.

Возьмем химически чистый случай: некий человек, нерусский по происхождению, прекрасно знает и искренне любит русскую культуру, русскую историю, русский язык, наконец, русских людей — самых обычных, реальных русских. Делает ли все это его русским?

Зададим этот вопрос ему самому. И, скорее всего, получим отрицательный ответ.

Вот пример. Мой друг Армен Асриян — журналист, писатель и поэт. Он прекрасно говорит и пишет по-русски. Он блестяще знает русскую историю — детально, входя в подробности. Много поколений его предков служили в рядах русской армии. По убеждениям он — пророссийский империалист, а жить предпочитает в Москве. И, тем не менее, когда его русские друзья, искренне желая сделать ему приятное, говорят что-нибудь вроде: «Армен, ну ты же наш, русский», он всегда отвечает на это — «Нет. Я армянин».

И точно такое же твердое «нет» в ответ на приглашение «в русские» я слышал неоднократно — причем как раз от людей честных и достойных, которых и хотелось бы «принять к себе» и считать своими.

На самом деле это является вполне естественным, более того — единственно возможным ответом.

Потому что уважающий себя человек гордится своим происхождением, своими предками, своей личной историей. И даже выбрав для себя жизнь в России, принимая русские обычаи, говоря на русском языке, заключив брак с русской или русским, полностью связав свою судьбу с русским народом — он побрезгует сомнительной честью быть записанным в русские задним числом [102].

Что касается людей, себя не уважающих, спросим себя — заслуживают ли они доверия? В самом деле: человек, легко и непринужденно меняющий идентичность, подозрителен. Особенно если эта мнимая перемена нужна ему для каких-нибудь мелких прагматических целей.

Назовем вещи своими именами. В настоящее время русским быть невыгодно — в том смысле, что открыто декларируемая принадлежность к русской нации не дает человеку ровным счетом ничего, кроме неудобств. Напротив, нерусское происхождение открывает множество возможностей, для русских закрытых [103]. Но при этом в некоторых обстоятельствах бывает все же выгодным называть себя «русским» — разумеется, не принимая этого всерьез.

Таким людям и в самом деле требуется аусвайс, подтверждающий их эксклюзивное право в любой удобный момент назваться «русским», не неся при этом никаких обязательств, а, наоборот, пользуясь этим правом для того, чтобы безнаказанно вредить или глумиться над русскими. Как, например, один популярный журналист популярной журналистской национальности, зарабатывающий на жизнь русофобскими статьями, любит подпустить фразочку «да я, в сущности, более русский, чем вы все» — чтобы после этого отвесить какую-нибудь очередную плюху. Впрочем, это еще сравнительно безобидный случай. Хуже, когда «тоже русский» начинается заниматься чем-нибудь практическим — например, представлять интересы русских в общественных организациях или законодательных органах власти, или, того хуже, «работать по коренному населению» [104].

В целом же — «требующие записи в русские» ведут себя как кукушата, выпихивающие из гнезда ласточки ее птенцов, чтобы откормиться самим. После чего пополнить собой кукушечью стаю.

Итак, практические выводы. Замечательно, если человек знает и любит нашу страну, наш народ и все им созданное — а то и принимает участие в созидании [105]. Но не нужно на одном этом основании торопиться записывать его в русские — и не нужно верить тому, кто вдруг начинает торопливо записываться в русские сам. Даже если он знает наизусть «Евгения Онегина».

Это, однако, еще не конец разговора. Несмотря на то, что основные положения «культурофильства» мы разобрали и опровергли, клубок еще не размотан до конца. Осталось несколько ниточек, которые мы попробуем распутать ниже.

Итак, мы подробно разобрали два мифа, используемых для подрыва русского национального самосознания, а именно мифы этнофобский и культурофильский.

Прежде чем двинуться дальше, обратим внимание вот на что. Казалось бы, эти два мифа не имеют между собой ничего общего: угрюмые расисты, уличающие русских в «смешении генов» и «нечистокровности», и симпатичные добряки, не взирающие ни на фенотип, ни на генотип, готовые распахнуть объятья каждому, кто способен выговорить «я русский», стоят на разных концах идейного спектра. И тем не менее, есть одна тема, где оба мифа причудливым образом переплетаются.

Я имею в виду тему «полукровок» [106], то есть людей со смешанным происхождением и происходящими от этого проблемами с самоидентификацией. Эта тема всплывает в любой дискуссии по поводу русского вопроса. Причем, что характерно, ее охотно используют в своих целях и этнофобы, и культурофилы.

Начнем с первых. Когда этнофобу приходится-таки признать, что русское этническое единство все-таки существует, он тут же переходит на следующую линию обороны и начинает доказывать, что оно существовало когда-то в прошлом, но сейчас практически полностью размыто смешанными браками. А, следовательно, никаких русских и не существует. В доказательство этнофоб часто приводит свое собственное происхождение — «да у меня самого, например, дедушка полутатарин-полуякут, мама — полячка и жена еврейка». Далее следует перечисление родственников и знакомых, которые все почему-то оказываются сплошь инородцами и метисами, причем самыми что ни на есть экзотическими («кстати, у меня лучший друг полуеврей-полукореец, отличный парень, не то, что русские»). Потом разговор переходит на оппонента, во внешнем облике и духовном складе которого немедленно обнаруживаются «нерусские» черты. Мне, например, неоднократно говорили нечто вроде «ну вот взять хотя бы тебя: ты — рыжий и умный, — значит, нерусский». На встречный вопрос, являются ли «настоящие русские», по мнению собеседника, кретинами, следует, как правило, смущенное полупризнание — «ну не то чтоб так… ну ведь есть разница в интеллекте… ну сам понимаешь». Отказ «понимать» такие вещи воспринимается в штыки: ну как же можно не соглашаться с тем, что настоящие русские бывают только белобрысыми, унылыми и недалекими? «Ведь это же так очевидно всем нормальным людям».

Теперь о вторых. Когда культурофил бывает вынужден согласиться с тем, что сама по себе «причастность русской культуре» не является достаточным основанием для «зачисления» в русские, он обычно занимает позицию «тем хуже для русских». Засим произносится длинная речь на тему того, что русскую культуру создали вообще-то нерусские, что у русских «нет ничего своего» — и что русские должны быть по гроб жизни благодарны тем инородцам, которые со своего плеча дали им, сирым, кой-какую «культурку». На робкие вопросы типа «а Пушкин?» следует недоуменное — «так ведь Пушкин эфиоп, это же все знают» Далее идет поток открытий: Лермонтов оказывается «шотландцем», Ахматова — «татаркой», Менделеев — так и вовсе евреем. С другой стороны, в русскую культуру торжественно вписываются какие-нибудь Булаты Окуджавы и Мерабы Мамардашвили, — без творческого наследия которых она, оказывается, «просто немыслима». В конце делается вывод, что Окуджава — не просто русский, но и куда лучший русский, чем все «так называемые этнически чистые русопяты», которые «не стоят и ногтя великого Булата». А Россия без «притока свежей крови извне» просто рухнет, так как чистокровные русские ни на что путное не способны.

Что ж, давайте разбираться.

Для начала зададимся простым вопросом: точно ли среди русских так много полукровок? И верно ли то, что большинство деятелей русской культуры к ним относятся?

Начнем со второго вопроса. Причем с хрестоматийных случаев — так удобнее. Хотя бы с того же Пушкина.

Я неоднократно слышал, даже от неглупых людей, что «наше все» было, оказывается, «наполовину негром». Несколько более осведомленные люди говорят уже о дедушке-эфиопе. На самом деле знаменитый «арап Петра Великого», генерал-аншеф Абрам Петрович Ганнибал, приходился Пушкину не дедом, а прадедом. Кстати, если уж затрагивать тему «нерусского происхождения» Пушкина, то стоит упомянуть и его прабабку, Христину-Регину фон Шеберг, со скандинавскими, немецкими и итальянскими предками в роду. По отцовской же линии, если копнуть, обнаружатся Чичерины, потомки Афанасия Чичери, приехавшего в Россию из Италии в свите племянницы византийского царя Зои Палеолог и здесь осевшего. Род Чичери, в свою очередь, восходит к Цицерону — так что даже странно, что о латинских генах великого поэта так мало известно просвещенной публике… Но все это надо именно что «копать». Что же касается пресловутого «негра», то он был одним из восьми предков поэта. Процент эфиопской крови желающие могут посчитать сами. Даже угрюмые нацистские специалисты по расовой чистоте и те не стали бы докапываться.

Откуда же такой интерес к фигуре одного из прадедушек «нашего всего»? Все просто: этот интерес поощрял сам Пушкин. Он говорил о Ганнибале в нескольких стихотворениях («К Юрьеву», «К Языкову», в знаменитой «Моей родословной»), начал писать повесть «Арап Петра Великого», и вообще довольно часто поминал свое «африканское» происхождение — как в творчестве, так и в жизни. Что может создать у современного читателя впечатление, будто «наше все» был образцово-показательным интернационалистом.

Увы, причины такого интереса к своему «африканству» были куда более прозаические, бытовые. Пушкин, конечно, гордился своим предком, — а Ибрагим Петрович Ганнибал был человеком в высшей степени незаурядным, — но куда чаще вспоминал его в ситуациях, когда ему нужно было как-то оправдать собственные недостатки, то бишь холерический темперамент и волокитство. Недостатки, заметим, распространенные: как показывает практика, не обязательно иметь в роду пылких эфиопов, чтобы иметь несдержанный во всех отношениях характер. Но зато переваливать ответственность на прадеда, некстати одарившего правнука африканским буйным нравом, было чрезвычайно удобно.

Вообще говоря, попытки переложить на «чуждые гены» что-то неприятное или сомнительное в себе самом [107] отлично сочетаются с интересничанием, то есть желанием привлечь к себе дополнительное внимание [108]. Этой самой манере списывать на счет предков всякие личные свойства, и хорошие и плохие, мы обязаны большим количеством семейных легенд. Я много раз слышал рассуждения типа «мама у меня была такая гордая — ну так ведь у нее в роду поляки». При попытке выяснить, что это за поляки такие, частенько выяснялось, что «если чего и было, то давно и неправда».

Кстати, о «неправде». Пушкин, конечно, слегка злоупотреблял легендарным прадедушкой — но он у него, по крайней мере, был. Но встречаются и другие ситуации, когда тема нерусских предков на поверку оказывается чистой, стопроцентной выдумкой.

Чтобы не уходить от темы русской поэзии, возьмем в качестве примера Анну Ахматову.

Анна Андреевна всю жизнь распространяла легенду о том, что ее бабушка — из фамилии которой Анна Горенко сделала себе поэтический псевдоним — была «татарской княжной», мусульманкой. Она даже посвящала ей стихи [109].

На самом деле никаких татарских предков у поэтессы не было. Свой поэтический псевдоним она взяла от своей настоящей бабушки, честной православной русской дворянки Прасковьи Федосеевны Ахматовой. Которая, верно, наговорила бы внучке немало резкостей, узнав, как та обошлась с ее памятью [110]. Зато миф о «татарской бабушке» хорошо вписывался в тщательно простраиваемый имидж поэтессы — которая вообще очень вольно обращалась со своей биографией (впрочем, как и многие другие творческие люди).

Ахматова шлифовала легенду о «бабке-татарке» всю жизнь. Например, в записной книжке 1963 года она набрасывала уже такие подробности:

«(Дед) Чингиз-хан. Дед Ахмат. Его смерть. Русский убийца. Крестный ход из Сретенского монастыря в честь этого дня. Конец ига».

То есть мифическая бабушка уже стала не просто княжной, а благородной чингизидкой, дед которой был убит русским (интересная, кстати, деталь) [111]. Если бы судьба отвела поэтессе больше времени, то, скорее всего, и мифический «Ахмат» удостоился бы стихотворения, а то и поэмы.

Противоположный, но в чем-то схожий пример «демонстративной нерусскости», на сей раз даже вненациональной — Даниил Хармс. Опять же, многие считают его «то ли немцем, то ли евреем». На самом деле основатель русского абсурдизма был коренной русак, сын Ивана Павловича Ювачева, коренного петербуржца, происходившего из семейства придворного полотера в Зимнем дворце (была такая профессия), пошедшего по морской части и ставшего флотским офицером, повязанного по делу народовольцев, а потом ставшего религиозным философом. Мама у него носила фамилию Колюбакина и заведовала приютом для бывших «политических». Но псевдоним себе Хармс подобрал специально, чтобы он не походил на русскую фамилию. Не то чтобы даже из русофобии — просто ему так казалось интереснее.

Отдельная тема — люди, которым приписывают нерусское происхождение задним числом. Возьмем того же Менделеева, которого с упорством, достойным лучшего применения, записывают «в евреи» — на основании «нерусской фамилии» (что не мешает тем же людям обвинять ученого в антисемитизме). Те же рассуждения я слышал об академике Шафаревиче и даже почвенном писателе из архангельской деревни Федоре Абрамове: «откуда-то ведь там взялся Абрам» [112]. Такие же приписки охотно делают не только евреи, но и все остальные народы: приятно ведь считать «своим» какого-нибудь известного человека. Русские же, увы, довольно часто верят в подобное, поскольку их приучили думать, что все хорошее — не русское и русским не принадлежит.

Можно приводить и другие примеры. Покамест констатируем: представление о том, что все или почти все великие люди в России — инородцы или метисы, не соответствует действительности. Причем не соответствует даже в той части списка кумиров, которая обычно предъявляется для доказательства соответствующего тезиса.

Теперь скажем несколько слов о самом списке «деятелей русской культуры».

Если внимательно посмотреть, как этот список формируется, то можно заметить — люди, имеющие нерусские корни (или хотя бы декларирующие наличие у себя таковых) почему-то получают фору в известности. Напротив, чистокровность идет русским в минус.

Связано это с тем, что «рейтинг великих деятелей культуры» составляется не самими знаменитостями, но и не потребителями культуры (принцип «пипл хавает» придумали не вчера), а всевозможными посредниками — литературными и музыкальными критиками, обозревателями, журналистами и проч. Каковая сфера очень давно контролируется определенными этническими мафиями (в основном еврейской [113]), причем контролируется не менее плотно, чем, допустим, розничная торговля на рынках.

Наконец, совершенно особой причиной выдвижения нерусских имен и фамилий наверх «списка великих» была советская культурная ситуация.

Как мы помним, советская культура была «национальной по форме и социалистической по содержанию». На практике это выражалось в том, что строительство советских национальных культур никогда не отдавалось в руки самим их носителям. «Социалистическое содержание» запихивали в «национальную форму» руками каких-нибудь посторонних, у которых не было личного резона эту самую форму щадить.

При этом имела место определенная асимметрия. Все нац-культуры, кроме русской, сознательно «накачивались» русскими ресурсами и русскими же людьми. В сонных и грязных южных республиках строились оперные театры и балетные школы, терпеливо выращивались местные «писатели» и «поэты». Зачастую тексты для них писали русские (а также русифицированные евреи), и они же переводили все это на русский язык, дабы таким образом обогатить общесоветскую культуру, задыхающуюся без животворной туркменской, грузинской или якутской струи [114]. До сих пор ходит немало анекдотических и полуанекдотических историй о том, как создавался «народный эпос о Ленине», «о коллективизации» и т. п., о великих «акынах» и «ашугах» Сулеймане Стальском или Джамбуле. Над переводами «акынов» гробили время и силы лучшие русские авторы: вспомним ту же Ахматову, с мукой и омерзением рифмующую километровые подстрочники бессмысленных «национальных поэтов»… Тем не менее, определенная часть национальной культуры — национальной по сути, а не только по форме — поддерживалась, во избежание слишком сильной русификации.

Русскую же культуру (особенно массовую) делали по заданию партии все те же безотказные евреи и отчасти кавказцы. Причин тому было две. Во-первых, немалое количество талантливых русских бежали от советской власти или были убиты ею же. Во-вторых (и это было главным), ответственейшее «русское направление» оставлять в руках русских было нельзя в принципе — во избежание. Именно поэтому слова к песне «Русское поле» доверили сочинить Инне Гофф, а музыку писал Ян Френкель [115]. И по той же самой причине на важнейший участок работы — духовное окормление вольнодумных образованцев — был поставлен Булат Окуджава [116], а не какой-нибудь ненадежный «Иванов» или «петров», которых могло в любой момент прорвать на нутряную кулацкую антисоветчину, а то и на рецидивы «великодержавного шовинизма»… Понятно и то, что все русское если уже не выжигалось каленым железом (как это было в тридцатые годы), то дозволялось в гомеопатических дозах.

От соединения всех этих факторов «ценностей незыблемая скала» прогнулась, а кое-где и завязалась узлом. В умах образованной публики начались редкостные аберрации и нарушения пропорций. Например, в современном пантеоне «деятелей русской культуры» огромное место занимают мелкие, нелепые и гротескные персонажи. Так, вокруг фигуры комической актрисы Фаины Раневской создан и поддерживается культ, сравнимый с ахматовским [117], а эстрадные комики типа Райкина или Жванецкого многими воспринимались как духовные авторитеты, учителя жизни. Я сам слышал от одной немолодой и неглупой женщины, что для нее «существуют три русских поэта — Тютчев, Мандельштам и Губерман» [118]. И так далее, и тому подобное.

Но это в сторону. Для наших целей достаточно зафиксировать тот факт, что присутствие нерусских людей в русской культуре XX века было связано не столько с их замечательными способностями (и, соответственно, творческой импотенцией русского народа), сколько с сознательно проводимой культурной политикой. Что еще раз подтверждает отчуждаемость культуры от ее носителей.

Некоторые особенно подозрительные читатели могут заподозрить меня в нехорошем желании «почистить списки великих» от нерусских фамилий. Разумеется, ничего подобного я не имел в виду. «Зачем такие ужасы». Достаточно вернуть Пушкину его честное русское происхождение, не забывать про выдумщицу Ахматову, помнить настоящую фамилию Хармса — а также убрать из святцев Губермана и научиться воспринимать эстрадных потешников-юмористов именно как потешников, а не как мудрецов и пророков. Эти несложные — и не имеющие никакого отношения к этнической чистке — операции приведут «ценностей незыблемую скалу» в ее настоящий вид. Также полезно сделать скидку на невеселые советские реалии.

В результате выяснится, что русская культура, конечно, создавалась не только русскими (чего никто и не отрицает), но о какой-то особой роли «полукровок и инородцев» говорить не приходится.

Вывод. Представление о какой-то особой роли «нерусских и не совсем русских» в России отчасти надумано, отчасти объясняется внешними обстоятельствами, причем обстоятельствами малопочтенными.

Итак, мы вроде бы разобрались с темой «огромного значения» полукровок для русской культуры. Но остался первый вопрос — об их количестве и влиянии на русский этнос.

Итак, в предыдущей статье мы пришли к выводу, что роль полукровок и инородцев как демиургов русской культуры, мягко говоря, сильно преувеличена. Но мы не ответили на другой вопрос — а именно, о влиянии людей со смешанным происхождением на этническое единство русского народа. Может быть, и в самом деле никаких «чистых русских» давно уже не осталось, кроме как в глухих деревнях, а мы все — разноплеменная смесь «детей разных народов», объединенная только местом проживания и языком общения?

Прежде чем отвечать на этот вопрос, следует сначала определить, кого именно можно считать «полукровкой».

Как показывает практика, наши этнорусофобы охотно записывают в «полукровки» людей с любой, сколь угодно исчезающее малой долей «нерусской крови» в роду. Они же очень любят считать «не вполне русскими» разные русские субэтносы. Дело доходит до смешного. Например, однажды я присутствовал при горячем споре двух молодых людей, у одного из которых была донская казачка в бабушках, а у другого — терские казаки по отцовской линии. Первый считал себя «полукровкой» — на том основании, что «казаки не русские». Второй, напротив, полагал, что он — чистокровнейший русский, «русее не бывает». Для уточнения: первый не застал бабушку в живых, родни по этой линии не имел, но рассуждал о казачестве — как и обо всем остальном, впрочем, — уверенно и с апломбом. Нетрудно догадаться, что товарищ был усердным читателем «Новой Газеты», откуда и черпал сведения о мире… В таких случаях следует говорить не о «полукровках», а о жертвах этнофобской пропаганды. Или же о сознательных пропагандистах этнорусофобии. Например, некий журналист публично именует себя «поляком». У него и в самом деле имеются польские предки, но здесь речь идет скорее об идеологическом выборе: просто он хочет иметь с неприятным ему русским народом поменьше общего и быть причастным «по праву рождения» к «европейским ценностям».

На все это накладывается уже упоминавшееся в предыдущей статье «интересничанье», часто не только национальное, но и сословное. Считается, что иметь в роду шляхтича, барона или хотя бы цыганку (уж непременно «знаменитую гадальщицу») — как бы интересно, ибо, дескать, придает изюминку пресноватому русскому тесту. Или, как высказался по соответствующему поводу один мой читатель — «у современных русских есть ужасная черта, они вечно ищут у себя инородные корни и гордятся ими».

В результате складывается ложное впечатление, что вокруг нас сплошные метисы.

Поэтому в дальнейших наших рассуждениях перейдем на «международный стандарт». То есть — вычеркнем из числа людей смешанного происхождения дальних потомков татарских мурз, самозваных шляхтичей и прочих романтических детей лейтенанта Шмидта. Будем считать «настоящими полукровками» людей, у которых один из родителей русский, а другой — нет. Туда же зачислим тех, у кого оба родителя «настоящие полукровки» в указанном выше смысле. То есть будем считать «полукровками» людей с достаточно заметным присутствием нерусской крови, этак не менее трети, на самый худой конец — четверти, если эта четверть «яркая». И, наконец, не забудем, что дети появляются обычно в браке — по крайней мере, до последнего времени дело обстояло именно так.

В таком случае имеет смысл поинтересоваться количеством заключавшихся в России — в разные периоды ее истории — межнациональных браков. (Примем ради простоты, что в Российской Империи межнациональные браки среди русских были все же редкостью [119] — за исключением аристократии и высшей буржуазии, где это было в порядке вещей. Но потомки славных князей и купцов первой гильдии — из тех, кто не остался в безымянном рву или в чекистском подвале — лежат на Сент-Женевьев-де-Буа, а их дети и внуки уже забыли русский язык. Так что, увы, их можно спокойно списать со счетов. Увы — потому что повод невеселый. Но факты есть факты, с ними надо считаться. Итак, сколько-нибудь значительного смешения народов «добезцаря» не было.

В Советском Союзе все межнациональное вроде бы поощрялось. На практике, однако, в СССР политики «плавильного котла» не было. Напротив, «особость» всяких народов и народностей — в особенности диких и оттого социально близких соввласти — всячески укреплялась и даже конструировалась специально [120]. Разумеется, доза интернационализма, положенная конкретно русским, тягловой лошадке советской арбы, была исключительно высока. Но какого-то специального поощрения межнациональных браков все же не наблюдалось. Поэтому советской статистике по смешанным бракам можно верить: в отличие от многого другого, здесь у советского руководства не было особых резонов ни занижать, ни завышать цифры.

Приведем соответствующие данные по трем переписям населения в СССР [121].

Число этнически смешанных семей (на 1 тыс.) в союзных республиках СССР

Итак, среди жителей РСФСР — то есть нынешней Российской Федерации — процент смешанных браков не превышал 15 %. Другие источники указывают более значительные цифры — около 17 %.

При этом большая часть этих межнациональных браков заключалась между русскими и двумя «ближайшими народами», украинцами и белорусами, — которые тогда воспринимались не как «всерьез отдельные народы» (вроде эстонцев или узбеков), а как свои по крови, хотя и не «по культуре». Дети от таких браков полукровками себя, как правило, не считали, да и сейчас по большей части не считают. Впрочем, сейчас появилось немалое количество «расчесывателей корней», но это сугубо современное явление, связанное с нынешней тотальной непопулярностью «русского бренда».

Отметим еще, что максимум межнациональных браков всегда приходился не на окраины РСФСР, а на Москву. В 1959 году их было около 15 %, а к 1989 году возросло до 20 %.

Сразу скажу: из приведенных цифр нельзя сделать никаких определенных выводов о том, сколько именно полукровок появилось на свет в результате этих браков. Для этого нужны дополнительные данные — например, о количестве членов семьи, о паспортной национальности не только вступивших в брак, но и их предков, также учесть разницу в численности семей «русских» и «смешанных» семьях, учесть тот факт, что в мононациональные семьи попадают не только русские, но и браки нерусских одной национальности, а в смешанные — браки нерусских разных национальностей, и т. д. и т. п. По-хорошему, это тема для серьезного исследования. Тем не менее, прикинем кое-что на пальцах. Допустим для простоты, что у нас есть тысяча семей из четырех человек каждая: родители и двое детей [122]. В таком случае на 120 смешанных семей приходится 240 детей-полукровок, а на остальные 880 русских семей — 1760 русских детей. Мы получаем более чем семикратное превосходство. Далее, сделаем скидку на то, что в смешанных семьях детей зачастую больше, на сомнительность советской паспортной системы определения национальности [123] и прочую усушку-утруску-неучтенку, и примем, что превосходство не семи-, а, скажем, пятикратное. В любом случае, русское этническое ядро воспроизводило себя.

Что же сейчас?

С одной стороны, вроде бы наблюдается бум смешанных браков — особенно в крупных городах. Про ту же Москву пишут, что подавляющее большинство браков, заключенных в столице — межнациональные. Это, конечно, неправда [124] — но даже консервативные оценки указывают, что четверть заключаемых в Москве браков являются межнациональными. Учитывая чудовищный наплыв мигрантов в Москву, в это несложно поверить. С другой стороны, по тем же данным, не менее трети заключаемых в Москве браков фиктивны, они заключаются ради прописки. С третьей — довольно много детей появляется на свет вне брака, причем как раз в этом случае вероятность рождения полукровки сильно увеличивается… И так далее — опять же, «надо разбираться». И, опять же, говорить о каком-то тотальном размывании этнического ядра, как минимум, рано.

Русские были и остаются — по крайней мере, пока — народом, обладающим не только общей культурой, историей, интересами и т. п., но и крепким этническим ядром. Наличие «ауры» вокруг этого ядра отрицает его существование не в большей мере, нежели наличие у Земли атмосферы — существование земной тверди.

Теперь пора посмотреть на дело с другой стороны. Почему мы вообще должны считать существование полукровок какой-то проблемой? Чья это проблема — русского народа или самих полукровок? И если все-таки народа, то в чем она состоит?

Напомню тезис любителей татарских бабушек. Он состоит в том, что наличие большого числа людей со смешанным происхождением отрицает этническое единство русского народа. Но каким образом оно его отрицает?

Вообразим себе экстремальную ситуацию. Некий народ, в прошлом многочисленный — ну, скажем, какие-нибудь условные «нартуадыги» — под влиянием неблагоприятных обстоятельств потерял силу и влияние, его земли завоевали пришельцы, через какое-то время началась активная метисация. В результате чего 95 % нартуадыгов бесследно растворилась в чужих народах. «Чистых» нартуадыгов осталось очень мало — ну, тысячи три-четыре. Спрашивается, прекратил ли существование нартуадыгский народ?

Нет, конечно. Эти несколько тысяч человек и есть нартуадыгский народ. Все остальные потомки некогда славного племени — отрезанные ломти, существование которых можно просто не учитывать. В случае национального возрождения нартуадыгского народа оно будет вестись прежде всего в интересах тех нескольких тысяч, которые остались этническими нартуадыгами. Никакой «проблемы с полукровками» в данном случае просто не существует, так как они не признаются частью народа.

Если бы все «русские полукровки» были бы «просто нерусскими» — то есть людьми, которым, в силу их происхождения, нет места в породившем их народе — никакой «проблемы полукровчества» не существовало бы вовсе. Речь бы шла просто об уменьшении количества русских. Что, конечно, очень печально, но относится уже к другой теме — а именно, к теме относительных демографических потерь народа (таких же, как, скажем, эмиграция).

Но можно представить себе и обратную ситуацию. А именно — снова вообразив себе некий народ, который подвергся метисации, на сей раз откровенно насильственной. Ну, к примеру: сейчас распространяются байки про то, что советские войска якобы изнасиловали миллионы немок. Это, скорее всего, ерунда, но представим себе, что нечто подобное с каким-то народом действительно происходило (как с теми же сербами под турками).

В результате, появилось какое-то количество полукровок. Тем не менее, и они сами стыдятся своего происхождения, и общество тоже делает вид, что «нет такой проблемы». Те же немцы, например, охотно рассуждая про оскверненных арийских фрау, вовсе не делает из этого вывод, что значительная часть восточных немцев — полуславяне, или что «в этом есть какая-то проблема».

Такой проблемы не существует. Все немцы — это немцы, даже если кто-то немножко не немец.

Увы, в нашем случае ни то ни другое решение («вычесть» полукровок из народа — или, наоборот, всех принять, но на условиях полного закрытия самой темы) не работают.

Проблема состоит в том, что люди со смешанным происхождением совсем не обязательно «уходят из русских» — то есть отождествляют себя с другими народами и перестают осознавать себя в качестве русских [125]. С другой стороны, не все из «неушедших» обязательно принимают русскую идентичность. Увы, достаточно большое количество потомков от смешанных браков оказываются в каком-то странном, промежуточном положении, крайне неудобном и для них самих, и для окружающих.

Чтобы разобраться с этим вопросом, придется отступить на шаг назад.

Мы уже сказали, что подавляющее большинство полукровок появляются в межнациональных браках. Но что такое межнациональный брак и какие проблемы он с собой несет, особенно для родившихся в нем детей?

На этом месте особенно наверчено много вранья. Например, обществу навязывается точка зрения, согласно которой межнациональный брак — это что-то исторически новое, а следовательно, прогрессивное, а значит, хорошее. Не будем даже говорить о том, что связка «новое = прогрессивное» ложна сама по себе (если мы не хотим признать СПИД замечательной штукой, «не то что этот устаревший сифилис»). Обратимся к фактам. Межнациональные браки заключались (в том числе и в массовом порядке) и в далеком прошлом. Более того, проблем с этими браками было куда меньше, чем сейчас. Да, именно меньше, а не больше.

Почему? Для начала вспомним, чем был брак еще два-три века назад.

Первое и главное: брачные и семейные отношения были асимметричными. Женщина не считалась полноправным членом семьи и даже полноправным человеком. В частности, ее можно было выдать замуж против воли — или, как минимум, не особенно обращая внимания на эту самую волю. Решение о выдаче замуж принималось родителями или родственниками женщины. Кроме того, женщину можно было купить, пленить, выкрасть и т. п. Далее, жена принадлежала мужу. Разумеется, слово «принадлежала» может означать очень разные вещи, но тем не менее это было именно так. Муж имел права, которыми жена не обладала. Общественное мнение в подавляющем большинстве случаев принимало и одобряло такое положение дел. Ни о какой «семейной гармонии», «взаимном уважении» и т. п. можно было не заботиться: есть оно — и хорошо, нет — можно прожить и так. Что касается совместных интересов, то их у мужа и жены не могло быть по определению: муж занимался тем, чем в принципе не могла заниматься жена и наоборот.

Кроме моногамного брака существовало еще много других форм узаконенного сожительства: женщина могла быть второй или третьей женой, рабыней, наложницей и т. п. — причем от рабынь и наложниц тоже рождались дети.

В такой ситуации межнациональный брак, как правило, означал одну простую вещь: мужчина где-то разжился женщиной из чужого племени или народа — добыл на войне как пленницу [126], купил на базаре как рабыню, или просто удачно сосватал у каких-нибудь чужаков. Часто это была далеко не первая женщина, которой данный мужчина владел. Брачный венец могла заменять купчая. Муж редко испытывал большую потребность в интеллектуальном общении с дражайшей половиной: его требования включали в себя домашнюю работу, покорность в постели и производство потомства. Не обязательно было даже знать языки друг друга: не редкостью были ситуации, когда муж не понимал говора жены вовсе, а та за всю жизнь запоминала едва ли десяток слов и выражений на мужнином наречии. Дети считались собственностью отца [127], мать имела не слишком большое влияние на детей (особенно на мальчиков).

Не нужно думать, что все вышеописанное относится исключительно к седой древности. Вот, например, семейная история русского поэта Жуковского, одного из немногих в русской культуре настоящих полукровок:

«Василий Андреевич Жуковский был сыном помещика Афанасия Ивановича Бунина и турчанки Сальхи, взятой в плен при штурме крепости Бендеры. […]

Во время румянцевских походов против турок на войну отправлялись как мещане города Белева, так и крестьяне из вотчин Бунина. Старик сказал в шутку пришедшим к нему проститься перед отправлением на войну крепостным:

— Привезите мне хорошенькую турчанку: жена моя совсем состарилась!

Это было принято всерьез, и к барину привезли двух турчанок, родных сестер, попавших в плен при взятии крепости Бендеры. Муж молоденькой Сальхи был убит при штурме, а сестра ее Фатима умерла вскоре по прибытии в Мишенское. Красивую и ловкую Сальху определили няней к маленьким дочерям Бунина, Варваре и Екатерине, которые и учили ее говорить по-русски. […]

Маленький Васенька сделался любимцем семьи: его окружили целым штатом прислуги, он стал «господское дитя», в силу уже этого отгороженное стеною даже от своей матери, которая только урывками могла дарить ему свои ласки. […] Пленная турчанка была рабыней и в присутствии «господ», к числу которых относился и ее собственный сын, не смела садиться».

Разумеется, все это — особенно с высоты нынешних представлений о браке, семье и обязанностях супругов — выглядит дико. Однако зададимся простым вопросом: имел ли «маленький Васенька» какие-нибудь проблемы с национальной самоидентификацией?

Нет. Он не знал материнского языка, турецкая культура и обычаи остались ему неведомы, себя он считал русским, а точнее — даже не мог себе вообразить, что он является кем-то иным.

Теперь вернемся в наши дни.

Сейчас в большинстве цивилизованных стран, включая Россию, юридически закреплена моногамия: один мужчина может состоять в официально оформленных отношениях только с одной женщиной.

Брак заключается по инициативе будущих супругов и никак иначе.

Далее, жена считается полноправным членом семьи, она имеет — по крайней мере, по закону — равные права с мужем, и общественное мнение с этим согласно. В частности, жена, как и муж, имеет право развестись по собственной инициативе.

Совместная жизнь строится на взаимном согласии ее продолжать — что делает актуальной тему поддержания семейной гармонии, взаимного уважения, совместных интересов, культурной и психологической совместимости и т. п. — всего того, что называется словом близость. Дети, особенно малолетние, считаются «принадлежащими матери» (во всяком случае, в глазах общества). И так далее.

Что из этого следует? Решается множество тяжелых проблем — но появляются и новые проблемы. В частности, встает во весь рост проблема «уживаемости» супругов друг с другом. Современный брак может распасться из-за пустяков — разбросанных по комнате мужских носков или систематически незакрываемого тюбика с пастой. Разумеется, сами по себе эти мелочи не играли бы такой роли, если бы в семье установилось четкое разделение сфер влияния, доминирования и т. п. Но если на личные фанаберии накладывается еще и разница культур, все становится совсем скверным.

Межнациональный брак, особенно в его «чистом» виде — то есть когда и муж и жена являются полноценными представителями своих культур, а не ассимилянтами, — это, как правило, тяжелый и проблемный брак.

Чтобы, опять же, не быть голословным, сошлюсь на мнение профессионального защитника интересов нерусских мигрантов в России [128]. Мнение, мягко говоря, достаточно критическое по отношению к русским людям. И тем не менее, вот что она говорит о перспективах смешанных семей:

— Чьи традиции, чей уклад жизни будет доминировать в такой семье?

— «Драка» за доминирующее положение зачастую бывает страшной. В европейских союзах более честные отношения на этапе ухаживания, а в нашей культуре ухаживания — это одна история, а брак — совсем другая. Когда мы невестимся — мы очень скромные и на все согласные, а потом показываем характер. По-моему, страшнее русской женщины ничего нет. Став законной супругой, она может превратиться в неистовую фурию. Такая женщина обязательно проявит свою неполиткорректность, не раз напомнит мужу о его национальности, чем вызовет, конечно, еще большее возмущение; и все это может закончиться не очень хорошо…

— Как родственники реагируют на такие браки?

— И с той, и с другой стороны с большой настороженностью. Одно дело брак россиянки с американцем, совсем другое — с армянином, например. У традиционных культур очень низкий уровень терпимости, поэтому ни мы, ни они в восторге не будем. Межэтническим семьям, да и семьям вообще лучше не жить с родственниками, они мешают развитию брачной истории. Но это практически невозможно. Муж-кавказец будет упорно втягивать в отношения всех своих братьев, сестер и троюродных тетушек; а наши девушки, хоть на словах и грезят о самостоятельности, уютнее себя чувствуют под бочком у мамы-папы. В итоге русские родственники настаивают на соблюдении своих традиций, армяне — на соблюдении своих, и коктейль получается гремучий.

— Такая разница культур для детей, что это — благо или трагедия?

— Дети в межнациональных браках интеллектуально более развиты. У них высокая способность к сопереживанию, эмпатии. Но только в том случае, если каждый из родителей вкладывался в воспитание. Если же противостояние культур идет с самого начала, ребенок может получиться по варианту ни то ни се. Такой ребенок и в восемнадцать лет не может идентифицировать себя: «Кто я — русский или мусульманин?» Вообще в таких семьях четыре варианта развития событий: ребенок принимает сторону отца или матери, или, что идеально, и ту и другую, или же он становится изгоем, не определившимся со своей национальностью. К сожалению, пока от браков с мигрантами получается или мамин вариант, или изгой.

— Насколько устойчивы межнациональные браки?

— Я могу кричать на каждом углу, что я против межэтнических браков, потому что пока тенденция опасная, особенно для детей, но это ничего не меняет. А ведь любой брак — это уже столкновение разных культур. У одних принято свет выключать вечером, у других принято, чтобы была полная иллюминация. У одних все праздники проходят с родственниками, у других вообще не принято с ними видеться. Теперь представьте, какие сложности возникают, если соединяются люди разных стран и разных национальностей. Пока нет детей, они еще как-то уживаются, но потом начинаются проблемы. Разводы нередки. И разводы страшные — с судами, побоями, поджогами, кражами детей. Ко мне часто приходят женщины с наивными просьбами выступить в суде, повлиять как-то на процесс.

К этому следует добавить еще одно соображение. В настоящее время большинство межнациональных браков строится по модели «русская женщина — нерусский мужчина», очень часто кавказец или азиат, приехавший в Россию относительно недавно. Как правило, это человек материально обеспеченный (или представляющийся таковым [129]), но не слишком развитый, «из низов» соответствующего общества (поскольку «большие люди» женятся на соплеменницах).

«Белую женщину» такой человек воспринимает примерно так же, как помещик Бунин — турчанку Сальху, то есть как свою собственность.

Если женщина принимает подобную роль, брак оказывается удачным, если нет — это порождает конфликты и в конечном итоге заканчивается разводом или чем-то худшим.

Из всего сказанного следует вывод: межнациональные браки вовсе не являются чем-то современным, прогрессивным и так далее. Напротив, это проявление отсталости, рецедив архаики. Распространение таких браков в цивилизованном обществе является не столько симптомом модернизации, сколько следствием архаизации, отката назад — по крайней мере, в культурном и цивилизационном отношении [130].

Теперь рассмотрим естественные реакции детей, рожденных в смешанном браке, на национальную проблематику.

Хорошо, если национальную идентификацию ребенку «ставят» родители, предварительно решив этот вопрос между собой. Лучше всего это удается, если один из родителей уже является глубоко ассимилированным. В российском случае это означает, что человек давно живет в России, отлично владеет русским языком и культурой (на своем социальном уровне, конечно), женат на русской или замужем за русским, намерен жить и умереть здесь, а самое главное — спокойно принимает тот факт, что его дети уже не будут принадлежать его собственному народу. В таком случае оба родителя подталкивают ребенка в одну сторону, объясняя ему — «твой папа армянин, но ты русский».

Это тоже не избавляет от всех проблем, поскольку очень многие вещи, связанные с идентичностью, находятся на досознательном уровне: кровь может проснуться и подать голос в самый неожиданный момент. Нередки случаи, когда в благополучной межнациональной семье, где идентичность ребенка никогда не ставилась под сомнение, вдруг случается бунт: подросток вдруг начинает бурно интересоваться той частью своего наследия, от которой его оттаскивали за уши. Например, в молодости я знавал семью, состоящую из русского мужа и супруги с половинкой украинской крови, записанной украинкой. Они даже не считали свой брак «по-настоящему межнациональным». Тем не менее, их единственный и любимый сын в какой-то момент объявил себя «украинцем», принялся учить «украинский язык» и т. п. Что, впрочем, можно объяснить как внезапно проснувшимся самосознанием, так и обычным юношеским бунтом против родительской власти, принявшим по случайности национальную окраску. Но то, что сыскался именно такой повод, наводит на размышления.

Заметим: неприятные неожиданности возможны даже в том случае, когда все стороны — то есть родители, их родственники, и т. п. — достигли в этом вопросе согласия. Но куда чаще родители не решают этот вопрос, а замалчивают его, отказываются обсуждать или проговаривать, рассчитывая на то, что все как-нибудь устроится само. В результате, каждый из них играет в свою игру. Например, нерусский папа возит его на лето к родственникам «на природу», где все общаются с ним на местном языке, а зимой русская мама тщательно ловит в речи сына следы акцента и читает нотации о чистоте речи… И это еще самое безобидное.

Но допустим, что ничего такого нет: оба родителя нежно любят друг друга, обожают своих детей и ничего им не навязывают, а национальный вопрос, как мусор, заметают под ковер [131]. Все равно, для ребенка из такой семьи вопрос «ты русский или нерусский?» звучит как «кого ты больше любишь, маму или папу?» А дети, как известно, такие вопросы не любят. И еще больше они не любят тех, кто такие вопросы задает.

Тут мы подходим к самой сути «полукровческой проблемы». Очень часто полукровки нервно реагируют на любую «национальную» тематику — поскольку даже самые невинные разговоры о национальных особенностях разных народов, их национальных интересах и т. п. звучат для них именно как вопрос «кого ты больше любишь, маму или папу» (или тетю Марту, дядю Марка, бабушку Зульфию и деда Отара). Само поднятие этого вопроса подсознательно отвергается ими, воспринимается в штыки. В том, что у людей есть национальность, полукровка склонен видеть потенциальный источник проблем и неприятностей, причем не чьих-нибудь, а своих личных.

Все это усугубляется чисто биологическими факторами. Как уже было отмечено, полукровки имеют определенные достоинства — они зачастую здоровее, крепче, энергичнее чистокровных. Но за все приходится платить. В частности, те части психики, которые зависят от генов (а от генов в человеке зависит практически все), зачастую складываются у них неправильно, криво: их душа как бы строится из кирпичиков разного размера, так что стены этого дома получаются кривыми. Две крови поют на два голоса, и редко в унисон, а то и начинают гавкать друг на друга: мамины инстинкты велят человеку одно, папины — совершенно другое, в результате он впадает в ступор.

Так что неудивительно, что именно от полукровок можно услышать пламенные речи на тему «национальность — это предрассудок», «национализм глуп, смешон, мерзок и преступен», «надоели вы мне со своим делением людей на таких и сяких, есть плохие люди и хорошие люди» и т. п. При этом большинство полукровок, как правило, в глубине души ощущает истинное значение национальной самоидентификации — и именно поэтому яростно, страстно ее отрицают. «Нет, нет, нет, ничего нет, нет никаких народов, нет никаких наций, нет никаких национальных интересов, все это выдумали фашисты, люди все одинаковые, нельзя сравнивать форму носа и разрез глаз».

При этом тот же самый человек, который с такой пеной у рта проповедовал бескрайнюю толерантность, на бытовом уровне вполне может разделять самые дикие предрассудки, в том числе относящиеся к тем народам, кровь которых течет в его венах. Уж сколько я слышал и читал рассуждений типа «все люди одинаковы, происхождение человека ничего не значит, все это придумки русских нацистов, все русские по природе своей нацисты, века монгольского владычества и крепостного права, у нас в гены вбито рабство, пьянство и зависть» — и очень часто подобные пассажи выдавали именно они, люди с «букетиками кровей».

Разумеется, все сказанное выше относится далеко не ко всем полукровкам. Есть немало людей, которые преодолевают подобные комплексы и сознательно утверждаются в своей принадлежности к одному народу (какому именно, зависит от обстоятельств). Некоторые из них становятся искренними и последовательными националистами, иногда даже чрезмерно в том усердствуя.

В принципе, так оно и должно быть. Но увы — в современной России болезненный и нездоровый полукровческий «антинационализм» сознательно стимулируется и разжигается теми, кто заинтересован в подавлении русских национальных чувств. Это происходит на всех уровнях — начиная от бытового и кончая официальным. Чтобы не ходить далеко за примерами, вспомним относительно свежую политтехнологическую затею, направленную против русских, — провести в Москве «фестиваль полукровок» [132]. Заводчики этого мероприятия и не скрывают, что главная его цель — борьба с русским национальным движением. Мероприятие, впрочем, не состоялось, поскольку спонсоры нашего «антифашизма» сочли предложение слишком экстравагантным… Но не стоит радоваться: все еще впереди.

Подведем итоги. Мы видим, что количество полукровок среди русских не столь значительно, как это иногда представляют люди несведущие или злонамеренные. Далее, межнациональные браки вовсе не являются прогрессивным явлением. Дети, рожденные в таких браках, зачастую имеют серьезные личностные проблемы. В российском случае эти проблемы усугубляются антирусской политикой властей, ищущих способы создать русским людям дополнительные трудности, в том числе и морально-психологического свойства.

Все вышесказанное — не высокая теория, а простые житейские соображения. Выводы из них следуют тоже очень простые.

Если вы русский — глупо этого стыдиться. Не стоит, наверное, заискивать перед нерусью, выискивая у себя благородную нерусскую кровь. Не стоит торопиться заключать смешанный брак — разве только делать это сознательно, четко осознавая все проблемы, которые встанут перед вами и вашими детьми. И так далее.

И во всех случаях — не стоит слушать людей, которые приходят к вам и начинают объяснять, что вас нет. В каком бы то ни было отношении нет, в том числе и в национальном. Потому что делают они это уж точно не с добрыми намерениями.

Опубликовано в газете «Спецназ России» № 12 (63) (декабрь 2001 года)

Как известно, быть русским — сомнительное удовольствие. Видимых преимуществ это, во всяком случае, не дает. В отличие от хорошо организованных и сплоченных народов, народцев и народишек, любящих и умеющих ходить кучей, и всегда числящих себя в молодцах, а чужих в подлецах, русские совершенно не умеют кучковаться, тянуть друг друга наверх, обделывать свои делишки среди «своих», ну или хотя бы образовывать всякие полезные «землячества» и «диаспоры». Русский всегда один, даже если он среди своих. Поэтому неудивительно, что любая иноплеменная погань, только и умеющая, что нападать вдесятером на одного, представляет для несчастных русских людей проблему почти непреодолимую. В начале девяностых достаточно было десятка горячих джигитов с ножиками, чтобы поставить на уши средней величины русский город. Да и сейчас, в общем, дело обстоит не лучше, разве что джигитов требуется не десяток, а сотня. Утешеньице маленькое.

Впрочем, горячие джигиты с ножичками — это все-таки крайний случай. Но ведь русских умудряются обижать не только буйные дети гор, но и вообще все кому не лень, исключая разве что дружественный чукотский народ (который, впрочем, тоже в последнее время начал национально пробуждаться, так что вскорости жди беды). Однако ж, какие-нибудь мирные с виду буряты прекраснейшим образом гнобят русских без всяких ножичков — достаточно создать соответствующую атмосферку, а потом усиливать нажимчик. Впрочем, на это можно сказать, что буряты хотя бы «у себя дома и в своем праве». Но вот вполне себе пришлые китаезы, формально — бесправные мигранты, спокойненько открывают ресторанчики с надписью над дверью «Только для китайцев». При этом, надо заметить, китайцы во всем мире известны именно что своей сервильностью и нежеланием нарываться на неприятности.

Соответственно, русские все время пытаются найти кого-нибудь, кто не будет их обижать. Таковые, однако, водятся только среди очень-очень маленьких и слабых — то есть тех, кто просто не в силах причинить значительный ущерб. Не случайно в России принято любить слабых и обиженных, в том числе и в «мировом масштабе»: все же прекрасно понимают, что если с нами кто и будет «водиться», так разве что парии, которых все равно никуда больше не берут.

Интересно посмотреть, как это проявляется на «международной арене». Межгосударственная дружба с «плохонькими» была характерна что для советских, что для российских времен. Однако, «плохонькие» на то и плохонькие, что ни на что не годны. Хуже того: достаточно Уважаемым Людям (или нациям) сделать пару движений пальцем, и все наши друзья (коими мы обзавелись с таким трудом и которые обходятся нам столь недешево) тут же, немедленно, с радостными воплями, побегут от нас подальше.

Можно, разумеется, задать сакраментальный вопрос: за что же к нам так относятся и почему нас все обижают? Здесь возможно два варианта ответа. Первый — «если побили, значит — было за что». Засим следует бесконечное пережевывание «комплекса вины», характерного для любого неудачника. Тот, кого часто бьют и обижают, рано или поздно начинает думать о том, что это какое-то наказание Божье за какие-нибудь грехи. Поскольку же грехов у каждого смертного, увы, предостаточно, то и поводов для терзаний тоже можно найти более чем. И дальше предаваться бесконечной резиньяции, самоумалению и покаянию — на потеху окружающим, разумеется, ибо нет зрелища забавнее, чем дурак, расковыривающий собственные раны и бьющийся головой об пол в надежде на «прощеньице».

Надо сказать, тема «русского греха» и «русского окаянства» неизменно лидирует как в русофобском, так и в патриотическом дискурсе. Причем если первое объяснимо (поскольку врагам и мучителям русского народа по понятным причинам хочется представлять русских «жертвой, страдающей из-за собственных пороков»), то второе вполне парадоксально: люди, считающие себя «русскими патриотами», с мазохистским наслаждением сочиняют все новые и новые «вины русского народа». Кажется, нет такого эпизода в русской истории, — начиная от революции 1917 года, и кончая принятием христианства и призванием варягов, — чтобы тут же не нашелся русский патриот, который усмотрит именно в этом эпизоде всенародный смертный грех и не назначит потомкам согрешивших строжайшую епитимью.

Поучительно сравнить эту оргию покаянства с историческим чувством других народов. Например, великолепные французы до сих пор гордятся своей Революцией, — грязной, кровавой и кошмарной, — и с удовольствием поют «Марсельезу». Англичане, с присущим им тактом, не смакуют публично подробности своей истории (некоторые из которых крайне неаппетитны), но и не позволяют себе (и тем более другим) никакой иронии по этому поводу: все, что происходило в Великобритании, считается «старыми добрыми временами», а переживать по поводу происходивших во время оно событий неприлично и глупо. Немцам, правда, успешно навязали «комплекс исторической вины» за Холокост и прочие шалости. Однако это вещь чисто внешняя: немцы, скрипя зубами, совершают требуемые «мировым сообществом» обряды и ритуалы, платят немалые деньги своим жертвам (а также приравненным к ним лицам и организациям), но на самом деле никакой особенной «вины» за собой не чувствуют — кроме, разумеется, той, что они проиграли войну. Однако, чувство проигравшего и чувство виновного — совершенно разные вещи. Проигравший не чувствует себя виноватым, хотя может сколько угодно досадовать на проигрыш и страдать из-за своего поражения. И уж, разумеется, никакой вины он не чувствует.

И только в России «покаянство» приобрело черты массовой идеологии.

Русских очень удобно ненавидеть. Опять-таки, не нужно думать, что ненавидят только плохих. То есть благородные люди, разумеется, так и поступают — ненавидят тех, кто причинил им зло, и любят тех, кто сделал им добро. Но благородных людей, как известно, мало. Подлый же человек обычно боится сильного (не решаясь окрыситься на него даже в мыслях), и срывает злость на слабом. Так, заезженный на работе мужичонка, придя домой, орет на жену и бьет ребенка, благо те под рукой, а за неимением таковых — пинает кошку.

Идеология «русские всегда во всем виноваты» цветет и пахнет пышным цветом на всем пространстве от Варшавы до Улан-Батора. На русских срывают все зло, накопившееся от неудачной, несчастной жизни, от «демократических реформ», от «шоковой терапии», и прочего. Это, опять же, проявляется и на пресловутой «международной арене». Не стоит надеяться, что международные отношения — это сфера чистой «выгоды» и рациональных расчетов. Очень многое в этих сферах делается именно что ради удовлетворения разного рода амбиций, в том числе и вышеназванных. Достаточно посмотреть, например, на внешнюю политику стран бывшего Варшавского блока. Как хорошо заметил один российский дипломат, «полякам доставляет почти физиологические удовольствие хоть в чем-нибудь ущемить интересы России». То же самое можно сказать о Прибалтике: примучивание русских и изощренное пакостничество «северному соседу» стало там чем-то вроде национального спорта.

Впрочем, и в других местах, где русская тема как бы не очень актуальна, отношение ровно то же самое. Русские эмигранты, имевшие счастье попасть в сытые и чистенькие западные страны, быстро убеждаются, что отношение к ним — именно как к русским — препоганое.

Во всяком случае, с черными и цветными считаются больше. А то! Черные и цветные, заведясь в какой-нибудь цивилизованной стране, быстренько прибирают к рукам все что им надо. Глядишь — а у них уже лобби в местном парламенте, и вот оно уже энергично пропихивает нужные им решения. Русские же десятилетиями горбатятся на дядю, не смея и помыслить ни о каких своих правах, не в силах прийти в себя от радости, что их сюда «пустили» и «терпят».

Если сравнить веселого, наглого, разряженного в «национальное» парижского негра, красующегося и довольного собой, и тамошнего же русского, с его вечно виноватой физиономией, все хлопочущего о какой-нибудь недостающей бумаге, которая, наконец, даст ему какие-нибудь права, чтобы серьезно задуматься, кому там жить хорошо, а кому не очень. Пусть даже у русского будет поболее доходов.

Разумеется, все это очень обидно. Тем не менее, обида — не самая правильная реакция на обстоятельства: по пословице, на обиженных воду возят. Ребенок, со злостью и слезами лупящий пухленькой ручкой табуретку, которая упала и зашибла ему ножку, выглядит смешно. Потому что та табуретка — кривая-косая, она падала и будет падать, и злюкаться на нее бессмысленно, потому что она деревянная. Нужно ее или выкинуть, или под ножку ей что-нибудь подложить. Или хотя бы не становиться на нее лишний раз. Вот и все.

Что делать? Во-первых, понять, что с нами происходит. Почему, собственно, народ, известный своим терпением и мужеством, все время оказывается в положении обижаемого? И добро бы речь шла о каких-нибудь безобидных созданиях, самой природой предназначенных для роли всеобщего посмешища.

Но русские же не такие. В конце концов, есть исторические факты. Созданная нами страна существует тысячу лет с лишком, и занимает немаленькую часть территории Земли — так что даже сейчас, в обкорнанном виде, это одна седьмая суши! Наш народ выиграл множество войн, включая последнюю, тяжелейшую в мировой истории, после чего построил сверхдержаву, которую боялся весь мир. И после этого русский человек уступает дорогу (а также кошелек и жизнь) кому попало. Да что с ним такое стряслось?

Здесь мы вступаем на очень скользкую почву. Именно в этом вопросе обычно ошибаются все те, кто берется рассуждать на эту тему. Потому что применяют в своих рассуждениях одномерную шкалу. Или ты храбр — или ты труслив. Или ты нагл — или ты робок. Или ты сверху — или ты снизу. И все.

Между тем, действительность сложнее. Да, история учит нас, что русские — мужественный и стойкий народ, сумевший совершить то, на чем другие ломались, как солома. В конце концов, Сталинград защищали не французы, да и Берлин брали не какие-нибудь узкоглазые. И тем не менее, русских действительно легко и приятно обижать. Вот такой парадокс.

Да, русские — отнюдь не мягкотелый народишко, спору нет. Но у нас совершенно не развит вкус к доминированию. Русский человек не умеет получать удовольствия от положения «сверху». Скорее, его это раздражает. Русский может обижаться на «плохое обращение», но он редко чувствует себя оскорбленным.

Отдельной темой является так называемая разобщенность русских людей.

Мы ноем, что русские, дескать, не помогают друг другу, в то время как евреи, кавказцы, да и вообще кто угодно, обладают развитой инфраструктурой взаимопомощи и взаимоподдержки. Однако, взаимопомощь — это обязанность, и не слишком приятная. Никакой коллектив не собирается для оказания друг другу «взаимных услуг». Взаимопомощь — явление вторичное, возникающее, когда коллектив (или нация) уже сорганизовались, уже объединились вокруг чего-то. Здесь есть только два варианта: объединение из-за необходимости совместного выживания — и из-за возможности совместного доминирования.

Надо отметить, что желание доминирования присуще всем успешным народам. Разумеется, выражается это по-разному: от неприкрытого восточного садизма до утонченной гордости европейцев. Но те же англичане, эталон высокой культуры, неспроста стяжали себе репутацию «нации-хищника». Завоевание мира, предпринятое британцами, было не только и не столько «товарным и торговым предприятием», но и (а может быть, и прежде всего) выражением все того же чувства доминирования, ради которого не жалко ничего, в том числе и собственной жизни, не говоря уж о чужой.

Не менее хищные немцы, которым не столь повезло в истории, оттягивались в области отвлеченных идей. Гегель писал, что мировая история завершится, когда «все голоса народных духов замолчат, избранный же народ будет господствовать над всем миром». Думаю, не нужно объяснять, какой именно народ великий немецкий философ считал «избранным к господству». В дальнейшем немцы делом доказали свою приверженность этим идеям.

Вообще, если говорить о корнях европейской цивилизации, то их можно определить как своеобразное сочетание садистических импульсов и «хорошего вкуса», то есть умения эти импульсы по возможности скрывать (но ни в коем случае не гасить). Европейцы — суперхищники, создавшие великую цивилизацию, основанную на утонченном насилии. Неудивительно, что именно им принадлежит господство над миром: они сумели поднять идею доминирования на почти недосягаемую высоту. В этом отношении наивная грубость российских нравов, так роняющая наше реноме перед просвещенными народами, смешна и примитивна по сравнению с утонченной жестокостью этих самых просвещенных народов. Как справедливо заметил Набоков, подобные вещи тонко чувствовавший, цивилизованный немец не будет, подобно русскому, стегать бедную лошадку посреди улицы «по плачущим кротким глазам»: он заведет ее в стойло и там замучает каленым железом, как цивилизованный человек. И этому тоже надо учиться.

Как бы нам того ни хотелось, мы никогда не сможем переселиться в мир, где некоторых явлений «просто нет». Извечная мечта слабого — попасть туда, где нет сильных и жестоких — приводит только к его дальнейшему ослаблению. Овцы, наверное, тоже мечтают о мире, в котором нет волков. А вот буйвол перешибает копытом волчий хребет, даром что травоядный.

Вторая иллюзия состоит в том, что избавиться от плохого к себе отношения можно нытьем и жалобами, и чем громче это нытье и жалобы, тем лучше. «Не бери в голову» — вот единственный добрый совет, который может дать один русский человек другому, униженному или оскорбленному какими-нибудь очередными «сильненькими». Но если мы хотим когда-либо подняться, следует оставить эту привычку навсегда. Заметим, что абсолютно все агрессивные народы (от англичан до японцев) имеют в своей национальной культуре запрет на выражение отрицательных чувств.

Далее, следует развивать в себе вкус к насилию, мести, доминированию. Тут есть только один путь: пробовать. Это как водка: на первый раз неприятно, а потом нравится. Русским, правда, никогда не давали достаточно власти, чтобы они не смогли ее распробовать. И, опять же, не стоит подсаживаться на вредную сивуху мелкого бессмысленного самоутверждения. Размениваться на мелочи в таких вопросах не стоит: продавать право первородства за чечевичную похлебку невыгодно даже с точки зрения удовлетворения сиюминутных потребностей, так как одной похлебкой сыт не будешь. В этом смысле всякое доморощенное «скинхедство», призывы «бить черных», бытовой антисемитизм, и прочие развлечения в том же духе, плохи тем, что все это мелкая возня, которая и национальной гордости не утешает, и национальное достоинство роняет.

То же самое касается и такой извечной русской проблемы, как робость. Русские очень не любят наглых людей и всегда им уступают. Опять же, вкус к наглости надо развивать. Возможно, мы никогда не переплюнем по этому параметру евреев или кавказцев, у которых это «от бога». Но, по крайней мере, не будем так безнадежно отставать, как сейчас, когда любой вертлявый инородец может оттереть русского человека плечиком, влезть везде первым, все прихапать и всем попользоваться, пока русский будет ждать своей очереди. Не надо ждать милостей от природы: взять их — наша задача.

Наш народ, говорят, талантливый. Может быть, он одолеет и эту науку — если, конечно, до того его не затравят и не замордуют окончательно. Но если все-таки нет, мы когда-нибудь станем другими. Такими хорошими, добродушными людьми, у которых будет много хороших друзей, ну и немножечко хороших врагов, чтобы не терять формы.

Но пусть их все-таки будет немного.

Из этих издержек стоит упомянуть хотя бы разрушение Центральной России, колыбели русского народа. Часть территории была просто физически уничтожена (например, затоплена: «пошла под электричество»), часть просто разорена. Деструкции подверглась и социальная структура: все, что делалось на территории России, было несовместимо с нормами русской жизни. Наконец, на символическом уровне, центральный район был унижен так, как не посмели бы унижать ни одну «союзную республику»: достаточно вспомнить то, что практически официальным названием сердца России стало слово «Нечерноземье». Это было логичным следствием политики «пригибания» русских, «мягкого русоцида», проводимой союзным руководством со времен Хрущева (который весьма проницательно обозначил это как «возвращение к ленинским нормам). Сейчас Центральная Россия представляет собой огромный пустырь. Все старейшие русские города, кроме Москвы, являются «черными дырами», зонами антиразвития.

Интересно, что именно эта сторона дела сейчас вспоминается с трудом. Отчасти это объясняется тем, что в современном «дискурсе» советский период освещается крайне искаженно. Например, практически во всех художественных или документальных текстах, написанных сейчас о семидесятых, начисто отсутствует образ обычного партийца — не начальника и не тайного диссидента, а рядового обладателя партбилета. Между тем мировоззрение именно этого слоя людей и было определяющим, «задающим тон эпохи».

Если сравнивать «большевизм» времен тридцатых (и его последний всплеск в шестидесятые) с этим новым мировоззрением, то разница будет состоять вот в чем. Ранние большевики были людьми, настроенными на близкую и эффектную победу над капитализмом. Потом заговорили о «победе в конечном итоге» (то есть после дождичка в четверг). Поскольку же победа, отнесенная в неопределенное будущее, на нормальном человеческом языке называется поражением, возникает следующий слой риторики, уже чисто компенсаторный — «да, мы никого не победили и никогда не победим, мы даже никого не перегоним, мы будем вечно отстающими и отставание это будет только расти, зато мы сохранили…» (дальше начинаются ламентации на тему того, что же именно мы «зато сохранили»: «ценности народа», «духовность», «верность идеалам» и т. п.). Когда же ценность всего «сохраненного» опускается до нуля, происходит «перестройка».

Не «правила», не «управляла», а именно что командовала. Разница между этими словами есть, и существенная — но сейчас не будем об этом.

Совершенных к тому же лично каждым: теория немецкой вины была сформулирована в те годы, когда практически каждый немец дееспособного возраста либо воевал, либо имел воевавших родственников: в этом случае было уместно говорить о коллективной вине.

Реакцию обывателя предугадать нетрудно. Недалекий и сентиментальный, он будет ахать и плескать ладошками: «Пугачева вон фашизма боится, Аллочка наша Борисовна». Потом выйдет старенький Церетели, за сердце схватится, вспомнит фамилию: «Эты нэлюды фашысты хатят меня убыть за то что я грюзын! вах, как нэ стыдно!» Выйдет какая-нибудь учительница из Ставропольского края, тоже за сердце: «Я учу детей добру… а тут у нас фашисты по улицам ходят! Не место им на нашей земле! Сделайте же что-нибудь!» Муфтии, патриархи, популярные актеры, стоярдовые бизнесухи — все они хором взвоют: «Убей их всех, Путин, убей, посади их всех куда-нибудь в темный подвал». «Лишь бы не было русского фашизма, очень уж мы его боимся».

Кстати: если начальнички у нас не совсем глупы, то они будут передоверять Палате и кое-какие «добрые дела» (для возбуждения симпатий народа и успокоению рудиментов совести самих членопалов). Типа, Палата будет раз в год делать народу всякие ма-а-аленькие добрые дела — скажем, выбивать для каких-нибудь старушечек какие-нибудь копеечные льготки, выдавая это за огромные достижения.

В первом классе наша учительница задавала на дом такие странноватые задания, как «нарисовать бордюрчик» (то есть последовательность цветных фигурок карандашиком). При этом «бордюрчики» проверялись, и за отсутствие такового снижалась оценка за домашнюю работу.

Разумеется, это касается только элит. Однако, бывает, что покупают и простой люд — когда элиты упираются и не понимают намеков. Правда, в таком случае предлагают не дольче виту, а что-нибудь нематериальное — например, «свободу». См. события 1917-го в России или нынешний украинский оранжад. Но сейчас мы о другом.

Исключение — когда какой-нибудь научный центр полностью и напрямую контролируется западниками. Однако не стоит забывать, что даже такая «казалось бы очевидная» вещь, как удаленное программирование, в России не особенно развито: по сравнению с Индией все, что делается у нас, — это кошачьи слезки.

Примечание 2009 года: так и вышло.

Примечание 2009 года: опять же, так и вышло. Правда, мне не хватило духу сложить два и два — то есть написанное выше об уходе не от власти, а от ответственности, иначе я дошел бы до формулы «придет новый президент, но Путин останется» и нынешней «тандемократии».

Последние террористические организации, работавшие в подобной стилистике (например, группа Баадера — Майнхоф), были ликвидированы в восьмидесятых годах прошлого века.

Аристотель определял «человека» как zoon politikon.

Учтем при этом, что «правителем» в классическую эпоху был, например, всякий семейный человек: права «мужа и отца» были ограничены кругом домочадцев, но в его пределах они были очень велики. Точно так же властью — хотя бы над самим собой, над собственной душой и ее порывами — обладал философ, которому вменялось в профессиональную обязанность демонстрировать особое самообладание (известное выражение «отнесись к этому философски» все еще удерживает этот оттенок значения). Тем не менее и семьянину, и философу приходилось постоянно оправдываться, парируя обвинения в «идиотизме», при помощи той или иной «диалектики» определяя свои занятия как своего рода общественное служение. При этом оправдания могли и не приниматься, а то и использоваться против самих оправдывающихся — о чем свидетельствует судьба Сократа.

Российское общество по всем основным параметрам — начиная от основ государственного устройства и кончая половозрастной структурой населения и основными характеристиками его воспроизводства — должно быть отнесено именно к современным обществам (точнее, к «обществам модерна»). Разумеется, можно утверждать, что это нищее, неудачливое, «дурно исполненное» современное общество. Его только нельзя отнести к какому-либо иному типу обществ (допустим, «традиционных»).

Этому вовсе не противоречит конспирология, утверждающая, что миром правят некие «тайные силы». Тайная сила, во всяком случае, вынуждена делать то, что деспотическая власть никогда не делает — то есть скрываться.

Пожалуй, идеальная «бархатная революция» исчерпывающим образом описана в старом анекдоте про Ленина, картаво вещающего с броневика — «Товагищи! Социалистическая геволюция, о котогой так долго говогили большевики, совегшилась! А тепегь — дискотека!»

Правда, это же самое рассуждение, будучи хоть чуть-чуть пережато, может быть использовано для оправдания любой тирании: достаточно признать, что большинству граждан не по уму устраивать свою жизнь самим, и призвать специалистов, которые сделают это лучше. Этот парадокс был исследован еще Платоном (решившим дело, как мы помним, в пользу специалистов) — но мы пока воздержимся от разбора этой темы.

Можно было бы еще использовать древнекитайские термины цзюньцзы («сын правителя», «большой человек») и сяожень («маленький человечек», «ничтожество»), почти точно соответствующие тому, о чем пойдет речь ниже.

Особенно ярко это проявляется в экстремальных ситуациях. Казалось бы, террорист, требующий от пилота, чтобы тот направил самолет на высотное здание, не имеет никаких шансов на успех: кто же будет выполнять самоубийственное требование? Однако нож у горла оказывается убедительным аргументом даже в таких ситуациях: низкий человек органически не способен добровольно принять смерть, даже когда жить в любом случае остается всего несколько минут.

В развитых идиотиях (например, в Европе и США) для того, чтобы хоть как-то держать население «в форме», в массовое сознание внедряются искусственные психозы: культ «отличной фигуры», почти обязательные занятия спортом, панический страх перед некоторыми продуктами (например, содержащими холестерин) и так далее.

Однако все это помогает только в качестве паллиативов. Очевидно, что страдающая ожирением тетка в необъятных розовых шортах, заказывающая себе три гамбургера, и при этом запивающая их кока-колой лайт, занимается банальным самообманом. Тем не менее, это типичное для низких людей поведение.

При этом, разумеется, достойные люди способны в некоторых случаях прощать своих врагов. Но это не имеет ничего общего с низостью. Низкий человек «прощать» как раз не умеет — он может только забыть. Впрочем, в тех редких случаях, когда у него появляется возможность безнаказанно (например, анонимно) отомстить, он всегда ей пользуется — так что «забвение» это весьма относительно. Но чаще он просто срывает зло на «своих» (поскольку «свои» годятся еще и на это).

Разумеется, тот факт, что назначенные чеченцами миллиарды долларов пришлось бы платить, в конечном итоге, «дорогим россиянам», последним в голову не приходило — все из-за того же суженного временного горизонта. Впрочем, даже те, кто задумывался над этим, были готовы откупаться — лишь бы не было войны.

Примечание 2009 года. В 2002 году еще не было понятно, что именно эта программа — фактическое предоставление независимости Чечне и чудовищные контрибуционные выплаты — будет реализована путинским правительством буквально, причем именно под лозунгом «задабривания и умиротворения»: то самое «лишь бы не было войны».

Не следует путать common sense с его тенью — «общественным мнением» (о выморочной сконструированности и даже «несуществовании» коего столь ярко писал Бурдье). «Общественное мнение» уже предполагает «общество», а само общество и его «мнения» могут быть определены только через common sense. Общество есть носитель банальностей, утверждающих себя в качестве банальностей.

Кстати, английское sense этимологически восходит к корням со значениями «воспринимать», «чувствовать» («сенсор», «сенситивность»), и должно было бы переводиться именно как чутье (в отличие от того же Vernunft с его обертонами «обладания-присвоения»).

Идеальным выражением характерного для common sense отношения к истории является всенародно известная формула «время было такое». Вопреки обычной русофобской риторике, это суждение отнюдь не является «манифестацией национального менталитета». Примерно то же самое говорят, к примеру, пожилые немцы про известные события середины века. Что не мешает им исправно нести возложенный на них груз «немецкой вины».

Люди, позиционирующие себя как носители здравого смысла («мы из простых»), способны очень долго обличать какого-нибудь «гайдарочубайса», но на вопрос о том, приняли бы они участие в приватизации или ином злодеянии, будь у них такая возможность, отвечают обычно уклончиво. Если же копнуть несколько глубже, выясняется, что даже «приватизатров» они считают не столько инициаторами и виновниками происходящего зла, сколько исполнителями «велений времени» — хотя и очень противными и поэтому заслуживающими всяческих кар.

Именно этот комплекс прекрасно выражен у Высоцкого в известной песне:

Здесь «чужие» («евреи») опознаются как «свои» именно через опыт «столкновения с непреодолимыми обстоятельствами».

См. статью «Памяти Александра Зиновьева» в настоящем сборнике, в самом конце.

Я подчеркиваю «черными» — не потому, что не бывает белых насильников, а потому, что черных боятся, так как они в фаворе у начальства.

Разумеется, в пару к танатической была дана и эротическая, либидозная. Вторым главным перестроечным фильмом была «Интердевочка» — где впервые в истории советского кинематографа было продемонстрировано тщательно скрываемое коммунистами от народа таинство совокупления, а также показан краешек главного предмета коллективного вожделения — «Настоящий Розовый Гигиеничный Запад». Рассмотрение этой темы мы, с позволения читателя, отложим до другого раза.

Этот важный поворот либеральной мысли — презрительное отвращение к жертвам насилия — следует отметить особо.

Например. Одним из постоянных обвинений, адресуемых либеральными публицистами российским властям, является то, что они страшно далеки от народа и обращаются с ним как колонизаторы. Но те же самые авторы обычно утверждают, что народу власть, напротив, близка и даже приятна: народ мазохистски любит творимые ею бесчинства и только о них-то и мечтает. Это выводит на новый виток тушения: теперь власть начинают презирать уже за то, что она имеет дело со столь гадкими подданными: «трахается с этакими уродцами». Народу же, в свою очередь, бесконечно напоминают, что он-де «достоин своего правительства»: этой квинтэссенцией мировой мудрости замыкается риторический круг.

Впрочем, помимо либеральных публицистов, имеет хождение еще и народная версия той же идеи «самовиноватости жертвы» и гнушения ею. Об этом см. статью «Синдром россиянина» в этой книге.

Из последних ламентаций на эту тему — известное письмо Березовского, написанное в стилистике «сколько можно повторять очевидные вещи».

Несколько любопытных пассажей: «Бессмысленно обсуждать, справедливо или нет была перераспределена государственная собственность. Конечно же, несправедливо. Передел собственности не бывает справедливым никогда». Интересно, что большевистский передел собственности вызывал и вызывает у либералов совсем другие чувства: здесь как раз имеет место обостренная чувствительность к справедливости и отсылки к «священному праву» частной собственности, к ее законности — в отличие от «советского воровства». Такая же чувствительность была предъявлена на раннем этапе перестройки, когда «привилегии партаппаратчиков» были постоянной темой обсуждений.

Еще одно место: «Каждому, […] кто не спал в России на печке в течение 90-х годов XX века, может быть предъявлено обвинение в совершении преступления по той причине, что старые законы уже не работали, а новые еще не работали. Таковы последствия любой революции». Здесь характерна эта самая «печка»: воображаемый антагонист обвиняется в традиционном русском грехе — беспробудной лени, «лежанию на печи» и надежде на щуку. Не совершавший преступления («проспал, когда другие маму резали» тем самым виновен, и, напротив того, преступник занимался полезным делом. Преступление является лучшим оправданием, отсутствие же преступление есть пункт обвинения («…и на что ты после этого годен?»).

Стоит рассмотреть ту версию, что «первоначальное накопление» и вообще «введение капитализма в России» воспринимается его адептами (не говорю — «осмысляется», тут речь идет о бессознательном) не в плане какого бы то ни было «строительства» (как это было у тех же большевиков), а в топосе сакральной жертвы (подразумевающей разрушение, причем разрушение самодостаточное, не предполагающее за собой ничего, кроме ожидания милости от богов, принимающих жертву). Это, в свою очередь, позволяет осмыслить «приватизацию» в качестве того, чем она и была на самом деле — то есть в качестве жертвоприношения, «гекатомбы». Соответственно, приватизаторы (то есть жрецы) и в самом деле невинны — как невинен ацтекский жрец, вырывающий сердце пленнику.

В смягченном варианте — «народ показал свое отношение к тому-то и тому-то». «Отношение» — это еще не воля, но личинка, зародыш ее. Как правило, «отношение» проявляется негативным образом: не «восстали», но «отказались поддерживать», или хотя бы «осудили действием». Что касается угодных либералам действий — то вот, к примеру, характерное в этом плане рассуждение либерального священника Якова Кротова, регулярно выступающего на радио «Свобода». Поводом послужило освящение храма в Екатеринбурге, посвященного Николаю II и его семье. Кротов ссылается именно на «народный ответ»: «Строился храм на деньги номенклатуры, а народ — народ несколько раз поджигал стройку, растаскивал стройматериалы, в общем, высказывал свое отношение к империи всеми доступными средствами». Примерно в таком же тоне либералы перестроечных времен описывали, скажем, распространенное в советское время мелкое воровство на предприятиях: действие вроде бы и нехорошее, но «характеризующее отношение к так называемой социалистической собственности» (читай — правильное, хорошее отношение).

В качестве примера жанра: названия подглавок характерного в этом смысле сочинения архиепископа Серафима (Соболева) «Русская идеология»: «…Отступление русского народа от православной веры через увлечение протестантизмом под влиянием противоцерковных реформ Петра I. — Усиление греха отступления в царствование императрицы Анны Иоанновны и в особенности — Екатерины II. — Бессилие государственной власти остановить неверие в дальнейшие царствования императоров, несмотря на их покровительственное отношение к Церкви. Возврат русских людей к истинной вере как необходимое условие для возрождения России и покаяние в грехе бунтарства против власти Помазанника Божия… Сущность покаяния для русских людей, принимавших активное и пассивное участие в грехе бунтарства против царской самодержавной власти». Это — дискурсивный стандарт. Текстов на эту тему существует множество, разной степени хлесткости и публицистического накала.

Это, кстати, вносит новый обертон в идею «цареубийства как эмблемы вины русских». Нынешние «хозяева положения», историческую русскую монархию ненавидящие и презирающие, охотно называют цареубийство «страшным преступлением», приписывая его русскому народу. На самом деле, здесь речь идет о банальной проекции. «Царь Николай», в качестве реальной исторической фигуры подвергаемый постоянным издевательствам и поношению, возвеличивается в качестве фигуры власти как таковой. «Не смейте поднимать руку на власть, это неискупимый грех», — говорят они русскому народу — подразумевая под «властью» самих себя. То есть речь идет об абсолютном запрете на революцию — разумеется, не прошлую, а нынешнюю. Подробнее об идеологеме «сам выбирал» — в статье «ЕБН» в этой книге.

Следует заметить, что русский народ в либеральном дискурсе определяется как субъект покаяния, как «виноватый». Вина является дефиницирующим признаком «русского». Русские — это совокупность виноватых и наказанных.

Это прямо следует из того, что само словосочетание «русский народ» произносится и пишется только в двух случаях: когда над ним издеваются и когда говорят о его вине. Во всех остальных случаях само существование «русских» отрицается. Например, говоря о населении России в сколько-нибудь нейтральном тоне, либерал никогда не назовет его русским: в ход идут слова и словосочетания типа «российские граждане», «многонациональный российский народ», «россияне» и т. п. Во всех случаях эти выражения представляют собой либо уход от «русского» (например, «российские граждане» — это не русские, а «живущие в России по правильно выправленному паспорту»), либо его прямое отрицание: знаменитое ельцинское «россияне» — это строгий антоним слову «русские». «Россияне» — это именно что новый народ Эрэфии, чье существование (эфемерное, но декларируемое) построено на отрицании русского и русскости как таковых. Это несколько напоминает идею «советского народа», но онтологически неполноценную: если в СССР на самом деле пытались создать «новую историческую общность», то «россияне» являются чистой воды спектаклем. Архитекторы «советского народа» верили, что в конце концов все — русские, татары, грузины, евреи — осознают себя «советскими людьми». В эрэфском случае ни о какой реальной интеграции в единую нацию речь не идет: всем понятно, что «татары и евреи» (и вообще все нерусские народы РФ) всегда будут думать о себе только как о «татарах и евреях», и только на Новый год будут нехотя позволять называть себя с экрана телевизора «дорогими россиянами». Но именно это неохотное позволение — «ну сделайте же на минуточку вид, что вас так можно называть» — власть и вымогает из «лиц национальностей», в обмен на тайное союзничество в проведении антирусской политики. «У нас есть общий враг — русский народ; мы живем только потому, что он посажен в клетку; мы должны держать его в клетке совместными усилиями; поэтому мы нужны друг другу» — вот на что намекает «россиянская» власть, обращаясь к «лицам национальностей» как к «россиянам». Русским же людям слово «россияне» сообщает следующее: «а вы, русские свиньи, не имеете права ни на что, даже на собственное имя: вы никто, и звать вас никак».

Быть виноватым можно только по отношению к тем, кого мы уважаем. Совершенно неуважаемый субъект (если такого можно вообразить) не может вызвать в нас чувства вины, что бы мы с ним ни делали. Поэтому, кстати, любую «гуманизацию» можно определить как расширение круга уважаемых субъектов (вплоть до «уважения к живому вообще»), а противоположное — к расширению круга субъектов априори презираемых (на чем основана, к примеру, идеологема «недочеловека»). Уважение можно свести к нашему внутреннему признанию того, что некто имеет над нами какую-то власть, пусть даже самую маленькую. Это, кстати, совсем не предполагает жесткой иерархической зависимости. Ребенок, укравший конфетку из буфета, нарушает родительский запрет и виноват перед мамой с папой. Но мама, не сделавшая вовремя ребенку прививку, или отец, не способный содержать маленьких детей, тоже чувствуют свою вину перед ними, etc. Разумеется, чем больше мы уважаем того, перед кем мы виноваты, тем больше вина. Предельные степени уважения — преклонение, поклонение — делают любую, даже самую мелкую оплошность огромной, и наоборот. Одни и те же слова, сказанные прохожему на улице, начальнику на работе, любимой матери и Богу, имеют совсем разный вес.

Или, шире: заставить другого искупить свою вину тем или иным способом. Месть в чистом виде — это, скорее, насильственное взимание пени, которую другой не хочет платить. Но можно делать и иначе — например, усовестив виновного («ну сам посуди, как ты будешь своим детям в глаза смотреть»), или взяв свое не с него лично, а с кого-то, кто за виновного отвечает («меня покусала ваша собака, заплатите»), или устроить тайную пакость («она на меня наорала, так я этой паскуде в кофе плюнула»). Это все, впрочем, детали.

Умение забывать, откладывать оценку происшедшего, знаменитое «я подумаю об этом завтра» — это ценные умения, без которых практически невозможно жить. Это, кстати, касается не только отдельных людей, но и коллективностей разного рода, сама принадлежность к которым может быть источником чувства стыда, вины, обиды и т. п. (Одна из немногих хороших книг, написанных на эту тему — ницшеанский трактат «О пользе и вреде истории для жизни»).

Что разворачивает классические кафкианские сюжеты. В этом смысле известная интеллигентская шуточка о России — «мы рождены, чтоб Кафку сделать былью» — имеет некий дополнительный смысл: интеллигенты вполне могут сказать это о самих себе — причем отнюдь не как о жертвах кафкианских техник, а напротив, как об их реализаторах и проектировщиках.

Попали, разумеется, не в первый раз: травля России и русских людей носит перманентный характер — см. историю европейской русофобии, насчитывающую многие столетия. Другое дело, что не всегда этим занимались столь явно и недвусмысленно, как сейчас: Россия иногда бывала зачем-то нужна или просто «могла ответить».

Русские являются единственным в современном мире народом, на который не распространяются нормы западной политкорректности. В частности, о них можно говорить и писать почти все что угодно. То же относится и к невербальным средствам коммуникации. Как хорошо заметил один режиссер, во времена «холодной войны» Голливуд изображал русских как чудовищ, а сейчас — как дегенеративных ублюдков, омерзительных даже внешне.

Впрочем, здесь не надо обманываться. Многие народы, которых русские ошибочно принимают за «нейтрально настроенных», на самом деле считают русских последним дерьмом, не скрывают этого, но просто не считают нужным это обсуждать — разумеется, не из-за страха перед Россией (ее никто не боится), а по причине самоочевидности темы («а как же еще?»). Это проявляется в самых неожиданных вещах, «где и не подумаешь». Вот мелкий пример. В современном разговорном финском (заметим, что многие русские не считают финнов русофобами и относятся к ним с симпатией) появился особый глагол «ryssia:» (производный от презрительного russa:, «русский», в отличие от нейтрального vena: la: inen). Глагол этот значит нечто вроде «обосраться», «облажаться», «испортить дело», «показать себя лузером и неудачником». Аналогичные явления имеются и в других языках. Все они — относительно недавнего происхождения: как уже было сказано, легальная травля русских началась в девяностых (хотя само отношение возникло куда раньше).

Здесь можно было бы добавить «вынуждены считать», но это не имеет отношения к делу: элитой являются те, кто исполняет соответствующие роли, и никак иначе. Из этого, разумеется, вовсе не следует, что замена «элитного корпуса» невозможна — но пока он на своем месте, его и следует воспринимать как элиту.

Слова «культового режиссера» Сокурова, сказанные на телепередаче «Времена» у не менее культового телеведущего Познера.

«Привет, садо-мазо».

Вот, например, типичное: «Никто не сделал столько для России, сколько сделал Ельцин. Он был уникальным человеком и полностью русским в своей душе, в своих импульсивности и интеллекте». Это сказал Борис Березовский, близко знававший покойного — и большой специалист по русскому вопросу.

Здесь я прошу внимательного читателя отличать государственное от церемониального. Государственная версия — то, на распространение и закрепление чего реально работает пропагандистская машина государства. Официальная, церемониальная версия — то, что вспоминают «ради приличия». Государственная пропаганда может быть и неофициальной, более того — противоречить официальной. Ельцинская официальная пропаганда практически вся шла по «частным каналам» — что делало ее особенно эффективной.

Цит. по: Философский энциклопедический словарь, М., 1983.

Anderson В. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. L, 1983 / Б. Андерсон. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001.

Как указывает В. В. Коротеева (Коротеева В. В. Теории национализма в зарубежных социальных науках. М., 1999), среди известных ученых открыто признавали себя примордиалистами К. Гирц (Geertz) и Э. Шилз (Shils), чьи основные работы были написаны в 1950 — 1960-е годы.

См., напр.: Brass P. Ethnicity and Nacionalism: Theory and Comparison. New Delhi, 1991.

Б.Андерсон. Воображаемые сообщества. С. 60–70.

Op. cit. Р. 71–88.

Ibid. Р. 105–132.

Gellner E. Nation and Nationalism, Oxford, 1983 / Э. Геллнер. Нации и национализм. М., 1991; каноническое изложение теории см. в статье: Э. Геллнер. Пришествие национализма: Мифы нации и класса // Нации и национализм: Сборник. М., 2002. Похожую позицию занимает К. Гирц, см.: Geertz С. Thoughts on Researching Nationalism. Manuscript, workshop, Institute for Advanced Study, Princeton University, 4–6 December 1997, manuscript, 4 pp.

The Invention of Tradition. Ed. E. Hobsbawm and T. Ranger. Cambridge, 1983.

Hobsbaum E. Nation and Nationalism Since 1780: Programme, Myth, Reality. Cambridge, 1990 / Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб., 1998.

Также см.: Э. Хобсбаум. Национализм и этничность // Национализм. (Взгляд из-за рубежа). М.: Российская академия государственной службы при Президенте РФ. Информационно-аналитический центр, научно-информационный отдел, 1995.

См., напр., Brubaker R. Myths and Misconceptions in the Study of Nationalism // The State of the Nation. Ernest Gellner and the Theory of Nationalism /John Hall (Ed.). Cambridge: UK, 1998. P.272–306 / P. Брубейкер. Мифы и заблуждения в изучении национализма // Ab Imperio. Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. Вып. 1. Казань, 2000.

То есть о политических образованиях, внутренняя политика которых связана с использованием риторики «национального строительства» для выделения определенных групп населения с целью манипулирования ими (например, в структуре отношений типа «доминирующая нация — национальное меньшинство — диаспора»).

Таким образом, перспективы некоей группы людей стать «нацией» задаются возможностью рентабельного культурного активизма, рассчитанного на внутренний рынок.

Впрочем, некоторых подобная перспектива увлекает: достаточно вспомнить фигуру М.С.Грушевского и его роль в создании «украинского мифа». Из свежих примеров можно вспомнить предельно ангажированные работы российского этнолога Яна Чеснова, который «внес решающий вклад в конструирование мифов об уникальной чеченской цивилизации, о природном чеченском эгалитаризме и о 400-летней борьбе чеченцев и русских» (Тишков В. Слова и образы в чеченской войне // НГ— Сценарии от 10 июня 2001; подробнее см: Чеснов Я. В. Чеченская цивилизация //Антропология и археология Евразии (на англ. яз.). Зима 1995–1996. Т. 34. № 3.), или сочинения С. М. Червонной о грузино-абхазском конфликте (Chervonnaya S. Conflict in the Caucasus. Georgia, Abkhazia and the Russian Shadow. London, 1994).

Мы используем несколько расширенный вариант определения, данного В. В. Коротеевой в статье «Существуют ли общепризнанные истины о национализме?» (Pro et Contra, № 2 (3), 1997), где автор (со ссылкой на Breuilly J. Nationalism and the State. Manchester, 1982) пишет: «С некоторыми оговорками большинство специалистов сходится в том, что основную доктрину национализма можно изложить так: существует такая общность, как нация, с присущими ей особыми качествами; интересы и ценности этой нации обладают приоритетом перед другими интересами и ценностями; нация должна быть как можно более независимой; для этого нужен, по крайней мере, некоторый политический суверенитет».

Чаще встречаются определения, обращающие преимущественное внимание на какую-нибудь одну сторону дела. Например, Карл Дойч (Deutsch K.W. Tides among Nations. NY, 1979, цит. по: Этнос и политика. Сборник М., 2000) понимает национализм «когнитивно»: «Национализм — это состояние ума, которое при принятии решений в социальных коммуникациях придает особое значение «национальным» сообщениям, воспоминаниям и образам». Напротив, Геллнер в начале «Нации и национализма» вообще не ссылается на «чувства», предлагая чисто политическую дефиницию явления: «Национализм заключается в требовании совпадения лингвистических границ с государственными».

Очевидно, что эта схема в высшей степени «диалектична». Интересно, что до ума ее довел не кто иной, как Шеллинг, в своих лекциях по философии мифологии. Исследуя причины разделения единого человечества на народы (т. е. ставя — кажется, впервые в истории европейской мысли — проблему этногенеза), он тщательно воспроизводит вышеуказанную последовательность, но только на сверхвысоком уровне рефлексии.

По мнению Шеллинга, «первобытное сознание» полагает единого Бога — но не потому, что знает о его единстве, а потому, что просто не может себе вообразить иного божества. («Мы имеем дело не с вещами, но с властями, действующими в глубинах сознания», пишет Шеллинг, соглашаясь тем самым с «воображаемым» характером происходящего — но полагая эту имагинацию имеющей власть над умом во всяком случае не меньшую, чем «впечатления реального мира».) Появление же в сознании иного божества («захватчика») начинает теснить и искажать народное сознание, причем этот факт переживается народом как катастрофа. Однако развивающееся самосознание в самой нижней точке своего падения просветляется «молнией Откровения», возвращающего народу монотеизм. См. Шеллинг Ф. В. Й. Введение в философию мифологии // Шеллинг Ф.В.Й. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1989. (В националистическом дискурсе Откровению соответствует появление «героев национального возрождения», обычно наделяемых чертами «спасителя» и «искупителя». См., напр., образ Тараса Шевченко в украинской националистической литературе.)

Такую форму имел армянский национализм в конце XIX века. См, напр: Лурье С.В. Национализм, этничность, культура // Общественные науки и современность. 1999. № 4.

Таков, например, «евронационализм» государств СНГ. Иногда он принимает причудливые формы. Например, украинский литератор Ю. Андрухович пишет об «ограде сада Меттерниха» как о той «родине», в которую должна стремиться независимая Украина. Имеется в виду Австро-Венгерская монархия, пребывание в составе которой Западной Украины понимается им как форма приобщенности к высокой европейской цивилизации, а отнюдь не как национальное унижение.

Например, «негритюд» в его радикальных формах.

К националистическому дискурсу полностью применимо известное положение Людвига Витгенштейна из Логико-Философского Трактата: «О чем нельзя говорить, о том следует молчать». Это не значит, что оно не может быть никак передано: на «неописуемое» можно показать («смотри туда, и ты увидишь»). Хорошие националистические тексты устроены именно так: они показывают, куда смотреть, а не пытаются нарисовать перед читателям готовую картинку.

Это, впрочем, относится к любым ценностям: неанализируемость (или неполная анализируемость) таковых логически входит в само определение «идеала», и сальерианское «музыку я разъял, как труп» всегда будет звучать приговором, а не оправданием. Национализм интересен тем, что данный идеал принципиально не является «личным». Националист никогда не скажет — «на мой вкус, он русский», потому что он говорит не от себя.

Одно из первых описаний геноцида — Суд. 12,5–6: «И перехватили Галаадитяне переправу чрез Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: «позвольте мне переправиться», то жители Галаадские говорили ему: не Ефремлянин ли ты? Он говорил: нет. Они говорили ему: скажи: «шибболет», а он говорил: «сибболет», и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, закололи у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи».

В качестве примера можно вспомнить тему «евгейской кагтавости». Здесь шиболет — это способность четко произносить вибрант «р», якобы присущая только «настоящим русским». При этом способность к произнесению «чистого р» не считается сколько-нибудь значимым «национальным достоинством», хотя отсутствие такой способности маркируется как «недостаток».

В этом смысле более чем симптоматично, что в самом центре Москвы (на Старом Арбате) со времен ранней перестройки находится туристский «развал», где на продажу выставлены адаптированные под нужды сувенирного бизнеса символы русской и советской идентичности — деревянные ложки, матрешки, красные знамена и проч.

Приоритет в исследовании процессов, происходящих в «Большом времени», принадлежит историкам «школы Анналов» — от Люсьена Февра до Фернана Броделя.

Так становятся возможными националистические фигуры речи — например, ходовое «без собственной национальной государственности мы не можем надеяться на сохранение генофонда, языка и культуры нашего народа». Здесь утверждается прямая зависимость процессов, происходящих в Большом времени (например, «сохранение генофонда») от текущих процессов «малого времени» (обретение «национальной государственности» здесь и сейчас), а сама проекция осуществляется через поле политического дискурса.

Напр., см. Анисимов Е. «Какие мы русские?»//Комсомольская правда, 13.03. 2002.

Аутентичное изложение проблематики см. у Фернана Броделя в статье Brodel F. Histoire et sciences socials. La longue durée» // Annales E.S.C. 1958, № 4 / Бродель Ф. История и социальные науки. Длительная временная протяженность //Философия и методология истории. М. 1977 (сокращенный перевод).

Интересно, что подобное понимание практически тождественно не менее традиционному «дискурсу Судьбы и Провидения» — принципиально невоспринимаемой чувствами и (чувственным) разумом, но при этом действующей в истории сущности, «шествующей тайными путями и движущей тайными пружинами».

В русской революции ситуация оказалась строго обратной: поскольку революционеры определяли себя как «класс» (разумеется, «угнетенный»), постольку их врагом оказалась именно что нация, в данном случае русская. Отсюда происходит и идея стратегического союза «русского угнетенного класса» с «угнетенными нациями», приведшая к известным последствиям.

Впрочем, честь открытия «антинациональных сообществ» принадлежит еврейской традиции, согласно которой «антисемиты» являются своего рода «нацией», противостоящей евреям. Согласно традиционным еврейским воззрениям, все антисемиты являются потомками одного человека, Амалека, царя амалекитян, неубитого вовремя во время еврейского завоевания Палестины.

«Нерусь» (с ударением на первом слоге) — «народное» название для отчетливо «антирусских» народов и групп населения, прежде всего так называемых «черных» (то есть «кавказских» и «закавказских» диаспор, обосновавшихся в России). Я использую это слово как этносоциологическое понятие, дефиницию которого даю ниже.

Такова психология любых сообщников или подельников. Несколько злодеев, решившихся на ограбление или убийство одного и того же человека, могут иметь к этому самые разные основания: один желает отомстить, другой — обогатиться, третий — испытать острые ощущения. Их объединяет не общая цель, а общая жертва.

Сейчас, например, ряды Неруси пополнила «этнически русская» организованная преступность. Впрочем, ее русскость не стоит преувеличивать: как правило, любые «славяне» (характерное, кстати, слово) на некотором уровне курируются этнически нерусскими.

Например, американцы, несмотря на почти вековую русофобскую пропаганду, относятся к русским без особой ненависти (хотя и без каких-либо симпатий). Но при этом американское «экспертное сообщество», равно как и политический истеблишмент, настроены крайне антирусски (хотя и по разным причинам).

Классическим примером «антирусской власти» был, например, петровский период. Сейчас уже можно считать доказанным, что абсолютно все «петровские реформы» были бессмысленны или вредоносны и для русских как нации, и для России как государства. Понесенные же Россией жертвы (включая массовое вымирание русских людей) были чудовищны. Русофобия Петра I (доходящая до патологии) общеизвестна. Судя по всему, «старообрядческое» восприятие Петра как «антихриста» и «чорта» полностью соответствовало действительности — если, конечно, рассматривать последнюю через призму русских национальных интересов.

Америка, объявив войну так называемому «мировому терроризму», на самом деле подразумевала и подразумевает под последним именно антиамериканское сообщество, а отнюдь не «террористов вообще». Соединенные Штаты бомбят центры «мирового антиамериканизма». В этом смысле между уничтожением Югославии и афганской (или иракской) кампанией нет никакой разницы — просто было найдено удачное название, достаточно четко указывающее на «всех врагов Америки и всего американского», но не называющее их прямо.

Более почтенную историю имеет разве что «мировой антисемитизм». Но, поскольку сейчас «антисемитизма» как организованной и сколько-нибудь успешной силы больше нет (в силу еврейского гипердоминирования), Нерусь может с полным правом претендовать на первое место.

Это касается не только «российской территории». Например, никого не удивляет, что министр культуры РФ пытался спонсировать чудовищный по форме и содержанию антирусский украинский фильм о Мазепе, а впоследствии лоббировал его показ в России.

Тут следует различать две вещи. Аффект — физиологическое состояние (во всяком случае, он считается таковым), но диагностировать его постфактум практически невозможно. Поэтому наличие или отсутствие аффекта обычно определяют в зависимости от обстоятельств преступления — а именно, по этим самым «оскорблениям, аморальным действиям» и проч. Чтобы вы убедились в этом, я привожу ниже описания двух реальных ситуаций.

Хотя ошибки, разумеется, возможны.

Например, он не ругается матом — за незнанием соответствующих слов. Это ведь хорошо, когда человек не ругается матом? Хорошо. Значит, из негра выйдет лучший русский, чем из рязанского мужичка. «Железная логика». «Попробуй опровергнуть».

Интересно наблюдать, как из всех щелей такого рассуждения прет наивный, неприкрытый расизм. Люди, с пеной у рта доказывающие, что русские — это «финно-татары», даже и не скрывают, что считают тех же татар и всю прочую «азиатчину и северянщину» людьми второго сорта, а за первый сорт держат только «евров» — то бишь европейцев и евреев. Быть «татарином», по их мнению, «обидно». Впрочем, иногда русским делают царские подарки. Вот известный специалист по расовому вопросу, журналист Леонид Раздиховский как-то заявил: «Говорят, поскребите русского и найдете татарина, немца, а теперь — и еврея». По представлениям нашей элитки, это большая-пребольшая честь.

Дальше нужно было бы рассказать про гаплогруппы R1a, I1b и N и их распределение — но это оставим специалистам.

Не все европеоиды (или, как выражаются на Западе, Caucasian) — белые. К ним относят, например, часть коренного населения Северной Африки.

Отдельной интересной темой является «славянская» самоидентификация русских. С точки зрения той же генетики, сам термин «славяне» не вполне корректен: «славяне» — это языковая и культурная, но не генетически заданная общность.

Впрочем, в контексте песни «азиатские скулы» выступают скорее как поэтический символ «неправильности», «неприличия», нуждающегося в стесывании и замазывании — что возвращает нас к уже затронутой теме наивного расизма, столь свойственного «изряднопорядочным».

«Русские просторы» являются «просторами» только на карте. На самом деле это препятствия. Замечательное русское слово «глухомань» очень точно отображает их природу — гасящую, тормозящую всякое усилие, даже человеческий голос. В отличие от пространства европейского или азиатского, которое само стелется под ноги, русская «глушь» — это идеальный изолятор, воплощенная идея препятствия. «Свободного места» в России очень мало.

Только в наше время, после женской эмансипации в ее советском варианте, а также поддерживаемой антирусским государством политики тотального превосходства любого нерусского над русскими, началась эпидемия смешанных браков. И то — сейчас она заметно идет на спад.

Существует, правда, еще и радикальная интерпретация, когда опускается не добавление, а основная часть, и русским провозглашается всякий, кто называет себя так. Нелепость этой точки зрения настолько очевидна, что я не буду тратить силы и время читателей, чтобы ее подробно опровергать. Достаточно сравнения: если я назовусь англичанином, венгром или турком, я от этого, очевидно, не сделаюсь таковыми. Если же я буду настаивать на своем праве называться турком в среде турок, то в лучшем случае попаду в смешное положение, в худшем — поимею неприятности.

Слово «Византия» — по древнему названию столицы империи, которая когда-то называлась «Византиум» — выдумка западноевропейских историков, которым очень не хотелось называть ненавидимую европейцами (и ими же уничтоженную) сверхдержаву так, как она называла себя сама: Βασιλεία Ρωμαίων, Римская Империя.

Разумеется, я сейчас говорю о людях, у которых есть четко выраженная национальная принадлежность и нет проблем с причастностью к своему народу. О людей с «букетом кровей», потомстве от смешанных браков и наконец, о людях с проблемной идентичностью — такое тоже бывает — мы поговорим позже.

Почему в современной России сложилась такая ситуация, мы сейчас рассуждать не будем. Просто отметим это как наблюдаемый факт.

Чтобы не пускаться в длинные объяснения, я снова позволю себе сослаться на Армена Асрияна. Приведу полностью его небольшое выступление на клубе «Товарищ», формально посвященное «еврейскому вопросу», но по сути своей касающееся этики межнациональных отношений в целом.

«Включив вчера телевизор, я попал на фильм «Торпедоносцы». Там был очень интересный момент: каждый раз, когда кто-то погибал, возникала серия как бы фотографий. И в конце была серия «фотографий» тех, кто выжил, с разверткой по времени: каковы они были бы через десять лет, через пятнадцать, через двадцать, — перемежаемая «фотографиями» погибших. И я поймал себя на том, что смотрю немножко по-другому. Дело в том, что отец у меня был летчиком, воевал в Корее. Все детство — лет с трех — у меня сопровождалось такими картинками: приезжали отцовские однополчане и на вечерних посиделках поминали погибших в Корее. Понятно, что почти все отцовские однополчане были русскими. И мой собственный недолгий военный опыт в Карабахе был связан с русскими, так как я был в русском отряде.

Вчера я в очередной раз попытался расслоить свои эмоции: сначала я пытаюсь отчленить эмоции, связанные с моими личными переживаниями, потом те, что связаны с воспоминаниями об отцовских однополчанах, и, в результате, как мне кажется, получаю чистую реакцию на фотографии. И оказывается, что я смотрю на эти фотографии без эмоций. И, наверное, я точно так же смотрел бы на фотографии погибших летчиков люфтваффе. То есть этнической эмоции у меня тут нет. А может она у меня быть только по отношению к армянину. Восемь поколений в моей семье служили в русской армии. Они воевали и погибали за Империю. Но Империя не может существовать без станового имперского народа. И отсюда проистекает родственное чувство к русскому солдату у нерусских, служащих российской империи. Так вот, у евреев, кажется, нет этого родственного чувства к русскому солдату. Дело в том, что до возникновения Израиля у евреев не было аналогичного выбора, какой был, например, у армян, татар, грузин и т. д. У евреев не было клочка земли, на котором они могли бы почувствовать себя среди своих. После того, как возник Израиль, у евреев возникла возможность выбирать: когда они хотят быть среди своих, они могут поехать в Израиль, когда им дороже Россия, они могут остаться в ней или вернуться в нее. Почему почти все латышские стрелки после окончания гражданской войны были направлены в органы ЧК? Дело в том, что латыши не испытывали никакого этнического родства к расстреливаемым русским. Но латыши просто «делали работу». А евреи-чекисты к русским относились еще хуже в связи с тем, из чего долго старались вырваться, то есть из черты оседлости и из других ограничений в правах. То есть у евреев не только отсутствовала человеческая солидарность к русским, но и была к ним бессознательная этническая враждебность. Евреи в России были не согласны тогда и не согласны до сих пор, что у любого этноса должны быть ограничения в правах по сравнению со становым имперским народом. Они не понимают также, что судьей можно быть только среди своих. По-моему, в империи для любого человека, не принадлежащего к главному имперскому этносу, должны быть закрыты некоторые возможности. Например, в определенных обстоятельствах ему должна быть закрыта дорога в службу безопасности».

Здесь, кстати, стоит проговорить еще одну мысль — банальную, но все-таки заслуживающую отдельного упоминания. Поскольку культура — как материальная, так и духовная — отчуждаема от своих создателей, то не обязательно быть русским, чтобы принимать участие в развитии русской культуры. Как русский дом может быть спроектирован и построен немцами или турками, так же армянин или еврей может написать стихотворение, которое украсит антологию русской поэзии. Разумеется, в каждом конкретном случае можно спорить о том, насколько это стихотворение будет «русским по духу, а не только по языку» и т. п. Это крайне интересная тема, и мы ее впоследствии рассмотрим подробнее. Пока что я лишь говорю, что это в принципе возможно.

Честно говоря, само это слово мне не нравится — в нем есть что-то унизительное, равно как и в «ласковых» эвфемизмах «половинка», «четвертушка» и т. п. Тем не менее, биологический термин «метис» мне нравится еще меньше.

Здесь будет уместно вспомнить сцену из пьесы Шварца «Обыкновенное чудо», где некий король точно таким же образом перекладывает ответственность на предков:

Например, женское внимание. Тот же Пушкин вовсю эксплуатировал миф о необычайной страстности чернокожих. В более поздние времена было полезно слыть грузином — они считались интересными «в этаком, знаете ли, мужском плане». Забавно, что упоминание об этом можно найти даже у Владимира Соловьева — в шуточной «Белой Лилии» один из героев соблазняет героиню признанием в своем грузинском происхождении..

Например, «Сказку о черном кольце». Вот начало стихотворения:

Впрочем, реальная Прасковья Федосеевна и в самом деле имела некое отдаленное отношение к татарам — поскольку по материнской линии происходила из рода князей Чагадаевых, обрусевших еще в XVII веке. Сколько там оставалось «татарского», судите сами.

Не нужно, впрочем, думать, что Ахматова использовала для украшения собственной родословной только азиатские цветы. Ей же принадлежат слова «ведь капелька новогородской крови во мне — как льдинка в пенистом вине». Здесь обыгрывается уже другой миф — вольной северной республики.

Вообще-то библейские имена были широко распространены среди русских, поскольку входили в святцы. Чтобы не множить примеры: пресловутого «арапа Петра Великого» звали именно что Абрамом, а одна из прабабок Пушкина звалась Саррой Юрьевной.

О еврейских журналистах, критиках и продюсерах и их определяющем влиянии на литературу, искусство и т. п. было уже написано достаточно, чтобы не разбирать эту тему подробно. Так обстояли дела в XIX веке, так же — с поправкой на советскую власть — и в XX. À propos, этим отчасти объясняется демонстративная юдофилия русских литераторов. Неюдофил в России не мог (и сейчас не может) рассчитывать на признание критики, а, следовательно, и на литературную карьеру. В советское время самыми яростными юдофилами были авторы, не пользовавшиеся благосклонностью советской власти. Ахматова, Цветаева, Арсений Тарковский были истеричными, на грани приличия «антиантисемитами», постоянно декларирующими свою преданность евреям. Например, Тарковский держал в доме напоказ Еврейскую энциклопедию, постоянно вел разговоры о еврейском происхождении всех сколько-нибудь известных людей, стремился угодить любому еврею и т. п. Про пламенный «антиантисемитизм» Ахматовой тоже хорошо известно. Это кажется странным, но на самом деле имеет простое объяснение. В условиях опалы со стороны официальной иерархии единственной опорой «сомнительных» авторов оставались еврейские литературные кланы, которые могли оказать поддержку, пристроить на какую-нибудь работенку и вообще снизойти. Благодарность облагодетельствованных была искренней и вполне заслуженной, поскольку евреи и в самом деле им помогали — а больше никто не мог. Напротив того, авторы, обласканные «софьей власьевной» (или искренне на нее полагавшиеся), могли позволить себе легкое фрондерство по отношению к еврейским струкотурам (как называл их Всеволод Некрасов, имевший неосторожность им не понравиться). Отсюда и странный парадокс: советский литератор Пикуль, пишущий антироссийские исторические романы с ритуальным поношением «черносотенного царизма» (некоторые сцены из «Нечистой силы» вполне достойны пера Демьяна Бедного), но при этом еще и позволяющий себе «антисемитские намеки».

Своего рода апофеозом советской культурной политики можно считать известный анекдот о том, как Михаил Светлов (Шейкман), поденничавший «переводами» (то есть, практически, сочинением) «поэзии народов СССР», столкнулся в писательском клубе с каким-то туркменом, который начал выдвигать претензии по поводу светловского перевода его «стихов». «Будешь шуметь, — сказал Светлов, — переведу тебя обратно».

Интересно посмотреть, как это воспринимается сейчас, в наши дни. Например, нью-йоркский эмигрант Ефим Горелик пишет следующее (выделения мои): «Я спросил у Яна Френкеля, повлияла ли музыка еврейских мотивов — «нигун» на его творчество, в том числе на «Русское поле». Подумав, он сказал: «Вряд ли». А мне кажется, что на песни, которые сочиняются всей душой, должно было повлиять то, из чего душа росла. Повлияло и растворилось в российской культуре, придав ей свой неповторимый колорит. А то, что это влияние может быть не сразу заметно, говорит только о том, что растворилось очень прочно, навсегда, назло блюстителям «чистоты» русского народа». Мне кажется, что эта злорадная интонация тут не очень уместна. Мне, скорее, жаль поэтессу и композитора, которым, наверное, было бы интереснее и приятнее творить в рамках своей национальной культуры. Хотя надо признать, что евреям, как талантливым стилизаторам, это удавалось вполне успешно, а иногда и вдохновенно.

То есть выходец из высокопоставленной кавказской номенклатурной семьи, «правильно женатый», родственно и кровно связанный с вершинами советской номенклатуры, и, last not least, русофоб, на генетическом уровне не переваривавший русских, почти так же, как «философ» Мераб Мамардашвили.

Любопытно отметить, что культ подпитывается анекдотами о ее выходках — каковые анекдоты, рассказанные о русской женщине, шли бы ей в осуждение. Рассказ о голой нетрезвой бабе, говорящей фраппированному гостю «ничего, что я курю?», вызывал бы омерзение — но когда речь идет о «великолепной Фаине», это вызывает умиление и восторг. Об этом двойном счете — когда одни и те же действия записываются одним в доход, а другим в расход — можно было бы поговорить куда подробнее, но наша цель сейчас иная.

Игорь Губерман — популярный в некоторых кругах «поэт-юморист», автор юмористических четырехстиший, называемых «гариками». «Гарики» стали известны в основном из-за откровенной русофобии и столь же откровенного, бесстыжего еврейского самолюбования, что для своего времени было новинкой. Сам Губерман, подобно пикулевскому персонажу-однофамильцу, «занимался иконами» и в советское время сидел за торговлю ими (сейчас дело называют «сфабрикованным», хотя Губерман не отрицает, что «коллекционировал»), потом эмигрировал в Израиль, где продолжал кормиться творчеством на все те же темы. В общем, «человек понятный».

Например, несмотря на очень значительное присутствие в России немцев (проживающих здесь с екатерининских времен), смешанных браков и потомства от них было крайне мало. Например, поблизости от деревни Тарутино, откуда родом мой дед, находился немецкий хутор. Отношения деревенских с хуторянами были вполне нормальными. Тем не менее общины жили вполне обособленно, особенно в плане «смешения кровей». Во многом это, конечно, объясняется религией — института гражданского брака крестьяне не понимали.

Правда, это конструирование имело ряд особенностей, в том числе те, о которых я упоминал в предыдущих ответах — «национальное платье» можно было получить только из советской швейной мастерской, но не шить его самому (без присмотра «совы»).

М.Н. Руткевич «О демографических факторах интеграции» («СОЦИС», 1992, № 1). Цитируется по книге С.Г. Кара-Мурзы «Советская цивилизация». NB: автор книги является идейным интернационалистом и считает межнациональное смешение позитивным явлением — так что он никак не заинтересован в искажении соответствующих цифр, во всяком случае, в сторону их уменьшения.

Простое воспроизводство населения требует коэффициента 2,2 как минимум — но для наших очень приблизительных прикидок это не столь важно.

В советское время существовало понятие «паспортная национальность», пресловутая «пятая графа». Запись производилась на основании записей в документах родителей, то есть «выбрать себе национальность» было невозможно. Такое «прикрепление к национальности» исследователи вопроса возводят к инструкциям НКВД от 1938 года, причем соответствующая практика не пересматривалась в течение всей советской истории. Таким образом, получающий паспорт подросток-полукровка мог выбрать одну из «родительских» национальностей. Решение — обычно родительское — принималось зачастую из прагматических соображений, имеющих весьма отдаленное отношение к национальной самоидентификации. Бывали даже случаи, когда одних детей записывали русскими, другими нет, «чтобы никому не было обидно». Но понятие «полукровка» отсутствовало как класс.

Здесь придется сделать большое отступление, так как миф о Москве как «плавильном котле» сейчас раздувается особенно сильно. При этом часто утверждается, что «плавильный котел» здесь был всегда. Чтобы не приводить многочисленные примеры, кто и как манипулирует данными о «полукровках», ограничимся всего одним, но характерным. Вот цитата из газеты «Московский комсомолец» (приводится по статье B.C. Малахова «Скромное обаяние расизма», опубликованной в журнале «Знамя», № 6, 2000). «Генетическая система Москвы (…) сейчас открыта как никогда. Она образует так называемый плавильный котел, в котором «варятся ДНК» жителей всех регионов и национальностей. Впрочем, так по большому счету было всегда. Например, в 1955 году москвич женился на москвичке только в каждом десятом случае. Все остальные браки были интернациональными. Соответственно, дети получались либо метисами (кровь смешивается пополам), либо полуметисами (треть «импортной» крови), либо квартеронами (четверть). По паспорту полукровки могут поголовно быть русскими, но что в их генах — черт (или бог?) голову сломит». Тут мы имеем дело с многослойной ложью. Начать с того, что данные о браках москвичей и немосквичей в 1955 году взяты непонятно откуда — скорее всего, из воздуха (имеющаяся в моем распоряжении статистика другая). Совершенно непонятно, откуда в Москве 1955 года — режимном городе — появилось столько приезжих брачного возраста (массовый завоз «лимиты» начался позже). Кроме того, брак предполагал решение квартирного вопроса, который в Москве никогда не был решен сколько-нибудь удовлетворительно. Главная подтасовка, однако, не в этом. В советское время, вплоть до начала перестройки, практически все приезжие в Москве — включая пресловутую «лимиту» — набирались из в основном из Центральной России. То есть в Москву везли русских, а не «интернационал». Браки между москвичами и немосквичами в подавляющем большинстве случаев не были «интернациональными» — это были самые обыкновенные браки русских с русскими же. То есть журналист передергивает, пользуясь тем, что в настоящее время слово «немосквич» довольно часто означает «кавказец» или «азиат».

Хотя в наше время очень много полукровок выбирают именно «быть нерусскими», поскольку быть русским невыгодно, а то и небезопасно. Например, жители этнократий (в том числе на территории РФ) при малейшей возможности стремятся записаться в «нерусские», учат языки и т. п. В качестве примера приведу сетования эвенкийского активиста: «Я пришел на мероприятия по случаю празднования 75-летнего юбилея со дня выхода первого эвенкийского букваря, инициаторами которого стали администрация ЭАО и этно-педагогический центр повышения квалификации. Народу собралось полно, мои старые знакомые, которых я знаю уже не один десяток лет, молодые специалисты, в основном девушки, парней совсем было не видно, а почему? — это тоже целая проблема для отдельного разговора. И среди девушек много белолицых метисок, полурусских, полутатарок, словом полукровок, но записанных эвенкийками, и слава богу, знающих язык, но весь разговор наш велся опять же не на родном языке…» Претензии на тему «записались, так отрабатывайте» — по-своему понятны. Отметим только, что «белолицые метиски» записались не кем-нибудь, а эвенкийками. Для сравнения — представьте себе белого человека, записывающегося в австралийские аборигены. Но положение «представителей нетитульных наций» в национальных республиках таково, что люди идут на добровольное принятие любых стигматов дикарства, лишь бы получить дополнительные бонусы и избежать дискриминации.

Некоторые великие народы считали себя произошедшими от таких браков — достаточно вспомнить похищение сабинянок. Кстати сказать, сохранившийся до сих пор трогательный обычай вносить невесту в дом на руках восходит именно к этому эпизоду и означает отнюдь не обещание суженой легкой жизни, а, напротив, «в знак того, что некогда женщин внесли в дом силой, что они вошли в него недобровольно» (см Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Ромул. XIV).

Если уж мы поминали римлян, то вспомним и то, что, согласно раннему римскому праву, pater familiaris (отец семейства, домовладыка) имел следующие права: признать своим или отвергнуть новорожденного ребенка; судить домашних своим судом, в том числе вынося жене и детям смертные приговоры; продавать сына (до трех раз, если он выкупал его назад — после троекратной продажи сын все же освобождался от отцовской власти); право неограниченного владения всем имуществом семьи (у жены и детей не было ничего своего); выдавать дочь замуж и женить сына; в случае развода дети оставались во власти отца; и т. п. Впоследствии права отца были сужены, но сама конструкция семьи, основанной на отцовской власти, оставалась той же самой.

«Мигрант окольцованный». Интервью с Ольгой Маховской, исполнительным директором программы социальной и психологической поддержки мигрантов. «Огонек», № 49 за 2006 год.

В отличие русских мужчин, среди которых не принято завышать свой реальный статус в глазах женщины, южные «горячие джигиты» не гнушаются «ездить бабе по ушам» — то есть пускать пыль в глаза, представляясь чем-то более значительным, чем они есть на самом деле. На это накладывается незнакомство с чужой культурой, в частности неумение распознавать хвастовство. Немалое число русских дурочек, выскочивших за «богатых кавказских бизнесменов», впоследствии обнаруживали, что их избранники — далеко не толстосумы и совсем даже не «уважаемые люди».

Разумеется, бывают ситуации, когда известная архаизация общества идет ему во благо. К тому же иногда имеет смысл жертвовать достигнутым уровнем культуры ради каких-то иных целей.

В качестве примера такой гармоничной смешанной семьи можно привести родителей великого русского философа Павла Флоренского, отец которого, Александр Иванович Флоренский, был чистокровным русским из священнического рода, а мать, Ольга Михайловна Сапарова, происходила из аристократического армянского семейства и принадлежала к армяно-григорианской церкви. Тем самым в браке соединились люди разных национальностей и вероисповеданий. Но, несмотря на то что брак получился удачным, эта разница давала о себе знать. Отец Ольги Михайловны не дал благословения на брак и умер вскоре после его заключения. Как писал в своих воспоминаниях Павел Флоренский, «это обстоятельство стало раной матери и осторожностью с этой раной отца. Если мать оставила для него свой род и свой народ, то и ему, чтобы восстановить равенство, ничего не оставалось, как сделать то же и в отношении своего рода и своего народа». В результате сына воспитывали в «вакууме» — то есть никогда не обсуждали при нем национальные и религиозные вопросы. В частности, оба родителя, вовсе не будучи убежденными атеистами, никогда не спорили на «церковные» темы, не посещали церковь, и ничего не рассказывали ребенку о Боге. Разумеется, это привело их сына не к атеизму, а к тяжелому, болезненному интересу к религии, завершившемуся духовным кризисом — который, впрочем, Флоренский удачно преодолел благодаря своим выдающимся способностям.

Это был проект политтехнолога Марата Гельмана, создателя движения «Интернационал». Вот цитата из статьи в интернет-газете «Взгляд» (http://www.vz.ru/politics/2006/3/24/27301.html): «Многое можно делать собственными силами, — уверен политтехнолог. — Гражданское общество должно само выработать противоядие». В качестве примера он привел созданное им гражданское движение «Интернационал». Организация, по словам Гельмана, объединила совершенно разных людей, которые выступают против проявлений ксенофобии и шовинизма. Активисты «Интернационала» составили список из 100 националистов, в который попали, например, печально известный экс-лидер «Родины» Дмитрий Рогозин и его однопартиец Андрей Савельев. Теперь юристы движения через суд добиваются того, чтобы с региональных выборов снимали те партии, в которых состоят люди из «черной сотни». В ближайших планах организации — провести в столице фестиваль полукровок. Количество участников подобного мероприятия должно наглядно доказать, что понятие чистоты крови, к которому апеллируют фашиствующие молодчики, никогда не было актуальным. А 9 Мая «Интернационал» намерен собрать совет этнических организаций. По словам Гельмана, День Победы — единственный праздник, который объединяет россиян всех национальностей. «Мы надеемся, что когда-нибудь 9 Мая будет Днем многонациональной России», — заключил политтехнолог». Думаю, комментировать это нет необходимости.