Фигура Александра III Македонского (356–323 гг. до н. э.), правителя Македонии и Древней Греции, а затем мировой империи, привлекала внимание во все времена. Огромная держава, созданная в результате завоеваний Александра Македонского, простиралась на тысячи километров от Дуная до Инда и была самым крупным государством Древнего мира.

Однако об этой легендарной личности, несмотря на, казалось бы, подробную биографию, изложенную Плутархом, мы, в сущности, знаем мало.

Как Александру Македонскому удалось всего за несколько лет (334–323 гг. до н. э.) совершить невозможное — создать величайшую империю античного мира? На этот вопрос существует множество ответов, и с течением времени гипотез, предположений и теорий становится все больше.

Его жизнь оказалась очень короткой, однако ее хватило на то, чтобы создать державу, величайшую из всех существовавших ранее.

В 20 лет — Александр взошел на трон Македонии;

в 25 лет — завоевал Персидскую империю и часть Индии;

в 32 года — 13 июня 323 г. до н. э., в самом расцвете сил, в месопотамском городе Вавилоне Александр внезапно умер при неясных обстоятельствах.

Но причины, побудившие его броситься в столь неслыханную авантюру, мечты и цели, двигавшие им в продолжение этой военной, политической и религиозной эпопеи, остаются во многом предметом догадок.

К тому же информации из первых рук на этот счет не существует, и наша осведомленность, как известно, опирается в основном на греческие и латинские сочинения, составленные через много веков после событий, прежде всего — на исторические и географические труды Арриана, Плутарха, Курция Руфа, Диодора Сицилийского, Помпея Трога, Страбона и некоторых других авторов. Историю жизни Александра Македонского современные исследователи реконструируют сложным путем исторической критики.

Итак, как говорили древние римляне, начнем ab ovo. Александр Македонский родился в июле 356 года до н. э. в столице Македонии Пелле от брака македонского царя Филиппа и царицы Олимпиады.

По легенде, это произошло в тот день, когда Герострат поджег Храм Артемиды Эфесской, одно из семи чудес света. Уже во время походов Александра распространилась легенда, будто персидские маги интерпретировали этот пожар как знамение будущей катастрофы для их державы. Что ж, человечеству не привыкать к легендам и знамениям, которые всегда сопровождают рождение и жизнь великих людей. Поэтому удачно совпавшую с этим событием дату рождения Александра ученые считают выдуманной.

Итак, точный день рождения Александра неизвестен. Часто таковым называют 20 июля, поскольку, по Плутарху, Александр родился «в шестой день месяца, который у македонян называется лой». Другие говорят о дне гекатомбеона — о 15 июля, но и эта дата бездоказательна. А вот по свидетельству Аристобула, записанного Аррианом, известно, что Александр родился осенью. Кроме того, Демосфен, который был современником царя, считал, что македонский месяц лой на самом деле соответствовал аттическому боэдромиону (сентябрь и октябрь). Поэтому нередко в качестве даты рождения называется период с 6-го по 10 октября.

В Древней Греции все знатные, в особенности царские, роды претендовали на происхождение от богов или героев. Македонские цари вели свою родословную от Геракла — сына греческого бога Зевса от смертной женщины Алкмены. А по материнской линии Александр Македонский мог считаться прямым потомком Ахилла, героя легендарной Троянской войны, воспетого Гомером.

Про мать Александра прежде всего известно то, что она принимала активное участие в существовавших тогда религиозных ритуалах. Плутарх об этом сообщает следующее: «Издревле все женщины той страны участвуют в орфических таинствах и оргиях в честь Диониса».

В этой религиозной практике не было ничего необыкновенного. Однако Олимпиада, по его словам, «ревностнее других была привержена этим таинствам и неистовствовала совсем по-варварски; во время торжественных шествий она несла больших ручных змей, которые часто наводили страх на мужчин». Плутарх и другие писатели древности называют это причиной размолвки между Филиппом и Олимпиадой, приведшей к тому, что царь оставил царицу: «Однажды видели змея, который лежал, вытянувшись вдоль тела спящей Олимпиады. Говорят, что это больше, чем что-либо другое, охладило влечение и любовь Филиппа к жене, и он стал реже проводить с ней ночи, то ли потому, что боялся, как бы женщина его не околдовала или же не опоила, то ли считая, что она связана с высшим существом, и потому избегал близости с ней».

В более приземленной формулировке последняя мысль могла прозвучать в виде вопроса о том, кто же является «настоящим» отцом Александра: царь Филипп или же скрывающееся в обличье змеи божество?

Впоследствии Александр Македонский широко эксплуатировал выигрышную тему своего сверхъестественного происхождения. Якобы, провожая Александра в персидский поход, Олимпиада открыла сыну тайну его необычного рождения.

Впрочем, есть и совсем другие свидетельства. Согласно им, Олимпиада протестовала против утверждения, что родила ребенка не от мужа. Как пишет все тот же Плутарх, «Олимпиада опровергала эти толки и восклицала нередко: “Когда же Александр перестанет оговаривать меня перед Герой?!”» (Греческая богиня Гера, супруга Зевса, считалась покровительницей брака.) Если же эта легенда и имеет какие-то основания, то скорее всего они относятся к другому периоду жизни Олимпиады. Царь Филипп явно считал Александра своим сыном.

И все-таки наибольшее влияние на маленького Александра оказала его мать. Отец занимался войнами с греческими полисами, и большую часть времени ребенок проводил с Олимпиадой. Вероятно, она старалась настроить сына против Филиппа, и у Александра сформировалось двойственное отношение к отцу: восхищаясь его рассказами о войне, он в то же время испытывал неприязнь к нему из-за отношения матери.

В Александре с раннего детства увидели много талантов. Благодаря этому он рано был признан наследником дела отца, а Олимпиада стала самой влиятельной из по меньшей мере, шести жен Филиппа. Впрочем, Александр мог быть единственным сыном Филиппа, достойным наследовать его царство. Дело в том, что, по свидетельству античных авторов, его брат Филипп (впоследствии известный как Филипп III Арридей) был слабоумным. Других достоверно известных сыновей у Филиппа не было, или, по крайней мере, ни один из них не был готов управлять царством отца к 336 году.

Александра с раннего детства готовили к дипломатии, политике, войне. Он в 10-летнем возрасте укротил Буцефала, жеребца, от которого по причине строптивости отказался было царь Филипп. Плутарх писал о характере Александра: «Филипп видел, что Александр от природы упрям, а когда рассердится, то не уступает никакому насилию, но зато разумным словом его легко можно склонить к принятию правильного решения; поэтому отец старался больше убеждать, чем приказывать».

Воспитателями и наставниками Александра были родственник по линии матери Леонид, к которому он сохранил глубокую привязанность в зрелом возрасте, несмотря на строгое спартанское воспитание в детстве; шут и актер Лисимах, а с 343 г. до н. э. — величайший греческий философ Аристотель.

Как сообщает Плутарх, за обучение сына царь Филипп, пригласивший философа, расплатился с Аристотелем прекрасным и достойным способом: «Филипп восстановил им же самим разрушенный город Стагиру, откуда Аристотель был родом, и возвратил туда бежавших или находившихся в рабстве граждан».

Выбор в качестве наставника именно Аристотеля был не случаен — тот был близок к македонскому царскому дому, а также хорошо знаком Гермию, тирану Атарнея, который поддерживал дружеские отношения с Филиппом.

Под руководством Аристотеля, сделавшего акцент на изучении этики и политики, Александр получил классическое греческое образование, ему привили любовь к медицине, философии и литературе. Хотя все греки читали классические произведения Гомера, Александр изучал «Илиаду» особенно усердно, поскольку его мать, как уже говорилось, возводила свое происхождение к главному герою этого эпоса Ахиллу. Впоследствии он часто перечитывал это произведение. Также известно о хорошем знании Александром «Анабасиса» Ксенофонта, произведений Еврипида, поэтов Пиндара, Стесихора, Телеста, Филоксена и других.

Для занятий и бесед Аристотелю и Александру вместе с другими знатными юношами Филлипп отвел неподалеку от города Миезы рощу, посвященную нимфам. В этом замечательном факте угадывается не столько связь Македонии с греческой культурой, сколько… желание такой связи. Страна македонских царей была наполовину варварской окраиной греческого мира — диким местом, пояснял Демосфен, где нельзя купить даже порядочного раба. Кстати, выбор удаленного от столицы места, вероятно, был связан с желанием удалить ребенка от властной матери.

Наличие свободы — вот главное, что отличало греков от варваров. Аристотель и афинский оратор Исократ авторитетно утверждали, что «раб и варвар по своей природе — понятия тождественные», что подданные Персидской империи, в отличие от граждан греческих государств, «в душе низки и полны раболепного страха». «Стремясь унизить себя любым способом, они преклоняются перед смертным человеком», своим царем, чего заслуживают только боги.

Идеал свободы по-эллински подразумевал желанный для греков тип общественного устройства — коллективы граждан, самостоятельно решающих свою судьбу. Греческий мир не был одной страной и не стремился ею быть. Он складывался из множества вполне или относительно самостоятельных, небольших или совсем маленьких государств, которые могли объединиться перед лицом общего врага, например, тех же персов. По факту такого объединения неизбежно ставился вопрос о том, кто же будет главным. Афины, Фивы или Спарта соглашались действовать во имя Греции, но не под чужим руководством.

Мотив обличения персидского деспотизма как полной противоположности греческой свободе не был случайным. Свои политические идеалы, равно как и мысль о единстве Эллады перед лицом персов, греки вынесли из греко-персидских войн первой половины V века до н. э. Разрозненные в политическом отношении, непохожие во многом на других, греческие племена связывала память об общем прошлом. Центральная фигура воспоминания — история коалиции, панэллинского сплочения против врага на Востоке. Сама мысль о коалиции Европы против Азии навеяна конечно же героическим эпосом Гомера «Илиадой».

Повествование о Троянской войне воспринималось эллинами как история, а не как миф или художественный вымысел. На основании этого эпического текста они, по всей видимости, стремились осознать себя как один народ, единое целое.

Александр, еще в детские годы отличавшийся от сверстников, был равнодушен к телесным радостям и предавался им весьма умеренно; честолюбие же его было безгранично. Равнодушный к богатству, он неистово завидовал славе отца и мечтал о блестящих подвигах. Как мы уже упоминали, «Илиада» была его любимой книгой. Под влиянием Аристотеля Александр также ценил и уважал философов.

Но в еще большей степени его менталитет и самосознание, как и у всякого грека, формировали драматические и героические страницы истории нашествия на греческий мир персидского царя Ксеркса в 480 году до н. э., почти за полтора столетия до Александра Македонского. Из патриотического убеждения в моральной правоте и образцовом общественном устройстве эллинов в конце концов вытекали — едва ли справедливые — соображения о непрочности персидского государства и легкости завоевания Персии.

Поэтому с середины IV века до н. э. идею завоевательного похода на Восток развивали многие греческие писатели. Возможность прибрать к рукам чужое у них соединялась с понятием долга отомстить историческому врагу за пепел сожженных городов и поруганные святыни Эллады. Война с персами казалась им выходом из бесконечных войн самих же греков с греками. «Перенесем богатства Азии в Европу, а бедствия Эллады — в Азию», — обращался оратор Исократ к македонскому царю Филиппу, видя в нем потенциального лидера Греции, способного повести ее на Восток.

Но немало других жителей греческих полисов расценивали стремительный рост македонского влияния как угрозу свободе. Так, Демосфен обрушивал на Филиппа свои филиппики, ставшие нарицательным названием разоблачительных речей.

В 16-летнем возрасте Александр был назначен правителем Македонии под надзором полководца Антипатра, когда Филипп осаждал Византий. Возглавив оставшиеся в Македонии войска, Александр подавил восстание фракийского племени медов и создал на месте фракийского поселения город Александрополь (по аналогии с Филиппополем, который его отец назвал в свою честь).

А спустя два года, в 338 г. до н. э., в битве при Херонее Александр продемонстрировал личное настоящее мужество и навыки полководца, возглавляя под присмотром опытных военачальников левое крыло македонского войска. После победы македонцев над союзными силами греческих городов во главе с Афинами, одержанной при Херонее, собравшийся в Коринфе общегреческий конгресс фактически подтвердил политическое верховенство Македонии в Греции.

Конгресс объявил войну персам, назвав царя Филиппа вождем военного похода в Азию. Почти вся Эллада, за исключением Спарты, обещала пойти за ним. Возмездие персам стало одной из названных целей будущей войны, ее вполне официальной программой. Столь же откровенно греки признавались и в собственном экспансионизме. Помимо отмщения за оскверненные и преданные огню греческие святыни, общегреческая война против Персидского царства имела и другую цель — она должна была присоединить к греческому миру азиатский берег Эгейского моря.

Летом 336 года до н. э. Филипп Македонский был сражен рукой убийцы (своим телохранителем Павсанием) во время празднеств по случаю свадьбы дочери.

Обстоятельства убийства не совсем ясны, и исследователи часто указывают на возможность участия в заговоре разных заинтересованных лиц, которые стали врагами Филиппа вследствие его агрессивной политики. Самого Павсания схватили и тут же убили люди из свиты Александра, что иногда трактуется как желание будущего царя скрыть истинного заказчика нападения.

В причастности к этому злодеянию, по сообщению греческого историка Арриана, Александр впоследствии обвинял персидского царя Дария: «Отец мой умер от руки заговорщиков, которых сплотили вы, о чем хвастаетесь всем в своих письмах».

Этот факт, скорее всего, вполне может быть правдой. Защита греческой свободы от Македонии щедро оплачивалась персами. Персидское участие в делах Эллады традиционно выражалось в финансировании нужных политических проектов. У всей вольнолюбивой Греции, до героя своей «антимакедонской партии» Демосфена включительно, звенело в карманах персидское серебро.

Историки древности и наших дней одинаково высоко оценивают царя Филиппа. Сравнивая отца и сына, римский автор Помпей Трог находит такие слова: «Способы побеждать у того и другого были различны. Александр вел войну открыто. Филипп пользовался военными хитростями. Он радовался, если ему удавалось обмануть врагов. Александр — если удавалось разбить их в открытом бою… Благодаря этим чертам характера отец заложил основы мировой державы, а сын закончил дело».

Македонское войско, хорошо знавшее и видевшее Александра в сражениях, провозгласило его царем (вероятно, по указке Антипатра). Впрочем, как уже говорилось, из всех детей Филиппа II только Александр был достоин трона.

Итак, Александр был провозглашен царем и благодаря поддержке ближайших соратников смог устранить всех возможных претендентов на македонский престол. При вступлении на трон он первым делом расправился с предполагаемыми участниками заговора против его отца, а также, по македонской традиции, с другими возможными соперниками. Как правило, они обвинялись в заговоре и действиях по заданию Персии — за это, например, казнили двух принцев из династии Линкестидов (Аррабая и Геромена), представлявшей Верхнюю Македонию и претендовавшей на македонский трон. Впрочем, третий из Линкестидов был зятем Антипатра, и потому Александр приблизил его к себе. В то же время он казнил своего двоюродного брата Аминту и оставил свою единокровную сестру Кинану вдовой. Аминта представлял «старшую» линию Аргеадов (от Пердикки III) и некоторое время в младенчестве номинально правил Македонией, пока его не отстранил опекун Филипп II. Наконец, Александр решил ликвидировать и популярного полководца Аттала — его обвинили в измене и переговорах с афинскими политиками.

Знать и македонский народ Александр привлек на свою сторону отменой налогов. При этом казна после правления Филиппа была практически пуста, а долги достигали 500 талантов.

При известии о смерти Филиппа многие его недруги попытались воспользоваться возникшей сложной ситуацией: восстали фракийские и иллирийские племена, в Афинах активизировались противники македонского господства, а Фивы, Аргос, Спарта и некоторые другие греческие полисы отказались признавать Александра своим гегемоном и попытались изгнать оставленные Филиппом гарнизоны и ослабить влияние Македонии.

Смерть Филиппа, казалось, обнаружила непрочность возведенной им политической конструкции. Но уже в первые месяцы царствования юный македонский царь Александр взял инициативу в свои руки, а стремительный поход македонских войск в центральную Грецию вынудил греков подтвердить права Александра.

Так же стремительно и жестоко он подавил вспыхнувшее с новой силой сопротивление греков и подвластных Македонии фракийских и иллирийских племен. Возвратившись в Македонию, Александр весной 335-го до н. э. отправился в поход против иллирийцев, горных фракийцев и трибаллов. Сопротивление фракийцев ему удалось сломить у горы Эмон, трибаллов обратить в бегство в трех переходах от Истра, а враждебных царей иллирийцев вынудить бежать на север Иллирии.

Тем временем в Греции распространился слух, что македоняне разгромлены, а сам Александр погиб. В Фивах началось восстание против македонского гарнизона; его поддержали Афины и города Пелопоннеса.

Всего за 13 дней войско македонян совершило переход из Фракии к Фивам. Восставшему городу были предложены мирные условия сдачи, но фиванцы отказались, и Александр взял город штурмом. Кроме убитых на улицах города, более 30 тысяч жителей были проданы в рабство (примечательное исключение Александр сделал для потомков поэта Пиндара), а сам город был срыт до основания.

После ужасной расправы с Фивами другие греческие города, в том числе и Афины, отправили послов с просьбой о помиловании. Александр миролюбиво пошел им навстречу, отказавшись даже от своего требования выдать лидеров антимакедонской партии (например, оратора Демосфена в Афинах). Войны́ удалось избежать, и Александр в качестве преемника Филиппа организовал Панэллинский конгресс в Коринфе, на котором был подтвержден ранее заключенный договор с греками.

Договор декларировал полный суверенитет греческих полисов, самостоятельное решение ими внутренних дел, право выхода из соглашения. Для руководства внешней политикой греческих государств создавался общий совет и вводилась «должность» гегемона эллинов, обладающего военными полномочиями. Кроме того, Александр добился своего избрания главой Фессалийского союза и Дельфийской амфиктионии.

Все эти военные акции Александра были только приготовлением к большому походу, который намечался против Персидского царства, и конгресс в Коринфе еще раз принял решение о войне с персами.

К этому времени относится и знаменитая сцена с Диогеном, пересказанная бессчетное число раз множеством писателей. После энергичных военных мер македонского царя, вернувших ему влияние в Греции и ожививших планы войны в Азии, многие известные люди поспешили засвидетельствовать ему свое почтение. Когда Александр Македонский был недалеко от Коринфа, он предположил, что так же поступит и философ Диоген.

Но, не дождавшись знаков внимания, царь сам отправился к философу. Диоген лежал и грелся на солнце. Поздоровавшись, царь спросил Диогена, нет ли у него какой-нибудь просьбы. «Отступи чуть в сторону, — ответил тот, — не заслоняй мне солнце».

Вскоре Александр посетил и Дельфы, однако там его отказались принять, ссылаясь на неприсутственные дни. Но царь нашел пифию (прорицательницу) и потребовал, чтобы она предсказала его судьбу, и та в ответ воскликнула: «Ты непобедим, сын мой!».

Итак, официально целью похода в Азию было отмщение персам за поруганные греческие святыни, и Александр как глава Панэллинского союза начинал эту войну от имени всех греческих полисов. Говоря о причинах похода Александра против персов, историк Арриан цитирует письмо Александра к персидскому царю Дарию: «Ваши предки вторглись в Македонию и остальную Элладу и наделали нам много зла, хотя и не видели от нас никакой обиды. Я, предводитель эллинов, вступил в Азию, желая наказать персов».

Строго говоря, бо́льшая часть Греции царя Македонии об этом не просила. Но сам 22-летний полководец считал себя новым Ахиллом и вынашивал идеи об установлении мирового господства, решив стать царем Азии и превратить ее в центр своей державы. Для этого нужно было сокрушить Ахеменидскую империю Дария III Кодомана.

Македонии в этом новом государстве отводилась второстепенная роль, и потому Александр, собираясь в поход, щедро раздавал пожалования своим приближенным и простым солдатам. Это позволило ему увеличить число служилой знати и частично покрыть расходы, связанные с увеличением армии.

В Македонии наместником был назначен Антипатр, который должен был следить за исполнением союзнических обязательств со стороны греков, а также посылать подкрепления Александру. Но македонский царь должен был спешить — и потому что не имел достаточно денежных средств и провианта, и потому что персидский царь обладал превосходством на море. Залог успеха македонского войска лежал в умении быстро преодолевать большие расстояния, брать города и выигрывать сражения благодаря усовершенствованной тактике ведения боя.

В конце марта 334 г. до н. э. пешее войско и флот собрались у Сеста, чтобы, переправившись через Геллеспонт, оказаться у Абидоса в Малой Азии. Поручив переправу войска своему полководцу Пармениону, Александр отправился в Элеунт и принес здесь жертвы на священном кургане Протесилая, героя Троянской войны, вступившего первым на вражеский берег и принявшего смерть.

Александр во главе сорокатысячной армии перешел через Геллеспонт (теперь пролив Дарданеллы) в Малую Азию. Флотилия Александра пересекла Геллеспонт и пристала к берегу в бухте недалеко от Трои, где когда-то пристали ахейцы, чтобы в течение 10 лет осаждать город Приама. Так начался знаменитый восточный поход, сокрушивший державу Ахеменидов и сделавший Александра повелителем огромной империи.

По рассказам историков, Александр приблизился к берегу и бросил копье, вонзившееся в землю Азии. Затем он первым ступил на землю.

Сначала Александр поспешил в Трою, с которой для греческого мира было связано так много. Здесь он принес жертву Афине Илионской, по преданию оказавшей покровительство грекам во время осады города, а также почтил могилу Ахилла. Умастив тело, он состязался с друзьями в беге вокруг памятника. Как пишут Арриан и Плутарх, возлагая венок на могилу Ахилла, Александр провозгласил его счастливым, потому что о его славе возвестил на будущие времена такой поэт, как Гомер. Символизм этого жеста вполне понятен. Александр Македонский воздал положенную честь своему легендарному предку, который явно был для него еще и образцом для подражания.

Но это означало еще и другое. Македонский царь обращался к исторической памяти греков, используя гомеровский эпос о Троянской войне в качестве примера единения сил греческого мира для войны в Азии. Эти действия должны были побудить греческие города Малой Азии присоединиться к нему для совместной борьбы с персами, но греки предпочитали выжидать. Военные силы греческих городов не были Александру большим подспорьем. Но он надеялся, что греки хотя бы не выступят на стороне персов.

В мае 334 года до н. э. на реке Граник Александр встретился с персидской армией, пришедшей, чтобы его остановить. Победа македонцев была полной. После Граника македонский царь отправил в Афины 300 комплектов персидского военного снаряжения, посвятил их Афине Палладе и повелел сделать такую надпись: «Александр, сын Филиппа, и все эллины, кроме спартанцев, взяли от варваров, обитающих в Азии».

В действительности при Гранике и в других сражениях греческие наемники составляли лучшую часть персидской пехоты. Афинское посольство напрасно просило царя Александра отпустить афинян, взятых в плен при Гранике. Греков, ставших наемниками у персов, македонский царь предполагал сгноить в рудниках.

В продолжение следующего года военных действий македонская армия овладела западным и южным побережьями Малой Азии (современная территория Турции) и укрепилась в важных стратегических пунктах в глубине полуострова.

Очередное большое сражение, на этот раз с главными и лучшими силами персов во главе с самим царем Дарием, произошло на границе Киликии и Сирии у города Исса в ноябре 333 года до н. э. Сгрудившаяся в тесной долине персидская армия не сумела воспользоваться своим численным превосходством. Вторая битва Македонского — вторая победа. Царь Дарий бежал в Месопотамию, бросив войско, сокровища, мать, жену и детей. Это поражение персов имело огромный политический и моральный резонанс.

Тем не менее военное положение македонцев не было блестящим ни в Греции, где персидский флот и персидские деньги отвоевывали потерянное, ни в Малой Азии, куда отступила значительная часть персов после Иссы. Не заботясь о персах, успешно действующих в тылу, после битвы при Иссе Александр предпочел повернуть свою армию на юг, желая подчинить себе богатые торговые города Финикии.

Это был ход конем. Финикийский флот являлся сильнейшим во всем Восточном Средиземноморье, и именно финикийские корабли составляли основу неодолимой силы персов на море. Военный успех в Финикии должен был лишить персов флота.

Большинство ее городов покорилось македонцам по первому их требованию. Крупнейший и наилучшим образом укрепленный финикийский город Тир (ныне Сур) оказал царю Александру самое отчаянное и длительное сопротивление. Власти Тира поначалу также соглашались подчиниться при условии, что Александр Македонский не войдет в городские стены. На го́ре жителей города, царь принимал за Геракла местное божество Мелькарта, святилище которого помещалось в центре города. Он не мог отступиться от того, кого считал своим предком, и взял Тир силой. По словам Арриана и Плутарха, во время осады Александр увидел во сне, как Геракл протягивает ему со стен руку и зовет к себе.

Впрочем, другой сон Александра был, скорее, эротического свойства. Ему приснился сатир, который издали заигрывал с ним, но увертывался и убегал, когда царь пытался его схватить, и дал себя поймать лишь после долгой погони и уговоров. Жители же Тира подозревали в измене не своего Мелькарта-Геракла, а другого бога: «В то же время многим жителям Тира приснилось, — пишет Плутарх дальше, — будто Аполлон сказал, что он перейдет к Александру, так как ему не нравится то, что происходит в городе. Тогда, словно человека, пойманного с поличным при попытке перебежать к врагу, тирийцы опутали огромную статую бога веревками и пригвоздили ее к цоколю, обзывая Аполлона «александристом».

То, что город стоял на острове, делало его, с точки зрения жителей, неуязвимым. Александру пришлось засыпать пролив, таким образом соединив остров с материком. Город взяли штурмом, а его жителей, как до того жителей Фив, продали в рабство.

Из покорившейся Финикии Александр устремился в Египет, где основал город Александрию. Другим особенным событием его египетского «тура» стало рискованное путешествие через пески ливийской пустыни в оазис Сива к жрецам египетского бога Амона-Ра, которого греки уподобляли Зевсу.

Арриан представляет дело так: Александра охватило желание отправиться к Амону в Ливию, поскольку говорили, что предсказания Амона сбываются в точности и что именно он давал предсказания Персею и Гераклу. Поскольку Александр стремился подражать этим героям и вдобавок происходил из рода обоих, он возводил свое происхождение к Амону, как возводят мифы происхождения Геракла и Персея к Зевсу.

Итак, царь «отправился к Амону, рассчитывая, что он в точности узнает о том, что касается его, или по крайней мере сможет сказать, что узнал». Что именно сказало ему божество устами собственных жрецов, точно не известно. Якобы оно подтвердило божественное происхождение македонского царя.

Плутарх в своем жизнеописании Александра дает курьезную интерпретацию этого эпизода. Согласно Плутарху, египетский жрец, приветствовавший Александра Македонского, желал сказать ему по-гречески «пайдион» («дитя»), но по причине дурного произношения вышло «пай Диос» («сын Зевса»). Вполне этим довольный, македонский царь будто бы немедленно удалился.

Вовсе не обязательно принимать этот рассказ за чистую монету. В нем скорее угадывается скепсис, с которым смотрели греки на желание Александра сравняться с богами. В Египте таких сомнений возникнуть не могло. Как новый египетский фараон, Александр считался братом и сыном богов на самом законном основании.

Из Египта завоеватель наконец двинулся за Евфрат, желая встретиться со своим врагом в решающей схватке. Чтобы получше подготовиться к ней, у персидского царя Дария или, как более точно звучал его титул, «царя царей», было и время, и возможности.

Войска, стянутые со всех концов его необъятной империи, отличались разной боеспособностью. Но среди них были действительно отличные воинские части, в том числе тяжелая бактрийская конница, индийские слоны и… греческие наемники.

Спустя несколько веков римский историк, автор «Истории Александра Великого» Курций Руф, описывает двести персидских колесниц с нескрываемым ужасом: «Копья с железными наконечниками выступали впереди дышла. С обеих сторон хомута было по три меча и еще множество копий. Кроме того, к ступице колес крепились косы, которые должны были разрубать все, что встречается на пути».

Около деревни Гавгамелы, недалеко от города Арбелы в Месопотамии, персидские военачальники нашли поле для будущей битвы, не походившее на теснину Иссы, где персы так нелепо передавили сами себя. Для лучшего маневра своей конницы, на которую персы особенно полагались, они даже срыли холмы.

В октябре 331 года до н. э. армия Александра, безусловно, меньшая по численности, расположилась на позиции, приготовленной для нее персами. Все это чересчур походило на страшный капкан, обещавший истребить македонцев. Парменион, военачальник македонского царя, отчаянно советовал ему атаковать персов ночью. Александр Македонский, по преданию, ему ответил, что «не крадет побед».

Накануне битвы он так спокойно спал, что его пришлось будить, когда войско уже начинало строиться. Ожидая атаки македонцев, персы простояли в боевом строю всю ночь. Затем у персов все пошло не так, подготовленные атаки не получались, сражение развалилось на несколько схваток, шедших с переменным успехом. Дарий снова раньше времени посчитал, что все погибло, и бежал, так что македонцам оставалось только добить разрозненные персидские отряды.

Дарий вновь ускользнул. Но поверженная Персидская империя лежала у ног Александра. Он беспрепятственно вошел в пять ее столиц в Месопотамии, Персиде и Мидии — Вавилон, Сузы, Пасаргады, Персеполь и Экбатаны, и баснословные сокровища попали в его руки.

Многое в этом триумфальном шествии теперь было новым. В определенном смысле оно представлялось логическим окончанием греко-персидских войн. Плутарх пересказывает историю о старике, плакавшем от счастья при виде Александра, восседающего на троне некогда столь грозных персидских царей. «Какой великой радости, — по преданию, говорил он, заливаясь блаженными слезами, — лишились те из греков, кто умер, так и не узрев такого».

Из Суз Александр отослал обратно в Афины символический трофей персидского царя Ксеркса — скульптурную группу «тираноубийц» Гармодия и Аристогитона, борцов за афинскую демократию, одно из самых прославленных произведений раннего классического искусства.

Пир в Персеполе закончился сожжением царского дворца, которое, в глазах хмельной компании, символизировало месть оскорбленной Греции. Об этом пьяном поджоге древние авторы сообщают по-разному. Впрочем, рассказ Плутарха снова обстоятельнее и интереснее других.

Якобы инициатива принадлежала особе легкомысленного поведения, по-гречески — гетере. «В общем веселье, — рассказывает Плутарх, — вместе со своими возлюбленными принимали участие и женщины. Среди них особенно выделялась Таида (Таис), родом из Аттики, подруга будущего царя Птолемея.

То умно прославляя Александра, то подшучивая над ним, она, во власти хмеля, решилась произнести слова, вполне соответствующие нравам и обычаям ее родины, но слишком возвышенные для нее самой. Таида сказала, что в этот день, глумясь над надменными чертогами персидских царей, она чувствует себя вознагражденной за все лишения, испытанные ею в скитаниях по Азии. Но еще приятнее было бы для нее теперь же с веселой гурьбой пирующих пойти и собственной рукой на глазах у царя поджечь дворец Ксеркса, предавшего Афины губительному огню. Пусть говорят люди, что женщины, сопровождавшие Александра, сумели отомстить персам за Грецию лучше, чем знаменитые предводители войска и флота.

Слова эти были встречены гулом одобрения и громкими рукоплесканиями. Побуждаемый упорными настояниями друзей, Александр вскочил с места и с венком на голове и факелом в руке пошел впереди всех. Последовавшие за ним шумной толпой окружили царский дворец, сюда же с великой радостью сбежались, неся в руках факелы, и другие македонцы, узнавшие о происшедшем».

Впоследствии Александр высказывал сожаление по поводу случившегося. После Гавгамел он обнаруживал все большую склонность щадить завоеванные края, позволял сатрапам персидского царя оставаться на своих местах, демонстрировал уважение к местным богам и даже истории Персидского царства. В Экбатанах, последней из завоеванных персидских столиц, Александр отпустил домой греческих союзников и фессалийскую конницу.

Это должно было означать, что общегреческий поход против Персидского царства, провозглашенный в Коринфе, успешно завершен и все дальнейшее остается делом одной Македонии и ее царя. Греки, которые пожелали остаться с ним, теперь стали его наемниками.

Считая себя законным преемником персидских царей, Александр преследовал несчастного Дария. Но когда остававшиеся с Дарием сатрапы расправились с ним, македонский царь взял на себя труд отомстить за его смерть.

Новая и непонятная для многих роль, которую брал на себя завоеватель, требовала от него нахождения общего языка с персидской знатью, сохранения в некотором преображенном виде административного скелета своей новой державы, определенного усвоения политической идеологии Персидского царства, находившей, в частности, выражение в дворцовом этикете.

К нескрываемому ужасу и нарастающему возмущению греков и македонцев, Александр попытался распространить на них персидский порядок обращения к царю, который подразумевал буквальное поклонение ему, несовместимое с греческими понятиями о свободе и достоинстве. Больше, чем что бы то ни было, эта болезненная тема вела Александра к столкновению с ревнителями традиций царской власти в его непосредственном окружении, составленном из македонской аристократии.

Сцена убийства Клита стала эмоциональной кульминацией конфликта царя со своими ближайшими соратниками. Клит был другом детства Александра, братом его кормилицы, командиром царской илы, отборного отряда македонской конницы, приносившей царю победы.

Если верить Арриану, Клит нашел, как противодействовать наступающей «тирании» Александра Македонского. На одном из пиров он вступился за древних героев, оспаривая единоличный характер подвигов Александра. Не в силах больше слушать, как придворные льстецы унижают Геракла и Диоскуров, превознося македонского царя как первого среди полубогов, Клит смело заявил, что подвиги, которые приписывают Александру, совершены всеми македонцами.

Его пробовали утихомирить, но он не унимался и требовал, чтобы Александр при всех сказал, что думает. Наконец его вытолкали из пиршественной залы. Клит вернулся через другие двери. Протягивая руку, Клит кричал Александру: «Вот эта самая рука спасла тебе жизнь» (такой факт действительно имел место в сражении при Гранике). И в этот момент, выхватив копье у стражника, Александр Македонский убил его.

Неожиданно тяжело давшееся завоевание Бактрии и Согдианы (приблизительно территории теперешнего Афганистана и Средней Азии) сначала было связано с тем, что убивший Дария сатрап Бактрии Бесс попытался провозгласить себя новым персидским «царем царей». Александр же не считал это место вакантным.

После того как сатрап Бесс провозгласил себя новым владетелем Персии, Александр выступил против него и направил свое войско далее на восток, через столицу Персии Персеполь и Экбатаны в Гирканию, куда отступили разбитые войска персов. Из Гиркании через Парфию он прибыл в район Гиндукуша и, перейдя гиндукушские хребты, спустился в долину Амударьи.

Здесь Бесс был схвачен и казнен, а македонские войска, пройдя через плодородные долины Согдианы, вновь перевалили через Гиндукуш. Александр стал готовиться к походу на Индию.

Однако устранение Бесса не стало окончанием войны. Уцелевшие сатрапы и местная знать, пользуясь крахом державы персидских царей и рассчитывая на труднодоступность своих областей, думали сохранить независимость. Эта война по упорству и взаимному ожесточению сторон уже не походила на прежнюю.

Женитьба македонского царя на дочери одного из бактрийских князьков Роксане была попыткой привязать местную знать к своему царствованию. Только по прошествии двух лет, добившись определенного успеха в умиротворении Согдианы, Александр смог приступить к исполнению другого амбициозного замысла. Весной 327 года до н. э. армия Александра Македонского, в рядах которой греки и македонцы, впрочем, уже давно составляли лишь малую часть, двинулась в Индию. Александр через Афганистан вторгся в Северную Индию, где летом следующего года была одержана самая значительная победа — над индийским царем Пором, могущественное царство которого располагалось к востоку от среднего течения Инда. Александр нанес войскам царя Пора сокрушительное поражение.

Военный успех, доставшийся большой кровью, открывал, казалось, дорогу в долину Ганга. Однако истощенная боями и длительными маршами македонская армия была не в состоянии двигаться дальше. Утомленное битвами, измученное непривычным климатом и неизвестностью, войско отказалось продолжать поход. Нечто подобное уже случалось прежде, и Александр знал, как поступить.

Однако на этот раз силы и терпение его солдат действительно иссякли. Сколько он гневно ни удалялся в свою палатку, никто не являлся его уговаривать. «Не было ни одного солдата, из которого ему бы удалось вытянуть слово». Армия решительно не видела смысла в дальнейших завоеваниях, и царю пришлось уступить.

Оказавшись перед угрозой прямого неповиновения, Александр был вынужден дать команду об отступлении. Войско ликовало, «многие из воинов плакали, а другие подходили к царской палатке, призывая многочисленные благословения на Александра за то, что он согласился быть побежденным только ими».

Длившийся почти 10 лет Восточный поход Александра завершился возвращением в Сузы. По преданию, двенадцать алтарей в честь богов Олимпа вокруг бронзовой колонны с надписью «Здесь остановился Александр» были воздвигнуты на месте окончания похода.

Впрочем, отступление Александра вниз по течению реки Инд все еще было завоеванием. Но на обратном пути он погубил половину своей армии в пустыне Гедросии. А ведь Александр двинулся этой дорогой только потому, что слышал, что там не смогли пройти с армиями Семирамида и Кир.

Возвращение из Индийского похода закончилось чем-то вроде карнавального шествия в честь бога Диониса. Греческий миф называл бога Диониса первым завоевателем Индии. Плутарх о шествии Александра пишет так: «Восстановив свои силы, македонцы семь дней веселой процессией шествовали через Карманию. Восьмерка коней медленно везла властелина, который беспрерывно, днем и ночью, пировал с ближайшими друзьями, восседая на своего рода сцене, утвержденной на высоком, отовсюду видном помосте. Затем следовало множество колесниц, защищенных от солнечных лучей пурпурными и пестрыми коврами или же зелеными, постоянно свежими ветвями, на этих колесницах сидели остальные друзья и полководцы, украшенные венками и весело пирующие. Нигде не было видно ни щитов, ни шлемов, ни копий, на всем пути воины чашами, кружками, кубками черпали вино из пифосов и кратеров и пили за здоровье друг друга, одни при этом продолжали идти вперед, другие падали наземь. Повсюду раздавались звуки свирелей и флейт, звенели песни, слышались вакхические восклицания женщин. В течение всего этого беспорядочного перехода царило такое необузданное веселье, будто сам Дионис присутствовал тут же и участвовал в этом радостном шествии».

Но как бы там ни было, этот длительный и на самом деле очень трудный маршрут в обратном направлении вдоль Инда, по побережью Аравийского моря и Персидского залива, по знойным пустыням и безлюдным местам привел армию к окончательному истощению.

Щедро расплатившись с воинами-ветеранами и отправив значительную их часть на родину, Александр Македонский в 324 г. до н. э. прибыл в Вавилон, который он избрал столицей своей гигантской империи. Царю оставалось меньше двух лет жизни.

Александр вернулся в Вавилон не за тем, чтобы сидеть сложа руки. По прошествии нескольких лет, проведенных им в дальних краях, он нашел управление империей совершенно расстроенным. Фактически первой его задачей было взять под контроль области, попавшие в руки лиц, беспардонно злоупотреблявших властью, и навести там порядок.

За год до смерти Александр потребовал от городов Греции учреждения для себя божественных почестей. В письме царя, отправленном из Суз весной 324 г. до н. э., содержалась ссылка на пример Геракла, его отдаленного предка и, как упоминалось выше, сводного брата. Как Геракл, Александр победил всех и дошел до края света. Поэтому царь Александр потребовал сооружения в свою честь храмов, статуй и жертвенников как сыну высшего божества. Публичное почитание Александра города́ Эллады вводили у себя по принуждению. «Этот юнец жаждет алтарей. Так пусть ему их воздвигнут. Какие пустяки!» — язвил оратор Демосфен.

Теперь Александр упрекал греков за то, что они не дали ему завоевать Индию. Охваченный неуемной жаждой завоеваний, великий полководец продолжал строить грандиозные планы дальнейших походов. Он приказал создать большой флот (его судьба представляет собой отдельную загадку) и сколачивал новую армию, костяком которой теперь уже должны были служить азиаты, в первую очередь персы.

Чувствуя себя призванным превзойти Геракла и Диониса, Александр не мог расстаться с мыслью дойти до края земли. Человек-герой может уподобиться бессмертным богам, когда совершит нечто выходящее за пределы человеческих возможностей. Поэтому полководец планировал для себя новый подвиг. Он хотел покорить Аравию, Африку и, обогнув ее, вплыть в Средиземное море через Геркулесовы столбы.

Однако в разгар приготовлений к новым походам Александр слег с жестокой лихорадкой и через несколько дней умер. Неожиданная болезнь и смерть македонского царя 10 июня 323 года до н. э. вызвали кривотолки. Однако скорее всего его смерть не была связана с отравлением и имела естественные причины. В настоящее время место захоронения Александра Великого не установлено, но об этом чуть позже.

Что же представляла собой созданная Александром Македонским империя? Сразу же после смерти полководца его преемники — диадохи — стали в ожесточенной борьбе делить наследство. Александр, кстати, это предвидел: «Вижу, что будет великое состязание над моей могилой…»

Распад империи завершился на рубеже IV–III вв. до н. э. возникновением в Западной Азии и Северной Африке двух крупных держав — Египта Птолемеев и царства Селевкидов, которые объединили под своей властью весь ближневосточный мир, за исключением тяготевшей к Элладе Малой Азии.

Правы ли те, кто говорит: Македонский умер, а «государства» как такового не было, просто было очень много завоеванных земель? В таких случаях вообще нельзя говорить о государстве. Если рассматривать распад империи как раздел ее между диадохами, то да, прямой причиной этого послужила смерть Александра и неспособность диадохов ограничить свои личные амбиции.

Но распад державы Александра не означал окончательной гибели его наследия. Например, Египет Птолемеев на долгое время стал авангардом эллинистической цивилизации (по крайней мере, в контексте просвещения и культуры).

Кстати, надо отметить, что выступивший в качестве преемника великих монархов Востока Александр проявил немалую государственную мудрость в организации администрации. Он сделал акцент на местные традиции, привычную социальную структуру и испытанные кадры управителей, доставшиеся ему в наследство от персидских царей. И хотя все высшие должности в его империи занимали доверенные лица из числа македонцев и греков, стратегическая цель императора сводилась к гармоническому синтезу античной и восточной систем, символом которого призвана была послужить торжественная церемония вступления вернувшихся из изнурительного похода воинов в брак с азиатскими женщинами. В Сузах, куда вернулось истощенное походом войско, был совершен этот важный политический акт: около 10 тысяч воинов-македонян, в том числе сам Александр и его ближайшие сподвижники, единовременно сочетались браком с азиатками, причем каждому из молодоженов Александр сделал богатый свадебный подарок.

Важным средством реализации политики синтеза было также создание во многих завоеванных районах Ближнего Востока — от Египта до Средней Азии — серии крупных городов, по меньшей мере десяток из которых стал называться Александриями.

Эти города, заселявшиеся македонянами, греками и стремившимися перенять их образ жизни людьми других национальностей, были призваны, равно как и некоторое количество греческих военных поселений, служить анклавами, упрочивавшими влияние греческой культуры, полисной организации жизни и военной силы македонян в процессе осуществления предполагаемого синтеза.

И, надо сказать, усилия Александра в этом направлении не пропали зря. Несмотря на кратковременность жизни завоевателя и распад его державы после его смерти, вся ближневосточная история с момента завоеваний Александра шла уже под знаком принципиально иного исторического периода — эпохи эллинизма, суть которой сводилась как раз к той (или примерно к той) эллинизации Ближнего Востока, осуществление которой ставил своей целью македонский завоеватель.

Почему же распалась империя Александра Македонского? Был ли распад его империи следствием смерти ее создателя, на силе которого она держалась, или закономерным результатом социально-экономической раздробленности территории?

Одно из объяснений гласит, что если посмотреть, к примеру, на азиатские владения Александра, то можно увидеть, что его империя образовалась преимущественно на территориальной основе Персидской державы; и что Египет еще с V века до н. э. проявлял сепаратистские тенденции… А сама Персидская держава разваливалась на части от внутренних смут и войн. Персия — по сути своей была конгломератом племенных объединений, народов с разным социально-экономическим уровнем развития (богатейшая торговая Вавилония и удаленная от торговых путей Пафлагония), причем на этом огромном пространстве существовали разные религии со своими местными культами.

Все это досталось в наследство Александру Македонскому. Как же отразились завоевания Александра на истории стран и народов ближневосточного региона?

Не случайно первым отпал Египет — древняя цивилизация с единым народом, экономически развитый, не нуждавшийся, по большому счету, в персидском владычестве. Малая Азия, начиная с похода Кира, стала неким местом, где обязательно случались мятежи против центральной власти персов. Империя Селевкидов — наглядный пример того, как Каппадокия постоянно становилась пристанищем для мятежников.

Ну а Македония — это уже совсем другой мир, скорее европейский, принадлежащий греческому миру. Поэтому распад державы Александра был неизбежен. И смерть царя только ускорила этот процесс.

И здесь, считают некоторые исследователи, действовали причины не столько социально-экономического плана, сколько этнического и культурного. К тому же важным фактором являлось фактическое отсутствие связи между частями империи, не было дорог, это способствовало разъединению различных областей. Большинство людей попросту не сознавали себя гражданами какого-то государства (племена платили дань персидскому царю в лице чиновника, и всё, на этом персидская империя для них заканчивалась). Сама персидская империя — конгломерат этносов (в каждой области стоял местный царек и просто по старинке управлял населением), отсюда и нежелание подчиняться центру — очень слабые связи между местной и центральной властью.

И все эти причины (этнические, культурные, социально-экономические) вкупе разваливали империю на отдельные страны — субрегионы.

До конца античности на Александра Македонского смотрели скорее недоброжелательно. К примеру, в глазах римских стоиков царь Македонии — безумец и кровопийца, карикатура на героя, больной и несчастный человек с болезненным воображением, измучивший себя и еще больше окружающих, не умевший владеть собой и своими желаниями и умерший от невоздержанности, став жертвой собственных страстей.

Римский философ Сенека по этому поводу высказался так: «Несчастного Александра гнала и посылала в неведомые земли безумная страсть к опустошению. Или, по-твоему, здрав умом тот, кто начал с разгрома Греции, где сам был воспитан? Кто отнял у каждого города то, что там было лучшего, заставив Спарту рабствовать, Афины — молчать? Кто, не довольствуясь поражением многих государств, либо побежденных, либо купленных Филиппом, стал опрокидывать другие в других местах, неся оружие по всему свету? Чья жестокость нигде не остановилась, устав, — наподобие диких зверей, загрызающих больше добычи, чем требует голод? Уже множество царств он слил в одно; уже греки и персы боятся одного и того же; уже носят ярмо племена, свободные даже от власти Дария, а он идет дальше океана, дальше солнца, негодует, что нельзя нести победу по следам Геракла и Диониса еще дальше, он готов творить насилие над самой природой. Он не то что хочет идти, но не может стоять, как брошенные в пропасть тяжести, которые не могут остановиться в своем падении, пока не упадут на самое дно».

В определенном смысле психологический портрет Александра Македонского не выглядит большой загадкой. Аристократическое самосознание, построенное на памяти о дальнем родстве с богами и героями, нацеливало личность на стяжание славы. Вдруг оказавшись на троне мировой державы, он так и не сумел расстаться с кругозором и замашками мелкого греческого царька, до смерти измученного чувством собственной малости. В общем, как гласит грубоватый афоризм другого народа о схожей проблеме: «Можно вывезти девушку из деревни, но очень трудно вывести деревню из девушки…»

Арриан же так характеризует Александра: «Был он очень красив, очень деятелен, стремителен и ловок; по характеру своему очень мужествен и честолюбив; великий любитель опасности и усерднейший почитатель богов. Физическими усладами он почти пренебрегал; что же касается душевных, то желание похвалы было у него ненасытное».

Желание встать вровень с богами и героями — как нормальная этическая позиция знатного грека, не равняющего себя больше ни с кем, — было также наследием греческой старины и знаком архаического (то есть «правильного», хорошего) вкуса.

И действительно, для людей своего времени Александр, должно быть, действительно походил на пришельца из легендарных времен Троянской войны.

Греки любили предания о Персее и Геракле. Но совсем не желали того, что кто-то перенесет их в такую сказку. Политическая разрозненность понималась многими как нормальное, правильное основание общественной жизни, суть их свободы. Так что в глазах огромной части греков царь Александр оставался самовластным тираном. Его заслуги оспаривали, его презирали, боялись и не любили. Этому способствовали болезненное тщеславие Александра, обожествление его в Египте и, уже после Персеполя, приступы невероятной мании величия — введение обряда падания ниц, что было немыслимо для едва переступивших границы родовых отношений македонцев. Не всякая теория хороша для переноса в практическую жизнь.

В этом же контексте бегства от своей «провинциальности происхождения», «неэллинскости» находится и история Александра Македонского и Олимпийских игр. Из истории мы знаем, что Александр Македонский, движимый тщеславием, явился в свое время в Элладу и добился участия в Олимпийских играх, к которым допускались только эллины, чем доказал, что он эллин, а не македонец.

Как описан Александр Великий в первоисточнике — у Геродота?

В пятой книге: «22. А то, что эти македонские цари, потомки Пердикки, действительно эллины, утверждают не только они сами, но и я убежден в этом. Кроме того, и судьи Олимпийских состязаний признали это. Когда Александр Македонец пожелал принять участие в состязаниях и для этого прибыл в Олимпию, то эллины, участники состязаний, требовали его исключения. Эти состязания, говорили они, для эллинов, а не для варваров. Александр же доказал, что он аргосец, и судьи признали его эллинское происхождение. Он принял участие в беговом состязании и пришел к цели одновременно с победителем…».

Различались этнические эллины и эллины как социум. Так вот, македонцы только после Александра стали считаться эллинами как часть эллинского социума. До Александра македонцы считались такими же варварами, как иллирийцы и фракийцы.

Историки высказывают множество мнений, из которых можно вывести десять причин того, почему Александр стал действительно Великим и завоевал мир.

Во-первых, происхождение. Александр, как известно, был сыном македонского царя Филиппа II и дочери эпирского царя Олимпиады. И по отцовской, и по материнской линии Александр был потомком легендарных Геракла и Персея, величайших героев древнегреческих мифов. Они и стали для него примером.

Великим творцом империи и «властителем мира» Александра Македонского сделала во многом его политика. Власть Александра основывалась не на догмах, а на трезвом анализе имеющихся условий и на поиске практических решений. Именно руководствуясь практическими соображениями, Александр перенял многое из системы управления Персидской империи.

Прежде всего Александр отказался от того, чтобы превратить Азию в провинцию македонско-греческой империи. Вместо этого он приближал к своему двору местную знать, которой обеспечивал места в армии и органах власти. В отличие от своих предшественников, Александр относился к жителям покоренных земель не как завоеватель, а как законный правитель их государства, уважающий их традиции.

Александр основал более двадцати городов — от Египта до Индии, их заселили ветераны и местные жители. Эти города должны были стать не только опорными пунктами для армии, но и центрами греческой культуры. Александрия Египетская была известнейшим из них — одним из центров торговли и наук античного мира. Этот и другие города, основанные Александром, стали своеобразным связующим звеном между Востоком и Западом.

Как и Наполеон через два тысячелетия после него, Александр держал при себе большой штат ученых. Таким образом, его поход стал еще и масштабной экспедицией, целью которой было дойти до края света. Для того чтобы проложить маршрут от Инда до Евфрата, строились целые флотилии. Ученые и философы исследовали и описывали Азию. Придворный летописец Каллисфен, внучатый племянник Аристотеля, позаботился о том, чтобы мир узнал об открытиях, сделанных во время похода. Однако в конечном итоге Каллисфен впал в немилость, поскольку сопротивлялся введению персидских обычаев при дворе (а именно — традиции падать перед правителем ниц), впоследствии был казнен за предполагаемое участие в заговоре.

После основания города в дельте Нила Александр посетил оазис Сива в пустыне, где оракул бога Амона приветствовал его, назвав «сыном божества», что приличествовало ему как новому правителю Египта. Этот факт лишь укрепил Александра в убежденности следовать путем Геракла. Кроме того, как правитель огромной империи Александр автоматически причислялся к культовым фигурам. В основанных им городах ему также оказывались почести наравне с богами. Буквально сверхчеловеческое стремление объединить Европу и Азию, овладевшее им в последние месяцы жизни, позволяет предположить, что в конце концов он и сам воспринимал себя скорее как личность почти божественную, нежели как простого смертного.

«Страстное желание» — писали античные авторы, когда пытались охарактеризовать мотив Александра Македонского. Фактически это было всепоглощающее стремление, которое заставляло его подражать героям античности, в особенности Ахиллу. Александр хотел доказать, что он — один из этих героев, но не в легендах, а в реальности. Он взял крепость на севере Ирана только потому, что о ней рассказывали, что Геракл потерпел неудачу при ее осаде. От Инда он хотел дойти до Ганга, чтобы достичь там границ освоенных людьми земель. Его войска были готовы захватить Аравийский полуостров, а вслед за ним и Карфаген, но смерть великого полководца помешала этим планам осуществиться. Однако «страстное желание» все же помогло Александру реализовать его мечту: никто другой не создал такой огромной империи.

И наконец, два последних по перечислению, но не по значению, фактора. Армия и талант полководца. Что в большей степени сделало Александра Великим — военный гений или совершенная армия?

Александр Македонский — один из нескольких великих полководцев античности, чей вклад в развитие военного искусства общепризнан. Хотя ему, конечно, и повезло с начальными условиями. Он был не только полководцем, но и царем — сочетал в себе как военную, так и политическую власть. От отца ему досталась боеспособная армия.

Когда Филипп II в 336 году до н. э. был убит, его войска находились в Малой Азии, чтобы дать отпор персидской армии. Более двух десятилетий военных походов Филиппа II сделали его войско внушительной силой: шесть полков тяжелой пехоты — 9000 воинов, вооруженных длинными копьями; 3000 гипаспистов, тоже с длинными копьями, но более маневренных; 6000 легковооруженных воинов; 1200 гетайров (тяжелая конница), гвардия и 600 разведчиков. Кроме того, в состав армии Филиппа II входили 7000 греческих гоплитов, множество наемников и несколько тысяч всадников.

Александру предстояло ее совершенствовать, что он и проделал блестяще. Он был именно тем человеком, который смог правильно распорядиться такой армией. У огромной неповоротливой армии персов не было ни единого шанса против македонцев.

Курций приводит речь афинянина Харидема персидскому царю Дарию, который сравнил армию персов с армией Александра Македонского: «Эта столь вооруженная армия, состоящая из стольких народов со всего Востока, оторванных от своих очагов, может внушать страх своим соседям: она сверкает золотом и пурпуром, поражает богатством вооружения, которое невозможно представить себе, не увидев собственными глазами. Македонское же войско, дикое и без внешнего блеска, прикрывает щитами и копьями неподвижный строй и сомкнутые ряды крепких воинов. Этот прочный строй пехоты они называют фалангой: в ней воин стоит к воину, оружие одного находит на оружие другого. Фаланга обучена по первому же знаку идти за знаменами, сохраняя ряды. Солдаты исполняют все, что им приказывают: сопротивляются, окружают, переходят на фланги; менять ход сражения они умеют не хуже полководцев. И не думай, что их влечет жажда золота и серебра, эта дисциплина до сих пор крепка, ибо создана бедностью: постелью уставшим служит земля, еды им достаточно той, которую они раздобудут, а время их сна — неполная ночь».

Во время битвы при Гавгамелах Александр, обнаружив, что персы покрыли поле боя шипами против конницы, совершил тактический маневр, вынудивший вражескую армию разделиться, после чего македонская конница, избежав шипов, атаковала позиции персидского царя. Кроме того, Александр мог доверять своим полководцам и своей армии, которая пошла за ним на край света.

Ему также в наследство достался опытный офицерский корпус, который пополнялся молодыми друзьями Александра. Многие офицеры Александра Македонского, как и маршалы Наполеона, хотя и не могли сравниться талантом с полководцем, но были достойными командирами. Антигон, Лисимах, Селевк, Птолемей и другие продемонстрировали это уже после смерти Александра в битвах диадохов.

Армия Александра Македонского была идеальной боевой машиной, прекрасно сочетающей различные рода войск. В совокупности с опытным офицерским корпусом и талантливым полководцем эта армия не знала себе равных в античности до тех пор, пока не появилась другая великолепная армия — легионы Цезаря.

Александр сочетал в себе таланты политика, стратега и тактика. Он пытался интегрировать подчиненные народности как в структуру государства, так и в армию. Привлекал на свою сторону полководцев противника и обеспечивал их лояльность. Перед походом в глубь Азии было завоевано все средиземноморское побережье, взяты города и в них расставлены гарнизоны. Готовясь к решающей схватке с Дарием III, Александр создает базы и обеспечивает коммуникации. Потом он выбирает главную цель — Дария, победив которого безостановочно преследует, не давая опомниться. Александр строит лагерь перед битвой, обнося его рвом и палисадом. Позже, через Пирра, эти навыки перейдут к римлянам.

Александр воюет на самых разных театрах военных действий и против различных противников. Армия Александра Македонского сражается в лесах и горах, пустыне, степях и джунглях, против колесниц, слонов, скифских конных лучников, греческой фаланги и фракийских пельтастов, сходу преодолевает реки и вступает в бой. В армии Александра взаимосвязаны все рода войск: фаланга и гипасписты, пельтасты и гимнеты, гетайры, продромы и греческая конница.

Однако особо стоит отметить, что Александр Македонский кроме того, что он умело сочетал все рода войск, был блестящим кавалерийским командиром. Фаланга была основой боевого строя, а конница наносила решающий удар. Далеко не каждый командир может удержать конницу от преследования бегущего врага и прийти на помощь своим на другом фланге, как это было при Гавгамелах.

Во времена Александра еще не сложился образ полководца, который должен управлять битвой с расстояния, вовремя подпитывая армию резервами. Существует, конечно, мнение, что образ Александра был приукрашен и он был скорее не великим полководцем, а великим романтиком, сумевшим увлечь за собой многих славных воинов, являвшихся настоящими стратегами и генералами, выигрывавшими сражения за Александра, в то время как при детальном разборе сражений становится ясно, что сам Александр вел себя на поле боя зачастую просто безрассудно. Безрассудство, конечно, присутствовало. Но это было в духе эпохи. Наблюдать за битвой «с барабана» начали позже, а в античные времена был важен личный пример.

Обычно полководец раздавал команды до боя, а потом вдохновлял войска личным примером и уже с трудом мог управлять сражением. Александр в каждой битве был впереди, на лихом коне, постоянно подвергая себя опасности.

Только чудо и друзья спасают его от смерти, как, например, Клит спас его в битве при Гранике от Спифридата. Арриан пишет в «Походе Александра»: «…Александра сердили друзья, бранившие его за то, что он лично ввязывается в сражение: сражаться — это дело солдата, а не полководца. Мне кажется, что Александр сердился на эти речи, сознавая их справедливость; он понимал, что заслуживает порицания. И все-таки он не мог совладать с собой (так иные уступают зову наслаждений) и бросался в гущу боя: до того разгоралось у него сердце и так хотелось ему прославиться».

Жажда славы вела царя вперед!

У Александра Македонского было огромное количество ран, и много раз он был при смерти. По-настоящему критическая ситуация сложилась при штурме города маллов в Индии. Этот случай характеризует Александра и отношение к нему солдат. «Александру показалось, что македонцы, несшие лестницы, не торопятся; он выхватил у одного из них лестницу, сам приставил ее к стене и полез, прикрываясь щитом. За ним поднимался Певкест со священным щитом в руках: этот щит Александр взял из храма Афины Илионской, и его всегда носили перед ним в сражениях. За Певкестом по той же лестнице поднимался Леоннат, один из телохранителей. По другой лестнице взбирался Абрея, солдат-«двудольник». Уже царь добрался до стенных зубцов; уперши в них свой щит, он начал сталкивать одних индов обратно за стену, других тут же убил мечом и таким образом очистил в этом месте стену. Щитоносцы в великом страхе за своего царя, спеша и толкаясь, полезли по одной лестнице и сломали ее; уже добравшиеся доверху попадали вниз и преградили дорогу остальным.

Александр стоял на стене, и его обстреливали кругом с соседних башен, но никто из индов не осмеливался приблизиться к нему. Метали в него дротики и снизу из города, причем с близкого расстояния. Александр выделялся среди всех и своим роскошным вооружением, и своей безумной отвагой. Он понял, что, оставаясь на этом месте, зря подвергает себя опасности, так как сделать что-нибудь стоящее он здесь не сможет; если же он спрыгнет вниз, то, может быть, этим испугает индов, а если нет и он окажется в опасности, то погибнет не напрасно, совершив дела великие, достойные того, чтобы о них узнали потомки. Он и спрыгнул со стены в крепость. Прислонившись к стене, он убил мечом нескольких человек, бросившихся на него, в том числе вождя индов, смело устремившегося к нему. Одного человека, приблизившегося к нему, он поразил камнем, другого тоже камнем; подошедшего совсем близко проткнул мечом. Варвары не решались уже подходить к нему, а, окружив его со всех сторон, метали в него оружие, какое только подвернулось под руку.

В это время Певкест, Абрея-«двудольник» и лезший вслед за ними Леоннат, единственные, которым удалось взойти на стену до того, как лестница сломалась, спрыгнули вниз и стали на защиту царя. Абрея-«двудольник» пал тут же, пораженный стрелой в лицо; Александру стрела пробила панцирь и вонзилась в грудь над соском: по словам Птолемея, из раны текла кровь и шел воздух. Александр, пока кровь у него еще не остыла, отбивался, хотя и чувствовал себя плохо. Наконец, от большой потери крови, выходившей вместе с воздухом, у него закружилась голова, он потерял сознание и упал тут же на свой щит. Певкест, перешагнув через лежащего, стал перед ним, прикрывая его священным щитом из Илиона; Леоннат встал с другой стороны. Обоих осыпали стрелами; Александр, потеряв столько крови, был уже близок к смерти. Со штурмом дело застопорилось: македонцы, видя, как осыпали Александра стрелами на стене и как он спрыгнул внутрь крепости, безрассудно шли на гибель от рвения и страха за своего царя. Переломав лестницы, они, как это бывает в положении безвыходном, стали придумывать всякие средства, чтобы взойти на стену: одни забивали в стену (она была земляная) костыли и, цепляясь за них, с трудом карабкались по стене; другие становились на плечи друг другу. Каждый, взобравшись на стену, при виде лежащего царя, кидался с нее в город; все плакали и кричали. Вокруг лежащего завязалась жестокая сеча; македонцы один за другим становились перед царем, закрывая его своими щитами…

Пока Александр оставался на месте, залечивая свою рану, в лагерь, откуда он выступил на маллов, пришло известие, что он умер от раны. Сначала все солдаты рыдали, передавая друг другу этот слух. Когда плач утих, всеми овладело чувство растерянности и беспомощности: кто поведет войско? Когда его увидели опять верхом на коне, по всему войску пошел такой шум, что откликнулись эхом и берега, и соседние леса. Подъехав к палатке, он сошел с коня, чтобы увидели, что он держится на ногах. Солдаты подходили к нему со всех сторон; касались его рук, обнимали колени, трогали одежду; некоторые только смотрели, стоя неподалеку, и уходили, благославляя его. Его осыпали лентами и цветами, которые есть в это время в Индии» (Арриан. Поход Александра).

Стоит отметить, что после завоевания Персидского царства формальная цель похода была выполнена. Солдаты устали, обогатились и не хотели идти в Индию.

Александр Македонский нашел выход и в этой ситуации.

Известный исторический эпизод описывает Полиэн в «Стратегемах»: «Александр направлялся в Индию. Поскольку македонские воины везли за собой на повозках добычу, захваченную в Персии, а также другие огромные богатства и, столь многими сокровищами уже обладая, не видели необходимости в войне с индийцами, Александр повелел сжечь вначале царские, а затем и остальные повозки. Македоняне, освободившись от бремени своих многочисленных сокровищ и вынужденные опять искать добычи, двинулись после этого на войну с большим усердием».

Однако, даже несмотря на огромную любовь войска к своему царю, солдаты взбунтовались, когда узнали, что их поход в Индии не заканчивается и им предстоит идти дальше. И Александр Македонский, который легко находил общий язык с армией, вынужден был уступить.

Вот что об этом написал Арриан: «Ему [Александру] рассказали, что за Гифасом лежит богатая страна, что населяют ее люди, которые умеют хорошо обрабатывать землю и храбро воевать. Государство их благоустроено: народом управляют лучшие люди, которые не отдадут ни одного несправедливого приказания. Слонов там множество, и они превосходят остальных индийских слонов и своим огромным ростом, и своим мужеством. Эти рассказы еще больше подстрекнули Александра в его желании идти дальше, но македонцы пали духом, видя, что царь их готов громоздить тяготы на тяготы и опасности на опасности. В лагере стали собираться сходки; те, кто был посмирнее, только оплакивали свою участь, но другие твердо заявляли, что они не пойдут за Александром, даже если сам он станет во главе их.

На следующий день Александр, полный гнева, созвал опять тех же и сказал, что он сам пойдет вперед, но никогда не заставит македонцев против воли следовать за ним; у него будут люди, которые пойдут за своим царем добровольно. Те, кто желает уходить домой, пусть уходят и пусть сообщат домашним, что они оставили своего царя, окруженного врагами.

После этих слов он ушел к себе в палатку и в этот день и еще два дня спустя не принимал никого, даже из «друзей», выжидая, не изменится ли настроение у македонцев и союзников; это часто случается в солдатской среде и дает возможность ее легче переубедить. В лагере, однако, стояла полная тишина; гнев Александра, очевидно, только раздосадовал солдат, но не изменил их настроения. Тогда он собрал старейших из «друзей» и людей, ему наиболее преданных, и так как все указывало ему на необходимость вернуться, он велел объявить войску, что решено повернуть обратно».

Александр стремился стать царем азиатского типа и требовал беспрекословного подчинения подданных, это вызывало раздражение его старых боевых соратников.

Но Александр Македонский делил тяготы и опасности со своими солдатами не только в битвах, но и в походах, на бытовом уровне. Это увеличивало его популярность в солдатской среде. Такой эпизод приводит Арриан: «Войско шло по песку среди палящего зноя; надо было дойти до воды, а идти было далеко. Александр, томимый жаждой, с великим трудом шел впереди войска пешком, как и остальные солдаты: легче ведь переносить трудности, если все страдают одинаково. В это время несколько легковооруженных солдат, ушедших в поисках воды от войска в сторону, нашли в неглубоком овраге маленькую лужу с застоявшейся и плохой водой. С трудом набрав ее, они поспешили к Александру, неся ему ее как подлинное сокровище. Вблизи от него они перелили эту воду в шлем и поднесли ее Александру. Он взял ее, поблагодарил принесших и вылил воду на глазах у всех: «Для одного — много, на всех — мало». Это придало всему войску столько сил, словно вода, вылитая Александром, оказалась питьем для всех. Я хвалю Александра за этот поступок, который, как ничто другое, говорит о его выдержке и уменье обращаться с солдатами».

Несмотря на любовь всего войска, у Александра были и противники. У трона всегда идет борьба за власть, и Александру постоянно приходилось иметь дело с заговорами. По одной из версий, Александр был отравлен старым другом его отца, полководцем Антипатром. Эту версию смерти великого полководца приводит все тот же Арриан: «Я знаю, что о кончине Александра написано еще много другого. Рассказывают, что Антипатр прислал Александру яд, и он от этого яда и умер; яд же для Антипатра изготовил Аристотель, который стал бояться Александра, узнав о судьбе Каллисфена, а привез его Касандр, брат Антипатра…» Правда это или просто очередная попытка объяснить безвременную гибель Александра, неизвестно.

Истории из жизни Александра изобилуют батальными сценами, но что же происходило на любовном фронте великого завоевателя? Классические источники не характеризуют Александра как человека пылкого и чувственного. Как указывает Плутарх, «он был равнодушен к телесным радостям и предавался им весьма умеренно».

Также Плутарх пишет, что «Александр считал способность владеть собою для царя важнее, нежели даже умение побеждать врагов». Александр же говорил так: «Сон и близость с женщиной более всего другого заставляют меня ощущать себя смертным».

Плутарх рассказывает о двух случаях, когда Александру предлагались в качестве подарка очень красивые юноши. Однако Александр с яростью отреагировал на эти соблазны. Царь отнесся к предложенным для любовных утех мальчикам как к «испорченным созданиям» и «сделал жесткий выговор» тем, кто предлагал их.

Что касается тех восточных женщин, что попали в плен во время его кампаний, то Александр сказал, что «вид персиянок мучителен для глаз», и, «желая противопоставить их привлекательности красоту своего самообладания и целомудрия, он не обращал на них никакого внимания, как будто они были вовсе не живыми женщинами, а безжизненными статуями».

Однако, на наш современный взгляд, говорить об умеренности Александра вряд ли стоит. Просто официальная биография царя должна была быть выдержана в определенном ключе. Из бесспорных источников известно, что у Александра было три жены (но не стоит забывать о политических мотивах браков лиц, находящихся у власти), одна любовница, один пожизненный любовник и сексуальная связь с евнухом (кастратом). А также, возможно, несколько связей на одну ночь. Что ж, античные моральные устои допускали подобное.

Особо стоит рассказать о Барсине. Барсина была дочерью Артабаза, высокопоставленного перса и, возможно, в прошлом — сатрапа Фригии на Геллеспонте. Он и его семья жили в приюте при дворе Филиппа в период с 352-го по 342 год до н. э., так что Барсина и Александр могли знать друг друга с детства. Когда же ее изгнание закончилось, она стала женой Ментора Родосского, знаменитого военачальника Персии. После смерти Ментора в 338 году до н. э. Барсина вышла замуж за его брата Мемнона. Однако Мемнон умер в начале 333 года до н. э. — и Барсина овдовела опять. Когда она попала в плен в Дамаске (город захватил македонский военачальник Парменион), ей было за 20, и, предположительно, она была одного возраста с Александром, но, должно быть, уже являлась матерью четверых детей.

Источники говорят, будто Парменион одобрял любовную связь между Александром и Барсиной. Ее качества, говорит Плутарх, привлекли Александра, и он стремился «сблизиться с этой красивой и благородной женщиной». Она родила ему одного ребенка — Геракла, вероятнее всего, в 327 году до н. э.

Нельзя подобрать точный термин, который бы отражал суть отношений между Барсиной и Александром, — она не была ни любовницей, ни наложницей. Особенность ее положения состояла в том, что она являлась женщиной царя, имела особый статус, престиж и некоторое политическое влияние, не будучи женой царя. И это было вполне приемлемо для побежденных персов.

После сражения на Иссе в конце 333 года до н. э. Александр захватил в плен семью царя Дария, включая его сестру-жену царицу Статиру. (Известно, что царь Дарий и царица Статира были единокровными братом и сестрой, то есть у них был один отец.)

Статиру почитали самой красивой женщиной Азии, «никто в ее поколении не был краше ее», писал Курций, однако Александр гордился тем, что ни разу не посягнул на ее неприкосновенность. Хотя источники подтверждают факт, что она умерла в 331 году до н. э. перед боем при Гавгамелах, причем как Юстин, так и Плутарх отмечают, что умерла она «при родах» или «после случившегося выкидыша».

В своих комментариях краткого пересказа Юстина историк Вальдемар Хекель подводит итог: «Так что истинной целью истории о том, что Александр относился к персидским пленным с уважением, была демонстрация его сдержанности, а также попытка предотвратить скандал, который мог бы разразиться по причине смерти царицы».

Об этой самой «прекрасной царице своего времени» Плутарх говорит словами Александра: «Никто не может сказать, что я видел жену Дария, желал ее увидеть или хотя бы прислушивался к тем, кто рассказывал мне о ее красоте».

Однако Курций утверждает, что Александр однажды ее видел, а Диодор приводит небольшой диалог, который произошел между ними. Курций добавляет, что, узнав о кончине Статиры, Александр сам «нуждался в том, чтобы утешиться, чем чтобы утешить других». Александр отреагировал так, как если бы умер один из его родственников, рассказывает Курций. И царь Дарий немедленно заключил, что Александр был замешан в смерти его жены, приказав пытать Тириота, который принес ему эту новость. Мы никогда не узнаем в полном объеме правду о влечении Александра к Статире, и даже если оно не было сексуальным, его глубокая скорбь стала достойной причиной упоминания имени царицы Статиры в списке женщин Александра.

В Гиркании, на южном побережье Каспийского моря, Александра в 330 году до н. э. посетила легендарная царица амазонок Фалестрис, также известная как Минития. Диодор Сицилийский описал этот эпизод: однажды к Александру Македонскому явилась царица Фалестрис со словами: «Я пришла иметь от тебя ребенка, так как из всех мужчин ты совершил наиболее великие подвиги, а среди женщин нет выше меня по силе и храбрости».

Однако Плутарх предполагает, что она встретила Александра позже, в 329 году до н. э., возле реки Яксарт в Центральной Азии. Она проехала 200–600 миль, чтобы встретить Александра.

«Платье амазонок не закрывает всего тела, — пишет Курций. — Левая сторона обнажена до груди. […] Одна грудь сохранена, чтобы кормить ребенка женского пола, правая выжжена». Глаза Фалестрис изучили тело Александра, и она нашла, что оно равно его славе, продолжает Курций. И будучи в полном вооружении, она просто умоляла Александра предоставить себя ей для того, чтобы зачать ребенка. Они провели как пара тринадцать дней (об этом пишут и Юстин, и Диодор), пока Александр «удовлетворял ее страсть», хотя мотивации и инициативы было гораздо больше у Фалестрис, чем у Александра (Курций).

Фалестрис ушла, когда посчитала, что точно забеременела. Однако финал этого события неизвестен. И более критичные источники эту историю не подтверждают. «Аристобул, секретарь Александра Харет, Птолемей, Антиклид, Филон Фиванский, Филипп из Феангелы, а также Гекатей Эретрийский, Филипп Халкидский и Дурид Самосский утверждают, что это выдумка», — рассказывает Плутарх. Известно высказывание Лисимаха, бывшего соратника Александра и в дальнейшем царя Фракии, когда эта история была ему пересказана: «А где же я был тогда?»

Впрочем, что это мы все о женщинах… В 330 году до н. э. персидский аристократ Набарзан сдался на милость Александра, при этом сделав ему щедрый дар — прекрасного евнуха Багоя.

Набарзан был одним из трех убийц царя Дария III, однако Багой упросил Александра помиловать Набарзана за его преступление. Курций дает довольно подробное описание Багоя: «Юноша-евнух в расцвете юности и красоты, которого любил Дарий, вскоре полюбил его и Александр».

Багой был рядом с Александром на протяжении его восточных походов, об этом упоминал Арриан, потом в Индии. Багой «приобрел привязанность Александра благодаря своему телу». Однако персидский сатрап-узурпатор Орсин отказался оказывать почет евнуху, заявив, что он не желает относиться с уважением к «шлюхам» и мужчинам, «пороком уподобившихся женщинам». Курций описывает Багоя как «презренного любовника», указывая, что тот продолжал интриговать против Орсина «даже в момент страстных и постыдных переживаний». В результате Александр Орсина казнил.

Плутарх тоже подтверждает связь Александра с евнухом и рассказывает о событии, имевшем место в Гедросии в конце 325 года до н. э., когда их союз был одобрен армией. «Македоняне принялись рукоплескать и кричать, чтобы царь поцеловал Багоя; они не успокоились до тех пор, пока Александр не обнял и не поцеловал его».

Следующим в ряду привязанностей Александра идет Эксципин, он был «молодым человеком, которого он (Александр) приблизил к себе из-за цветущей его юности» (Курций). Курций сравнивает его с другом Александра Гефестионом, говоря, что Эксципин соперничал с Гефестионом в красоте, однако ему не хватало очарования последнего, потому что он был менее мужественным. В этом тексте Курций называет Эксципина «conciliatus» — что может обозначать как «друга», так и «любовника», и эта утонченная игра слов открывает широкие возможности для намеков.

Гефестион, быть может, являлся не только величайшей любовью Александра, но и единственной истинной любовью. Гефестион был другом детства Александра, они были приблизительно одного возраста, вместе обучались у Аристотеля в храме нимф в Миезе. Когда Александр прибыл в Трою в 334 году до н. э., он и Гефестион отдали дань памяти на могилах Ахилла и Патрокла, — подчеркивая факт, что их взаимоотношения, как говорили, были отражением отношений воинов-любовников из «Илиады» Гомера.

Александр и Гефестион вместе читали письма, приходившие к Александру, даже личные письма, которые присылала мать царя Олимпиада. «Александр не воспрепятствовал ему, но, сняв с пальца кольцо, приложил его к губам Гефестиона» (Плутарх). Арриан говорит, что Александр любил Гефестиона «больше всего в мире».

Когда Гефестион скончался в 324 году до н. э. в Экбатанах, Александр «упал на труп друга и так и пролежал, рыдая, большую часть дня» (Арриан). По Плутарху, скорбь Александра была «без границ». Он казнил врача Гефестиона. В походе против коссеев в начале 323 года до н. э. Александр назвал вражеские потери «заупокойной жертвой духу Гефестиона».

Гефестиона похоронили весной 323 года до н. э., после нескольких месяцев приготовлений, церемония обошлись в 10 000 талантов (Плутарх). Диодор называет еще бо́льшую сумму — 12 000 талантов.

Гефестион не был великим военным тактиком, он состоял в должности главного командира кавалерии (после 328 года до н. э.). Его выдающееся положение в империи, должно быть, целиком зависело от привязанности Александра.

Перейдем теперь к законным бракам. Итак, Роксана, ее персидское имя — Рокшанек — означает «маленькая звезда». Курций пишет, что Роксана сразу завлекла Александра, «невоздержанного в своих страстях благодаря покровительству Фортуны». Далее он пишет: «В свое время Александр с отцовским чувством любовался женой Дария и его двумя дочерьми-девушками, по красоте ни с кем, кроме Роксаны, не сравнимыми. Теперь же он распалился любовью к девушке совсем не знатной […]. Царь Азии и Европы взял себе в жены девушку, приведенную для увеселения на пиру, с тем чтобы от нее родился тот, кто будет повелевать победителями».

Нет сомнений, что Роксана была первой официальной женой Александра. Арриан рассказывает, что она была «девушкой на выданье» и «воины Александра говорили, что после жены Дария они не видели в Азии женщины красивее. Александр увидел ее и влюбился». И поэтому, хотя она была пленницей, Александр отказался спать с ней до свадьбы.

Однако современные ученые все-таки в заключении этого брака видят и крупные политические мотивы. Вероятно, Александр хотел умиротворить военачальников Бактрии и Согдианы, которые противились его воле. (Роксана была дочерью сатрапа Согдианы Оксиарта.) Свадьба состоялась весной (или же в августе) 327 года до н. э. Через год Роксана родила от Александра мертвого ребенка. И она снова была беременной, когда Александр умер в июне 323 года до н. э.

Историки интерпретируют ее характер в очень широком диапазоне — от «пассивного ничтожества» до «хитрости первой дамы». Она убила вторую жену Александра Статиру и ее сестру Дрипетиду — вдову Гефестиона — летом 323 года до н. э.: «До крайности ревнивая и страстно ненавидевшая Статиру, она при помощи подложного письма заманила ее […]. Причем Пердикка знал об этом и даже помогал ей» (Плутарх).

В 320 году до н. э. Роксану взял под стражу македонский регент Антипатр, а в 310 году до н. э. она была убита его сыном Кассандром.

Царевна Парисатида, дочь последнего «воистину великого» царя Персии Артаксеркса III, стала третьей женой великого полководца. В феврале 324 года до н. э. Александр приказал самым лучшим своим воинам жениться в Сузах (южный Иран), где сам женился на Статире, старшей дочери Дария III, а также на Парисатиде, дочери Артаксеркса III.

Когда (в конце 331 года до н. э.) победоносная армия Александра пошла дальше, Статира и ее родственники остались в Сузах. У нас мало доказательств привязанности Александра к Статире, помимо его «отцовских чувств» (Курций). Статира и ее сестра Дрипетида были убиты в 323 году до н. э. Роксаной, что «бросила их трупы в колодец и засыпала землей» (Плутарх). Но что случилось с третьей женой Александра Парисатидой, нам неизвестно.

Как свидетельствуют дошедшие до нас древние исторические документы, внуков у Александра не было. Все его официально известные дети были убиты в довольно юном возрасте во время борьбы наследников за трон. И тем не менее, несуществующие внуки продолжают появляться, «находиться» каждый раз, когда кто-то хочет доказать свою кровную связь с Александром и происхождение от его потомков. Однако исторические факты вытесняют эти семейные легенды в область чистой выдумки.

Александр Македонский известен главным образом благодаря своему полководческому гению. Менее известны его эзотерические деяния, связанные с посвящением в древние тайные культы, тщательно скрываемую науку египетских жрецов.

Как мы помним, тайной окутано было само его рождение. Сын царя Филиппа II, по легенде, имел божественное происхождение. Скрывается ли за этой легендой только понятное стремление подняться над другими или что-то большее? По утверждению жрецов, отец Александра Филипп тоже был «не из числа смертных». При этом следует помнить, что и мать Олимпиада была посвящена в древние таинства. «Накануне той ночи, когда невесту с женихом закрыли в брачном покое, Олимпиаде привиделось, что раздался удар грома, молния ударила ей в чрево и от этого удара вспыхнул сильный огонь; языки пламени побежали во всех направлениях и затем угасли» (Плутарх. «Жизнеописания»).

В этом узнается судьба Александра, завоевателя «половины мира», блеснувшего и быстро угасшего. Видели, как уже ранее упоминалось, также змея, лежащего вдоль тела Олимпиады. Филипп решил, что «она связана с высшим существом», и больше не разделял с ней царское ложе. Таковы, по легенде, обстоятельства удивительного рождения будущего полководца.

Позднее Александр Македонский также приобщился к тайным наукам, это произошло в Древнем Египте, считавшемся тогда центром мудрости. Жрецы этой страны хранили уникальные знания, доставшиеся им еще с древнейших времен, чуть ли не предшествовавших Всемирному потопу, когда, как они утверждали, человеческая цивилизация находилась на гораздо более высоком уровне, чем в античные времена.

Как известно, воспитателем и учителем Александра был Аристотель (384–322 гг. до н. э.), сам обладавший сокровенными (эзотерическими) знаниями, причем Аристотель был, в свою очередь, учеником Платона, который постиг многое на пути мудрости.

Когда его ученику Александру стало известно, что Аристотель написал книгу, излагавшую эти тайные знания, он упрекал его в их разглашении. Плутарх, описывая возмущение Македонского по поводу опубликования Аристотелем некоторых учений философа, приводит весьма показательное письмо полководца: «Ты поступил неправильно, обнародовав учения, предназначенные только для устного преподавания. Чем же мы будем отличаться от остальных людей, если те самые учения, на которых мы были воспитаны, сделаются общим достоянием? Я хотел бы превосходить других не столько могуществом, сколько знаниями о высших предметах».

Успокаивая уязвленное честолюбие и удовлетворяя чувство превосходства Александра над «остальными людьми», Аристотель в своем ответе ему объяснил, что «хотя эти учения и обнародованы, но вместе с тем как бы и не обнародованы».

Можно догадаться, что Аристотель был обеспокоен сохранением той же монополии на знание еще больше, чем Александр, поскольку намекает Александру, что написанный им труд в некотором смысле ущербен и не позволяет овладеть знанием в полной мере по его прочтении: требуются еще некие объяснения, а возможно, и не только объяснения…

Так что, с точки зрения адептов знания, Александр Великий — хоть и творец империи и ученик Аристотеля, но такой же представитель толпы, как и все прочие, не принадлежащие к жречеству.

Этот исторический факт, описанный Плутархом, показывает, что элита и жречество, в меру своего понимания, охраняли монополию на знание и сотрудничали в сфере «управления».

Большинство знает Плутарха как одного из писателей-историков древности, но мало кому известно, что он был, по совместительству, так сказать, еще и верховным жрецом Дельфийского оракула, в обязанности которого входило общее руководство его предсказательной деятельностью и доступом остального общества к полученным результатам.

Из приведенного диалога в переписке между Александром и Аристотелем видно, что разница в миропонимании между Александром и Аристотелем — результат воздействия системы образования: Александр — ученик и простой «рядовой член общества», Аристотель — идеологический хозяин; но и сам Аристотель — простой «рядовой жрец» своих мировоззренческих хозяев, верховных жрецов.

Диоген Лаэртский утверждал, что посвященные хранили записи знаний, уходящих в прошлое на 49 тысяч лет до Александра Македонского. Посвященные из страны Озириса говорили Солону, одному из семи древнегреческих мудрецов: «Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца…» Такой громадной казалась разница между высокообразованными египетскими жрецами и самыми мудрыми и знающими из греков. Именно с этим багажом тайного учения Александр Македонский отправился завоевывать мир.

Наверное, он это сделал, решив проверить то, чему его научил Аристотель, или, другими словами, тайную жреческую науку. Он был категорически не согласен со своей ролью профана в глазах интеллектуальной элиты жречества. А обладателю тайных знаний становятся подвластны земля, водная стихия и небеса. И не в фигуральном, а в буквальном смысле. Отсюда страстное желание полководца испробовать себя в этом и доказать, что он тоже имеет право стоять на равных с хранителями сокровенного знания.

Землю Александр покорил, триумфально завоевав Персию, Аравию, Кавказ, Среднюю Азию, Индию, то есть весь мир, по крайней мере в той части, которая была известна грекам.

Александр считал, что на востоке существует Великое Восточное море, которое из Индии приведет его снова в Египет. Но, увы, этот путь завоеватель пройти не сумел. А ведь это была бы дорога к открытию Америки — только с западного берега, а не с восточного, как это сделал Колумб. Во всяком случае, тайные знания указывали ему на наличие морской дороги, через которую можно попасть к «антиподам» (выражение Аристотеля), то есть людям, ходящим по отношению к европейцам «вверх ногами» (в античности знали, что Земля круглая).

Характерно упорное стремление Александра в Индию. Легенды хранили предания об удивительной мудрости тамошних аскетов, постигших суть мира. Полководец встретился с ними, но в чрезвычайной военной обстановке, и имел беседу, вошедшую во все хрестоматии об античности. Гимнософисты, так называли греки индийских мудрецов, разочаровали завоевателя.

И тогда Александр решил исследовать следующую стихию — водную. Он плавал на кораблях по великим рекам, выходил в Великое Восточное море. Построить непревзойденный флот? Да, этим, по поручению Александра Македонского, занялся Неарх.

Но этого было мало. Полководец решил опуститься под воду. Существует старинное изображение Александра Македонского, опускающегося под воду в аппарате, напоминающем стеклянную бочку, прозрачную, герметически закупоренную, с люком наверху и зажженными светильниками внутри. «Бочку» поддерживают тросы. Царь Александр сидит внутри аппарата с поджатыми ногами и наблюдает разворачивающуюся перед ним картину жизни моря. Итак, и эта стихия была познана и покорена. Оставалось небо?

О полетах в небо и даже к звездам в древности писали гораздо чаще, чем думают сегодня. Мечта достичь небес никогда не оставляла людей.

В Египте обнаружена деревянная модель планера, изготовленная 25 тысяч лет назад. Священные книги Индии подробно рассказывают о «виманах», огненных летательных аппаратах. Предания викингов сохранили воспоминания о «вафелн» — летательных аппаратах, которые оставляли за собой вихрь огненных искр. Вавилонский царь Этана (2,5 тысячи лет до н. э.) летал в небо и увидел оттуда Землю маленькой, как корзина. Но как это могло осуществиться в эпоху неолитических цивилизаций, остается загадкой.

Во втором столетии до н. э. некий александрийский автор рассказал в своих хрониках о жизни Александра Македонского. Рукопись была снабжена рисунками. Она стала известна в Древнем Риме, а затем некоторые из рисунков повторены в Средние века в немецкой рукописной книге, снабженной миниатюрами средневекового художника. Рукопись датируется где-то 1320 годом. В ней есть замечательная миниатюра. Она изображает полет Александра Македонского «на небо». Царь сидит на троне в некоей кабине, которую влекут вверх четыре упряжки из орлов, по три орла в каждой. Орлы, конечно, сегодня вызывают усмешку.

Эти фигуры можно трактовать лишь как символ полета вверх, преодоления земного тяготения, символ могучей силы, которая уносила царя «за пределы», покорять все новые земли и миры. В этом случае все становится на свои места, и миниатюра не кажется фантастической.

Итак, Александр Македонский, вооруженный тайными знаниями и выполняя предначертания жрецов, исследовал море, небо и землю. Он познал все. В это время ему было 32 года и 8 месяцев. Царствовал он 12 лет и 8 месяцев. И посвященному во все тайны мира стало скучно. Покорив все земли вплоть до Восточного моря, он потерял интерес ко всему. Стал вспыльчив, раздражителен, подвержен немотивированному гневу: убил лучшего друга за пустяковое слово. Он словно ищет смерти. И она приходит…

Александр, этот самый могущественный из царей древности, покоривший полмира, заболевает лихорадкой. По поводу смерти Александра существуют многочисленные легенды. По одной из них, его отравили разочарованные учеником жрецы, переправив яд в копыте мула. По другой версии, он заболел малярией. По третьей, ему была подарена диадема, оправленная гранатами, которые на жарком южном солнце прожгли его мозг, словно лазерный луч. По четвертой, Александр подхватил инфекцию, купаясь в грязных и мутных водах Евфрата… Что ж, загадка его смерти заслуживает отдельного подробного рассказа.

Так или иначе, но он ушел в самом расцвете земных лет. Русский поэт и прозаик Михаил Кузмин (1875–1936), представитель блистательного Серебряного века русской литературы, нарисовал нам яркую картину кончины Александра Великого, последние часы его: «В воздухе нависла густая мгла, и на небе днем взошла необыкновенной величины звезда, быстро идущая к морю, сопровождаемая орлом, а кумиры в храме медленно со звоном колебались. Потом звезда снова пошла в обратный путь от моря и встала, горя, над покоем царя. В то же мгновение Александр умер». Умер Александр Македонский, создатель империи, одержавший великие победы над земными пространствами, водными стихиями и временем…

Итак, создатель империи, простиравшейся от Индии до Ливии и Балкан, первый человек, названный древними Великим, полководец, чьей славе завидовал Юлий Цезарь, умер в Вавилоне 10 июня 323 года до н. э. в возрасте неполных 33 лет, но до сих пор неизвестно от чего…

Версий у историков хватает: отравление, грипп, полиомиелит, лихорадка, брюшной тиф… Основные гипотезы основаны на исторических описаниях симптомов его двухнедельной болезни. Есть и более экзотические варианты. Например, в приключенческом романе Ивана Ефремова «Лезвие бритвы» говорится о таинственном шлеме Александра Македонского, причинявшем вред неосторожным владельцам…

Что же мы знаем о смерти Александра, которая положила конец его империи? Почти за две с половиной тысячи лет, что прошли с тех пор, о великом полководце написаны сотни, если не тысячи, книг. В основе всех серьезных исследований лежат труды античных историков, у которых был доступ к дневникам двора Александра и книгам его полководцев. До наших дней эти первоисточники не дожили. Историки, о которых идет речь, это, в первую очередь, Квинт Энний Флавий Арриан (ок. 95–175 гг.), Плутарх (ок. 45–127 гг.) и Диодор Сицилийский (ок. 90–21 гг. до н. э.).

Они почти одинаково описывают события месяца десия в 114 олимпиаду при Гегесии, архонте афинском, что соответствует концу мая — началу июня 323 года до н. э., когда болезнь за две недели унесла жизнь Александра.

Лихорадка началась внезапно, после очередного из бесконечных пиров в Вавилоне, откуда буквально через считаные дни армия Александра должна была выступить на Запад через Аравию.

В провинциях на берегах Средиземного моря готовилось несчетное множество кораблей для завоевания Италии, Сицилии, Иберии и Африки. А флот, находившийся в Вавилоне, должен был с юга обогнуть Африку и проникнуть в Средиземное море через Геркулесовы столбы, нанеся с запада удар по Карфагену.

Прошлое не знает сослагательного наклонения, но один из крупнейших историков нашего времени сэр Арнольд Тойнби попытался воспользоваться им в небольшом рассказе «Если бы Александр не умер тогда…» и выказал уверенность, что после завоевания всего бассейна Средиземного моря он бы, закончив покорение Индии, присоединил к своей империи и Китай. Ведь ему было всего 32 года и 8 месяцев от роду.

Приступы обессиливающей лихорадки следовали один за другим. «Болезнь усиливалась; созвали врачей, но никто не смог ничем помочь», — пишет Диодор. Приказ о выступлении в поход был отменен.

«Военачальников он узнавал, но сказать им ничего не мог; голоса у него уже не было», — отмечает Арриан. «Ни у кого первоначально не было подозрения в отравлении», — свидетельствует Плутарх. Лихорадка — единственный диагноз, который смогли поставить врачи, пользовавшие Александра.

Лишь через шесть лет появился донос, в котором сообщалось, что властителю половины мира на пиру был дан яд в вине, а к его изготовлению якобы был причастен учитель Александра Аристотель. Многих по этому доносу казнили (философ до доноса не дожил, скончавшись через год после ученика). Сообщая версию с ядом, Арриан говорит: «Я записал это скорее для того, чтобы показать, что я осведомлен в этих толках, а не из доверия к ним».

«Большинство считает рассказ об отравлении выдумкой», — подчеркивает Плутарх. Очень немногие яды провоцируют повышение температуры, а в те времена такие, что вызывают длительную высокую лихорадку, известны не были, констатируют специалисты по инфекционным заболеваниям.

В последнее время специалисты «на глаз» диагностировали у Александра тиф, но, как указывают исследователи, он очень заразен, а о массовых заболеваниях в Вавилоне дворцовые летописцы не сообщали.

Два американских врача-исследователя — эпидемиолог Джон Марр из департамента здравоохранения штата Вирджиния и специалист по инфекционным заболеваниям Чарльз Кэлишер из Университета штата Колорадо в Форт Коллинз — на этом же основании отвергают грипп и исключают малярию, шистосомоз, туляремию, эндокардит и другие болезни, опираясь на современные медицинские знания. Марр и Кэлишер выдвинули новое предположение: причиной смерти Александра явился западно-нильский энцефалит. Они убеждены, что смерть Александра Македонского наступила от укуса комара, который был переносчиком вируса лихорадки Западного Нила, и именно она стала причиной гибели непобедимого полководца. Научно Марр и Кэлишер обосновали гипотезу на страницах вестника «Emerging Infectious Disaeses», посвященного инфекционным заболеваниям. Вирус энцефалита заражает птиц и животных, а людям передается посредством укусов кровососущих насекомых.

У авторов новой версии вызвали особый интерес слова древнегреческого писателя и историка Плутарха, на которые исследователи раньше не обращали внимания: «Подъехав к городским воротам (Вавилона), он увидел стаю воронов, разлетавшихся в разные стороны и клевавших один другого. Несколько птиц упало возле него».

Именно из-за этих двух фраз им пришла в голову мысль о лихорадке Западного Нила, которая поражает не только людей, но и птиц, в особенности семейства вороновых. Медики проверили свою догадку на электронной диагностической программе ГИДЕОН (GIDEON — глобальная сеть инфекционных заболеваний и диагностики). «Когда мы ввели все симптомы Александра и добавили птиц, ответ был — стопроцентная лихорадка Западного Нила», — сказал Кэлишер в интервью журналу «Nature». А исследователям раньше не приходила в голову мысль о лихорадке Западного Нила, «потому что она получила мировую известность лишь в 1999 году, когда случайно была занесена в Соединенные Штаты. Только в 2010 году вирус унес жизни 240 американцев, а переболели лихорадкой, по данным министерства здравоохранения страны, около 9000 человек».

Эта болезнь, распространенная в Африке, Западной Азии и на Ближнем Востоке, эндемична и была идентифицирована лишь в 1937 году в Уганде. В Ираке три разновидности комаров являются переносчиками этого вируса. Болезнь продолжается от трех дней до трех недель, инкубационный период — такой же.

Кстати, после возвращения в Вавилон из Мидии Александр, согласно Арриану, плавал, «сам правя триарой», по озерам, лежащим среди болот, где и размножаются комары — переносчики вируса. Лихорадка обычно приводит к летальному исходу лишь у людей с ослабленным организмом, а в последние месяцы своей жизни молодой царь, и раньше не чуравшийся попоек, просто не знал меры в вине.

После смерти царя восемь его военачальников-диадохов поделили империю между собой. Александр говорил, что хотел бы быть погребенным в храме бога Амона-Ра в египетском оазисе Сива. Но Птолемей, которому достался Египет, решил построить мавзолей в своей столице Александрии.

Усыпальница была выполнена с великолепием, подобающим обожествленному основателю города. Гробницу эту посещал Юлий Цезарь, принесший богатые дары. Император Август водрузил на голову Александра золотой венок. А император Калигула, напротив, присвоил себе нагрудник царя и носил его в торжественных случаях. Последним из римских императоров в усыпальнице в 215 году побывал Каракалла, который возложил на гробницу свой пурпурный плащ и драгоценные украшения.

После этого достоверных сведений о гробнице нет.

А после провозглашения христианства государственной религией Византийской империи в 392 году в Александрии началось разрушение языческих храмов и реликвий. Многие историки считают, что к 397 году была уничтожена и гробница Александра, но документов на сей счет нет. Согласно одной из легенд, саркофаг с телом был вывезен из Александрии и спрятан в тайном месте. Поиски его идут много столетий. Только в прошлом веке могилу искали около 150 (!) официальных экспедиций. С 1805 года семь раз объявлялось, что она найдена, в том числе дважды в 1990-е годы. Но гроб Александра до сих пор не найден.

К фактам истории, которые можно поставить в разряд курьезов, относится и пропажа огромного флота Александра Македонского чуть ли не на следующий день после его смерти.

Александр Македонский, завоевав все ему известные государства древности, вдруг увидел новые перспективы. И его горделивое желание — стать царем всей земли — отодвигается за край изведанного. Что там, за краем? Македонский уже не мог довольствоваться достигнутым. Его властолюбие переродилось качественно — верх взяла ненасытная жажда: могучее любопытство превратило его из завоевателя в первооткрывателя земель.

В свои победоносные походы Александр брал еще и великую армию ученых — естествоиспытателей и географов, историков-хронистов, философов, художников-картографов. Через две с лишним тысячи лет его опытом воспользовался Наполеон.

Гумбольдт считал, что начиная с 330 года до н. э. полководец поставил свои походы на службу географическим открытиям.

Александр Македонский хотел увидеть край света — место, где рождается солнце. Ему давно внушили, что он сын вовсе не Филиппа, а солнечного бога Амона. Произошло это еще в египетском походе, где он узнал много интересного.

Как пишет Плутарх, «Александр отправился к храму Амона. Дорога туда была длинная, тяжелая и утомительная. Более всего путникам грозили две опасности: отсутствие воды, ибо много дней они шли пустыней, и свирепый южный ветер, который обрушивался на них среди зыбучих, бесконечных песков. Говорят, что когда-то в древности этот ветер воздвиг вокруг войска Камбиза огромный песчаный вал и, приведя в движение всю пустыню, засыпал и погубил пятьдесят тысяч человек. Все это было заранее известно почти всем, но если Александр ставил перед собой какую-либо цель, удержать его было невозможно. Ибо судьба, покровительствовавшая его устремлениям, делала его упрямым. Он не только ни разу не был побежден врагами, но даже оказывался сильнее пространства и времени; это поощряло его и без того пылкое честолюбие и увлекало на осуществление самых пылких замыслов». Следы этого войска (пятьдесят тысяч мумий?) ищут до сих пор. Если их найдут, это открытие затмит все в археологии.

Рожденный в горной стране предводитель непобедимой сухопутной армии вдруг увидел необозримые океанские просторы. До тех пор он успешно завоевывал государства народов Средиземного моря, сам практически не нуждаясь во флоте и пользуясь им во вспомогательных целях. Необходимость морских сил он осознал лишь в результате восточных походов.

В 334 году до н. э. греко-македонская армия двинулась вдоль северного побережья Эгейского моря по направлению к Геллеспонту. Флот Александра должен был достичь города Сеста на берегу пролива и быть в готовности конвоировать сухопутное войско, форсирующее Геллеспонт. Этот флот принадлежал Афинам и другим морским державам из числа греческих союзников Александра, хотя у македонцев вообще-то флот был. Он, правда, использовал его для пиратских рейдов. В состав флота входили триеры, тетреры и пентеры (соответственно, трех-, четырех— и пятипалубные корабли).

Александр использовал этот флот очень осторожно, так как греческие союзники не внушали ему доверия. Афинян, например, он уговорил участвовать в походе, надавив на их самолюбие. «Разве вы забыли, — убеждал он их, — что именно персы сожгли Афины полтораста лет назад и увезли ваших отеческих богов. Разве вы не хотите отомстить за свой разоренный город и за все страхи, которые вы пережили?»

Александр еще и потому не возлагал особых надежд на греческий флот, что персидский флот превосходил его. Морские силы персов состояли из 400 судов, включая финикийские и кипрские, первоклассные, с превосходной маневренностью. Греческий же флот в начале Восточного похода состоял из 160 судов.

Как известно, поход Македонского увенчался полным успехом. И по мере расширения завоеваний росло и желание полководца иметь мощный флот. Поначалу главные верфи для строительства собственных кораблей находились в Тире и на Кипре, возможно, на Родосе. Затем верфи появились на востоке.

Итак, Македония овладела землями от Греции до Индии, включая страны Средиземноморья, — почти всем тогда известным миром, всей ойкуменой. После покорения Индии там началось интенсивное кораблестроение, создание небывалого по величине и мощности морского флота. Именно там македонцы построили корабли, которые можно было легко разбирать, перевозить на повозках, а затем снова собирать.

Новое в кораблестроении было подсказано самой природой Индии: наличием в ней большого количества судоходных рек. Кроме того, Македонский позаботился об изготовлении множества плотов из кожаных мешков, набитых сеном. В этом он не был оригинален, кожаные бурдюки входили в состав экипировки еще воинов Вавилона — наполненные воздухом, они служили для переправы войск через Евфрат.

В ноябре 326 года до н. э. строительство македонского флота на реке Гидаспе в Индии было закончено. Морским главнокомандующим — навархом — был назначен полководец Неарх, с чьим именем и связана история флота Александра Македонского. Неарх оставил описание своих трудов и битв, этими описаниями в первую очередь воспользовался историк древности Арриан.

Неарх был критянином по происхождению, верным другом великого полководца. Вместе с юным Александром он был изгнан из Македонии, вместе с ним вернулся, чтобы разделить походы и славу великого завоевателя.

Все, что произошло с Неархом после смерти Александра, до сих пор неизвестно.

В начале греко-македонских походов Неарх занимал должность гетайра, активно действовал в новой администрации, с помощью которой Александр пытался управлять регионом, завоеванным еще его отцом Филиппом. В 334 году до н. э. Неарх был наместником Ликии и Памфилии на крайнем юге Малой Азии. Когда царь находился в Средней Азии, Неарх привел к нему в 329–328 годах до н. э. греческих наемников, а во время вторжения войск Александра в земли ассакенов, к северу от слияния рек Кабул и Инд, он возглавил разведывательный отряд легковооруженных воинов. Словом, это был испытанный человек, да еще с критскими мореходными корнями. Думается, при выборе Александром главнокомандующего флотом Неарху не было альтернативы.

Новый флот македонского царя и властителя видимого мира состоял из кораблей, количество которых оценивается по-разному. Наиболее точной считается цифра в 2000 кораблей; вариант — 1000, так считают Курций Руф и Диодор. Во всяком случае, 80 из них были тридцативесельными. Было много грузовых судов для перевозки лошадей, а также речных кораблей. Флот в Индии получил важное задание.

Поздней осенью 326 года до н. э. Александр выступил с ним из Гидаспа — гавани и верфи, построенных специально для создания флота. На суда погрузили 8000 человек. Арриан писал: «Не было с чем сравнить шум от плеска весел, криков командиров и возгласов гребцов. Эхо разносилось по пустынным лесам по обе стороны реки. Вид лошадей на баржах, их огромное количество потрясли местных жителей».

После многодневного плавания корабли достигли устья реки Аксессины. При слиянии ее с рекой Гидасп флот соединился с сухопутным войском, которое вели Кратер, Гефестион и сатрап Индии Филипп по берегу Гидаспа. Здесь флот подвергся первому испытанию.

При слиянии индийские реки образовывали бурные водовороты. Александр изумился реву и грохоту речных вод, а его воины устрашились предстоящего единоборства со стихией. Предпринять они ничего не успели. Многие корабли пострадали, два военных судна столкнулись и разбились, погибло много воинов. Легкие суда были выброшены на берег. Быстрина чуть не унесла корабль с самим царем. Когда реки расширились, суда смогли пристать к берегу и бросить якоря.

Первая экспедиция провалилась.

В январе 325 года до н. э. Александр возобновил поход на юг Индии. Число судов было увеличено, они спустились к Инду, достигли области маллов, живших на берегу реки Гидраота, и продолжали двигаться по рекам Аксессин и Инду до города Патталы.

В Паттале тоже была устроена гавань и сооружена верфь. Затем Александр решил идти к морю. Лучшие суда поплыли вниз по западному рукаву дельты Инда. По левому его берегу шел сухопутный отряд в 10 000 фалангитов, сопровождавший корабли на всем пути. Плавание было тяжелым, проводников не нашлось — покоренные местные жители, инды, хорошо знавшие лоцманское дело, разбежались. Македонцы имели смутное представление о пути, которым они следовали, вовсе не зная, что впереди. Неизвестно было, далеко ли океан, какие жители населяют эти регионы, каковы особенности реки и ее судоходность для военных кораблей.

Помехой стал юго-западный муссон. На второй день он принес бурю. Вместе с приливом он повернул течение реки. Ветер раскачивал суда, большая часть их была повреждена. Некоторые тридцативесельные корабли разбились. Флот был вынужден остановиться на ремонт. Тут македонцам удалось поймать несколько индов и потребовать от них лоцманских услуг.

Потом армия Александра получила другой ориентир, и то в иносказательной форме. Несколько воинов сошли с кораблей и отправились расспрашивать местных жителей-кочевников, далеко ли море; кочевники отвечали, что они вообще никакого моря не знают и не слышали, впрочем, на третий день пути можно дойти до горькой воды.

На третий день армия Александра Македонского действительно дошла до Эритрейского (Аравийского) моря. Проводники направили суда в канал. Там собрался весь флот.

И в это время начался океанский прилив. За ним последовал отлив. Морское явление оказалось для экипажей грозным испытанием… Они увидели в нем гнев богов. Море продолжало подниматься на невиданную высоту. В панике воины побросали весла. Корабли стремительно сталкивались друг с другом, трещали лопасти весел. Все это походило на грандиозное морское сражение. Когда вода с шумом отступила, все корабли оказались на мели, одни опрокинутые на нос, другие на борт. Берега усеялись разбросанным снаряжением, оружием, обломками судов. По обнажившемуся дну ползали морские чудища, выброшенные прибоем. И вот вода снова поднялась и обрушилась грозной волной, суда всплыли — кроме тех, что были наиболее прочно закреплены на берегу. Снова под напором воды началась игра в морское сражение, в которой гибли остатки флота.

Но Александр не терял присутствия духа. Он приказал выслать два судна на разведку. В результате уцелевшие корабли были выведены к устью Инда. На одном из островов дельты воины наконец-то высадились на сушу. Остров был достаточно велик и имел естественную пристань.

Отсюда неповрежденные суда вышли в открытое море и на востоке достигли другого острова — Крокала, расположенного против земель индийского племени арабитов. Флот вошел в удобную и узкую гавань, которую Неарх назвал Александровской. Здесь были принесены обильные жертвы Посейдону на плотах, сыгравших роль алтарей и жертвенных костров одновременно.

Тогда же Неарх сообщил, что у него есть приказ отправиться в далекий морской поход. Они должны, плывя по Инду и вдоль Аравийского моря, попасть в Персидский залив, найти морскую дорогу в Евфрат, то есть установить связь по морю между Индией и Вавилоном, чтобы войскам не приходилось каждый раз преодолевать пустыню. Естественно, следовало произвести разведку побережий на всем пути плавания. Но немедленному выступлению флота помешали сильные ветры, дувшие со стороны моря. Да и окрестные жители проявляли повышенный интерес к македонскому имуществу. Они промышляли не только воровством, но блокировали дельту реки и бряцали оружием. Неарх приказал высадиться на берег, разбить лагерь и обнести его каменной стеной. Три недели флот ждал попутного ветра. От нечего делать солдаты бродили по берегу и собирали диковинные раковины, не находя им никакого применения, хотя в той местности это были деньги.

Наконец начался мучительный поход вдоль берега, между островами, по мелям, подводным камням, при сильном прибое, высоких приливах и отливах. Пресная вода скоро кончилась, поэтому, приблизившись к устью реки Арабий, Неарх углубился вверх по реке на 40 стадиев (около 7 километров). Здесь солдаты нашли цистерны с водой, заботливо подготовленные по поручению Александра. Это был последний «контакт» войска и флота. Александр в это время с сухопутной армией в течение двух месяцев преодолевал безводную пустыню Гедросии (Белуджистан). Далее он двинулся в Карманию (Иран), где соединился с отрядом Кратера, своего молочного брата. Царь ничем не мог помочь флоту, потому что не имел о нем никаких известий.

За рекой Арабием раскинулись земли оритов. Это были совершенно дикие, почти голые и звероподобные люди, не знавшие даже металла. Однако первая встреча с цивилизацией их ничуть не напугала. Они выстроились на берегу с копьями, готовые разделаться со всяким, кто ступит на их землю. Было их человек шестьсот. Неарх выслал против них фалангитов, которые построились на мелководье и издали боевой клич. Дикари тут же разбежались и попрятались.

Далее путь лежал вдоль берегов Гедросии, где жили племена ихтиофагов — пожирателей рыбы. На кораблях уже царил голод. Хлеб кончился. Боясь, как бы команды (матросы, за македонцев он не переживал) не разбежались, Неарх предусмотрительно бросал якорь в открытом море. В жалких хижинах ихтиофагов покорители Востока, уже привыкшие к его роскоши, нашли немного рыбы и овец. Но на рыбу уже никто смотреть не мог, а мясо овец на поверку тоже оказалось почти что рыбой, которой этих овец с рождения кормили. Постоянно мучила жажда. Меню экипажи разнообразили устрицами и крабами. Каждый день приходилось отбивать два-три нападения варваров.

Неарх рассказывал в своем несохранившемся отчете, что когда они плыли из Киизы (Кунза), то столкнулись с необычайным явлением, повергшим их в ужас. Посреди моря вверх били струи воды. Гребцы побросали весла и стали прощаться с жизнью. Корабли остановились. Тогда Неарх проплыл вдоль линии застывших кораблей, отдавая приказ поднять как можно больше шума. Моряки закричали, забили веслами по воде, загремели трубы. Стадо китов решило не связываться с такими шумными соседями и ушло под воду.

В конце ноября 325 года до н. э. показались возделанные поля и сады. Это уже была Кармания (Иран), где македонцы нашли все, чтобы восстановить подорванные недоеданием и морской болезнью силы. На первой же стоянке, в Бадисе, матросы рассмотрели мыс, далеко выступающий в море. Оказалось, что до него плыть один день и это уже Аравия. У всех отлегло от сердца: Аравия грекам была известна, если не лично, то по корице, мирре, ладану и запискам античных географов.

Кормчий корабля Александра философ-киник Онесикрит из Астипалеи предложил Неарху обследовать береговую линию и посмотреть, ведут ли тамошние жители какую-либо торговлю. Однако флотоводец воспротивился этому замыслу, заявив, что должен сделать доклад Александру о том, за чем был послан, а послали его вовсе не за тем, чтобы плавать по Великому морю (Индийскому океану), а чтобы ознакомиться с прилегающей к морю страной. «Именно благодаря этому решению флот Александра и уцелел. Он не остался бы цел, если бы они поплыли дальше за аравийские пустыни, откуда, говорят, повернул обратно и Гиерон», — пишет Арриан.

Между тем никаких известий от сухопутного войска Александра и от него самого не поступало. Куда плыть дальше и где искать царя, никто не знал. Корабли вытащили на берег и занялись ремонтом, оградив стоянку двойным валом, чтобы корабли не унесло в море во время отлива. Наконец им попался какой-то странствующий или заблудившийся эллин, который поведал, что Александр находится всего в пяти днях пути от побережья. Неарх решил лично ехать к царю. Но гиппарх Кармании опередил его, отправившись самой короткой дорогой: как все добрые вестники, он рассчитывал на хорошее вознаграждение. Желаемое он получил, но это едва не стоило ему жизни, ибо шли дни за днями, а Неарх на горизонте не показывался. Александр решил, что гиппарх солгал ему, преследуя какие-то свои цели, и велел арестовать несчастного. Но, к счастью для последнего, 20 декабря прибыли Неарх и с ним шесть человек. Вид их был ужасен: оборванные, покрытые толстым слоем пыли и пота, измученные долгими переходами. Когда они предстали перед царем, тот разрыдался.

— Что с тобой, Александр? — спросил Неарх.

— Я радуюсь, что вижу вас живыми, и скорблю, что погиб столь могущественный флот! — ответил владыка Запада и Востока.

— Флот вовсе не погиб, а стоит в устье реки Ананис, — ответил Неарх. — Тебя, видимо, ввело в заблуждение то, что мы пришли, а не приплыли.

Узнав, что флот не погиб, царь ликовал даже больше, чем тогда, когда узнал, что завоевал всю Азию.

В честь Александра были устроены торжества. В течение семи дней македоняне шествовали по Кармании, подражая вакхическому шествию Диониса (впрочем, об этом мы уже писали).

В этот «торжественный» момент и было, вероятно, решено создать величайший флот мира. Выслушав подробный отчет о плавании, Александр сам вознамерился поплыть с большим флотом вниз по течению Евфрата, затем обогнуть Аравию и Африку и через Геракловы (Геркулесовы) столпы (Гибралтар) вернуться в Средиземное море. Эта идея не давала ему покоя давно. Как-то, когда солдаты стали роптать на слишком длинную и далекую войну, которую им приходится вести, он созвал военачальников и сказал им: «Если же кто-то жаждет услышать, где будет конец нашей войны, то пусть знает, что нам осталось недалеко пройти до реки Ганга и до Восточного моря. Оно же, утверждаю я, соединяется с Гирканским морем; Великое же море обходит всю землю (т. е. Александр Македонский считал Каспийское море частью Индийского океана). Я покажу македонцам и нашим союзникам Индийский залив, сливающийся с Персидским… От Персидского залива мы совершим на наших кораблях круговое путешествие вокруг Ливии (Африки) до Геракловых столпов. Таким образом, вся Ливия от самых Столпов и вся Азия станут нашими; границами нашего государства будут границы, которые бог назначил земле…»

Неарх вернулся к своему флоту и повел его вдоль берегов Персидского залива до устья Тигра, пользуясь услугами местных лоцманов. В начале 324 года до н. э. Александр встретился с ним на реке Паситигр у Суз, где Неарх был награжден золотым венком за спасение флота. Оттуда все отправились в Вавилон.

К тому времени в Вавилон прибыл еще один флот — по суше из Финикии до Евфрата в разобранном виде, а затем уже в виде судов вниз по реке. Соединенный флот в Вавилоне был усилен киприотами, которые привезли вместе с собой морское снаряжение и материалы для строительства новых кораблей. Прибыли новые экипажи кораблей, специалисты и рабочие — жители Финикии и других средиземноморских стран. Возле Вавилона вырыли новую гавань для 700 построенных кораблей, заложили верфи. На Евфрате начались военно-морские учебные сражения, иногда они носили шутливый характер: например, в одном из них противники закидывали друг друга яблоками.

Однако от кругосветной (по тем временам) экспедиции Александру пришлось отказаться. Огромная империя его именно из-за своей необъятности уже трещала по швам. Отлучаться куда-либо царь просто не мог, ему и без того надо было бы появляться одновременно в нескольких местах, чтобы «успокаивать» бунтовавших сатрапов, это уже был не тот великодушный юный Александр, этот казнил направо и налево. Ведь своими бунтами они мешали ему наслаждаться собственным величием. Часто с ним случались припадки бешенства, отягощенные беспробудным пьянством. Во время одного из них он даже убил своего молочного брата Кратера. Постоянно устраивались состязания, кто кого перепьет. После одного из таких «состязаний» похмельный синдром не смогли преодолеть 41 человек.

В марте 324 года до н. э. в Вавилоне собралась вся армия Александра Македонского. Неарх также находился там и продолжал строить флот. В 323 году до н. э. был предпринят разведывательный поход в Гирканию (южная оконечность Каспийского моря), Александр послал туда Гераклида, сына Аригея. И там царь тоже хотел создать укрепленный военно-морской пункт. Его воины должны были рубить лес в Гирканских горах и строить военные корабли по греческому образцу. Заодно воины Аригея должны были выяснить, с каким морем связано Гирканское (Каспийское) море. Намечалось основать новые колонии в Иране и создать торговые фактории с крупным городом во главе. Но практического продолжения эта экспедиция не имела.

В планы Александра Македонского также входило основание новой Финикии, хотя он окончательно не решил, где раскинется вторая Финикия — на Каспийском побережье или на островах Персидского залива. Для изучения и освоения Аравийского полуострова были предприняты походы в трех направлениях. Мореплаватель Архий из Пеллы повел суда в Персидский залив и доплыл до неизвестных островов, которые назвал Тилос. По преданию, эти острова — теперь Бахрейнские — открыл капитан Бахиас. Мореплаватель Андросфен прошел вдоль небольшой части полуострова. А Гиерону из Сол предстояло выполнить особо трудную задачу: он должен был на тридцативесельных кораблях обогнуть весь Аравийский полуостров до Египта и следовать в Суэцкий залив. Гиерон проплыл вдоль значительной части Аравии — в его сообщениях сказано, что полуостров поразил его своей величиной, будучи немногим меньше земли индов, и тем, что глубоко вдается в Великое море, — и вернулся обратно. Неизвестно, что его заставило не выполнить приказ: в море всякое бывает.

Это были только пробные экспедиции перед осуществлением грандиозных планов Македонского. Не зря же еще один флот строился, предположительно около 323 года до н. э., в Финикии, Сирии, Киликии, на Кипре, а собирали его в Вавилоне. Такого числа военных кораблей не было еще ни в одной державе Древнего мира.

И вся эта армада во главе с Неархом вдруг как сквозь землю провалилась. Прощальный пир у Неарха оказался предпоследним в жизни великого завоевателя земли. Александр умер 10 июля 323 года до н. э. Чуть ли не на следующий день армада его кораблей, получившая приказ идти в Персидский залив для предстоящего завоевания арабов, исчезла — бесследно, навсегда.

Флот не принимал участия в коалиционных войнах наследников Александра — диадохов. Неарх не стал одним из претендентов на наследство, оставаясь сатрапом Ликии и Памфилии. Известно лишь, что в качестве претендента на македонский престол он выставил Геракла — внебрачного сына Барсилы, вдовы Мемнона. Есть, правда, еще одно неясное сообщение древних: имя Неарха будто бы всплыло рядом с именем диадоха Антигона в каком-то скромном звании. Однако его дальнейшая судьба древних историков, как и позднейших, не заинтересовала.

И это тем более странно, что в войнах диадохов между собой флот играл важную роль. Судьба наследия Александра зависела от морских сражений, а Неарх был командующим флотом. В 322 году до н. э. в морской битве с Афинами в Дарданеллах, при Абидосе, македонцы разбили афинян. Но подробности победы неизвестны. Какой флот участвовал в битве? Может быть, тот, который был создан во время борьбы за Тир в 332 году до н. э. Это были финикийские и кипрские корабли, а возможно, и с Родоса. В 316 году до н. э. Антигон пытался склонить Родос и Кипр на свою сторону. На островах всегда было много кораблей. Возможно, всю армаду разобрали по гаваням и верфям недавней империи Александра. Но не в один же день. А Неарх больше никого не побеждал в морских битвах. Скоро он исчез точно так же, как и его флот.

Над исчезновением флота голову не ломали до XX века, когда американский ученый Глэдвин выдвинул первую, но, в сущности, не единственную теорию его дальнейшей судьбы. Основанием теории послужили археологические открытия в Америке. На древних перуанских вазах были обнаружены изображения людей в греческих шлемах. В Мексике также нашли скульптуры бородатых людей европеоидного облика. Греческие шлемы были и на рисунках, украшавших индейские пирамиды (племя мочика). Индейцы этого племени носили головные уборы — прочные, плетеные, с изогнутым гребнем, повторявшие форму шлемов воинов Македонского. Индейцы Панамы, Колумбии, Перу и Соломоновых островов играли на свирелях, любимом инструменте бога Пана. И у всех свирелей была одна тональность. В древнемексиканском ткацком станке было то же количество деталей, как и у станка древних греков-эллинов.

Выдвинутая Глэдвином теория для науки того времени оказалась преждевременной и вызвала дружный отпор. Ссылаться на американских индейцев — занятие бесполезное и бессмысленное. У многочисленных индейских племен наблюдается поразительная пестрота в архитектуре, типах жилищ, счете, письме. Так что найти местное объяснение и шлемам, и ткацким станкам, и изображениям на вазах и на стенах пирамид — для науки более серьезно и почетно, нежели выдвигать экстравагантные теории. Второе обстоятельство против утверждений Глэдвина — временно́е. Перуанские сосуды с изображениями воинов в греческих шлемах датируются 400–800 годами н. э. Мексиканские фигурки бородатых людей на 600 лет старше флота Неарха. Одно из изображений якобы европеоида на самом деле является изображением… ягуара. Нет, все эти изображения древних имеют только местные корни.

Глэдвин вновь начал собирать доказательства, взяв себе в помощь еще одного увлеченного энтузиаста — антрополога Э. Хутона. Ученые попытались нащупать вехи дальнего пути древних мореходов. Они предположили, что одним из пунктов маршрута кораблей Неарха была Папуа — Новая Гвинея, так как среди ее коренного населения антрополог обнаружил людей, похожих на европеоидов. Таковые точно должны были присутствовать в армии Александра Македонского. Вопрос остался открытым — ведь с IV века до н. э. до XX века любые такие следы должны были бы раствориться в местном потомстве. К тому же Э. Хутону, видимо, было неизвестно, что за три поколения до его открытия европеоидных папуасов на этих островах несколько лет прожил российский этнограф Николай Николаевич Миклухо-Маклай. Такое объяснение антропологического чуда Хутону не могло прийти в голову.

Тем не менее Глэдвин упорно собирал доказательства и собрал их сотни.

Ученый выстроил собственный маршрут кораблей Неарха. Это был путь флота на восток, вдоль берегов Южной Азии. Две остановки в Индии — у Южной оконечности полуострова, потом на его восточном побережье. Далее флот пошел к Бирме, потом на юг, вдоль Малаккского полуострова, на его юге вновь повернув на восток. И оттуда — вдоль северного берега Суматры, через пролив — к Индонезии, потом к Новой Гвинее и островам Полинезии. В конце концов доплыли до Нового Света и высадились на тихоокеанском побережье Центральной или Южной Америки.

Если вспомнить трудности, с которыми Александр и Неарх столкнулись всего лишь в плавании по Инду к морю, то догадка Глэдвина действительно кажется нереальной. Даже если с Неархом в Америку плыли десятки тысяч людей (в индийском плавании их было восемь тысяч), вряд ли у многих были шансы добраться до Нового Света.

Глэдвин решал эту задачу так. Экипажи кораблей постоянно пополнялись за счет населения тех стран, мимо которых двигался флот. В первую очередь он пополнился в Индии, где, вероятно, еще было много воинов Александра или тех, кто служил им. Но все равно люди старели, корабли разбивались, а новые вряд ли строились. Тем не менее старых и больных моряков сменяли молодые, а кораблей было так много, что какая-то часть их просто не могла не уцелеть. К слову сказать, корабли флота Неарха были построены из ливанского кедра и вавилонского кипариса, а поскольку являлись боевыми, то были еще и обшиты медными листами против таранов. Крепче тогда ничего не делали.

Когда кораблей стало маловато, флот видоизменился, появились каноэ. Они сейчас известны в Малабаре, в Бирме. Это не местное изобретение. Постаревшие моряки союзной армады народов Средиземноморья высаживались и оставались на новооткрытых землях, а путь продолжала молодежь из Южной и Юго-Восточной Азии и крепкие старики, которых гнали дальше любопытство и жажда увидеть все. Греческие шлемы на жителях Гавайев поразили еще капитана Кука. Поход продолжался, по Глэдвину, 25 лет. Только в 300 году до н. э. он завершился на тихоокеанском побережье Нового Света.

Собственно, в теории Глэдвина нет ничего необычного. Достаточно вспомнить историю «Баунти», когда спасавшиеся английские пираты многие годы жили среди аборигенов Индийского океана, и, несмотря на неутомимые поиски, след их обнаружили почти случайно. Понятно, что среди аборигенов с тех пор стали рождаться дети с рыжими волосами.

Но все-таки в теории Глэдвина уязвимых мест слишком много. Фантастическая часть его теории явно преобладала над корректно-научной. И от нее отказались, посмеявшись. Но после Глэдвина археологи стали обнаруживать странные находки в самых неожиданных местах. Например, в Австралии. Сегодня доказано, что в Австралию плавали египтяне, начиная свой путь от Красного моря, используя океанические течения, которые относили их барки к Индии, Юго-Восточной Азии и Яве. А в Австралии, если попадали туда, они вынужденно поселялись навсегда.

У некоторых племен северо-западного Кимберли были обнаружены общие признаки с египтянами — лингвистические и антропологические. В Центральном Квислинде найдена серия иероглифов архаического средиземноморского мира, еще догреческой эпохи. На древних китайских картах разглядели очертания северных берегов Австралии. В пяти милях от Сиднея нашли корабельный плотницкий топор с древнеегипетского судна. В Центральной Австралии местные племена используют лексику древнеегипетского языка и повторяют легенду: однажды из-за моря пришли к ним люди и захотели жить с ними. Принесли свою религию и обычаи, настолько красивые и умные, что до сих пор в Северной Австралии и на островах Торресова пролива покойников хоронят в лодках с соблюдением элементов древнего ритуала египтян. И в Индонезии, и в Австралии найдены изображения египетской барки.

Есть, как ни странно, и обратные связи. После исследования древнеегипетской мумии, хранящейся в Британском музее, выяснилось — покойника бальзамировали с применением эвкалиптового масла. Эвкалипты тогда росли только в Австралии.

Получается, флот Македонского вполне мог пройти упомянутый маршрут, стоит только целенаправленно поискать его остатки, а не довольствоваться случайными находками (многие из которых могут быть либо фальшивыми, либо специально подброшенными). А может быть, Александр в предчувствии смерти завещал Неарху разнести славу его имени по всему неведомому миру?

Но более привлекательна другая гипотеза относительно судьбы флота, также не имеющая археологических подтверждений. В прессе периодически мелькают сообщения о том, что на побережье Восточной Африки то тут, то там находят эллинистические вещи в слоях того же времени. Однако ни одного серьезного профессионального доклада на эту тему не было.

И все-таки точно известно, что был приказ выступать на Аравию и далее, обогнув Африку, вернуться в Грецию через Гибралтар. Никто теперь не поручится за то, что приказ не был выполнен. До греков Африку только один раз огибали финикийцы. Сведения об увиденном по пути они, как стратегическую ценность, хранили в тайне. Так как больше они в эту авантюру не пускались, можно заключить, что ничего ценного для себя они во время похода не обнаружили. Но греки и македонцы этого знать не могли. Как не могли они знать и того, что их ждет в тех морях.

А ведь есть одно место, в буквальном смысле кладбище кораблей, по иронии судьбы названное мысом Доброй Надежды. Открывший его португалец Б. Диаш назвал его более точно — мыс Бурь, ибо в этом месте сливаются воды Индийского и Атлантического океанов. Именно здесь, вероятнее всего, следует искать пропавший флот Александра Македонского. Правда, работа эта не из легких. Бо́льшую часть кораблей могло выбросить на берег (греки всегда плавали вдоль него), и никаких материальных останков уже не найти. Затонувшие же глубоко увязли в песке или разбиты и погребены под обломками своих несчастных последователей.

Близится 860-летний юбилей «потрясателя Вселенной», получившего после взятия Бухары еще одно прозвище — «Бич божий» и признанного ЮНЕСКО «величайшим полководцем двух тысячелетий».

Монгольская империя — государство, сложившееся в XIII веке в результате завоеваний Чингисхана и его преемников и включавшее в себя самую большую в мировой истории смежную территорию от Дуная до Японского моря и от Новгорода до Юго-Восточной Азии со столицей государства Каракорумом, в период расцвета включало обширные территории Центральной Азии, Южной Сибири, Восточной Европы, Ближнего Востока, Китая и Тибета. Площадь Монгольской империи составляла около 38 млн квадратных километров.

Сегодня личность могущественного властителя XIII века, его завоевательные походы и создание империи кочевников вызывают жаркие дискуссии, несмотря на сотни написанных книг, журнальных и газетных статей. Интерес к Чингисхану — человеку, политику и полководцу — никогда не затухал, а споры ученых подогреваются все новыми гипотезами и археологическими находками.

Чингисхан — одна из самых противоречивых личностей в истории. С одной стороны, его почитают как великого монгольского лидера, который впервые смог объединить извечно враждовавшие между собой монгольские племена; человека, сумевшего создать мощнейшую армию, с которой по тем временам не могла сравниться ни одна армия мира; человека, основавшего древнюю монгольскую столицу в Каракоруме.

Но с другой стороны, мы знаем его как великого и жестокого полководца и кровожадного тирана, который мог уничтожать без зазрения совести целые народы. В истории сохранилось описание того, как войска Чингисхана захватывали Пекин. После длительной осады города, за время которой от голода и болезней погибли десятки тысяч жителей столицы Китая, Чингисхан взял город и отдал его на разграбление своим солдатам. Летописцы описают страшные зверства монголов, которые могли заживо сжигать людей в их домах или варить их в кипятке на улицах и площадях за то, что они в свое время не сдались армии Чингисхана. Даже через год, пишет один из летописцев, улицы древнего Пекина были покрыты слоем человеческого жира и обгоревшими костями. Однако для самого Чингисхана такие вещи были вполне обыденными, и он не чувствовал никаких угрызений совести за свои деяния вплоть до самой своей кончины в 1227 году.

Главная его загадка заключается в том, что его соратники без всяких колебаний согласны были отдать за вождя свою жизнь. Они верили, что в этом случае верховный монгольский бог — Тенгри — простит им все их прегрешения. Авторитет вождя перекрывал страх смерти. Волнами они шли на врага, пока не добивались того, что требовал от них повелитель.

Как Чингисхан сумел создать великую империю, привить своему народу такое чувство преданности и какие еще тайны хранила эта великая и незаурядная личность, мы и попытаемся понять.

Будущий полководец родился в 1162 году (по некоторым источникам в 1155-м). Его отцом был вождь монгольского племени тайчжиутов Есугей-багатур. Он выкрал мать Чингисхана — Оэлун — у предводителя враждебного племени меркитов, когда-то населявшего территорию современной Бурятии. Тот пообещал отомстить. Так два племени стали смертельными врагами.

Первенца Есугея и Оэлун назвали Темучжин, он оказался обречен вечно быть героем слухов. Хотя Есугей признал его своим, тем не менее, «злые языки» утверждали, что ребенок — «меркитское отродье». Ведь тогда никто не мог установить отцовство.

В 9 лет Темучжин был обручен с дочерью вождя соседнего племени по имени Бортэ — дочерью Дэй-сечена (Дай-нойона) из рода унгират (кунгират) и его жены Цотан.

Согласно «Сокровенному сказанию», первоначально отец Темучжина Есугей собирался взять ему невесту из олхонутского племени, из рода своей жены Оэлун. Случайно встреченный Дэй-сечен предложил посватать свою одиннадцатилетнюю дочь Бортэ, бывшую на 2 года старше Темучжина. Девочка понравилась Есугею, он оставил сына «в зятьях» и уехал. По предсмертной просьбе Есугея его друг и родственник Мунлик забрал Темучжина домой, объяснив это тем, что Есугей скучает по первенцу. А вот по рассказу Рашид-ад-Дина в «Сборнике летописей», отец Бортэ, напротив, препятствовал сватовству, а ее младший брат Алчи старался, чтобы сестру отдали за Темучжина.

Темучжин, первенец вождя, рано остался без отца. Есугей был отравлен врагами, и тайчжиуты отказались признать власть наследника. Их очень беспокоила меркитская кровь, которая, возможно, текла в Темучжине.

Сначала племя обрекло Оэлун вместе с детьми на голодную смерть. А потом ребенок, который в будущем мог жестоко отомстить за предательство, был взят в плен племенем тайджиудов, закован в колодки… Однако мальчик выжил, несмотря ни на что ему удалось бежать и заручиться поддержкой Тогрула — правителя христианского племени кераитов, кочевавшего по Центральной Монголии.

Несколько лет спустя, после спасения из тайджиутского плена, Темучжин разыскал стойбище унгиратов и взял Бортэ в жены. Известно, что «покоритель вселенной» не просто любил Бортэ, но и по-настоящему глубоко уважал. У него было много жен и наложниц, но только общие сыновья Темучжина и Бортэ — Джучи, Чагатай, Угэдэй, Тулуй — наследовали обширную монгольскую империю. Бортэ также была матерью и пяти дочерей Темучжина-Чингисхана (Фуджин-беги, Чичиган, Алагай-беги, Тумалун, Алталун).

Однако именно после того, как Темучжин привез в свое стойбище Бортэ, меркиты решили отомстить за нанесенные когда-то им обиды: кровь за кровь, невеста за невесту. Они украли жену Темучжина и отправили ее в самые далекие свои владения.

Темучжин в этой ситуации мог бы и смириться. Мало ли воровали в степи приглянувшихся женщин. Он мог затаить обиду и ждать своего часа для мести, как делали это похитители. Но он поступил по-другому.

Будущий полководец обратился к своему другу и названному брату — сильному вождю небольшого монгольского племени джаджират хану Джамухе и предводителю кераитов Тогрулу. Именно с их помощью будущий великий хан смог вызволить похищенную.

Джамуха, кстати, долго отнекивался, не понимая, почему он должен рисковать жизнью своих воинов ради самой обыкновенной женщины. Но в конце концов сдался: будущий великий «потрясатель Вселенной» мог быть очень убедительным.

Интересен тот факт, что это мать Бортэ, Цотан, подарила дочери соболью доху, впоследствии преподнесенную Темучжином Тогрулу-Ван-хану, таким образом Темучжин напомнил о побратимстве Есугея и хана кераитов. Этот шаг очень помог Темучжину, когда меркиты похитили Бортэ.

В этой «Троянской войне на Селенге» (по выражению Л. Н. Гумилева) Темучжин вместе с кареитами и Джамухой разгромил меркитов и освободил Бортэ.

Итак, Бортэ удалось отбить, хотя Темучжину пришлось смириться со слухами о том, что его первый сын, Джучи, также является меркитом по крови.

Но Рашид-ад-Дин передает другую версию событий: меркиты захватили Бортэ и отослали к Ван-хану, который «сохранил ее за завесой целомудрия» и отправил обратно к Темучжину.

Этот поступок привлек к Темучжину первых соратников. Они увидели, что он способен, нарушая древние степные законы, во что бы то ни стало защищать свою семью. Не все хотели мириться с тем, что их жен могли похитить. И шли за новым вождем. Постепенно Темучжин начал восстанавливать власть над племенем своего отца.

Костяк его новой армии — орды — составили так называемые «люди долгой воли». Это были изгнанные из своих родов воины, которым нечего было терять. Как и Темучжин, они познали голод и бессилие и стремились доказать старым богатым и могущественным племенам, что они тоже сила. Это были этакие сбившиеся в агрессивную стаю степные дворняги. В 1182 году они провозгласили своего вождя Чингисханом («вселенским ханом»), «избранным Вечным синим небом».

Именно тогда назрел конфликт с Джамухой. Темучжин и Джамуха были друзьями с детства, однако потом по неизвестным причинам между названными братьями произошел раскол. Большинство исследователей сходится во мнении, что причиной охлаждения и даже начала вражды между двумя друзьями стал эгоизм и властные амбиции Джамухи, ведь именно в этот период монгольские племена одно за другим признают Темучжина великим правителем степи.

В 1187 году между ними произошла решающая битва. Джамуха напал на Чингисхана, когда тот со своей ордой шел маршем. За воинами тянулись многочисленные повозки, в которых находились жены и скарб ордынцев. Можно было бы бросить все это и ускакать в степь, оставляя богатую добычу противнику. Но Темучжин еще раз показал, что он готов защищать новые принципы. Он приказал женщинам следовать в безопасное место, а сам с воинами остался их прикрывать… Более многочисленные отряды Джамухи разгромили войска Чингисхана. Он сам попал в плен и был продан в рабство. А его ближайшие сторонники были просто сварены живьем. Но когда Темучжину удалось вернуться в Монголию, он уже без труда набрал себе новых воинов. Все хотели жить по новому закону и все искали помощи у Чингисхана. Джамуха был повержен.

В начале XIII века, в 1202–1203 годах, которые были переломными для ситуации в степи, монголы разбили сначала меркитов, а затем и кераитов. Дело в том, что кераиты разделились на сторонников Чингисхана и его противников. Противников Чингисхана возглавил сын Ван-хана, законный наследник престола — Нилха. У него были основания ненавидеть Чингисхана: еще в то время, когда Ван-хан был союзником Чингисхана, вождь кераитов, видя неоспоримые таланты последнего, хотел передать ему кераитский престол, обойдя собственного сына. Столкновение этой части кераитов с монголами произошло еще при жизни Ван-хана. И хотя кераиты имели численное превосходство, монголы разбили их благодаря тому, что проявили исключительную мобильность и захватили противника врасплох.

В столкновении с кераитами в полной мере проявился характер Чингисхана. Когда Ван-хан и его сын Нилха бежали с поля боя, один из их нойонов с небольшим отрядом задерживал монголов, спасая своих вождей от плена. Этого нойона схватили, привели пред очи Чингисхана, и тот спросил: «Зачем же ты, нойон, видя положение своих войск, сам не ушел? У тебя же были и время, и возможность». Тот ответил: «Я служил своему хану и дал возможность ему убежать, а моя голова — для тебя, о победитель».

Чингисхан сказал: «Надо, чтобы все подражали этому человеку. Смотрите, как он смел, верен, доблестен. Я не могу тебя убить, нойон, я предлагаю тебе место в своем войске». Нойон стал тысячником и, конечно, верно служил Чингисхану, потому что кераитская орда распалась. Сам Ван-хан погиб при попытке бежать к найманам. Их стражники на границе, увидев кераита, убили его, а отрубленную голову старика поднесли своему хану.

В 1204 году произошло столкновение монголов Чингисхана и могущественного найманского ханства. И вновь победу одержали монголы. Побежденные были включены в состав орды Чингиса. В восточной степи больше не нашлось племен, способных активно сопротивляться новому порядку, и в 1206 году на великом курултае Чингис был вновь избран ханом, но уже всей Монголии, все монгольские племена признали власть «великого вселенского хана»… Так родилось общемонгольское государство. Начинался золотой век империи.

Единственным враждебным Чингисхану племенем оставались старинные враги Борджигинов — меркиты, но и те к 1208 году оказались вытесненными в долину реки Иргиз.

Растущая сила Чингисхана позволила его орде довольно легко и плодотворно ассимилировать разные племена и народы. Потому что, в соответствии с монгольскими стереотипами поведения, хан мог и должен был требовать покорности, повиновения приказу, выполнения обязанностей, а вот требовать от человека отказа от его веры или обычаев считалось аморальным — за индивидом оставалось право на собственный выбор. Такое положение многих привлекало. В 1209 году государство уйгуров прислало к Чингисхану послов с просьбой принять их в состав его улуса. Просьбу, естественно, удовлетворили, и Чингисхан дал уйгурам огромные торговые привилегии. Через Уйгурию шел караванный путь, и уйгуры, оказавшись в составе монгольского государства, разбогатели за счет того, что по высоким ценам продавали воду, фрукты, мясо и «удовольствия» изголодавшимся караванщикам. Добровольное соединение Уйгурии с Монголией оказалось полезным и для монголов. С присоединением Уйгурии монголы вышли за границы своего этнического ареала и соприкоснулись с другими народами Ойкумены.

В 1210 году разразилась война с чжурчженями. Чжурчженьские полководцы талантами не уступали монгольским, но не имели войск, подобных войскам Чингисхана. Чжурчжени терпели поражения, но боролись упорно — война продолжалась очень долго и закончилась только в 1234 году, уже после смерти Чингисхана, взятием последних твердынь империи Цзинь — Кайфына и Цайчжоу. В Кайфыне отчаянно сопротивлявшиеся чжурчжени умирали от голода. Они настолько ослабели, что не могли держать в руках оружие. Когда же им предложили сдаться, то воины сказали: «Пока в крепости есть мыши, мы их ловим и едим, а если их не будет, то у нас есть жены и дети, мы будем есть их, но не сдадимся».

В 1216 году на реке Иргиз монголы наголову разбили остатки меркитов, но сами подверглись нападению хорезмийцев. Хорезм к тому времени был самым мощным из государств, возникших после ослабления державы турок-сельджуков. Властители Хорезма из наместников правителя Ургенча превратились в независимых государей и приняли титул «хорезмшахов». Они оказались энергичными, предприимчивыми и воинственными. Это позволило им завоевать большую часть Средней Азии и Южный Афганистан. Хорезмшахи создали огромное государство, в котором основную военную силу составляли тюрки из прилегавших степей.

Но государство оказалось непрочным, несмотря на богатства, храбрых воинов и опытных дипломатов. Режим военной диктатуры опирался на чуждые местному населению племена, имевшие другой язык, нравы и обычаи. Нельзя сказать, что разными были и религии, так как представление о религии у солдат-тюрок было крайне аморфное. Но жестокость наемников вызвала недовольство жителей Самарканда, Бухары, Мерва и других среднеазиатских городов. Восстание в Самарканде привело к тому, что тюркский гарнизон был уничтожен, причем тюрок местные жители рвали на части. Естественно, за этим последовала карательная операция хорезмийцев, которые жесточайшим образом расправились с населением Самарканда. Также пострадали другие крупные и богатые города Средней Азии.

В этой обстановке хорезмшах Мухаммед решил подтвердить свой титул «гази» — «победитель неверных» — и прославиться очередной победой над ними. Случай представился ему в том самом 1216 году, когда монголы, воюя с меркитами, дошли до Иргиза. Узнав о приходе монголов, Мухаммед послал против них войско на том основании, что степняков необходимо покорить вере.

Хорезмийское войско обрушилось на монголов, но они в арьергардном бою сами перешли в наступление и сильно потрепали врагов. Только атака левого крыла, которым командовал сын хорезмшаха, талантливый полководец Джелал-ад-Дин, выправила положение. После этого хорезмийцы отошли, а монголы вернулись домой: воевать с Хорезмом они не собирались, напротив, Чингисхан всеми силами хотел наладить отношения с хорезмшахом. Ведь через Среднюю Азию шел Великий караванный путь, и все владетели земель, по которым он пролегал, богатели за счет пошлин, выплачиваемых купцами. Купцы охотно платили любые пошлины, потому что расходы они неизменно перекладывали на покупателей, сами при этом ничего не теряя. Желая сохранить все преимущества, связанные с караванным путем, монголы стремились к покою и миру на своих рубежах. Различие вер, по их мнению, повода к войне не давало и оправдать кровопролития не могло. Вероятно, и сам хорезмшах понимал эпизодичность столкновения на Иргизе. В 1218 г. Мухаммед направил в Монголию торговый караван. Мир был восстановлен, тем более что монголам было не до Хорезма.

Незадолго до этого найманский царевич Кучлук начал новую войну с монголами, опираясь на силу этнически близких кара-китаев. Кучлук потерпел поражение, однако погубила царевича не военная слабость. Его сил было достаточно, чтобы бороться против немногочисленного корпуса, посланного Чингисханом, но Кучлук принял какую-то новую веру, смысл которой остается загадкой для историков. Во всяком случае, это верование не относилось ни к исламу, ни к христианству, ни к буддизму, а представляло собой некий неизвестный культ. В результате все население отказало Кучлуку в повиновении. Он бежал, отступая до Памира, где был настигнут монголами и убит. А население его ханства подчинилось Чингисхану.

Вновь монголо-хорезмийские отношения были поколеблены самим хорезмшахом и его чиновниками. В 1219 г. к хорезмийскому городу Отрару подошел богатый караван из земель Чингисхана. Купцы пошли в город, чтобы пополнить продовольственные запасы и вымыться в бане. Там торговцам встретились двое знакомых, один из которых донес правителю города, что купцы эти — шпионы. Тот сразу сообразил, что это прекрасный повод ограбить путников. Купцов перебили, имущество отобрали. Половину награбленного правитель Отрара отослал в Хорезм, и Мухаммед принял добычу, а значит — разделил ответственность за содеянное.

Чингисхан направил послов, чтобы выяснить, из-за чего произошел инцидент. Мухаммед разгневался, увидев неверных, и велел часть послов убить, а часть, раздев донага, выгнать на верную смерть в степь. Двое или трое монголов все-таки добрались домой и рассказали о случившемся. Гнев Чингисхана не имел пределов. С точки зрения монгола, произошли самые страшные преступления: обман доверившихся и убийство гостей. По обычаю, Чингисхан не мог оставить неотмщенными ни купцов, которых убили в Отраре, ни послов, которых оскорбил и убил хорезмшах. Хан должен был воевать, иначе соплеменники просто отказали бы ему в доверии.

В Средней Азии хорезмшах имел в своем распоряжении четырехсоттысячное регулярное войско. А у монголов, как полагал знаменитый российский востоковед В. В. Бартольд, было не более 200 тысяч ополченцев. Чингисхан потребовал военной помощи от всех союзников. Пришли воины от тюрков и кара-китаев, уйгуры прислали отряд в 5 тысяч человек, только тангутский посол дерзко ответил: «Если у тебя не хватает войска — не воюй». Чингисхан счел ответ оскорблением и сказал: «Только мертвым я смог бы снести такую обиду».

Чингисхан бросил на Хорезм собранные монгольские, уйгурские, тюркские и кара-китайские войска. Хорезмшах же, поссорившись со своей матерью Туркан-хатун, не доверял военачальникам, связанным с нею родством. Он боялся собрать их в кулак для того, чтобы отразить натиск монголов, и рассеял армию по гарнизонам. Лучшими полководцами шаха были его собственный нелюбимый сын Джелал-ад-Дин и комендант крепости Ходжент — Тимур-Мелик. Монголы брали крепости одну за другой, но в Ходженте, даже взяв крепость, они не смогли пленить ее гарнизон: Тимур-Мелик посадил своих воинов на плоты и по широкой Сырдарье ушел от преследования. Разрозненные гарнизоны не могли сдержать наступления войск Чингисхана. Вскоре все крупные города султаната — Самарканд, Бухара, Мерв, Герат — были захвачены монголами.

По поводу взятия монголами среднеазиатских городов существует устоявшаяся версия: «Дикие кочевники разрушили культурные оазисы земледельческих народов». Но так ли было? Эта версия, как показал Л. Н. Гумилев, построена на легендах придворных мусульманских историков. Например, о падении Герата исламские историки сообщали как о бедствии, при котором в городе было истреблено все население, кроме нескольких мужчин, сумевших спастись в мечети. Они прятались там, боясь выйти на улицы, заваленные трупами. Лишь дикие звери бродили по городу и терзали мертвецов. Отсидевшись некоторое время и придя в себя, эти «герои» отправились в дальние края грабить караваны, чтобы вернуть себе утраченное богатство.

Но возможно ли такое? Если все население большого города было истреблено и лежало на улицах, то внутри города, в частности в мечети, воздух был бы заражен трупным ядом, и спрятавшиеся там просто умерли бы. Никакие хищники, кроме шакалов, возле города не обитают, а в город и они проникают очень редко. Измученным людям двинуться грабить караваны за несколько сот километров от Герата было просто невозможно, потому что им пришлось бы идти пешком, неся на себе тяжести — воду и провизию. Такой «разбойник», встретив караван, уже не смог бы его ограбить…

Еще более удивительные сведения, сообщаемые историками о Мерве. Монголы взяли его в 1219 г. и тоже будто бы истребили там всех жителей. Но уже в 1229-м Мерв восстал, и монголам пришлось взять город снова. И наконец, еще через два года Мерв выставил для борьбы с монголами отряд в 10 тысяч человек. Следует признать, что это фантазия и религиозная ненависть породили легенды о монгольских зверствах. Если же учитывать степень достоверности источников и задаваться простыми, но необходимыми вопросами, можно легко отделить историческую правду от литературных вымыслов.

Монголы заняли Персию почти без боев, вытеснив сына хорезмшаха Джелал-ад-Дина в Северную Индию. Сам Мухаммед II Гази, надломленный борьбой и постоянными поражениями, умер в колонии прокаженных на острове в Каспийском море (1221). Монголы же заключили мир с шиитским населением Ирана, которое постоянно обижали стоявшие у власти сунниты, в частности багдадский халиф и сам Джелал-ад-Дин. В результате шиитское население Персии пострадало значительно меньше, чем сунниты Средней Азии. Как бы то ни было, в 1221 г. с химерным образованием — государством хорезмшахов — было покончено. При одном правителе — Мухаммеде II Гази — это государство и достигло наивысшего могущества, и погибло. В результате к империи монголов оказались присоединены Хорезм, Северный Иран, Хорасан.

В 1226 г. пробил час Тангутского государства, которое в решительный момент войны с Хорезмом отказало Чингису в помощи. Монголы обоснованно рассматривали этот шаг как предательство, которое, в соответствии с Ясой, требовало отмщения. Ныне территория Тангутского государства, а это степи и плоскогорья, примыкающие к излучине реки Хуанхэ и хребту Наньшань, — самая настоящая пустыня. Но в XIII в. на этой земле существовала богатая страна с большими городами, золотыми рудниками, регулярной армией и оригинальной культурой. Столицей Тангута был город Чжунсин. Его и осадил в 1227 г. Чингисхан, разбив в предшествовавших сражениях тангутские войска.

Во время осады Чжунсина Чингисхан умер, но монгольские нойоны по приказу своего вождя скрыли его смерть. Крепость была взята, а население «злого» города, на которое пала коллективная вина за предательство, подверглось экзекуции. Государство тангутов исчезло, оставив после себя лишь письменные свидетельства былой высокой культуры, но город уцелел и жил до 1405 г., когда был разрушен войсками династии Мин.

От столицы тангутов монголы повезли тело своего великого хана в родные степи. Обряд похорон был таков: в вырытую могилу опустили останки Чингисхана со множеством ценных вещей и перебили всех рабов, выполнявших погребальные работы. По обычаю, ровно через год требовалось справить поминки. Дабы найти место погребения, монголы сделали следующее. На могиле принесли в жертву только что взятого от матери маленького верблюжонка. И через год верблюдица сама нашла в безбрежной степи место, где был убит ее детеныш. Заколов эту верблюдицу, монголы совершили положенный обряд поминок и затем покинули могилу навсегда. И с тех пор никому не известно, где погребен Чингисхан.

В последние годы жизни Чингисхан был крайне озабочен судьбой своей державы. У хана было четыре сына от любимой жены Бортэ и множество детей от других жен, которые хотя и считались законными детьми, но не имели прав на престол отца. Сыновья от Бортэ различались между собой склонностями и характерами. Старший сын, Джучи, родился вскоре после меркитского плена Бортэ, и потому, как мы знаем, не только «злые языки», но и его младший брат Чагатай называли его «меркитским выродком». Хотя Бортэ неизменно защищала Джучи, а сам Чингисхан всегда признавал сына своим, тень меркитского плена матери легла на Джучи бременем подозрений в незаконнорожденности. Однажды в присутствии отца Чагатай открыто обозвал Джучи, и дело чуть не закончилось дракой братьев.

В поведении Джучи были некоторые устойчивые стереотипы, сильно отличавшие его от Чингиса. Если для Чингисхана не существовало самого понятия пощады к врагам (он оставлял жизнь лишь маленьким детям, которых усыновляла его мать Оэлун, и доблестным багатурам, принимавшим монгольскую службу), то Джучи отличался гуманностью и добротой. Так, во время осады Гурганджа совершенно измученные войной хорезмийцы просили принять капитуляцию, то есть, проще говоря, пощадить их. Джучи высказался за проявление милости, но Чингисхан категорически отверг просьбу о пощаде. Непонимание между отцом и старшим сыном, постоянно подогреваемое интригами и наговорами родственников, со временем углубилось и перешло в недоверие государя к своему наследнику. Чингисхан заподозрил, что Джучи хочет завоевать популярность среди покоренных народов и отделиться от Монголии. Вряд ли это было так, но факт остается фактом: в начале 1227 г. охотившегося в степи Джучи нашли мертвым, со сломанным позвоночником. Подробности происшедшего остались в тайне, но, без сомнения, отец был человеком, заинтересованным в смерти Джучи и вполне способным оборвать жизнь сына.

В противоположность Джучи второй сын Чингисхана, Чагатай, был человеком строгим, исполнительным и даже жестоким. Поэтому он получил должность «хранителя Ясы» (что-то вроде генерального прокурора или верховного судьи). Чагатай соблюдал закон неукоснительно и без всякой пощады относился к его нарушителям. Третий сын великого хана, Угэдэй, подобно Джучи, отличался добротой и терпимостью к людям. Особенности поведения Угэдэя лучше всего иллюстрирует такой случай: однажды в совместной поездке братья увидели у воды мывшегося мусульманина. По мусульманскому обычаю, каждый правоверный обязан был несколько раз в день совершать намаз и ритуальное омовение. Монгольская традиция, напротив, запрещала человеку мыться в течение всего лета. Монголы полагали, что мытье в реке или озере вызывает грозу, а гроза в степи очень опасна для путников, поэтому «вызов грозы» рассматривался как покушение на жизнь людей. Нукеры-дружинники безжалостного ревнителя закона Чагатая схватили мусульманина. Предвидя кровавую развязку — несчастному грозило отсечение головы, Угэдэй послал своего человека, чтобы тот велел мусульманину отвечать, что он уронил в воду золотой и всего лишь искал его там. Мусульманин так и сказал Чагатаю. Тот велел искать монету, а за это время дружинник Угэдэя подбросил золотой в воду. Найденную монету вернули «законному владельцу». На прощание Угэдэй, вынув из кармана горсть монет, протянул их спасенному человеку и сказал: «Когда ты в следующий раз уронишь в воду золотой, не лезь за ним, не нарушай закон».

Младший из сыновей Чингиса, Тулуй, родился в 1193 г. Поскольку в это время Чингисхан находился в плену, на этот раз неверность Бортэ была вполне очевидна, но Чингисхан и Тулуя признал своим законным сыном, хотя внешне тот не был похож на отца. Тулуй имел вполне обычную монгольскую внешность — черные волосы и темные глаза.

Из четырех сыновей Чингисхана младший обладал наибольшими талантами и проявлял наибольшее нравственное достоинство. Хороший полководец и незаурядный администратор, Тулуй оставался любящим мужем и отличался благородством. Женился он на дочке погибшего главы кераитов Ван-хана, которая была набожной христианкой. Сам Тулуй не имел права принимать христианскую веру: как Чингисид, он должен был исповедовать религию Тэнгри. Но своей жене сын хана разрешил не только отправлять все христианские обряды в роскошной «церковной» юрте, но и иметь при себе священников и принимать монахов. Смерть Тулуя можно без всякого преувеличения назвать героической. Когда Угэдэй заболел, Тулуй добровольно принял сильное шаманское зелье, стремясь «привлечь» болезнь к себе, и умер, спасая своего брата.

Все четыре сына имели право наследовать Чингисхану. После устранения Джучи наследников осталось трое, и когда Чингиса не стало, а новый хан еще не был избран, улусом правил Тулуй. На курултае 1229 г. великим ханом выбрали, в соответствии с волей Чингиса, мягкого и терпимого Угэдэя. Угэдэй, как мы уже упоминали, обладал доброй душой, но доброта государя часто бывает не на пользу государству и подданным. Управление улусом при нем очень ослабло и осуществлялось в основном благодаря строгости Чагатая и дипломатическому и административному умению Тулуя. Сам великий хан предпочитал государственным заботам кочевки с охотами и пирами в Западной Монголии.

Внукам Чингисхана были выделены различные области улуса или высокие должности. Старший сын Джучи, Орда-Ичэн, получил Белую Орду, находившуюся между Иртышом и хребтом Тарбагатай (район нынешнего Семипалатинска). Второй сын, Батый, стал владеть Золотой (большой) Ордой на Волге. Третьему сыну, Шейбани, отошла Синяя Орда, кочевавшая от Тюмени до Арала. При этом трем братьям — правителям улусов — было выделено всего по одной-две тысячи монгольских воинов, тогда как общая численность армии монголов достигала 130 тысяч человек.

Дети Чагатая тоже получили по тысяче воинов, а потомки Тулуя, находясь при дворе, владели всем дедовским и отцовским улусом. Так у монголов установилась система наследования, называемая минорат, при которой младший сын получал в наследие все права отца, а старшие братья — лишь долю в общем наследстве.

У великого хана Угэдэя тоже был сын — Гуюк, претендовавший на наследство. Увеличение клана еще при жизни детей Чингиса вызвало раздел наследства и огромные трудности в управлении улусом, раскинувшимся на территории от Черного до Желтого моря. В этих трудностях и семейных счетах таились зерна будущих распрей, погубивших созданное Чингисханом и его соратниками государство.

Традиционная версия монголо-татарского нашествия на Русь, «монголо-татарского ига», и освобождения от него известна читателю со школьной скамьи. В изложении большинства историков события выглядели примерно так.

В начале XIII столетия в степях Дальнего Востока энергичный и храбрый племенной вождь Чингисхан собрал огромное войско из кочевников, спаянное железной дисциплиной, и устремился покорить весь мир, «к последнему морю». Завоевав ближайших соседей, а затем и Китай, могучая монголо-татарская орда покатилась на запад. Пройдя около 5 тысяч километров, монголы разгромили Хорезм, затем Грузию, в 1223 г. вышли к южным окраинам Руси, где и победили войско русских князей в сражении на реке Калке.

Зимой 1237-го монголо-татары вторглись на Русь уже со всем своим бесчисленным войском, сожгли и разорили множество русских городов, а в 1241 г. попытались покорить Западную Европу, вторгшись в Польшу, Чехию и Венгрию, достигли берегов Адриатического моря, однако повернули назад, потому что боялись оставлять у себя в тылу разоренную, но все еще опасную для них Русь. Началось монголо-татарское иго.

Великий поэт А. С. Пушкин оставил проникновенные строки: «России определено было высокое предназначение… ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Россию и возвратились на степи своего Востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией…»

Огромная монгольская держава, простиравшаяся от Китая до Волги, зловещей тенью нависала над Русью. Монгольские ханы выдавали русским князьям ярлыки на княжение, множество раз нападали на Русь, чтобы грабить и разбойничать, неоднократно убивали у себя в Золотой Орде русских князей.

Окрепнув со временем, Русь начала сопротивляться. В 1380 г. великий князь московский Дмитрий Донской разбил ордынского хана Мамая, а столетие спустя в так называемом «стоянии на Угре» сошлись войска великого князя Ивана III и ордынского хана Ахмата. Противники долго стояли лагерем по разные стороны реки Угры, после чего хан Ахмат, поняв наконец, что русские стали сильны и у него мало шансов выиграть битву, отдал приказ отступать и увел свою орду на Волгу. Эти события и считаются «концом монголо-татарского ига».

Но в последние десятилетия эта классическая версия была поставлена под сомнение. Географ, этнограф и историк Лев Гумилев убедительно показал, что отношения между Русью и монголами были гораздо сложнее, чем обычное противостояние жестоких завоевателей и их несчастных жертв. Глубокое знание истории, этнографии и законодательства монголов позволило ученому сделать вывод, что между монголами и русичами существовала некая «комплементарность», то есть сочетаемость, способность к симбиозу и взаимной поддержке на культурно-этническом уровне.

Еще дальше пошел писатель и публицист Александр Бушков, логически «докрутивший» теорию Гумилева и высказавший совершенно оригинальную версию: то, что принято называть монголо-татарским нашествием, на самом деле было борьбой потомков князя Всеволода Большое Гнездо (сына Ярослава и внука Александра Невского) со своими соперниками-князьями за единоличную власть над Русью. Ханы Мамай и Ахмат были не налетчиками-пришельцами, а знатными вельможами, которые, согласно династическим связям русско-татарских родов, имели юридически обоснованные права на великое княжение. Таким образом, Куликовская битва и «стояние на Угре» — не эпизоды борьбы с иноземными агрессорами, а страницы гражданской войны на Руси. Более того, этим автором была обнародована совсем уж «революционная» идея: под именами Чингисхан и Батый в истории выступают… русские князья Ярослав и Александр Невский, а Дмитрий Донской — это и есть сам хан Мамай (!).

Конечно, эпатаж публициста исполнен иронии и граничит с постмодернистским стебом, но нельзя не отметить, что некоторые факты истории монголо-татарского нашествия и ига действительно загадочны и нуждаются в более пристальном внимании и непредвзятом исследовании. Попробуем осветить некоторые из этих загадок.

Начнем с того, что Западная Европа в XIII веке являла собой неутешительную картину. «Христианский мир» переживал депрессию. Активность европейцев смещалась к границам ареала. Германские феодалы стали захватывать пограничные славянские земли и превращать славян в бесправных крепостных. Западные славяне, жившие по Эльбе, сопротивлялись немецкому давлению всеми силами, но силы были неравны.

Ужас положения славян состоял в том, что, не принадлежа к «христианскому миру», они были для немцев не просто «чужими»: людей другой этнокультурной системы завоеватели рассматривали лишь как часть природы покоренной страны (со всеми вытекающими отсюда последствиями). Разумеется, и собственных крестьян немецкие бароны притесняли достаточно сильно. Но характер этого притеснения был иной. Когда, к примеру, саксонский герцог, став императором Священной Римской империи, наказывал «своих» саксов, то в них он видел людей, от которых просто требовал некоторой повинности. С бургундами, франконцами, баварцами герцог обходился уже гораздо более жестоко, а со славянами (или арабами, или венграми) поступал абсолютно бесчеловечно.

Кем были монголы, приблизившиеся к границам Руси, мы попытались выяснить выше. Сколько же их пришло на Русь? Попробуем разобраться и с этим вопросом.

Российские дореволюционные историки упоминают о «полумиллионной монгольской армии». В. Ян, автор знаменитой трилогии «Чингиз-хан», «Батый» и «К последнему морю», называет число четыреста тысяч. Однако известно, что воин кочевого племени отправляется в поход, имея три лошади (минимум — две). Одна везет поклажу («сухой паек», подковы, запасную упряжь, стрелы, доспехи), а на третью время от времени нужно пересаживаться, чтобы один конь мог отдохнуть, если вдруг придется вступать в бой.

Несложные подсчеты показывают, что для армии в полмиллиона или четыреста тысяч бойцов необходимо не менее полутора миллионов лошадей. Такой табун вряд ли сможет эффективно продвинуться на большое расстояние, поскольку передовые лошади моментально истребят траву на огромном пространстве и задние сдохнут от бескормицы.

Все главные вторжения монголо-татар в пределы Руси происходили зимой, когда оставшаяся трава скрыта под снегом, а много фуража с собой не увезешь… Монгольская лошадь действительно умеет добывать себе пропитание из-под снега, но древние источники не упоминают о лошадях монгольской породы, имевшихся «на вооружении» орды. Специалисты по коневодству доказывают, что монголо-татары ездили на туркменах, а это совсем другая порода, и выглядит иначе, и прокормиться зимой без помощи человека не всегда способна…

Кроме того, не учитывается разница между лошадью, отпущенной бродить зимой без всякой работы, и лошадью, вынужденной совершать под седоком длительные переходы, а также участвовать в сражениях. А ведь они, кроме всадников, вынуждены были нести еще и тяжелую добычу! За войсками двигались обозы. Скотину, которая тащит повозки, тоже надо кормить… Картина огромный массы населения, передвигающейся в арьергарде полумиллионного войска, с обозами, женами и детьми представляется довольно фантастической.

Соблазн для историка объяснять походы монголов XIII века «миграциями» велик. Но современные исследователи показывают, что монгольские походы не были напрямую связаны с перемещениями огромных масс населения. Победы одерживали не орды кочевников, а небольшие, хорошо организованные мобильные отряды, после набегов возвращающиеся в родные степи. Число выселявшихся было ничтожным даже для бурного XIII века. Так, ханы ветви Джучи — Батый, Орда и Шейбан — получили по завещанию Чингиса всего 4 тыс. всадников, т. е. около 20 тысяч человек, расселившихся на территории от Карпат до Алтая.

Вопреки распространенному мнению, кочевники куда менее склонны к переселениям, чем земледельцы. В самом деле, земледелец при хорошем урожае получает запас провианта на несколько лет и в весьма компактной форме. Достаточно насыпать в мешки муку, погрузить ее на телеги или лодки и запастись оружием — и можно пускаться в дальний путь, будучи уверенным, что ничего, кроме военной силы, его не остановит. Так совершали переселения североамериканские скваттеры и южноафриканские буры, испанские конкистадоры и русские землепроходцы, арабские воины первых веков ислама и древние, избороздившие вдоль и поперек Средиземное море. Кочевникам же гораздо труднее. Они имеют провиант в «живом» виде. Скот передвигается довольно медленно и должен иметь постоянное привычное питание. Даже смена подножного корма может вызвать его падеж. А без скота кочевник сразу начинает голодать. За счет грабежа побежденной страны можно прокормить бойцов победоносной армии, но не их семьи. Поэтому в далекие походы кочевники жен и детей не брали (вспомним хотя бы запорожцев!). Кроме того, люди привыкают к окружающей среде и не стремятся сменить родину без веских на то оснований.

В конце концов, историки остановились на тридцати тысячах воинов. Но и здесь возникают вопросы без ответа. И первым среди них будет такой: не мало ли? Несмотря на разобщенность русских княжеств, тридцать тысяч конников — чересчур малая цифра для того, чтобы устроить по всей Руси «огнь и разорение»! Они ведь (даже сторонники «классической» версии это признают) не двигались компактной массой. Несколько отрядов рассыпались в разные стороны, а это снижает численность «неисчислимых татарских орд» до предела, за которым начинается элементарное недоверие: могло ли такое количество агрессоров покорить Русь?

Получается заколдованный круг: огромное войско монголо-татар по чисто физическим причинам вряд ли смогло бы сохранить боеспособность, быстро передвигаться, наносить пресловутые «несокрушимые удары». Небольшое войско вряд ли смогло бы установить контроль над бо́льшей частью территории Руси. Чтобы выйти из этого заколдованного круга, приходится допустить: вторжение монголо-татар на самом деле было эпизодом шедшей на Руси кровопролитной гражданской войны. Силы противников были относительно небольшими, опирались они на собственные, накопленные в городах запасы фуража. А монголо-татары стали дополнительным внешним фактором, использованным во внутренней борьбе точно так же, как ранее использовались войска печенегов и половцев.

Дошедшие до нас летописные сведения о военных кампаниях 1237–1238 гг. рисуют классически русский стиль этих битв — сражения происходят зимой, причем монголы, степняки, с поразительным мастерством действуют в лесах (например, окружение и последующее полное уничтожение на реке Сити русского отряда под командованием великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича).

Тут стоит рассмотреть более пристально не до конца понятую историками ситуацию с битвой при реке Калке. Отнюдь не степняки представляли на рубеже XI–XII вв. основную опасность для Киевской Руси. Наши предки дружили с половецкими ханами, женились на «красных девках половецких», принимали крещеных половцев в свою среду, а потомки последних стали запорожскими и слободскими казаками, сменив традиционный славянский суффикс принадлежности «-ов» (Иванов) на тюркский — «енко» (Иваненко).

В это время обозначило себя явление более грозное — падение нравов, отказ от традиционной русской этики и морали. В 1097 г. в Любече состоялся княжеский съезд, положивший начало новой политической форме существования страны. Там было решено, что «каждый да держит отчину свою». Русь стала превращаться в конфедерацию независимых государств. Князья поклялись нерушимо соблюдать провозглашенное и в том целовали крест. Но после смерти Мстислава Киевская держава стала быстро распадаться. Первым отложился Полоцк. Затем Новгородская «республика» перестала посылать деньги в Киев.

Ярким примером утраты моральных ценностей и патриотических чувств стал поступок князя Андрея Боголюбского. В 1169 г., захватив Киев, Андрей отдал город на трехдневное разграбление своим ратникам. До того момента на Руси было принято поступать подобным образом лишь с чужеземными городами. На русские города ни при каких междоусобицах подобная практика никогда не распространялась.

Игорь Святославич, потомок князя Олега, герой «Слова о полку Игореве», ставший в 1198 г. князем черниговским, поставил себе целью расправиться с Киевом — городом, где постоянно укреплялись соперники его династии. Он договорился со смоленским князем Рюриком Ростиславичем и призвал на помощь половцев. В защиту Киева — «матери городов русских» — выступил князь Роман Волынский, опиравшийся на союзные ему войска торков. План черниговского князя был реализован уже после его смерти (1202). Рюрик, князь смоленский, и Ольговичи с половцами в январе 1203 г. в бою, который шел главным образом между половцами и торками Романа Волынского, взяли верх. Захватив Киев, Рюрик Ростиславич подверг город страшному разгрому. Были разрушены Десятинная церковь и Киево-Печерская лавра, а сам город сожжен. «Сотворили великое зло, которого не было от крещение в Русской земле», — оставил сообщение летописец.

После рокового 1203 г. Киев уже не оправился. Что помешало восстановить столицу? Имелись в городе и талантливые строители, и оборотистые купцы, и грамотные монахи. Киевляне торговали через Новгород и Вятку, возводили крепости и храмы, уцелевшие до сего дня, писали летописи. Но, увы, вернуть городу его прежнее значение уже не удалось. По мнению Л. Н. Гумилева, к этому времени древние русичи утратили свою пассионарность, т. е. культурно-энергетический «заряд». И поэтому не было инициативы, не пробуждалось способности жертвовать личными интересами ради интересов своего народа и государства. В таких условиях столкновение с сильным противником не могло не стать для страны трагичным.

Между тем монгольские полки приближались к русским границам. Западный фронт монголов проходил по территории современного Казахстана между реками Иргиз и Яик и охватывал южную оконечность Уральского хребта. В то время главным врагом монголов на западе были половцы. Их вражда началась в 1216 г., когда половцы приняли кровных врагов Чингиса — меркитов. Антимонгольскую политику половцы проводили активно, постоянно поддерживая враждебные монголам финно-угорские племена. При этом степняки-половцы были столь же мобильными и маневренными, как и сами монголы. И то, что путь от Онона до Дона равен пути от Дона до Онона, Чингисхан понимал прекрасно. Видя бесперспективность кавалерийских столкновений с половцами, монголы послали экспедиционный корпус в тыл противника.

Талантливые полководцы Субэтэй и Джэбэ повели корпус из трех туменов через Кавказ. Грузинский царь Георгий Лаша попытался атаковать их, но был уничтожен вместе с войском. Монголам удалось захватить проводников, которые указали путь через Дарьяльское ущелье. Так они вышли в верховья Кубани, в тыл половцам. Здесь монголы столкнулись с аланами, которые в XIII в. утратили волю к сопротивлению и стремление к единству. Народ фактически распался на отдельные семьи. Измученные переходом монголы отнимали у аланов пищу, угоняли лошадей и скот. Аланы в ужасе бежали. Половцы, обнаружив врага у себя в тылу, отступили к западу, подошли к русской границе и попросили помощи у русских князей.

Нужно заметить, что отношения Руси и половцев никак не укладываются в схему непримиримого противостояния «оседлые — кочевники». Это справедливо и для начала XIII в. В 1223 г. русские князья выступили союзниками половцев. Три сильнейших князя Руси — Мстислав Удалой из Галича, Мстислав Киевский и Мстислав Черниговский, — собрав войска, попытались их защитить.

Столкновение на Калке в 1223 г. довольно подробно описано в летописях; кроме того, существует еще один источник — «Повесть о битве на Калке, и о князьях русских, и о семидесяти богатырях». Однако изобилие сведений не всегда вносит ясность в суть вопроса.

Историческая наука уже давно не отрицает тот факт, что события на Калке были не агрессией злобных пришельцев, а нападением со стороны русичей. Сами монголы не стремились к войне с Русью. Прибывшие к русским князьям послы довольно дружелюбно попросили русских не вмешиваться в их с половцами военные действия. Но, верные союзническим обязательствам, русские князья отвергли мирные предложения. При этом они совершили роковую ошибку, имевшую горькие последствия. Все послы были убиты (по данным некоторых источников, их даже не просто убили, а «умучили»). Во все времена убийство посла, парламентера считалось тяжким преступлением, а по монгольскому закону обман доверившегося являлся злодеянием непростительным.

Вслед за тем русское войско выступает в дальний поход. Покинув пределы Руси, оно первым нападает на татарский стан, берет добычу, угоняет скот, после чего еще восемь дней движется за пределы своей территории. На реке Калке происходит решающее сражение: восьмидесятитысячная русско-половецкая армия обрушилась на двадцатитысячный (!) отряд монголов. Эта битва была проиграна союзниками из-за неспособности к самой минимальной координации действий. Половцы в панике покинули поле боя. Мстислав Удалой и его «младший» князь Даниил бежали за Днепр; они первыми оказались у берега и успели вскочить в ладьи. При этом остальные ладьи князь порубил, боясь, что и татары смогут переправиться вслед, «и, страха исполнен, пеш в Галич добрался». Тем самым он обрек на гибель своих соратников, у которых лошади были хуже княжеских. Спаслись лишь некоторые из князей, сумевшие переплыть реку «на плетеных таволжаных снопах». Разумеется, враги убили всех, кого настигли.

Прочие князья остались один на один с противником, три дня отбивали его атаки, после чего, поверив заверениям татар, сдались в плен. Здесь таится еще одна загадка. Оказывается, князья сдались после того, как некий русич по имени Плоскиня, находившийся в боевых порядках противника, торжественно целовал нательный крест в том, что русских пощадят и не прольют их крови. Монголы, согласно своему обычаю, слово сдержали: связав пленников, они положили их на землю, прикрыли настилом из досок и сели пировать на телах. Но ни капли крови действительно пролито не было! А последнее, по монгольским воззрениям, считалось крайне важным. (Кстати, о том, что пленных князей положили под доски, сообщает лишь «Повесть о битве на Калке». Другие источники пишут, что князей просто убили, не издеваясь, а третьи — что их «взяли в плен». Так что история с пиром на телах — лишь одна из версий.)

Разные народы по-разному воспринимают нормы права и понятие честности. Русичи полагали, что монголы, убив пленников, нарушили свою клятву. Но, с точки зрения монголов, клятву они сдержали, а казнь явилась высшей необходимостью и высшей справедливостью, потому что князья совершили страшный грех убийства доверившегося (монгольских послов). Каждый, однако, волен занять позицию, наиболее близкую его моральным представлениям. Поэтому дело не в коварстве (история дает массу свидетельств того, как сами русские князья нарушали «крестное целование»), а в личности самого Плоскини — русского, христианина, каким-то загадочным образом оказавшегося среди воинов «неведомого народа».

Почему русские князья сдались, послушав уговоры Плоскини? «Повесть о битве на Калке» пишет: «Были вместе с татарами и бродники, а воеводой у них был Плоскиня». Бродники — это русские вольные дружинники, обитавшие в тех местах, предшественники казаков. Однако установление социального положения Плоскини лишь запутывает дело. Получается, что бродники в сжатые сроки сумели договориться с «народами неизвестными» и сблизились с ними настолько, что ударили совместно по своим братьям по крови и по вере? Одно можно утверждать со всей определенностью: часть войска, с которым рубились русские князья на Калке, была славянской, христианской. Русские князья во всей этой истории выглядят не лучшим образом.

Но вернемся к загадкам. Упомянутая нами «Повесть о битве на Калке» отчего-то не в состоянии определенно назвать противника русских! Вот цитата: «…Из-за грехов наших пришли народы неизвестные, безбожные моавитяне [символическое имя из Библии], о которых никто точно не знает, кто они и откуда пришли, и каков их язык, и какого они племени, и какой веры. И называют их татарами, а иные говорят — таурмены, а другие — печенеги».

Удивительные строки! Написаны они гораздо позже описываемых событий, когда вроде бы уже полагалось точно знать, с кем же сражались на Калке русские князья. Ведь часть войска (хотя и малая) все же вернулась с Калки. Мало того, победители, преследуя разбитые русские полки, гнались за ними до Новгорода-Святополча (на Днепре), где напали на мирное население, так что и среди горожан должны были остаться свидетели, собственными глазами видевшие противника. И при этом он остается «неведомым»! Это заявление еще больше запутывает дело. Ведь половцев к описываемому времени на Руси знали прекрасно — много лет жили рядом, то воевали, то вместе ходили в походы, роднились… Таурмены — кочевое тюркское племя, обитавшее в Северном Причерноморье, — опять-таки прекрасно известно русичам. Любопытно, что в «Слове о полку Игореве» среди служивших черниговскому князю тюрков-кочевников упоминаются некие «татарины».

Возникает впечатление, что летописец что-то скрывает. По каким-то не ведомым нам причинам ему не хочется прямо называть противника русских в том сражении. Может быть, битва на Калке — вовсе не столкновение с неведомыми народами, а один из эпизодов междоусобной войны, которую вели между собой христиане-русские, христиане-половцы и ввязавшиеся в дело татары?!

Русский историк XVII в. А. Лызлов резюмировал итоги столкновения так: «Татары после этой победы до основания разорили крепости и города и села половецкие. И все земли около Дона, и моря Меотского [Азовского], и Таврики Херсонской (что после перекопания перешейка между морями до сего дня именуется Перекопом), и вокруг Понта Евхсинского, то есть Черного моря, татары под свою руку взяли, и тамо поселились».

Как видим, война шла за конкретные территории, между конкретными народами. Кстати, достойно внимания упоминание о «городах, и крепостях, и селах половецких». Традиционно считалось, что половцы — степняки-кочевники, но кочевые народы не имеют ни крепостей, ни городов…

После битвы на Калке часть монголов обратила своих коней на восток, стремясь вернуться и доложить о выполнении поставленной задачи — о победе над половцами. Но на берегах Волги войско угодило в засаду, устроенную волжскими булгарами. Мусульмане, ненавидевшие монголов как язычников, неожиданно напали на них во время переправы. Здесь победители при Калке потерпели серьезное поражение и потеряли множество людей. Те, кто сумел переправиться через Волгу, ушли степями на восток и соединились с главными силами Чингисхана. Так закончилась первая встреча монголов и русичей.

Заметим, что само наименование «татары» содержит в себе немало загадок. Видоизменения его довольно показательны. До XII в. татарами называлась этническая группа из тридцати крупных родов, живших на Дальнем Востоке, на берегах Керулэна. В XII в. эта народность усилилась, и китайские географы стали употреблять название «татары» как собирательное по отношению ко всем центральноазиатским кочевникам: тюркам, тунгусам и монголам. Когда в 1206 г. Чингисхан принял название «монгол» в качестве официального для своих подданных, соседи по привычке еще некоторое время продолжали называть монголов татарами. В таком виде слово «татар», как синоним слова «монгол», попало в Восточную Европу и привилось в Поволжье, где местное население в знак лояльности к хану Золотой Орды тоже стали называть татарами. Зато первоначальные носители этого имени стали именовать себя монголами. Можно сказать, имена поменялись местами. Когда много позже возникла научная терминология, татарский антропологический тип стали называть «монголоидным», а язык поволжских тюрок-булгар — татарским языком.

Не все кочевые подданные Золотой Орды были лояльны по отношению к ее правительству. Мятежники, обитавшие в степях западнее Урала, стали именоваться ногаями, а жившие на восточной окраине улуса Джучи, на берегах Иртыша, благодаря отдаленности от столицы были практически независимы и стали предками казахов. Предками ногаев были уцелевшие от Батыева разгрома половцы и, возможно, остатки или потомки печенегов, степные аланы, среднеазиатские тюрки, пришедшие в составе монгольского войска, и жители южной окраины Руси, перешедшие в ислам, ставший в то время символом этнической консолидации. Такой же смесью было население Белой Орды, из которого в XV в. сложились три казахских жуза. Но это еще не все загадочные трансформации.

В конце XV в. русские отряды начали нападать на татарские города в Среднем Поволжье, чем вынудили часть населения покинуть родину и уйти под предводительством Шейбани-хана в Среднюю Азию. Там их встретили как злейших врагов, потому что местные тюрки управлялись потомками Тамерлана, врага степных и поволжских татар, разорившего в свое время Поволжье.

Ордынцы, покинувшие родину, приняли для себя новое имя — «узбеки» в честь хана Узбека (XIV в.), который сделал ислам государственной религией Золотой Орды. В XVI в. эти «узбеки» разгромили последнего наследника Тамерлана — Бабура, который увел остатки своих сторонников в Индию и основал на завоеванных землях новое государство. Оставшиеся в Самарканде и в Фергане тюрки приняли имя своих завоевателей — узбеков. Те же тюрки, но ушедшие в Индию, стали называться моголами (монголами), в память о том, что в свое время они подчинялись монгольскому царевичу. А этнические монголы, осевшие в XIII в. в Восточном Иране и даже сохранившие свой язык, называются «хэзарейцами».

Л. Н. Гумилев собрал огромный материал, наглядно свидетельствующий о том, что отношения между Русью и Ордой можно обозначить словом «симбиоз». После Гумилева особенно много и часто пишут о том, как русские князья и монгольские ханы становились побратимами, родичами, зятьями и тестями, как ходили в совместные военные походы, как (назовем вещи своими именами) дружили. Отношения такого рода были по-своему уникальны: ни в одной покоренной ими стране татары так себя не вели. Этот симбиоз, братство по оружию, приводит к такому переплетению имен и событий, что иногда даже трудно понять, где кончаются русские и начинаются татары…

Поэтому вопрос о том, было ли на Руси монголо-татарское иго (в классическом понимании этого термина), остается открытым. Он открывает огромное поле для исследователей.

По велению легендарного хана Золотой Орды в 1220 году посреди монгольской степи на берегу живописнейшей реки Монголии Орхон был возведен Каракорум — столица империи, которую властитель ни разу не посетил. В XIII в. этот город был символом мощи «перевернувшей» мир великой империи, созданной Чингисханом.

Долгие (более 150 лет) и трудоемкие исследования историков, географов, текстологов и других ученых Европы, России, США в XIX–XX вв. позволили установить, что Каракорум[1] был заложен самим Чингисханом в 1220 году как главный лагерь, где он оставлял семью на время своих походов и как центр по производству вооружений и прочего оснащения войск.

Китайские советники убедили Чингисхана и его преемника Угэдэя (1186–1241) в необходимости иметь постоянную столицу государства. Во время правления Угэдэя и сложилось представление о том, что Каракорум — центр монгольского государства. Историки датируют такой его статус 1235 годом. После смерти Угэдэя в 1241 году его вдова Ханьша объявила себя правительницей в Холине (Каракоруме) вплоть до воцарения нового хана.

Угэдэй построил здесь дворец, названный Ваньеньгун — «Дворец десяти тысяч лет». Младших чингизидов обязали тоже построить здесь по дворцу. Правда, следуя традиции, двор Угэдэя продолжал сезонные перекочевки. Когда в 1235 году к Угэдэю прибыла китайская дипломатическая миссия, золотой шатер для ее приема был разбит в степи…

Во времена великих ханов Монгольской империи Угэдэя, Куюка и Мункэ сюда приезжали в знак покорности и почитания государи ближних и дальних стран; здесь решались вопросы о престолонаследии; здесь принимались решения о новых завоевательных походах, приводившие в действие миллионы людей и переворачивающие их судьбы; сюда с надеждой на влияние устремлялись эмиссары мусульманской, буддистской, христианской и других конфессий… Каракорум — грозное название этого выросшего в несусветно далекой степи города с трепетом произносили китайские, индийские, персидские, арабские правители, русские князья, европейские короли, цари стран Закавказья — здесь решались судьбы стран и народов гигантского суперматерика — Евразии.

Однако уже внук Чингисхана, монгольский великий князь Хубилай (1215–1294), завершив завоевание Китая в 1260 г., перенес свой двор в Ханбалык близ современного Пекина. Таким образом, легендарный Каракорум был «столицей мира» лишь… 25 лет.

После этого он остался лишь центром провинции Лин-бэй, в которую входила вся Северная Монголия. Однако сказывалась прежняя слава, и когда в 1268 г. внук Угэдэя Хойду поднял восстание против Хубилая, он прежде всего устремился именно к Каракоруму: захват его мог принести репутацию нового «истинного» правителя Монгольской империи. Увы, Хубилай был мудр и дальновиден: городом управлял его сын, к тому же в помощь ему отец бросил свои главные силы.

Какакорум и позже считался особым центром. Преемник Хубилая Тимур-хан в 1294 г. назначил сюда правителем своего брата.

Новый и очень сильный урон нанесла Каракоруму борьба против Тимур-хана царевича Дувы. Во время этой войны уже проявились признаки начала разложения империи. Иначе чем объяснить, что один из высших командиров императорской армии, посланной против восставшего Дувы, «разграбил Каракорум и отдал на расхищение базары и амбары», как писал в 1311 г. персидский ученый Рашид-ад-Дин в «Сборнике летописей».

Только при Тогон-Тимуре, вынужденном оставить Пекин, были приняты меры для восстановления бывшей «столицы мира». Однако вскоре армия свергнувших монгольскую династию китайских императоров династии Мин вторглась в Монголию и, подступив к Каракоруму, взяла его и разрушила.

После этого от Каракорума осталась лишь глухая память. Только однажды вспомнил о нем ученый хронист XVII в. ордосский князь Сенан Сецен. Он назвал Каракорум не по-китайски — Холин, а по-монгольски — «Хорум-хан… балгас».

Полагают, что, выбирая место для строительства монастыря Эрдэни-Цзу, халхасский Абатай-хан также принял к сведению место древней столицы и построил в 1585 году монастырь немного южнее ее развалин. При этом, однако, в качестве строительных материалов были широко использованы остатки древних зданий…

Новую жизнь, уже как ценнейшему памятнику прошлого, Каракоруму дали научные исследования связанных с ним древних письменных источников и остатков материальной культуры. В 1889 году развалины Каракорума были открыты и описаны Н. М. Ядринцевым. В 1948-м и 1949 году здесь работала советско-монгольская археологическая экспедиция. Ее руководитель Сергей Владимирович Киселев (1905–1962) был удостоен за эту работу звания члена-корреспондента АН СССР и Государственной премии СССР.

Сейчас монгольские и немецкие ученые проводят комплексные изыскания в 380 км юго-западнее современной столицы Монголии, и находок очень много! Уже то, что раскопано, позволяет реконструировать внешний облик города, заполнить «белые пятна» истории Средних веков.

Те немногие европейцы, посетившие Каракорум в XIII и ХІV вв., были восхищены его красотой и характеризовали как «чудо света». Город, в отличие от других поселений того времени, имел правильную планировку. Его украшало множество храмов. В самом центре возвышался величественный дворец. Сегодня от дворца хана сохранились лишь 64 гранитных столба.

Здесь же было отрыто кладбище. Находка в могиле 30-летней женщины преподнесла ученым очередную загадку. Две великолепные черные маски, вытесанные из легкого туфа, напоминали произведения искусства Древнего Египта. Как египетские маски попали в центр Азии? Родилась гипотеза: либо маски привезены эфиопскими купцами, либо их доставили воины, покорившие страну. Категорически исключалось их изготовление на месте.

Наследники Чингисхана считали построенную по его приказу столицу духовным центром всего монгольского народа, хотя сами редко наведывались в Каракорум, довольствуясь своими резиденциями в других странах. Внук Чингисхана Бату-хан (Батый) прославился не только своими военными походами и неоправданной жестокостью по отношению к плененным. Он укреплял свое огромное царство и решил украсить столицу Белой или, по западноевропейским источникам, Золотой Орды — Сарай-Бату.

Двор Батыя утопал в роскоши, богатством он мог поспорить с китайским императором или индийскими махараджами! Честолюбец Бату-хан не ведал пределов своим желаниям. Как-то пропал любимый конь великого правителя, и задумал хан увековечить арабского скакуна в золотой статуе в натуральную величину. Сказано — сделано. Мастер, захваченный в набеге на Киев, взялся за работу.

На статую, по легенде, пошло 15 тонн желтого металла. Грандиозного сверкающего коня разместили у ворот Сарай-Бату. Однако хану показалось, что две скульптуры будут выгоднее смотреться по бокам ворот, и он приказал выполнить точную копию первого коня. После этого мастера зарезали, дабы он больше не повторил шедевра.

У Виллема Рубрука, рыцаря Людовика Святого, в отчете для французского короля читаем: «Еще издалека мы увидели сверкание у ворот и решили, что в городе начался пожар. Подъехав ближе, поняли, что это сияют в лучах заходящего солнца две золотые статуи коней в натуральную величину. Сколько же золота пошло на это чудо и насколько богат хан? Такими вопросами задался я в тот миг».

В 1255 г. Бату-хан умер. Его брат Берке перенес столицу в Сарай-Берке и туда же отправили золотых коней. Около 100 лет простояли они у ворот двух главных городов Золотой Орды.

Предание гласит: когда темник Мамай был убит в Крыму, одного из коней положили в его могилу. Однако непопулярный Мамай никак не мог удостоиться такой чести, так что это неправдоподобная легенда. Другая версия указывает на то, что после Куликовской битвы русские казаки, совершив набег на Золотую Орду, увезли коней из Сарай-Берке и утопили — то ли в озере, то ли в реке на южных рубежах Руси.

История некоторые свои страницы открывает с трудом, но ученые-археологи верят, что когда-нибудь отыщутся и сокровища Чингисхана, и золотые кони Бату-хана.

В 2010 г. в Алматы прошла конференция с участием ученых-монголоведов и историков из России, Казахстана, Китая, Ирана и других стран, которые обсуждали проблематичную тему «Чингисхан и казахская государственность». По мнению устроителей конференции, ученых Казахстана и России, Чингисхан был по происхождению совсем даже не монголом, а… казахом. Что ж, стоит рассказать и об этой версии, хотя, возможно, многие ее положения выглядят довольно спорными.

До сих пор в любом учебнике истории можем прочитать, что Темучжин или Тэмучин родился на территории современной Монголии, а в те времена, в 1155 году, эта территория принадлежала казахском роду кият, проживавшему там. На всеобщем собрании правителей родов — курултае 1206 г. — Темучжина провозгласили ханом, называя отныне Чингисханом.

Причем Чингисхан — Шынгысхан — вовсе не имя, а титул. Шын — «высокий пик в горах». Гыс — с древнего тюркского языка переводится как «луч». Итак, «высокий лучезарный хан». Так что, беря во внимание факт участия в курултае казахских родов кият, меркит, жалаир, найман, керей и аргын, современные историки вправе утверждать, что Чингисхан был казахом. Тем более, эти роды и присоединившиеся к ним опять же казахские роды конырат, мангыт и другие, образовали государство Чингисхана.

Это произошло в 1206 году, но монголов как народа тогда еще не было, даже отсутствовал термин «монгол». Народ, подвластный хану Востока, делился на множество родов и племен, где самыми значительными были ойроты. Вполне объяснимо стремление хана установить контроль над племенем ойротов, для чего он послал сына завоевать последних. Собственно, ойроты и дали начало народу, который впоследствии стал называться монголами.

Само слово «монгол» происходит от казахского «мын кол». Мын — «тысяча», кол — «войско, тысяча войск». В последующие века оно трансформировалось в «монгол».

До недавнего времени монгольское происхождение Чингисхана не вызывало никакого сомнения, однако еще на заре минувшего века ряд ученых высказывал крамольную мысль о том, что «намеренная фальсификация исторических фактов началась с правления Ивана Грозного». В советскую эпоху предпринимались попытки если не замалчивать имя великого полководца, то уж точно не добавлять ему популярности и славы.

Укажем на мало известный любителям истории факт. 20 июля 1962 года в почтовое обращение Монголии ввели красочную серию из пяти почтовых марок, посвященная 800-летию со дня рождения Чингисхана. И вдруг… Из официальных источников поступило сообщение, что, по протесту и требованию советского правительства, монгольское почтовое ведомство изъяло из обращения столь раздражающую «старшего брата» почтовую серию. Говорили, что по подсказке кремлевских филателистов, «болевших» за весь социалистический лагерь, сам Генсек ЦК КПСС Л. И. Брежнев по телефону отчитал первого секретаря ЦК Монгольской народно-революционной партии Ю. Цеденбала, высказав недовольство выпуском столь вредной в идеологическом плане серии почтовых миниатюр. Однако зная наперед, что ошибочный или изымаемый знак почтовой оплаты с годами превращается в уникум, ни один филателист Монголии или других стран марок с ликом Чингисхана и изображением Элбэг Очира — древнего знака Монголии (символа крепости), древнемонгольского герба — знака Соембо, не вернул. Лишь много лет спустя, в последнее десятилетие минувшего века, почтовики Монголии осмелились растиражировать портрет национального героя на конвертах авиапочты и были этим весьма горды.

Наряду с Казахстаном, к наследию Чингисхана проявляет повышенный интерес Китай. Китайские информационные агентства не раз пичкали читателей сенсационными новостями, суть которых сводится к одному: наконец-то обнаружена могила Чингисхана! Чингисхан формально оставался правителем Монгольской империи, а китайцы официально включили его в почетный реестр великих китайских императоров.

О смерти Чингисхана достоверно известно лишь то, что великий завоеватель умер в 1227 г. во время очередного похода. Как уже упоминалось, вернувшись из Средней Азии, Чингисхан начал войну против Тангутского государства.

Историки приводят самые разные версии его смерти: от ранения стрелой в ходе боя до продолжительной болезни в результате падения с лошади. Место захоронения Чингисхана неизвестно до сих пор. По легенде, могила хана доверху заполнена несметными богатствами, а сам Чингисхан восседает на золотом троне.

Загадка захоронения всесильного правителя связана с горами. Казалось бы, что общего между плоской, как стол, необозримой ордынской степью и вздымающимися к небесам вершинами, но Чингисхана всегда тянуло в горы. Удивительно, что и начало жизненного пути великого полководца, и его финал были связаны с горами.

Чингисхан был знаком с ними с детства. Когда его отец Есугей-багатур был убит врагами, отторгнутая соплеменниками многодетная семья скиталась в горных лесах. Питаться приходилось кореньями и дичью. Выживший Темучжин вознесся со временем на такие вершины, которых не достигал никто.

По обширности Монгольская империя превосходила все когда-либо существовавшие государства. И до сих пор исследователи не могут найти той возвышенности, на склонах которой, по преданиям, закончил свой земной путь великий хан, чье новое имя переводилось как «владыка мира».

Итак, согласно хроникам, Чингисхан умер во время очередного похода. Известный европейский путешественник Марко Поло писал, что Чингисхан умер от раны, полученной в результате попадания отравленной стрелы в колено. Вернувшийся из Монголии посланник Папы Римского дипломат-путешественник Плано Карпини в 1247 году записал, что «Бич божий» был поражен молнией (слишком много зла сделал этот человек, и небеса его покарали).

Есть еще легенда, по которой хан-полководец упал с коня во время облавной охоты на диких лошадей. Самочувствие хана после столь памятного падения резко ухудшилось. Верные военачальники задумали приостановить завоевание страны Си-Ся, однако Чингисхан настоял на продолжении похода и, более того, потребовал тщательно скрыть факт возможной его смерти. Не обошлось и без предположений в духе «ищите женщину»: по распространенной монгольской версии, причина и вовсе трагикомична: хан, которому в то время было уже хорошо за семьдесят, погиб якобы от раны, причиненной от зубов красавицы тангутской ханши, Кюрбелдишин-хатун, которая в единственную брачную ночь укусила хана за шею, повредив сонную артерию. То ли в порыве страсти она его укусила, то ли хотела отомстить, неведомо. По другой легенде, она посягнула на причинное место грозного повелителя, и он скончался от потери крови. Кюрбелдишин-хатун была женой тангутского правителя, а после падения столицы тангутского царства плененная красавица стала одной из многочисленных жен Чингисхана. Можно лишь предположить, какова была участь самой Кюрбелдишин-хатун, коварным образом выполнившей хитроумный план свергнутого тангутского царька Шидурхо-хагана, думавшего, что устранил опасность войны брачными связями (была и такая версия). Официально же считалось, что кончина великого властелина была связана с болезнью, приключившейся от падения с коня во время охоты.

В общем, все легенды и версии, поиски ученых свелись к одному, что в 1227 году Чингисхана не стало, и его смерть не была естественной. А тот, кому было поручено предать тело властелина земле, сделал все возможное, чтобы окутать таинственной завесой место последнего успокоения хана. Чтобы скрыть место захоронения основателя Монгольской империи, его приближенные убили множество людей. В похоронах участвовало около двух тысяч человек. Всех участников церемонии изрубили на куски 800 конных охранников личной гвардии Чингисхана. Но и сами охранники не дожили до утра. Все они были казнены. К тому же специальные патрули перехватывали всех, кого заставали вблизи места захоронения, и безжалостно убивали. А по месту могилы предусмотрительно прогнали более 10 тысяч лошадей.

Даже в хронике «Тайная история Монголии» нет объяснения причин такой секретности. Кстати, все захоронения монгольской знати, в особенности ханов, намеренно скрыты, вероятно, кочевники не желали, чтобы кто-то из чужаков осквернял гробы их повелителей, веря в то, что это может навлечь беду на весь народ.

Даже спустя почти восемь сотен лет в ученом мире нет единодушного мнения, где находится захоронение Чингисхана. Так, в 1950 году в Китае начал функционировать мавзолей, в котором якобы хранился прах августейшего владыки. Но участник поисковой экспедиции и руководитель исторического музея в городе Урумчи профессор Цан Ху заявил, что прах в мавзолее не принадлежит хану! Кроме того, он утверждал, что его экспедиция обнаружила подлинную могилу Чингисхана вблизи монголо-китайской границы, у подножия Алтайских гор. Если результаты тщательной экспертизы подтвердят правоту профессора Цан Ху, то находка, несомненно, станет величайшим открытием тысячелетия!

По поводу места захоронения тот же Марко Поло рассказывал: «Всех великих государей, потомков Чингисхана, знайте, хоронят в большой горе Алтай, и, где бы ни помер великий государь татар, хотя бы за сто дней пути до той горы, его привозят туда хоронить. И вот такая диковина: когда тела великих ханов несут к той горе, всякого дней за сорок, побольше или поменьше, убивают мечом провожатых при теле, да приговаривают: иди служить нашему государю!»

Траурный кортеж с останками Чингисхана покинул излучину Желтой реки (Хуанхэ, на территории нынешнего Китая) и двинулся через пустыню Гоби в Каракорум, куда съезжалась монгольская знать и главы родов. По пути истреблялись все, кто мог преждевременно узнать о смерти верховного хана. Итак, в назначенный шаманами день останки, облаченные в парадные одежды, поместили в гроб. Затем этот гроб вложили еще в четыре, один в другой, и отвезли на гору Бурхан-Халдун. Она и должна была стать местом вечного успокоения Чингисхана. А чтобы никто не нарушил покой, перебили всех рабов, выполнявших погребальные работы, и установили охрану на отдаленных местах от могилы. Никто не должен был знать, где она находится.

Цель была достигнута. С годами кустарники, а затем и деревья полностью скрыли склоны горного массива Хэнтэй, и никто не мог сказать, какая из гор носила имя Бурхан-Халдун. Да и с самим названием вершины ясности не было. Но в большинстве своем версии о местонахождении могилы Чингисхана вели к этому массиву Хэнтэй.

По сведениям Рашид-ад-Дина, великий хан был похоронен в месте, указанном им самим. Однажды он якобы охотился в низовьях реки Онон, откуда до горы Бурхан-Халдун шесть дней пути. В одном месте открывшийся со склона вид задержал взгляд хана, и он, спешившись, почувствовал отраду и глубокий душевный покой. Тут росло приметное одинокое дерево. Может, оно и навеяло грустные мысли. Хан заметил: «Эта местность подходит для моего погребения… Пусть ее запомнят и отметят».

Но легенда эта не растрогала монголоведа XIX в. Я. Шмидта, он полагал, что тело великого хана не довезли до Монголии, так как монголы не владели навыками бальзамирования трупов. Стало быть, искать следует и в других местах.

Но из семи предполагаемых мест захоронения Чингисхана пять все равно связаны с горой или горным массивом. В Монгольском Алтае на одной из вершин на массиве Ихэ-богдо экспедиция русского путешественника М. К. Козлова в 1923–1926 гг. обнаружила древний мавзолей хана с видом вокруг на сотни километров. У подошвы Хан-Кокшун в Хангае выявлены развалины китайского городка и найдена надпись на каменной плите о том, что город построен в 1275 году войсками Хубилая, внука Чингисхана, захватившего трон китайского императора. На одном из гребней среди громадных камней члены экспедиции нашли усыпальницу тринадцати поколений прямых потомков Чингисхана.

Поиски в этих местах продолжались, однако население неизменно протестовало против раскопок. Жители напоминали о предсказании: если потревожить вечный сон великого хана, проклятие падет на искателей и их страну, и приводили пример одного совпадения. Накануне Второй мировой войны советские ученые во главе с профессором М. М. Герасимовым вскрыли могилу еще одного известного монгольского завоевателя — Тамерлана, и на следующий день началась война Германии против СССР. Мол, сбылось проклятие.

Ученые, как известно, не очень принимают во внимание подобные разговоры. Хотя и не прочь порасспросить местное население о «преданьях старины глубокой».

Так, во время монголо-японской экспедиции 1990-х годов 88-летний старик из Хэнтэя вспомнил слышанный еще в детстве рассказ о похоронах Чингисхана. Один, мол, тюркский полководец доставил его тело на родину. Он зарыл четыре гроба в разных местах, окружил подлинную могилу стражей и в течение трех месяцев пас на том месте тысячи коней, чтобы уничтожить всякие следы. После этого он предложил награду тому, кто обнаружит, где находится могила. Никто не смог найти ее.

Обширная зона вокруг одной из гор в Хэнтэе была объявлена священной, запретной для проникновения под страхом смерти. Одному из монгольских родов, называвшемуся Дархан, доверено было охранять святилище, и род этот продолжал здесь жить на протяжении 700 лет, пока не был насильственно выселен в первой половине прошлого столетия. Территория пришла в запустение, и в этих некогда священных местах слышался только вой волков.

Однако японцы со своей самой совершенной техникой ничего приметного не нашли. Но искатели не унимались. Разрабатывалась версия о захоронении великого хана на месте его рождения, на реке Онон. Существует предание, что полководцы доставили сюда тело и, построив близ горы Дэлюн-Болдок плотину, отвели русло реки. На обнаженное каменистое дно поставили саркофаг из горного хрусталя с телом хана и затем снова пустили воды Онона по старому руслу.

Вспоминали и посещение Ихи-Эджен-Хоро в Ордасе, где якобы стояли юрты с останками великого завоевателя, известным русским путешественником Г. Н. Потаниным. Буддистские монахи каждый год устраивают там большой праздник в честь Чингисхана у юрты, где будто бы в серебряной раке находятся кости хана.

Почему же кочевники так оберегали свои могилы и с такой таинственностью обставляли захоронения своих соплеменников? Дело в том, что у них существовала давняя традиция осквернять могилы врагов: мертвый враг остается врагом.

Тюрки и монголы верили, что их сообщество — это не только живущие ныне люди, соплеменники, но и их предки. Душа умершего родственника может вернуться в этот мир и воплотиться в потомке, но только если в погребенном скелете будут все кости.

Учитывая это, некоторые шаманы даже пускались в крайности: чтобы гарантировать возвращение на этот свет, они на протяжении всей жизни собирали каждый свой волосок, ноготь или зуб с тем, чтобы все это положили в могилу во время похорон. Уничтожая же скелет человека, ему тем самым отрезают путь к возрождению и уменьшают вражеский стан на одну душу.

Особой популярностью у осквернителей пользовались могилы знатных людей. Причина была не только в том, что они богатые и есть чем поживиться, ведь в могилы знати зарывалось огромное количество золота и серебра. Главное — не дать возродиться могущественному воину. Археологи встречают погребения, которые не ограблены, но кости человека разбросаны по всей могиле. Грызуны так перемешать кости не могут, значит, это было сделано намеренно. Случаи надругательства над трупом врага приведены в монгольских и китайских хрониках. Традиция осквернять могилы врага существовала в степи с бронзового века, и иногда ею пользовались в целях политического давления. Так, в 341 г. китаец Мужун Хуан, раскопав могилу отца своего врага, захватил в плен его же мать, жену и еще 50 тысяч народу. В результате этих действий его противник через год признал себя побежденным и уплатил дань, после чего ему вернули труп отца. Поэтому, предвидя судьбу своего тела после смерти, мудрые вожди кочевников велели хоронить себя тайно и без особых богатств. И Чингисхан в этом не был исключением…

В 1998 году группа бурят во главе с Чингисом Голбоином отправилась на поиски места захоронения великого монгола. Перед этим уточнили, что в свое время Чингисхан проезжал по левому берегу реки Селенги на свою родину. Он и его спутники дошли до хребта Хамар-Дабан и на одной из вершин соорудили обо, а гору эту назвали Бурхан-Гала-Уула. Они дали наименование и окружающим вершинам. Гору, известную ныне как Бага Алтан, назвали Хатан-Уула, то есть «гора-царица», а стоящую севернее окрестили Хан-Уула (этот топоним в переводе означает «царь-гора»).

Группе Голбоина, в которой был и геодезист-картограф, и лозоискатель, сопутствовала удача. На северо-западном склоне Хамар-Дабана было обнаружено сооружение, которое предположительно считают обо Чингисхана, то есть местом, где шаманы совершали свои обряды, поклоняясь духу великого завоевателя. Обо выглядит как своеобразная пирамида из камней разного размера и формы. Среди них немало крупных глыб. Высота обо около 15 м, в окружности оно имеет 50 м. Раньше это место окружал лес, который несколько раз сгорал. Именно эта территория более восьми веков назад была объявлена Их-хориг, то есть Великой заповедной зоной монголов. В ней запрещались облавная охота и распахивание земли. Отсюда открывается прекрасный вид на снежные хребты Саян. Это место вполне подходит для захоронения Покорителя Вселенной. Но точно сказать, где его могила, так никто пока и не может. Поиски продолжаются.

Историки утверждают, что монгольское общество в период правления Чингисхана стало поистине демократическим. Вопреки своей репутации безжалостного варвара, сложившейся на Западе, Чингисхан осуществлял настолько просвещенную политику, какой в тот период не вел ни один европейский правитель.

Скромный раб вполне мог подняться до командующего армией, если он проявлял достаточную воинскую доблесть.

Военная добыча делилась поровну между всеми воинами, принимавшими участие в битве, вне зависимости от их социального статуса.

В отличие от большинства правителей того времени, Чингисхан доверял верным последователям больше, чем членам своей собственной семьи.

Великий хан запретил похищать женщин, вероятно, отчасти благодаря собственному опыту со своей женой, которую ему пришлось выручать из плена. (Кроме того, данная практика приводила к войнам между различными группами монголов.)

Он гарантировал свободу вероисповедания, защиту прав буддистов, мусульман, христиан и индуистов. Сам Чингисхан, поклоняясь небу, запретил убийство священников, монахов и мулл.

Великий хан также защищал неприкосновенность посланников и послов, в том числе и вражеских, независимо от того, какое сообщение они приносили.

В отличие от большинства завоеванных народов, монголы не практиковали пыток заключенных.

Наконец, законы, действовавшие в Монгольской империи, касались и самого хана — перед законом были равны все монголы, независимо от их материального и общественного положения, этот принцип реализовывался очень жестко.

Есть еще одно имя, без которого невозможна история заката империи Чингисхана, — Тамерлан. Великолепный Тимур после Александра Македонского и Чингисхана, пожалуй, самый выдающийся правитель Евразии.

Во второй половине XIII века начался распад Монгольской империи на улусы, во главе которых стояли чингизиды. Крупнейшими осколками Великой Монголии стали империя Юань, Улус Джучи (Золотая Орда), государство Хулагуидов и Чагатайский улус.

Великий хан Хубилай, принявший (1271) титул императора Юань и перенесший столицу в Ханбалык, претендовал на главенство над всеми улусами. К началу XIV века было восстановлено формальное единство империи в виде федерации фактически независимых государств.

Чагатайский (Джагатайский) улус (Улус Чагатая) — государство, образовавшееся в Средней Азии в 1266 году после распада Великой Монголии. Назван улус по имени сына Чингисхана — Чагатая (Джагатая) — и его дома. С 1326 года официальной религией Чагатайского улуса стал ислам. В 1370 году он распался на два ханства: Могулистан и Мавераннахр. Фактическая власть во втором принадлежала Тамерлану. Не будичи Чингизидом по крови, он был по духу наследником Чингисхана.

Имя Тамерлана приводит в трепет до сих пор. Еще при жизни вокруг облика и деяний Тимура Гургана — Тимура Великолепного сплелся такой крепкий узел противоречий, что разрубить его сегодня уже не представляется возможным. Даже в историю он вошел не под одним из своих имен: Тимур, Тамербек, Тимур Гурган, а под кличкой, которой наделили его враги из-за хромоты — «Хромой Тимур», иначе — Аксак-Тимур (по-тюркски), или Тимурленг — по-персидски, Тамерлан — в европейских языках. И с тех пор мы величаем непобедимого эмира оскорбительной кличкой — Тамерлан.

Имя Тимура было на слуху с 1370 года, когда он уже успел покорить области между реками Кашкадарья и Зеравшан. Вскоре Тамерлан владел уже огромной территорией: в состав его государства вошли районы рек Амударьи, Сырдарьи и Чирчик. В результате жестоких походов на соседние страны Тимур присоединил Хорезм, потрепал Золотую Орду, Малую Азию, Индию и Иран.

Разгромив Орду, Железный Хромец вывел на первые роли столицу своего государства — Самарканд, который стал важнейшим пунктом караванного пути из Европы. Образовалась могущественная империя: от Арала до Персидского залива, от Индии до Армении. До самой старости совершал Тамерлан походы, в одном из которых, на Китай, и умер в 1405 году.

Существуют самые различные версии о том, что лежало в основе стратегии его военных походов. В течение всей жизни Тамерлана особняком стояли отношения государства, им созданного, и Золотой Орды. Почему же именно Золотая Орда стояла в центре интересов Тимура?

Скорее всего, фундаментом военного гения Тимура являлась голая экономика. Как и Чингисхан, он понимал значение Великого Шелкового пути и податей с купцов, которые им пользовались. В описываемую нами эпоху основной поток товаров по этому пути пролегал севернее Каспийского моря, то есть контролировался государствами Чингизидов. Но слишком уж лакомым был этот кусочек, чтобы на него не покусились другие претенденты. И самым яростным и последовательным из них был ревностный мусульманин и эмир Самарканда Тимур. Он понимал, что, даже победив и покорив степняков, он не сможет контролировать северную ветвь Великого Шелкового пути. Следовательно, надо было не только разбить Чингизидов, но и сделать торговый путь по северной ветви предельно опасным и рискованным для купцов. А одновременно с этим следовало обеспечить полную безопасность и охрану караванов на южной ветви пути, проходящей через Иран и Сирию.

Так кем же был человек, прошедший огнем и мечом от Самарканда до Египта и Смирны на запад, на восток почти по всей Индии и умерший во время похода в Китай?!

Тимур родился в 1336 году (по некоторым данным в 1333 году) в семье монгольских воинов из рода Барлас, которые поселились в окрестностях Самарканда еще в XIII веке и давно уже приняли ислам. Так что, вопреки широко распространенному заблуждению, Тимур не принадлежал к Чингизидам, хотя слава его походов порой не уступала славе Чингисхана.

Не будучи Чингизидом, Тимур формально не мог носить титул великого хана, поэтому всегда именовал себя лишь эмиром (вождем, предводителем). Однако, породнившись в 1370 году с домом Чингизидов, он принял имя Тимур Гурган — иранизированный вариант монгольского куругэн или хургэн, «зять». Это означало, что Тимур, породнившись с ханами-Чингизидами, мог свободно жить и действовать в их владениях.

Многочисленные биографы Тимура, ярко описавшие его походы и деяния, оставили очень мало данных о его внешности. Причем, многие из них противоречат представлению о принадлежности Тимура к монголам. Легенда о его рождении гласит, что волосы младенца были белы как снег (это, кстати, не подтвердилось при исследовании останков), а в руке откуда-то взялась запекшаяся кровь Так, Ибн Арабшах, пленненный эмиром араб, сообщает нам, что Тимур роста был высокого, имел крупную голову, высокий лоб. Был очень силен и храбр, крепко сложен, с широкими плечами. Носил длинную бороду, хромал на правую ногу, говорил низким голосом, рано поседел. Кожа у него была белой! Самый же интересный «портрет» Тимура получился у антрополога М. М. Герасимова, который, как известно, смог реконструировать облик эмира. По останкам, извлеченным при раскопках в мавзолее Гур-Эмир в ночь на 22 июня 1941 года, Герасимов научно подтвердил его хромоту и сухорукость. Результаты своей работы Герасимов изложил в статье «Портрет Тамерлана». Если внимательно вчитаться в выводы, которые делает Герасимов, то выясняется, что Тимур напоминал… европейца! Великий антрополог так и не поверил в полученные результаты. Он всячески пытался иначе объяснить свое открытие. Ведь он прекрасно знал, что Тимур должен быть монголоидом. Но получил-то он портрет европейца! Герасимов не соглашался с полученными результатами и неустанно повторял: «Перед нами монгол» — и вновь описывал внешность европейца: «Однако свидетельство о том, что Тимур происходит из отуреченного монгольского рода, является таким документом, который дает право категорически отказаться от рассмотрения иранских и индийских миниатюр, наделяющих Тимура типичными чертами индоевропейца. Обнаруженный скелет принадлежит сильному человеку, относительно высокого для монгола роста (около 170 см). Однако значительное выступание корня носа и рельеф верхней части надбровья указывают, что собственно монгольская складка века выражена относительно слабо. Волосы Тимура толсты, прямы, седо-рыжего цвета, с преобладанием темно-каштановых или рыжих. Оказывается, Тимур носил длинные усы, а не подстриженные над губой, как это было принято у правоверных последователей шариата. Небольшая густая борода Тимура имела клиновидную форму. Волосы ее жесткие, почти прямые, толстые, ярко-коричневого (рыжего) цвета, со значительной проседью. Даже предварительное исследование волос бороды под бинокуляром убеждает в том, что этот рыже-красноватый цвет — натуральный, а не крашенный хной, как описывали историки». Словом, выводы поразительные…

Тимур был ревностным мусульманином, широко образованным и культурным человеком, знал несколько языков, в том числе тюркский и персидский, он был человеком уже совсем другой, мусульманской, культуры. В Средней Азии это уже не была культура степняков-кочевников, которую несли с собой воины Чингисхана и его полководцев. Это была культура городов и оазисов.

Довольно рано Тимуру пришлось покинуть семью и начать вести скитальчески-разбойничий образ жизни. Начал он с охраны караванов, но довольно быстро благодаря своим воинским талантам выдвинулся среди гулямов (наемных воинов; «гулям» означает удалец) и стал удачливым военачальником (эмиром). Он еще в молодости был ранен в ногу и получил прозвище Ленг. Европейцы до сих пор обожают называть Тимура позорной кличкой Тимурленг или Тамерлан. А ведь Тимур был ранен в ногу после того, как отправился добывать пропитание для своих нукеров в Сеистане. Воинам нечего было есть, и он решил похитить ночью баранов. Тимур понимал, что если человек хочет править, то он должен жертвовать собой и заботиться о подвластных ему людях.

В русских летописях, посвященных азиатскому завоевателю и отнюдь не проникнутых к нему приязнью, встречаются настолько своеобразные, порой нелепые трактовки причин его хромоты, что удивлению нет предела. Например, в «Повести о Темире Аксаке»: «Однажды, когда он (Тимур) был еще молод и, с голоду крадя, кормился, украл он у кого-то овцу, но люди тотчас выследили его. Он же пытался убежать, но быстро многими был окружен, схвачен и связан крепко, и всего его избили нещадно, и решили убить его до смерти; и перебили ему ногу в бедре пополам, и тут же бросили как мертвого, недвижимым и бездыханным; ибо решили, что умер, и оставили псам на съедение. Лишь только зажила у него эта смертельная рана, поднялся, оковал себе железом ногу свою перебитую — по этой причине и хромал». Конечно, здесь явное проявление неприязни к супостату. Исследование останков из могилы Тимура подтвердило травму костей голени, но никакой железной ноги у него просто не было.

Войско самого Тимура было первым образцом профессионального наемного войска, «контрактной армии». Оно состояло исключительно из таких же гулямов, из среды которых вышел и он сам. Этому войску надо было платить, и притом хорошо платить, при соблюдении этого условия поддерживалась исключительно высокая боеспособность. В этом было основное отличие армии Тимура от войска Чингисхана и его последователей, которое строилось по родовому признаку.

В XIV в. Средняя Азия представляла собой кипящий котел, в котором все воевали против всех, но преобладали все-таки антимонгольские мотивы. В Семиречье разбойниками-джеде было создано государство Могулистан исключительно с тюркским населением. В Иране после восстания сарбадаров была уничтожена власть монгольских ильханов. Лозунгом этого патриотического восстания были слова «Сар ба дар», что в переводе с персидского означает «Голова на воротах», или в более литературном переводе: «Пусть голова висит на воротах». Вот с таким человеколюбивым лозунгом была ликвидирована власть монголов в Иране.

В это время монгольские государства переживали период упадка, особенно на юге. На севере, в Белой, Золотой и Синей Ордах, дела обстояли немного лучше. Пока! На юге же монголы, хоть и принявшие ислам, не собирались прощать истребление своих соплеменников. Наиболее удачливым в войне с сарбадарами оказался эмир Тимур. Он вчистую разгромил войска сарбадаров и захватил их крепости. Затем Тимур подчинил себе всю Фергану и сделал своей резиденцией город Кеш. Несколько позднее он захватил Самарканд, а затем и Хорезм. И в 1369 году Тимур провозгласил себя эмиром государства, получившегося из захваченных им земель. Он стремился к своей главной цели — установлению контроля над всем южным участком Великого Шелкового пути, проходившего за территорией Китая. Заметим, что к концу жизни этого ему станет мало, и он пойдет войной на Китай.

Но пока до полного контроля было еще далеко. Кроме того, Тимур прекрасно понимал, что на севере, в Золотой Орде, очень ревниво относятся к любой деятельности, ставящей под свой контроль Южный путь, так как любой хозяин Южного пути автоматически становился врагом всех степняков, и в первую очередь врагом Золотой Орды. Почему? Северный путь шел через степи и контролировался и охранялся Чингизидами, правителями Белой, Золотой и Синей Орд. А Южный путь шел через цепочку городов и оазисов, и человек, контролирующий этот более короткий и легкий путь, получал в свое распоряжение огромные средства в виде податей с караванов купцов. А купцам-то что? Им лишь бы целыми и невредимыми и с товаром добраться до конечной точки пути, а там уж все свои издержки они возложат на покупателей дефицитных товаров.

В 1380 г. после Куликовской битвы Мамай стал собирать новое войско, но столкнулся с армией Тохтамыша. Отряды Мамая сразу же признали Тохтамыша законным ханом, а Мамай бежал в Крым в Кафу к своим союзникам генуэзцам. Но бессильный Мамай был им уже не нужен, и вскоре его зарезали. А Тохтамыш, встав во главе улуса Джучи, то есть объединив Белую, Золотую и Синюю Орду, что не могло бы произойти без помощи Тимура[2], стал бороться за возвращение земель, положенных потомкам Джучи еще по завещанию Чингисхана. Вся логика событий вела к столкновению Тохтамыша и Тимура. К этому его толкали не только личные амбиции, но и настроения его нойонов и вождей, которые всегда были вольными дружинниками хана и совсем не стремились быть слугами султана, пусть и такого славного, как Тимур.

Вот, например, Хорезмский оазис. По завещанию Чингисхана, он отходил к Джучиеву улусу, но сейчас был захвачен Тимуром. И в 1383 году Тохтамыш вторгается в Среднюю Азию и захватывает вожделенные земли. Некоторое время ему даже удалось контролировать их, но впоследствии Тимур вернул себе Хорезмский оазис. Мы видим, что первыми выступили ордынцы. Тимуру было достаточно перетянуть торговлю на Южный путь, что сразу же подрывало экономическое благосостояние Джучиева улуса. Вряд ли Тимур в таких условиях мог полагаться на верность своего ставленника. Однако никаких активных действий против Орды он пока не вел: у него были более неотложные задачи.

В 1385 г. Тохтамыш нанес новый удар по государству Тимура. Он прошел через Дарьяльское ущелье, вышел в Азербайджан и захватил Тебриз, то есть попытался вернуть те земли, которые также должны были принадлежать улусу Джучи. Тут уже Тимур вынужден был дать отпор зарвавшемуся ордынцу. Он разгромил войска Тохтамыша и захватил множество пленных. Но не в интересах Тимура было сейчас обострять отношения с Тохтамышем и вступать с ним в решающую схватку. Чтобы отсрочить столкновения, Тимур приказал отпустить всех пленников и вернуть их в свои степи, правда, под конвоем. Но это не помогло. Тохтамыш рвался в бой. В 1387 г. он снова собрал довольно приличное войско, прошел через казахские степи, пустыню Бет-Пак-Дала и ворвался в Среднюю Азию. Но здесь уже были готовы к удару с севера. Все города были хорошо укреплены, снабжены достаточным количеством продовольствия, в них стояли надежные и боеспособные гарнизоны. Тохтамыш обошел Самарканд и Ходжент, дошел до Термеза, но не смог при этом взять ни одной крепости. Зато татары разграбили все встреченные на пути кишлаки. Тимур в это время наводил порядок в Персии, но, получив известия о вторжении Тохтамыша, быстро собрал свои лучшие части и двинулся форсированным маршем в Среднюю Азию. Тохтамыш стал отступать, но в Фергане Тимур настиг его и сильно потрепал войска Чингизида. Очень сильно. После чего Тохтамыш с остатками своих отрядов скрылся в Западной Сибири и на время затих.

Но теперь уже Тимур решил добить врага на его территории. Он понимал, что разбить Тохтамыша и ликвидировать угрозу своему любимому Самарканду с севера можно только путем уничтожения могущества татар в их собственных владениях, в первую очередь на Волге. И Тимур стал готовиться к походу и собрал сильное войско. Но как добраться до Волги с минимальными потерями? Ведь в жарких степях Средней Азии и Казахстана траву можно найти далеко не круглый год. Но Тимур учел, что трава прорастает сначала на юге, в Средней Азии, а затем полоса прорастания и цветения трав движется на север. И его войско пошло в поход буквально вслед за травой. Это было в 1391 году. Лошади питались свежей и сочной травой, войска запасали продовольствие и занимались облавной охотой.

Тохтамыш не ожидал такого удара, но стал быстро собирать имеющиеся резервы и призвал своих союзников. А союзники в этот раз подвели. В 1389 году умер великий князь Дмитрий Иванович и завещал великое княжение своему сыну Василию. Тохтамыш подтвердил права Василия Дмитриевича на великое княжение и теперь ожидал помощи от своего союзника. Но в Москве еще помнили разорение 1382 года и не очень стремились помогать. Василий Дмитриевич привел свои войска к Волге, даже переправился на левый берег реки, но не стал соединяться с Тохтамышем. А Тимур тем временем стремительным броском вышел к Волге, прижал войска Тохтамыша к реке (сражение происходило на берегах одного из притоков Волги Кондурчи) и начал их буквально истреблять. Сам Тохтамыш успел переправиться на правый берег Волги, но его армия была уничтожена. Василий Дмитриевич, видя такой поворот дела, ушел к низовьям Камы и также переправился на правый берег Волги. Тимур не стал ни переправляться через Волгу, ни преследовать русских. Во-первых, он считал Русь слишком бедной страной, чтобы там было чем поживиться, а во-вторых, уже надвигалась осень и надо было выводить войска на зимовье.

Тимур двинулся назад тем же путем, что и пришел весной (запасы продовольствия были сделаны заранее), и успешно привел домой бо́льшую часть своей армии. Некоторые из его военачальников, имевших татарское происхождение, попросили у Тимура разрешения остаться в родных степях, и Тимур отпустил их. Это были мурза Едигей, и царевичи из Белой Орды Темир-Кутлуг и Койричак. Тимур поручил им навести порядок в Орде, но, вернувшись к своему народу, командиры забыли о присяге Тимуру и теперь отстаивали свои национальные интересы, которые, как мы помним, совсем не совпадали с интересами Тимура.

Итак, Тимур совершил победоносный поход на берега Волги, но решил ли он свою основную задачу по обеспечению безопасности Самарканда, Бухары и других среднеазиатских городов от татарских вторжений? Ответ может быть только один: нет! Потому что хоть Тохтамыш и был разбит, но он не был уничтожен, и вскоре стал собирать силы для борьбы со своим злейшим врагом.

В 1395 году Тохтамыш вновь двинул свою армию против Тимура. На этот раз он пошел на юг по западному берегу Каспийского моря. Разведка у Тимура была поставлена хорошо, он вовремя узнал о выступлении Тохтамыша, вышел навстречу ему через Дербентский проход и встретил его на берегах Терека. Здесь произошло генеральное сражение, отличавшееся редкой ожесточенностью. Сам Тимур сражался в рядах своих воинов, воодушевляя их личным примером. Хотя татары и проявили чудеса героизма и мужества, но их ополчение не выдержало натиска регулярной армии Тимура: они были разбиты, а Тохтамыш бежал на север.

Тимур же решил преследовать разбитого, но недобитого врага. Он провел свою армию через прикаспийские степи и вторгся с ней в самое сердце Золотой Орды, в Волго-Донское междуречье. Здесь главное сопротивление Тимуру оказал Бек-Ярык-оглан, который со своими отрядами успешно отражал атаки Тимуровых гулямов. Тимур направил против Бек-Ярыка своего лучшего полководца — эмира Османа. Осман активно взялся за порученное ему дело и окружил войска татар на берегу Днепра. Бек-Ярыку удалось вырваться из окружения и уйти на восток, на Русь, так как на запад ему пути не было, там лежали владения Литвы, одного из злейших врагов татар. У Ельца Осман догнал Бек-Ярыка, и тому пришлось укрыться в городе. Эмир Осман осадил город, защищаемый русско-татарскими войсками, и в конце концов город пал, однако самому Бек-Ярыку вместе со своим старшим сыном и частью войска удалось прорваться через ряды осаждавших и уйти дальше на Русь. Тимур был поражен и восхищен мужеством и стойкостью татарского военачальника. Он приказал освободить захваченную в плен семью Бен-Ярыка, дал ей охрану и отправил вслед герою.

Весть о походах Тамерлана мгновенно докатилась до европейцев, и они тоже стали трепетать перед именем «Великого хромого». В 1402 году Европу охватил очередной приступ ужаса, она ожидала вторжения среднеазиатских орд.

Тимуру удалось в том же 1402 году в конце концов разбить при Ангоре (Анкаре) доселе непобедимую армию янычар и пленить султана Баязида I Молниеносного, сына османа Мурада, убитого на Косовом поле сербским князем Лазарем в 1389 году. А ведь Молниеносный считался непобедимым: до этого он покорил Анатолию и бо́льшую часть Балкан, после длительной блокады с 1394-го по 1401 год едва не захватил Константинополь. Именно он положил конец крестовым походам против мусульман, разбив армию крестоносцев под Никополом (Болгария) в 1396 году. Это поражение на долгие годы отбило желание европейцев бряцать оружием на Востоке. И этот великий осман был повержен и пленен!

Затем Тимур подошел к Смирне, которую защищал гарнизон рыцарей ордена Иоанна Иерусалимского. Турки-османы осаждали крепость около двадцати лет, но так и не смогли ее взять. Тимур же взял крепость штурмом всего за несколько дней. Здесь произошел эпизод, который также вошел в большинство книг о Тимуре. Когда на помощь осажденным рыцарям пришли корабли венецианцев и генуэзцев (очень редкий случай их совместных действий), Тимур приказал обстрелять эти корабли из катапульт головами казненных рыцарей-иоаннитов.

Штандарт Тамербека поднялся над башнями крепости в бухте Золотой Рог. Император Константинополя и султан Египта поспешили признать власть Тимура и предложили выплачивать дань. Английский король Генрих IV, король Франции Карл VI в самом доброжелательном тоне поздравили эмира с великой победой. Король Испании Генрих III Кастильский послал к нему своих послов, которых возглавил доблестный рыцарь Руи Гонсалес де Клавихо. Европа готовилась к худшему, она ожидала вторжения Тамербека. Но Тимур Гуриган в очередной раз удивил всех — его воины повернули своих боевых коней назад.

Пока Тимур раздумывал, не пойти ли ему на Москву и Рязань или оставить их в качестве противостоящего Золотой Орде фактора, в тылу у него поднялись черкесы, осетины и татары. Со слабым тылом много не навоюешь, и Тимур приказал войску поворачивать назад. Но чтобы прокормить войско, ему пришлось через Перекоп войти в Крым, собрать там дань и дать небольшой отдых своему войску. Со свежими силами Тимур прошел через выжженные черкесами степи к северу от Кубани, разбил черкесов и загнал в горы. Потом через Дербентский проход вышел в Азербайджан и разрушил крепости и укрепления восставших в Закавказье и Приэльбрусье. Наведя здесь порядок, Тимур вернулся в свой любимый Самарканд.

Больше пути Тимура и Золотой Орды непосредственно уже не пересекались. Тимур продолжал свои походы и в 1398 году вторгся в Северную Индию, где разгромил и разорил Делийский султанат. Такие города, как Бхатнаир и Дибалпур, были полностью разграблены и уничтожены. Вскоре Тимур покинул покоренные территории, захватив огромную добычу и большое количество пленников, которых выводили из ворот города несколько дней подряд. После его ухода в окрестностях Дели вспыхнули сильные эпидемии и начался голод.

Многочисленные историографы Тимура описали все стороны его жизни. Они уделяли ему столько внимания, что собирали о нем любые сведения, даже самые нелепые. Поэтому многие сохранившиеся свидетельства не просто противоречивы — они подчас приводят в полное недоумение. Так, средневековые биографы и мемуаристы отмечают феноменальную память Тимура, владение турецким и персидским языками, говорят о том, что его знание многочисленных историй из жизни великих завоевателей и героев помогало ему воодушевлять воинов перед битвой.

И вместе с тем те же источники утверждают, что Тамербек был неграмотным. Как же могло так случиться, что человек, знавший несколько языков, не умел читать, обладая при этом феноменальной памятью? Зачем тогда ему было нужно держать при себе личных чтецов, если они не могли научить читать Тамербека? Как же он тогда управлял своей великой империей, руководил армией, определял численность своих войск? Как мог неграмотный человек привести своими познаниями в истории в изумление величайшего из мусульманских историков Ибн-Халдуна? Знаменитую фразу невольника Тимура Ибн-Арабшаха (Ахмед-ибн-Можаммедрода): «Тимур был дурак дураком, не умел читать и писать по-арабски» — европейцы оскопили, отбросив слова «по-арабски», и твердят почти четыре столетия (после публикации в Европе воспоминаний Арабшаха в 1658 г.) о том, что Тимур был неграмотным деспотом. Хотя можно предположить, что читать и писать он не умел лишь по-арабски. Там же Арабшах добавляет: «Он знал лучше остальных языки персидский, турецкий и монгольский». Собственно, благодаря Арабшаху и укрепилось мнение, будто Тимур был безграмотен. Труды Ибн Арабшаха вызывают некоторые сомнения, хотя он и был талантливым деятелем Средневековья, служившим секретарем у турецкого султана Мухаммеда I и занимавшимся его перепиской с кыпчакскими ханом и эмирами. Негативное отношение к Тимуру прослеживается во всех его книгах, и это связано с личными мотивами. Не удивительно, ведь Ибн-Арабшах родился в Дамаске в 1388 году и оттуда двенадцатилетним мальчиком был взят Тимуром в плен и увезен в Самарканд.

С легкой руки того же Арабшаха возникла легенда, что Баязида Молниеносного после поражения его войска в битве при Анкаре Тимур держал в железной клетке, как зверя. Легенда пошла от стихотворных строк: «Сын Османа попал в силки охотника и был заключен, как птица в клетку», где под клеткой подразумевался всего лишь паланкин с зарешеченным окном, в нем и привезли Баязида к Тимуру.

Самой же неоднозначной интерпретацией историков является попытка представить Тимура в образе беспощадного чудовища, которое истребляет своих противников, вырезая целые города. Если верить этой версии, то получается, что Тамерлан — не великий воин, а зверь в образе человеческом. Редьярд Киплинг, родившийся в период распада империи Великих монголов, созданной потомками Тимура (тимуридами), не мог не знать о деяниях эмира из Шахрисабза, но не сумел пересилить свой генетический страх и изобразил в «Книге джунглей» Тамербека в образе хромого людоеда, нарушающего воинский волчий закон «не есть людей», — тигра Шер-Хана.

Широко известна история, произошедшая в городе Балхе. В 1370 г. Тимур захватил Балх. Эмиром Балха был некий Гуссейн, который вместе с Тимуром сражался против сарбадаров, но потом, как говорится, отошел от активной политической жизни. Но Балх лежал на Великом Шелковом пути и был нужен Тимуру. Гуссейн сдался на условиях сохранения жизни и состояния для себя и членов своей семьи. Однако через некоторое время Гуссейн передумал, сбежал из Балха и спрятался в какой-то мечети. Тимур был обижен и посчитал, что Гуссейн должен явиться к нему, повиниться и помириться. Этого не произошло, тогда Тимур решил, что Гуссейн нарушил их договор, велел схватить беглеца и казнить его. И по-своему Тимур был прав.

Более кровавая история произошла в Южном Иране, который лежал в стороне от Шелкового пути, что был целью экономических устремлений Тимура, а земли, лежащие в стороне от Пути, Тимур совсем не стремился захватывать и контролировать, нет, он их просто грабил или разорял. Так было и здесь.

На юге Ирана правили Музаффариды, а их центрами были Исфахан и Фарс. В 1387 году Тимур взял Исфахан, но пощадил его жителей и поставил в городе свой гарнизон. Однако исфаханцы не оценили великодушия Тимура, восстали и перебили гарнизон оккупантов. После такой неслыханной дерзости Тимур снова штурмом взял Исфахан и приказал город уничтожить. Якобы по его приказу было обезглавлено 70 тысяч мирных жителей города, а из голов убитых при помощи речной глины была сложена огромная пирамида. Далее истории о пирамидах Тимура из человеческих голов просто неотделимой тенью идут за полководцем! Музаффариды, однако, продолжали сопротивляться, но Тимур подошел к Ширазу и начал штурм города. В битве у стен Шираза султан хотел лично сразиться с Тимуром, но был убит, не добравшись до своего врага. Охрана у Тимура была поставлена что надо!

В 1389 году в хорасанском городе Себзеваре Тимур якобы приказал своим воинам закладывать битым кирпичом и известью брошенных в канавы живых людей, возводя таким образом стонущие стены и снова — пирамиды.

В 1398 году во время похода в Индию, когда Тимур подошел к Дели, то он якобы приказал истребить всех захваченных пленников. Мусульманские историки называют число казненных — до 100 тысяч человек. Но они всегда любили круглые цифры и очень часто преувеличивали. Когда армия Тимура разбила войска султана Насир-уд-дина и вошла в Дели, там начался обычный по средневековым понятиям грабеж. Хронист Али Гийас-уд-дин писал: «Как голодные волки бросаются на овец… так обрушились кочевники на жителей столицы. Несколько дней и ночей не прекращались грабежи и насилия… Сделанные из голов индийцев башни достигали огромной высоты до неба, а тела их стали пищей для диких зверей и птиц».

Мотивации таких зверств, мягко говоря, сомнительны: по одной из версий, он боялся их восстания (это Тимур-то?..), по другим источникам — их было трудно довести в Среднюю Азию. При этом не следует забывать, что люди тогда были обыкновенной добычей, которую можно было выгодно перепродать. Рабы — это деньги. Кто же будет своими руками уничтожать свое имущество? Зачем Тимуру было резать мирных жителей, если он всегда их мог продать? В 1401 году в один день (!) при взятии Багдада было якобы убито 90 000 человек, и из их голов было сооружено чуть ли не 120 башен.

Почему-то мы постоянно встречаемся с двумя популярными сюжетами. Во-первых, навязчивая идея строительства пирамид из человеческих голов. Во-вторых, арабский хронист называет армию Тимура кочевниками, хотя, как мы уже знаем, это была наемная армия, а сам Тимур опирался в первую очередь на города Средней Азии, а совсем не на степи. Но такова сила стереотипов!

Говорят, что при взятии египетского города Халеб Тимур обещал не пролить ни капли мусульманской крови. Свое обещание он якобы «сдержал» — все христиане были перерезаны, а все мусульмане заживо зарыты в землю.

О «живодерстве» Тимура историк В. Бартольд в Энциклопедии Брокгауза и Ефрона пишет следующее: «В жестокостях Тимура, кроме холодного расчета (как у Чингисхана), проявляется болезненное, утонченное зверство, что, может быть, следует объяснить физическими страданиями, которые он переносил всю жизнь (после раны, полученной в Сеистане)». Бартольд не одинок. Многие исследователи говорят о том, что «жестокость Тимура можно объяснить участившимися болями в ноге и руке». Как видим, из эмира создают образ психопатического типа, который, ощутив боль в конечностях, принимает решение вырезать сотни тысяч человек.

Никто не спорит, армия Тимура вела кровавую войну, это все было конечно же очень жестоко. Но ведь и другая сторона не миндальничала с ними, так что современных разговоров о правах человека не поняли бы ни Тимур, ни его противники. Вероломный и жестокий враг побежден и должен быть наказан! Тимур, будучи мусульманином, кроме того, опирался на заветы Ясы Чингисхана, и дух этих заветов занимал важное место в его сознании, да и в сознании его соплеменников. Тимур руководствовался жестоким законом, но в первую очередь это был Закон.

А что касается башен из голов и стен из тел, то у нас до сих пор нет реальных доказательств тех зверств, которые приписывают Тимуру. Археологи не нашли ни одного подтверждения. Не найден ни один значительный фрагмент ни одной из башен, сооруженных из «отрубленных голов». И потом, как можно принять на веру все сообщения о злодеяниях Тамерлана, если мы знаем, что во время чудовищной Варфоломеевской ночи 24 августа 1572 года католики в Париже резали своих «братьев по христианской вере», но смогли уничтожить лишь 3 тысячи гугенотов? А по всей Франции истребили тогда более 30 тысяч. Причем к этой операции католики готовились долго и тщательно. Тимур же, по заверениям некоторых историков, спонтанно уничтожал сотни тысяч человек.

Скорее всего, пример искажения истории с эмиром еще раз доказывает то, как искусно это можно делать — перекраивать историю. Ведь ложь, повторенная многократно и многими, становится очень похожей на истину. Важно не то, кто ты есть, важно то, что о тебе говорят другие.

О жестокости Тимура слагались легенды, и они имели под собой вполне реальное основание, но жесток и кровожаден Тимур был только во время военных действий. Современники, и даже его враги, отмечали, что он был мудрым правителем и законодателем, справедливым судьей, а также покровителем наук и искусств в своем государстве. Но об этом люди хотят знать меньше.

Кстати, с Тимуром связана довольно широко известная история о великом поэте Хафизе. У Хафиза было такое стихотворение:

Тимур прекрасно знал и помнил эти стихи. Когда войска Тимура ворвались в город, он сел на ковер в центре главной площади города и велел привести к себе поэта Хафиза целым и невредимым. Вот вам картина: идет обычный грабеж города, насилуют, грабят и добивают уцелевших защитников города. К великому полководцу подводят великого поэта, одетого в простой бедный халат. Намекая на приведенные выше стихи, Тимур сказал Хафизу: «О, несчастный! Я потратил всю свою жизнь для того, чтобы украсить два своих самых любимых города: Самарканд и Бухару. А ты за родинку какой-то шлюхи хочешь их отдать?» Поэт не растерялся, он широким жестом охватил свою изношенную одежду и бедную чалму: «О, повелитель правоверных! Вот к чему привела меня моя щедрость!» Тимур оценил ответ поэта, расхохотался и велел наградить Хафиза, одеть его в роскошный халат и отпустить на все четыре стороны.

Тимур оставил нам много загадок, и мы не найдем на них ответа, пока не разберемся в причинах его бесконечных военных походов. Большинство историков говорят об этом слишком однозначно. Для них он типичный деспот, мечтающий о господстве над миром. Но такой подход мало что объясняет.

Тимур так и не смог стать полновластным правителем Мавераннахра, потому что он не имел права управлять этой землей. Он мог завоевать все, кроме права быть легитимным правителем Междуречья. Ему пришлось разделить свою власть с ханом из рода Чагатая — второго сына Чингисхана. Закон, установленный Чингисханом, гласил — править может только Чингизид. Поэтому Тимур довольствовался лишь званием «великого эмира». Ханами же при нем считались потомок Чингисхана Суюргатмыш (1370–1388) и его сын Махмуд (1388–1402).

Ханы Могулистана постоянно враждовали из-за спорных территорий с правителями Самарканда и разоряли Мавераннахр. И когда безродный — не прямой потомок покорителя вселенной Чингисхана — Тимур пришел к власти в Самарканде, сплотил соседние племена и дал жесткий отпор ханам Могулистана, наследники монгольской орды затрепетали. Они увидели в Тимуре того, кто уничтожит установленный порядок передачи власти. С этим нельзя было мириться. Барлас Тимур мог уничтожить самое главное — закон. И правители Евразии объявили Тимуру войну.

Стоит вспомнить, что в международных отношениях Средневековья понятия «отец — сын — брат» употреблялись повсеместно и были наделены следующим смыслом: равный назывался «братом», зависимый — «сыном». Именно этими терминами тогдашние правители определяли свое место в системе международного права. Победитель всегда становился «отцом» и требовал, чтобы в пределах подчинившейся территории его имя упоминалось в молитвах, а монеты чеканились с его ликом. Эти условия были так же обязательны, как и уплата дани — подоходного налога.

Доблестный рыцарь Клавихо сообщает, что Тимур постоянно называл своим сыном испанского короля, возвеличивая тем самым себя над ним. Он пытался показать другим послам, что даже государи далекой Испании подчиняются его воле. Тимур создал угрожающий прецедент, он поколебал «правила игры». Ханы Золотой Орды, мамлюки Египта, султан Багдада и турки-османы были едины в своем стремлении угомонить безродного. Им казалось, что они с легкостью восстановят престиж своей власти.

Инициатором континентального союза против Тимура выступил хан Золотой Орды Тохтамыш, которого Тимур в свое время не выдал Урус-хану — правителю Золотой Орды. Но Тохтамыш очень быстро забыл об оказанной помощи.

Совместно с мамлюками и османами Тохтамыш пытался координировать свои действия против Тимура. Постоянно шли переговоры между этими тремя великими державами того времени. Фома Мецопский сообщает о плененных Тимуром посланниках Тохтамыша к хану тавризскому Ахмеду для заключения дружбы и мира. Аль-Аскалани и Ибн-Дукмак в своих летописях упоминают о посольствах Тохтамыша к султанам Египта. Араб Ибн-Тагрибирди перечисляет всех участников этого союза. В этот военный блок входили татарский хан Тохтамыш, султан османов Баязид, мамлюкский султан Баркук, а также эмир Ахмед Бурханеддин (Сиваса), правитель Кара-Коюнлу Кара-Юсуф, Джелаириды, правитель Мардина и туркменский эмир. Конечно, к этому союзу не мог не примкнуть и зависимый от мамлюков правитель Багдада. Сформированный грозный континентальный военный блок должен был раздавить гордого барласа, поставить на место выскочку и показать всей Евразии, что законы престолонаследия останутся прежними.

Не вышло. Тамербек вовремя узнал о грозящей ему опасности. Он умело вел переговоры со всеми, вводя противников в заблуждение. Использовал все — от подарков до угроз. Возможно, именно по его приказу в 1398 году отравили несговорчивого повелителя мамлюков Баркука, перебившего послов Тимура. Все средства использовал Тамербек. Он стремился разбить всех своих противников поодиночке. Правда, этим ему пришлось заниматься всю жизнь. Тамербек был вынужден не покидать седла, постоянно опасался предательства, ждал нападения, которое могло произойти в любое время и в любом месте. Он потерял в битвах своих любимых сыновей и внуков, верных воинов. По-другому было нельзя — либо походы, либо смерть и разорение Мавераннахра.

Так что причина его постоянных военных походов, по всей видимости, заключалась не только в желании подчинить себе все основные торговые пути и не в попытке прокормить огромную армию. Свобода и независимость подчиненного ему Мавераннахра, постоянная опасность нападения, реальная угроза уничтожения его страны мировой военной коалицией, не признающей его легитимности, — вот что заставило Тамербека окружить свои земли поясом вассальных государств.

Придя к власти, Тимур был вынужден мобилизовать все силы для отражения окружающих Мавераннахр врагов. Междуречье не могло служить мощной экономической базой для создания многочисленного и хорошо вооруженного войска. Земли Мавераннахра были не так благоприятны для земледелия и скотоводства, как земли соседей. Да и географическое положение земли, лежащей между Амударьей и Сырдарьей, являлось не слишком выгодным, чтобы создать мощное независимое государство.

Отсутствие естественных преград для вторжения, скудость ресурсов заставили Тимура искать другие решения для защиты своего государства. Размышляя над этой проблемой, Тимур выработал три принципа, которым следовал всю свою жизнь: никогда не воевать на своей территории, не уходить в оборону и стремительно атаковать, упреждая возможный удар противника. Оставалось решить самую главную задачу — сплотить армию и мобилизовать мирное население. Для сплочения армии Тимур обратился к опыту Чингисхана, который в 1206 году на берегу Онона на курултае (съезде), избравшем его великим ханом, провел военную и административную реформу. Чингисхан не только сменил общекочевую кличку «цзубу» на гордое имя «монгол», он ввел новые постановления. Отныне Яса — закон — определяла жизнь орды, народа и войска. Чтобы бо́льшая часть объединенного войска не взбунтовалась, а монгольских ветеранов в новом объединении было меньше десятой части, Чингисхан отказался от родового принципа. Отныне все награды и продвижение по службе определялись согласно заслугам.

Тамербек вернулся к этому проверенному временем достоянию предков и в кратчайшие сроки сплотил подвластные ему разрозненные племена рассыпавшейся Великой Монгольской империи. Эмиры и богатуры всех племен его орды были довольны. У мужчины есть один путь — война и есть один закон — Яса.

Тимур не был бы Тимуром, если бы не осознавал, что один закон не может править в его империи. Он понял, что у воина и простолюдина должны быть разные законы, но все эти законы должны внушать страх, приводить человека в трепет при мысли о нарушении предписаний.

В XIX веке Спенсер утверждал, что обществом должны править два вида страха: страх перед живыми осуществляет государство (административный аппарат), страх перед мертвыми — религия (церковь). Эти «правила» были понятны и Тамербеку.

Ислам помог Тимуру подготовить своих подданных к предстоящим сражениям. Законы шариата сплотили Мавераннахр. Они на протяжении всего правления Великого эмира защищали тылы, сплачивали людей, заставляли их преданно служить ему. Шариатские суды заставили подчиняться единым предписаниям. Это позволило Тамербеку мобилизовать скудные ресурсы Мавераннахра.

Яса Чингисхана почиталась Тимуром и его воинами выше законов шариата. Но он не мог противопоставлять армию и народ. Наметившееся единство нужно было укрепить. Для этого Великому эмиру пришлось сменить родные для его воинов рогатые штандарты монголов на золотой полумесяц. Отныне войска Тимура несли над собой штандарты с золотым полумесяцем.

Каждую победу Великий эмир отмечал постройкой памятного сооружения. Самые известные из них — Шахи-Зинда, мавзолей Гур-Эмир и соборная мечеть Биби-Ханым.

Для осуществления этих грандиозных предприятий ему нужны были ремесленники и строители. Его воины обязаны были находить в покоренных городах искусных мастеров и доставлять невредимыми в лагерь для отправки в Мавераннахр. Из всех покоренных земель в Самарканд доставлялись лучшие архитекторы, каменщики, резчики по камню, плотники и другие ремесленники. Одни были нужны для строительства, другие — для производства вооружения и доспехов.

Поразившие его архитектурные красоты покоренных городов заставили Тамербека так же украсить Самарканд. Легенда гласит, что, перед тем как сжечь Дамаск, Тимур приказал скопировать чертежи знаменитого купола мечети, который был воспроизведен в Самарканде. Этот луковичный купол впоследствии стал украшать дворцы махараджей Индии и церкви Руси.

Свои архитектурные ансамбли Тимур посвящал не только памятным событиям. Он стремился увековечить память о покинувших его любимых людях. Предание гласит, что величественную мечеть комплекса Биби-Ханым эмир воздвиг в качестве усыпальницы для своей любимой первой жены Алджай-ага — Благословенной Принцессы. Потеряв любимого внука, Тамербек решил увековечить его память, построив мавзолей Гур-Эмир, ставший усыпальницей и его самого, и многих его потомков — Тимуридов (по образу и подобию этого величественного сооружения была устроена усыпальница Наполеона — императора французов).

Вся империя Тимура была пронизана сетью великолепных дорог. Вдоль них на незначительных расстояниях были возведены придорожные станции — караван-сараи и сторожевые пункты, в которых путешественники всегда могли заменить лошадей, отдохнуть, найти защиту. Благодаря такой хорошо отлаженной транспортной системе власть эмира простиралась по всей империи, вести из любой провинции доставлялись гонцами в Самарканд в считаные дни. В Российской империи точно такая же система ям (станций), ямщиков и трактиров просуществовала много веков, почти до XX в. Только железнодорожный транспорт вытеснил проверенную временем транспортную систему Тамербека.

В канцелярию Тимура стекалась информация от всех наместников, которые были обязаны присылать отчеты о проделанной работе. Тайные агенты постоянно сообщали о реальном положении вещей, что позволяло контролировать деятельность администрации. Причем сеть осведомителей была хорошо развита не только в его империи, но и за ее пределами. Агенты сообщали о продвижении врага и его материальном обеспечении, а также занимались распространением слухов для воздействия на общественное сознание противника. «Агенты влияния» — еще одно изобретение Тимура.

Все эти меры позволяли Тамербеку руководить обширными территориями, постоянно находясь в военных походах. Отлаженная система связи держала его в курсе всех событий империи. Даже сидя в седле, он мог снимать с должности одних наместников и назначать других, разрешать споры, распоряжаться казной.

Купцы облагались незначительной пошлиной и дорожным налогом, получая взамен безопасность и проводников, что способствовало быстрому развитию торговли. Власть Тимура была благом для торговцев, они могли водить свои караваны пять месяцев в году под его надежной защитой. Купцы наладили прочные связи между Индией, Китаем, Европой и Русью. Воинам Тимура было запрещено брать мзду с мирного населения, свое жалованье они получали из армейской кассы. С земледельцев взимался налог после уборки урожая, и зависел он от плодородности земель. Налоговое бремя не превышало трети всей продукции. Впечатляют успехи Тимура в борьбе с преступностью. Городские власти и дорожная стража вели непримиримую борьбу с ворами, так как украденную вещь им приходилось возмещать из собственного кармана. Присоединяя новые территории, Тамербек ослаблял налоговое бремя. От этого империя Тимура только выигрывала, так как ослабление экономического гнета приводило к экономическому росту, что, в свою очередь, через некоторое время позволяло собирать больше налогов.

Тимур был искуснейшим стратегом. Ему не было равных в применении военных стратагем. Все его великие противники были им обмануты. К своим походам он готовился заранее, разведчики доносили ему о нахождении отрядов противника. «Агенты влияния» обеспечивали информационное прикрытие. Готовясь к очередному походу, Тимур никогда не раскрывал своих реальных планов. Выступив в одном направлении, Великий эмир в последний момент «менял» планы, поворачивал и наносил удар там, где его никто не ждал.

И безусловно, рассказ о загадках вокруг Тимура был бы неполным без легенды о проклятии могилы Тимура. Надпись на надгробии гласит: «Всякий, кто нарушит мой покой в этой жизни или в следующей, будет подвергнут страданиям и погибнет».

Во время правления Улугбека на могиле Тамерлана была установлена эта надгробная плита из темно-зеленого нефрита. Раньше этот камень служил местом поклонения во дворце китайских императоров и был основанием трона Кабек Хана (потомка Чингисхана).

Рядом с могилой Тимура расположены мраморные надгробия его сыновей Мираншаха и Шахруха и его внуков Мухаммад Султана и Улугбека. Здесь же похоронен духовный наставник Тамерлана. В 1740 г. персидский военачальник Надир Шах украл этот камень. Он раскололся на две части, а Надир Шаха стала преследовать череда неудач. Его советники уговаривали его немедленно вернуть камень на его законное место.

Туристу, приехавшему в мавзолей Гур-Эмир в Самарканде, где похоронен великий Тимур, обязательно расскажут легенду о том, как, по приказу Сталина, захоронение было вскрыто. В 1941 году советские археологи открыли могилу, потревожив тем самым камень. Это помогло подтвердить исторические сведения об облике Тимура, о насильственной смерти Улугбека, о подлинности захоронений других Тимуридов. Но на следующий день Гитлер напал на Советский Союз.

В совсем еще недавнее время было принято клеймить Тимура. Посетителям мавзолея Гур-Эмир обязательно рассказывали о чудовищной жестокости Великого завоевателя, о страданиях поверженных им народов. А сегодня Тамерлан — персонифицированная национальная идея Узбекистана. Он — везде. Ему воздвигают памятники, он смотрит с денежных купюр, историческая наука только и занимается им и его потомками, Тимуридами. 26 апреля 1996 года был принят закон «Об учреждении ордена Эмира Тимура». Школьники изучают его жизнь и деяния. Приезжающим в Узбекистан иностранцам кажется, что, кроме Тимура и его потомков, здесь никто раньше не жил. А началась канонизация Тимура с весьма примечательного события. Во времена СССР в центре Ташкента стоял бюст Карла Маркса, выполненный из красного мрамора. В начале 1995 года статую теоретика коммунизма снесли, а на ее месте воздвигли памятник азиатскому герою из далекого прошлого.

Долгое время американские ученые отрицали роль индейцев в создании США. Однако сейчас они признают, что творцы независимости Вашингтон, Франклин и Джефферсон активно использовали идеи ирокезов, общественный строй которых был во многом куда более прогрессивным, чем в Европе. Последнее обстоятельство и пытались скрыть.

Не только самим американцам, но и всем людям за пределами США внушалась мысль, что американская демократия пришла из Европы, что республика стала следствием века Просвещения, во время которого сформировались демократические идеалы будущих США. Отделенная Атлантикой от Европы, еще грезившей утопическим представлением о представительском правлении, Америка под влиянием идей Канта, Монтескье, Локка и других выдающихся европейских мыслителей, Америка устами отцов-основателей США формировала свои идеалы.

Однако углубленное изучение истории позволило американским ученым Дональду Гринду-младшему и Брюсу Йохансену сделать совершенно иной вывод. Так было доказано, что группа из шести индейских племен северо-восточной части Северной Америки, получившая название Лиги ирокезов, оказала влияние на формирование представлений о государственности у Бенджамина Франклина, Томаса Джефферсона, Джорджа Вашингтона и Томаса Пейна. Франклин и Джефферсон сознательно заимствовали у коренного населения демократические методы, при помощи которых аборигены осуществляли на протяжении четырех столетий самоуправление.

Согласно ирокезским мифам, гурон Деганавинда предложил создать союз из пяти индейских племен, причем для переговоров с воинственными соседями он выбрал некоего Гайавату. Благодаря его способностям дипломата, племена сенека, онондага, онеида, мохавк и каюга прекратили войну и создали союз. Именно Гайавата стал главным героем «Песни», написанной американским поэтом Генри Лонгфелло.

Легенды относят появление Конфедерации хауденосауни (самоназвание ирокезов, что в переводе означает «Люди Длинного Дома») к XII веку. По всей видимости, «великий закон» уже существовал в 1450 году (хотя называют, например, и 1390 год), то есть за полстолетия до плавания Колумба. Шестое племя, тускарора, перебравшись на север из района Южной и Северной Каролины, присоединилось к этой лиге в 1714 году.

Один из современников Франклина полагал, что ирокезы «превзошли римлян». Ирокезы не считали своих вождей господами, а лишь слугами народа. У них была свобода слова. Закон индейцев предусматривал участие в политической жизни женщин и относительно равное распределение благосостояния. Еще в 1851 году историки, занимавшиеся изучением жизни ирокезов, заметили, что их гражданская политика не допускала концентрации власти в одних руках, а распределяла ее среди многих. Далее историки двух прошедших веков отмечали в Конфедерации ирокезов «зародыши современного парламента, Конгресса и законодательства».

Символом Лиги ирокезов, которую индейцы называли Великим законом мира, являлось Мировое Древо. Ирокезы считали, что корни белой сосны растут во всех уголках вселенной, даруя мир и закон всему человечеству. Закон мира был их конституцией. Орел, который позже попал на государственные символы США и «перелетел» на доллар, сидел на вершине этого Древа, символизируя бдительность и дальновидность политики, готовясь защитить свободу, мир и Конституцию.

В 1990-х годах ученые-консерваторы предприняли «крестовый поход» против своих оппонентов, не желая признавать тот факт, что коренные американцы могли как-то повлиять на отцов-основателей в таком важном деле, как формирование нового государства. Эти критики, правда, не столько оперировали аргументами и фактами, сколько ограничились наклеиванием ярлыков.

Они высказывались в том духе, что «этот бред» распространяют «вестготы в твидовых пиджаках» для удовлетворения сторонников «мультикультурности» Америки. Известный специалист по законодательству Роберт Борк в 1996 году заявил: «Официальная поддержка этой идеи осуществляется не благодаря исследованиям, открывшим нам правду, а из-за того, что ирокезы провели обширную кампанию по ее лоббированию».

Однако в настоящее время большинство ученых согласны, что исследования истории Лиги ирокезов не были данью политической корректности, действительно сохранилось достаточно свидетельств. Сами отцы-основатели однозначно высказывались по этому вопросу. «Я предпочел, чтобы наша страна была бы такой же невежественной и честной, и достойной, как наши соседи-дикари», — писал 21 января 1812 года Адамсу Томас Джефферсон.

При этом Джефферсон вовсе не считал, что методы правления аборигенов могут быть успешно скопированы белым населением. Ирокезы сами признавали, что когда их численность превысила определенную величину, их система стала давать сбои. А вот в предисловии к «Защите Конституции» Джон Адамс высказался так: «Великие философы и современные политики пытаются установить правительство… как у современных индейцев».

Итак, существует множество прямых и косвенных свидетельств, указывающих на то, что американское правительство испытало на себе влияние политических воззрений коренных американцев. Отцы-основатели США брали за образец не британскую конституцию, Великую хартию вольностей, но и не копировали Великий закон мира Конфедерации ирокезов, они творчески осмыслили все существовавшие государственные системы, используя как идеи европейцев, так и коренных американцев.

20 сентября 1792 года, в день победы при Вальми, в Париже открылось заседание избранного на основе всенародного голосования Национального Конвента. В нем активную роль играли жирондисты и якобинцы, возглавляемые М. Робеспьером, Ж. П. Маратом и Ж. Ж. Дантоном. Первыми актами Конвента были декреты о ликвидации монархии и установлении в стране республики.

«Декрет об упразднении королевской власти во Франции» краток до чрезвычайности: он состоит всего из одной строчки, но его историческое значение огромно. Это был первый случай в истории, когда революционерам удалось низвергнуть монархию.

Однако через 12 лет она будет восстановлена: 2 декабря 1804 года состоится коронование императора Наполеона I в соборе Парижской Богоматери.

В современной Франции, пережившей несколько революций, принято почитать революционных деятелей, стоявших у истоков государственности современного типа, и самих этих революций. Так, имя Робеспьера увековечено в названии одной из станций парижского метро. На бульваре Сен-Жермен в столице Франции стоит памятник Дантону (еще один памятник этому вождю революции есть на его родине — в Арси-сюр-об). В столице Франции есть площадь Республики, где находится женская статуя, символизирующая Французскую Республику, и рядом еще три женские статуи с факелами — символы Свободы, Равенства и Братства — лозунга Французской революции.

Сохранена и площадь Революции, на которой по решению революционного парламента казнили короля Людовика XVI и его супругу Марию Антуанетту, только теперь эта площадь носит название площади Согласия.

А на площади, где была королевская тюрьма Бастилия, разрушенная революционными парижанами, каждое 14 июля — в день революции, ставший национальным праздником Франции, проводятся увеселительные мероприятия.

Между тем среди современных французов немало тех, кто осуждает Дантона и Робеспьера за развязанный ими террор. Католическая церковь до сих пор печатает списки жертв революционного террора. А уж сторонников идей революционеров — радикального руссоизма, кажется, во Франции уже и вовсе не осталось.

Дантона и Робеспьера почитают не как руссоистов и даже не как революционеров, а как основателей первой Французской республики, правопреемницей которой является нынешняя Пятая Республика, гражданское почитание их — долг, который французское республиканское государство несет перед своими основателями.

Так кем же были отцы-основатели первой Французской Республики?

Максимилиан Робеспьер (6 мая 1758, Аррас — 28 июля 1794, Париж) — один из ведущих деятелей Великой французской революции. В 1793–1794 годах фактически возглавлял правительство республики, являясь идеологом и руководителем революционной диктатуры. Очень неоднозначная фигура, «Святой палач». Действительно неподкупный, действительно честный, действительно верящий в свои слова. Но с другой стороны — наивный и жестокий. Сама революция во плоти.

Действия Робеспьера по отношению к монархистам и прочим консерваторам были, безусловно, оправданы. Но он попал в ловушку неограниченной власти — поверил, что один вправе решать, кто враг народа, а кто нет. В результате его действия приблизили конец республики, хотя были направлены на ее защиту.

Как сказано в эссе Хиллари Мантел: «Если хочешь писать о Робеспьере, не нужно бояться ошибок. В противном случае любая фраза будет изобиловать условными и уточняющими оборотами, а любая цитата — сопровождаться извинительным «утверждают, что…». Придется то и дело противоречить себе, поскольку сам Робеспьер часто себе противоречил».

Так кем же был Максимилиан Робеспьер — великим героем или великим душегубом?

Жоржа Жака Дантона, одного из крупнейших лидеров Великой французской революции, можно без преувеличения и тени иронии назвать «гигантом мысли и отцом французской демократии». Даже сейчас, через века, невозможно не поддаться обаянию личности этого человека, одного из самых способных политических деятелей за всю историю Франции.

Жорж Жак Дантон был, наряду с Робеспьером и Маратом, одним из лидеров партии якобинцев, тем, кто стоял у истоков первой Французской республики. Благодаря своей харизматичной внешности (высокому росту, резким чертам лица), ораторскому дару и знанию народного языка он приобрел необычайную популярность в массах.

При этом оценки личности Дантона в истории чрезвычайно противоречивы. Революция, в которой он прославился и проявил себя, была названа Великой профессиональным революционером В. И. Лениным. Французы же ее великой не называют. Они называют ее просто революцией. Французская революция конца XVIII века была великой трагедией! И в этой великой трагедии среди тех, кто был на первых ролях, был, безусловно, Жорж Дантон, выдающийся, великий актер этого кровавого спектакля.

Так кем же был Жорж Дантон? Благородным трибуном или циником и манипулятором народным мнением, революционером или тайным монархистом? Юрист и адвокат, сторонник реформ и правосудия (слово «правосудие» в его жизни очень важно), он стал одним из основателей революционных трибуналов, которые являют собой противоположность нормальному правосудию.

И наконец, народ в первую очередь интересуется: так крал он революционные бюджетные деньги или не крал? Брал взятки у всех, у кого можно, начиная с короля, или не брал? Откуда в пламенном революционере чисто мещанское стремление к материальным ценностям, особнякам, поместьям? И этот вопрос, надо сказать честно, по сей день в какой-то мере остается открытым.

Впрочем, в фигуре Дантона подкупает даже не величина его неоспоримых политических заслуг, а его чисто человеческая притягательность. Ну как без симпатии относиться к гиганту, в котором жизнь била через край? Как устоять перед символом жизнелюбия, в котором всего было чересчур: ума, таланта, силы, открытости, щедрости, великодушия, умения любить и прощать? Как не восхищаться человеком, который один мог бы послужить Дюма моделью сразу для всех четверых мушкетеров: острый ум и энергия д’Артаньяна соединялись в нем с силой и добродушием Портоса, изворотливость и дипломатический талант Арамиса — с благородством Атоса. Франция по праву гордится своим трибуном — таких ярких и харизматичных личностей, как Дантон, в мировой истории революций еще поискать.

И он оценил себя сам, великий мастер давать определения, совершенно правильно на пороге смерти. Сказал палачу: «Покажи мою голову народу после того, как она упадет с плеч, ибо она этого заслуживает». Он не сказал на прощание: «Я хороший или я плохой» — он сказал: «Я останусь в Истории». И не ошибся.

История СССР началась в том же месяце, в котором ей суждено было завершиться, — в декабре. 30 декабря 1922 года Всесоюзный съезд Советов принял декларацию об образовании Союза Советских Социалистических Республик (в составе России, Белоруссии, Украины и Закавказской Федерации). Так появилась огромная, занимавшая 1/6 часть суши, многонациональная страна.

Первые же месяцы пребывания большевиков у власти и их революционные преобразования показали неготовность новой власти к эффективной экономической политике. Наибольшее внимание в выработке стратегии экономических реформ отводилось «разрушающим» и «уничтожающим» средствам.

В социальной сфере ликвидировались сословия, декларировалось равноправие наций. Господствующими классами объявлялись пролетариат (диктатура пролетариата) и беднейшее крестьянство. Как класс физически уничтожались дворянство, высшее офицерство и оппозиционная интеллигенция. Политических прав лишались торговцы, священнослужители, бывшие служащие полиции и крестьяне-эксплуататоры (кулаки, которые использовали наемный труд). Интеллигенция рассматривалась как прослойка между буржуазией и пролетариатом.

В сельском хозяйстве в 1918 году началась реализация Декрета о земле. Конфискованные у помещиков земли распределялись среди крестьян. Наделяя крестьян землей, большевики надеялись, что те из чувства классовой солидарности станут снабжать город хлебом. Однако деревня соглашалась предоставить продовольствие только в обмен на промышленные товары. Неумение организовать снабжение деревни промтоварами в обмен на сельхозпродукцию привело к еще большему усилению продовольственного кризиса. В результате большевики стали проводить политику насильственного изъятия продовольствия (продовольственная диктатура), начались расстрелы утаивавших хлеб крестьян. Широкое распространение получила кампания по конфискации собственности буржуазии и национализации предприятий (переход их из частной собственности в государственную). Совокупность действий Советов по изъятию, конфискации и переделу собственности получила название политики «красногвардейской атаки на капитал», приведшей к развалу и дезорганизации производства.

Экономическая политика советского государства, проводившаяся до новой экономической политики (нэпа), получила название «военного коммунизма». В исторической литературе ее характеризуют как совокупность чрезвычайных мероприятий, вызванных условиями Гражданской войны, она чем-то напоминала коммунистическое распределение материальных благ и услуг (уравнивание). «Военный коммунизм» был системой взглядов, отражавших политические шаги правительства по усилению военизации, дисциплины и централизации.

Идеологии и практики «военного коммунизма» вытекали из особенностей социально-экономической ситуации в России и сущности партии, пришедшей к власти в октябре 1917 года. Так, скачкообразное развитие экономики неизбежно увеличивало удельный вес маргиналов — людей отчаявшихся, озлобленных, которых легко было подтолкнуть к крайним мерам, легко убедить в разных утопиях. Кроме того, большевистская партия была партией тоталитарного типа, для которого характерны жесткий централизм, единая идеология, полуармейская дисциплина. Радикальные методы, приемлемые для борьбы за власть, были перенесены руководством большевиков на экономику, идеологию и культуру. Живучесть уравнительных и утопических идей о всеобщем равенстве, опыт государственного принуждения, сложившийся в годы Первой мировой войны, тоталитарный характер большевистской партии, отдававшей предпочтение методам насилия, и стали причинами возникновения идеологии и практики «военного коммунизма».

В мае 1918 года был принят Декрет о продовольственной диктатуре, в соответствии с которым создаются продовольственные отряды (продотряды). С 11 июня 1918 года начали формироваться комитеты бедноты (комбеды). Комбеды и продотряды занимались изъятием у крестьян излишков хлеба и другого продовольствия, подчас отнимая даже самое необходимое. В июне 1918 года был принят Декрет о национализации всей промышленности, а в августе — Декрет о централизованном распределении товаров среди крестьян, сдавших хлеб. В ноябре 1918 года Декретом о снабжении была упразднена торговля. 11 января 1919 года Совнаркомом был издан Декрет о продовольственной разверстке (продразверстке), то есть запрете частной торговли хлебом, изъятии излишков и запасов продовольствия. В 1920 году отменялась плата за жилье, телеграф, телефон, за пайки. Вводилась всеобщая трудовая повинность. Советское государство с его однопартийной системой и единой идеологией становилось тоталитарным государством.

В 1922 году было образовано новое государство — Союз Советских Социалистических Республик (СССР). Объединение отдельных государств было продиктовано необходимостью укрепить экономический потенциал и выступить единым фронтом в борьбе с интервентами. Общие исторические корни, длительное нахождение народов в составе одного государства — Российской империи, дружественность народов по отношению друг к другу, общность и взаимозависимость экономики, политики и культуры сделали возможным такое объединение. Относительно путей объединения республик не было единого мнения. Так, Ленин выступал за федеративное объединение, Сталин — за автономию, Скрыпник (Украина) — за федерацию.

Итак, в 1922 году на первом Всесоюзном съезде Советов, на котором присутствовали делегаты от РСФСР, Белоруссии, Украины и некоторых закавказских республик, были приняты Декларация и Договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик (СССР) на федеральных началах. В 1924 году была принята Конституция нового государства. Высшим органом власти объявлялся Всесоюзный съезд советов. В перерывах между съездами работал Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК), органом исполнительной власти стал Совет Народных Комиссаров (СНК). Избирательных прав лишались нэпманы, духовенство и кулаки. После возникновения СССР его дальнейшее расширение шло преимущественно насильственными мерами или путем дробления республик. В ходе Второй мировой войны социалистическими стали Литва, Латвия и Эстония. Позже из ЗСФСР были выделены Грузинская, Армянская и Азербайджанская ССР.

По Конституции 1936 года в качестве высшего общесоюзного законодательного органа был учрежден Верховный Совет СССР, состоявший из двух равноправных палат Совета Союза и Совета Национальностей. В период между сессиями Верховного Совета высшим законодательным и исполнительным органом становился Президиум.

К сожалению, в СССР развитие центра и отдельных республик протекало неравномерно. Чаще всего республики не могли достичь полноценного развития из-за строгой специализации (Средняя Азия — поставщик сырья для легкой промышленности, Украина — поставщик продовольствия и т. д.). Между республиками строились не рыночные, а хозяйственные отношения, предписанные правительством. Русификация и культивирование русской культуры отчасти продолжало имперскую политику в национальном вопросе. Однако во многих республиках благодаря вхождению в федерацию были предприняты шаги, позволившие избавиться от феодальных пережитков, повысить уровень грамотности и культуры, наладить развитие промышленности и сельского хозяйства, модернизировать транспорт и т. д. Таким образом, объединение экономических ресурсов и диалог культур, несомненно, имели положительные результаты для всех республик.

Как же начиналась, собственно, история государства еврейского народа в XX веке и кто стоял у самого основания Израиля?

Под созданием Государства Израиль понимают политический процесс, начавшийся с появления движения политического сионизма в 1897 году и завершившийся после провозглашения 14 мая 1948 года Декларации независимости победой в Войне за независимость и принятием Израиля в ООН к середине 1949 года.

Основными этапами процесса создания государства считаются появление сионистского движения, декларация Бальфура, британский мандат на Палестину, план ООН по разделу Палестины и Война за независимость.

Евреи — это всемирное этнорелигиозное сообщество, просуществовавшее 2500 лет без осязаемой возможности иметь свой домашний очаг. Даже в период Хасмонейского царства большинство евреев жили за пределами Палестины. Их связи с Эрец-Исраэль были подобны теперешним связям мусульман в Индонезии или Малайе с Меккой — священным местом, упоминаемым в молитвах, и местом паломничества, но не провозглашенного суверенным земным владением. И в самом деле, до подъема европейского национализма евреи в течение многих веков не предпринимали никаких усилий, чтобы поселиться в Палестине. Иудейский закон к тому же прямо запрещает массовый переезд евреев в Святую Землю.

Многовековое стремление евреев к возрождению национального очага на исторической родине и массовые преследования настоятельно требовали политически гарантированного убежища для еврейского народа, собственного государства.

Первые сионисты вынуждены были в силу обстоятельств сочетать эти два принципа, религиозный и светский, национальный. Палестина принадлежала другому народу. Поэтому в силу необходимости евреи утвердили формулу, что для иудеев, в отличие от других народов, нация и религия — это одно и то же. Чтобы оправдать свои права на страну Израиль, даже атеисты среди евреев утверждали — и утверждают до сих пор, — что Бог обетовал эту землю евреям по договору с ними, заключенному 3500 лет назад. Так говорит Тора.

Герцль умер молодым — в возрасте 44 лет. За этот весьма короткий срок он создал национальные рамки для самого разобщенного и неорганизованного народа на земле — евреев. Он создал и осуществил — почти полностью своими собственными силами — движение, благодаря которому 50 лет спустя было создано Государство Израиль.

Труды Герцля часто цитируют, но редко читают. Многие популярные его биографии представляют собой типичную агиографию (жанр «жития святых»): их герой чуть ли не с момента рождения верит в собственное особое предназначение и, однажды избрав свой особый путь, никогда с него не сворачивает.

Наша задача — рассказать о жизненном пути Теодора Герцля до того момента, когда он в 1895 году оказался в одном из номеров Hôtel de Castille в Париже, где написал знаменитые строки из своего «Дер Юденштат»: «Мы — народ, единый народ. Еврейское государство — потребность всего мира. Следовательно, оно возникнет».

Путь Герцля к этим словам был далеко не столь однозначен и прямолинеен, как хотелось бы тем биографам, которые превращают Теодора в Биньямина-Зеева, выросшего в еврейской традиции и с младых ногтей ставшего провозвестником еврейского государства и создателем международного сионистского движения.

Теодор (Биньямин-Зеев) Герцль родился 2 мая 1860 года в Будапеште в Венгрии. Он был единственным сыном очень любивших его родителей, Якова и Жанет Герцль. Его отец был богатым торговцем и банкиром. Его сестра Паулина была старше его на год.

Вопреки популярному мифу Герцль родился и вырос в семье, которую занимали совсем не еврейские национальные идеи и духовные ориентиры. Если дед Теодора еще вел религиозный образ жизни, то отец относился к иудаизму формально (хотя отцовская линия прослеживалась до раввина Йосефа Тайтацака). Мать Герцля Жанет Дьямант, благодаря своему отцу, преуспевающему торговцу, получила хорошее светское образование. Ее брат был вполне ассимилированным евреем и сражался в рядах венгерской революционной армии в 1848 году.

Когда Теодор родился, его семья давно и благополучно вышла из гетто: немецкоязычная, экономически устойчивая, религиозно «просвещенная», политически либеральная. Иудаизм для них был не более чем «семейной памятью». Хотя какие-то внешние проявления этой памяти были выражены в привычных вещах. Ребенком Герцль довольно часто вместе с родителями посещал по субботам синагогу в Будапеште и в течение всей жизни придерживался традиционной практики просить благословения родителей, прежде чем начать какое-либо важное дело.

Еврейское образование Герцля закончилось с бар-мицвой (которую его родители, между прочим, предпочитали называть «конфирмацией»); по существу, он не слишком много знал об иврите или иудаизме. С детства Теодор имел склонность к литературе, писал стихи. В 14 лет он со своими однокашниками создал немецкое литературное общество.

Вначале Герцль учился в начальной школе еврейской общины Будапешта, но с распространением мадьярского антисемитизма мальчика перевели в будапештскую евангелическую гимназию, большинство учащихся которой имели еврейское происхождение.

Но антисемитизм был всепроникающим настроением общества, он набирал силу и среди преподавателей. Поэтому оскорбленный антисемитскими объяснениями учителя, Герцль оставил гимназию.

Направляемый своей матерью, волевой и более образованной, чем отец, Теодор брал уроки французского и английского языков и музыки. Он все больше погружался в немецкую культуру, его особенно привлекала ее эстетическая и гуманистическая традиции.

Любопытно, насколько процесс ассимиляции Герцля отличался от аналогичного процесса, пройденного его отцом. Тот приобщался к большинству через экономическое преуспеяние и отказ от религии, сын же стремился разделить с большинством культурные ценности — и это, по сути, вторая стадия еврейской ассимиляции.

В 1878 году семья переехала из Будапешта в Вену, где Теодор Герцль поступил на юридический факультет Венского университета. Родители Герцля оказали полную поддержку юноше в его литературных устремлениях, настаивая лишь на том, чтобы он закончил юридический факультет и в дальнейшем мог себя достойно обеспечить.

С 1885 года Герцль посвятил себя всецело литературной деятельности. Он написал несколько пьес, фельетонов и философских рассказов. Некоторые его пьесы имели настолько громкий успех на сценах австрийских театров, что в свое время Герцль считался одним из ведущих австрийских драматургов. Его пьесы шли на сценах Вены, Берлина, Праги и других театральных столиц Европы.

Стремление быть настоящим аристократом, поклонение и подражание немецкоязычной венской элите, ее манерам и вкусам — таковы амбиции Герцля студенческих времен. Героями его пьесок и рассказов были аристократы и по крови, и по духу. Они проявляли благородство и великодушие, защищая жертв недоброжелательности или несчастий. Не буржуазная приверженность закону, труду и мамоне, а дух рыцарства и чести наполняли смыслом их действия.

Еще в гимназии Герцль стремился стать денди. Школьный товарищ вспоминал о нем, как о «черноволосом, стройном, всегда элегантно одетом юноше, обладавшем хорошим чувством юмора… часто высокомерном, ироничном и даже саркастическом».

За надменностью и сарказмом, однако, скрывалось уязвленное честолюбие. Герцль тяжело переживал неудачи. «Успех не приходит, — записал он в своем дневнике в 1883 году, после того как его рукописи были отвергнуты в ведущих театрах и журналах. — И я действительно нуждаюсь в успехе. Я преуспеваю только от успеха».

Для молодого Герцля иудаизм и еврейский вопрос находились на периферии жизни. Тем не менее на него произвела тяжелое впечатление антисемитская книга Е. Дюринга «О еврейском вопросе» (1881). В 1881 году он стал членом немецкого студенческого общества «Альбия», но уже в 1883-м покинул его в знак протеста против антисемитских высказываний его членов.

В 1884 году Герцль получил степень доктора юридических наук и некоторое время проработал в судах Вены и Зальцбурга. В своих автобиографических заметках (1898) он писал: «Будучи евреем, я бы никогда не смог занять пост судьи. Поэтому я расстался одновременно и с Зальцбургом, и с юриспруденцией».

Похоронив свои амбиции в юриспруденции, Герцль решил, что сможет проявить себя как чиновник или офицер. Хотя это и не совпадало с позицией его родителей, он готов был принять крещение ради карьеры в этих сферах. Даже в то время, когда он увлекся сионистским проектом, Герцль не отказался от своего страстного стремления к квазиаристократическому статусу. В июле 1895 года он записал в дневнике: «Что бы мне понравилось, так это быть прусским аристократом».

С октября 1891-го по июль 1895-го Герцль работал парижским корреспондентом влиятельной либеральной венской газеты «Neue Freie Presse» в Париже. Получив должность корреспондента, он заявил своим родителям, что наконец приобрел «трамплин, с которого можно высоко прыгнуть», и напомнил, что величайшие журналисты — такие как Генрих Гейне и Генри Блович из лондонской «Times» — занимали ту же должность, выступая в «роли послов».

В этой газете Герцль публиковал, помимо прочего, заметки о парламентской жизни во Франции. В начале 1890-х, когда ему было немногим за тридцать, Герцль добился в Европе репутации блестящего журналиста. Его сильной стороной были фельетоны, короткие остроумные эссе, которые покоряли своей тональностью и динамизмом.

Четыре года наблюдения за французской политической и общественной жизнью изменили Герцля: он прошел эволюцию от эстета до заинтересованного либерала, затем от либерала к либералу-еврею и, наконец, от еврейского либерала до сионистского деятеля.

Подобно большинству австрийских либералов, Герцль видел во Франции оплот свободы и цивилизации, родину прав человека. Однако, начав писать о Франции как о стране просвещения, Герцль обнаружил нацию и республику, гибнущую в пучине тяжелого кризиса либерального порядка.

В этом кризисе важное место занимала и проблема антисемитизма. Не было ни одной атаки на республику, где не отметились бы антисемиты. Публицист Эдуард Адольф Дрюмон возложил на международное еврейство ответственность за все беды страны: за Франко-прусскую войну, Парижскую коммуну, упадок нравов и т. д. Он призывал покончить с эмансипацией и экспроприировать еврейский капитал. В 1891 году Дрюмон встал во главе ежедневной популярной газеты «Libre Parole», служившей рупором для беспрестанных атак на евреев и их защитников.

В тот период антисемитизм был единственной еврейской темой, которой касался Герцль. Свои взгляды на политику он изложил в небольшой книге «Бурбонский дворец» (здание, где находилась французская палата депутатов). В политических кругах Парижа Герцль неоднократно слышал антисемитские речи и высказывания. Его взгляды на решение еврейского вопроса постепенно менялись, что заметно уже в его пьесе «Гетто» (1894), переименованной затем в «Новое гетто».

Впрочем, при этом он защищал тех известных в Европе евреев, кто публично принимал католичество, надеясь, что это подтолкнет к массовому обращению остальных евреев. Такой конец еврейского народа, рассуждал Герцль, будет и концом антисемитизма. Однако вскоре пришел к выводу, что такая «эвтаназия» — безболезненное умерщвление иудаизма — не имеет ни практического, ни морального смысла.

Герцль погружался в еврейский вопрос постепенно, шаг за шагом: антисемитская пьеса, смерть офицера на дуэли в защиту своей чести как еврея, антисемитские демонстрации, клеветнические суды, Панамский скандал — все, о чем в те годы писал Герцль, вовлекало его в эту проблематику. Изначально сторонник ассимиляции, он рассматривал еврейский вопрос как периферийный — в сравнении с вопросом социальным. По мнению Герцля, он мог быть разрешен наряду с другими, походя и не в первую очередь. И только со временем, наблюдая выдвижение антисемитских деятелей на каждых новых выборах в Австрии, Герцль начал менять свои приоритеты.

На эволюцию гражданской позиции Герцля существенно влияла также его личная жизнь. В 1889 Герцль женился на Юлии Нашауэр. Их супружеская жизнь, однако, не сложилась, поскольку жена не понимала и не разделяла взглядов Герцля. Брак с женщиной более высокого социального положения, чем он сам, оказался с самого начала неудачным, и он проводил много времени вдали от жены и детей.

Герцль обожал свою волевую, сильную маму и во взрослом возрасте продолжал ориентироваться на нее. Любимая сестра Герцля, Паулина, умерла, когда ему было 18 лет, и он оставался верен ее памяти: каждый год, в годовщину ее смерти, он отправлялся в Будапешт на ее могилу. Его сильная привязанность к женщинам своей семьи, вероятно, отрицательно повлияла на отношения Герцля с женой. В сохранившихся письмах к ней мы видим скорее игру и шутливый этикет, чем искреннее чувство. Герцль часто обращается к жене «дорогой ребенок» и подписывает свои письма «твой верный папа Теодор».

И еще одной личной трагедией для Герцля стала утрата лучших друзей: один из них покончил жизнь самоубийством, второй погиб. В этих двух потерянных еврейских судьбах он видел кризис эпохи, кризис поколения.

Не найдя счастья в браке, лишившись своих ближайших друзей, Герцль в борьбе с часто мучившей его депрессией почувствовал потребность приложить свои силы к более масштабному делу, чем либеральная журналистика. И вот тогда еврейский народ становится коллективным объектом его любви. Если в 1882 году он считал евреев чуть ли не физическими и умственными уродами, испорченными гетто, внешней нетерпимостью и родственными браками, и ратовал за ассимиляцию и скрещение «западных рас с восточными», то теперь, в начале 1890-х, он примеряет на себя роль спасителя избранного народа и заодно решает свои личные проблемы.

Герцль теперь отвергал традиционные умеренные пути решения проблемы антисемитизма. Он не хотел иметь ничего общего с существовавшим тогда «Обществом защиты от антисемитизма», основанным выдающимися немецкими и австрийскими интеллектуалами, и заявлял: «Прошло то время, когда можно было достичь чего-либо утонченными и умеренными средствами».

Сам он видел только два эффективных способа: один — «паллиативный», другой — «терапевтический». Самым лучшим паллиативом от симптомов антисемитизма было бы обращение к «жестокой силе» в форме личных дуэлей с обидчиками. «Полдюжины дуэлей, — писал он, — чрезвычайно поднимут общественное положение евреев».

Как мы знаем из его личного дневника, Герцль намеревался сам бросить вызов лидерам австрийского антисемитизма Георгу фон Шенереру, Карлу Люэгеру или принцу Алоизию Лихтенштейну. На случай гибели он оставил бы письмо, где назвал бы себя мучеником и жертвой «самого несправедливого движения на свете». А если бы ему удалось победить, то, представ перед судом, он бы выступил с большой речью против антисемитизма. И суд, вынужденный отдать должное его благородству, оправдал бы его, а евреи послали бы его в Рейхстаг в качестве своего представителя, но он благородно отказался бы от этого предложения. Паллиатив от антисемитизма принимает, таким образом, форму защиты поруганной чести.

Другим, «терапевтическим» подходом к антисемитизму остается ассимиляция. Но поскольку доверие к полумерам уже утрачено, Герцль предлагает радикальный выход: массовое крещение — вот что может раз и навсегда решить европейскую проблему. Фантазия о собственной грандиозной роли в этом действе возникла у Герцля, очевидно, уже в 1893 году.

Он мечтает об эпохальном соглашении с Папой Римским. Получив с помощью австрийских церковных иерархов аудиенцию у верховного понтифика, Герцль скажет главе Римско-католической церкви: «Если вы поможете нам в борьбе против антисемитов, я начну великое движение свободного и упорядоченного обращения евреев в христианство… В 12 часов дня, в парадном облачении, под звон колоколов, евреи вступят в церковь Св. Стефана — горделиво, а не стыдливо, как это делали до сих пор одиночки…»

Этот театрализованный проект нес на себе печать личности того молодого Герцля, который тайно желал быть прусским аристократом. Но все эти фантазии пока еще не привели к оформлению всеобъемлющей программы. Психологическая революция, превратившая Герцля из венского поборника ассимиляции в вождя нового исхода, произошла в середине 1890-х годов, причиной этого стал целый ряд событий.

Первым таким событием стало осуждение Альфреда Дрейфуса 22 декабря 1894 года. Под влиянием дела Дрейфуса[4] во взглядах и в жизни Герцля произошел крутой поворот, он повернул Герцля лицом к сионизму. До своего заключения Дрейфус был публично подвергнут обряду «гражданской казни»: его шпагу сломали, а военные ордена сорвали с мундира. Особенно поразили Герцля, присутствовавшего на церемонии, крики взбешенной французской толпы. Наряду с призывом убить Дрейфуса толпа методично выкрикивала: «Смерть евреям!»

Герцль был убежден в невиновности Дрейфуса: «Еврей, который начал свою дорогу чести как офицер Генерального Штаба, не может совершить такое преступление… Как следствие их длительного гражданского бесчестья, евреи обладают часто патологическим стремлением к чести; и еврейский офицер в этом смысле ставит себе особую планку».

Однако толпа объясняла предательство Дрейфуса именно его происхождением: «Смерть евреям!» И это происходило не в России, не в Австрии, а во Франции — «в республиканской, современной, цивилизованной Франции, спустя сто лет после провозглашения Декларации прав человека». Герцль заключил: «Достижения Великой революции отменены».

Если бы дела Дрейфуса было недостаточно, то события мая 1895 года окончательно заставили Герцля отказаться от какого-либо ассимиляционного решения.

В двадцатых числах мая во французскую палату представителей стали поступать просьбы предотвратить «еврейское проникновение» во Францию и принять особое еврейское законодательство. Двумя днями позже антисемитский деятель Карл Люэгер впервые добился большинства в венском городском совете и вскоре мог занять пост бургомистра.

С этого момента позиция Герцля определилась и вплоть до последних дней не претерпела существенных изменений. Один за другим уходили в небытие те идеалы, что некогда прочно связывали Герцля с христианской культурой и обществом: дружба, французская республика с ее толерантностью, европейский либерализм, кодекс чести и защита еврейского достоинства путем дуэлей или крещения…

14 июня 1895 года он записывает в дневнике: «Страна, в которой мы сможем жить с крючковатым носом, черной или рыжей бородой… и при этом не будем объектом осмеяния. Страна, где мы сможем в конце концов жить как свободные люди на своей земле. Страна, где будем так же, как и другие, пользоваться уважением за великие и добрые дела, где мы будем жить в мире со всем миром». Эволюция Герцля как политика и человека к 1895 году окончательно завершилась. Он становится вождем сионистского движения, лидером нового исхода.

Итак, теперь Герцль убежден в том, что единственным решением еврейского вопроса является создание независимого еврейского государства. Он считает, что до тех пор, пока евреи живут в нееврейских обществах, их всех будут осуждать и ненавидеть за ошибочные действия хотя бы одного из них. Если в либеральной Франции, первой европейской стране, которая предоставила евреям равные права, звучит: «Смерть евреям!», это значит, что они не будут в безопасности нигде, кроме их собственной земли.

Так Герцлем полностью овладела идея воссоздания еврейского государства.

Впрочем, и здесь присущее Герцлю романтическое начало, столь заметное в юности, не покидает его. Сионистский проект — это мечта, это желание, это воля. Герцль отрицал позитивистскую концепцию исторического прогресса и его рациональности и говорил о психической энергии как основной движущей силе истории: основания и условия не нужны, нужно лишь желание и воля.

Не Герцль «придумал сионизм». Другие, особенно движение «Ховевей Цион», действовали до него, однако именно Герцль предложил практические и политические пути, приведшие к осуществлению мечты сионистского движения.

В отличие от предыдущих сионистов, Герцль обратился к новому и незнакомому методу деятельности — дипломатической активности среди политиков и представителей государств, чтобы обеспечить их поддержку сионистской идеи и осуществление еврейского заселения Палестины.

Герцль верил, что «нельзя заселять Палестину тайком, но только в открытую и с соответствующими гарантиями, согласно международному праву». В рамках своей политической деятельности Герцль встречался, в частности, с турецким султаном, с итальянским королем, с Папой Римским и с немецким кайзером, посетившим Палестину. Своими инициативами и политической деятельностью Герцль проложил путь к декларации Бальфура 1917 года и к созданию государства Израиль.

Первым, инстинктивным, шагом было стремление просить поддержки этой идеи у ведущих еврейских филантропов — Ротшильдов и французского барона Мориса де Гирша. В 1895–1896 годах Герцль безуспешно пытался обратить в свою веру богатейших евреев мира. В июне 1895 года он обратился за поддержкой к барону де Гиршу. Позже — к барону Эдмону де Ротшильду, который был главной опорой диаспоры. Однако встречи эти не принесли результатов.

Это привело Герцля к решению, что с богачами ему не по пути. «Надо немедленно организовать наши массы», — сказал он. В день смерти барона де Гирша, которым Герцль восхищался несмотря на все их социальные, психологические и идейные различия, он записал в своем дневнике: «Евреи потеряли Гирша, но у них есть я!» Начался последний, самый главный период в жизни Теодора Герцля.

В те дни Герцль начал писать дневник и делать первые наброски к книге «Еврейское государство». В дневнике он писал: «Идеи в душе моей гнались одна за другой. Целой человеческой жизни не хватит, чтобы все это осуществить…» В творческом порыве он написал 63-страничный памфлет «Der Judenstaat» («Еврейское государство. Опыт современного решения еврейского вопроса»), где обрисовал программу создания еврейского государства и объяснил, почему это необходимо и возможно. Книга Герцля была опубликована в Вене 14 февраля 1896 года.

Герцль писал: «Я верю, что придет замечательное поколение евреев. Маккавеи восстанут вновь. Позвольте мне еще раз повторить вступительные слова: евреи, которые этого желают, будут иметь свое государство. Наконец мы будем жить как свободные люди на своей земле и мирно умирать в своих собственных домах. Мир будет свободнее нашей свободой, богаче — нашим богатством, величественнее — нашим величием».

В том же году были опубликованы переводы памфлета с немецкого на иврит, английский, французский, русский и румынский языки. Книга Герцля произвела эффект удара грома. О ней говорили повсюду. Немецкая печать, еврейская и нееврейская, называла идеи Герцля идеями сумасшедшего мечтателя. Русские сионисты разделяли его мечты, но опасались верить Герцлю. Они никогда не слышали о нем и не понимали, почему он в своей книге не упомянул о значении иврита, а также о тех, кто еще раньше призывал к рациональной независимости для евреев. Дело в том, что Герцль никогда не слыхал прежде о сионистах России. Позднее он говорил, что не написал бы свою книгу, если бы знал о них.

Излить свои мысли на бумаге его заставило убеждение, что они оригинальны; и именно сила и свежесть воображения в его работах вдохновила других. Отовсюду шли призывы, чтобы Герцль возглавил сионистское движение.

В своей книге Герцль подчеркивает, что еврейский вопрос следует решать не эмиграцией из одной страны диаспоры в другую или ассимиляцией, а созданием независимого еврейского государства. Политическое решение еврейского вопроса, по его мнению, должно быть согласовано с великими державами. Массовое переселение евреев в еврейское государство будет проводиться в соответствии с хартией, открыто признающей их право на поселение, и международными гарантиями. Это будет организованный исход еврейских масс Европы в самостоятельное еврейское государство.

Герцль считал, что образование подобного государства должно осуществляться по заранее продуманному плану. А само государство должно быть проникнуто духом общественного прогресса (например, установление семичасового рабочего дня), свободы (каждый может исповедовать свою веру или оставаться неверующим) и равноправия (другие национальности имеют равные с евреями права).

Для реализации этого плана Герцль считал необходимым создать два органа — политический и экономический: «Еврейское общество» в качестве официального представительства еврейского народа и «Еврейскую компанию» для руководства финансами и конкретным строительством. Необходимые средства предполагалось получить при содействии еврейских банкиров, и только в случае их отказа должен был последовать призыв к широким еврейским массам.

Между унижением Дрейфуса и смертью Герцля пролетело десять лет. И за этот срок Герцль успел заложить основание всех главных структур сионистского движения.

Первым крупным проектом Герцля был созыв Еврейского конгресса. На собственные средства он создал еженедельник, с помощью которого идея распространялась и отрабатывалась. В 1897-м он вместе с Оскаром Мармореком и Максом Нордау организовал и провел первый Всемирный сионистский конгресс (с 26-го по 29 августа 1897 года) в Базеле (Швейцария) и был избран президентом Всемирной сионистской организации. Это было первое в истории официальное собрание евреев со всего мира — и оно было делом рук одного человека.

На встрече присутствовало около 200 еврейских руководителей. Они прибыли из Восточной и Западной Европы, из Англии, Америки, Алжира — старые и молодые, ортодоксы и реформисты, капиталисты и социалисты.

Конгресс основал Всемирную сионистскую организацию, целью которой было создание обеспеченного публичным правом убежища для еврейского народа в Палестине. Были утверждены еврейский флаг и национальный гимн, которые стали впоследствии флагом и национальным гимном государства Израиль. В своем дневнике Герцль пророчески писал: «В Базеле я основал еврейское государство. Может быть, через пять лет, а через пятьдесят лет наверняка, все увидят его». Ровно через 50 лет после того, как эти слова были написаны, Организация Объединенных Наций утвердила создание Государства Израиль.

Но не будем забегать вперед…

С каждым годом сообщество увеличивалось; все больше евреев видели в сионизме не фантазию, а политическое движение, которое способно решить еврейский вопрос.

Кстати, в те дни рассказывали об одном раввине (по легенде, это был рав Гершуни), которому, чтобы охладить его восторги от появления Герцля, сказали, что последний — совсем не религиозный человек. На это раввин ответил радостно: «Счастье мое, что он такой; в противном случае, если бы он был еще и верующим, я бы уже бегал по улицам и объявлял, что он Мессия».

В течение первого года деятельности Герцля на ниве сионизма он тратил основную энергию на получение поддержки со стороны турецкого султана Абдул-Гамида II (в то время Эрец-Исраэль находился под господством Османской империи), а главным сторонником султана в Европе был германский кайзер Вильгельм II. Принятая на Конгрессе Базельская программа была основой для многочисленных переговоров с германским императором и турецким султаном, чтобы создать «жилище для еврейского народа» в Палестине.

Хотя старания Герцля тогда не увенчались успехом, его работа создала предпосылки для создания государства Израиль (в 1948 г.). В 1897 году Герцль опубликовал пьесу «Новое гетто» и начал выпускать в Вене «Die Welt», ежемесячник сионистского движения.

В 1899-м Герцль организовал «Еврейское колонизационное общество» с целью покупки земли в Палестине, которая тогда была частью Османской империи. После нескольких лет растущих надежд и бесплодных переговоров его усилия сместились в сторону Англии, которая показала себя более дальновидной. В 1917 году, спустя 13 лет после смерти Герцля, Англия буквально вырвала из рук Турции контроль над Эрец-Исраэль и издала Декларацию Бальфура, объявлявшую британскую поддержку идее воссоздания еврейской страны в Эрец-Исраэль.

Герцль достиг большого успеха во время массового митинга в Лондоне, где его приветствовали десять тысяч людей, и Солсбери, глава британского правительства, заявил в приветственной речи: «У сионистского движения есть большие шансы на успех. Евреи создадут государство всем на удивление… У еврейского народа, выдержавшего столько бурь в течение двух тысяч лет, хватит духу осуществить эту идею».

Великобритания предложила Герцлю как представителю Всемирной сионистской организации землю в Британской Восточной Африке (часть территории современной Кении под названием Уганда; не путать с современным государством Уганда) для организации там еврейского государства (так называемый план Уганды).

Герцль готов был принять это предложение, но воспротивились другие активисты движения, в том числе весьма близкие к Герцлю. Угандийские планы провалились из-за того, что большинство сионистов рассматривали как возможную территорию для еврейского государства только Палестину. Кроме того, представители Конгресса сочли предложенную британским министром колоний Джозефом Чемберленом территорию непригодной для поселения.

В 1900 году Герцль опубликовал «Философские рассказы», а в своем утопическом романе на немецком языке «Altneuland» («Старая новая земля», 1902, позже Нахумом Соколовым он был переведен на иврит) Герцль создал идеалистическую картину будущего еврейского государства. Здесь он сформулировал принципы политического и общественного строя еврейского государства в Палестине. Герцль не предвидел арабско-еврейских конфликтов и считал, что живущие в Палестине арабы будут радостно приветствовать новых еврейских поселенцев. В переводе на иврит роман назывался «Тель-Авив» (то есть «Весенний холм», название библейского поселения). Таким образом, название будущего города Тель-Авив было навеяно романом Герцля.

Ожесточенные схватки с оппонентами, в дополнение к напряженной борьбе за дело сионизма, привели к обострению болезни сердца, которой страдал Герцль. Его болезнь осложнилась воспалением легких. Своему другу, приехавшему навестить его, Герцль сказал: «Почему мы дурачим себя?.. Колокол звонит по мне. Я не трус и могу спокойно встретить смерть, тем более что я не потерял попусту последние годы своей жизни. Я думаю, что неплохо послужил своему народу». Вскоре его состояние ухудшилось, и 3 июля 1904 года Герцль скончался.

Его наследством стало движение, переросшее в государство.

За полтора года до смерти Герцль написал завещание, касающееся его похорон и обрядов, где просил похоронить его в Вене рядом с отцом, пока еврейский народ не перенесет его останки в Землю Израиля. Последняя воля Герцля: «Я прошу, чтобы похороны были максимально скромными, без речей, без цветов… быть похороненным в металлическом гробу, в могиле около моего отца, и лежать там, пока еврейский народ не перенесет мой прах в Палестину. Туда будут перенесены также гроб моего отца, гроб моей сестры Паулины… и гробы моих ближайших родственников (моей матери и детей), которые умрут до срока переноса моего гроба в Палестину…»

Через 45 лет после смерти Герцля, через год с небольшим после создания Государства Израиль, в 1949 году первый кнессет принял решение осуществить его завещание. Была установлена дата, когда решение и завещание будут выполнены: «Завещание провидца еврейского государства Теодора (Биньямина Зеева) Герцля, светлая ему память, и перенос его праха на землю Израиля будет выполнено 22 ава 5709 года (17 августа 1949) в Иерусалиме, вечной столице народа Израиля и его священном городе». Останки «лидера Исхода» были доставлены из Австрии в Иерусалим.

Герцль просил в своем завещании перенести его гроб вместе с гробом отца (умершего ранее) и гробами его ближайших родственников — матери и детей.

Герцль и его семья дорого заплатили за его увлечение сионизмом. Его жена Юлия не понимала одержимости мужа, который больше времени уделял своей идее, чем семье, это сделало ее несчастной. В роду у Юлии были психически больные люди, и ее наследственность сделала женщину пациенткой клиники неврозов.

Судьба детей Герцля тоже была трагической. Его старшая дочь Паулина покончила жизнь самоубийством, так же как и сын Ганс (1891–1930), который в 1906 году принял христианство, а после смерти сестры застрелился на ее могиле в Бордо (Франция).

Младшая дочь Маргарет (известная как Труде; 1893–1943) провела большую часть жизни в больницах и умерла в нацистском концлагере Терезиенштадт. Единственный внук Герцля (ребенок Труде) покончил с собой в 1946 году. У Герцля не осталось кровных наследников. Но его идеи объединили веками разделенный и разрозненный народ-изгнанник, ставший последователями и наследниками его идей в каждом поколении.

Только в месяце элуле 5766 года (сентябрь 2006) прах Паулины и Ганса был захоронен в Иерусалиме на горе Герцль, рядом с их отцом. Таким образом, с большим опозданием Государство Израиль выполнило просьбу Герцля о захоронении всех членов его семьи в Израиле.

Ныне прах провозвестника еврейского государства покоится на горе Герцля в Иерусалиме, а недалеко от его могилы построен музей Герцля. День смерти Герцля (по еврейскому календарю это 20-й день месяца таммуз) отмечают в Израиле как национальный день его памяти.

Имя Теодора Герцля — один из основных символов современного Израиля, как и всей новейшей еврейской истории. В каждом израильском городе в его честь названы улицы и бульвары. В ряде европейских городов здания, в которых останавливался Герцль, отмечены мемориальными досками.

Государство Израиль было провозглашено в мае 1948 года, лишь немногим позже той даты, которую предсказал Герцль после Первого сионистского конгресса. Создав Всемирную сионистскую организацию и выйдя на арену мировой политики, он открыл новую эпоху в истории еврейского народа.

Жаботинский — классик сионистского движения, политик, писатель, поэт, драматург, публицист, лингвист, оратор и даже философ, хотя он сам никогда не считал себя таковым, борец за свободу и независимость еврейского народа, за право его проживать на своей земле. Статьи, романы, пьесы этого выдающегося сына русского еврейства переведены на многие языки, существует даже многотомное (хотя далеко не полное) собрание сочинений на иврите, но до сих пор не собрано все написанное Жаботинским по-русски.

Что мы, в сущности, знаем о Владимире (Зееве) Жаботинском? Одессит. Еврейский национальный лидер. Крупнейший сионистский деятель. Похоронен на горе Герцля в Иерусалиме. Улица его имени есть практически в каждом городе Израиля.

Фигура Жаботинского, его политическая карьера и литературное творчество сохраняют поразительную актуальность и сегодня. Издатели переиздают его романы. Держатели сетевых библиотек публикуют его статьи и фельетоны. Филологи копаются в его прозе, политологи актуализируют его политическую доктрину. А читатели — читают.

Жаботинскому припоминают сравнения арабов с папуасами и пророческие слова о том, что арабы никогда не пойдут на «добровольное соглашение», «ни за какие сладкие слова и ни за какие питательные бутерброды». Его называют отцом, ну, или отчимом, израильского (контр)терроризма и не забывают поэксплуатировать его фразу про то, что «каждый народ, в том числе и евреи, имеет право на своих подонков». В романах Жаботинского обнаруживают параллели с «Гаврилиадой», «Мастером и Маргаритой» и чекистской поэзией Багрицкого. А романтики цитируют его перевод одного из самых готических стихотворений в мировой литературе — «Ворона» Эдгара По.

Как талантливый русский прозаик и фельетонист, вовлекший в литературу Корнея Чуковского и многих других, под влиянием кишиневского погрома стал сионистом, порвал с русской средой и русской прессой и вообще «изменился совершенно»? Так как же это произошло?

Жаботинский родился и вырос в космополитичной Одессе, где евреи жили бурной интеллектуальной и культурной жизнью. Увлекшись журналистикой, Жаботинский стал опытным фельетонистом. Его жизнь изменилась в 1903 году, когда страх перед погромами, захлестнувшими Россию, добрался и до его города, и он вступил в группу еврейской самообороны.

В том же году Жаботинский принял участие в VI Сионистском конгрессе в Базеле, который отверг просьбу Теодора Герцля рассмотреть возможность предоставления убежища и создания еврейской автономии в Восточной Африке.

Во время Первой мировой войны, когда сионистский истеблишмент осмотрительно придерживался нейтралитета, Жаботинский стал движущей силой в формировании Еврейского легиона, чтобы сражаться бок о бок с союзниками.

В начале 1920-х годов, когда британские мандатные власти в Палестине регулярно капитулировали перед арабским нажимом, он организовал оборонительные силы против арабского разгула, — активные действия, за которые он сначала британцами был заключен в тюрьму, а позднее депортирован. Жаботинский был непреклонен в своей настойчивости на пути к созданию еврейского государства, каким его видел с самого начала Герцль. Прорыв сквозь приспособленческую позицию тогдашнего еврейского истеблишмента по отношению к Британии был неизбежным.

В 1925 году он основал ревизионистскую Сионистскую организацию и 10 лет спустя вывел ее из Конгресса.

В день поста 9 ава (годовщина разрушения первого и второго Иерусалимского Храма) 1938 года он произнес в Варшаве пронзительную пророческую речь, умоляя евреев Польши «рассмотреть под собой вулкан, который вскоре начнет извергать наружу свой огонь разрушения», и бежать, пока они еще в состоянии это сделать.

В 1940 году, в возрасте 59 лет, Жаботинский умер в штате Нью-Йорк после обхода почетного караула своего молодежного движения «Бейтар».

Писатель Кестлер писал: «Жабо умер… Незаметно ушла одна из величайших трагических фигур эпохи». Жабо — так называли его в близком кругу.

В Тель-Авиве у лейбористской газеты «Давар», которая выступала против каждого политического шага Жаботинского, вдруг вырвался крик души: «Талантливейшая скрипка, которой было суждено играть главную партию в оркестре еврейского возрождения, внезапно умолкла». Это было данью его грозной силе как полемиста и оратора, способного удерживать внимание аудитории на русском, иврите, идише, английском, французском и немецком языках.

В последний путь в Нью-Йорке его провожали 25 тысяч человек, включая сто пятьдесят раввинов и канторов. В 1964-м, через 24 года после смерти Жаботинского и через 16 лет после создания Израиля, когда Бен-Гурион ушел в отставку, израильское правительство разрешило исполнить завещание Жаботинского — перенести его прах в еврейское государство.

Он был похоронен на горе Герцля в Иерусалиме, рядом с могилой основателя сионизма. И было невероятное скопление народа, траурные колонны прошли через Тель-Авив, а потом через Иерусалим за гробом, покрытым национальным флагом. В похоронах участвовало не менее четверти миллиона человек, свыше 10 % еврейского населения Израиля того времени.

Давид Бен-Гурион — один из самых известных политических деятелей XX века. С его именем прочно связано сионистское движение и образование Государства Израиль. «Мы сыты по горло Бен-Гурионом, — писал второй премьер-министр Израиля Моше Шарет о первом. — Но все же мир был бы гораздо скучнее без этого человека, над загадкой которого мы не перестаем размышлять».

Бен-Гурион был, как сейчас любят говорить, «политическим тяжеловесом». Он стал первым премьер-министром Государства Израиль в 1949 году, а впоследствии еще дважды побывал на этом посту. Леви Эшколь, решивший измерить политический вес Бен-Гуриона в армейских дивизиях, счел, что он «как премьер-министр Израиля сто́ит, по крайней мере, трех».

Давид Грин (такова настоящая фамилия нашего героя, Бен-Гурион — это псевдоним, взятый в честь еврейского полководца Бен Гуриона, которого на протяжении столетий ошибочно отождествляли с Иосифом Флавием, руководителем антиримского восстания в I в. н. э.) родился в 1886 году в Варшавской губернии Российской империи, в городе Плонске.

Его отец, Виктор Грин, был активистом местного еврейского культурного общества «Любящие Сион», а сын в 14 лет со своими друзьями создал общество по изучению древнееврейского языка (иврита). Вскоре у него родилась идея эмиграции на «историческую родину», в Палестину. В конце лета 1906 года, став активным деятелем сионистского движения, Давид Грин с друзьями эмигрирует в Палестину.

Однако по достижении призывного возраста он вновь вернулся в Россию, чтобы присягнуть на верность русскому императору — в противном случае его отцу пришлось бы выплатить огромный по тем временам штраф. Выполнив свой «патриотический долг», новобранец Давид Грин дезертировал и через два месяца снова был в Палестине.

Приехав в Яффу, двадцатилетний Давид решил немедленно отправиться в еврейское сельскохозяйственное поселение Петах-Тиква, которое, как он думал, придется ему по вкусу больше, чем кишащий торговцами портовый город. Во второй половине дня он с тринадцатью товарищами и осликом пустился в путь пешком. К десяти вечера они добрались до Петах-Тиквы и потом до утра вели разговоры с поселенцами.

Решение Грина не было случайным: иммигрируя в страну Израиля, он хотел работать на земле. Начал с тяжелой и изматывающей поденной работы — развозил удобрения по цитрусовым плантациям. Этот труд требовал «большого терпения и настойчивости от тех, кто никогда раньше не работал», — писал Грин отцу в Плонск. Ни летняя жара, ни вздувшиеся на ладонях волдыри не могли отвадить его от земледельческого труда.

Грин презирал иммигрантов Первой алии, нанимавших на тяжелую поденщину арабов, поскольку считал, что к национальному возрождению можно прийти только через еврейский труд. Спустя несколько недель после приезда Давид заболел малярией, и местный врач порекомендовал ему вернуться в Польшу. Но Грин наотрез отказался. Ослабленный лихорадкой, он работал не больше десяти дней в месяц, а потому частенько недоедал.

Еще в Польше Давил стал членом социалистической сионистской партии «Рабочие Сиона», но после приезда в Палестину заинтересовался соперничавшей с нею рабочей партией Ха-поэль ха-цаир, делавшей упор на сионизме и пропаганде иврита. А потом он принял решение объединить обе рабочие партии. Единству трудящихся как необходимому условию единства нации Грин придавал огромное значение.

Будучи убежденным социалистом, Давид Грин был, однако, сторонником прагматического подхода и приспосабливал свои социалистические взгляды к самому для него важному — целям сионизма. К этому времени у него в основном уже сформировались политические позиции. Они представляют смесь сионизма и социал-реформизма.

Некоторое время он не находил в партии массовой поддержки и безуспешно стремился пропагандировать употребление иврита. Даже будучи членом центрального комитета, он не мог сладить с приверженностью своих товарищей к идишу и с намечавшимся левым уклоном.

Поработав в поселениях на побережье, Грин решил отправиться на север — в Галилею, ставшую оплотом пионеров-халуцим. Он обосновался в Седжере, первом еврейском поселении в Нижней Галилее, — там, к его радости, все полевые работы выполнялись евреями. Перед ним была страна Израиля, о которой он мечтал.

Однако в Седжере Грин оказался в изоляции, особенно после того, как туда перебазировалась тайная организация Бар-Гиора (предтеча Ха-Шомера), из которой он был исключен. При этом, правда, Грин участвовал в охране поселка и проявил храбрость, оказав противодействие враждебно настроенной толпе местных арабов.

Грин трудился еще в нескольких галилейских поселениях. Затем Ицхак Бен-Цви, лидер Поалей Цион («Рабочие Сиона»), пригласил его в Иерусалим на работу в партийной газете «Ха-ахдут» («Единство»).

В 1910 году Грин становится редактором партийной газеты «Единство» и берет себе псевдоним Бен-Гурион. Подружившись с Бен-Цви, он сумел убедить его в важности иврита и в необходимости превратить Палестину в центр сионистской деятельности. В то время как большинство евреев (и большинство сионистов) находилось еще за пределами Израиля, Бен-Гурион настаивал на том, чтобы именно в Палестине сосредоточилось руководство сионистским движением, главной задачей которого должен был стать рост палестинской еврейской общины.

Бен-Гурион был разочарован неудачей Второй алии — второй волны иммиграции в Палестину — и как-то сказал, что девять из десяти поселенцев, прибывших в страну в начале века, затем покинули ее. Однако это не обескуражило Бен-Гуриона — он был полон решимости воссоздать еврейскую государственность в Эрец-Исраэль.

Полагая, что для этого необходимо сотрудничать с властями Оттоманской империи, которой тогда принадлежала Палестина, Бен-Гурион и Бен-Цви приняли решение отправиться в Константинополь, чтобы изучать там право. Поскольку сестра Бен-Гуриона вышла замуж за богатого купца, он счел возможным попросить своего отца заплатить за обучение. До начала учебы в Константинополе Бен-Гурион в течение года изучал турецкий язык в греческом городе Салоники, где имелась большая еврейская община, а в порту работали еврейские грузчики.

Если Бен-Гурион и был сначала разочарован тем, что в Палестине не удалось создать мощное рабочее движение, салоникские грузчики придали ему уверенности — своим примером они доказали, что евреи работы не чураются.

Получив образование в Константинополе, Бен-Гурион и Бен-Цви вернулись в Яффу. Между тем разразилась Первая мировая война. Несмотря на это, Бен-Гурион и Бен-Цви по-прежнему верили в необходимость сотрудничества с Оттоманской империей. Поэтому они, после того как Турция вступила в войну на стороне Германии, заручились разрешением создать еврейскую милицию для защиты Палестины. Однако новый турецкий командующий Джамаль-паша с одинаковой жестокостью начал действовать и против арабских националистов, и против сионистов. Бен-Гурион и Бен-Цви были высланы в Америку.

Сразу по прибытии в Соединенные Штаты они начали создавать движение за переселение евреев в Палестину — Хе-ха-луц. Несмотря на то, что они объездили всю страну, большого успеха добиться не удалось. В это же время Жаботинский в Лондоне пытался создать еврейские вооруженные части. Бен-Гурион, который верил в эффективность еврейского труда и еврейской самообороны, но с сомнением относился к идее вооруженного захвата Палестины, писал: «Родину нельзя добыть золотом или кулаком — родину строят в поте лица своего… Страна Израиля станет нашей, когда большинство ее рабочих и защитников будет принадлежать к нашему народу».

Бен-Гурион завоевал уважение, успешно ведя яростную полемику с евреями, выступавшими против сионизма, однако в Америке ему и Бен-Цви удалось привлечь на свою сторону всего около сотни сторонников — халуцим.

В 1917 году была провозглашена Декларация Бальфура, по которой Великобритания приняла на себя обязательство поддержать создание еврейского «национального очага» в Палестине. В России между тем произошла революция. Движение «Поалей Цион» раскололось: одни его участники по-прежнему стремились к возрождению еврейского народа в Палестине, другие выступали за возвращение в Советскую Россию, чтобы строить там социалистическое общество. Бен-Гурион, естественно, выступил на стороне сионистов. Одновременно он начал организовывать еврейские вооруженные отряды в составе английской армии.

Хотя Бен-Гурион положительно отнесся к Декларации Бальфура, он не разделял эйфории своих коллег. Многие сионисты восприняли этот документ как обязательство Великобритании дать наконец евреям государственность, но Бен-Гурион настойчиво повторял, что только сами евреи могут завоевать независимость и что путь к ней будет нелегок.

В 1918 году Бен-Гурион пошел добровольцем в американский батальон Еврейского легиона, который в качестве подразделения английской армии должен был дислоцироваться в Палестине. Как раз в это время он женился на Поле Мунвейс, медицинской сестре из Нью-Йорка. Несмотря на уговоры молодой жены, он отправился в учебный лагерь батальона, находившийся в Канаде. Пройдя всестороннюю военную и физическую подготовку, Бен-Гурион получил чин капрала и отплыл в Англию, а оттуда — в Египет.

Заболев дизентерией, он лежал в каирском госпитале и там прочел в журнале «Ба-авода» («В труде»), органе Палестинского союза сельскохозяйственных рабочих, статью Берла Кацнельсона о ведущей роли еврейских рабочих Палестины как «подлинного авангарда сионизма». Выздоровев, он отправился в лагерь палестинского батальона, разыскал там Кацнельсона и предложил ему создать союз трудовых движений Палестины.

По возвращении домой, в Эрец-Исраэль, Бен-Гурион убедил членов своей партии «Поалей Цион» поддержать идею объединения. Однако соперничающая партия, «Ха-поэль ха-цаир», отклонила это предложение. Но это не остановило Бен-Гуриона и Кацнельсона, они созвали всеобщую конференцию рабочих Израиля и образовали «Ахдут ха-авода» («Трудовой союз»), выступивший с призывом дать «международные гарантии для еврейского государства в стране Израиля».

Хотя «Ха-поэль ха-цаир» отказалась присоединиться к новой партии, впоследствии она объединилась с «Ахдут ха-авода» в рамках «Гистадрута». Бен-Гурион по-прежнему был верен своей цели — объединению общин под эгидой рабочего движения.

Не будучи религиозным человеком (с Полой он заключил гражданский брак), Бен-Гурион ясно сознавал важность еврейских традиций, он полагал, что религию — как фактор политического влияния — рано сбрасывать со счетов. Именно поэтому в новом государстве он оставил в ведении раввината институт брака, освободил ортодоксов от службы в армии, а выходным днем объявил субботу.

«Я не хожу в синагогу, — говорил Бен-Гурион, — но синагога, в которую я не хожу, — ортодоксальная синагога». А английский писатель и публицист Хаим Бермант остроумно заметил, что «хотя сам Бен-Гурион не верил в Бога, иногда можно было подумать, что Бог верит в него».

Бен-Гурион для великой задачи был готов вступить в союз по крайней мере с частью религиозной еврейской общины Палестины. С этой целью он начал вести переговоры с рабби Иехудой Лейбом Фишманом из религиозно-сионистского движения «Мизрахи» и путем компромиссов вовлек эту партию в органы самоуправления палестинского еврейства. Альянс между «Мизрахи» и рабочим движением просуществовал более полувека.

В двадцатые годы внимание Бен-Гуриона было сосредоточено на «Гистадруте», штаб-квартиру которого он перевел в Иерусалим, и на создании рабочих мест для новых иммигрантов. Даже на этой работе он удивительно сочетал способность кропотливо трудиться, побеждая ежедневную рутину, со способностью заглядывать в далекое будущее. Хотя в «Гистадруте» платили скупо, а Бен-Гурион должен был еще помогать жене, надолго уехавшей к родственникам в Плонск, он щедро тратил деньги на книги. Несмотря на активную организационную работу, он находил время, чтобы изучать иудаизм, христианство, арабскую историю, историю Ближнего Востока, социализм и сионизм.

Бен-Гурион не получил хорошего образования, но был крайне любознательным. Заинтересовавшись древнегреческой философией, он выучил греческий язык с тем, чтобы читать Платона в оригинале, а увлекшись трудами Спинозы, выучил латынь.

Курсируя между еврейскими общинами Восточной Европы, Бен-Гурион вступал в яростные споры с настроенными антисоциалистически сторонниками Жаботинского и не отступал даже тогда, когда возбужденная толпа забрасывала его камнями и тухлыми яйцами. В Палестине он энергично повел кампанию против ограничения еврейской иммиграции, то есть против политики британских властей. (Послевоенную иммиграцию в будущий Израиль арабское население встретило растущими актами насилия, что вылилось в кровавые события 1920-го, 1921-го и 1929 года. Это побудило англичан уменьшить приток евреев в Палестину.)

Будучи сильной личностью, Бен-Гурион, всегда готовый постоять за свои принципы, был вместе с тем сторонником единства. С сомнением относясь к проанглийской позиции Хаима Вейцмана, он вступил с ним в союз, чтобы добиться от Великобритании поддержки еврейской иммиграции. Вейцман, находившийся в Лондоне, принял участие в этой кампании.

В 1935 году Бен-Гурион стал председателем исполнительного комитета Еврейского агентства и главным лидером еврейской общины в Палестине. С этого времени он руководил сионистским движением вместе с Хаимом Вейцманом, президентом ВСО — Всемирной сионистской организации.

Несмотря на ожесточенные споры с Жаботинским, Бен-Гурион неоднократно встречался с ним, пытаясь достичь единства действий. Более того, Бен-Гурион и Жаботинский пришли к соглашению, однако руководимые ими движения этого соглашения не приняли и находятся в состоянии политической конфронтации по сей день. Союз Бен-Гуриона с Вейцманом оказался более прочным, хотя через некоторое время и эти политики вступили в конфликт: более активная позиция Бен-Гуриона оказалась несовместимой с осторожным подходом Вейцмана.

Бен-Гурион категорически возражал против вытеснения местных арабов с их земель, полагая, что евреи, осваивая Палестину, могут ограничиться свободными землями. В течение многих лет он верил в единство интересов еврейских рабочих и арабских крестьян. Однако после погромов 1929 года он постепенно осознал существование обособленного арабского национального движения и пришел к выводу, что единственный путь — это создание в Палестине еврейского большинства, способного защитить себя с оружием в руках.

Вместе с тем Бен-Гурион всегда был убежден, что евреям и арабам предстоит вместе жить в Палестине и на Ближнем Востоке вообще, а потому он неоднократно предпринимал попытки к установлению взаимопонимания с палестинскими и другими арабскими лидерами.

Не раз при этом удавалось достичь определенного продвижения вперед, но ход событий сводил на нет его дипломатические усилия. В 1935 году в гитлеровской Германии были приняты Нюрнбергские расовые законы, жестоко дискриминирующие евреев. Иммиграция из Европы увеличилась до небывалых размеров, и в 1936 году началась новая волна насилия со стороны арабов.

Столкнувшись со всеобщей арабской забастовкой и актами террора против еврейского населения, Бен-Гурион, в значительной мере вопреки своим соратникам, твердо соблюдал два принципа: сдержанность в самообороне и сохранение добрых отношений с англичанами. Он говорил: «В случае нападения мы не должны переходить границы самообороны». В то же время он стремился к самостоятельности евреев в экономике и вдвое увеличил иммиграцию.

Настаивая на умеренности и сохранении хороших отношений с англичанами, Бен-Гурион выступал против правых. Однако в той же степени он противостоял левым во главе с Вейцманом, который склонялся к тому, чтобы приостановить еврейскую иммиграцию. Во всей своей деятельности Бен-Гурион следовал одной линии: активно проводить прагматическую политику и стремиться к достижению консенсуса, отвергая как правый, так и левый экстремизм. Эта линия — важнейшая причина успеха Бен-Гуриона как лидера.

Отношения Бен-Гуриона с Вейцманом достигли критической точки, когда в Палестину была послана Великобританией комиссия Пиля, которой было поручено выработать программу действий ввиду продолжающегося арабского восстания.

Вейцман заявил комиссии, что, как он полагает, в Палестину может иммигрировать миллион евреев, но лишь за двадцать пять — тридцать лет.

Тем не менее, когда комиссия Пиля приняла рекомендацию о разделе Палестины на еврейское и арабское государства, Бен-Гурион объединился с Вейцманом не только против ревизионистов Жаботинского, но и против собственных товарищей по партии. Жаботинский по-прежнему был верен идее еврейского государства по обе стороны реки Иордан, и даже сионисты-социалисты не соглашались на столь урезанную Эрец-Исраэль.

Бен-Гурион смотрел на этот вопрос иначе. Он считал, что перспектива создания суверенного еврейского государства намного важнее проблемы будущих границ. По плану раздела, предложенному комиссией Пиля, евреи получали только Галилею, Изреельскую долину и побережье. Однако Бен-Гурион утверждал, что, имея собственное государство, пусть даже маленькое, палестинские евреи смогут и впредь бороться за свои цели. «Половинное еврейское государство — это не конец, а начало», — писал он своему сыну Амосу.

Вместе с тем Бен-Гурион никогда не связывал себя категорически с тем или иным планом раздела Палестины. Он, например, высказывался за то, чтобы Негев оставался под британским мандатом, но в перспективе допускал возможность включения его в состав еврейского государства. И все же он настоял, чтобы исполком Еврейского агентства согласился принять участие в обсуждении предложенного плана раздела Палестины.

Позже Голда Меир, принадлежавшая тогда к противникам раздела, признавала, что Бен-Гурион оказался прав и что немедленное принятие плана позволило бы спасти хотя бы часть европейского еврейства, уничтоженного в Холокосте.

Когда сами англичане отказались от своего плана, отношение к ним Бен-Гуриона стало иным. Он решил, что если англичане изменили своим обязательствам, то «мы, со своей стороны, должны, перестав поддерживать Великобританию, создать собственные вооруженные силы и в случае необходимости выступить с оружием в руках против англичан».

Ранее убежденный в важности связей с Великобританией, Бен-Гурион все сильнее разочаровывался в англичанах, особенно после того, как они отказались от предложений комиссии Пиля, и начал искать поддержку в Соединенных Штатах, где имелась большая еврейская община.

В мае 1939 года английское правительство опубликовало свою печально известную Белую книгу, сулившую превратить Палестину в арабское государство с еврейским национальным меньшинством. Были введены жесткие квоты на иммиграцию. Продажа земли евреям была ограничена. И все это в то время, когда европейским евреям, над которыми нависла смертельная угроза нацизма, более чем когда-либо нужен был свой национальный очаг!

Бен-Гурион был исполнен готовности сорвать антисионистскую политику Великобритании. Однако с приближением войны между Великобританией и Германией он оказался на распутье. Англичане препятствовали спасению евреев Европы, но в то же время в борьбе против Гитлера их нельзя было не поддержать.

Бен-Гурион со своими коллегами разработал двойственную линию, суть которой он выразил одной фразой: «Мы будем сражаться на войне, как будто нет Белой книги, и сражаться с Белой книгой, как будто нет войны».

Пламенные речи Бен-Гуриона вдохновляли еврейскую общину на борьбу против Белой книги, но дело не ограничилось одной риторикой — Бен-Гурион с помощью Еврейского агентства и Хаганы организовал нелегальную иммиграцию. Тем не менее, коллеги Бен-Гуриона не решались принять столь явную антибританскую программу, и собрать сторонников в Еврейском агентстве ему не удалось.

Вне себя от ярости, он подал в отставку с поста председателя исполнительного комитета Еврейского агентства, но отставка не была принята. В Европе бушевала война, и Бен-Гурион начал понимать, что борьба с Гитлером важнее борьбы против Белой книги. Летом 1940 года в Лондоне Бен-Гурион был поражен храбростью, с которой англичане защищали свои города от немецких бомбардировок.

Позже, в 1948 году, обдумывая все «за» и «против» провозглашения независимости Израиля, он сказал: «Я видел, на что способен народ в час высшего испытания. Я видел народную душу, исполненную благородства… На это способен и еврейский народ».

В Лондоне Бен-Гурион добивался создания еврейской армии. Вернувшись в Палестину, он решил посвятить себя «переселению миллионов евреев в Палестину и созданию в ней еврейского государства».

Он побывал в Америке — там, на конференции американских сионистов, была принята так называемая Билтморская программа, призывавшая к открытию Палестины для еврейской иммиграции, развитию малонаселенных и невозделанных земель и образованию еврейского государства. Это, несомненно, была самая радикальная платформа из всех, когда-либо принимавшихся сионистами за пределами Палестины.

Удивительно то, что Билтморская программа возникла в Америке, бывшей ранее оплотом тех, кто стоял за постепенное развитие Палестины. Принятие этого документа было реакцией на ухудшающееся положение евреев в Европе и в то же время результатом личных усилий Бен-Гуриона, который чувствовал, что время не ждет.

Во время войны конфликты Бен-Гуриона с левыми и правыми не прекращались. Он неоднократно нападал на Вейцмана, который, как полагал Бен-Гурион, недостаточно энергично поддерживал дело еврейской иммиграции в Палестину. Вместе с тем, когда ревизионистские организации в 1944 году предприняли ряд нападений на англичан, Бен-Гурион не только не поддержал их, но даже отдал распоряжение Хагане помочь англичанам в действиях против раскольников.

Сразу же после окончания войны, в 1945 году, Бен-Гурион начал задумываться над тем, что должно было последовать за конфронтацией с англичанами, — над представлявшейся ему неизбежной борьбой с палестинскими арабами, которых, как он предвидел, должны были поддержать арабские государства. В июле 1945 года в Нью-Йорке состоялась тайная встреча Бен-Гуриона с восемнадцатью американскими миллионерами, которые дали обещание финансировать покупку больших партий оружия.

Один из этих бизнесменов, Рудольф Зоннеборн, основал Институт Зоннеборна — якобы для транспортировки лекарств и медицинского оборудования, а на самом деле — для поставок оружия в Палестину и для осуществления нелегальной иммиграции. Институт, объединивший усилия восемнадцати миллионеров, сыграл важную роль в обеспечении палестинских евреев снаряжением и оружием, необходимым, чтобы бороться за жизнь.

Бен-Гурион по-прежнему конфликтовал с Вейцманом и открыто заявлял, что если Великобритания не откажется от политической линии Белой книги, «мы в Палестине не испугаемся британской мощи, не отступим перед ней и будем сражаться против нее». Когда пришедшее к власти в Англии лейбористское правительство, несмотря на прежние посулы, продолжило старый курс Белой книги, Бен-Гурион отдал Хагане приказ о начале вооруженного восстания против англичан.

Но тут английское правительство приняло решение направить в Палестину англо-американскую комиссию для изучения вопроса об устройстве там евреев, переживших Катастрофу. Восстание было отложено.

Комиссия рекомендовала установить над Палестиной доверенное управление, отменить как Белую книгу, так и ограничения на покупку земли евреями и немедленно допустить в страну 100 тысяч евреев. Вейцман одобрил эти предложения, но Бен-Гурион был разочарован.

Великобритания пообещала было выполнить рекомендации комиссии, но потом отказалась от собственной позиции и запретила стотысячную иммиграцию. После этого Бен-Гурион отдал приказ возобновить восстание. Тем не менее, после взрыва, устроенного Эцелом в отеле «Царь Давид» в июле 1946 года, он согласился временно прекратить вооруженную борьбу.

В это время один из сионистских лидеров, Нахум Гольдман, предложил Еврейскому агентству принять концепцию «еврейского государства на значительной части Эрец-Исраэль», иначе говоря — раздел. Бен-Гурион поддержал эту идею, хотя и воздержался при голосовании на заседании исполкома Сохнута.

В конце 1946 года на сионистском конгрессе в Базеле принцип раздела также был одобрен. Хотя по этому вопросу между Бен-Гурионом и Вейцманом было достигнуто взаимопонимание, они вступили в яростную дискуссию по проблеме «сопротивления». После продолжительных споров Бен-Гурион одержал верх. Он был избран председателем нового, настроенного на активные действия исполкома. Президент избран не был. Бен-Гуриону, кроме того, было поручено руководство обороной.

Вернувшись в Палестину, Бен-Гурион сосредоточился на военных делах, вникал во все детали на совещаниях с командирами Хаганы, ездил то в одно, то в другое армейское подразделение и усиленно читал военную литературу.

Как выяснилось, у Хаганы не было ни оружия, ни стратегии для ведения войны против регулярных армий. Оперативное планирование строилось на предположении, что главной угрозой для общины является восстание палестинских арабов. Кроме того, налицо были трения между командирами, прошедшими службу в британской армии, и теми бойцами Хаганы и Палмаха, которые во время войны оставались в Палестине для защиты общины.

Бен-Гурион, решив объединить две эти группы, назначил Исраэля Галили, представителя киббуцно-палмаховского движения, руководителем главного командования Хаганы, а Яакова Дори, служившего в английской армии во время Первой мировой войны, начальником генерального штаба новой Армии обороны Израиля (Цахала). Другая задача Бен-Гуриона заключалась в том, чтобы добыть тяжелое вооружение: танки, броневики, пушки, минометы, самолеты и патрульные катера. Не менее важно было убедить привыкших к партизанской войне командиров Хаганы в важности этих видов вооружений.

Бен-Гурион направил своих агентов в Европу для приобретения оружия и мобилизовал для этого имеющиеся денежные ресурсы. В то же время он призвал местных промышленников увеличить производство армейского снаряжения и выделил на это средства.

Стратегия, выработанная Бен-Гурионом, основывалась на принципе защиты каждого еврейского поселения — иными словами, Хагана должна была рассредоточить свои силы, наладить и укрепить связь по всей стране.

С этой целью Бен-Гурион создал военные округа или войсковые группы на всех направлениях возможного вторжения арабских армий и сформировал бригады на территориальной основе.

Еврейское население в это время было в основном сконцентрировано в сельских поселках, которые были растянуты цепочкой по восточной Галилее и Изреельской долине и, захватывая полосу побережья до Тель-Авива, уходили дальше на юг. Особенно уязвимы были коммуникации, связывавшие центр с удаленными поселениями Галилеи и Негева, а Иерусалим — с побережьем и с окружающими его еврейскими деревнями.

В ноябре 1947 года Организация Объединенных Наций путем голосования высказалась за раздел Палестины на два государства — еврейское и арабское. Палестинские арабы и арабские правительства отвергли резолюцию ООН и тем самым отказались от возможности создать палестинское арабское государство. Палестинцы начали партизанскую войну, которая приобретала все больший размах, а арабские армии готовились к вторжению сразу после окончания британского мандата. Цель арабов, согласно их собственным заявлениям, заключалась в том, чтобы уничтожить будущее еврейское государство еще до того, как оно будет провозглашено, и сбросить евреев в море.

В то время как Хагана обороняла еврейские поселения и защищала коммуникации, а местные арабы — иногда при поддержке все еще находившихся в Палестине английских войск — совершали один за другим набеги на еврейские города и деревни, Бен-Гурион продолжал усиливать вооружение Хаганы и направил Голду Меир в Соединенные Штаты для получения финансовой помощи.

Зимой 1947–1948 годов борьба продолжалась. Арабы все чаще совершали нападения на транспортные колонны, обеспечивавшие снабжение Иерусалима и еврейских поселений в Галилее и Негеве. В боях за коммуникации евреев преследовали неудачи, и Иерусалим, западная Галилея и Негев порой оказывались отрезанными.

Организовав состоявшее из тринадцати человек временное правительство — Народное правление, Бен-Гурион отдал приказ Хагане сосредоточить небывалые по размерам силы, чтобы прорваться к еврейской части Иерусалима, население которого все сильнее испытывало нехватку воды и продовольствия.

До этого акции Хаганы осуществлялись в гораздо меньших масштабах. Операция «Нахшон» должна была открыть «иерусалимский коридор», для чего требовалось занять высоты и арабские деревни вдоль дороги. До начала операции Хагана осуществила два ключевых мероприятия — взорвала штаб Хасана Саламе, командовавшего местными арабскими силами в районе Иерусалима, и захватила Кастел, арабскую деревню, местоположение которой позволяло контролировать иерусалимскую дорогу.

Путь на Иерусалим был открыт — это позволило на какое-то время наладить снабжение города, хотя коммуникации вскоре были перерезаны. В это время в Палестину начали прибывать транспорты с оружием из Европы.

Хотя операция «Нахшон» обеспечила Иерусалиму только временную передышку, в военных действиях был достигнут поворотный момент — инициатива впервые оказалась в руках евреев. Приказ о проведении операции «Нахшон» был первым стратегическим решением Бен-Гуриона: тем самым он стал не только политическим, но и военным лидером общины.

Впоследствии Хагана захватила ключевые в стратегическом отношении пункты, что позволило удержать районы, отведенные еврейскому государству согласно резолюции ООН, и еврейские поселения за пределами этой территории.

В то же время Бен-Гурион вступил в контакт с королем Трансиордании Абдаллой, пытаясь предотвратить его участие в надвигающейся войне. Однако эта попытка в конце концов не удалась. Арабский легион под командованием английских офицеров и трансиорданские пограничные войска во время войны за независимость показали себя грозным противником.

Еще до провозглашения Государства Израиль Арабский легион напал на поселения Гуш-Эцион к югу от Иерусалима, а египетская армия превосходящими силами начала наступление на Негев. В этой ситуации, когда Иерусалим был вновь отрезан, а община со всех сторон окружена вражескими армиями, Бен-Гурион после бурных дебатов с членами временного правительства принял решение не медлить с Декларацией независимости.

Провозглашение Государства Израиль стало самым значительным шагом Бен-Гуриона в ряду ключевых решений, принятых как до, так и после 14 мая 1948 года и приведших к восстановлению суверенитета еврейского народа над Эрец-Исраэль после перерыва в два тысячелетия.

Сегодня израильтяне считают, что Бен-Гуриона можно поставить в один ряд с библейскими Иисусом Навином, царем Давидом и Иегудой Маккавеем, а также с такими современными государственными деятелями, как Черчилль, Рузвельт и Де Голль, потому что Бен-Гурион умел смотреть вперед и решать главные проблемы, стоящие перед нацией.

Когда войска Ливана, Сирии, Трансиордании, Ирака и Египта напали на только что образованное еврейское государство, у него еще не было своей национальной армии. Поселения Гуш-Эцион были захвачены еще до того, как было провозглашено государство.

Арабский легион укрепился в Иерусалиме и отрезал гору Скопус; находившиеся там больница Хадасса и Еврейский университет оказались в изоляции, продолжавшейся девятнадцать лет.

Сам Иерусалим вновь был блокирован. Значительные потери были вызваны египетской бомбардировкой центральной автобусной станции в Тель-Авиве. В Негеве египтяне продолжали продвигаться вперед.

На севере ситуация была менее опасной, чем в Иерусалиме и на юге, но и там шли тяжелые бои против ливанцев и сирийцев.

Несмотря на то, что арабский план вторжения был не согласованной операцией, а скорее попыткой разделить Палестину на зоны оккупации между участвовавшими в боевых действиях арабскими армиями, израильтяне, располагавшие сначала лишь легковооруженными партизанскими отрядами и фактически не имевшие авиации, танков и артиллерии, в сущности, не могли противостоять армиям вторжения.

Однако в ходе войны Армия обороны Израиля превратилась в высокоорганизованную военную силу, способную перебрасывать свои подразделения с одного фронта на другой по внутренним рокадам.

К концу первой недели военных действий положение ухудшилось. Но тут из Чехословакии были доставлены первые «мессершмитты», а к берегам Израиля прибыло судно с винтовками и орудиями.

Перед лицом неминуемого поражения Бен-Гурион приказал начать наступательные операции на северном и центральном фронтах, продолжая удерживать оборону на юге. Но как и прежде, особое значение он придавал освобождению осажденного Иерусалима, считая Иерусалим символом еврейской независимости.

И благодаря упорному стремлению Бен-Гуриона освободить Иерусалим, историческая столица еврейского государства, точнее, ее западная часть, вошла в состав Израиля.

Но город оказался в блокаде. Поэтому была построена «Бирманская дорога» в Иерусалим — в обход укрепившихся в Латруне арабских сил. И к тому времени, когда 11 июня при участии ООН было установлено перемирие, первые транспортные колонны уже прошли по этой дороге — блокада Иерусалима была прорвана.

Первое перемирие дало всем евреям и особенно жителям Иерусалима, где вода и продовольствие подошли к концу, желанную передышку. ООН организовала доставку продовольствия в Иерусалим несколькими транспортными колоннами под контролем Арабского легиона, но бо́льшая часть грузов, включая военное оборудование, была переправлена в столицу по «Бирманской дороге».

Обе противоборствующие стороны использовали перемирие, чтобы укрепить свои позиции. Израильтяне успели получить артиллерию и некоторое количество танков и броневиков, купленных в разных странах мира. Вместе с тем Израилю угрожала не только смертельная опасность со стороны арабских государств. Бен-Гурион столкнулся также и с раздорами в израильских вооруженных силах.

Но он сумел отстоять принцип единства: это означало, что в Израиле одно правительство, одна армия и один главнокомандующий.

После месячного перемирия Израиль, пополнивший свой арсенал, перехватил инициативу, занял Галилею и расширил коридор, соединявший побережье с Иерусалимом. Израильтяне увеличили контролируемую ими зону в районе столицы, но в Старый город им прорваться не удалось. Израильская авиация нанесла удары по Египту и Сирии. Таким образом, Израиль расширил свою территорию.

За время боев, продолжавшихся всего десять дней, ситуация изменилась в пользу Израиля, и арабские страны охотно пошли бы на бессрочное перемирие, однако Бен-Гурион считал, что задача не выполнена до конца, и опасался, что военные успехи никак не отразятся на политическом урегулировании.

Уже до этого эмиссар ООН Фольке Бернадот выступал с планом, по которому Израиль лишался Негева, а Иерусалим должен был стать арабским (с предоставлением автономии еврейскому населению). Теперь Бернадот вернулся к своему плану в отношении Негева, а Иерусалим предложил отдать под международный контроль. Но план Бернадота был отвергнут обеими сторонами. На следующий день после того, как эмиссар ООН выступил со своим предложением, его убили еврейские боевики. Возмущенный Бен-Гурион отдал приказание произвести аресты среди боевиков.

Ссылаясь на постоянные нарушения перемирия арабской стороной, Бен-Гурион предложил захватить территорию к юго-западу от Иерусалима, но эта идея была отвергнута другими министрами. Тогда премьер выдвинул план освобождения Негева, все еще отрезанного египетскими войсками.

После того как египтяне напали в Негеве на транспортную колонну с продовольствием, план «Десять казней египетских» был приведен в исполнение. Когда ООН потребовала от воюющих сторон прекращения огня, Бен-Гурион намеренно медлил с ответом до тех пор, пока не удалось открыть дорогу на Негев и захватить Беэр-Шеву. На севере также имели место нарушения перемирия, что позволило Армии обороны Израиля завершить освобождение Галилеи.

Теперь Израиль владел большей территорией, чем та, которая отводилась ему по плану ООН. Бен-Гурион, в свое время принявший условия раздела Палестины, указывал теперь, что план ООН потерял свое значение после согласованного нападения арабских стран, имевшего целью уничтожение еврейского государства.

Когда Египет отказался выполнить требование Совета Безопасности ООН и не вступил с Израилем в переговоры о перемирии, Бен-Гурион отдал приказ начать последнюю кампанию Войны за независимость — кампанию, в ходе которой Армия обороны Израиля дошла до Эйлата и вторглась на Синай. Лишь получив от Соединенных Штатов предупреждение, что Великобритания, в соответствии с англо-египетским военным договором, вступит в войну на стороне Египта, Бен-Гурион распорядился вывести израильские войска с Синая.

Во время Войны за независимость стоял вопрос о самом существовании Израиля. Страна была спасена благодаря руководству Бен-Гуриона, который возглавил нацию в борьбе не на жизнь, а на смерть.

В это время Бен-Гурион-реалист одержал верх над Бен-Гурионом-мечтателем. Предвидя трудности, связанные с управлением большим арабским населением, конфликт с ООН и великими державами, он отказался от своего плана завоевания Иудеи и Самарии и даже восточной части Иерусалима. У Израиля теперь работы невпроворот, говорил он, дел хватит на много лет.

Во второй половине 1948 года, когда еще шла война, сто тысяч иммигрантов прибыли в новое государство, которое сумело обеспечить их и жильем, и работой. Теперь перед Бен-Гурионом стояла новая задача — собирание диаспоры.

В молодости Бен-Гурион работал на земле. Затем он стал лидером сионистского рабочего движения, превращенного им в основную силу национального возрождения. После этого он повел политическую борьбу за независимость Израиля. Когда же молодое государство оказалось под угрозой, он стал стратегом и выдающимся военачальником.

После окончания Войны за независимость Бен-Гурион продолжал заниматься проблемами армии, однако основные усилия он сосредоточил на том, чтобы убедить своих коллег в выполнимости на первый взгляд невозможной задачи: он предложил удвоить население страны за четыре года.

В 1948–1951 годах из соседних арабских стран, подписавших перемирие, но не соблюдающих его условия, и из Европы хлынул поток иммигрантов, спасающихся от убийств и преследований. Евреи прибывали в основном из Германии, Румынии, Болгарии, Турции, Ирака, Йемена, Марокко, Алжира и Туниса.

Возникли значительные экономические и социальные проблемы, и многие начали высказываться за то, чтобы притормозить иммиграцию. Однако Бен-Гурион настаивал на ее продолжении.

Наступил момент, когда около 200 тысяч иммигрантов жили в палатках. По всему Израилю были разбросаны палаточные лагеря. Правительство прилагало гигантские усилия, чтобы заручиться займами и кредитами в западных странах и получить пожертвования у зарубежных еврейских общин, но средств все равно не хватало. Случалось так, что вся страна, сидя в буквальном смысле слова на голодном пайке, ждала прибытия одного-единственного корабля с продовольствием. И все же Бен-Гурион и слышать не хотел о прекращении иммиграции.

Хотя в те годы основная задача заключалась в абсорбции новых иммигрантов и в создании национальной экономики, политические проблемы Израиля оставались неразрешенными. Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию, призывавшую к превращению Иерусалима в международную зону. Бен-Гурион готов был отказаться от Иудеи и Самарии, он мог бы смириться с разделом Иерусалима, но не более того. «У Израиля есть и будет только одна столица — вечный Иерусалим», — заявил он, обращаясь к Кнессету. Парламент и большинство министерств были переведены в Иерусалим, что вызвало бурную реакцию во всем мире.

В это же время Бен-Гурион вступил в секретные контакты с королем Абдаллой, хотя британские советники и пытались отговорить короля от переговоров. Тем не менее, было достигнуто принципиальное соглашение. Конец этим контактам был положен в 1951 году убийством иорданского монарха в мечети Ал-Акса в присутствии его внука, нынешнего иорданского короля Хусейна.

И все же самыми сложными оставались экономические проблемы. Хотя Бен-Гурион не слишком хорошо разбирался в экономике, он предпринял два шага, чтобы облегчить финансовое положение молодого государства. Против первого шага трудно было возражать: на митинге в нью-йоркском Медисон-сквер-гарден Бен-Гурион начал кампанию за распространение израильских облигаций — в течение многих последующих лет эти облигации играли большую роль в экономическом развитии Израиля.

Другой шаг Бен-Гуриона в очередной раз втянул его в жестокий конфликт с левыми и правыми: он потребовал от Западной Германии компенсации за еврейскую собственность, разграбленную нацистами.

После Холокоста, в котором с невероятной бесчеловечностью было уничтожено шесть миллионов евреев, среди них — миллион детей, все, связанное с Германией, порождало в еврейском государстве сильнейшую эмоциональную реакцию. Многие евреи, особенно те, чьи семьи погибли от рук нацистов, не могли слышать даже самого слова «Германия». Прославленный музыкант, гастролировавший в Израиле, подвергся нападению за то, что исполнил произведения композиторов, в частности Вагнера, которые, как сочли израильтяне, были близки к нацистскому режиму и его идеологии. К этой пороховой бочке и был поднесен фитиль германских репараций. Многие в стране были потрясены и возмущены. Серьезное сопротивление оказала политическая оппозиция слева и справа. Националисты из Херута, партии Менахема Бегина, вместе с социалистами из Мапам искренне негодовали.

Но Бен-Гурион проявил настойчивость, потребовав компенсации. Вся его жизнь была посвящена одной цели — возрождению еврейского народа на родине предков. Яснее многих своих товарищей и оппонентов Бен-Гурион видел, как в предвоенные годы нависла беда над головами европейских евреев. Никто не выступал за еврейскую иммиграцию с такой страстью, как Бен-Гурион. Никто с таким упорством не боролся с британскими властями за право евреев вернуться на землю предков. Бен-Гурион даже был готов бросить вызов своим товарищам и принять план комиссии Пиля. Он надеялся, что даже крошечное еврейское государство сумеет спасти часть евреев Европы.

После войны, объезжая нацистские лагеря уничтожения, он обращался к уцелевшим узникам с одним призывом: возвращайтесь домой! Он всегда мечтал об одном: создать сильное еврейское государство, в котором никогда не сможет повториться Холокост. И в вопросе о германских репарациях Бен-Гурион следовал одной всепоглощающей идее: обеспечить существование и процветание еврейского государства. Этой цели были подчинены все другие соображения.

В это время председателем Еврейского агентства был Нахум Гольдман. К нему и обратился Бен-Гурион с просьбой начать переговоры о будущем соглашении. Вдвоем они наметили объем репараций в один миллиард долларов. Гольдман изложил израильское предложение федеральному канцлеру Конраду Аденауэру, и тот принял эту цифру как основу для переговоров.

Когда Бен-Гурион вынес вопрос о компенсации на обсуждение Кнессета, забурлила вся страна. Левые и правые, объединившись против премьера, повсюду проводили демонстрации протеста. Прибывшие на сессию парламентарии пробирались в парламент под защитой полиции по проходу, огражденному колючей проволокой.

Объясняя Кнессету свое решение, Бен-Гурион признавал, что никакая компенсация не может окупить смерть миллионов евреев, детей и взрослых. Однако, подчеркивал он, нацисты не только убивали и мучили, они, кроме всего прочего, разграбили еврейское добро. Немецкий народ до сих пор извлекает выгоду из отнятых у евреев фабрик, контор, магазинов и жилых домов. «Правительство Израиля полагает, что обязано потребовать у немецкого народа компенсацию за похищенную у евреев собственность, — заявил Бен-Гурион. — Мы не допустим, чтобы наши палачи пользовались нашим имуществом».

В это время Менахем Бегин, стоя на площади Сиона в Иерусалиме, тоже произносил речь. Обращаясь к толпе, он сообщил, что полиция располагает гранатами, «начиненными газом, который производят в Германии, — тем самым газом, которым раньше убивали наших отцов и матерей». (Это была ошибочная информация.) Затем Бегин сказал: «Мы готовы на любые страдания, на пытки, концлагеря и тюрьмы, чтобы решение о сделке с Германией не прошло». После этого Бегин отправился в Кнессет, чтобы принять участие в парламентских дебатах. Разгоряченная толпа, прорвавшись через колючую проволоку, переворачивая автомобили и бросая камни, пошла на приступ парламента. При этом пострадали 92 полицейских и 36 граждан. Для наведения порядка пришлось вызвать армейские подразделения.

Бен-Гурион был до глубины души возмущен этим посягательством на независимость Кнессета. Обратившись к согражданам по радио, он сказал: «Государство обладает силами, достаточными для обеспечения суверенитета и свободы Израиля, и не позволит бандитам и политическим убийцам захватить власть в стране».

После многодневных бурных дебатов Кнессет поддержал Бен-Гуриона, а через месяц Западная Германия приняла на себя обязательство поставить Израилю за двенадцать лет товаров и услуг на сумму 715 миллионов долларов. Еще 107 миллионов долларов должны были быть выплачены международным еврейским организациям.

Германские репарации сыграли большую роль в индустриализации Израиля и в стабилизации израильской экономики в пятидесятые и шестидесятые годы. И на этот раз прагматически мыслящий Бен-Гурион, одержав верх над скептически настроенными коллегами и убежденными противниками, способствовал процветанию страны.

В первые годы существования государства не прекращалась политическая дуэль между Бен-Гурионом и его оппонентами, левыми и правыми. Критическая точка была достигнута в споре о германских репарациях. И все же, хотя стареющий лидер по многим вопросам вступал в ожесточенную полемику с Бегином, обоим политикам удалось прийти к согласию, когда в 1955 году Бен-Гурион вновь взял на себя руководство национальной обороной.

Бен-Гурион был способен на очень нетривиальные политические ходы. В истории Израиля были и другие великие премьер-министры, а мог бы быть и великий президент, точнее, великий физик в роли президента. В 1952 году Бен-Гурион предложил этот пост Альберту Эйнштейну. Эйнштейн отказался, сославшись на отсутствие способности и опыта общения с людьми.

В ноябре 1953 года Бен-Гурион подал в отставку с поста премьер-министра и поселился в киббуце Сде-Бокер, что в самом сердце Негева. Устав от непрерывной политической борьбы, шестидесятисемилетний лидер решил уйти на давно заслуженный отдых. Кроме того, он хотел подать этим пример другим государственным деятелям.

Бен-Гурион с юности сознавал важность создания еврейских поселений по всей стране, включая самые отдаленные ее уголки. Он мог бы вернуться в любимую им Галилею, но исходил из убеждения, что будущее процветание и развитие Израиля связаны с освоением незаселенного Негева. Прагматическое чутье подсказывало Бен-Гуриону, что евреям не станут мешать в этой обширной пустынной области.

В Сде-Бокер Бен-Гурион пас овец, отвечал на сотни писем и изучал древнегреческий язык. И все же не так просто было столь влиятельному государственному деятелю раз и навсегда выпустить из рук бразды правления. Нескончаемый поток политиков и военных потянулся в маленький киббуц. Когда же стратегическое положение Израиля стало ухудшаться, а арабские государства начали кампанию инфильтрации террористов, поток этот стал особенно заметным.

В Египте военная хунта свергла короля Фарука. Новое египетское руководство заняло куда более радикальную антизападную и антиизраильскую позицию. Когда Гамаль Абдель Насер занял пост президента Египта, новый политический курс стал совершенно недвусмысленным — антиизраильским.

Бен-Гуриона все чаще просили вернуться к руководству, особенно после того, как неудачная операция в Египте повлекла за собой отставку нового министра обороны Пинхаса Лавона. В феврале 1955 года Бен-Гурион вновь занял пост министра обороны в правительстве Моше Шарета, который стал премьер-министром и министром иностранных дел. Шарет всегда склонялся к политической позиции Хаима Вейцмана, старого соперника Бен-Гуриона. Однако пока Шарет был подчиненным Бен-Гуриона, им удавалось наладить сотрудничество. Теперь роли переменились, и это повлекло за собой серьезные осложнения.

Бен-Гурион высказывался за проведение политики возмездия в ответ на террористические акты. Он считал, что Израиль, энергично ответив на провокации со стороны Египта, тем самым предотвратит широкомасштабный конфликт. Шарет призывал быть сдержаннее. После того как египетские рейды участились, Бен-Гурион пошел еще дальше и предложил план изгнания египтян из сектора Газы. Шарет, которого поддержало большинство министров, отверг эту идею, что привело к конфликту.

После выборов 1955 года Бен-Гурион опять стал лидером своей партии и сформировал новое правительство, заняв посты премьер-министра и министра обороны. Проблемы не заставили себя ждать. Когда Бен-Гурион еще формировал кабинет, египтяне подписали в Праге соглашение о поставках огромных партий советского оружия через Чехословакию. Шаткое равновесие на Ближнем Востоке было нарушено. Израиль безуспешно пытался предотвратить сделку по дипломатическим каналам.

Затем президент Насер открыто заявил, что покупка оружия является важным шагом на пути к решающему сражению, цель которого — уничтожить Израиль. Египет и прежде не позволял израильским судам проходить через Суэцкий канал. Теперь же Насер блокировал Тиранский пролив в Красном море, тем самым закрыв доступ к южному израильскому порту Эйлату.

По распоряжению Бен-Гуриона начальник генерального штаба Армии обороны Израиля Моше Даян разработал план, предполагавший удар по Египту, захват южной части Синайского полуострова и освобождение Тиранского пролива. Однако Бен-Гурион решил отложить операцию и попытаться сначала приобрести оружие, соответствующее уровню вооружений Египта.

Переговоры с Соединенными Штатами об американских гарантиях Израилю и о поставках оружия продолжились и в 1956 году, но не дали результата. Великобритания также не захотела помочь. Бо́льшую сговорчивость проявила Франция, вовлеченная в это время в тяжелую войну в Алжире. Шимон Перес, генеральный директор министерства обороны, закрепил дружеские отношения с Францией, в результате чего эта страна стала главным поставщиком вооружений для Израиля в течение целого десятилетия. В апреле 1956 года в Израиль прибыли первые истребители «Мистер-4».

Бен-Гурион сместил Моше Шарета с поста министра иностранных дел и перевел его на работу во Всемирную сионистскую организацию. Министром иностранных дел стала сторонница более активной политики Голда Меир, которой предстояло укрепить и расширить союз с Францией. Французы не только обеспечивали поставки оружия, но и начали склоняться к идее совместных с Израилем действий против Насера, который оказывал поддержку алжирским мятежникам и снабжал их оружием.

Критический момент наступил 26 июля, через два дня после того, как в Израиль прибыл первый транспорт из Франции: Насер национализировал Суэцкий канал, принадлежавший Франции и Великобритании. Эти страны сразу же взялись за разработку военной акции против Египта, чему воспрепятствовали Соединенные Штаты. В сентябре Франция начала активно готовить план военных действий против Насера в сотрудничестве с Израилем.

Бен-Гурион с большой осторожностью отнесся к планам, выдвинутым французами и англичанами, особенно к английской идее относительно «израильского предлога»: имелось в виду, что сперва Израиль нападет на Египет, а уж потом Великобритания и Франция оккупируют зону Суэцкого канала, чтобы развести воюющие стороны. Подлинные намерения англичан вызывали у Бен-Гуриона сомнения. Он не хотел, чтобы эти две державы использовали Израиль в своих интересах. Бен-Гурион предвидел, что если Израиль начнет действовать в одиночку, это вызовет осуждение международного сообщества, и потому стремился к полноправному сотрудничеству. Кроме того, Бен-Гуриона тревожила реакция США и СССР, а также возможность атаки новых египетских бомбардировщиков советского производства на израильские города.

20 октября 1956 года Бен-Гурион вылетел во Францию для тайных переговоров с представителями английского и французского правительств. Он по-прежнему не доверял англичанам. Однако Египет уже образовал объединенное военное командование с Сирией и Иорданией, на границе с Египтом участились террористические нападения на мирных граждан, и Бен-Гурион понимал, что выхода нет — необходимо уничтожить базы террористов, с которых проводятся операции против Израиля. Кроме того, он придавал значение тому факту, что Израиль сумел заключить союз с крупной западной державой — Францией.

Согласно плану, израильские парашютисты должны были овладеть перевалом Митла к западу от Суэцкого канала, затем пересечь границу, напасть на базы террористов в Газе и двигаться на юг, имея задачей освобождение Тиранского пролива. Франция должна была обеспечить воздушное прикрытие израильских городов. Затем Англия и Франция предъявят Израилю и Египту ультиматум с требованием отойти на десять миль к востоку и к западу от канала. Если египтяне ответят отказом, английские и французские войска войдут в зону канала.

В это время Бен-Гуриону было уже семьдесят лет. Напряженность момента стоила ему немалых сил. После заседания кабинета у премьер-министра поднялась температура, ему пришлось лечь в постель. Дома он принял лидеров израильских политических партий и сообщил им о плане действий. Его старый соперник Бегин, глава крупнейшей оппозиционной партии «Херут», выразил Бен-Гуриону полную поддержку.

Президент Эйзенхауэр был занят предвыборной кампанией в своей стране; русские заняты польскими и венгерскими делами. Однако Соединенные Штаты начали оказывать на Бен-Гуриона давление, когда стало известно об израильской мобилизации; американцы боялись, что Израиль нападет на Иорданию, с территории которой проводили свои вылазки террористы. Посол США передал Бен-Гуриону два личных послания президента Эйзенхауэра, предостерегавшего Израиль против действий, «которые поставят под угрозу мир и крепнущую дружбу между двумя странами».

В своем ответе Бен-Гурион указал на объединение военных усилий арабских стран и на экспансионистскую политику президента Египта. «Мое правительство не выполнило бы своих обязанностей, — писал он, — если бы не приняло всех необходимых мер, чтобы не допустить уничтожение Израиля с помощью силы, а именно эту цель ставят перед собой арабы».

30 октября стало для Бен-Гуриона трудным днем. На перевале Митла высадились израильские парашютисты. Армия Обороны Израиля выступила в направлении Газы и Синая. Между тем французы и англичане медлили с бомбардировкой зоны канала. Тем не менее Бен-Гурион ответил отказом на предложение командующего израильскими военно-воздушными силами нанести удар по Египту и заявил, что пока египтяне не начали бомбить Израиль, не будут предприниматься атаки на Египет с воздуха.

5 ноября израильтяне заняли Газу и через Синай вышли к Тиранскому проливу. Войска остановились на восточном берегу канала, уничтожили базы террористов и нанесли сокрушительное поражение египетской армии. Однако сразу после этого началась дипломатическая война с Соединенными Штатами, Советским Союзом и ООН.

В самом начале военных действий Эйзенхауэр обратился к израильтянам с посланием, в котором подчеркнул, что если Армия Обороны Израиля ограничится уничтожением террористов, а затем отойдет к исходным рубежам, он официально выразит «глубокое восхищение и теплые чувства» по отношению к Израилю. В разгар боев состоялось заседание Совета Безопасности ООН, на котором было предложено прекращение огня, однако Франция и Великобритания использовали свое право вето. После этого Генеральная Ассамблея приняла резолюцию, призывающую к прекращению огня и к выводу израильских войск.

4 ноября 1958 года Советский Союз закончил подавление венгерского восстания и вмешался в ближневосточный конфликт, направив угрожающие ноты Великобритании, Франции и Израилю с намеками на возможное применение ядерного оружия и с обвинениями «в разжигании ненависти против Государства Израиль среди народов Востока, что не может не повлиять на будущее этой страны и делает проблематичным само существование Израиля как государства».

Великобритания и Франция начали оккупацию зоны канала, но под международным давлением отступили, так и не завершив операцию.

Встав с постели, еще больной, Бен-Гурион в своем обращении к Кнессету назвал Синайскую кампанию «величайшей и самой блестящей военной операцией в истории нашего народа». Перемирие, заключенное с Египтом в 1949 году, он объявил «раз и навсегда похороненным», но предложил Египту и другим арабским странам вступить в мирные переговоры. Далее он указал, что Израиль намерен сохранить за собой по крайней мере часть Синая, чтобы обеспечить беспрепятственный проход израильских судов через Красное море.

Бен-Гурион не был слишком обеспокоен, когда Генеральная Ассамблея ООН единогласно, за исключением Израиля, проголосовала за резолюцию, требующую безоговорочного отвода израильских войск с Синая. Однако глубокую озабоченность Бен-Гуриона вызвало крайне резкое послание вновь избранного президентом Эйзенхауэра, как и неоднократные угрозы США, завершившиеся заявлением, что американцы не станут защищать Израиль от нападения со стороны СССР.

Со всех сторон раздавались угрозы и слова осуждения. Некоторые члены кабинета потребовали немедленного вывода израильских войск. Бен-Гурион был в принципе согласен и на вывод войск, и даже на заключение мирного договора, но в переговорах с американцами он выдвигал предварительное условие — размещение на Синае международных сил по поддержанию порядка.

Все еще надеясь сохранить за Израилем Газу и южный Синай, Бен-Гурион стремился оттянуть вывод израильской армии. Тем не менее, после резкого столкновения с Эйзенхауэром ему стало ясно, что с Синая и из Газы придется уйти. Он, кроме того, уверовал в предложение французов, согласно которому ООН возьмет на себя военное и гражданское управление в полосе Газы, до того как будет достигнуто мирное урегулирование.

Бен-Гурион опасался, что Израиль, отвергнув план Франции, лишится единственного источника вооружений. С другой стороны, американцы поддержали это предложение, что внушало Бен-Гуриону доверие. Однако прошло несколько дней, и в Газе была восстановлена египетская военная администрация.

После возвращения египтян в Газе начался период репрессий, во время которого пострадали все жители, заподозренные в сотрудничестве с Израилем. Силы ООН были развернуты на южной оконечности Синая и вдоль границ Израиля. В течение целого десятилетия после этого Израиль жил в обстановке относительного спокойствия. Было восстановлено свободное судоходство в Тиранском проливе, а Эйлат превратился в крупный порт.

После победы в Синае израильтяне обрели уверенность в том, что не погибнут. Сам Бен-Гурион сказал об этом так: «Никакая сила в мире не сможет перечеркнуть вашу великую победу… После Синайской кампании Израиль уже не тот, каким был до этой грандиозной операции».

И действительно, после войны международные связи Израиля начали расширяться. Государства Азии, Африки и Латинской Америки стали обращаться к Израилю за помощью в сельском хозяйстве и военном деле. Продолжали развиваться связи с Францией, остававшейся основным поставщиком оружия для еврейского государства.

Ну а главным было то, что благодаря Синайской кампании Израиль приобрел уверенность в своих силах. Раньше многие считали, что Израиль, приняв в пятидесятые годы сотни тысяч новых иммигрантов, в том числе из развивающихся стран, не сумеет выстоять в Войне за независимость. Новые граждане Израиля доказали, что они не хуже поколения 1948 года. Бен-Гурион, возглавивший народ в борьбе за существование, закрепил достижения конца сороковых годов. После Синайской кампании он не сложил оружия и еще несколько лет служил своему народу. Ему удалось создать так называемый «периферийный альянс» с Турцией, Ираном и Эфиопией и тем самым прорвать враждебное кольцо арабских стран. Он явился инициатором внедрения новейших методов в сельское хозяйство и промышленность Израиля. Стремился Бен-Гурион и к тому, чтобы новые, молодые лидеры — Моше Даян, Абба Эвен и Шимон Перес — пришли к руководству в партии и стране, но здесь его ждала неудача. В 1965 году Бен-Гурион порвал с товарищами по партии после так называемого «дела Лавона», настаивая, вопреки их мнению, на судебном расследовании этого инцидента. В итоге он повел за собой взбунтовавшуюся молодежь и сформировал новую рабочую партию — «Рафи».

Накануне Шестидневной войны 1967 года старый соперник Бен-Гуриона Бегин предложил ему возглавить правительство перед лицом надвигающейся угрозы. Однако стать министром обороны в то время выпало не Бен-Гуриону, а одному из его любимцев — Моше Даяну.

После Шестидневной войны большинство членов партии «Рафи» вернулось в ряды Рабочей партии, но Бен-Гурион по-прежнему возглавлял маленькую оппозиционную группу, имевшую всего четыре места в Кнессете, а затем отошел от дел и уехал в Сде-Бокер. Поэтому он не сыграл активной роли ни в победоносной Шестидневной войне, ни в Войне Судного дня 1973 года. Не довелось ему стать свидетелем визита египетского президента Садата в Иерусалим в 1977 году и последовавшего за этим заключения израильско-египетского мирного договора. Но именно он построил тот Израиль, который всего этого достиг.

На еврейской истории и на современном еврейском государстве лежит отпечаток смелых решений, принятых Бен-Гурионом на разных этапах его жизни: в годы строительства общины, в период становления еврейского государства, во время Войны за независимость, в дни провозглашения Иерусалима столицей Израиля, в период развития Негева и Синайской кампании. Благодаря Бен-Гуриону Израиль располагает крепкой профессиональной армией, которая находится вне политики и подчинена гражданской власти.

Улицы, названные в честь Бен-Гуриона, встречаются практически во всех израильских городах. А в Иерусалиме его имя носит район, в котором находятся все министерства: «Кирьят Бен-Гурион».

Во Франкфурте-на-Майне тоже есть улица Бен-Гуриона. Франкфуртцы в шутку называют этот район Голанскими высотами — из-за обилия высотных домов, построенных на небольшой возвышенности.

Имя Бен-Гуриона носит университет, расположенный в пустыне Негев — регионе, который премьер-министр считал очень важным в стратегическом отношении и на развитие которого потратил немало сил и средств. Выйдя в отставку в 1953 году, Бен-Гурион поселился в Негеве, в киббуце Сде-Бокер, надеясь личным примером привлечь сограждан к освоению пустынных земель. Международный аэропорт под Тель-Авивом — ворота Израиля — тоже носит имя Бен-Гуриона.

Можно с уверенностью сказать, что если бы после Второй мировой войны во главе Соединенных Штатов оказался не Гарри Трумэн, история Израиля была бы другой, да и само появление этого государства оказалось бы под вопросом.

Трумэн, ставший в апреле 1945 года неожиданно для себя самым могущественным человеком на планете, сделал почти невозможное для создания еврейского государства. Не случайно в Израиле до сих пор — в единственной, кроме США, стране — можно найти не только памятники Гарри Трумэну, но и школы, больницы и библиотеки, названные его именем. В исторической памяти израильтян Трумэн стоит в одном ряду с основателями нации и страны. «Эти израильтяне, — признавался позже он сам, — поставили меня на пьедестал рядом с Моисеем».

Однако роль Трумэна, детали его политической борьбы за создание и легитимизацию еврейского государства до сих пор остаются мало известными общественности.

Конфликт в Палестине имел длинную историю. Когда Трумэн стал президентом, Палестина была британским протекторатом, отделенным еще в конце Первой мировой войны от Оттоманской империи и управляемым Лондоном по мандату Лиги Наций.

Принятая в 1917 году Декларация Бальфура, названная по имени министра иностранных дел Англии, признавала Палестину в качестве родины евреев и фиксировала их право на организацию там своего государства. В ходе Первой мировой войны декларация была одобрена всеми великими державами. В 1922 году ее одобрила Лига Наций, которая и передала Палестину под протекторат Великобритании. На основе этой декларации британские власти уже в 20-е и 30-е годы позволяли евреям создавать там свои поселения. Однако Декларация вызывала резкое противодействие со стороны палестинских арабов, которые ко времени ее принятия сами еще не обладали собственным государством.

Английское правительство вскоре оказалось между молотом и наковальней — мусульманами Палестины, которые жили на ее территории, и евреями, которые надеялись переехать туда и образовать Израиль. Хотя в период между двумя войнами еврейское население Палестины и выросло с 80 тысяч до примерно 500 тысяч, арабы делали все, чтобы воспрепятствовать реализации Декларации.

Однако Вторая мировая война, ужасы Холокоста, появление в разных странах огромного числа еврейских беженцев окончательно обострили еврейский вопрос — настолько, что он потребовал срочного разрешения. Одновременно сионистское движение приобретало все более военизированную, агрессивную форму. Вооруженные еврейские подразделения стали вступать в постоянные стычки и с палестинскими, и с британскими силами.

В 1942 году на сионисткой конференции в Нью-Йорке было принято решение добиваться немедленного создания еврейского государства на территории всей Палестины и неограниченной иммиграции туда евреев со всего мира. Это не могло не усилить ожесточения арабов, которые в 1945 году создали Арабскую Лигу Наций, главной целью которой стало воспрепятствовать появлению еврейского государства на территории Палестины.

После парламентских выборов 1945 года в Англии ситуация еще больше осложнилась. На посту премьер-министра вместо Уинстона Черчилля, который публично заявлял: «Я являюсь сионистом!», оказался Клемент Эттли, чье правительство сразу стало разрабатывать планы ухода из Палестины и Греции и передачи управления там в руки ООН.

С самого начала своей деятельности в Сенате в 1935 году Трумэн поддерживал сионистское движение. В 1944-м он пообещал «помогать бороться за создание еврейской родины в Палестине».

С приходом в Белый дом его позиция не изменилась. Уже на восьмой день своего президентства, 20 апреля 1945 года, Трумэн встретился с раввином Вайзом. Президент сказал, что хорошо знает и еврейскую, и арабскую точки зрения на проблему Палестины, а также что случилось с евреями во время Второй мировой войны. Соединенные Штаты, заявил Трумэн, будут делать все возможное для того, чтобы помочь евреям обрести родину.

К этому времени сионистское движение стало влиятельной политической силой в Америке, игнорировать которую ни президент, ни другие политики не могли.

В 1946 году на встрече с американскими дипломатами-«ближневосточниками», предупреждавшими Трумэна о падении престижа США в этом районе из-за явных симпатий Белого дома к сионизму, президент сказал: «Прошу простить меня, джентльмены, но мне надо принимать в расчет сотни тысяч тех, кто стоит за успех сионизма. Среди моих избирателей нет сотен тысяч арабов».

Евреи составляли значительное число сторонников Трумэна в штате Миссури, откуда он избирался в Сенат, очень много их было в штате Нью-Йорк, дававшем 45 голосов выборщиков на президентских выборах, от них во многом зависела финансовая и политическая поддержка демократической партии, большую роль играли они и в средствах массовой информации страны.

Отметим, что и религиозное сознание Трумэна, как и знание им древней истории, еще больше склоняли его к идее создания еврейского государства на территории Палестины. Трумэн позже признавался, что всегда интересовался историей Палестины и знал, что этот регион какое-то время был одним из главных мировых центров. Однако «арабы никогда не смогли сделать регион таким же сильным и влиятельным в мире, каким он был раньше, хотя определенные возможности для этого все еще сохранялись».

Трумэн считал, «что под руководством евреев можно создать отличную индустриальную систему, а производительные возможности региона могли бы при этом использоваться и евреями, и арабами».

Лидеры США еще не были, однако, готовы к радикальному решению вопроса о Палестине. Когда на Потсдамской конференции Черчилль заявил, что будет рад, если Соединенные Штаты пожелают заменить Англию в качестве главной силы в этом регионе, Трумэн быстро ответил: «Спасибо, не надо».

В течение первых трех лет после окончания Второй мировой войны конфликт в Палестине был классическим примером неудачи в международной политике США, которая осуществлялась государственным департаментом без учета нюансов внутренней ситуации в стране. Для самого Трумэна борьба за создание Израиля стала борьбой и за то, кто определяет внешнюю политику Соединенных Штатов — президент страны или профессиональные чиновники и дипломаты госдепа.

Уже в беседе с раввином Вайзом Трумэн жаловался, что чиновники «советуют мне быть как можно более осторожным, говорят, что я не понимаю ничего, что происходит в Палестине и что я должен все оставить на рассмотрение так называемых экспертов… Некоторые «эксперты» государственного департамента думают, что они должны вырабатывать политику. Но пока я президент, я буду вырабатывать политику, а их работа — лишь ее реализовывать. Те из них, кому это не нравится, могут уволиться в любое время, когда захотят».

Трумэн сам находился под сильным давлением еврейского американского лобби, где важную роль играл старинный приятель президента и его бывший партнер по «Трумэну и Джакобсону» (галантерейному магазину в Канзас-сити) Эдди Джакобсон. Однако президент пытался действовать разумно. В письме сенатору Джозефу Боллу осенью 1945 года он признавался: «Я прямо говорю евреям, что если они готовы предоставить мне пятьсот тысяч солдат для ведения войны с арабами, мы можем удовлетворить их желание, а иначе мы пока погодим с переговорами. Я не думаю, что Вы и другие члены Сената склонитесь к тому, чтобы послать полдюжины дивизий в Палестину для поддержания еврейского государства. Я пытаюсь превратить мир в безопасное место для евреев, но при этом не хочу идти войной на Палестину».

Наконец, Трумэн остановился на позиции, которую заместитель государственного секретаря США Дин Ачесон описал так: «Во-первых, немедленная эмиграция в Палестину ста тысяч перемещенных евреев из Восточной Европы; во-вторых, полное неприятие политической или военной ответственности за это решение». То есть президент Америки фактически соглашался признать существование Израиля де-факто, не обещая сделать это де-юре.

4 октября 1946 года, выступая в день Йом Кипура, Трумэн заявил, что «Соединенные Штаты будут поддерживать создание жизнеспособного еврейского государства, контролирующего свою эмиграцию и экономическую политику в соответствующем районе Палестины».

В глазах многих это означало прямую поддержку Трумэном сионистского движения. Да и большинство сионистов полагало, что политика США в отношении Палестины полностью совпадает с их политикой. Когда же они находили отличия, то тут же обвиняли Белый дом в проарабской позиции. Арабы тоже считали, что Трумэн стоит на позициях сионизма, и относились к нему с нескрываемой агрессивностью. Нарастало давление на президента и внутри страны. Только за вторую половину 1947 года Трумэн получил более 135 тысяч писем, телеграмм и петиций в поддержку создания еврейского государства в Палестине.

В ноябре 1947 года Трумэн тайно встретился с самым уважаемым лидером сионизма 74-летним ученым Хаимом Вейцманом, только что проигравшим перевыборы в качестве председателя Всемирного сионистского конгресса. Вейцман был одним из создателей Декларации Бальфура, с Трумэном они уже были знакомы и чувствовали взаимную симпатию.

На встрече Вейцман рассказал Трумэну о своем видении того, как евреи могут возродить Палестину и превратить ее в процветающую индустриальную державу, как они будут осваивать пустыню. Новое еврейское государство, по его словам, должно стать примером для всего региона. Гость показывал президенту карты, которые предлагали возможные планы разделения Палестины, и рассказывал о том, как он планирует устроить сельское хозяйство в новом государстве. Трумэн, который провел много лет на ферме в Миссури, не только горячо заинтересовался этими планами, но и пообещал Вейцману свою поддержку. Сразу по окончании встречи президент поручил американской делегации поддержать в ООН проект разделения Палестины на две части.

Опасение у Трумэна вызывало только то, что такое разделение может быть использовано Советским Союзом для укрепления своих позиций в регионе. Вейцман был не согласен. «Наши эмигранты из Восточной Европы, — утверждал Вейцман, — это именно те люди, кто оставляет коммунистические районы <…> Если бы существовала серьезная попытка Советов распространить коммунистическое влияние через нашу эмиграцию, они легко могли бы это сделать в предыдущие десятилетия. Но каждые выборы свидетельствуют о том, что коммунизм достиг крайне небольшой популярности в нашем обществе. Образованные крестьяне и квалифицированные рабочие стремятся к высоким стандартам жизни, которые никогда не будут приняты коммунистами. Опасность коммунизма существует только в неграмотных и обедневших слоях, не способных самостоятельно ему сопротивляться».

К этому времени английская администрация Палестины стала главной мишенью сионистского движения. Нарастало насилие, события приобретали неуправляемый характер. 22 июля 1946 года еврейские террористы взорвали английский военный центр, располагавшийся в гостинице «Царь Давид» в Тель-Авиве, погиб 91 человек.

В начале 1947 года под воздействием мирового общественного мнения и давления со стороны США и европейских стран Англия разрешила переезд в Палестину евреям-беженцам из Европы. Не будучи более в состоянии контролировать ситуацию и поддерживать порядок, Лондон объявил, что прекращает действие своего мандата с 15 мая 1948 года. Арабские лидеры тут же публично заявили, что этот день станет началом «защиты прав арабов».

ООН немедленно создала специальную комиссию по рассмотрению палестинского вопроса и под давлением США 29 ноября 1947 года приняла решение, предусматривающее разделение Палестины на арабскую и еврейскую части.

Вожди сионизма быстро увидели в этом решении свою окончательную победу. Однако арабские лидеры, не согласные с ООН, развернули прямые военные действия, пытаясь помешать евреям установить контроль над полученной ими частью территории Палестины. Конфликт приобретал все большую остроту, к началу 1948 года арабы и евреи открыто воевали друг с другом. Лондон не вмешивался. Практическое осуществление резолюции ООН о разделении Палестины становилось все более проблематичным.

В это время в самой администрации Трумэна все сильнее раздавались голоса противников разделения. Министр обороны Джеймс Форрестол, к примеру, пользовался любой возможностью выступить с критикой решения ООН. «Вы просто не понимаете, — говорил он, — что сорок миллионов арабов столкнут четыреста тысяч евреев в море. И в этом все дело. Нефть — мы должны быть на стороне нефти». Американские военные убеждали президента в невозможности посылки частей США в Палестину в случае начала там полномасштабного вооруженного конфликта. Практически все дипломаты, сотрудники государственного департамента были против даже самой идеи создания еврейского государства в Палестине. Их основной аргумент заключался в том, что на протяжении многих лет Англия могла сохранять свои позиции в регионе, лишь опираясь на арабов. Теперь, когда Англия уходит и передает всю ответственность за ситуацию там в руки США, Вашингтон должен делать то же самое, ибо если не дружить с арабами, то они перейдут в лагерь Советского Союза. Трумэн был не согласен с такой логикой, но перебороть мнение внешнеполитической элиты страны было непросто. К тому же его позиции ослаблялись тем, что против создания еврейского государства в Палестине был настроен самый популярный в то время политик, герой недавней войны, государственный секретарь США 68-летний генерал Джордж Маршалл.

По мнению американских военных, вероятность военного конфликта в Европе нарастала с каждым днем. В этой ситуации Маршалла заботила возможность беспрепятственного выхода к ближневосточной нефти. Поэтому все чаще и чаще в документах государственного департамента проскальзывала мысль о том, что надо отложить практическое осуществление решения ООН по Палестине.

Аналитическая записка, которую получил Трумэн из только что созданного им Центрального разведывательного управления, также говорила о том, что разделение Палестины не приведет к решению проблем региона, на что надеется Белый дом. Все это вызывало немалую тревогу у еврейского лобби США, усилившего давление на президента.

В начале 1948 года с просьбой о новой встрече с президентом обратился Хаим Вейцман. Однако в создавшихся условиях Трумэн принял решение больше не встречаться с лидерами сионизма, ибо такие встречи могли быть неправильно истолкованы американской и мировой общественностью.

Для Трумэна это было тяжелое время. Приближались выборы, которые он, по всеобщему мнению, должен был проиграть. Президенту надо было успевать следить за быстро меняющейся ситуацией в Европе, накануне он выступал на объединенной сессии Конгресса, где просил депутатов ускорить одобрение «Плана Маршалла» и программы всеобщей военной подготовки.

Стремительно нарастало напряжение в американо-советских отношениях. Первый раз в марте 1948 года Трумэн открыто назвал Советский Союз единственной страной, которая блокирует установление мира: «С конца войны Советский Союз и его агенты разрушают независимость и демократический характер целого ряда стран Восточной и Центральной Европы. Это безжалостный курс, и ясно, что СССР стремится распространить его на еще остающиеся свободными страны Европы. В результате, в Европе сегодня сложилась критическая ситуация… Я полагаю, что мы достигли положения, когда позиция Соединенных Штатов должна быть четкой и ясной. В истории бывают моменты, когда гораздо важнее действовать, чем выжидать. Мы должны быть готовы заплатить цену за мир, иначе мы наверняка будем вынуждены заплатить цену за войну».

Казалось, мир движется к новой кровопролитной схватке.

Популярность Трумэна стремительно снижалась. Согласно опросам, проводившимся институтом Гэллопа, уровень одобрения деятельности президента упал в 1948 году до 36 %. Газеты и журналы публиковали материалы, доказывающие, что Трумэн не может справиться с ситуацией ни в стране, ни в мире. Журнал «Нью-Репаблик» на обложке поместил фразу: «Трумэн должен уйти в отставку». «Нью-Йорк Таймс» писала, что Трумэн не обладает качествами, необходимыми президенту.

13 марта 1948 года Эдди Джакобсон посетил Белый дом. Это была редкая теперь встреча двух лучших друзей. Трумэн очень любил и ценил Джакобсона, в своих мемуарах он писал, что «нелегко было бы найти более достойного друга». Однако уже в самом начале встречи президент предупредил приятеля, что не хочет слышать ни слова о Палестине, и признался, что очень разозлен на сионистских лидеров, которые постоянно критикуют его политику и неуважительно отзываются о президенте лично. Они, сказал Трумэн, «почти превратили меня настолько в антисемита, насколько человек только может быть».

Старый друг Трумэна просто заплакал, ведь Хаим Вейцман, сказал он, был всегда его героем: «Он самый великий из всех живущих евреев. Может быть, он самый великий из всех живших когда-либо евреев. Он уже старик и очень болен. Он проехал тысячи миль для разговора с тобой, Гарри, а ты отказываешься от этой встречи». И Трумэн согласился на встречу. Позже Трумэн признавал, что его друг Джакобсон сыграл решающую роль в выработке его позиции по еврейскому вопросу.

В четверг 18 марта 1948 года состоялась решающая встреча между Вейцманом и Трумэном. Она продолжалась 45 минут и носила тайный характер: гость был проведен в Белый дом через боковой вход. Как позже вспоминал Трумэн, беседа была конструктивной.

Президент США заявил, что хочет справедливого решения вопроса, причем без кровопролития. «Когда Вейцман покинул мой кабинет, я чувствовал, что он полностью понял мою политику, а я, в свою очередь, понял, чего хотел он».

Трумэн сказал, что придерживается мнения, что при политическом разделении Палестины на два государства возможно создание экономического союза и обе страны могут работать бок о бок по развитию региона. Главное — предотвратить кровопролитие. Он твердо пообещал Вейцману, что США будут поддерживать идею разделения Палестины на две части. Однако уже на следующий день представитель США в Совете Безопасности ООН Уоррен Остин выступил с заявлением о необходимости отложить реализацию плана разделения Палестины, а вместо этого установить там прямой международный контроль.

Трумэн был сильно разозолен тем, что в глазах лидера мирового сионизма он предстал обманщиком и даже отправил специального посланника к Вейцману с разъяснениями, что позиция государственного департамента и речь Остина в ООН не соответствуют взглядам президента страны. Он позвонил своему ближайшему советнику Кларку Клиффорду и сказал в сердцах: «Я же обещал Хаиму Вейцману поддержку?! Кем теперь он будет считать меня!»

Посланник Трумэна привез ответ от Вейцмана, где тот писал, что полностью доверяет американскому президенту, что разделение Палестины неизбежно, более того, что оно уже фактически произошло. Выбор для евреев в нынешней ситуации — это выбор «между созданием государства и уничтожением. История и Провидение, господин президент, отдали решение этого вопроса в Ваши руки, и я уверен, что Вы разрешите его в соответствии с моральными законами».

Идея международного контроля над Палестиной, предложенная государственным департаментом, вызвала крайне скептическую реакцию и у Пентагона. По расчетам военного министра США Форрестола, такое управление потребовало бы присутствия в регионе не менее 100 тысяч военнослужащих под флагом ООН, в том числе не менее 47 тысяч из них должны были бы предоставить Соединенные Штаты. Это, по мнению военных, превышало возможности страны в условиях нарастания вероятности военного конфликта с СССР в Европе. Кроме того, было неясно, как отреагирует американское общество на неизбежную гибель своих солдат в Палестине, где у США нет жизненно важных геополитических интересов.

Трумэн оставался верным своему слову. 11 апреля вечером он пригласил Эдди Джакобсона в Белый дом и попросил его «очень четко и ясно», но тайно подтвердить Вейцману, что он обеспечит признание нового еврейского государства Соединенными Штатами. Позже Эдди напишет, что было видно, что Трумэн был всем сердцем за такое признание, что президент США окончательно определился в этом вопросе. Если Трумэн и был готов какое-то время обсуждать проект установления мандата ООН над Палестиной, то только для того, чтобы ненадолго отложить решительное разделение ее на две части, чтобы лучше подготовить это разделение. Он понимал, что такое обсуждение и арабами, и евреями будет воспринято как отказ Вашингтона от идеи создания независимого еврейского государства в Палестине.

Ситуация между тем продолжала обостряться. К весне 1948 года евреи установили контроль над некоторыми арабскими районами. Лидеры еврейских вооруженных отрядов, или, как они сами себя называли, временное правительство, приняли решение провозгласить 15 мая 1948 года, как только кончится мандат Англии, независимость Израиля и обратиться к странам мира с призывом признать ее.

12 мая состоялось решающее совещание американского руководства по вопросу Палестины. От лица сторонников признания нового государства выступал Клиффорд, который призвал США в случае провозглашения нового еврейского государства признать его как можно скорее — главное, до того, как это сделает Советский Союз. Клиффорд предложил даже публично объявить о готовности Белого дома признать новое государство еще до его официального провозглашения. Это будет акт в соответствии с политикой президента и пониманием гуманизма, сказал Клиффорд. Шесть миллионов евреев, убитых нацистами, стали жертвами самого большого геноцида в истории, и каждый думающий человек должен принимать на себя хотя бы некоторую ответственность за выживших евреев, которым, в отличие от всех остальных европейцев, некуда ехать. Нет реальной альтернативы разделению Палестины, нет альтернативы признанию Вашингтоном нового государства, говорил Клиффорд.

По распоряжению Трумэна Кларк Клиффорд вместе с представителями Еврейского агентства в Вашингтоне стали срочно готовить документы для признания нового государства. Когда стали выяснять, какие бумаги для этого нужны, оказалось, что никто этого не знает. Ситуация была уникальной — надо было готовить признание государства, которого еще не было. Наконец, какие-то документы были приготовлены, но название страны в них оставалось пустым — никто еще не знал, как будет называться новое государство.

В пять сорок пять вечера 15 мая в столице США была получена информация о том, что в полночь по палестинскому времени, то есть через 15 минут, будет провозглашено создание Израиля — первого за две тысячи лет еврейского государства. История Палестины круто изменилась еще раз. Через одиннадцать минут после провозглашения Трумэн подписал заявление о фактическом — де-факто — его признании и приказал немедленно информировать об этом свою делегацию в ООН.

В Вашингтоне в доме № 2210 на Массачусетс-авеню, где размещалось Еврейское агентство, был поднят бело-голубой флаг со звездой Давида в центре. В Нью-Йорке на улицах Бронкса и Бруклина прошли настоящие народные гуляния и празднования. По всей стране синагоги отслужили специальные службы. Президентом Израиля стал Хаим Вейцман, премьер-министром — Давид Бен-Гурион, а первым (неофициальным) послом нового государства в США — Эдди Джакобсон.

Хотя, как пишут современные историки, внешнеполитические советники президента Трумэна не позволили ему напрямую стать отцом нового еврейского государства, он, безусловно, стал его «повивальной бабкой».

Главный раввин Израиля Исаак Халеви Герцог позвонил президенту США и сказал: «Господин президент, Бог поместил Вас в утробу матери, чтобы сделать Вас орудием возрождения Израиля после двух тысяч лет». Помощник Трумэна, присутствовавший при этом разговоре, заметил, что «слезы катились по щекам президента».

25 мая Хаим Вейцман снова посетил Белый дом — на этот раз уже в качестве президента Израиля — и получил все почести, какие положены главе независимого государства. На пороге Белого дома он вручил улыбающемуся Трумэну священную книгу евреев Тору.

США первыми признали Израиль, что обеспечило новому государству быстрое и успешное признание большинством стран мира. Позже Трумэна немало обвиняли в том, что другие страны-члены ООН признавали Израиль под его давлением. «Я никогда не соглашался с такой практикой, — защищался он уже после отставки, — когда сильные заставляют слабых следовать своей воле — как среди людей, так и среди стран».

Однако если США признали Израиль де-факто, СССР сразу принял решение не только о фактическом, но и полном признании нового государства, то есть де-юре.

Провозглашение Израиля повлекло за собой новый виток военных столкновений, вошедший в историю как первая из будущих пяти арабо-израильских войн. Уже в первый день существования нового государства на него напали Сирия и Ливан, через день — Ирак. Тем не менее, когда Израиль был уже атакован арабами, администрация Трумэна отказывалась на протяжении многих месяцев отменить свое эмбарго на поставку оружия Израилю и настаивала в ООН, что решение еврейского вопроса должно вестись дипломатическими методами, путем переговоров и компромиссов со стороны как евреев, так арабов.

Трумэн никогда не раскаивался в принятых им однажды решениях. Не жалел он ни разу и о том, что настоял на немедленном признании Израиля. Для него это также означало окончательное решение того, кто же определяет внешнюю политику Соединенных Штатов.

25 января 1949 года в Израиле прошли первые демократические выборы, и только после этого Соединенные Штаты признали новое государство де-юре. В своем письме президенту Вейцману Гарри Трумэн, только что сам победивший на чрезвычайно трудных президентских выборах, в частности писал: «Я понимаю свою победу как мандат от американского народа на практическое осуществление платформы демократической партии, включая, естественно, поддержку Государства Израиль».

С тех пор поддержка Израиля стала одним из постоянных элементов внешней политики США, а Израиль стал надежным союзником Соединенных Штатов и стран Западной Европы. Что касается самого Гарри Трумэна, то сегодня, по прошествии полувека, американцы уверенно включают его в число самых выдающихся президентов страны за всю ее историю.