Из записок Чтеца:
Брошены на липкие от закисшего солода дубовые доски украденные невесть где монеты, метнулись пышные юбки кабатчицы, грохнули дружным залпом глиняные кружки, роняя пену на доски с варёной кабанятиной... Дёрнулись в лад кадыки, пропуская в иссохшее нутро первые обильные струи, закапал жир с нечёсаных усов и бород.
Гуляют пираты!
- А где Чтец? Чтеца взять не забыли?
- Спит, небось, на баке. С вечера каких-то грибов сушёных наелся, что на драккаре взяли. Всю ночь колобродил, хотел по воде аки посуху в Голландию идти. Связали, так он палубу прогрыз. Чего это я вру? Ты у плотника спроси, он три чопа забил...
- Да нет... Я его развязывал утром. С нами шёл. Юнгу щипал, всё про какие-то штаны с марлей расспрашивал. Здесь он.
В три глотка осушили по второй. Почавкали. Было хорошо.
Вытащили нашедшегося под юбками кабатчицы Чтеца и уговорили с помощью трёх больших кружек читать.
- Благословляю Тебя, Господи, долготерпеливого и незлобивого, ежедневно являющего Свое долготерпение мне грешнику, и всем нам дающего свободу покаяться. Ибо для того, Господи, молчишь и терпишь нас, чтобы мы славословили Тебя, домостроительствующего спасение рода нашего, посещавшего нас то страхом, то увещаниями, то чрез пророков, а напоследок пришествием Христа. Ибо Ты сотворил нас, а не мы. Ты Бог наш.
И заплакал от раскаяния. Бормотал, что в пиратах не от жадности или хитрости, а токмо от непреходящего желания читать, каковая страсть затмила в нём стремление к любым телесным радостям, кроме пива с кабанятиной. И крутых ягодиц кабатчицы, но только чисто эстетически...
Пираты на неприличное слово "эстетически" нахмурились, один даже засапожный ножик вынул, ища, где тут эстеты ходят, мол, в прошлый раз в этом кабаке вроде всех порезали...
Но другие, размякнув от добрых покаянных слов Чтеца и шести пинт тёмного, ножик отобрали, а буйному в сапог налили мясного соуса. Долго смеялись, а потом самый молодой спросил Чтеца: "Вот ты мудрый человек... Всюду бывал... Даже грибы ешь... Скажи: правда ли, что бабы скандинавские самые красивые? Или брешут? Мне уж больно тех баб пощупать охота!" Чтец помолчал, высосал ещё две кружки и сказал:
- И... Ин... Ин... тересный впрс.
И ткнулся непроспавшимся лицом в книгу. Куда же ещё мог ткнуться Чтец?
***
Из записок Чтеца:
АССОЛЬ
Капитан Грей был спорщиком и бретёром. Однажды он поспорил со старым пиратом Бер-Назаром, который, до того, как стать пиратом, преподавал студиозусам основы божественного миропорядка, но ушёл в странствия вместе с развесёлыми пьяницами-вагантами вслед за хорошенькой цыганкой Николь, обещавшей ему неземное блаженство, но вместо блаженства обчистившей его потайные кошельки и сбежавшей с распутной еврейкой по имени Римма Мир (Rimma Pax) в итальянский Сорренто...
Так вот, поспорили эти два почтенных пирата о том, у кого из них в жизни было больше девственниц. Бер-Назар утверждал, что кровью девственниц он мог бы написать Книгу Бытие на Стене Плача (был он богохульник и грубиян, что не удивительно после потери денег и частично - мужской силы, и всё благодаря злодейке Николь)...
Тогда капитан Грей встал и произнёс страшную клятву, что его корабль будет приставать к берегам лишь на короткое время, и только для того, чтобы очередное пятнышко девственной крови окрасило его паруса. И только тогда он и его команда сойдут на берег, когда паруса станут алыми без единого белого пятнышка...
Побившись об заклад и поставив на кон свои бессмертные души, Грей и Бер-Назар разошлись, чтобы больше не встретиться. Ровно через 666 дней морские свинки, которых Бер-Назар вёз из Америки в Испанию на продажу, вырвались из трюма и сожрали всю команду. И поныне носится по волнам остов корабля со скелетом у мачты, у костлявых ног которого высится куча скелетов грызунов с откушенными головами, хвостами и гениталиями...
Прошли годы, и Грей в очередной раз причалил к берегу, чтобы закрасить последнее белое пятнышко на парусах...
Девушка, что со всем жаром юного сердца отдалась ему на постели из паруса, наутро увидела, что последнее белое пятнышко исчезло. Как рачительная хозяйка она предложила застирать следы утраты невинности. Но капитан отказался.
- Зачем? Да и не отстирать уже... Кровь ничем не уберёшь. Девушка, вспомнив, как соседка спасала залитую рубиновым вином рубаху её отца, спросила:
- А соль?
Такой она и вошла в историю...
***
Корабль шёл к острову Тортуга. Белые барашки волн, сшибаемые бушпритом, оседали на голой груди деревянной Морской Девы, ёжащейся и постанывающей от удовольствия, пропитывающего её рассыхающееся под палящим тропическим солнцем тело морской влагой...
Трюмы были полны добычей: эбеновое (боцман Загорулько, беглый холоп польского пана, всякий раз хихикал и утирал слезу ностальгии, текущую из единственного неповреждённого глаза) дерево, чёрные-пречёрные африканские негры, несколько бочек облепиховой настойки из русской Сибири, где oblepicha собирают русские medved... А главная ценность находилась в прочном, окованном железными полосами сундуке капитана, украшенном тетраграмматоном и печатью Соломона.
Капитан никогда не открывал сундук, никогда не рассказывал о его содержимом.
Однажды, лет шесть-семь тому, один новенький, только что принятый в Братство, выпив лишку, поинтересовался довольно настойчиво, что же за ценности прячутся в сундуке...
Не успел он договорить, как сталь стилета пронзила его глотку, и шипение последнего его выдоха слилось со страшным капитанским проклятием.
Вся команда потом просыпалась, обмочив от ужаса парусиновые койки, слыша во сне зловещее шипение: "Serrrverrr"…
***
Из записок Чтеца:
ЧТЕЦ, "ЖНЕЦ" И НАДУДЕИГРЕЦ
Где-то на 37-параллели южной широты, в бурном Атлантическом океане, по пути в Аргентину из Кейптауна, пираты походя ограбили небольшое судно с малопонятным флагом с надписью "Меганезия". В трюме баркентины обнаружили то, чего не ожидали, но о чём мечтал тихий и задумчивый от голодания Чтец. Там лежали книги.
Точнее, одна книга во множестве экземпляров. Капитан распорядился: Чтецу взять книжек столько, сколько сможет унести, а затем затопить баркентину во славу морских богов всех времён и народов. Чтец зарылся в кучу небрежно сброшенных на доски фальшпалубы книг, сгребая в свой безразмерный мешок для награбленного пахнущие краской и клеем томики.
И вдруг из-за кучи выполз недобитый пиратами абориген в набедренной повязке, умоляюще сложивший руки в традиционном жесте "намасте" и часто-часто кланяющийся, как китайский болванчик на капитанском столе.
Чтец уже было собрался зарубить его своим ржавым палашом, но абориген достал из повязки дудочку и заиграл..."Боже, храни королеву!" - запела дудочка."Боже, царя храни!" - ответила она сама себе."Янки - дудль!" - издевалась она над переселенцами в американские колонии.
Так Надудеигрец оказался на пиратском корабле. Он играл, сидя на фок-мачте. Чтец, лёжа в гамаке, прочитывал очередной томик и швырял его за борт. И тут же доставал из мешка для награбленного новый томик с надписью: "П. Корнев. Жнец".
На горизонте погружалась в пучину баркентина. В подзорную трубу можно было рассмотреть на её корме облупившуюся от огня меганезийскую надпись "...брусек"...
***
Из записок Чтеца:
ЗАКЛИНАНИЕ ВЕТРА
Шестой день стоял полный штиль.
В смысле, не корабельный кок Ганс Штиль, а штиль в том значении, что более всего соответствует значению фамилию полного (и это мягко сказано о старом толстяке и обжоре) корабельного кока Ганса Мордехая Штиля, то есть - "тишина".
Первые дни тишина нарушалась звоном стаканов, бульканьем рома из сахарного тростника, который собирают на Ямайке чернокожие африканские негры, проданные вождями торговцам "чёрным деревом" за порох, свинец и виргинский табак, ароматом своим напоминающим запах возбуждённой, но не удовлетворённой женщины.
Но жара, марево над гладким, как венецианское стекло, океаном, блики солнечных зайчиков, слепящих даже в полутьме гондека, когда очередной артиллерист приоткрывал фальшпорт-крышку с целью освобождения желудка для новых порций рома (который, как известно...), унылые чайки, повисшие в расслабленных корабельных снастях - всё это нагнетало уныние, которое мог развеять только он, Чтец, валявшийся на квартердеке в разодранной до пупа рубахе и когда-то белых парусиновых штанах, подаренных ему в Рио-де-Жанейро, маленькой деревушке на побережье Южной Америки, местным вождём-жрецом индейского племени в благодарность за чтение вслух древней узелковой книги, хранившейся в семье жреца-вождя в течение семи или больше поколений.
Парусиновые штаны и несколько калебасов с кашасой срубили, как срубает мачту меткий выстрел канонира, несчастного Чтеца, уже пропитавшегося миазмами солнца и ядом океана до печени...
Парочка дюжих богатырей-норвегов, служивших в абордажной команде, растрясла сладкий сон Чтеца, рассыпала его по палубе и смыла напрочь в океан парой вёдер забортной воды.
- Читай, Чтец, пока не удавили! - хрипели они, всю ночь прооравшие "Старшую Эдду" на мотив кабацкой песенки "У моей девчонки шустрые ручонки!". Чтец открыл глаза и понял: ошибиться с выбором книги никак нельзя - будут бить...
Прокрутил в памяти страницы: "В белом плаще с кровавым подбоем" - нет, не то; "В белом венчике из роз" - не то, не то...
Ах, вспомнил! И начал читать по памяти притихшим и согласно кивающим в такт его периодам головами пиратов чеканные строки:
"Брошены на липкие от закисшего солода дубовые доски украденные невесть где монеты, метнулись пышные юбки кабатчицы, грохнули дружным залпом глиняные кружки, роняя пену на доски с варёной кабанятиной... Дёрнулись в лад кадыки, пропуская в иссохшее нутро первые обильные струи, закапал жир с нечёсаных усов и бород. Гуляют пираты!"
На секунду прерывался, отхлёбывал из бомбильи, и вновь продолжал ворожить гениальными словами, вызывая ветер…
***
ДОМ И КОРАБЛЬ
Корабль – не просто дом.
Корабль – хрупкий, нуждающийся в постоянной защите и заботе дом.
Какая-нибудь клёпка вылетела, канат перетёрся, рассохлись доски или неправильно принайтован груз – и конец всему. Со сладострастным стоном глотает пучина хрупкую скорлупку, с воем устремляются в ад пиратские души. И спрашивает апостол Пётр Капитана: как же не уберёг ты корабль, как допустил? И пинком отправляет его вслед за командой на раскалённую сковороду с прогорклым оливковым маслом…
Потому Капитан строго следит, чтобы команда была одной семьёй, по-отечески награждает непутёвых детишек своих любовью и заботой и наказывает овец, отбившихся от стада.
А пираты – они же те же подростки. Тестостерон из ушей льётся, подвигов требует. Вот и держит на случай нарушения дисциплины наготове Капитан канатный ящик, на солнце раскалённый. И нарушителя в тот ящик сажает, приказав поливать водой, чтобы не запёкся как пудинг. Пираты прозвали наказание это русским словом banja, и крепко его побаивались.
Но природа своё берёт. И ссоры чаще, и за ножи хватаются… До смертоубийства дело доходит. Тут о Чтеце и вспомнили. Пусть, мол, Чтец книжку найдёт, где и дуэль настоящая, и чтобы без крови, и к обоюдному удовлетворению.
Покопался Чтец в своём безразмерном мешке для
награбленного и три вечера читал пиратам книжку какого-то испанца
Плевались пираты от подробностей физиологических, морщились, кое-кто даже по-русски материться стал (по-английски ведь так точно об услышанном не скажешь, там всё фекалиями ограничивается)…
А Чтец книжку закрыл и говорит: «Думаю, та дуэль, о которой Капитан говорил, здесь во всех подробностях описана. И без крови, и без убийства, и к обоюдному удовлетворению».
Так и порешили. И стали дуэли по Фармеру проводить. Заберутся поссорившиеся пираты на леера, да друг друга как лорд Грандрит и Калибан в океан сталкивают. К обоюдному удовлетворению.
А кто упал первым, тот и проиграл. Ему в кабаке за всех и платить… Да и помылся заодно. В океане.
***
Из записок Чтеца:
Как-то раз пираты проникли через Босфор и Дарданеллы в Чёрное море. Брать там было особенно нечего: шаланды с греками не в счёт. Чулки да презервативы – вот и весь груз. Чулки шерстяные вязаные ещё сбыть можно было шотландским горцам. Чтобы ноги под юбкой не мёрзли. А презервативы из прямой кишки египетского буйвола?
Спасибо коку. Он половину на колбасу использовал, а вторую дальнему родственнику графу Цеппелину продал, на аэростаты.
Собственно, кроме двух разбитных девиц-славянок и гонореи, которой переболела вся команда, за исключением Капитана и Чтеца, ничего хорошего в Чёрном море не нашлось. И то потому лишь, что на мостик женщин не пускали, а Чтец, как мы знаем, ничем, кроме чтения не интересовался.
Недавно нанятый в гамбургском порту лекарь, без диплома, но с большой практикой, бывший санитар гамбургской лечебницы для жертв квартала красных фонарей, Исаак Фрейд, взялся за дело с огоньком, то есть предложил болящим прижечь в корабельной кузне поражённые члены, дабы остановить нагноение, которое, по его учёному мнению, долженствовало привести всенепременно к гангрене поражённого органа и его усекновению.
С предложением согласились лишь Капитан и Чтец, остальные же глухо взроптали и прислали Санитару Фрейду чёрную метку, на которой было написано: «Бей моэля!».
Про моэля команде рассказал корабельный кок Ганс Мордехай Штиль, утверждавший, что по вине оного моэля утратил пять шестых своей мужественности, а десять дюймов моэль оставил лишь для того, чтобы поиздеваться над несчастным.
Атмосфера на корабле сгустилась, да так, что Штиль вешал в ней свой секач для рубки мяса, а близнецы-испанцы, Хулио и Хуренито, вынесли всех святых. На всякий случай.
И тут Чтец вычитал в старинной лоции, что на побережье маленькой черноморской страны есть болотистые заливы-лиманы, в которых добывают целебную грязь – рапу. Правда, местные её практически всю используют для чистки зубов, отчего зубы у них белые, но многие мрут. Средство так и назвали – «Поморин»…
Если же этой рапой, не принимая её внутрь, обмазать поражённую болезнью часть тела, то болезнь бесследно проходит, а здоровый член становится ещё здоровее…
Однако, в лоции не было сказано, как и на какое время обмазывать, и все обратили взоры на Санитара Фрейда.
Тот, понимая, что мелкие черноморские акулы-катраны его сразу не съедят, и мучиться придётся долго, рубанул сплеча: «Обмазываться полностью и до тех пор, пока корка сама не отпадёт!»
Первый опыт, со словами «врачу, исцелися сам!», провели на Санитаре, окунув его неоднократно и с удовольствием в рапу. Выложили на солнышко, подождали, пока обсохнет, посмотрели – жив, и стали обмазывать друг друга.
Вскоре корабль превратился в подобие египетской усыпальницы, а ногах остались только Капитан и Чтец.
Чтец предложил Капитану выпить за выздоровление команды «по чуть-чуть», и через пару недель, когда корочка стала отваливаться с первых тел моряков, корабль оказался пришвартован к каменистому острову, усеянному каменными же истуканами.
Первым из кокона выбрался кок. Поражённые аборигены и аборигенки вперили изумлённые взгляды в то, что было когда-то обрезано, а теперь вернуло себе исходный вид. Кок, ещё не понявший, чем все удивлены, стряхивал с себя остатки рапы и смущённый откровенным вниманием, бормотал: «Ну, рапа же… Рапа… Ну и?»…
Потрясённые аборигены каждый день приходили любоваться пиратами, а в момент отплытия провожали корабль аплодисментами и плакатами: «Остров Пасхи – Рапа нуи!»
Вышедшие из лечебных саркофагов пираты отнесли в каюты Капитана и Чтеца и направили корабль обратно в Европу. Там кок принял христианство, а Санитар сбежал ночью с корабля и, поменяв имя на Зигмунд, стал проповедовать псевдонауку психоанализ, сдирая с клиентов большие деньги и делая упор на процесс их дефекации.
Что не удивительно: вытерпеть несколько недель и не зациклиться на процессе дефекации мог бы только Чтец.
Но он ещё не протрезвел…
***
Из записок Чтеца:
На горизонте замаячили берега Тортуги. Пора было организовывать встречу по всей форме, со стрельбой из носовой пушки и кормовой мортиры, парадным строем пиратов в абордажных костюмах, музыкальным попурри в исполнении Надудеигреца и поднятием на мачту Весёлого Роджера.
Эта трудоёмкая и опасная операция, тем не менее, была необходима. Пиратские власти острова Тортуга должны были, увидев Весёлого Роджера на мачте, понять, что на корабле всё в штатном режиме: нет ни эпидемий, ни помутившихся рассудком пиратов, ни какого-никакого вольнодумства, а пиратский Кодекс чтим Чтецом и слушаем пиратами.
Самым трудным было выманить Роджера из каюты, где он беспробудно писал пасквили на британскую королеву, русского царя и китайского императора, а также сочинял прочувствованные подмётные письма к женщинам всего мира с требованием при входе в храмы обнажать щиколотку и непристойно выражаться в уме.
За то, что Весёлый Роджер всё время писал, некоторые, особенно - молодые пираты, звали его Писец, в противоположность Чтецу. Веселья в нём было немного. И прозвище "весёлый" (не имеющее никакого отношения к новомодному английскому словечку "gay", означающее неприветствуемых и нерукопожатных недопиратов) получил он только в противоположность слову "грустный": ну какой пират будет гордиться тем, что на мачте его корабля висит Грустный Роджер!
Вынув его из каюты, пираты с помощью талей начали подъём, шустрые юнги помчались по леерам, марсовый приготовился принайтовить поднятого.
- Эх, дубинушка, ухнем! - запевал Чтец.
Пираты подхватывали:
- Дёрнем! Дёрнем! Добавим!
В бухте, прочитав сигналы, уже выстраивалась кильватерная колонна украшенных цветами и креолками лодок для торжественной встречи...
***
Из записок Чтеца:
Когда Чтец впервые попал на пиратский корабль, там царила анархия. Команда только-только отпочковалась от основного состава пиратской флотилии, все были возбуждены воздухом свободы и иллюзией независимости, а потому на корабле правили бал иногда весьма странные фигуры, проникшие в гущу пиратского братства со своими, тайными и часто непонятными непосвящённым целями и ожиданиями.
Так, например, в трюме поселился бывший лорд, бежавший от гнева королевы, так как решил, будучи колдуном и некромантом, стать властителем мира, для чего, с помощью масонов, принял нехристианское вероисповедание и отметился в публичном превращении золота в неблагородные металлы. За что на родине ему грозило усекновение главы и публичное сожжение останков.
В своих опытах по трансмутации он дошел почти до того, что смог повторить опыт Бен-Бецалеля, правда, с оговоркой: никто его Голема не видел, зато всюду обнаруживались огромные кучи отходов его, Голема, жизнедеятельности…
Оный Лорд (а так звали его пираты, так как длинное английское имя скоро забылось, а на иврите его выговорить никто не мог), как и говорилось, поселился в трюме, где свил уютное гнёздышко из паутины, крысиной шерсти и табачной пыли, которую он наскрёб с гаванских сигар. Сигары он скрёб исключительно с целью получить эманации креолок, кои креолки помянутые сигары скручивают на внутренней стороне бедра, обильно при этом потея от напряжения, жары и удовольствия…
Сидя в гнезде, Лорд настолько обленился, что наверх, за продуктами и спичками, посылал свежеиспечённых кадавров-клонов, с каждым разом всё более похожих на реальных пиратов и даже обладавших божественным даром – свободой воли.
Временами команда на три четверти состояла из клонов Лорда, причём прогрессирующая душевная болезнь их создателя (что не удивительно при постоянном сидении в трюме в гнезде из паутины и табачной пыли, пахнущей потными креолками) заставляла его кадавров-клонов ссориться с друг другом и даже убивать собратьев.
Иногда из ниоткуда появлялись на корабле то дамы полусвета, то портовые шлюхи, то какие-то полуженщины полуживотные (в основном - полукошки)…
Так продолжалось до тех пор, пока Капитан, наводя относительный порядок, эти диковинные существа не приказал выбрасывать за борт…
Итак, именно в этот трудный момент тут и появился Чтец. Пираты, убедившись в его странности и непохожести на остальное братство, чаще всего не умевшее написать ничего, кроме солёного боцманского ругательства на борту шлюпки или пожелания коку «убиться апстену», а эмоции привыкшие выражать аббревиатурами, бормоча на общем совете всякие имхо, сугс и суря, Чтеца заподозрили. Явный же кадавр!
И решили его утопить, но Капитан заменил утопление килеванием и последующим питьём забортной воды.
Чтец, до пиратства некоторое время занимавшийся йогой, решил перед килеванием задержать дыхание и триумфально вынырнуть из-под киля. Однако грустный от невозможности переслать русскому царю свои многотомные пасквили Роджер шепнул, что в этом случае его точно утопят: проплыть под килем и не наглотаться водички мог только, по убеждению пиратов, клон Лорда-из-трюма.
Выдержав испытание и наглотавшись воды в меру, Чтец был принят, но долгое время оставался на подозрении. Поэтому старый боцман его назначал то на чистку гальюна, то на другие грязные работы, например, на уборку продуктов жизнедеятельности лордова Голема, регулярно появлявшихся на орудийной палубе…
***
Из записок Чтеца:
В океане всё не так, как на суше.
На суше проще. Проголодался - высунул руку в одно окно, сорвал банан, в другое - ананас. Вышел на крыльцо, бросил камень или палку - вот тебе жаркое. Ешь, пей, веселись! Гуляй-гуляй-гу!
Но стоит только оказаться на пиратской шхуне где-нибудь в районе "ревущих сороковых", и все сухопутные привычки, сухопутная надёжность и доступность куда-то улетучиваются. Особенно, если суперкарго мистер Fox, отправленный Капитаном для закупки продуктов на кейптаунский рынок, вместо выверенного маршрута к рынку вдруг, встав на редан, описывает широкую дугу и отправляется в местную достопримечательность, которую знает каждый моряк, побывавший в Кейптауне, "The Catacombs", где райское наслаждение для пищевода продолжается не менее райским наслаждением в меблированных комнатах, где стены разукрашены рисованными алебардами и арбалетами, а моргенштерн соседствует с шотландским палашом: ну просто родной дом для стареющего пирата...
Обнаружив наутро, что вместе с обладательницами крутых бёдер исчез и выданный ему Капитаном на закупки продовольствия кошелёк, мистер Fox впал поначалу в панику.
Но затем, ощупав лисью шапку, которую он не снимал даже на экваторе, за что и получил своё прозвище, убедился, что его личные сбережения, аккуратно зашитые в лисьем хвосте, целы. Девицам не пришло в голову щупать потёртую чернобурку в тот момент, когда мистер Fox щупал их, а потом и подавно: кошелёк капитана оказался достойной добычей.
Беда была в том, что личные сбережения суперкарго были весьма скромными, так как он, достойный сын мормонов, имел в каждом порту официальную семью, освящённую по обычаю предков. И деньги, которые ему удавалось получить, просачивались у него меж пальцами подобно песку, утекая в разинутые вечно голодные рты его потомства...
На рынке он выяснил, что денег хватает только на несколько мешков толокна и мешок сахара. Похмельный мозг, ища защиты от ожидаемого ужаса разоблачения, услужливо нарисовал картинку, на которой пираты, чинно рассевшись на палубе, дружно хлебают сладенькую кашку из толокна, нахваливая заботливого суперкарго.
Негры отволокли на корабль его добычу, и корабль вышел в океан. На третий день пираты, начавшие подозревать неладное, взроптали. Их мужские тела требовали мяса! Пусть солонины, но мяса! Кок Штиль размахивал поварёшкой, ругался на шести языках и вопил, что такого издевательства над искусством кулинарии он не видел со времён, когда жил в Баварии, и весь его рацион сводился к тушёной капусте с сосисками и разваренным свиным ножкам.
Услышав о свиных ножках, пираты начали окружать несчастнейшего суперкарго. Был он, конечно, худ, жилист, немолод, пропах сивухой и лисьей шкурой, но такой волшебник как кок Штиль... Чтецу стало жалко мистера Fox-a...
- Погодите! - вскричал он.
Пираты замерли.
- Где-то на этой параллели проходят пути миграции перелётных свинок!
Пираты увяли от умных слов и присели на корточки.
- В трюме есть несколько мешков с желудями, которые заказал губернатор Тортуги. Помните, доктора запретили ему пить натуральный кофе из-за проблем с избыточным количеством крови в сердце и селезёнке? Так он решил смешивать кофе с желудями...
- Короче, Пифагор! - прорычал грек Бердзени, родившийся в долине Колхиды и обладавший голосом таким же густым и чёрным, как и волосом...
- Нужно часть желудей положить под ящики, ящики установить на подпорку, а к подпорке привязать линёк. Свинки опустятся на палубу, полезут за желудями, тут мы их - на камбуз!
Рёв восторга вырвался из пиратских глоток. "Голова! Голова! Ай да Чтец! Ай да сын собаки!" - вопили они и хлопали его по ляжкам. ***
Стаи крылатых свинок плыли в вечернем небе, едва не касаясь фок-мачты, на которой сидели мистер Foxx и Чтец. Непойманные, вольные как ветер, не соблазнившиеся желудями и шёпотом "кис-кис-кис"...Они летели, медленно шевеля крыльями, и уроненная одной из них кучка помёта попала прямо в разинутый рот кока Штиля... ***
Спустя двое суток сидения на мачте бедолаги собрались уже спуститься и отправиться прямиком на камбуз. Но, как Deus ex machina, которому древние предки грека Бердзени навязали роль решателя и спасителя, появился на палубе Капитан. Не доверяя инстинктам суперкарго, он лично закупил девять бочек отборной солонины и тайно переправил их на корабль. Посчитав, что гуляка достаточно наказан, он возвестил благую весть. Кушать подано!
Как девятым валом смыло пиратов с палубы. Медленно сползали по вантам обессилевшие мистер Fox и Чтец. Внизу, гостеприимно улыбаясь, ждал их, стряхивая с линьков солёную забортную водицу, Капитан...
***
Из записок Чтеца:
КАМЕННЫЙ ГОСТЬ
OLD VAGRANT RELOAD
Ходил на корабле один пират. Старенький уже, песок сыплется, а с абордажным крюком что лорд с вилкой обращался. Не раз пираты из сочувствия заводили разговор, что, мол, пора бы деду на покой, правнуков нянчить да по праздникам рюмку-другую желудочного ликёра герра Биттнера принимать...
Но тот только хихикал меленько, да опять на абордаж лез.
А в ночь перед последним абордажем признался юнге Питеру, прозванному за некоторые нерукопожатные развлечения «Пека-Энн», что лелеет он, Старый Бродяга, надежду, что получит перерождение после героической смерти, и будет он в этом перерождении жить в холодной северной стране, где сначала установит власть охлоса над дворянами, а потом станет её, страны этой, полновластным Хозяином.
И будет в той стране тьма, и скрежет зубовный, и огненные колесницы. И будет он, Старый Бродяга, править миром...
Пека-Энн захолодел от ужаса, почувствовав разлившийся в воздухе явственный запах жжёной серы. Не в силах далее смотреть в немигающие жёлтые, с вертикальными зрачками, глаза старика, он отпрыгнул на десяток футов.
И завизжал.
Говорят, даже Весёлый Роджер на несколько склянок оставил в покое русского царя, поставив вместо изящной точки огромную кляксу на пасквиле.
Говорят, даже Лорд на мгновение захотел оторвать обрюзгшее и распухшее во мгле трюма тело от пыльной паутины и одним (единственным) глазом выглянуть наружу. Но вместо этого отпочковал очередного кадавра-клона и захрапел.
Переполошённая команда увидела лишь сверкающий в лунной дорожке голый зад Пеки-Энн, плывущего к атоллу...
- И чего смотрим? Чего не спим? - рявкнул боцман. - Завтра абордаж! Спать всем, собачьи дети!
В бою пираты не очень обращали внимание друг на друга, стремясь к заветной цели. И всё было бы как обычно, но в то злосчастное утро время замерло.
И раздался Голос:
- Vagrant suspend!
И через миг:
- Vagrant destroy!
Медленно-медленно качнулось время, и пираты увидели падающего на палубу вражеского брига Старого Бродягу с пронзённой шпагой вражеского капитана грудью.
Потом снов раздался Голос:
- Vagrant global-status!
- Vagrant port!!
- Vagrant reload!!!
- Vagrant resume!!!!!!
И голос мёртвого Старого Бродяги прохрипел:
- Спасибо, Хозяин! Приступаю к выполнению миссии!
Впервые пираты дружно пожалели о том, что на их корабле нет ни одного, пусть и завалящего, священника…
И после абордажа заставили Чтеца всю ночь, пока они устраивали тризну, читать громко и нараспев все известные ему священные тексты…
***
Из записок Чтеца:
На Тортуге готовились к празднованию Дня Независимости.
Мероприятие это всегда отличалось широтой, массовостью и безудержным весельем, что, в понимании пиратов, сводилось к трём вещам: обильным возлияниям, обильной пище и, если позволяли силы, обильными же контактами с местными и понаехавшими дамами.
Примерно за полгода до начала торжеств из портов всего обитаемого мира выходили баркентины, осевшие под тяжестью нежных красавиц и их туалетов по самую ватерлинию. И неспешно двигались к Тортуге, создавая ажиотаж предвкушения среди береговых пиратов и напряжение, стремящееся к скорейшему разрешению, на самих транспортах.
Но дамы, всё-таки, были на третьем месте.
А на первом и втором - выпивка и еда. Их пираты обсуждали по римскому обычаю на
Пираты готовили цветистые речи заранее.
Многие из них, выползшие из клоак Вероны или подземелий Парижа, из трущоб Лондона или Санкт-Петербурга (что в России), из притонов Бангкока или Киншасы, понятия не имели в допиратской жизни о том, что еда - это не протухающие объедки из сточной канавы, за которые нужно насмерть драться с бродячими псам, а нечто нежное, ароматное, воздушное, тающее во рту, а не в руках...
Они не представляли, что напитки не обязательно готовить из наплёванного индеанками в кувшин пережёванного кактуса или из гнилой брюквы. Некоторые, особенно выходцы из России, раньше считали, что "царская водка" - это оглушительной крепости напиток, а не смесь азотной, серной и плавиковой кислот... И требовали налить им на три пальца во всех портовых кабаках.
Главная для пиратов проблема состояла в том, что под
влиянием пиратских
Губернатор издал указ, в котором пиратам предписывалось овладеть политесом, умением поглощать пищу с помощью столовых приборов и знаниями об истории обжорства и опивания, с тем, чтобы вести пристойную застольную беседу, а не как обычно.
Те же, кто будут вести себя как обычно, будут изгоняться с Тортуги неопохмелёнными, гласил указ. И дорога к столам им будет заказана на один год с последующим продлением. Без права амнистии. Про амнистию дописал писец (не Писец, то есть Роджер, а писец, который мечтал стать Чтецом и учил разные умные слова наизусть).
Понятно, что капитанам кораблей вовсе не хотелось ударить лицом в грязь, потому что они более привычны бить другими частями тела.
А такая перспектива была реальной. По указу губернатора, капитан, чьи пираты себя проявят как самые необразованные, неотёсанные и неподготовленные к масштабному празднованию, должен был в знак покаяния в пояс поклониться Братству. При этом перед ним ставился чан с грязью, примерно чуть выше его поясного платка... Грязь же для чана любовно весь год собирали, хранили и помешивали жители Тортуги, предвкушая развлечение...
Так что вполне естественно, что Капитан призвал к себе Чтеца и дал ему инструкции по повышению и дальнейшему неукоснительному росту уровня команды в части подготовки к празднованию, с целью занятия командой как минимум почётного второго места, а в перспективе - первого, с вручением дочерью губернатора победителям переходящего вымпела с черепом и костями первого губернатора, погибшего от обжорства и пьянства, о чём свидетельствует установленный ему на берегу памятник, изображающий переплетение бутылок, пулярок, фазанов и креветок, с надпись по-французски la Rine (ла Рин)...
Инструкции подкреплены были волосатым капитанским кулаком у носа Чтеца и добрым пинком для ускорения.
И Чтец вышед к народу и нача читать, и услыша его, многие пираты обезгласили, а многая из пиратов - обезножели...
Лекция первая
"Чревоугодие, как известно, грех! (Тут пираты глухо заворчали, так как слово "грех" у них имело более конкретное значение, связанное с беглым юнгой Пека-Энн, который, в данный момент времени, обливаясь слезами раскаяния безуспешно пытался разгрызть кокосовый орех на затерянном в океане атолле). Не о том мыслите, бесстыдники! Я об обжорстве говорю!
Знайте же: есть обжорство, а есть пристрастие к лакомствам. Кто бывал в Париже? (Поднялись пять-шесть рук) А кто бывал на Гусиной улице, у изображения святого Иакова Больничного? (Пираты радостно заржали, понимая соль шутки: на Пляс-Пигаль творилось такое, хоть святых выноси) Я серьёзно! Внемлите! Там, на Гусиной (теперь - Медвежьей, под влиянием пропаганды русского царя), на стенке нарисован святой Иаков. Кто и зачем нарисовал - не важно, у них в Париже этим многие увлекаются, на стенках рисуют или пишут, но важно вот что: улица эта - сплошь кондитеры и кондитерские.
И этот святой Иаков Больничный с вожделением смотрит на витрины, с громоздящимися горами тортов, пирожных, татралеток, марципанов, засахаренных плодов, мелких сваренных в меду и патоке конфект, прочих вкусностей, на перечисление которых потребуется время, потребное для того, чтобы переспать с дюжиной француженок в самом дорогом борделе Парижа.
Поэтому, сразу идём далее. (Пираты зашевелились, приготовившись идти, но вовремя поняли, что это фигура речи и набрались терпения)
Так вот. Местные говорят об святом Иакове на стенке, что его нос всегда повёрнут к сладостям. Точно так же мы можем назвать того, кто стремится удовлетворить пустоту чрева своего изысканно и то есть полакомиться. Чем мы должны отличаться от обычных обжор, поглощающих всё, что пахнет едой, неумеренно и без ощущения вкуса?
Один умный француз (пираты захихикали) сказал: "Животное насыщается, человек ест, но лишь умный и утончённый человек знает толк в еде!"
Сравним. Жила, к примеру, в Сирии женщина, съедавшая ежедневно двадцать кур и тридцать хлебов, при этом встававшая из-за стола с чувством лёгкого голода. (Пираты одобрительно заворчали, поглядывая на дверь камбуза, где кок Ганс Мордехай Штиль, заслушавшись, пережёг жарящуюся солонину, отчего из щелей поплыл восхитительный запах кавказского шашлыка. Грек из Колхиды Бердзени так и прошептал: "Shashlik-mashlik").
Артист императорского театра в Риме слопал кабана, барана, подсвинка и молочного поросёнка, запив их бочонком в сто бутылок вина. Звали сего героя Тангон.
Но и их переплюнул император Рима Максимилиан, который, при росте в восемь футов столько же имел в ширину. Любитель переодеваться, он частенько надевал на пальцы браслеты жены вместо колец, а её пояс - вместо браслета. Так вот: он за завтраком съел двадцать кило мяса, запив их восьмьюдесятью пинтами вина!
На этом первая лекция и завершилась. Пираты, как подброшенные баллистой, сорвались с мест и ринулись на камбуз.
Чтец вытер со лба пот усталости и уселся на бухту каната, достав из мешка для украденного пакетик с восхитительной русской забавой под названием "Semki"...
Из записок Чтеца:
ПИРАТСКАЯ ПЕСЕНКА
Жил-был весёлый мастер Джон,
Аой, Аой!
В лесах Британии рождён –
Аой, аой!
Он песни пел, он лук носил,
Он ел с бараниной чеснок,
На мох валился он без сил
И дрых без задних ног!
Однажды всадники в лесу
Аой, аой!
Гоняли рыжую лису –
Аой, аой!
Вступился смелый мастер Джон
За очень рыжую лису.
Любил лисичек очень он,
Он жил в своём лесу!
Достал высокий рыцарь меч,
Аой, аой!
И голова скатилась с плеч –
Аой, аой!
Трава в глазницах проросла,
Меж рёбер вырос бересклет.
И белка в черепе жила –
Там мозга нет как нет.
Теперь мораль я вам спою:
Аой, аой!
Имейте крепкую семью –
Аой, аой!
Вот если б Джон наш был пират,
Ему бы каждый был бы рад,
И за косой на Джона взгляд –
Расстался б с головой!
Аой!
Аой!
Аой!!!
***
ОБОРОТНИ НА «ФЛИБУСТЕ»
Пираты оборотней не любят.
Оборотень ненадёжен. На него нельзя положиться в бою.
Как-то Чтец, приняв на грудь пару-тройку ночных колпаков, написал на венке, который, вместе с мельничным жерновом, наутро должны были привязать к утопляемому свежеразоблачённому оборотню: "Кем обернётся он? Мельмотом? Космополитом? Патриотом? Таких мы видели уже, и всех повесим на вожже!"
А оборотням на корабле как мёдом намазано. То Кицуне с двенадцатью хвостами заведётся, пьёт мужскую пиратскую силу, то Волк по ночам на Луну воет, а потом шерсть из пушек крюками вынимают, то даже обычный домашний хомячок начинает по ночам лапками семафорить, информацию на проходящие транспорты передавать.
Скорый суд, справедливый. "Всех утопить!"
А тут к Чтецу в очередном порту, кажется, в голландском, кот приблудился. Худой, шерсть комом. Но об ноги трётся, ластится, в глаза заглядывает. А Чтеца к тому времени крысы одолели. повадились книги жрать и в их обгрызках розовеньких крысят выводить.
И всё бы ничего: Чтецу крысята очень даже симпатичны были, да и продовольственный запас на случай... Но они жрали непрочитанные ещё книги! Критики... Как говорил сигнальщик Иегуда Марс, "подвергали грызущей критике мышей".
Он, Иегуда, потом на берег списался в Гамбурге. Писал, что женился удачно. Сына Карлушей назвал... Дагерротип прислал, где он с приятелем. Чистый ангелочек, и зовут его Ангельским... Зато сынка Фридей назвал. В честь Барбароссы!
Но вернёмся к коту. Чтец его Барстером прозвал. За одно свойство: увидит что вкусное, тут же рядом оказывается и глазищами сверкает. Вот он кота вспышкой, burst-ом, и прозвал. А потом уже "стервец" в корень добавился. Вот и Барстер получился.
Отожрался котище, обнаглел. Стал только на хозяйской постели спать.
Чтецу бы ничего, только по ночам почувствовал, что кот (или не кот? а "кто"?) чересчур по-женски себя ведёт.
То толкать начинает и шепчет: "Перестань храпеть! Я из-за тебя уснуть не могу!"
То в потолок вытаращится и считает: "Обои - сто цехинов. Покрасить потолок - ещё двадцать пять. Чтец, а Чтец... А давай пол поменяем? На утеплённый?"
То плачет полночи: "Уйду от тебя! К маме! Ты мне что обещал? Рыбу свежую, вкусную-ю-ю... А сам? Рыбу сожрал, а мне - голову?"
Но Чтец терпел. Он вообще терпеливый. Когда ему индейцы зубы подпиливали, он даже не застонал. Только пел (внутри): "Врагу не сдаётся наш гордый пират!"
Его потом отпустили за мужество и героизм. Дали шкуру оленью и две скво в придачу. Скво он потом на Кавказе на шашку обменял.
Теперь Кавказ так и называют: СКВО.
Но вернёмся к коту.
Последней каплей, проточившей ложбину в граните чтецова терпения, стали слова Барстера, сказанные ночью: "А давай котяток заведём? Ры-ы-ыженьких... Ты ведь меня не бросишь?"
Утром Чтец пошёл к Капитану. И во всём признался.
После короткого допроса с пристрастием Капитан посадил кота в канатный ящик и немногословно объяснил: "Подделка. Фальшь. Оборотень. Звать Боку. С японских островов. Утопить".
На прощание Чтец разрисовал жернов для утопления цветочками. Всё-таки хорошо жили. Пока грань не перешла. Не перешёл. Тьфу. Не перешло...
Продолжение следует…