Центр многих городов России начинается с вокзала. Только ступишь на перрон, отойдешь от путей — и вот перед тобой на сравнительно небольшой площади несколько магазинов, чаще продуктовый, хозяйственный и промтоварный. По соседству — почта, аптека, автобусная станция, отделение милиции. Все плотно, компактно, удобно. Городок в городке. Корначеву сказали, что рядом с милицией находится и прокуратура. Зная об этом, Юрий предпочел никого из местных жителей не расспрашивать. Ориентируясь на желто-синий «газик» у распахнутых ворот, он обошел двухэтажный дом из потемневшего кирпича. За милицией, вероятно, по соображениям безопасности, поместили сберкассу, а уж за сберкассой была прокуратура.

К фасаду деревянного дома крепилась черная табличка с надписью золотом: «Прокуратура РФ. Прокурор Белозерского района». Юрий открыл калитку и вошел во двор. Центральную часть его занимал колодец, за колодцем расположился гараж, из которого доносилось надсадное бормотание работающего с перебоями мотора.

Корначев подошел к колодцу, глянул вниз и почувствовал на лице приятно освежающий холодок. Колодец был глубок. С минуту пришлось поработать, пока над срубом показалось ведро.

«Вот уж напьюсь вдоволь», — подумал Корначев, ополаскивая белую эмалированную кружку, прикрепленную тонкой длинной цепочкой к гвоздю, вбитому в сруб. Вода была холодная, но не ледяная, в самую меру, и даже с каким-то особенным вкусом В засушливой астраханской степи, где он работал прежде, Корначев мог пить холодную воду разве что из холодильника.

По скрипящим ступеням он поднялся на крыльцо и, открыв дверь, обитую черным дерматином, оказался в узком коридоре. На одной из дверей была надпись «Помощник прокурора», на другой — «Следователь», в конце коридора он увидел табличку «Секретарь». Юрий вошел без стука и оказался в приемной. Несколько стульев вдоль стены, сейф в углу, на столе машинка, прикрытая серым чехлом.

Пока Корначев осматривался из двери, что была прямо напротив него, появился плотный мужчина в высоких охотничьих сапогах.

— Прием у нас с девяти, гражданин, — сказал он Юрию. — Можете здесь подождать или погуляйте с полчаса. Погода нынче с утра превосходная.

— Я, собственно, к прокурору, — начал Корначев.

— Я и есть прокурор. Вот только переоденусь, дождусь секретаря и начнем прием. Так что чуток повремените.

— Направлен к вам областной прокуратурой, Корначев моя фамилия.

— Ах, вот как. Быстро, однако, вы до нас добрались. А по имени-отчеству?

— Юрий Владимирович.

— Что ж, милости просим. Считайте, Юрий Владимирович, что знакомство состоялось. — Мужчина протянул Корначеву руку: — Геннадий Константинович Белозеров, белозерский прокурор.

— Белозеров в Белозерове? — удивился Корначев.

— Не скажу, что удачное совпадение, — отозвался Белозеров. — Кому шуточки, а мне хлопотно. Почти на каждом совещании только и слышишь: «Вот у Белозерова в Белозерском районе налицо рост правонарушений, но конкретных мер товарищем Белозеровым пока не принято». Тут впору плакать, а в зале смех. Повторилось это раз-другой, потом Коваленко почти официально приказал меня по имени-отчеству называть. Режет ему слух моя фамилия… Проходите в кабинет, Юрий Владимирович, — предложил Белозеров. — Я мигом переоденусь, приму соответствующий вид, там и поговорим.

Он пропустил Корначева, включил электрический чайник, стоявший на подоконнике, и, сев на диван, начал снимать сапоги.

Юрий пригляделся к своему будущему начальнику. Прокурор был ростом невысок, но крепок, на вид ему можно было дать пятьдесят с небольшим. Его молодили коротко подстриженные волосы (по моде, отметил про себя Юрий), но виски, тронутые сединой, и обстоятельная неторопливость в движениях выдавали возраст.

— Так кто вас к нам сосватал? — поинтересовался прокурор, натягивая синий форменный китель с петлицами советника юстиции. Сапоги, клетчатая рубашка-ковбойка и поношенные брюки — все немудреное охотничье снаряжение уже исчезло в небольшом встроенном в стену шкафу.

— Сначала был разговор с начальником следственного отдела Бердичевским, потом вместе с ним пошли к Коваленко.

— Ну, и как там Степан Трифонович?

— По слухам, собирается в отпуск. А вообще сейчас в областной прокуратуре хлопоты начались. На словах Коваленко велел вам передать: комиссия из столицы приехала. Не исключено, что после области проедутся по районам.

— Нам не привыкать. Чего-чего, а проверяющих хватает. Побудут день-другой, а как увидят нашу Клязьму, начинаются разговоры о рыбалке. Вот появись вы перед выходными, тоже взял бы с собой. Нынче мы далеко ушли, километров шестьдесят вниз по реке.

Он выключил закипевший чайник, достал из тумбочки, стоявшей сбоку, заварку в бумажных пакетиках, сахар и два стакана с металлическими подстаканниками.

— Я думаю, вы еще не завтракали, Юрий Владимирович, — предположил Белозеров.

— Воды из колодца попробовал. Вкусная у вас вода.

— То-то я слышу — ведра во дворе гремят. На наш колодец чуть ли не пол-Белозерска ходит. Его так и зовут — прокурорский. И в соседних дворах колодцы есть, но вода в них совсем иная, не сравнить с нашей.

Он разлил кипяток по стаканам, бросил в них пакетики с чаем, которые тотчас темными квадратиками всплыли вверх. Потом пристально взглянул на Корначева:

— А вы, Юрий Владимирович, к нам надолго? Ваш предшественник у нас два года продержался. Потом вызвали в столичную бригаду, и забрала Витюшу к себе Москва. От нас до столицы меньше двух часов езды. И прописывают здесь не каждого: сто пятый километр.

— Поживем — увидим, — дипломатично ушел от ответа Корначев. — Мне у вас нравится. Тихо, спокойно. И Москва фактически рядом. В воскресенье в театр или на стадион слетать можно…

— Это да, — согласился Белозеров. — А я в театре уже лет пять не был, хотя приглашали неоднократно. По этой части Татьяна, наш секретарь, солидные связи имеет. Если вы ей понравитесь, считайте, за билетами в Вахтангова или «Современник» дело не станет.

В приемной послышались шага, и тут же в кабинет вошла черноволосая девушка в синем джинсовом платье. Дверь она открыла ногой, так как обе ее руки были заняты: в одной — папка с бумагами, в другой — графин со свежей водой.

«Эффектная девица, и не без гонора», — подумал Корначев.

— Доброе утро, Геннадий Константинович. С чего начнем?

— Начнем со знакомства, — предложил Белозеров. — Вот, Таня, наш новый следователь Юрий Владимирович Корначев.

— Очень приятно. — Татьяна поставила графин на стол, справа от прокурора положила пухлую синюю папку: — И надолго к нам?

— Это она Витюше измены простить не может, — усмехнулся Белозеров. — Учти, Татьяна, он тоже театром интересуется, так что потенциально опасен. Покажи Юрию Владимировичу его кабинет, потом оба зайдите ко мне.

В приемной Татьяна достала из сейфа связку ключей и, позванивая ими в кармане платья, вышла из комнаты, пригласив Юрия следовать за собой. Они молча прошли по коридору. Открывая последнюю дверь, девушка сказала:

— Самый удобный кабинет. С видом на перрон и наш центр. Если шум будет мешать, задергивайте шторы. Но не очень плотно, иначе прозеваете, когда свежее пиво из столицы привезут. Отсюда отлично видно.

— Спасибо за ценную информацию, — как можно любезнее отозвался Корначев, оглядывая небольшую квадратную комнату. Все как обычно. Стол, три стула, традиционный сейф. Из окна видна площадь, небольшая очередь у газетного киоска. Еще дальше за чахлым привокзальным сквером стоит готовая к отправлению электричка.

— Сегодня же прослежу за пивом. А вы не откажетесь от дегустации? Похоже, будет жаркий день…

— Ненавижу пиво, — отрезала Татьяна, передавая ему ключи. — Этот от вашего сейфа, этот от комнаты, два от входных дверей — наружной и внутренней. Запирайте и пошли к шефу. Сейчас он вам для начала предложит дело Жигулевой.

Белозеров сидел за столом и писал. Он передал Татьяне несколько бумаг, попросил напечатать сводку по району и повернулся к Корначеву:

— Переночуете у меня на диване, а завтра займусь вашим жильем. К десяти мне в районную администрацию, переговорю об этом с ее главой. Ваш коллега, следователь Бируж, с сегодняшнего дня в отпуске, перед отъездом в Кисловодск он все дела закончил. Но есть у нас одно дельце «с бородой», нераскрытое убийство. Материал на контроле прокуратуры России. Этим делом ваш предшественник занимался. Тут, Юрий Владимирович, свежий глаз нужен. Взгляните, до обеда почитайте, потом, как освобожусь, обсудим, вместе перекусим…

— Торжественно вручаю, — Татьяна передала Корначеву два солидных тома в пожелтевших переплетах, — и желаю удачи. — Но в голосе девушки он почувствовал иронию и даже скрытую насмешку.

Корначев не все сказал Белозерову. Михаила Соломоновича Бердичевского, начальника следственного отдела областной прокуратуры, он знал давно. Они познакомились в Санкт-Петербурге на курсах по повышению квалификации и три месяца прожили в одной комнате. Вместе завтракали и ужинали в уютном кафе на Литейном, бродили в свободное время по городу, любуясь великолепием белых ночей и ритуалом разведения мостов над Невой. Хотя занимались они в разных циклах, но встречались в их учебе и общие вопросы. Бердичевский, тогда старший следователь по особо важным делам, о многом успел рассказать молодому коллеге. Уезжая из Санкт-Петербурга, они обменялись адресами. С тех пор иногда переписывались, не ограничиваясь традиционными праздничными поздравлениями.

После школы Юрий три года отдал армии. Демобилизовавшись, хотел поступать в медицинский, но их участковый, узнав, что он служил в десантных войсках, посоветовал идти в милицию. Он начал с уголовного розыска, на юге Якутии, одновременно поступив в юридический институт. К окончанию института Юрий дослужился до старшего лейтенанта. «Срывать» бы ему звездочку за звездочкой каждые пять лет, глядишь, к 45 годам он мог бы заиметь полковничьи погоны. Но уже тогда беспокойная служба в уголовном все меньше прельщала Корначева. И не бессонные ночи были тому причиной, а вероятно сверхоперативность. Он же по складу характера, как выяснилось, был более склонен к неторопливости и обстоятельности в делах. В работе ему часто приходилось сталкиваться со следователями прокуратуры, выполнять их поручения, выезжать вместе на происшествия в составе оперативных групп.

Но и для самого Корначева было неожиданным, когда, поздравляя его с окончанием юридического, начальник угро майор Леонтьев не без грустного юмора сказал:

— Рад за тебя, Юра, и сожалею, теперь ты от нас точно уйдешь. Прокуратура давно держит тебя на примете. Я бы поборолся, и начальство не хочет тебя отпускать. Но ты сам создан для прокурорской работы, Так что лучше, если ты сейчас из милиции уйдешь, чем начнешь все сначала, когда уже за тридцать перевалит.

Вот так и стал Юрий Владимирович Корначев в 29 лет следователем прокуратуры. Конечно, служба в угрозыске не пропала даром, он умел быстро устанавливать контакты с милицией. Постепенно стал специализироваться на весьма сложных делах, в основном по убийствам.

Потом его послали на учебу в Санкт-Петербург, где Юрий и познакомился с Бердичевеким. Два года подряд Михаил Соломонович исправно слал ему в Якутск поздравительные открытки, пока не предложил принять участие в расследовании по делу банду убийц на Севере. Получив согласие Юрия, Бердичевский, возглавлявший следственную бригаду, через Москву отозвал его в свое распоряжение.

Почти полтора года, пока шло следствие, они проработали вместе. Это стало прекрасной школой для Корначева. Уже тогда он понял, что в сложных делах не бывает мелочей. Подобно Бердичевскому, Юрий завел для себя толстый блокнот, куда заносил все данные по делу: результаты экспертиз, удачные ходы и допущенные ошибки, причины, по которым оно «повисло» или осталось нераскрытым. Вскоре после того как он начал проводить такие анализы, Юрий заметил, что некоторые преступления, хотя и совершенные разными людьми, в разное время и при разных обстоятельствах, имеют тенденцию к определенному сходству. Бердичевский как-то шутливо объяснил такое сходство перемещением светил в нашей Галактике, которое создает особые ритмы в жизнедеятельности как природы, так и человека. Потом, уже серьезно, он сказал Юрию, что люди по темпераменту и складу характера делятся на определенные категории и, конечно же, им, следователям, это необходимо учитывать.

В личной жизни Корначеву не повезло. Женился он после армии, тогда и переехал с матерью из Якутии в Астрахань. С Галиной, врачом-дантистом, он познакомился в стоматологическом кресле. За несколько сеансов Галина вылечила его больные зубы мудрости, и он пригласил ее в кино.

Потом она не раз напоминала ему, что поздний рост зубов мудрости — это аномалия, напрямую связанная с недостатками характера Корначева. Но она, мол, этот знак свыше, увы, не оценила должным образом.

Галина терпела его службу в уголовном розыске и частые отлучки из дома, надеясь, что, закончив юридический, Юрий уйдет в адвокаты. Прокуратура, хотя и принесла некоторое разочарование, но, в принципе, тоже устраивала ее. Впрочем, лишь до тех пор, пока она не поняла, что, по сути дела, в их семье произошла лишь небольшая смена декораций. Юрия все так же вызывали по ночам, а теперь еще добавились неизбежные, иногда довольно продолжительные командировки то по району, то в область.

«Следователю, как никому из юристов, нужен тыл». Эту фразу, похожую на афоризм, произнес кто-то из коллег, и она запала Корначеву в память. Наконец, после семи лет женитьбы, он понял, что тыла у него нет. К этому времени они с Галиной стали совершенно чужими людьми.

Последний раз он виделся с Бердичевским на Севере. Тогда Корначев, получив редкое письмо из дома, впал в пессимизм, затеяв разговор о женщинах. Михаил Соломонович внимательно выслушал его, наконец сказал:

— Все это, Юра, весьма и весьма сложно, вряд ли я смогу что-то посоветовать. А менять профессию тебе уже поздно. Даже если уйдешь в адвокаты или юрисконсульты, изведешься весь, тосковать будешь. А следователем ты становишься хорошим, даже очень хорошим, посему крепись…

Нынешней зимой разрыв с женой стал неизбежен. Юрий написал Бердичевскому. Вскоре он получил ответ. Михаил Соломонович советовал все обдумать, не спешить и не пороть горячку. В конце письма была приписка: «А если все же нет вариантов, то у нас найдется место в Белозерске».

И вот он здесь. Все бы ничего, если бы не Димка, сын. Скоро ему исполнится шесть…

Вчера, при окончательном разговоре перед отъездом Юрия в Белозерск, Бердичевский сказал, что в областном аппарате следователей пока полный комплект.

— Но при первой же вакансии, — заверил он, — я постараюсь перевести тебя в область. И не ради знакомства, а в интересах дела. Как следователь, Юра, ты, уже созрел, а у нас дела все-таки помасштабнее, чем в районе.

Вот об этом разговоре Корначев и не сказал Белозерову.

Юрий стоял у окна и курил. Пришла первая электричка из столицы. Люди, отягощенные грузом: портфелями, чемоданами, сумками, рюкзаками, — сходили на перрон.

«Сегодня любопытно понаблюдать за этой суетой, а завтра уже свыкнусь с ней, — подумал Корначев, отойдя от окна. — И так почти каждый час, в сутки проходит до десятка электричек из Москвы. Кино, которое никогда не кончается…»

Он любил думать стоя и, докурив сигарету, прошелся по своему новому кабинету. Потом открыл сейф. Полки его были пусты. Только с внутренней стороны дверцы приклеен листок, на котором крупным размашистым почерком синим фломастером было написано: «Моей смене. Тропников Виктор Сергеевич. Служ. телефоны в Москве: 431-46-18, 431-46-82».

«Любопытный парень, — с симпатией о предшественнике подумал Корначев. — Даже телефоны оставил. Кто знает, возможно, они и понадобятся». Он не тронул листок на дверце и, достав записную книжку, на странице с буквой «Т» записал телефоны Тропникова.

Юрий сел за пустой необжитый стол, положил на него несколько чистых листов бумаги и открыл первый том уголовного дела. Он мог бы, конечно, заглянуть на последние страницы, этим ускорялся ход событий. От подобного заглядывания он обычно не мог удержаться, когда читал детективы. Но на работе старался избегать подобных соблазнов, изучая дела от начала до конца.

…Произошло это 21 апреля, в пятницу. Именно тогда, в лесу на территории законсервированного на зиму пионерского лагеря московского завода «Стройдеталь», была обнаружена машина «Жигули», в которой находился труп неизвестной женщины.

Когда москвичи на заводском автобусе подъехали к воротам лагеря, они были заперты большим висячим замком. Это, однако, оказалось лишь имитацией, так как замок был продет сквозь петли, но не закрыт по настоящему. Сочтя, что за зиму сюда могли забрести сельские ребятишки, лыжники или лесник, который присматривал за лагерем, на это никто не обратил особого внимания.

Лагерь состоял из нескольких отдельных корпусов. Пятеро приезжих расположились в здании столовой. Им предстояло за два выходных дня ознакомиться с состоянием помещений, канализацией, водопроводом и электросетями, чтобы за оставшееся до заезда детей время завод мог произвести необходимые ремонтные работы.

День выдался ясным и солнечным. Снег уже полностью сошел, и с дороги было решено устроить завтрак на открытом воздухе. Двое мужчин, конструктор Ниязов и нормировщик Бусыгин, отправились за хворостом и дровами. Они-то в глубине лагеря, за зданиями склада и котельной, обнаружили синие «Жигули» со снятым номером.

Корначев прочел показания одного из них, Бусыгина: «Когда я увидел машину, то заметил, что там кто-то сидит. Стекла были грязные, с потеками. Подойдя ближе, я увидел на месте водителя женщину, голова которой лежала на приборной доске. Вначале мы подумали, что она спит или ей плохо. Решили открыть дверцу. Но запор заржавел, и вдвоем мы открыли дверь с большим трудом. Тогда я и Ниязов увидели, что женщина мертва».

Столь радостно ожидаемый «завтрак на природе» был прерван. Заводчане по телефону, находившемуся в кабинете начальника лагеря, к счастью, работавшему, связались с Белозерском и дозвонились до милиции. Через два часа оперативная группа была в лагере.

Корначев закурил и, стряхивая пепел в пустой спичечный коробок, прошелся по комнате. Затем он начал рассматривать таблицы с фотографиями. Снимки были четкие и сделаны профессионально. Впрочем, помех для фотографирования не было. День выдался ясным, солнечным.

На первой фотографии — ворота лагеря с видимыми через редкий забор корпусами. Так называемый общий вид. Вот издали — здания котельной и склада. Потом они вблизи, но машины еще не видно. Наконец, позади котельной фотографии «Жигулей». Спереди, сзади, слева, справа. Через ветровое стекло смутно проступает силуэт человека. Несколько фотографий при открытой дверце. Со стороны действительно похоже, что женщина спит, уронив голову на приборный щиток. Последней шла серия снимков, сделанных после извлечения тела из автомашины.

Просмотрев фототаблицы, Юрий начал внимательно читать протокол осмотра места происшествия. Он был подробный, возможно, даже излишне подробный, на семи страницах, исписанных размашистым отчетливым почерком. Впрочем, объем протокола его не удивил. Пожалуй, он сам написал бы не меньше. Ведь речь шла об убийстве. К тому же личность потерпевшей с того солнечного апрельского дня так и осталась не установленной.

Следователь детально и обстоятельно зафиксировал все этапы осмотра: место, где была обнаружена машина, позу женщины, одежду убитой. Юрий отметил определенное сходство в почерке протокола и записки, оставленной в сейфе. Взглянул на подпись в конце текста: В. Тропников.

Из заключения судебно-медицинской экспертизы следовало, что смерть женщины наступила от огнестрельного ранения грудной клетки. Стреляли сзади, в спину.

«Хорошенькое дельце мне подбросили. — Корначев опять вернулся к протоколу осмотра. — Не нашлось ли непосредственно в машине каких-либо улик? Ага, вот и фраза: «С места происшествия, из салона автомашины, изъято два окурка от сигарет. Из багажника на марлевые тампоны с нескольких мест взяты смывы пятен, подозрительных на кровь». — Негусто, — Юрий захлопнул первый том. — Надо полагать, окурки и пятна исследованы».

Он перелистал второй том с заключениями экспертиз. Одна из сигарет, как считали эксперты-биологи, могла быть выкурена потерпевшей, другая — иным лицом. Оба окурка были от сигарет «Золотое руно», производства Кишиневского табачного комбината. Что касается пятен в багажнике, то всего два из них, причем очень небольшие, действительно оказались пятнами крови. По групповым свойствам они совпадали с группой крови женщины. Это почти бесспорно свидетельствовало о том, что неизвестная была убита не в машине. В багажнике преступники лишь перевозили труп.

«Впрочем, это всем известно и без меня». — Юрий, склонный к критической оценке своих действий, взглянул на часы. Время приближалось к двенадцати. До обеда еще можно сходить в милицию. Он запер кабинет и зашел к Татьяне.

— Шеф еще не вернулся, — сообщила она, оторвавшись от книги, которая лежала поверх машинки. На обложке Корначев успел увидеть название: «Сто лет криминалистики».

— Не читали? Могу, дать на несколько вечеров одинокому мужчине. Вдруг и сдвинется с мертвой точки дело Жигулевой. Геннадий Константинович очень уж переживает.

— Почему Жигулевой? — удивился Юрий. — Ведь личность погибшей до сих пор не установлена.

— А вы недогадливый, Юрий Владимирович. Где тело найдено? В «Жигулях», вот вам и Жигулева. Шеф велел позаботиться о вас. Но вы, вижу, и сами не пропадете. В столовую идти не советую, лучше пообедать в кафе, от нас через два квартала. Там и народу немного, и готовят прилично.

В кафе Юрий решил сходить позднее, а пока направился в милицию. У дежурного спросил, где кабинет начальника уголовного розыска.

«Тринадцатый, — напевая номер, он поднялся на второй этаж. — Что это, пренебрежение к приметам или символ?» — подумал Корначев, отыскав в конце длинного коридора нужную дверь.

Юрий увидел худощавого мужчину в легкой голубой тенниске, он сидел за столом и что-то писал. Хозяин кабинета вопросительно взглянул на вошедшего:

— Чем могу быть полезен?

— Корначев, следователь прокуратуры.

— Очень приятно. — Они обменялись рукопожатиями. — А по имени-отчеству?

— Юрий Владимирович.

— Ваш тезка, Юрий Трофимович Ларионов. И надолго к нам?

— Это уж как получится. Направлен следователем в вашу прокуратуру.

Корначев не отказался от предложенной сигареты и, пока Ларионов перекладывал бумаги на столе, приглядывался к хозяину.

Внешне начальник уголовного ему понравился. Уже в годах, по седине на висках заметно, но статен, подтянут, похоже занимается спортом.

— Только что начал читать дело по Жигулевой, — он преднамеренно назвал услышанную от Татьяны фамилию, — и сразу же возникли вопросы.

Ларионов на фамилию не отреагировал. Видно, все уже к ней привыкли.

— Случай не из легких. Пожалуй, самый запутанный за последние годы. Белозерск только с виду тихий городок. Но учтите — сто пятый километр, конечная станция по нашей ветке от Москвы. Тем не менее, все серьезные преступления за последние пять лет раскрыты. Кроме этого…

— Я вас не очень задержу, если попрошу ввести меня в курс дела. Что конкретно сделано по линии уголовного розыска?

Ларионов взглянул на часы.

— Может быть, пойдем перекусим? Обычно мы обедаем в кафе, тут неподалеку. Там и поговорим.

— Наша Татьяна тоже рекомендовала мне это кафе, — отозвался Корначев. — Я как раз туда собирался.

Они спустились вниз, и, пока Ларионов разговаривал с дежурным, Юрий на стенде с надписью «Их разыскивает милиция» увидел фотографию Жигулевой с пояснительным текстом. Он прочел его полностью: «Органами милиции г. Белозерска разыскивается молодая женщина 25–30 лет. Рост около 167 сантиметров, телосложение правильное. Фигура худощавая, подтянутая. Волосы темно-каштановые, подкрашенные, прямые. Лоб высокий, открытый, лицо овальное. Глаза серые, нос прямой. Губы тонкие, зубы в сохранности. Ногти на руках длинные, покрыты светло-розовым лаком. Особые приметы: старый послеоперационный рубец на правой стороне живота».

— Вот развесили везде, но без успеха, — констатировал подошедший Ларионов. — И на вокзале, и у рынка, и на автостанции. Не удивляйтесь, если увидите эту фотографию в Москве. Делаем все. Но пока женщина не опознана.

— Конечно, опознание значительно облегчило бы нашу задачу. А владелец машины установлен?

— Тут особых трудностей не было. — Они вышли из милиции и, миновав здание сберкассы, пошли в противоположную сторону от вокзала. — Его уже на третий день после обнаружения трупа ребята из МУРа разыскали. Некий Казарян Артур Христофорович — старший научный сотрудник столичного НИИ автоматики и телемеханики. У него стопроцентное алиби. Машина Казаряна стояла у подъезда дома, во дворе. Когда он утром в декабре отправился на работу, то обнаружил, что машину угнали. Потом два дня в институт не ходил. Переживал. Сразу же заявил о краже в милицию, ему потом из местного отделения даже справку в НИИ дали: так, мол, и так, по уважительной причине человек отсутствовал. Очень сильно был потрясен случившимся. И не мудрено — прошел лишь месяц, как купил «Жигули», и уже украли…

— Труп был обнаружен в апреле, а машину угнали…

— В конце декабря. Точнее, двадцать шестого, за пять дней до Нового года.

— Значит, если считать двадцать шестое отправной точкой, то с момента угона до обнаружения трупа прошло около четырех месяцев?

— Действительно, без пяти дней четыре месяца, — подтвердил Ларионов.

Они подошли к кафе. Это было обычное строение летнего типа, стекляшка с лирическим названием: «Тополек».

Ларионова тут хорошо знали. Их посадили на удобные места в глубине зала. Подошла официантка с подносом: салат, солянка, отбивная, компот, свежий, приятно пахнущий хлеб. «Действительно, удачное кафе, — подумал Корначев». Он доверительно улыбнулся Ларионову.

— Юрий Трофимович, вы и ваши ребята трудились над этой загадкой не день и не два. Обнаружение машины, как я понимаю, ничего существенного не дало…

— Да если бы я эту шараду решил, хоть завтра в отпуск, — признался Ларионов. — Торчит в душе, будто заноза. И так, и этак подступались, но пока ничего утешительного.

— Отрабатывались какие-нибудь версии?

— И не одна. Ясно, что преступник знал путь к лагерю. Ведь от шоссе добрых пятнадцать километров по проселочной дороге, от нее еще три километра лесом. Опросили жителей близлежащих сел, лесников. Никто не видел в конце декабря «Жигули» синего цвета.

— В столице тоже никаких следов?

— Мы побывали в Москве на заводе «Стройдеталь». Коллектив там солидный, пришлось попотеть. Через бывшего командира отряда дружинников Мурашкинцева — весьма энергичный парень, выяснили, кто не работал в конце декабря. Среди мужчин таких набралось 19 человек. Причины самые разные: большинство находилось на больничном, 14 человек; двое брали отпуск за свой счет; двое не вышли на работу без каких-либо уважительных причин; один попал в вытрезвитель. Последних, троих мы проверили особо, буквально по минутам. Никакой зацепки, у всех железное алиби. В деле, кстати, есть материалы по каждому из девятнадцати.

— Я собираюсь в Москву. Побываю и на заводе. Нет ли у вас телефона Мурашкинцева и как туда проехать?

Ларионов достал из заднего кармана брюк записную книжку, нашел нужную страницу.

— Записывайте. От метро «Бауманская» четыре остановки автобусом № 119, дальше пять минут ходьбы. Станислав Дмитриевич работает инженером в конструкторском бюро. Я с ним договорился: если что-то нащупает, то позвонит. Пока звонков не было. И все же, если пойдете на завод, обязательно с ним свяжитесь.

Корначев переписал телефоны Мурашкинцева — два служебных и домашний.

— А командированных проверяли? — Он взял стакан с компотом. Компот был холодный, что после других кафе подобного рода показалось ему даже удивительным.

— В «Топольке» всегда так, — Ларионов заметил одобрительный жест Корначева. — Что касается командированных, проверяли и их. Набралось 11 человек. Тоже ничего утешительного…

Они вышли из кафе, несколько минут шли молча. Первым заговорил Корначев:

— Юрий Трофимович, где была убита женщина? Ларионов развёл руками: — Если бы вы могли мне это сказать…

— Я не так спросил — поправился Юрий. — Ведь Жигулева была убита не в машине?

— Похоже, что так. На сиденье никаких следов крови.

— Значит, труп перевозился в багажнике?

— Там есть кровь, совпадающая по группе с кровью покойной, несколько небольших пятен. По этим следам можно предполагать, что машина была лишь средством доставки тела, а убийство произошло в другом месте.

У здания милиции они расстались, договорившись созвониться, когда Корначев ознакомится с материалами дела во всех подробностях.

В кабинете было душно. Юрий отдернул шторы и открыл окно. Перрон опустел, выжженный июльским солнцем потрескавшийся асфальт. На площади оживление царило лишь у единственной цистерны с квасом.

«Пока кружку — другую выпьешь, как раз день и закончится», — подумал Корначев. Но эта мысль, столь уместная в жару, покинула его, когда Юрий вспомнил о колодце во дворе.

Томясь от жажды, он выбежал во двор, как увидел прокурора и Татьяну.

— Становитесь в очередь, Юрий Владимирович, пригласил Белозеров. — Самое время пропустить по глотку родниковой. Вы пообедали?

— Да, и неплохо. В кафе «Тополек», по совету Тани. Вместе с Ларионовым ходили.

— Начали устанавливать контакты, — удовлетворенно кивнул Белозеров. — Ларионов мужик цепкий. За это дело взялся с азартом. Но теперь, похоже, его энтузиазм начал остывать. Недели три назад ездил в Москву. А сейчас все на месте торчит, занимается текущими делами, которых тоже хватает. Надеюсь, ваше появление его расшевелит.

— Похоже, Ларионов сделал все возможное. По крайней мере, на сегодняшний день, исходя из фактов, которые были в его распоряжении, — дипломатично заметил Корначев.

В кабинете Белозеров доверительно сообщил Юрию, что руководство области обеспокоено столь длительным расследованием по делу. Даже личность покойной до сих пор не установлена. И это несмотря на все усилия Тропникова, Ларионова и его, Белозерова.

— С моей стороны, — самокритично сказал прокурор, — нетактично спихивать Жигулеву на вас, фактически нового человека. Но сейчас отпускной период, лето, и наличных сил просто не хватает. Область своих людей тоже не дает. Наш зональный прокурор хотел поручить ведение дела моему заму. Тут он заболел, сейчас в Кисловодске. И вот неожиданно появляетесь вы. Может быть, я и дал бы вам неделю на раскачку, но в пятницу звонил Бердичевский, предупредил о вашем приезде и официально предложил поручить расследование вам.

— Разве я, в принципе, могу быть против? — Корначев взглянул на Белозерова. — Наоборот, весьма ценю ваше доверие.

Юрий добавил, что делами по убийствам ему приходилось заниматься и раньше. Конечно, тут случай особый. Он предполагает съездить в Москву к Тропникову, все-таки Виктор вел расследование несколько месяцев. Но прежде хочет переговорить с районным судебно-медицинским экспертом.

— Возражений не будет, — заверил Белозеров. — Опасность в другом. Каждый день отделяет нас от того момента, когда была убита Жигулева. Мы сбились с ритма, потеряли темп. Пройдет лето, потом будет еще труднее. Впрочем, на сегодня хватит о делах, займемся вашим устройством. Я переговорил с директором гостиницы. Пока дает в долгосрочное пользование отдельный номер, правда без удобств. Вас это устроит?

— На большее трудно рассчитывать. Думал, если дадут комнату в общежитии на двоих, и то хорошо, — признался Корначев.

— Забота о кадрах — вещь наипервейшая для начальства, — отшутился прокурор, которому понравилась покладистость нового следователя. — Получит Витюша жилье в столице, вам его однокомнатная перейдет по наследству. Вы налегке или с вещами?

— Два чемодана и саквояж в камере хранения.

— Что ж, берите машину и езжайте. Перевозите вещи в гостиницу, устраивайтесь.

Вот так прошел для следователя Корначева первый день работы на новом месте. В гостинице он не успел прочесть и пары страниц из книги Торвальда «Сто лет криминалистики», которую ему перед уходом подсунула Татьяна, как сон сморил его. Спал Юрий крепко, без сновидений.

Артур Христофорович Казарян проклял тот день и час, когда решился купить автомобиль. О машине он подумывал давно, и, получив согласие жены, подал заявление в профком, встал на очередь. Ждать пришлось сравнительно недолго, не прошло и года, как он стал обладателем новых «Жигулей». К тому времени Артур Христофорович успел окончить трехмесячные курсы, получил права, и в начале зимы влился в миллионную армию столичных автолюбителей.

Приятели считали, что Арику, так называли его близкие, повезло. Машину купил быстро, в последний момент успел втиснуться в гаражный кооператив. Тут Артуру Христофоровичу помог случай. Один из его сослуживцев, некий Багрянский, живший в соседнем подъезде, увидев Казаряна утром во дворе, попросил подкинуть до института. За пятнадцать минут езды Багрянский поведал соседу о том, что надумал поработать в геологоразведочной партии где-то в Сибири, скоро уезжает. Узнав, что у «Жигулей» нет постоянного «местожительства», он предложил свою очередь в гаражном кооперативе. Странно, но Багрянский оказался несовременным человеком. Он не потребовал от Казаряна ничего взамен, лишь высказал пустяковую просьбу, которую Артур Христофорович мог выполнить и без кооператива. Багрянский попросил его по-соседски присматривать за своей холостяцкой квартирой, при отъезде обещал оставить ключи.

В один из дней Багрянский познакомил Казаряна с председателем кооператива. Они пообедали втроем. Этого оказалось достаточно, чтобы председатель согласился записать его в кооператив на место Багрянского. Тут не могло быть двух мнений: либо Казарян чем-то понравился председателю, либо Багрянский имел на него весьма существенное влияние.

Все, казалось бы, складывалось для Артура Христофоровича великолепно на ниве автолюбительства. Но однажды декабрьским утром «Жигули», купленные всего-то два месяца назад, пропали. Почему выбрали именно его машину, а не любую другую, Казарян объяснить не мог. В тот солнечный день, когда он, выйдя из подъезда, не обнаружил темно-синих «Жигулей», перед их домом стояло добрых два десятка машин разных моделей.

Казарян заявил о пропаже в милицию. Прошел день, другой, третий… На четвертые сутки он отправился в МУР, в отдел по расследованию угона автомашин.

Его приняли, выслушали, обнадежили. Даже выдали справку на работу о пропаже автомашины. Казаряну она была кстати, так как два дня он на службу не выходил, переживая случившееся. На третьи сутки боль утраты и обида несколько поутихли, и к обеду он появился в институте. Их завлаб, человек вспыльчивый и некоммуникабельный, на этот раз понял своего сотрудника. Он велел Казаряну составить заявление об отпуске на два дня за свой счет, тут же подписал его.

…Прошло около четырех месяцев. В конце апреля Артуру Христофоровичу позвонили из милиции, сообщив, что «Жигули» нашлись, и предложили приехать на Петровку. Там он пробыл несколько часов, давая показания по факту пропажи машины блондинистому, схожему с молодым Харатьяном, симпатичному капитану.

В ходе их разговора в комнату вошел худощавый человек в штатском, представившийся сотрудником уголовного розыска. Он сообщил, что машина Артура Христофоровича после угона использовалась преступниками для сокрытия убийства и обнаружена на территории пионерского лагеря за 150 километров от Москвы. Ему предъявили для опознания фотографии убитой женщины. Казарян ее не знал. Потом спросили, бывал ли он в Белозерском районе. Убедившись, что Артур Христофорович ничем помочь расследованию не в силах, ему выдали под расписку автомашину, записали адрес, телефоны и отпустили с миром.

К тому времени гараж в кооперативе еще не был готов. Стоять бы «Жигулям» опять во дворе, но тут родственник жены продал свой «Запорожец». На освободившееся место поставили «Жигули».

После всего этого автолюбительский азарт у Артура Христофоровича внезапно прошел. И хотя он не считал себя суеверным человеком, но с апреля садился за руль лишь трижды. Сначала — перегоняя машину из МУРа к себе во двор, второй раз — в тот же день, когда повел «Жигули» на другой конец города, в Химки, где находился гараж родственника, и третий — в конце мая, когда жена уговорила съездить на дачу к знакомым. Под разными предлогами он отказывался в выходные дни от загородных поездок из раскаленной Москвы. Жена Ашхен Борисовна и дочь Лена в конце концов отступились, разуверившись в возможности усадить его за руль. Они резонно, чисто по-женски, полагали, что время лечит любые раны, и вскоре это пройдет.

Однажды вечером Артур Христофорович вместе с газетами достал из почтового ящика листок бумаги из школьной тетради в клетку со словами: «Продай автомашину». Он счел это шуткой домашних. Но жена и дочь так встревожились, что Казарян понял: это не их рук дело.

Неделю спустя в ящике опять оказался листок с фразой: «Советую продать автомашину». Тут Казаряну стало не до шуток. А вечером того же дня, около десяти часов, им позвонили по телефону. Трубку снял сам Артур Христофорович.

— Советую продать автомашину, — услышал он мужской голос, настолько громкий и отчетливый, будто говорили из соседней комнаты или из автомата за углом.

— Кому? — замерев от неожиданности, спросил Казарян. Но трубку уже положили, Артур Христофорович услышал лишь частые короткие гудки.

Судмедэксперт Екатерина Даниловна Лихачева, подтянутая молодая женщина, во всем любила порядок. В юности она занималась спортом, была чемпионкой мединститута и области по скоростному бегу на коньках. Ей, не без оснований, прочили карьеру спортивного врача. Но на пятом курсе, зайдя с подругой на занятия кружка судебной медицины, она увлеклась столь редкой наукой. К окончанию института Катя забросила спортивную медицину и, хотя ей предлагали остаться на кафедре в аспирантуре, поехала работать экспертом в небольшой подмосковный городок Белозерск.

И вот пошел девятый год ее пребывания в Белозерске. Скоро, через месяц, ей будет тридцать два. Личная жизнь? Последнее время она меньше задумывалась над этим понятием, как умная женщина резонно полагая, что лучшим средством от всех сложностей этой самой жизни является работа.

С утра, если не было вскрытий, Екатерина Даниловна читала на свежую голову специальную литературу, потом просматривала накопившуюся документацию. К одиннадцати — хоть часы проверяй, она уходила в хирургическое отделение для осмотра поступивших травматических больных.

Морг в Белозерске размещался на территории районной больницы, метрах в ста от лечебных корпусов. Это было низкое, приземистое строение из когда-то белого, теперь потемневшего кирпича. Снаружи здание выглядело непривлекательно, внутри стараниями Лихачевой и ее немногочисленного персонала — лаборанта Марии Николаевны и санитарки Любы — царили чистота и порядок.

Сегодня вскрытий не было. Лихачева едва успела раскрыть свежий журнал по судебной медицине, как увидела через окно подъехавшую машину прокуратуры.

Через несколько минут после короткого церемониала знакомства они сидели напротив друг друга. Обстановка маленького кабинета Лихачевой почти ничем не напоминала о суровой профессии хозяйки. Стол, два стула, застекленный шкаф с книгами по медицине, цветы, радиоприемник на тумбочке, на стенах несколько фотографий в металлических рамках. Корначев присмотрелся к ним. Заснеженный лес, одинокая церквушка на пригорке, ледоход на реке, тройка стремительно бегущих лошадей… Лишь резиновые перчатки на подоконнике да желтоватый череп на полке, пожалуй, выдавали профессию Лихачевой.

— «Дама с характером и с претензиями», — подумал о хозяйке Юрий, привыкший видеть в кабинетах экспертов определенный беспорядок, полное отсутствие уюта и груды бумаг на столе.

«Довольно молод и, как следователь, видно, не слишком силен, — предположила Екатерина Даниловна, разглядывая Корначева. В ее серых больших глазах появился едва заметный холодок. Словно на чистое голубое небо неожиданно набежало легкое облачко. — Еще один, и так без конца». Лихачева не сказала об этом вслух, но Юрий интуитивно почувствовал ее неприязнь. Пока она в ответ на его просьбу найти акт вскрытия Жигулевой просматривала папки, он более внимательно рассматривал фотоснимки.

— Интересуетесь фотографией? — Корначев остановился перед ледоходом на реке.

— Есть немного. Не все же трупы фотографировать…

Он пропустил мимо ушей слова о трупах и подошел к пейзажу, где сквозь высокие стволы берез пробивалось неяркое солнце.

— И против света фотографируете, Екатерина Даниловна? Удачный снимок.

— Ничего особенного, тут с поляризационным светофильтром. Нас по фотографии в Санкт-Петербурге почти два месяца натаскивали. Приобрела «Зенит» с объективами, и вот итог. Раньше снимала много, теперь от случая к случаю.

— Я тоже от отпуска к отпуску. Нет времени, а жаль. Иногда хочется забросить все, взять аппарат и на природу.

— Вот и шли бы в фотографы…

Наконец Лихачева нашла акт и положила его перед собой. Она поняла, что допустила бестактность.

— Так какие у вас вопросы, Юрий Владимирович? — Голос ее звучал мягче. — До вас этой женщиной занимались несколько следователей и областная прокуратура, не считая ребят из уголовного.

— Вопросы есть. — Корначев достал из портфеля листок бумаги. Сегодня с утра я прочел ваше заключение и кое-что набросал, чтобы не забыть.

— Вам поручили это дело? — Лихачева настроилась на долгий разговор. — Что ж, спрашивайте.

— Вы выезжали на место происшествия?

— Естественно, лагерь ведь расположен в нашем районе.

— И каково ваше первое впечатление о причине смерти?

— Вы ведь знаете, что до вскрытия эксперт высказывает свое мнение лишь предварительно.

— И все же…

— Женщина сидела на месте водителя. Ключи зажигания лежали у нее под правой рукой. Все стекла в салоне были плотно закрыты, дверцы тоже. Как определил наш шофер, аккумулятор сел. Вот вам и смерть от отравления карбоксигемоглобином.

— Допустим. А может, от люминала?

— Отравление люминалом не исключалось.

— Вы брали органы на химическое исследование?

— Разумеется. В содержимом желудка химики нашли следы люминала.

— Но причиной смерти все же явилось…

— Конечно, огнестрельное ранение. Простите, что я вас перебиваю, но вы и сами это прекрасно знаете.

— В устах эксперта это звучит внушительнее.

— Все-таки пуля, а не угарный газ или люминал?

— Тут, вероятнее всего, была инсценировка отравления угарным газом. — Лихачева достала из ящика стола начатую пачку сигарет. — Не возражаете, если я закурю?

— Охотно составлю вам компанию, тем более, сигареты приятные. — Корначев поднес горящую спичку Лихачевой, прикурил сам.

— Спасибо. Что касается люминала, то, вероятнее всего, перед смертью ее возможно усыпили. Между прочим, Жигулева была беременна.

— Я читал об этом в вашем заключении. Но было ли это мотивом убийства? В наше время, если я верно информирован, прервать беременность можно без особых хлопот. К тому же и срок небольшой.

— Да, где-то между вторым и третьим месяцами.

— Раньше она рожала?

Это исключается.

— А аборты? Простите, что я вас так детально расспрашиваю, но у нас очень мало доказательств.

— Валяйте и не смущайтесь. Я настроилась на долгий разговор. На этот вопрос я вам не отвечу, нет в судебной медицине точных критериев.

— Время наступления смерти?

— Ответ может быть только приблизительным. Декабрь прошлого года не исключается.

— Убийство могло быть совершено в машине? Это очень важно, Екатерина Даниловна, и поясню почему. В Жигулеву стреляли сзади. И, если водитель сидел за рулем, значит, у него был сообщник.

— Такая версия маловероятна. В салоне не было крови, в багажнике лишь незначительные следы…

— Да, два небольших пятна. Я читал заключение биологов. Они не исключают, что это могла быть кровь потерпевшей.

— Я предполагаю, после того как Жигулеву убили, ее переодели в чистую одежду и лишь потом положили труп в багажник. — Лихачева бросила окурок в пепельницу. — Давайте проветрим комнату, Юрий Владимирович. Ведь ваш поток вопросов еще не иссяк?

— В проницальности вам не откажешь. Помогая открыть раму, Юрий непроизвольно положил ладонь на руку Лихачевой. На миг их руки соединились. Женщина спокойно убрала свою узкую ладонь, предоставив Корначеву возможность одному повоевать с окном.

— Вы еще не спрашивали о содержимом желудка, Юрий Владимирович. Вас это, наверное, тоже интересует?

«Однако, дама с крепкими нервами». — Слегка смущенный Корначев кивнул и отошел от распахнутого окна.

— К счастью, тело сохранилось хорошо. Вы сами видели фотографии. И тому есть причина. Нынешние зима и весна были холодными. Морозы не раз доходили до сорока, что явилось условием великолепной естественной консервации. Поэтому в желудке остались частицы пищи.

— И что же? Я, признаюсь, это пропустил.

— В желудке я обнаружила несколько кусочков, похожих на апельсиновые или мандариновые дольки. И, поскольку они еще не успели полностью перевариться, можно полагать, что смерть Жигулевой наступила через 2–3 часа после приема пищи.

— Пожалуй, мы почти во всем разобралась. — Юрий подошел к книжному шкафу и с минуту разглядывал корешки книг. — Однако у вас тут не только медицина. Кое-что из художественной литературы, есть книги по искусству.

— Вот именно, кое-что. — Лихачева перехватила его взгляд. — Иногда, особенно после вскрытий, просто необходимо отвлечься. Экспертов в области много, а в районе я на вас всех одна.

Корначев вернулся к столу и взглянул на листок:

— Ранение было сквозным?

Лихачева усмехнулась: — Не можете без вашей шпаргалки, Юрий Владимирович. Вы ведь прекрасно знаете, что выходного отверстия не обнаружено, значит, рана слепая. На уровне шестого ребра слева пуля пробила левое легкое и сердце, сломала два ребра. Смерть наступила мгновенно.

— Что можно сказать о дистанции выстрела? — Корначев вновь непроизвольно взглянул на листок.

— Вокруг раны следов копоти и пороха я не обнаружила. Но в физико-техническом отделении облбюро эксперт выявил на коже пылевидные отложения меди вокруг входного отверстия.

— И что это нам дает?

— Вероятно, выстрел был произведен через одежду оболочечной пулей, скажем, из пистолета. Но и в этом случае дистанция не превышала полутора метров.

Свои последние, наиболее острые и даже неприятные для Лихачевой вопросы Корначев оставил напоследок.

— Как я понял, Екатерина Даниловна, пуля при вскрытии так и не была найдена, хотя ранение оказалось слепым?

— Вы правильно поняли, Юрий Владимирович. — Лихачева развела руками. — Пулю в теле мне найти не удалось. Я искала ее несколько часов. На следующий день сделала повторное вскрытие. Все напрасно, как в воду канула.

— Куда же она могла пропасть?

— Ума не приложу. Возможно, имел место обратный рикошет, что исключительно редко, но бывает.

— Вы полагаете, что пуля, ударившись о кость, вернулась к входному отверстию и вылетела наружу?

— Конечно, чушь какая-то. Но куда ей еще деваться?

— Действительно, загадка. Что же, спасибо, Екатерина Даниловна. Должно быть, я вас здорово утомил?

— Есть немного, — Лихачева встала. Я провожу вас до машины, мне сейчас к хирургам идти.

— Еще два вопроса.

— Только два. — Лихачева вернулась к столу и взяла в руки акт вскрытия.

— Были у покойной какие-нибудь особые приметы?

— Тело ее, как я уже говорила, сохранилось хорошо. Рост 167 сантиметров, возраст в пределах 25–30 лет, довольно симпатичная внешность. Вставных зубов нет. В правой подвздошной области рубец после аппендэктомии.

— И, наконец, заключительный вопрос. Вы делали рентгенографию для поиска пули?

— Нет, не делала. Но в наших условиях это практически невозможно. На всю больницу один рентгеновский кабинет. Главный врач, ни за чтобы не согласился.

— И все-таки рентгенографию сделать придется.

— Каким образом, если не секрет? — Лихачева почувствовала, легкий озноб, несмотря на жаркий летний день.

— Обычным. Я хочу поставить перед прокурором вопрос об эксгумации тела.

— Вряд ли это что-то даст, — Лихачева пожала плечами. — Впрочем, ваше дело.

— Но, согласитесь, Екатерина Даниловна, иного способа убедиться в отсутствии пули в теле покойной у нас нет.

Когда машина отъехала от морга, Лихачева долго смотрела ей вслед. Потом взяла себя в руки. Эксгумация, «ех humus», что в переводе с латыни означает «из земли». Вещь неприятная для любого судмедэксперта. Но когда-то это должно было случиться.

Едва Корначев вошел в кабинет прокурора, Белозеров, что-то диктовавший Татьяне, оторвался от бумаг:

— Добрый день, Юрий Владимирович, как спалось на новом месте?

— Спасибо, Геннадий Константинович. Дали отдельный номер, окна во двор, с видом на Клязьму. Сегодня утром восход солнца посчастливилось поймать. Красота, не то слово…

— Ну, а квартиру, брат, еще нужно заслужить. — Прокурор встал и прошелся по кабинету. Потом захлопнул папку и, протянув секретарше листок бумаги, отпустил ее. Татьяна вышла, кинув на Юрия чуть ироничный взгляд через плечо. Белозеров распахнул окно:

— Витюшина квартира, я уже сказал, за тобой, как только он в столице с жильем устроится. А на тебя жалоба поступила.

— Лихачева?

— Она. Говорит, не успел новый следователь появиться, как уже требует эксгумацию. Я от себя скажу: Екатерину Даниловну знаю с момента ее приезда в Белозерск, добросовестный и знающий эксперт.

— В ее квалификации, Геннадий Константинович, трудно усомниться. Протокол вскрытия написан профессионально, даже излишне подробно. Но существенный момент в деле упущен.

— Она говорила о рентгенографии. В наших условиях это сложно, все-таки районная больница. Рентгеновский кабинет всего один, постоянная очередь. Сам стоял. Если узнают, что там «пользовали» покойника, народ туда перестанет ходить.

— Вот и решение проблемы, — усмехнулся Юрий. — Сразу очереди не будет…

— Зато будут недовольные, посыпятся жалобы. Тут надо крепко подумать.

— Я размышлял над этой проблемой, все же иного пути не вижу. Можно, конечно, перевезти тело в областное бюро. А если делать снимки у нас, то лишь поздно вечером или рано утром.

— В область везти труп сложно. Сто двадцать километров…

Белозеров еще до прихода следователя все взвесил и обдумал. Но хотел узнать и мнение подчиненного, ход его мыслей. Поэтому он и завел этот длинный разговор, в какой-то мере для очистки совести. Ибо, несмотря на все симпатии к Лихачевой, понимал, что Корначев в главном прав. Рентгенография трупа Жигулевой была действительно единственной возможностью получить о покойной какую-нибудь новую информацию.

В область отправлять сложно и громоздко. Да и руководство не одобрит. Кстати, а ты в прокуратуре, какой год?

— Седьмой пошел, да еще в милиции несколько лет отслужил.

— Значит, сам понимаешь, что к чему. Практически при эксгумации надо учесть много разных моментов. Так что давай прикинем. Кстати, а тебе приходилось заниматься этой процедурой?

— Трижды.

— Ого, брат! — уважительно воскликнул Белозеров. — Да ты, Юрий Владимирович, вижу, крупный специалист по этой части. И как это Лихачева проморгала. При случае расскажешь, поделишься опытом. У меня в биографии всего лишь один случай, и тот лет десять назад.

— Значит, вопрос решен? — Корначев, поначалу сомневавшийся в согласии прокурора, понял, что со стороны Белозерова препятствий не будет.

— Выноси постановление, — произнес Белозеров. — Жаль Лихачеву, переживать начнет. А… — Он сморщился, как от зубной боли. — Платон мне друг, но истина дороже.

— С областными экспертами сами переговорите? По закону Лихачева не имеет права на эксгумацию.

— Тут моя забота. Сегодня же свяжусь с начальником бюро судебно-медицинской экспертизы Слуцким. Пусть сам едет, или кого-нибудь из опытных экспертов пришлет.

— Остается самое щепетильное… Где будем делать рентгенографию?

— Это с тебя, Юрий, снимаю. Ты у нас человек новый, а тут с главврача центральной районной больницы начинать надо. Звонить не буду, сам к нему подъеду. Как нибудь сумею уломать.

— Сроки нас поджимают. Трудно сказать, продвинусь ли я дальше других, — высказал свои сомнения Корначев. — И до меня тут основательно поработали.

— На этой неделе вряд ли успеем. Будем планировать на начало следующей. Только бы погода не подвела. Что касается твоих сомнений, Юрий Владимирович, прямо скажу, в любом случае в проигрыше не будешь. До тебя уже двое следователей занимались Жигулевой, ты третий. Так что ничем не рискуешь… В Москву не собираешься? — как бы невзначай поинтересовался Белозеров.

Корначев подивился прозорливости прокурора. Впрочем, знай он Белозерова получше, его бы не удивила эта способность действовать на подчиненных не приказом или окриком, а чаще советом либо замаскированной под совет подсказкой. В результате получалось, что человек как бы сам дошел до сути дела.

Такой стиль руководства Белозерову был и выгоден, и по душе.

— Завтра хотел ехать, Геннадий Константинович. Надо зайти на завод «Стройдеталь», встретиться с инженером Мурашкинцевым. По отзывам Ларионова, дельный парень. Возможно, у него есть для нас что-нибудь новое. Потом хотел лично еще раз взглянуть на машину, где нашли Жигулеву. Вдруг что…

— Если будете звонить Тропникову, передайте привет, а еще лучше, захватите его с собой для осмотра, — неожиданно перейдя на «вы», закончил разговор Белозеров.

Поначалу Артур Христофорович принимал телефонные звонки и записки за шутку или дружеский розыгрыш. В институте он стал пристально присматриваться к сослуживцам, но ничего полезного из этих наблюдений не извлек. Все вели себя, как обычно, только Ося Ратнер, штатный лабораторный балагур и трепач, раз в два-три дня интересовался:

— Ты сегодня не на колесах, Христофорыч? — Услышав отрицательный ответ, не обижался, но, придав голосу скорбный тон, бросал:

— Ну, доследующего раза… Помни, ты мне уже три рейса должен.

После последнего звонка Казарян стал присматриваться, к Осе. Но он работал, как обычно, часто отрываясь от кульмана для перекуров, а в его сторону даже не смотрел. «Нет, это не Оська, — решил Казарян. — Уж он-то за неделю выдал бы себя. Да и с какой стати вечно спешащий и опаздывающий Ратнер поедет к его дому, чтобы бросить в ящик клочок бумаги с текстом».

Когда вечером во вторник, вновь раздался звонок и хрипловатый мужской голос в третий раз настойчиво произнес: «Продайте автомашину, или вы ждете, чтобы мы приняли меры?», Казарян, держа трубку в правой руке, левой нажал на клавишу магнитофона и тотчас поднес ее к микрофону.

— Это ты, Оська? — прокричал он.

— Не делай глупостей, Казарян. — Голос стал угрожающим. — Продай автомашину и точка. Все равно ведь не ездишь. Упрятал в гараж, думаешь концы в воду?

— Но кому? — спросил неведомого собеседника Артур Христофорович, сжимая потной рукой прохладную пластмассу. — Машина совсем новая…

— Другой разговор, — согласился неизвестный. — Покупатель есть, и деньги сполна получишь. Все без обмана, с комиссионными. Но язык за зубами. Ни домашним, ни милиции. Завтра я позвоню в это же время.

Еще с минуту Казарян стоял держа в руке трубку, из которой отчетливо неслись короткие отрывистые гудки. Магнитофон продолжал работать, бесшумно крутилась лента, прошло какое-то время, пока он выключил его.

Записать разговор с незнакомцем ему посоветовала дочь. Войдя в комнату, Лена с сочувствием взглянула на перепуганного отца.

— Ни домашним, ни милиции, — тихо повторил Артур Христофорович, бросив трубку на аппарат. «И кто надоумил меня связаться с этой проклятой машиной? — подумал он про себя. — Жил спокойно, как все, пользовался метро, иногда такси, так нет, к баранке потянуло…»

— А все ты с матерью, — сердито бросил он дочери.

Лена ушла за Ашхен Борисовной. — Успокойся, Арик, — сказала рассудительная Ашхен. — Давайте лучше послушаем запись.

Лена быстро перемотала пленку обратно, нажала клавишу. Когда зазвучал чужой голос: «Не делай глупостей, Казарян. Продай автомашину, и точка…», — Артур Христофорович отошел от магнитофона подальше. Ему показалось, что навязчивый покупатель находится где-то рядом, может быть, в соседней комнате.

Они прослушали пленку два раза. Потом Ашхен Борисовна серьезно сказала: — Нет, Арик, мне кажется, тут не пустые угрозы, и Ратнер здесь ни причем. Есть два пути — заявить в милицию или продать машину этому негодяю.

— Они нас обманут, мама, — возразила Лена, наклонив голову с длинными распущенными волосами, которые расчесывала на ночь. — Подкинут фальшивые деньги, или обсчитают. Надо обратиться в милицию, и чем скорее, тем лучше…

Была уже глубокая ночь, когда на семейном совете решили дождаться очередного звонка и договориться о продаже «Жигулей». В милицию постановили пока не заявлять. Но Лена, одна из всей семьи, осталась при своем мнении.

На Курском вокзале Юрий разменял в автомате несколько монет и, выпив чашку кофе, что он всегда делал, приезжая в столицу, пошел звонить.

Налегке, с пустым портфелем он свободно лавировал в задыхавшейся от жары массе людей, решивших одновременно со всех концов страны ринуться на юг. Очереди у касс поражали своей бесконечностью. Глядя на них, Корначев подумал об отпуске. К счастью, он будет не раньше зимы. Тогда это огромное здание станет совсем другим — тихим и относительно спокойным.

Прокуратура, где работал Витюша, находилась на Ленинском проспекте.

— С Курского до нас доберетесь минут через сорок, — сказал ему Тропников. — И не торопитесь, Юрий Владимирович, я на месте. Ждал вашего звонка, вчера вечером мне звонил Белозеров.

Виктор Сергеевич Тропников, Витюша, оказался невысоким блондином лет 32, слегка полноватым, однако весьма подвижным и энергичным. После обмена рукопожатиями и нескольких фраз он сразу взял быка за рога:

— Я уже с вечера подумал, как быстрее ввести вас в курс дела. Мне-то с Жигулевой не повезло, так и уехал из Белозерска, имея за собой должок.

— Сложное дело, — согласился Юрий. — Буду, Виктор, весьма благодарен за помощь.

— Какая там помощь! — Тропников поднял трубку, с досадой опустил ее. — Параллельный… У меня свой интерес. Не люблю быть в долгах. Значит, так. С утра подъедем на завод «Стройдеталь», потом свяжемся с Казаряном.

— Казарян, Казарян… — начал вспоминать Юрий.

— Это у него машину угнали, — подсказал Тропников. — Кстати, о машинах. Должен вас обрадовать, Юрий Владимирович. Шеф сегодня весь день на совещании. Воспользовавшись вашим приездом и его прекрасным настроением, я выпросил у него на сегодня наш прокурорский газик. Так что мы на колесах.

Тропников пододвинул к себе наконец освободившийся телефон. Звонок на завод оказался неудачным. Инженер Мурашкинцев, на которого они рассчитывали, еще не вернулся из командировки. «Обязательно должен быть завтра», — услышал Корначев из трубки приглушённый женский голос.

— Не все сразу, не все так просто, — пропел огорченный Виктор, набирая другой номер. Казарян оказался на месте.

— Да что вы, Артур Христофорович?! — удивился Тропников. — Продаете совершенно новую машину? А почему не мне, например? Ага, есть обстоятельства. Когда состоится купля-продажа? Завтра… Чудесненько, с чем вас от души поздравляю. Вы, кстати, не очень заняты? Поскольку машина обретает новых хозяев, нельзя ли на нее еще раз взглянуть? Очень нужно, — закончил разговор Тропников. — Значит, где-то в пределах часа мы у института.

Разговор с Тропниковым не обрадовал Казаряна. После него он сидел безучастный ко всему происходящему у своего кульмана, и вяло чертил. Возможно, сослуживцы обратили бы внимание на болезненный вид Артура Христофоровича, но сегодня жара свела всех к одному знаменателю. Гигантский термометр у фасада гастронома напротив показывал 36 градусов в тени. Казарян, в который раз, прокручивал в памяти события вчерашнего вечера.

В 18.15 вместе со всеми он вышел из института. Погода резко переменилась. Поднялся сильный ветер, небо покрылось тучами. В течение получаса над столицей гремела мощная летняя гроза, с оглушительными раскатами грома, полыханием молний. Артур Христофорович сошел с троллейбуса на своей остановке, вынул из портфеля зонт, предусмотрительно захваченный утром, и пошел к булочной на углу. Там он купил хлеб, черствые рогалики на сухари и овсяное печенье к чаю. Укрывшись зонтом от ветра и дождя, он бегом свернул под арку во двор. В тот же момент из телефонной будки вышли двое мужчин.

— Не скажете ли вы, где живет… — начал один из них, тот, что повыше, в темно-синей куртке с поднятым капюшоном. Это были последние слова, услышанные Казаряном. Второй мужчина, пониже ростом нанес ему сильный удар по голове, а когда он начал падать, высокий ударил коленом в живот.

Буквально через минуту соседка по подъезду, Ирина Архиповна, сухонькая подвижная старушка, возвращаясь из булочной, увидела в арке распростертого на асфальте мужчину.

«Надо же так напиться», — подумала она и ускорила шаги, стараясь обойти неожиданное препятствие. Когда Ирина Архиповна поравнялась с лежащим, тот вдруг поднял голову и, опершись руками об асфальт, попытался встать. Это ему не удалось, и он сел, бессильно опершись спиной о ребристую стену арки. И тут старушка с удивлением узнала в нем соседа по подъезду, всегда вежливого и обходительного Артура Христофоровича. Всего каких-нибудь пять минут назад он встретился ей в булочной, посетовал, что хлеб к вечеру опять завезли черствый.

Она втиснулась в будку, набрала номер «скорой». В трубке послышался скрежет и треск. Не сразу до нее дошло, что телефон не работает. Тогда Ирина Архиповна поставила сумку с продуктами у ног Казаряна и помчалась к нему домой.

Через два часа, когда Артур Христофорович с холодным компрессом на голове лежал в постели, около половины десятого, раздался телефонный звонок, Ашхен Борисовна, не отходившая от мужа, не успела взять трубку — он, поставивший телефон рядом, оказался проворнее.

— Добрый вечер, Казарян, — раздался хрипловатый голос. — Извини, дорогой, не успел предупредить ребят. Конечно, они слегка переусердствовали. Плохо себя чувствуете? Пустяки, советую перед сном принять рюмку коньяка или сто грамм перцовочки, надежное средство. Завтра я занят, увидимся послезавтра вечером. Где? Я сам позвоню, и еще раз предупреждаю — не делайте глупостей.

Решение об эксгумации необходимо было согласовать с областной прокуратурой, и Белозеров, не любивший откладывать неотложные дела, с утра созвонился с Бердичевским.

— Как у вас, Геннадий Константинович, так же жарко? — осведомился начальник следственного отдела.

— Пожалуй, градуса на два поменьше, — Белозеров переложил трубку из вспотевшей руки, потянув шнур, прошел в дальний от окна угол кабинета, куда еще не добралось солнце. — Все-таки мы на сто с гаком километров севернее.

— Собирайся в отпуск, пока погода стоит, а то, смотри, так и лето пройдет.

— У меня сейчас заместитель отдыхает. Вот как выйдет, наверное, соберусь.

— Приехал новый следователь?

— Позавчера. Сегодня в Москву отправился.

— Как он тебе?

— Ну и хитер ты, Михаил Соломонович! Да и что я могу сказать, ведь всего два дня прошло.

— Я ведь не зря интересуюсь. Человек он у нас новый, и тебе, Геннадий, с ним работать.

— Знаю, что плохого мне не пришлешь. Молод еще, но хватка есть. Я ведь по его делу звоню. Корначев решил Жигулеву выкапывать. Требуется ваше согласие и областной судмедэкспертизы.

— А не рановато ли? Я, признаться, тоже подумывал об этом, но полагал дождаться, когда жара спадет.

— Понимаешь, я ему обещал. Он сейчас в Москве с Тропниковым состыковался, тот его быстро введет в курс дела. А как приедет, сразу об этом спросит.

— Как Лихачева восприняла эту новость?

— С ней пока разговора не было. Сразу после тебя еду в больницу.

— Что ж… Рано или поздно, зачем откладывать? Все к этому шло. Значит так, Геннадий Константинович, ты утрясай все у себя, а я переговорю с Коваленко и экспертами. К концу дня перезвони.

После разговора с Бердичевским Белозеров отправился в больницу. Теперь предстоял разговор с главврачом и Лихачевой. К кому из них идти раньше? Судмедэксперт была ему душевно ближе, с нее прокурор и решил начать.

— Давненько вы у нас не были, Геннадий Константинович, — заметила Лихачева. — Все своих подчиненных посылаете.

— Дела, — оправдывался Белозеров. — А у вас, Екатерина Даниловна, хорошо, даже не жарко. — После прожаренного солнцем кабинета ему было приятно оказаться в чуть темноватой прохладной комнате со стенами зеленоватого спокойного цвета.

— Спасибо, не без вашей помощи, Геннадий Константинович, — Лихачева потрогала стену узкой ладонью. — Если бы не вмешательство прокурора, когда бы еще нам ремонт сделали. Давайте я вас за это холодным чаем угощу. — Она подошла к холодильнику, достала запотевший графин: — По-старинному рецепту чай. Крепко заварен, с мятой, имбирем, лимоном и почти без сахара.

— Однако! — Белозеров прищелкнул языком и с наслаждением, медленными глотками выпил стакан.

— Лучшее средство от жажды. Мне в такую жару на день двух-трех стаканов хватает.

— Надо будет, Катя, этот рецепт Татьяне предложить.

— Грех жаловаться, — Лихачева тоже сделала глоток, — у вас свой колодец не хуже. — Потом без паузы неожиданно спросила: — Так, когда эксгумация?

— А вы не против, Екатерина Даниловна?

— Что я… Ведь вы с новым следователем все без меня решили.

— Допустим, мы так решили. Но меня интересует и мнение эксперта.

— Думаю, правильно решили. Ведь пулю все-таки, несмотря на то, что ранение слепое, я так и не обнаружила. Значит, без рентгена не обойтись.

— Вот об этом я и хотел поговорить с главврачом. Рентген, или, как это звучит на языке медиков, рентгеноскопию, надо сделать обязательно.

— Если по-медицински точно, то это называется рентгенография. Давайте я вам запишу. «Скопия» — это осмотр под рентгеном, а «Графия» — снимок. Нам ведь нужны снимки, не так ли?

— Конечно, снимки, чтобы рассмотреть, что к чему. Что ж, пойдем к главному?

— Нет уж, тут вы сами, товарищ прокурор. А я приготовлю еще чаю и буду ждать решения свыше.

— Боитесь?

— Не то, чтобы очень. Если откровенно, вы сами по себе, а мне с ним отношения портить не резон.

— Ну, как знаете. Возможно, вы правы… Где шпаргалка, чтобы не забыть? Так, значит нам нужна рентгенография…

Лихачева смотрела вслед Белозерову до тех пор, пока его коренастая, слегка раскачивающаяся из стороны в сторону фигура не скрылась за полукруглым фасадом хирургического корпуса. Она слышала, что прокурор служил на флоте, и подумала, что главврачу придется нелегко.

Вернулся Белозеров через час. Лихачева поставила перед ним стакан с холодным чаем, молча ждала, пока он напьется.

— А ведь ты мне не все сказала, Катя, — укоризненно произнес Белозеров, как-то по-доброму взглянув на нее. — Хотя в отцы я тебе, пожалуй, не гожусь, однако посоветовать и даже помочь сумел бы бесспорно. Зачем ты скрыла от нас, что упрашивала главного и рентгенологов сделать снимки тела Жигулевой?

— Ну, узнали бы вы… — Лихачева пожала плечами и разгладила складку на халате. — У меня и без вас порой бывают сложные отношения с клиницистами. Кое-кто из них видит в судмедэксперте нечто вроде контролера-ревизора или прокурора. Правда, с большинством из них у меня все же контакт хороший, кое с кем даже дружу. И все-таки. Вы роман Артура Хейли «Окончательный диагноз» читали?

— Не довелось, хотя слышал.

— Могу дать почитать. Там как раз о взаимоотношениях врачей и людей, исследующих трупы… Правдиво написано!

— Что ж, занесите при случае в прокуратуру. Прочту с удовольствием. Так вот, мне удалось уговорить главного. Со скрипом, но удалось.

— Наверное, было нелегко?

— А у вас легкая работа, Екатерина Даниловна? Молчите? Вот и у нас бывают сложности. Слово-то «прокурор» как с латыни переводится? Правильно — заботливый, рачительный. Я просто напомнил вашему Рябчинскому, что заботы у нас должны быть общие.

Пока Белозеров ходил к главному, Лихачева прикидывала, кому из экспертов будет поручена эксгумация трупа. В других областях обычно наиболее сложные дела, тем более эксгумации, поручают начальникам бюро. Тут случай сложный, требующий специальных познаний не только в медицине, но и криминалистике. Будь она на месте областного прокурора, то доверила бы эксгумацию лишь заведующему физико-техническим отделением Шевченко. Не исключено, что придется определять возраст неизвестной, кости изымать…

Уже прощаясь, Белозеров спросил:

— А кого бы вы, Екатерина Даниловна, порекомендовали для перевскрытия из области?

Она помедлила с ответом: — Мне неудобно вам советовать, но думаю, что Игорь Александрович Шевченко подойдет.

Вот и мы так считаем, — бросил с порога Белозеров. — Будем просить прислать Шевченко. В ближайшие дни, как только уточним срок, я вам перезвоню. И учтите, Катя, все последующие дипломатические переговоры с рентгенологами и подготовка в морге ложатся на вас. Вскрывать-то будут у нас, в Белозерске.

По просьбе Тропникова Артур Христофорович отпросился с работы. Начальство с утра было на каком-то совещании, поэтому особых хлопот это не составило. Он просто сказал, что его опять вызывают в прокуратуру, собрал в стопку бумаги на столе и спустился в вестибюль.

В душе Казарян давно расстался с машиной. А тут еще вчерашнее нападение… Боль в висках и тяжесть в затылке он чувствовал и сейчас. Наверное, поэтому ощущения утраты перед предстоящей, по сути дела насильственной продажей «Жигулей» он не испытывал.

Иное дело — домашние. Утром они молчали, предоставив главе семейства самому решать вопрос о машине. Но Казарян знал, что ни Ашхен Борисовна, ни дочь не одобряют его действий, советуя обратиться в милицию. Однако в этом случае можно было ожидать чего угодно. Декабрьская история убитой женщины свидетельствовала о реальности угроз преступников.

По пути в Химки Корначев в разговор не вмешивался, предоставив инициативу Тропникову. Виктор все-таки знал Казаряна, встречался с ним. Похоже, между ними даже возникла взаимная симпатия.

Позади осталось Ленинградское шоссе, они свернули к показавшимся вдали белым кварталам Химок.

— Еще минут десять — и мы на месте, — произнес Казарян, сидевший рядом с водителем. — Ну и жара! Я родом с юга, но не припомню такого пекла.

— Эх, нам бы сейчас в теплые края, — размечтался Тропников. — Вчера передавали: в Ереване — 18–20 градусов, идут дожди.

— В самом деле, — Артур Христофорович отвлекся от невеселых дум. — Мы с женой планировали отпуск на июль, как-то не получилось.

— Что-то помешало?

— Так, разные пустяки. Да и в самом деле, трудно подгадать с погодой в нынешнее лето: уедешь — к родным в Евпаторию — попадешь из одного пекла в другое. Там в июле прохлада и дожди — явление редкое.

Он круто сменил тему разговора: — Кстати, а как ваши дела с той женщиной?

— Пока ничего нового, — с начала поездки Корначев произнес первую фразу. — Даже личность еще не установлена. Может быть, вы что-нибудь вспомнили, Артур Христофорович?

Казарян, не ответив, покачал головой. Сейчас он испытывал противоречивые чувства. С одной стороны он понимал, что должен, просто обязан рассказать этим людям о событиях последних дней, иначе навсегда потеряет к себе уважение, но с другой — чувство боязни за близких, удерживало его от решительного шага. Лишь когда машина свернула в знакомый двор, где жил родственник, у него появилась идея.

Ключи Артур Христофорович носил с собой. Он открыл гараж и вывел «Жигули» на раскаленный асфальт.

— Теперь этим делом занимается Юрий Владимирович, — пояснил Казаряну Тропников. — Чтобы полнее представить себе ход событий, мы решили еще раз взглянуть на вашу машину.

— Скажите, — Корначев достал из папки чистый лист бумаги, собираясь начать протокол осмотра, — с тех пор как вам весной вернули «Жигули», вы часто ими пользовались?

— Могу ответить точно. Всего три раза, — и Казарян пояснил, когда и как это происходило. — Буду откровенным: после событий, связанных с этой машиной, не лежит у меня душа к автомобилям вообще.

Совсем еще новые темно-синие «Жигули» поблескивали боками. Казарян отогнал машину в конец большого московского двора. Здесь даже чудилось подобие прохлады. Из-за жары двор словно вымер, лишь ребятишки неподалеку от гаража усердно поливали друг друга водой из черного шланга.

В течение часа Юрий, Тропников и помогавший им водитель, степенный и неторопливый Михаил Иванович, осматривали машину Казаряна. Начали они с салона. Вытащили коврики, подняли сиденья, тщательно осмотрели все внутри. Потом так же скрупулезно исследовали багажник. Там, кроме запасного колеса, кое-каких инструментов и ручного фонарика, тоже ничего не обнаружилось.

Казарян, не желая дотрагиваться до собственной машины, отрешенно сидел на скамейке в нескольких шагах. Когда Юрий, выбравшись из салона, разогнув спину и потянувшись, взглянул на него, он заметил какое-то безразличное, даже тоскливое выражение в глазах хозяина автомобиля. Эти глаза казалось просили о чем-то. Вытерев руки о тряпку на капоте, Юрий вновь посмотрел на Артура Христофоровича, но тот отвел взгляд в сторону.

Наконец осмотр был закончен. Сиденья поставлены на место, коврики постелены, чехлы одеты, багажник закрыт. Виктор выпросил у мальчишек шланг, и, подключив его к крану в гараже, все начали мыться. Требовалось ополоснуть только руки, но из-за жары все, включая и пожилого Михаила Ивановича, минут двадцать, как дети, резвились под тугой струей холодной воды.

— Присоединяйтесь к нам, Артур Христофорович — предложил Тропников Казаряну, сидевшему в тени.

Казарян внял совету. Он разделся до трусов и все увидели, что фигура у него по-юношееки стройная, ноги крепкие, мускулистые.

— Ого! Да вы, я вижу, спортсмен, Артур Христофорович! — воскликнул рыхловатый бледный Тропников, так и не успевший загореть в это жаркое лето.

— Когда-то занимался волейболом. И в институте играл, потом бросил. — Казарян взял шланг и начал поливать «Жигули». — Смою пыль, пусть покупателям чистенькой достанется.

Напор был сильный. Упругая струя воды начала быстро освобождать машину от грязи. Казарян прошелся по капоту, лобовому стеклу и крыльям, направил шланг на крышу. На крыше имелось сооружение для багажа, которое Артуру Христофоровичу поставили сразу же в магазине находчивые ребята, когда он покупал машину.

Казарян этого не заметил, но Виктор, причесывающий мокрые волосы и непроизвольно наблюдавший за мытьем «Жигулей», вдруг увидел, как в струе воды шариком взлетел вверх белый комочек.

— Стойте, Артур Христофорович! — закричал он и рванул шланг в сторону, окатив водой одевавшегося Корначева.

Вата ли, клочок бумаги или кусочек тряпки — в общем, что-то неслось по асфальту к приоткрытому канализационному люку. И тут, проявив завидную реакцию, Тропников бросился на мокрый асфальт, успев накрыть ладонью то, что через секунду-другую должно было исчезнуть в отверстии люка.

Михаил Иванович выключил воду чисто по-хозяйски, еще не понимая действий молодого следователя. Корначев помог Тропникову встать. Виктор поднялся, потирая ушибленное колено. Он, прихрамывая, подошел к машине и разжал кулак правой руки. Клочок бумаги размером был невелик — сантиметров шесть в длину и четыре-пять в ширину.

— Тут и буквы заметны, — Тропников склонился над своей находкой. — Осторожно, — остановил он Казаряна, хотевшего взять обрывок в руки. — Может расползтись, и так еле дышит. Надо, ребята, взглянуть, нет ли на багажнике еще чего-нибудь существенного. Эта бумажка, кажется, с заднего правого конца вылетела.

Еще несколько минут они со всех сторон осматривали раму для багажника. Прощупали каждую щель, но больше ничего не нашли.

Юрий слегка разгладил влажный клочок, промокнув его газетой, завернув в чистый белый лист, спрятал в бумажник.

— Здесь какие-то латинские буквы, — заметил Троппиков. — Похоже на медицинский документ.

— Сегодня же отправим на экспертизу. А вы молодец, Виктор Сергеевич. Какая реакция! Еще секунда и уплыла бы бумажка.

— Какая там реакция… — Тропников дотронулся до колена. — Меня в детстве и в футбол-то играть не брали. Вы, кстати, Артур Христофорович, или ваши домашние в последние месяцы в поликлинику не обращались?

Казарян заверил присутствующих, что за последние полтора-два года ни он, ни жена, ни дочь ничем, к счастью, не болели, даже эпидемия гриппа минувшей зимой обошла их семью. Отсюда следовало, что бумажке цены нет. Ведь, если находка не имела к Казарянам никакого отношения, она могла оказаться ниточкой, ухватившись за которую, можно было наконец-то начать распутывать дело Жигулевой.

Время приближалось к двум часам. Казарян поставил машину в гараж, и, поскольку голод уже давал о себе знать, было решено пообедать в ближайшей общепитовской точке.

Столовая находилась неподалеку. И пока Корначев с Михаилом Ивановичем брали на всех второе и холодный кефир, Казарян, решившись, отозвал Тропникова в сторону и рассказал ему о событиях последних дней: телефонных звонках, странных покупателях, их угрозах и избиении вечером накануне.

Артура Христофоровича высадили за квартал до института. Мелькнув у пешеходного перехода, он растворился в толпе.

— Кажется, лед тронулся, господа присяжные заседатели, — задумчиво произнес Тропников, глядя ему вслед.

— Виктор Сергеевич, вы полагаете, телефонные звонки связаны со смертью Жигулевой? — Корначев пересел на заднее сиденье и опустил боковое стекло.

— Разве можно что-либо утверждать наверняка? — ответил Виктор вопросом на вопрос. — Но горячо, ой горячо, Юрий Владимирович! Похоже, мы действительно ухватились за конец нити Ариадны. Михаил Иванович, — он тронул водителя за плечо, — поехали в институт судебных экспертиз, сдадим туда нашу бумажку. — Он повернул полное добродушное лицо к Корначеву: — Я думаю, пришел конец безмятежной поездке по Москве. Каковы наши планы в теперешней ситуации?

— Пока вы будете договариваться насчет экспертизы, оставьте меня у ближайшего переговорного пункта. Попробую созвониться с Белозерском и вызвать Ларионова с его ребятами.

Ларионов оказался на месте. Обычно у сотрудников уголовного розыска летом хлопот прибавляется, так что начальника застать на месте нелегко, но им определенно повезло.

Тропников деликатно передал трубку Юрию (все-таки теперь именно он вел расследование убийства). Корначев несколькими короткими фразами обрисовал ситуацию.

— Какой разговор! — оживился Ларионов. — Все дела в сторону. Минут двадцать на сборы и на доклад начальству. Выезжаем самое позднее через полчаса.

— На секунду… — Тропников взял трубку. Я прикинул, что нам лучше всего назначить рандеву на Курском вокзале. Значит, между шестью и семью часами ждем вас в зале у пригородных касс…

— А вы счастливчик, — заметил Виктор, когда они садились в машину. — Всего два дня назад как приняли дело — и уже в дамках. Бумажка из багажника и странные «покупатели» дают нам определенные шансы.

— Не скромничайте, Виктор Сергеевич. Вы сделали все, что мог сделать опытный следователь. Конечно, сегодня нам определенно везет. Но вряд ли удалось бы заполучить эту бумажку, если бы не ваш изумительный сэйв, как у профессионального вратаря. К тому же интуиция мне подсказывает: совершенно новому человеку Казарян не рассказал бы всю эту историю.

— Сочтемся славою, ведь мы свои же люди! Тут вы, пожалуй, правы. Казарян стал бы откровеннее, но… потом, после продажи машины. А так наши шансы и шансы «покупателей» сравнялись. Один-один.

— Пройдем к начальству, — предложил Корначев. — Объясним, что дело исключительное, и попросим исследовать нашу находку вне очереди.

— Юрий Владимирович, вы обращались когда-нибудь к зубному врачу? — неожиданно спросил Тропников.

— Меня до женитьбы Бог миловал. А потом появился собственный стоматолог в доме — жена. Так что с этим делом я забот не знал, — Юрий вспомнил Галину, сына и мрачно замолчал.

— Заметно, — констатировал Виктор. — Иначе бы запомнили, что у кабинета с надписью «Острая боль», где по логике должны принимать людей без всякой очереди, очередь вдвое, а то н втрое больше, чем на обычный прием. Иными словами, срочных дел всегда больше, чем обычных. Есть тут у меня один знакомый эксперт…

Если уж везет, так везет. Пока эта аксиома не подлежала сомнению, ибо знакомый Виктора оказался на месте.

— Лебедев, — коротко представился Юрию подтянутый седоватый мужчина, протягивая руку. — Давайте, что у вас?

Корначев достал из бумажника драгоценный пакетик. Эксперт кивнул на стулья, выслушал Тропникова и, развернув бумагу, взял клочок длинным пинцетом. Он уже почти высох, но, кое-где влага еще сохранилась. Лебедев промокнул его фильтровальной бумагой, положил под микроскоп. Не вставая со стула, эксперт нажал кнопку у себя под столом. Раздалось едва слышное жужжание, словно в помещение влетел шмель. Черные шторы на окнах медленно поползли вниз. В полумраке стало чуть прохладнее.

— А у вас комфорт, Алексей Федорович, — произнес Тропников. — Сюда бы еще несколько бутылочек охлажденного пива…

Пиво за нами, — вставил Юрий, но замолчал, увидев, что Лебедев весь в работе. Эксперт включил лампочку, вмонтированную в микроскоп, узким ярким лучом осветил бумажку.

— Заметно, и неплохо, — пробормотал он. — Виктор Сергеевич, я вас попрошу записать кое-что, потом прикинем что к чему.

Лебедев, склонившись над микроскопом, по буквам начал диктовать. Время от времени, проверяя себя, он переспрашивал Тропникова. Эксперт трудился напряженно. Он вращал лампочку вокруг бумажки, меня углы наклона луча. Заставлял его покорно расплываться по поверхности вытянутым белым пятном, затем, концентрируя свет, собирал луч около каждой точки в яркий ослепительный пучок.

Наконец он выключил микроскоп. Шторы поползли вверх, в комнату ворвалось солнце. Все трое склонились над столом. Записанный Тропниковым текст выглядел неким ребусом.

— Эх, еще бы несколько букв этой Л…ун! воскликнул Юрий. — Кто она эта дама? Браун, Скакун…

— Бирун, — подхватил Тропников.

— Я на несколько минут вас покину, — Лебедев пинцетом взял бумажку со столика микроскопа. — Посмотрю еще в ультрафиолетовых и инфракрасных лучах.

Минут через двадцать эксперт вернулся и подставил к тексту, написанному Виктором, всего одну цифру- 2. Она шла за единицей.

— Значит, 12, — уточнил Юрий.

— Пока это все, — подытожил свой труд Лебедев. Направление написано в каком-то лечебном учреждении, скорее всего, поликлинике. Шариковая ручка, цвет красителя черный. Похоже, это направление на рентген, а цифра 12 — номер очереди. Завтра еще раз все просмотрю. Звоните.

Записав телефоны Лебедева, они спустились к машине. До встречи на Курском вокзале оставалось меньше двух часов.

От Таганской площади Артур Христофорович заторопился к институту, хотя мог бы запросто отправиться домой. Такая жара, да и причина уважительная — вызов в прокуратуру, его отсутствие вряд ли бы заметили. Но человек он был дисциплинированный, поэтому вскоре уже склонился над незаконченным чертежом.

— Вот с кого, товарищи, надо брать пример, обратился к сослуживцам Ося Ратнер. — Была у нашего коллеги возможность искупаться? Разумеется. Была потребность выпить хотя бы стакан холодного лимонада? Без сомнения. И все это за те несколько часов, что провел вне коллектива, он мог осуществить. Но он не предал друзей, изнывающих от жары. И вот Артур среди нас.

— И откуда, только силы у человека берутся? — удивилась Надежда Яковлевна, старший лаборант отдела. — На улице термометр к сорока ползет, а Ратнер все острит.

Она подошла к Артуру Христофоровичу и положила на стол листок из отрывного календаря.

— Вам дважды звонил какой-то мужчина. Просил связаться с ним по этому телефону. В первый раз сказал, что вы ему срочно нужны, во второй раз интересовался, как скоро вы ввернетесь…

Казарян подошел к единственному в отделе телефону, у которого обычно создавалась изрядная очередь. Сегодня, вероятно, по причине жары, телефон был свободен. Он набрал номер. Трубку сняли сразу. Незнакомец опять не назвал себя.

— Обстоятельства не позволяют откладывать продажу на завтра, — сказал он. — Будем вас ждать ровно в шесть у газетного киоска рядом с институтом. И чтобы без опозданий.

После недавнего разговора с Тропниковым Артур Храстофорович почувствовал изрядное облегчение. Впервые за последние две недели напряжение отпустило его. Но теперь вновь накатили сильная головная боль, апатия и тревога.

«Надо что-то предпринять, — размышлял Казарян. — Тропников велел немедленно звонить, если что изменится…». Он взял записную книжку с номерами и спустился в вестибюль к автомату. Набрал телефон следователя и с минуту слушал длинные протяжные гудки. Ответа не было. Он походил по вестибюлю, вернулся к автомату. Ему ответила женщина:

— Виктор Сергеевич несколько минут, как уехал, — сообщила она. — Нет, сегодня, вероятно, больше не будет.

Он несколько раз повторял, чтобы следователю передали о его звонке.

— Это очень срочно, — дрогнувшим голосом произнес Артур Христофорович.

Похоже, собеседница поняла его нетерпение, записав фамилию, она сочувственно обещала разыскать Виктора Сергеевича и сообщить ему о Казаряне.

После института судебных экспертиз путь их лежал в прокуратуру, куда Тропников решил заскочить, прежде чем отправиться на Курский вокзал.

— Еще, Михаил Иванович, заедем к себе, потом подбросите нас до Курского и можете быть свободны, — сказал следователь водителю. — Любопытный сегодня выдался денек, Юрий Владимирович. Что ни час, то сюрприз.

— Как вы полагаете, кому выписано направление?

— Ясно, что семья Казарянов к нему отношения не имеет. Остается два наиболее вероятных варианта: бумага имеет отношение к лечению либо потерпевшей, либо кого-то из преступников.

— Резонно, — согласился Юрий. — Теперь эксгумация Жигулевой становится не простой формальностью, а необходимостью.

Машина остановилась у здания прокуратуры.

— Ирочка, меня спрашивали? — на ходу поинтересовался Виктор у секретарши в приемной.

— И где вы пропадаете, Виктор Сергеевич? — пропела пышная блондинка, на секунду оторвавшись от машинки. — Минут 10–15 назад звонил какой-то мужчина, настойчиво просил разыскать вас. Фамилия у него кавказская. Вот, у меня записано: Казарян. Он и номера телефонов оставил. По голосу видно — интеллигентный человек и чем-то крайне взволнован.

Они ринулись наверх, в кабинет Виктора. Тропников несколько раз набрал номер Казаряна. Безуспешно, занято.

— Болтают там, — он бросил трубку. — Конец рабочего дня, теперь туда не дозвониться. Проще доехать.

— А не уйдет Казарян?

— Вполне возможно. Тогда попытаемся застать его дома. Время еще есть. Минутку…

Тропников достал связку ключей и наиболее массивным открыл небольшой сейф, стоящий на тумбочке. Порывшись в бумагах, вытащил сверток из плотной бумаги, развернул его. Корначев увидел маленький пистолет с двумя поблескивающими от желтоватой. смазки обоймами.

— На всякий случай, — Тропников сунул оружие в карман.

— Какой марки эта «игрушка»?

— Немецкий «Вальтер». Видно, из трофейных. После одного дела в прошлом месяце на меня записали. Удобен и стреляет точно. А у вас есть оружие?

Корначев знал, что за следователем прокуратуры может быть закреплен пистолет нештатного образца. Серийное оружие имеется только в армии и милиции. Что касается всевозможных «игрушек», подобных этой, если возникала служебная необходимость, выдавалось разрешение на их хранение и ношение. Чаще всего это были пистолеты и револьверы иностранных марок, но наиболее надежным считался знаменитый «ТТ», сравнительно недавно ушедший на заслуженный отдых после снятия его с вооружения.

— На прежнем месте за мной числился «ТТ». — Корначев непроизвольно сунул руку в карман. — Друзья из уголовного розыска презентовали. Уезжая, сдал вместе с делами.

— В теперешней ситуации он бы не помешал. Ну, на нет и суда нет. Еще обзаведетесь.

Тропников оглядел кабинет: не забыл ли чего. Взгляд его задержался на перекидном календаре.

— Вспомнил! Мурашкинцеву на завод так и не позвонил. Сегодня он должен вернуться из командировки. Некогда, правда, но вдруг у него что-то для нас есть. Еще минута.

Он придвинул телефон, набрал номер.

— Добрый день, Станислав Дмитриевич. С приездом. Нет ли чего-нибудь обнадеживающего? — скороговоркой выпалил Виктор. Он переложил трубку из одной руки в другую. — Увы, сейчас нам совсем в другую сторону…

Видно, Мурашкинцев сказал Виктору нечто существенное. Это было заметно по тому, как он слушал инженера.

— Конечно, может быть ничего серьезного, — согласился Тропников, — но проверить надо. Резонно, резонно… Что ж, наши мнения совпадают. И последнее, Станислав Дмитриевич. Расследование по убийству в вашем лагере сейчас поручено Юрию Владимировичу Корначеву. Значит, завтра, самое крайнее — послезавтра, кто-нибудь из нас подъедет на завод.

Попрощавшись, Тропников положил трубку, запер кабинет, они бегом спустились вниз. Едва открыв дверь, Юрий удивленно протер глаза. Каких-нибудь 10–15 минут назад на небе ослепительно сияло солнце. Теперь его закрыла огромная фиолетово-черная туча. Внезапный порыв ветра чуть не вырвал из рук Виктора портфель. Почти рядом прогремели первые раскаты грома.

— Похоже, грозы нам не миновать, — философски заметил Тропников, когда машина набрала скорость.

До встречи на вокзале оставался один час.

Когда Артур Христофорович спустился вниз, первые капли дождя упали на плавящийся асфальт. Он поднял голову и увидел большую грозовую тучу. От фасада института выдавался далеко вперед широкий бетонный козырек, который, вероятно, архитекторы расценивали как признак современности здания, подчеркивавший его монументальность. Под этим козырьком теперь столпились люди, вышедшие из института.

Казарян был в нерешительности. Хотя время от времени герои-одиночки, в основном молодежь, отрывалась от общей массы, смело устремляясь вперед, к магической букве «М», он не склонен был попадать под грозовой ливень. Газетный киоск — место встречи — хорошо просматривался и отсюда. Его тоже облепили те, кто пытался найти хоть какое-то укрытие от дождя. Казарян взглянул на часы. Без десяти шесть, еще десять долгих минут…

Артур Христофорович испытывал противоречивые чувства. Если еще недавно, после разговора с Тропниковым, он приободрился и был рад, что решился на откровенность, то теперь даже жалел об этом. Он пытался связаться с Виктором, несколько раз звонил — безуспешно. А, будь что будет! Машина ему не мила, лишь бы прекратились угрозы…

Сквозь пелену дождя Казарян не заметил подъехавшей к козырьку красный «Москвич». Из машины вышли двое. Тот, что повыше, был в черной куртке-дождевике. Другой, блондин в сером костюме и темных очках, тотчас раскрыл большой зонт.

Они подошли к Казаряну, наблюдавшему за перемещениями у ларька.

— Прячетесь от дождя, Артур Христофорович? — произнес мужчина в очках. — А мы вас заждались…

Казарян узнал хрипловатый голос, который в последние дни столь часто слышал, но телефону, Он огляделся, еще не поздно отказаться… Но никого из знакомых. Кругом чужие отрешенные лица. Смеются, разговаривают, шутят…

— Поехали, время — деньги, — коротко бросил тот, что повыше.

Рядом много людей. Еще можно попросить о помощи. Вряд ли стоит садиться в машину с опасными незнакомцами… Эти мысли вихрем пронеслись у него в голове. Однако в душе не осталось никаких сил сопротивляться чужому напору.

Они вышли из-под козырька. Мужчина в очках предупредительно держал зонт над головой Казаряна. Казалось, идут два добрых приятеля, притом каждый стремится уступить место под зонтом другому. Миг — и все трое оказались на заднем сиденье.

— Куда теперь? — спросил парень с длинными, на казацкий манер усами, сидевший за рулем.

— В Химки.

И только когда машина, набрав скорость, вылетела на простор Садового кольца, Артур Христофорович понял, что он совершил серьезную ошибку, может быть, самую непоправимую в жизни. Наверное, его хотят убрать. Это слово «убрать» он часто встречал в детективах. Теперь это может произойти с ним, Казаряном. Эх, если бы машину остановил милиционер, постовой ГАИ, любой прохожий! Но чудес не бывает…

— Ключи от гаража у вас с собой? — Человек в очках протянул руку.

— Затрудняюсь сказать… Мог и забыть дома, в пиджаке. Я ведь рассчитывал на завтрашний день.

— Попрошу без шалостей, кацо, — Телефонный знакомый положил тяжелую руку на колено Казаряна. Быстро ощупав брюки, вынул из заднего кармана две связки ключей.

— Который?

— Эти два. — Казарян показал на ключи, тут же исчезнувшие в широкой ладони.

— Хочу вас предупредить, — в голосе говорившего прозвучала угроза. — Мы люди деловые, за машину, как и договаривались, получите деньги сполна. Плюс комиссионные, на карманные расходы. Но без глупостей. Деньги заплатим на месте и разойдемся, как в море корабли.

— Но зачем вам моя машина? — не удержался Казарян от вопроса. — Мало ли «Жигулей» на свете? Что, на ней свет клином сошелся? Если есть деньги, можно и получше купить.

— Мне, — высокий, сидевший слева, доверительно склонился к Казаряну, — темно-синий цвет нравится и модель подходит.

— Другие нам не по карману, — шутливо бросил сосед справа. — А ваша не бросается в глаза, есть у нее и еще достоинства. А, в общем, — он сменил тон, — вам лучше воздержаться от вопросов.

Артур Христофорович замолчал, тоскливо взглянул на мокрое запотевшее стекло. По нему медленно и монотонно скатывались вниз струйки воды.

Движение стало замедляться. Вскоре машина совсем остановилась.

— В чем дело? — «Знакомый», как окрестил его Казарян, опустил боковое стекло.

— Пробка, — усатый снял руки с баранки. — Теперь постоим.

— Попробуй, Туз, другим путем, — посоветовал «знакомый». — До поворота каких-нибудь триста метров.

— Куда, шеф? — отозвался Туз. — Кругом одни колеса. Наверно, впереди что-то стряслось. — Он приоткрыл дверцу и, выглянув наружу, захлопнул ее. В машину тотчас же влетели струи дождя.

— Дает природа! — Высокому, сидевшему за водителем, досталось больше всех. Он потянулся: — Полчаса позагораем, не меньше. Что ж, давайте отдыхать…

Казарян достал из кармана платок, вытер мокрое лицо. Потом провел ладонью по запотевшему стеклу. И вдруг совсем рядом, в метре от себя, он увидел, тоже за стеклом, лицо Корначева. Ему показалось, что следователь в упор смотрит на него. Артур Христофорович зажмурил глаза и отвернулся. Видно, померещилось. Через минуту он опять взглянул в окно. Нет, не ошибся. Рядом с ними в общем потоке машин стоял зеленоватый «Газик». Именно в нем несколько часов назад Казарян ехал той же дорогой к знакомому гаражу

Юрию не давали покоя мысли о настойчивых звонках Казаряна в прокуратуру. Ведь не прошло и двух часов, как они расстались с инженером. Он взглянул на Тропникова, сидевшего рядом. Тот словно прочел его мысли:

— Да, надо ехать к нему на работу. Это еще 30–40 минут. Теряем время, но надо. А Ларионов подождет.

— Бензина маловато, Виктор Сергеевич, — предупредил водитель. — Заправиться бы где…

— Давайте, Михаил Иванович, к институту. Напрасно Казарян не стал бы звонить.

Когда они подъехали, гроза уже началась. Корначев остался в машине, Виктор, прикрыв голову сложенной вдвое газетой, ринулся в вестибюль. Для быстроты он решил воспользоваться лифтом. И напрасно. Если бы Тропников поднялся по лестнице, то обязательно столкнулся бы с Казаряном, который в это время спускался вниз.

Когда мокрый следователь влетел в отдел, ему сообщили, что инженер только что ушел. Едва огорченный Тропников появился в вестибюле, как к нему подбежал Юрий и рванул за руку, увлекая за собой.

— Скорее, Виктор! — выдохнул он. — Уйдут!

Они чуть не сбили с ног девицу у выхода и, не слушая ее возмущенных криков, влетели в машину, которая буквально рванулась с места.

— Быстрее, Михаил Иванович! — Корначев даже приподнялся с сиденья. — Вы запомнили? Красный «Москвич»!

— Должны догнать. Они идут к Садовому, нам переулочком короче. — Водитель так круто повернул вправо, что Виктора бросило на Корначева.

— Эх, на одну бы минутку раньше! — Корначев никак не мог успокоиться.

— Пока вы бегали наверх, Казарян сел в красный «Москвич». И, похоже, не по своей воле. С ним двое, но разглядеть я их не успел. Один высокий, другой пониже ростом.

— Вероятно, вариант с продажей «Жигулей» начал осуществляться. Как, Михаил Иванович, успеем?

— Постараемся, — их вновь сильно качнуло друг к другу. «Газик» вылетел на Садовое. И тут же по кольцу мимо них промчался красный «Москвич».

— Садитесь на хвост, Михаил Иванович! — Юрий вытер вспотевший лоб.

— Уже сижу, только бы бензину, ребята, хватило, — водитель тоскливо взглянул на щиток. Стрелка прибора колебалась у нулевой отметки. — Теперь не должны уйти. Кругом ГАИ, скорость они вряд ли превысят.

— Дай бог! — суеверно произнес Тропников. — Теперь куда они, туда и мы. Ларионов подождет. Их номер «31–45 ВЛВ 33», для верности запишем.

— Похоже, вологодский или владимирский.

— Владимирский, — уточнил водитель. — Хотя такие типы номера часто меняют.

— И то верно, — согласился Тропников. — Только бы не упустить.

— Их в машине трое, не считая Казаряна. Куда они его посадили?

— Наш знакомый сзади сидит. А двое — по бокам. Взяли в клещи.

— Они нас не заметили? — Тропников на ходу перелез на переднее сиденье.

— Не должны. — Михаил Иванович протер запотевшее лобовое стекло. — Машины в четыре ряда. Пойди, догадайся, кто кого догоняет.

— Виктор, вы полагаете, они вооружены?

— Почти уверен, — отозвался Тропников. Он достал пистолет и, протерев газетой обойму, вставил ее. — Такие товарищи без оружия не ездят. По почерку заметно.

Движение стало замедляться. Передние машины сбросили скорость. Михаил Иванович, уловив момент, ловко перестроился в соседний ряд. Он не хотел ехать за «Москвичом», резонно полагая, что шофер через боковое стекло видит тех, кто идет следом. Через несколько минут поток машин замер. Деваться было некуда, и, прокатившись метров тридцать, «газик» остановился рядом с «Москвичом».

Гроза не прекращалась. Сквозь мокрые стекла в глубине салона они увидели напряженное лицо Казаряна. Тропников закурил, Юрий тоже попросил у него сигарету. В молчании минуты казались часами.

— Может, попытаться задержать их сейчас? — предложил Михаил Иванович. — Отсюда им не выбраться, вокруг машины.

— Не имеем права, Кругом люди, и, если они вооружены, могут быть жертвы.

— Остается ждать, — Тропников взглянул на часы. — Ровно семь, подождет и Ларионов.

И Ларионов ждал. Гроза, пришедшая в Москву с запада, сопровождала их почти от Белозерска. Машина шла то на предельной скорости, то медленней, чем обычно. Бурные потоки воды и встречный ветер тормозили движение. Когда они подъезжали к кольцевой дороге, дождь прекратился. Но только въехали в Москву, как ливень опять обрушился на них.

С собой Ларионов взял дух ребят из своего отдела Сергея Сычева и Аркадия Добровольского. Вместе с водителем Валентином Стефановичем их было четверо. Невозмутимый Стефанович, возивший начальника Белозерского райотдела милиции, привык к точности. Без пятнадцати шесть «Волга» выехала на площадь.

Ларионов прошел в правое крыло, где размещались пригородные кассы, и, отпустив ребят за водой, стал ждать. Сычев и Добровольский вскоре появились, неся несколько бутылок теплого лимонада.

— Из автомата не холоднее, Юрий Трофимович, — сказал, словно оправдываясь, худощавый по-спортивному подтянутый Добровольский.

Ларионов взглянул на часы. Пятнадцать минут седьмого. На Тропникова, которого за время работы в Белозерске он узнал достаточно хорошо, это было непохоже. Впрочем, и Корначев, вероятно, тоже не стал бы без причины опаздывать.

В томительном ожидании шло время. Сычев с Добровольским перебрасывались шутками с девушками, Стефанович уткнулся в потрепанный детектив. Ларионов попросил Добровольского проследить, не появятся ли Тропников с новым следователем, сам пошел звонить.

Гроза кончилась. Хотя вдали еще раздавались раскаты грома, лужи на горячем от дневного зноя асфальте высыхали на глазах. За углом на перроне он нашел свободную кабину и набрал номер прокуратуры. Телефон не отвечал, что было вполне естественно, так как рабочий день уже закончился. Ларионов достал записную книжку и позвонил домой Казаряну.

Ему ответили сразу. Трубку взяла Ашхен Борисовна. По ее взволнованному голосу он понял, что она весьма обеспокоена отсутствием мужа. Ларионов официально представился. Лишь тогда собеседница в нескольких словах рассказала ему о событиях вчерашнего вечера и ожидавшейся продаже «Жигулей». Юрий Трофимович обещал перезвонить и набрал номер инженера Мурашкинцева.

— Папа, тебя, — услышал он детский голос. Через секунду трубку взял Мурашкинцев.

— Мне уже звонили недавно ваши товарищи.

— Когда?

— Да почти в конце рабочего дня, где-то между пятью и половиной шестого. Звонил Тропников, следователь. Похоже было, что он куда-то спешит. Мы договорились завтра встретиться или созвониться.

— Есть какие-нибудь новости?

— Пока трудно судить, надо проверить. Я хотел Тропникову кое-что рассказать поподробнее, но он так торопился, даже двумя-тремя минутами не располагал.

Поглощенный разговором, Ларионов не заметил, как около кабины собралось несколько человек. В стекло настойчиво постучали. Раз, другой.

— Одну минуту, Станислав Дмитриевич. Меня уже выгоняют из автомата. — Ларионов переложил трубку в левую руку, правой достал из кармана служебное удостоверение, помахал им: — Милиция! Извините, товарищи, срочный разговор.

Его оставили в покое. — Я слушаю вас, Станислав Дмитриевич.

— Меня несколько дней не было в Москве, выезжал в командировку в Ильичевск, под Одессу. Мы поставляем им по договорам стройдетали для ремонта доков. Бывал там не раз, хорошо знаком со многими людьми.

Вдруг узнаю, что в Ильичевске, буквально за три дня до меня, был один из инженеров нашего завода. Некто Боченков Игорь Брониславович. Приезжал всего на два дня. Во всяком случае, как мне сообщили, появился на заводе один раз и уехал.

— От кого вы это узнали?

— Есть у них заместитель по снабжению, Гнатюк его фамилия. Я, как вернулся в Москву, хотел сначала с Боченковым поговорить, а уж потом с начальством. Не дело двух людей с завода посылать в одно место за тридевять земель. И вдруг узнаю, что Боченков уже неделю на больничном.

— Интересно, — согласился Ларионов. — Вы с кем-нибудь говорили об этом?

— Собираюсь завтра с главным инженером встретиться.

Сегодня целый день отчет писал, не до того было.

— Я попрошу вас, Станислав Дмитриевич, пока о поездке Боченкова в Ильичевск никому не говорить. Если он появится на заводе, с ним тоже никаких разговоров. Мы сами проверим, что и как.

Когда Ларионов вернулся к своим, ничего не изменилось. Стефанович все так же читал детектив, Сычев беседовал с симпатичной девушкой в белом платье-сафари, а Добровольский внимательно изучал расписание электропоездов. Надо что-то предпринимать. Он уже решил оставить на вокзале кого-то из двоих — Сычева или Добровольского, а со вторым отправиться к Казаряну домой, как тут под сводами вокзала громко прозвучало:

— Товарища Ларионова из Белозерска просят срочно зайти в дежурную комнату милиции.

Неожиданно увидев сквозь запотевшее стекло Корначева, Артур Христофорович понял, что за «Москвичом» установлено наблюдение. Теперь его вряд ли дадут в обиду. Это подбодрило растерянного инженера, он даже осмелился попросить закурить. «Знакомый» протянул ему сигарету и спички. Казарян с наслаждением затянулся. Окна салона были закрыты, поэтому в машине сразу стало дымно и душно.

Заметно нервничавший усатый водитель не смог сдержать раздражения:

— Курят тут всякие, и без того дышать нечем. Выпусти дым из машины. Тоже мне курильщик, в себя надо втягивать, в себя…

Артур Христофорович опустил стекло, и голубовато-серые струйки устремились наружу. Они быстро плыли к стеклу и столь же быстро исчезали, растворяясь во влажном воздухе. Если бы он мог так же легко и быстро, как этот сигаретный дым покинуть машину… Невеселые думы вновь овладели им.

Наконец они сдвинулись с места. Когда машина свернула с Ленинградского шоссе, скорость сразу увеличилась.

— А деньги у вас с собой? — решился Казарян на смелый вопрос.

— Все будет в порядке, уважаемый Артур Христофорович, — обнадежил его «знакомый». — Это вы попытались нас провести с ключами. Следовало бы за это сбросить ваши комиссионные. Но я держу слово…

Они проехали знакомым двором, свернули к гаражам. Казарян оглянулся, однако сквозь запотевшее заднее стекло ничего не увидел.

— Приехали. Вот сорок второй номер, здесь…

Все вышли из машины. Казарян взял ключи, открыл гараж. Вспыхнул свет. Вот и сверкающие темно-синей эмалью почти новые «Жигули».

— Конечно, вы на них не ездите, так что и продавать, наверное, не жалко, — предположил высокий.

— Документы на машину давайте. Все, какие есть. — «Знакомый» явно торопился.

— Все здесь, в бардачке. — Казарян открыл дверцу и достал целлофановый пакет. — Вот паспорт, техталон, книжка «Советы автолюбителя». Полезная вещь, недавно купил.

Он разговаривал с ними, а в голове бился вопрос: когда? С минуты на минуту должны подъехать его спасители. Не мог же он обознаться там, на шоссе. Новый следователь еще так понимающе посмотрел на него сквозь залитое водой стекло, даже, показалось ему, слегка кивнул. Но время шло, а долгожданного «газика» все не было.

Туз между тем обошел машину, что-то шепнул на ухо «знакомому».

— Вымыта, говоришь? — произнес тот вслух. — Действительно, влажная. — Он провел рукой по блестящему крылу, стряхнул капли с лобового стекла.

— А крыша в гараже не протекает?

Все посмотрели вверх. Потолок гаража был абсолютно сух.

— Когда вы в последний раз мыли машину? Артур Христофорович почувствовал в голосе скрытую угрозу.

— Да сегодня с утра перед работой, старался, чтобы была в лучшем виде, — нашелся он. — Разве не заметно? На ней ни пылинки. Хочу продать по-человечески, раз уж такая ситуация. Бак полный, масло свежее…

— Что ж, поверим на слово. Хотя сомнительно, чтобы в такую жару машина с утра не успела просохнуть.

Туз, с мрачным видом обходивший «Жигули», никак не мог успокоиться.

— Врет он, — шеф, точно. Машину мыли недавно, от силы три-четыре часа назад.

«Ну почему они не едут? — размышлял Казарян. — Наверно, сбились с пути. Все-таки трудно запомнить с первого раза, где поворачивать и куда. А может я обознался, воображение разыгралось…»

Беспокойство и настороженность Туза, похоже, передались шефу.

— Так, народ армянский, значит, шутки с нами вздумал шутить. — Неожиданно он перешел на «ты» и тихим, нарочито спокойным голосом спросил: — Ты, Артур, в курсе событий, происшедших с твоей машиной в конце прошлого года? Как она использовалась, например…

— Кто знает… — Казаряна бросило в жар, кровь прилила к голове. Усилием воли он взял себя в руки. — Машину мне вернули через милицию. Сказали, что нашли через сторожа какого-то завода в пионерском лагере. Составили протокол и отпустили. Если была у меня обида, то давно прошла. С «Жигулей» ни один винтик не пропал, все на месте.

— А в МУР не вызывали?

— Как вернули машину весной, еще через день пришла повестка. Вызвали в наш райотдел. Там со мной беседовал следователь, молодой такой, симпатичный. Попросил подробно написать, как пропали «Жигули», поинтересовался, не имею ли каких претензий, и отпустил. Что касается МУРа, — он развел руками, — был там один раз, когда вернули машину.

— Давайте кончать, — приказал «знакомый». — Дел на сегодня еще хватает.

Он стоял за спиной Казаряна, и Артур Христофорович в страхе оглянулся. Шеф со странной улыбкой взглянул на него:

— А нервы у тебя шалят, дорогой. Мы договорились, что все будет по-честному. Вот твои деньги. — Он сунул Казаряну в руки увесистый пакет, завернутый в газету: — О подробностях купли-продажи советую молчать. Это в твоих интересах. Один из моих друзей склонен думать, что ты в курсе декабрьских событий. Не прислушиваться к его мнению у меня нет оснований. Пока — до свидания, и не делай глупостей.

— Посторонись! — скомандовал Туз.

«Жигули» рывком выскочили из гаража. Шеф сел в машину рядом с Тузом, управлять «Москвичом» он приказал высокому. Через минуту обе машины скрылись за углом стоявшей за гаражами московской пятиэтажки.

Когда «Москвич» тронулся с места, вслед за ним начал движение соседний ряд. Поток автомобилей был настолько плотен, что Михаил Иванович, несмотря на весь свой опыт, перестроиться не успел. Проехав поворот, «газик» ушел под мост на шоссе к кольцевой.

По обе стороны дороги машины мчались в противоположных направлениях навстречу друг другу. Движение казалось бесконечным, нигде не было видно места для маневра и обратного разворота. Но самым страшным оказалось не это. Неожиданно, прямо на ходу, мотор начал работать с перебоями. Машина сбросила скорость.

— Вот и бензин кончается, уже кончился, — в отчаянии прокричал Михаил Иванович, съехав на обочину. На размышление ушли секунды. Через мгновенье Юрий рванулся вперед и, стоя на разграничительной полосе, остановил тяжелый КамАЗ.

— Доеду до поста ГАИ, — крикнул он, — встретимся у гаражей. Минуту спустя, КамАЗ, набрав скорость, уже шел к Москве.

— Давай, дружище, — прокричал Корначев молодому пареньку, сидевшему за рулем в одной майке. — Там человек погибнуть может, бандиты…

Но водителя не надо было торопить. Скорость у КамАЗа приличная, за сто. Через несколько минут показался указатель с надписью: «Пост ГАИ — 800 метров». Автомобиль резко затормозил у стеклянного павильона. Корначев спрыгнул с высокой подножки, влетел внутрь…

Дежурный автоинспектор, едва выслушав его, связался с управлением ГАИ. Вскоре по спецканалу связи ушло в эфир, призывающее к действиям сообщение: «Всем, всем, всем… Постам ГАИ, патрульным автомашинам, машинам ПМГ, нарядам милиции… Примите срочные меры к задержанию автомашины «Москвич» красного цвета, номер «31–45 ВЛВ 33». В машине четыре пассажира, сейчас она где-то в районе Химок. Вероятный путь движения — Ленинградское шоссе… В «Москвиче» опасные вооруженные преступники».

Корначев едва дождался передачи сообщения. Потом вместе с автоинспектором они вскочили в желтую «Волгу», стоявшую рядом с постом. Дежурный включил маячок на крыше и сирену. На большой скорости, прижимая встречный транспорт к обочине, они устремились к Москве.

Вскоре показался знакомый поворот. Память у Корначева оказалась хорошей, через каких-нибудь десять минут они были на месте. Юрий облегченно вздохнул, увидев шедшего навстречу, Казаряна.

Артур Христофорович был бледнее обычного. Он шел, держа в руках ключи от гаража и газетный сверток. Пока он что-то взволнованно говорил Корначеву, послышался шум мотора, и тут же рядом остановился «газик» с Михаилом Ивановичем и Тропниковым.

— Срочно в ближайший райотдел! — скомандовал Юрий.

В этот жаркий летний день в отделении милиции было спокойно. Дежурный у пульта просматривал свежий номер «Вечерней Москвы», два его помощника сражались в шахматы. Сейчас у райотдела не стояло ни одной машины: по приказу Центра все дежурные и патрульные автомобили были задействованы в связи с недавним сообщением.

Ярко-желтая «Волга» и скромный зеленоватый «Газик» подъехали к отделению милиции почти одновременно.

— Спасибо за помощь, — сердечно поблагодарил Юрий коренастого крепкого капитана. — Теперь вы к себе на пост?

— Да, мое дежурство до утра, — ответил автоинспектор. — Будем надеяться, что далеко они не уйдут. Желаю удачи…

— Дежурному каких-либо новых сообщений не поступало?

— Пока ничего, Центр у нас на связи. Мои машины патрулируют по району.

— Свяжите меня с Центром, — попросил Корначев. Он передал трубку Казаряну, и Артур Христофорович» волнуясь, но достаточно ясно описал внешность трех людей, с которыми недавно ему пришлось иметь дело.

— Следовательно; они скрылись не только на «Москвиче», но и на «Жигулях»? — уточнили из Центра.

— Да, темно-синие «Жигули». Номер «87–20 ММО».

— Нет ли на вашей машине каких-либо особых примет?

— Машина новая, пробег чуть больше двух тысяч километров. Разве что есть багажник на крыше.

Они прослушали, как дополнительное сообщение о «Жигулях» и внешности преступников разнеслось по столице.

— Артур Христофорович, как вы полагаете, ваши «покупатели» имеют отношение к смерти женщины? — спросил Корначев.

— Пожалуй, иначе откуда им знать об этом? И угрозы в мой адрес. Они ведь приказали мне молчать. Не за себя боюсь, за семью. Если что, я вам ничего не говорил…

— Не волнуйтесь, Артур Христофорович, — успокоил его Тропников. — Теперь мы побеспокоимся о вашей безопасности.

Виктор взглянул на часы и схватился за голову:

— Пятнадцать минут девятого! Мы и забыли, Юрий Владимирович, что Ларионов загорает на Курском.

Они связались с милицией вокзала и попросили разыскать Юрия Трофимовича Ларионова из Белозерска. Оставили телефоны, по которым начальник уголовного розыска должен был позвонить.

Вскоре раздался его звонок, трубку взял Корначев. — Что ж, Юрий Владимирович, не приходите на свидание? — укоризненно начал Ларионов.

— Обстоятельства оказались сильнее нас, Юрий Трофимович. Посмотрите у дежурного информацию за последние часы — сообщения о машинах — «Москвиче» и «Жигулях», трех неизвестных, которых сейчас разыскивают по городу. Похоже, они имеют самое непосредственное отношение к смерти Жегулевой. Мы их преследовали, но упустили. Ждем вас в 47-м отделении.

Корначев назвал адрес, с помощью дежурного уточнил, как быстрее проехать к райотделу.

Пока они ждали Ларионова, Артур Христофорович позвонил домой. Он успокоил домашних, сообщив, что находится в милиции и, возможно, задержится на какое-то время.

Приблизительно через час, когда над столицей сгустились поздние летние сумерки, к гаражу в Химках подъехали две автомашины. В одной находился Ларионов со своими сотрудниками, в другой — передвижной криминалистической лаборатории — вместе с двумя экспертами Корначев, Тропников и Казарян.

— Смотрите-ка, Артур Христофорович, — изрек неунывающий Виктор, вылезая из машины. — Мы с вами тут уже в третий раз. Ну и денек! На всю оставшуюся жизнь воспоминаний хватит.

Вошли в опустевший гараж. Казарян, нащупав выключатель, зажег свет. Предстоял неизбежный в подобных случаях осмотр места происшествия.

— Освещение слабое, определил старший из экспертов, полноватый, начинающий седеть подполковник. — Давай-ка, Вадик, переносные осветители.

Его молодой помощник принес две лампы на высоких подставках. Голубовато-яркий свет залил помещение.

— Попрошу всех стоять и ничего не трогать, — предупредил подполковник. — Они курили? — спросил он у Казаряна.

— И не раз. У них были сигареты. Еще мне в машине дали закурить.

— Что ж, поищем. В общем, так, — криминалист подошел к Корначеву: — Товарищ следователь, мы начинаем осмотр, нужны понятые. Всех присутствующих прошу не курить.

— Добровольский, — распорядился Ларионов, — обеспечь понятых.

— Тут много бабушек во дворе на скамейках, — заметил Сычев. — Дышат для здоровья свежим воздухом. Мы мигом. — они с Добровольским вышли из гаража.

Скрупулезно, сантиметр за сантиметром эксперты осматривали гараж. Они нашли пять окурков из-под сигарет, три из которых подполковник тут же забраковал, объяснив, что они давнего происхождения. Два других положил в целлофановый пакет.

Затем криминалист попросил всех присутствующих показать обувь. Удовлетворенно кивнув, подошел к листу фанеры, валявшемуся в углу. На нем отчетливо был заметен след широкой рубчатой подошвы. Пока молодой эксперт фотографировал след, подполковник в маленькие белые конверты брал пробы из разных мест гаража. Все конверты он пометил цифрами.

— Увлекается родственник? — поинтересовался подполковник у Казаряна, указывая на несколько пустых бутылок из-под водки и пива.

— Не то чтобы очень. Как все, иногда принимает в получку или по праздникам.

— Вы не замечали, они трогали бутылки?

— Вот этого сказать не могу, — виновато произнес Казарян. — Понимаете мое состояние… Не заметил.

— Никто к вам и не имеет претензий, Артур Христофорович, — вмешался Корначев. — Конечно, вам было не до бутылок. Наверное, стоит позвать его родственника? — обратился он к подполковнику.

— Желательно. Нужны его пальчики.

Казарян ушел и вскоре вернулся с мужчиной лет пятидесяти в синем тренировочном костюме.

— Володя Хачикян, — представился мужчина. — Мой гараж смотрите? Чем помочь уважаемым органам?

Криминалист осмотрел его руку, пальцы Казаряна. Из нескольких бутылок на тумбочке он отобрал одну, с яркой заграничной этикеткой.

— Из-под шотландского виски, — пояснил Хачикян. — Друг из Еревана привез. По вкусу далеко до нашего коньяка.

Подполковника, похоже, интересовало совсем другое.

— Вот тут, Вадик, — он передал бутылку помощнику, — есть четкий и свежий след большого пальца. Бутылку брали недавно. Будь поосторожнее со следом.

К двенадцати часам ночи осмотр был наконец завершен.

— Работа есть и для нас, и для биологов, — сказал подполковник на прощание Корначеву. — Привозите постановления об экспертизах. Мы подключим дактилоскопистов, пройдемся по картотекам.

— Завтра с утра подъедем на Петровку. А как насчет фотороботов?

— Вот вам телефоны, товарищ Казарян, подполковник протянул Артуру Христофоровичу белый картонный квадратик. — К десяти ждем вас в кримлаборатории, с вашей помощью будем рисовать лица неизвестных…

В машине эксперт включил рацию, связался с Центром.

— Передвижная криминалистическая возвращается с места происшествия, — доложил подполковник. — Нет ли новостей насчет машин? Прокуратура интересуется.

Пока ничего утешительного Центр не сообщил. Машины как в воду канули, поиск их продолжается. Они завезли домой Казаряна и поехали в гостиницу. Трудовой день следователя Корначева и его товарищей подошел к концу.

— Прямо, Туз, следи, чтобы Алфеев не отстал. Сбрось скорость, чудак, «Москвичу» за тобой не угнаться. Тут недалеко, рядом. Пять минут, и мы на месте, — произнес шеф, снимая очки.

— Напрасно не убрали этого армяшку, — осуждающе произнес водитель. — Чует мое сердце, будут с ним хлопоты. Хотя бы попугать следовало.

— Попугать всегда успеем, если возникнет необходимость, — блондин положил очки в карман светло-серого пиджака. — Будь внимателен. Сейчас поворот, и через дорогу — к станции.

Машины свернули в переулок и выехали к железнодорожным путям. По высокой насыпи над ними шел грузовой состав. Дорога стала узкой, вытянувшись вдоль невысоких станционных строений. Она упиралась в насыпь, в середине которой был тоннель, достаточный для проезда машины.

— Теперь туда, — кивнул шеф водителю. — И поскорей.

Едва, машины проскочили тоннель, Туз понял, куда привел их шеф. Прямо за насыпью, огражденная невысоким кирпичным забором. располагалась стоянка для автомашин.

— К воротам, — скомандовал шеф. Он выскочил из «Жигулей» и вбежал в будку охранника. Металлические ворота с автоматическим управлением тотчас разошлись. Машины въехали на территорию автостоянки.

— Куда-нибудь подальше, Тимофеич, — приказал главарь сторожу. Невысокий старичок с белой расчесанной на две половины жиденькой бородкой семенил впереди него. — Так надежнее.

— Место на завтра было резервировано, — сварливо начал Тимофеич. Блондин пристально взглянул на него.

— Ты, старый, стал разговорчив не в меру. Да в любое время должен нас пристроить, коль потребуется.

— Разве я супротив? — стал оправдываться сторож. — Нынче летом прут и прут. То туда, то сюда. Даром, что ворота сами ходят, а я живой человек, опять же, ноги больные…

— Не гневи Бога, Тимофеич, — усмехнулся шеф. — С машинами имеешь дело надежное и прибыльное, Кто рубль даст, кто два, кто на бутылку. И мы не поскупимся. Так что ставь наших красавиц в уголок.

На стоянке в четыре длинных ряда стояли автомашины всех цветов, марок и систем. Услышав о вознаграждении, Тимофеич стал проворнее. Он быстро отыскал свободный пятачок у самой ограды.

— Ставьте рядом, — скомандовал блондин. — Торопитесь, ребята. Давай попоны, Туз, и пошевеливайтесь, пошевеливайтесь.

Они достали из багажника «Москвича» старые брезентовые чехлы. За каких-нибудь пару минут обе машины в коричневых чехлах стали похожи на маленьких неуклюжих бегемотов.

— Чудо как хорошо! — обрадовался Тимофеич. — Хозяйственный ты человек, шеф, — ввернул он льстивый комплимент.

— Вот теперь порядок, — успокоился блондин. — Можно и передохнуть. Но сначала, дед, принеси шланг, включи воду.

Сторож принес шланг, и тут все поняли замысел шефа. Вскоре новорожденные «бегемоты» стали мокрыми и пятнистыми от воды. Теперь они ничем не отличались от большинства машин на стоянке, которые недавно пережили сильнейшую грозу над столицей.

Благодаря Тропникову, сумевшему очаровать дежурного администратора, им удалось устроиться на ночь в гостиницу «Космос». Корначев с Ларионовым склонны были поискать нечто попроще, Виктор, однако, сумел их убедить, что надо ехать в гостиницу высокого класса. В другой ночлег он не гарантировал.

Когда Юрий проснулся, ему показалось, что еще очень рано. Но было уже девять часов утра. Он выглянул в окно. Хмурое небо затянуто низкими тучами, накрапывал мелкий дождь.

В этот день каждый встал с ощущением чего-то важного, ответственного. Предстояло продолжить поиск, начатый накануне. Поначалу все были молчаливы и неразговорчивы. Помылись, побрились, поели. Все, как у обычных командированных. И лишь после этого Корначев решил обсудить планы на сегодняшний день.

Ларионов рассказал о беседе с Мурашкинцевым и предложил в первой половине дня съездить на завод. Версия инженера о странном пребывании Боченкова в Ильичевске, считал он, требует проверки.

— Я согласен с Юрием Трофимовичем, — рассудил Тропников. — Мурашкинцев мне тоже хотел рассказать о Боченкове, но у нас не было, ни секунды времени.

Договорились, что на «Стройдеталь» отправится Ларионов, дальше — по обстоятельствам.

— А вам, Виктор Сергеевич, наверное, на работу? — спросил Корначев. — Передайте прокурору благодарность за содействие. Обязательно попрошу Белозерова, чтобы он лично позвонил вашему шефу. Спасибо и за машину.

— Я и на сегодня просил машину, но прокурор отказал, — грустно произнес Виктор. — Что касается моей скромной персоны, гораздо менее важной, чем наш «газик», и, учитывая хорошие отношения с начальством, прокурор разрешил мне две недели не ходить на работу и непосредственно заниматься делом Жигулевой. Правда, просил Белозерова срочно подать в прокуратуру России просьбу о моем временном переводе.

Эта новость всем пришлась по душе. Взрыв эмоций прервал сам Тропников:

— Не стоит благодарностей, парни. Поймите, у меня в этом деле свой, прямо скажу, корыстный интерес.

— Не знаю, в чем ваша корысть, но то, что вы с нами, значительно упрощает нашу задачу, — сказал Корначев. — Мне сегодня возвращаться в Белозерск. На завтра назначена эксгумация Жигулевой. Как следователь по делу, я обязан присутствовать на ней. Кстати, что вы думаете о странном поведении бандитов в отношении Казаряна?

— У меня такое ощущение, — Тропников на секунду задумался, — что они попросту пощадили Казаряна. Возможно, временно. Надо бы обеспечить его безопасность.

— А они на что? — Ларионов кивнул на Сычева и Добровольского. — Я продумал этот вопрос. А вы, молодежь, прислушивайтесь, мотайте на ус. У меня к вам просьба, Юрий Владимирович. Приедете в Белозерск — убедите начальника, что Стефанович в Москве здесь нужнее, чем дома, Пусть не обижается, если задержим машину на несколько дней.

— Договорились, — кивнул Корначев. — Значит, разбегаемся в разные стороны…

— Кстати, сей роскошный номер, я оставил за нами, — сообщил Виктор приятную новость. — С утра, пока вы почивали, договорился с администратором. Чем-то я ей пришелся по душе. И еще. О наших машинах никаких известий. Похоже, они прошли через все заслоны. Центр еще ночью передал информацию в соседние области.

Когда Ларионов подъехал к заводу «Стройдеталь», время приближалось к одиннадцати. Настроение у него было подавленное. Начальник уголовного розыска переживал, что, несмотря на тщательную проверку транспорта на магистралях столицы и выездах из нее, так и не удалось задержать разыскиваемые машины. Это значительно осложняло их задачу. Теперь на первый план выдвигалась отработка нескольких версий (а их и без того за последние месяцы было предостаточно), и экспертное исследование вещественных доказательств — тех, что были изъяты при осмотре гаража: окурков, отпечатков подошвы и пальцев. Все это требовало времени. К тому же доказательства могли стать действительно вещественными лишь в том случае, если будут найдены конкретные лица. Увы…

А тут еще этот инженер, который на больничном. Почему-то вместо того, чтобы лечиться, принимать таблетки и регулярно посещать поликлинику, он отправляется на юг, к морю. Как там его фамилия? Ларионов достал записную книжку, полистал. Ага, вот она, Боченков. Это, значит, проверка очередной версии. И так без конца…

Инженер Мурашкинцев ждал его. Ларионову, который привык оценивать людей быстро и профессионально понравился этот серьезный молодой человек. Он и внешне был симпатичен: высокий, с густой копной темных курчавых волос.

— Нам лучше поговорить в клубе, — предложил Мурашкинцев. — Там сейчас никого. Ключ у меня есть.

Они сидели в удобных креслах напротив друг друга. Между ними стоял журнальный столик с газетами и журналами.

— А знаете, Юрий Трофимович, — начал инженер, — ваши дела нам тоже хлопот добавили. Не хотят родители в лагерь детей отправлять. Всегда путевки нарасхват, а нынешним летом свободных мест хоть отбавляй. Мы туда дополнительно 15 лучших спортсменов отправили, пусть тренируются, да и воспитателям спокойнее. Однако целый корпус так и не заселен.

— Боюсь, пока мы вам ничем не поможем, — вздохнул Ларионов. — Но время исправит положение. Уверяю вас, следующим летом отбоя от желающих отправить ребят в лагерь снова не будет.

— Пожалуй, вы правы. Ну, а что у вас, никакого просвета?

— К сожалению, так, Станислав. Но строго между нами. В последние дни появилась зацепка, и, возможно, понадобится ваша помощь.

— Знаете, на заводе обсуждали эту трагедию. С декабря ничего подозрительного не заметили. Вот только моя последняя поездка в Ильичевск…

Ларионов достал записную книжку.

— Давайте его координаты.

— Боченков Игорь Брониславович, 1958 года рождения. Домашний адрес…

— Женат?

— Да, имеет сына пяти лет. Так, что еще? На нашем заводе работает сравнительно недавно, два года. Вернее, больше двух лет, с апреля позапрошлого года.

— А где работал раньше?

— Вот этого пока не успел узнать. Поинтересуюсь в отделе кадров.

— Только незаметно. Не надо привлекать внимания.

— Хорошо. Запрошу подробные характеристики на кандидатов для стажировки в Германии. Боченков как раз среди них.

— Подходит. — Ларионову все больше нравился этот парень.

В общем-то, пока ничего нового Мурашкинцев не сообщил, повторил все сказанное вчера по телефону. Потом добавил, что Боченкова сегодня утром он видел на заводе.

— Он только вышел с больничного, — пояснил Мурашкинцев. — Не знаю, правильно ли я поступил, но не удержался, спросил: — Что ж ты, Игорь, не сказал, что в Ильичевск ездил? У меня там дел на несколько часов, а пришлось оформлять командировку.

— Наверное, отрицает поездку в Ильичевск?

— Представьте себе — нет. Отвел меня в сторону и говорит:

«Прошу тебя по-мужски, Стас, никому об этом ни слова. Я прихворнул слегка, дали больничный на неделю. А тут у одной знакомой в Ильичевске день рождения. Вот и решил слетать». За два дня, по его словам, в оба конца обернулся.

— Интересно, — Ларионов закрыл записную книжку. — Значит, не отрицает.

— В том-то и дело, что нет. Наверное, не стоило мне заводить разговор?

— Вы все сделали правильно, Станислав Дмитриевич, — успокоил его Ларионов. — Боченков знает, что вы были в Ильичевске, и доверился вам. Больше к нему не обращайтесь. Если меня интуиция не подводит, возможно, он еще раз попытается с вами поговорить. А кто в Ильичевске видел Боченкова?

— Об этом мне заместитель директора по снабжению с судостроительного завода сказал. Запишите: Гнатюк Лаврентий Захарович. Из местных, коренной одессит.

В криминалистической лаборатории на Петровке Артур Христофорович с помощью специальных таблиц пытался воспроизвести изображения своих вчерашних «знакомых». По телевизору, когда шла передача о знаменитых «Знатоках», он впервые услышал о фотороботе — одном из достижений криминалистике. И вот этот фоторобот перед ним.

На столе рядом с Казаряном стояли деревянные ящички, похожие на те, что используются под картотеку. Эксперт, симпатичная девушка в погонах лейтенанта, доставала то из одного, то из другого ящичка изображения различных частей человеческого лица. Видно было, что Артуру Христофоровичу нравилось это занятие, возможно, и сама девушка, которой очень шла милицейская форма.

Сейчас они занимались Тузом, монтируя его портрет. Он был уже почти закончен, оставались последние существенные детали — усы и прическа. За этим занятием и застал их Ларионов, приехавший сюда с завода.

— Двое уже готовы, — вдохновенно сообщил Казарян. — Сейчас кончаем третьего.

— Переходим к прическе, — услышал Ларионов голос девушки. — Вы говорите, что у него темные, коротко подстриженные волосы. Вот, вот и вот. — Она положила перед Казаряном несколько таблиц: — Какие больше подходят?

Юрий Трофимович не стал мешать и прошел в соседнюю комнату к подполковнику, который вчера в составе передвижной криминалистической лаборатории осматривал гараж.

— Пока ничего утешительного, — криминалист развел руками. — На бутылке есть вполне пригодный для идентификации отпечаток большого пальца. Но по нашим картотекам этот субъект не проходил. Окурки я отдал биологам. А пробы грунта н след подошвы пока не с чем сравнивать.

— Как насчет пакета с деньгами?

— Денег ровно четыреста. Купюры подлинные, не фальшивые, разного достоинства. Упаковка не банковская и не из сберкассы. Деньги завернуты в обычную упаковочную бумагу серого цвета, поверх нее газета «Советский спорт» за позавчерашнее число, отпечатанная в Москве.

— Маловато, — Ларионов не сумел скрыть разочарования.

— Увы, чем богаты…, — подполковник развел руками..

— Куда собрались, если не секрет?

— В хорошее место, Ильичевск, под Одессой. Есть одна ниточка. Правда, больно тонка, но потянуть стоит.

— Что ж, желаю успеха. Будет что-то новенькое — сообщим.

Перед отъездом Юрий Трофимович решил повидать Тропникова. Разыскивать его не пришлось. Вернувшись в соседний кабинет, он увидел Виктора, который с интересом разглядывал портреты, «нарисованные» Казаряном.

— Ай да Марина с Артуром Христофоровичем! Взгляни, Юрий Трофимович.

— Ты уж и познакомиться успел. Смотри, Виктор, узнает Татьяна. А где Казарян?

— Пошел звонить на работу. Ну что ты за человек, Юрий Трофимович? — укоризненно начал Тропников. — Марина, эта Татьяна в Белозерской прокуратуре секретаршей работает. Девушка видная, но не в моем вкусе.

— А я уезжаю. Хотел тебя, Виктор, попросить… Но, похоже, у тебя другие планы.

— Когда и куда?

Ларионов в нескольких словах передал содержание своего разговора с Мурашкинцевым.

— Билет уже заказан, вечерним рейсом до Одессы. Утром буду в Ильичевске.

— Вижу, Юрий Трофимович, тебе не хочется покидать столицу. У меня, допустим, есть причины. А вот твои сомнения не пойму.

— Просто ряду причин я здесь нужнее. Нам надо быть в контакте с МУРом — это раз. Тут двое моих ребят — это два. Надо искать машины — три. И наконец, это ты, наверное, и сам понимаешь, с сегодняшнего дня надо обеспечить безопасность Казаряна.

— Ну, раз ты меня так уговариваешь…

— Не уговариваю, Виктор Сергеевич, а обращаюсь к твоей сознательности. Тебе лететь сподручнее.

— Убедил. Выкладывай все данные по Боченкову. Когда вылет?

— В 20.30. Заказ номер 6, в кассе брони аэропорта Внуково. На мою фамилию.

— Перепиши заказ на меня, Юрий Трофимович. Не сочти за труд, позвони. А я домой, собираться, оттуда прямо в аэропорт.

— Не очень-то там прохлаждайся, — предупредил Ларионов. — Знал бы твой прокурор… Ты нам и тут нужен.

— Купаться буду только в свободное от службы время! Что касается прокурора, он доверяет своим подчиненным. — Тропников бросил прощальный взгляд на Марину и выбежал из комнаты.

В Белозерске Корначев забежал в свой кабинет, оставив там портфель, пошел к прокурору.

— Геннадий Константинович будет с минуты на минуту. — Татьяна отложила в сторону детектив в яркой обложке. — Ну как там столица? Развлеклись, отдохнули…

— Еще как, — отшутился Юрий. — Еле от жары ноги унес.

— Завтра вы в роли Джека Потрошителя. — Девушка посмотрела на него с видимым интересом. — Лихачева уже звонила, волнуется. Должен подъехать эксперт из области. Я с ним только что разговаривала.

— Шевченко Игорь Александрович, физико-технического отделения.

Пока Белозерова не было, Юрий обзвонил всех, кто имел отношение к эксгумации. Таких набралось четверо. Из разговоров с главврачом больницы и заведующим рентгенологическим отделением, Юрий понял, что в его отсутствие Белозеров зря времени не терял. Прокурор постарался в меру возможностей и авторитета установить надежный контакт с нужными людьми. Правда, энтузиазма в голосах врачей Корначев не заметил — похоже, оба смирились с эксгумацией, как с неизбежным событием.

— Куда от вас денешься? — проворчал главврач. — Мы уже пикировались с Белозеровым на эту тему. Сказать, что рад вашему мероприятию, значит покривить душой. Но раз надо, значит надо.

Заведующий рентгенологией попросил, чтобы к обеду все было закончено.

— Не можем же мы закрыть кабинет на весь день. Жалоб не оберешься, — сказал он сухо.

Начальник Белозерской милиции подполковник Романовский тоже оказался на месте. Он начал с упреков в адрес Ларионова, который вот уже два дня держит машину в столице.

Юрий, памятуя о просьбе начальника уголовного розыска, постарался быть дипломатичным. Вначале он в общих чертах обрисовал Романовскому обстановку. Потом сказал, что Ларионов весьма сожалеет о задержке машины, но иного выхода нет. Служебный транспорт приметен и мог помешать расследованию. Узнав о подробностях предыдущего дня, начальник сменил гнев на милость и сообщил, что тоже намерен присутствовать на эксгумации. Расстались они вполне миролюбиво, даже довольные друг другом.

Последний звонок был Лихачевой.

— У нас все готово, Юрий Владимирович. — Равнодушный официальный тон, Лихачева старательно держала дистанцию.

— Кто ожидается из области? Начальник бюро?

— Вряд ли, у начальника есть дела поважнее. Ждем заведующего физико-техническим отделением Игоря Александровича Шевченко. Он вас устроит?

— Вполне, — заверил Корначев. На том они и расстались.

Последним он позвонил Бердичевскому. Корначев коротко доложил о поездке в Москву, заботах в связи с эксгумацией.

— Я вчера говорил с Белозеровым. Думаю, Юра, все будет в порядке. Благословляю. Хотел подскочить вместе с Шевченко, но у нас все в разъездах. Нельзя совсем оголять область. После вскрытия позвони, как и что.

Белозеров появился поздно, перед самым обедом. Он внимательно слушал следователя, попросив Татьяну никого с ним не соединять.

— А ведь поездка оказалась удачной. — Прокурор не мог скрыть удовлетворения: — Для меня, признаться, выше всех ожиданий. Еще два дня назад мы были в тупике. А теперь — все сразу. И бумажка в багажнике, и трое незнакомцев, по всей вероятности, господа-преступники, которых знает в лицо Казарян. Следы в гараже… Что ж, подождем до завтра. С миру по нитке, а там, глядишь, голому рубаха. Вот она, Юрий Владимирович, работа следователя.

Всю вторую половину дня Ларионов провел в МУРе. Конечно, будь Корначев и Виктор рядом ему было бы полегче. А так самому приходилось печатать постановления, просить ускорить экспертизы, анализировать те, пока скудные результаты, которых удалось достичь. Опыт интуитивно подсказывал ему, что они находятся наконец у подножья того барьера, за которым скрыта тайна гибели Жигулевой.

Средь бела дня преступники ушли от погони. Досадно, конечно, но чего не бывает в их работе. Если эти люди не покинули столицу (а в глубине души он на это надеялся), рано или поздно удастся выйти на их след. К концу дня портреты, «нарисованные» с помощью фоторобота, разойдутся в разных направлениях. Фотографии, размноженные в сотнях экземпляров, появятся повсюду, в том числе у участковых и рядовых милиционеров, у начальников райотделов, сотрудников ГАИ и уголовного розыска. Придется проверить немало честных, порядочных людей, не имеющих никакого отношения к делу Жигулевой. Из-за внешнего сходства с преступником кто-то опоздает на работу, пропустит электричку или автобус, опоздает на свидание к любимой, не попадет в театр, на стадион или в кино. Но иначе нельзя. Бывало, что таким путем они выходили из тупика.

Ларионов сходил в биологическую лабораторию. Тут настоящее царство сложных приборов. Он отметил, что если в других лабораториях оперативно-технического отдела работают преимущественно мужчины, то в биологической — сплошь женщины. Здесь исследуются следы крови, слюны, пота, прочих выделений человеческого организма.

Предварительный результат экспертизы двух окурков, изъятых из гаража, оказался обнадеживающим. Слюна на одном совпадала па группе со слюной, обнаруженной на окурке сигареты, найденном в салоне «Жигулей». Совпадала и марка сигарет — «Золотое руно». Это уже было существенно. Но кто мог исключить вероятность совпадения?

Других доказательств пока не имелось. Оставалось ждать, завтра Корначев в Белозерске эксгумирует труп. Если у Жигулевой среди костей скелета обнаружится след перелома, причем сравнительно недавнего, можно с большой долей вероятности предположить, что направление на рентген принадлежало этой женщине. Возможно, и Тропников в Ильичевеке разузнает что-то любопытное о странном путешествии к морю московского инженера Боченкова…

От дум Ларионова отвлек Казарян: — Мы уже закончили, Юрий Трофимович. — Он подошел, держа в руках три влажные фотографии.

Ларионов взял карточки. Чужие, абсолютно незнакомые лица.

— Покажите, Артур Христофорович, на работе, дома, соседям. Но будьте осторожны. Больше никакой самодеятельности и поездок. В любой ситуации звоните по телефону «02». Все наши службы оповещены, вашу фамилию дежурные знают.

Ларионов попрощался с экспертами и вместе с Казаряном вышел на улицу. Накрапывал мелкий дождик. Погода разительно переменилась по сравнению со вчерашней жарой.

— Вам куда, Артур Христофорович? Если в институт, подбросим.

— Да, надо и поработать, — виновато произнес Казарян. — За последние несколько дней я был в отделе считанные часы. А у нас месячный отчет. Ворох бумаг, правки чертежей…

— Вечером я вам позвоню, а на ночь пришлю кого-нибудь из своих парней. Вы их, кстати, вчера видели.

— Такие заботы о моей скромной персоне… — смутился Артур Христофорович.

— Пустяки, выбросьте из головы события последних дней. У каждого своя работа. Но напоминаю — осторожность и еще раз осторожность.

Машина остановилась неподалеку от института, и Казарян скрылся за широкой стеклянной дверью главного входа. Ларионов попросил водителя не спешить. Минут двадцать они простояли у здания, наблюдая за людьми и подъезжающими машинами.

Юрия поднял с постели звонок будильника. Он нажал на кнопку, взглянул в окно. Уже рассвело, стекла были абсолютно сухие. Можно считать, им повезло. Дождь — наихудший из погодных вариантов для эксгумации.

Сбор назначили у райотдела милиции около семи утра. Минут за сорок он побрился, оделся, выпил большую чашку крепкого кофе, предусмотрительно заготовленного в термосе с вечера. Положив в портфель фотоаппарат, пачку чистой бумаги он вышел из гостиницы.

Было в меру прохладно, свежий ветерок коснулся его волос. У здания милиции Юрий увидел грузовик. В кузове вместе с двумя милиционерами сидело трое «указников» — хмурые, не выспавшиеся мужики, чем-то похожие друг на друга, как родные братья. За необычную работу, которую предстояло выполнить, им было обещано сокращение срока ареста на одну треть — с пятнадцати суток до десяти.

В другой машине — милицейском УАЗе Юрий увидел начальника милиции, его заместителя и Лихачеву. В куртке из светло-коричневой кожи, стройная Екатерина Даниловна походила скорее на девушку, спешащую на свидание, чем на районного судмедэксперта, выезжающего на эксгумацию.

«Однако женщина с характером», — уже не в первый раз подумал Юрий про себя, когда Лихачева сухо ответила на его приветствие. Понимая состояние эксперта, он доброжелательно заметил:

— С утра погода улыбается. С настоящим добрым утром, Екатерина Даниловна.

Лихачева поддержала разговор: — Похоже, погода не подведет. Дождь сегодня нам ни к чему. И все же полностью не разделяю вашего оптимизма, Юрий Владимирович.

Потом она спросила его об эксперте из области. Юрий подтвердил, что приедет Шевченко, добавил, что Белозеров будет ждать их в прокуратуре.

Машины тронулись. Солнечные лучи, пробившись сквозь стекла, начали ощутимо пригревать. Но когда подъехали к кладбищу, небо затянуло плотными серыми облаками.

Здесь их встретили тишина и покой. Над вершинами деревьев еле слышно шелестел ветер. По узкой песчаной тропинке вместе со сторожем, предупрежденным накануне, они прошли к могиле Жигулевой. Корначев увидел невысокий холмик с влажной черной землей. В середине его торчала фанерная дощечка без имени и фамилии, только число, написанное чернильным карандашом: «24 апреля 199… года». Фиолетовые буквы и цифры слегка расплылись, но были хорошо заметны.

Вся процедура заняла не более часа. Почва оказалась мягкой и податливой, что значительно облегчило труд «указников». Еще какое-то время ушло у Юрия на фотографирование могилы, гроба в могиле, вынутого гроба и на оформление протокола.

Когда у здания поликлиники, куда подъехали с черного входа, открыли крышку гроба, оказалось, что тело женщины, пролежавшее в земле несколько месяцев, почти не изменилось. Оно покоилось на простыне легкое, совсем невесомое. Лишь запавшие глаза да остро обозначившиеся скулы со следами плесени говорили о том, что женщина мертва. На носилках ее перенесли в комнату, где окна были закрыты черными плотными шторами. В полумраке поблескивали никелем рентгеновские аппараты.

Врач, ожидавший их, выключил матовый светящийся экран. Жигулеву положили на темно-коричневый полированный стол, поверх сложенной вдвое полиэтиленовой пленки.

— Екатерина Даниловна, где располагалось входное отверстие? — спросил рентгенолог.

— Вот здесь, — палец Лихачевой коснулся спины покойной. — По верхнему краю шестого ребра слева, лопаточная линия, направление канала косое, так что надо снимать и правую половину тела.

— Само собой, — согласился рентгенолог. Вращая массивную рукоять, он уставил экран над спиной женщины. — У меня приготовлено восемь больших кассет. Не знаю, будет ли толк, но главный приказал пленки не жалеть.

Он попросил всех выйти из комнаты. Лихачева осталась с врачом, они прошли за массивный свинцовый экран, где находился пульт управления. Комната погрузилась во мрак.

Раздалось едва слышное жужжание — аппарат подготовлен к работе, прозвучал короткий сухой щелчок — сработал затвор. Потом засветилась настольная лампа на столе, и рентгенолог ушел менять кассеты.

— Придется снимать все тело с головы до пят, — сказал он. — Экономии пленки не получится.

— Иного выхода нет, Иван Маркович. Они в Москве нашли какую-то бумажку. Криминалисты полагают, что это скорее всего направление в рентгеновский кабинет по поводу перелома. Локализацию травмы кости прочесть не удалось, и для опознания трупа снимки могут иметь огромное значение.

— Рады помочь, рады помочь, — напевая, Иван Маркович опускал аппарат все ниже, включал и выключал свет, менял кассеты. Невидимые лучи исследовали каждую клеточку тела покойной. Сделали шесть больших рентгенограмм. На две последние кассеты сняли грудь женщины с боков — слева и справа, каждый раз поворачивая почти невесомое тело.

— Минут двадцать уйдет на обработку пленки, — прикинул врач. — Посмотрим кости скелета на мокрых снимках, дальше дело за вами, Екатерина Даниловна.

В коридоре рядом со следователем она увидела Белозерова и Шевченко.

— А вот и мы, Екатерина Даниловна, — воскликнул прокурор. — Принимайте гостей, Игорь Александрович только с дороги.

— Как доехали?

— Без особых приключений, — ответил Шевченко, высокий, спортивного сложения мужчина с коротким ежиком седоватых волос. — Выехали рано, около пяти. За Озерцами шоссе ремонтируют, вот мы и задержались. — Он снял дымчатые очки в массивной оправе.

— Значит, рентгенография уже сделана. Что ж, оперативно работаете.

— А нам нельзя иначе, Игорь Александрович, — прокурор взглянул на Лихачеву. — У нас Катя на вес золота, одна, на весь район.

— Я тоже начинал районным, после института, — поддержал Белозерова Шевченко. — Нелегко судмедэксперту одному. Иной раз посоветоваться надо, а не с кем. Работал на Севере. Там машины только в пределах поселка ездили, а за пределы — так на оленях.

— Заговорили мы гостя, Геннадий Константинович. Пока снимки проявляются, пойдемте чай пить, — предложила Лихачева. — С дороги не помешает.

— Раз Катя приглашаешь, пошли. — Чай у тебя отменный. — Прокурор первым шагнул к выходу.

— Идите, идите. — В коридор вышел рентгенолог. Чаевничайте спокойно, я через полчаса буду у вас. Разберемся, что к чему. Тело, Екатерина Даниловна, можно забирать.

Романовский вышел к «указникам», ожидавшим его распоряжений. Жигулеву на носилках перенесли в кузов грузовика, туда же положили пустой гроб. Машина двинулась к моргу.

Когда экспресс-чаепитие подходило к концу, Юрий, стоявший у окна, увидел Ивана Марковича с рентгенлаборантом. Они шагали в сторону морга, держа в металлических рамках большие снимки. Медики явно спешили: полы халатов белыми парусами трепетали на ветру.

— Все готово. — Врач подошел к столу Лихачевой. На влажном снимке поблескивали капельки воды. Точным отработанным движением он вогнал пленку под зажимы эпидиаскопа (экрана для просмотра рентгеновских изображений): — Включайте!

Лихачева щелкнула выключателем. На матово засветившемся экране возникли четкие линии ребер и сероватые мешки легких.

— Хорошие снимки, контраст прекрасный, удовлетворенно произнес Шевченко. — По качеству высший класс.

— Вся грудная клетка уместилась вместе с плечевыми суставами. — Иван Маркович, не слыша комплиментов, всматривался в экран. Он буквально пожирал снимок глазами.

— Вот это находка! Взгляните на правое плечо!

— Вы это имеете в виду? — Шевченко указал на небольшое продолговатое пятно в верхней части снимка. — Если это не пуля, делайте со мной что хотите…

— Она, — подтвердил рентгенолог. — В правом плечевом суставе, головка плеча ее и остановила. Давайте взглянем на боковые рентгенограммы.

На боковых снимках четкий контур пули тоже оказался хорошо заметным.

— Теперь пойдем вниз. — Иван Маркович последовательно просмотрел рентгенограммы брюшной полости, костей таза и позвоночника. — Женщина молодая, никаких признаков старения. Пожалуй, возраст не больше тридцати. Остались нижние конечности. — Он положил последний снимок на экран, с минуту внимательно изучал его.

— А ведь у нее действительно был перелом, — заметил он. — Малоберцовой кости слева, на границе средней и нижней трети. Вот тут, — он указал на едва заметное утолщение. — Это костная мозоль, перелом сросся без смещения.

— Огромное спасибо, Иван Маркович, — Белозеров крепко пожал врачу руку. — Мы вам весьма обязаны, так и передайте своему главному.

— Да я и сам рад, — выдохнул рентгенолог. — Чем богаты, тем и рады. Когда снимки высохнут, можете их забрать.

— Значит, пуля и сросшийся перелом, — Шевченко удовлетворенно потер руки. — Находки сверх ожиданий! Не будем терять времени. Распоряжайтесь, Екатерина Даниловна, здесь вы хозяйка.

В отделанной белым кафелем секционной, все было подготовлено для вскрытия. Санитары уложили тело на мраморный стол. В свете люминесцентных ламп кожа женщины приобрела желтовато-восковой цвет. Все присутствующие: Юрий, Белозеров, начальник милиции и его заместитель стояли слева от стола, Шевченко и Лихачева, в халатах и перчатках расположились справа.

Игорь Александрович Шевченко был опытным экспертом. В судебной медицине он проработал 15 лет: вначале восемь лет экспертом общего профиля, затем, пройдя специализацию по криминалистике, стал заведующим физико-техническим отделением областного бюро. Как у каждого эксперта, с годами у него выработался свой профессиональный почерк. Вот и сейчас вначале он осмотрел все внутренние органы и кости, прежде чем скальпель приблизился к полости правого плечевого сустава. За время вскрытия он сказал не более пары фраз, Шевченко и Лихачева понимали друг друга почти без слов.

— При первичном вскрытии все исследовано добросовестно и скрупулезно, — констатировал Шевченко. — Никаких претензий к эксперту. Только в следующий раз, Катя, будьте настойчивей. В таких случаях добивайтесь производства рентгенографии.

— Тут, конечно, и наша вина, — вмешался Белозеров. — Но, полагаю, что после сегодняшних событий главврач больше не будет ставить экспертам палки в колеса.

Шевченко рассек связки, вскрыл полость плечевого сустава. Рядом с головкой кости, блестящей и гладкой, как бильярдный шар, лежала желтоватая пуля со сплющенным концом.

Шевченко извлек ее, отмыл, измерил штангенциркулем:

— Похоже на пистолет «ТТ», калибр точно подходит: 7,62 миллиметра.

Лихачева положила пулю в стеклянный флакончик из-под пенициллина. В нем она казалась не грозным огнестрельным снарядом, а мирным насекомым, помещенным в пробирку.

Из-под белой шапочки судмедэксперт взглянула на Корначева: — Вот вам подарок, Юрий Владимирович. Извините, что с опозданием. Но лучше поздно, чем никогда.

Еще какое-то время у Шевченко ушло на исследование перелома, после чего вскрытие было завершено. Сняв перчатки. эксперт произнес: — Похоже, покойная получила травму за 2–3 месяца до смерти. Заживление шло успешно, однако костная мозоль полностью не окрепла. Вероятнее всего, при ходьбе женщина еще прихрамывала.

Эксгумация окончательно завершилась к двенадцати часам дня. Лихачева распахнула окна кабинета, и тут все увидели, что дождь, собиравшийся с утра, все таки пошел. Но теперь он не мешал никому. Внезапно Юрий почувствовал легкое головокружение: усталость дала знать о себе. Впрочем, у других состояние было не лучше.

Первым сориентировался Белозеров: — Сейчас, товарищи, как в прокуратуре, так и у экспертов, время приближается к обеду. Перекусим, созвонимся с Ларионовым, а там обсудим, что к чему. — И, предвидя возражения Корначева, добавил: — А в Москве, Юрий Владимирович, сегодня без тебя обойдутся. Приказ и точка.

Виктор Тропников прилетел в Одессу поздно вечером. Он добрался до гостиницы, где на Ларионова был забронирован номер, и переоформил его на себя. Едва переступив порог комнаты, свалился и уснул. Когда утром Виктор встал, то увидел, что проспал все сроки, которые прикидывал накануне. Он быстро умылся и, проглотив в буфете пару бутербродов с кофе, вышел из гостиницы. В дипломат положил лишь командировочное удостоверение, несколько листов чистой бумаги и плавки.

В Одессе Тропников не был давно. Кое-как ориентируясь в полузнакомых улицах, он добрался до остановки прямого автобуса на Ильичевск. После шумной, оживленной столицы Черноморья городок показался ему тихим и провинциальным. Он сошел в центре и вскоре отыскал местное отделение милиции.

Начальник уголовного розыска, совсем молодой парень со смуглым загорелым лицом и светло-русыми волосами, взглянул на удостоверение Тропникова:

— Нам звонили из Москвы, Виктор Сергеевич, предупредили о вашем приезде. Я решил дождаться вас, а уж потом приниматься за дела.

— Много работы? — поинтересовался Виктор.

— Не без этого, начальник протянул широкую ладонь: — Давайте знакомиться, Костя.

— А если полностью?

— Разве что для субординации перед столичным следователем. Лойко Константин Константинович.

Виктор, стараясь быть обстоятельным, ввел Лойко в курс дела. На это ушло около получаса.

— Занятная история. — Начальник потер загорелый лоб: — Денька три на справки дадите?

— Только сутки, максимум двое. Понимаете, Костя, все так закручено и в Москве, и в Белозерске, что сведения о Боченкове нужны как можно скорее. Дело об убийстве висит без движения.

— Понимаю, Виктор Сергеевич. Постараюсь использовать все наши резервы. Тогда встречаемся завтра, до обеда. Кстати, как вы устроились?

— Остановился в Одессе. Гостиница «Приморская».

— Гостиница хорошая, но могли бы пожить и у нас. Тут спокойно, море ближе. А так будете мотаться туда-сюда.

— До вечера еще далеко. Что ж, воспользуюсь вашим предложением. Считайте, что уговорили, Одесса подождет.

— Если не секрет, куда сейчас?

— Схожу на судостроительный. Посмотрю, что к чему. Да и интересно взглянуть, как строят суда.

— Тогда до завтра, только не очень вникайте во все. Командированные у нас заняты производством от силы три-четыре часа. Все остальное время отдают солнцу и морю. Дипломат можете оставить у меня.

— Спасибо, Константин Константинович, за советы. Значит, до завтра. — Тропников достал из дипломата плавки в целлофановом пакете, завернул их в газету и вышел из кабинета.

Ларионов как в воду глядел. Рабочий день на заводе «Стройдеталь» шел к концу, когда в конструкторское бюро к Мурашкинцеву зашел Боченков. Приглаживая мокрые после душа светлые волосы, он предложил:

— Стас, есть разговор. Может, махнем по кружечке пива после трудовых будней?

— Можно, — согласился Мурашкинцев. — Только где в такое время пива достать? Дефицит.

— Не скажи. Есть одна стекляшка на отшибе. Всего-то пять минут ходу.

Они договорились встретиться у заводской проходной. Боченков не знал, что Мурашкинцев уже получил из отдела кадров выписку из трудовых книжек будущих кандидатов на поездку за рубеж. В справке на имя Боченкова значилось, что до переезда в Москву Игорь Брониславович жил в Ильичевске.

Выйдя с территории завода, Мурашкинцев увидел Боченкова, покупавшего «Вечёрку» в газетном киоске.

Они пошли вдоль заводской ограды в противоположную от метро сторону. Боченков свернул в тихий зеленый переулок. Он провел Станислава небольшим уютным двором, каких теперь мало осталось в Москве. Едва выйдя из него, Мурашкинцев увидел голубой киоск, у которого толпились мужчины с кружками в руках.

Очередь оказалась небольшой, для июльского вечера это казалось почти чудом. Боченков торжествующе взглянул на Станислава:

— Где еще такое можно увидеть?! Пиво здесь всегда свежее.

Взяли по две кружки пива, в меру холодного с невысокой красивой пеной, отошли в сторону. Вначале разговор зашел о футболе. Оказалось, что оба они болеют за одну и ту же команду. Обсудили плюсы и минусы «Спартака», его шансы на чемпионство, наконец, Боченков перешел к делу.

— Да, Станислав, — душевно начал он, доставая из портфеля, аппетитные сухие рыбки и протягивая одну Мурашкинцеву, — вот для чего я тебя сюда затащил…

Из последующего разговора Станислав узнал, что ранее, когда еще Боченков жил в Ильичевске, у него была там любимая девушка, Алла. Они даже думали пожениться. Но так сложилось, что после службы в армии Игорь остался в Москве. Сейчас у него своя семья, сын. Однако с Аллой переписывается регулярно, и время от времени бывает в Ильичевске. Две недели назад его скрутил радикулит. Но через пять дней после приступа боли как рукой сняло. А тут у Аллы как раз день рождения. Вот он и махнул в Ильичевск.

— Сам понимаешь, Стас, дело мужское, — доверительно закончил Боченков. — Не дай бог, жена узнает, на заводе лишний шум будет. Все-таки больничный есть больничный. А у меня ведь там и родители живут.

Мурашкинцев пообещал хранить тайну. Однако заметил, что, если бы Игорь был у него раньше в оперативном отряде, на разъезды времени бы не оставалось, да и не тянуло бы налево.

— Ну, не скажи, Стас, — фатовато рассмеялся Игорь. — Одесситки есть одесситки. Поедешь еще в Ильичевск шепни, у Аллы подруги одна лучше другой. Не пожалеешь.

Допив пиво, они дошли до метро и по-дружески расстались.

На следующее утро Ларионов показал Мурашкинцеву три фотографии, изготовленные с помощью фоторобота. Одну из них (ту, которая соответствовала внешности «шефа») Станислав рассматривал особо внимательно, наконец, произнес:

— Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, этого человека я где-то видел. Вот где — не припомню. Что касается Боченкова, в Ильичевске он действительно был, но для вас, Юрий Трофимович, его поездка вряд ли представляет интерес.

Он передал Ларионову содержание вчерашнего разговора с Боченковым. Подполковник тут же послал Стефановича за Казаряном. В обеденный перерыв, наблюдая из окна пустого заводского клуба за людьми, идущими в столовую, Артур Христофорович уверенно исключил инженера из числа своих недавних «знакомых».

На следующий день после эксгумации Корначев первой же электричкой вернулся в Москву. С собой он вез пулю, извлеченную из тела Жигулевой, и рентгенограммы. С Ларионовым они договорились встретиться в гостинице.

Было около девяти часов, когда Юрий вошел в вестибюль «Москвы». Скоростной лифт поднял его на седьмой этаж. Он вошел в знакомый номер, его обитатели уже встали. Сычев со Стефановичем делали зарядку, Ларионов в соседней комнате приводил в порядок постель. Одна из кроватей оказалась нетронутой. Перехватив взгляд Юрия, Ларионов сообщил, что Добровольский с вечера дежурит дома у Казаряна.

Они сели за стол — компания здоровых, крепких мужчин. Заглянувшая в номер коридорная, привыкшая к «развлечениям» командированных, наверняка подумала, что они собираются выпить на четверых или сразиться в преферанс.

Корначев с Ларионовым обменялись информацией, после чего обсудили последующие действия.

— Как в Одессе Тропников отдыхает? — поинтересовался Корначев.

— Вчера вечером звонил, — Ларионов вставил в розетку штепсель электробритвы. — Море теплое, купается. Сегодня ему местные товарищи кое-что обещали разузнать. Виктор передал привет вам, а если будем в МУРе, Марине из криминалистической лаборатории.

— Вот дает, Виктор! — откликнулся Корначев. — Ведь наверняка и на юге знакомства заводит. Вовремя, Юрий Трофимович, вы его в Ильичевск спровадили, иначе бы из криминалистической не вылезал. Кстати, я сейчас туда. Хочу лично пулю на экспертизу доставить. Поехали вместе.

Они были уже на пороге, когда их вернул телефонный звонок Добровольского. После разговора с ним начальник уголовного розыска сказал, что в их планы надо немедленно вносить существенные коррективы.

К условленному времени ничего определенного Лойко узнать не удалось. И на то были свои причины. Вечером у морского причала между рыбаками и пьяными отдыхающими случилась ссора, перешедшая в драку. В результате один из рыбаков был ранен ножом в живот. Преступник, молодой парень, приметы которого были известны, скрылся. Начальник уголовного розыска вместе с подчиненными провел бессонную ночь. К полудню Лойко лично задержал на одесском вокзале подозрительного человека, внешность которого совпадала с приметами преступника. Сейчас он допрашивал задержанного, пока ему было не до Тропникова.

Пришлось Виктору отложить свой отъезд еще на день. Надо было знать его, чтобы понять, чего стоило это решение. С одной стороны следователь Тропников обрадовался, что побудет у моря лишний денек, с другой — переживал, так как знал, что известий от него ждут с нетерпением товарищи в Москве. Он успокоил себя тем, что без основательной проверки Боченкова все равно не имеет права покинуть Ильичевск. А раз так, что потеть в гостиничном номере, лучше уж убить время в теплом ласковом море.

Виктор купался всю вторую половину дня до вечера, поплавал утром и, как сам с удовлетворением отметил, даже чуть-чуть похудел. Когда он появился в милиции, дежурный передал ему срочный пакет, доставленный из Москвы. В пакете были фотографии, созданные совместными усилиями Казаряна и симпатичной Марины из криминалистической лаборатории.

На два часа он вызвал в милицию заместителя директора судостроительного завода по снабжению Лаврентия Захаровича Гнатюка и Аллу Анатольевну Ставрати. О давней знакомой инженера Боченкова Виктору вчера по телефону сообщил Ларионов.

— Вы их вызвали в одно и то же время? — удивился заскочивший на миг осунувшийся и не выспавшийся Лойко.

— Психологическая атака, Костя. И поздравляю с раскрытием. — Тропников уже знал, что преступника, которого искали всю прошлую ночь, задержали. Он распахнул окно, откуда открывался живописный вид на порт и желтеющий вдали пляж. — Так он сознался?

— Почти. Пока его дожимает начальник райотдела, у меня есть время. Кстати, Виктор Сергеевич, ваши приглашенные друг на друга и не смотрят. Делают вид, будто не знакомы. Если что-то и знают, держат при себе.

— Возможно, — согласился Тропников. — Пусть немного подумают. Я понимаю, у вас свои заботы, но нет ли для меня каких-нибудь новостей, Константин Константинович?

— Отчего же. Я как раз с этим и пришел. — Лойко достал листок бумаги. — Вот все, что пока удалось узнать. Боченков Игорь Брониславович, родился в Одессе. Работал в Ильичевске на судоверфи механиком, одновременно учился. Закончил заочно строительный институт. Потом служил в армии, в Москве. После демобилизации женился и остался в столице. У нас бывает часто, несколько раз в год. Тут у него родители, много друзей, знакомых, но, похоже, приезжает из-за Ставрати. Не судим.

Лойко спешил, Виктор не стал его больше задерживать. В общем, начальник уголовного розыска повторил то, что он уже знал из разговора с Ларионовым. Он приоткрыл дверь и попросил войти Аллу Ставрати.

Сейчас вблизи он смог как следует рассмотреть особу, к которой инженер Боченков прилетел из Москвы на день рождения. Высокая, с тяжелым узлом волос и темными большими глазами, Алла Анатольевна действительно производила впечатление интересной женщины.

Пока Тропников, взяв у нее паспорт, заполнял бланк протокола, смуглые руки Ставрати разглаживали на коленях пестрое, в ярких цветах платье. Видно было, что Алла Анатольевна взволнована. Виктор представился, объяснив Ставрати вызов в милицию небольшой формальностью. Им известно, сказал он, что инженер Боченков, находясь на больничном, успел слетать в Ильичевск и вернуться обратно в столицу.

— Это вы его надоумили, Алла Анатольевна?

Она прижала руки к груди: — А что ему за это будет, товарищ следователь?

— Да вы не волнуйтесь, — успокоил ее Тропников. Его ошеломил неподдельный испуг за судьбу инженера этой красивой, уже не первой молодости женщины. — Мы проверяем правильность выдачи больничных листов на заводе, их обоснованность. Зашли к Игорю Брониславовичу домой, а его нет — улетел в Одессу. Согласитесь, если все так будут поступать, есть ли смысл государству оплачивать больничные?

— Тут у него родители, — женщина пыталась оправдать любовника. — Старые уже, болеют часто. Вот он и решил их навестить. А я уж заодно…

— По-человечески я могу понять Боченкова. Но согласитесь, Алла Анатольевна, так нельзя.

— Вы только его не очень наказывайте! — Руки продолжали разглаживать платье, а глаза смотрели на Тропникова умоляюще. — Тут моей вины больше, чем его. У Игоря теперь своя семья, сын.

— Вы давно знакомы? — Тропников не выдержав тоскливого взгляда собеседницы, подошел к окну.

— Еще до его свадьбы познакомились. — Аллу успокоил доброжелательный тон Виктора. — Скоро двенадцатый год пойдет. Муж у меня в порту случайно погиб, семь лет назад. На разгрузке оступился, вместе с ящиком в воду упал. Потом встретила Игоря, вспыхнула старая любовь.

— Да, история… Вы не волнуйтесь, Алла Анатольевна. Это наша инициатива, не завода. Думаю, все обойдется. Только попрошу вас, — шутливо закончил Тропников, — больше на дни рождения таким способом Игоря не приглашать.

Лаврентий Захарович Гнатюк прежде, чем войти, робко постучал в дверь. Заместитель директора по снабжению оказался мужчиной лет сорока пяти, худощавым, почти лысым, с невыразительным лицом. Несмотря на жару, он был в пиджаке, при галстуке, с портфелем.

Тропников попросил его присесть, сказав, что причина вызова пустяковая. Он повторил все, что говорил только что Ставрати о больничных листах, и спросил:

— Вы видели Боченкова в Ильичевске? Мы узнали, что он был у вас на заводе.

— А как же, товарищ следователь. — Гнатюк наконец выпустил из рук портфель и осторожно поставил на пол. — Был у нас Игорь Брониславович. Его тут все знают. Мы ничего плохого не подумали. Он у нас часто бывает, сам-то из местных. К тому же, — Гнатюк понизил голос и оглянулся на дверь, — тут у него любовь. Алла Анатольевна, которая только от вас вышла.

— Значит, Боченков сказал, что он приехал в командировку? — уточнил Тропников.

— Так и сказал, — согласился Гнатюк.

— Лаврентий Захарович, вы кому-нибудь из приезжих о Боченкове говорили?

— Было дело, — Гнатюк вскинул на следователя бесцветные глаза: — Приезжал к нам с московского завода «Стройдеталь» молодой инженер, фамилию его запамятовал. Высокий такой, чернявый. Он у нас раньше тоже бывал. Вот я его и спросил, что за мода на вашем заводе каждую неделю к нам людей посылать? На днях был Боченков, теперь вот вы… Не по государственному это.

— Полностью разделяю ваши убеждения, Лаврентий Захарович. — Тропников подписал повестку и, переложив бумаги на столе, огляделся. Гнатюка в комнате уже не было. Дверь даже не скрипнула. Он словно испарился.

В конце дня, освободившись от своих дел, Лойко провожал Тропникова на аэродром. Часть фотографий, полученных из Москвы, Виктор оставил начальнику уголовного розыска. До отъезда они просмотрели картотеки в архиве Одесского УВД, однако ни один из тех трех, что были изображены на снимках, по данным милиции не проходил.

В самолете, сидя в мягком удобном кресле, Виктор перебирал фотографии. Лица, изготовленные с помощью фоторобота, на них казались неестественно правильными, и все выглядели похоже. «Немудрено, что их никто не знает», — подумал Тропников, закрывая глаза.

Согласно телефонному справочнику, к которому обратился Корначев, в Москве насчитывалось свыше шестисот амбулаторий и поликлиник, более трехсот больниц. И это только крупные лечебные учреждения. Кроме них имелось множество заводских и фабричных здравпунктов, станций скорой помощи, травмпунктов и иных мест, где Жигулева могла лечить перелом голени. Юрий задумчиво перелистывал увесистый том. И каких только поликлиник в нем не было! Министерства заготовок, Большого театра, издательства «Известия», ветеранов войны, объединения музеев и Союза кинематографистов…

Он понимал, что объехать или хотя бы обзвонить все больницы и поликлиники невозможно, даже если к этому подключить несколько десятков людей. Надеяться на «счастливый номер» тоже не приходится. Конечно, можно начать искать Жигулеву, перебирая аккуратно и методично все поликлиники и больницы, но такой поиск мог растянуться до бесконечности, грозил потерями времени и сил.

Дельным оказался совет Шевченко, он посоветовал Корначеву связаться с Московским городским бюро судебно-медицинской экспертизы.

— В случае, если ваша Жигулева получила травму ноги при автоаварии или другом автотранспортном происшествии, например, перебегая улицу, — рассуждал Игорь Александрович, — она неминуемо должна была соприкоснуться с нашей службой. Это, во-первых. А во-вторых, учтите, что в каждой из крупных московских больниц есть судебные медики, которым легче, чем вам или уголовному розыску, «просеять» всех находящихся на учете…

Проехав несколько остановок на троллейбусе, Юрий неподалеку от театра Советской Армии нашел в глубине двора желтоватое трехэтажное здание судмедэкспертизы. Секретарь направила его к заведующему отделом по освидетельствованию живых лиц Мельнику. В небольшой комнате с картой Москвы, где красными кружками были отмечены лечебные учреждения, содержащие в своем штате судебно-медицинских экспертов, за массивным письменным столом сидел невысокий полноватый мужчина в легкой пестрой тенниске. Не выпуская телефонной трубки из одной руки, сигареты из другой, врач говорил, а вернее, кричал своему собеседнику:

— Поймите, товарищ майор, два эксперта в институте Склифосовского не в силах за день познакомиться с историями болезни 22 человек и дать заключения по их травмам…

Неизвестный майор оказался настойчивым и, похоже, тоже разговаривал на повышенных тонах. Юрий услышал в трубке:

— А какой срок требуется?

— Не меньше недели, — прокричал эксперт. — И учтите, у многих пострадавших степень тяжести еще будет уточняться… Долго!? — возмутился Мельник. — Ничем, к сожалению, не могу помочь.

Заведующий бросил трубку, смял погасшую сигарету в пепельнице. Потом взглянул на Корначева:

— Авария. На кольцевой дороге автобус с туристами перевернулся. Двадцать два человек пострадали. Так ему прямо завтра давай на всех заключения. Видали?

— Да, сложно, — посочувствовал Юрий.

— Не сложно, а невозможно. Так вы с чем, товарищ? — Мельник извлек из пачки новую сигарету, начал нервно разминать ее.

Юрий представился, передав привет от Шевченко. Он попросил Николая Диомидовича (имя-отчество Мельника он заблаговременно узнал у секретарши) помочь в розыске Жигулевой. По возможности кратко, избегая лишних фраз, Корначев изложил суть дела, вплоть до недавней эксгумации.

Николай Диомидович наконец закурил свою мятую сигарету. Он уже успокоился, «отошел» после телефонного разговора, поэтому миролюбиво отнесся к просьбе Корначева:

— Вот это действительно интересный случай, есть над, чем поломать голову. Узнаю почерк Шевченко. Игорь Александрович верно мыслит: возможно, ваша незнакомка прошла через судебно-медицинскую службу. Если она миновала городских экспертов в амбулатории, есть какие-то шансы отыскать ее по травмотделениям больниц. Давайте, Юрий Владимирович» все данные, какие у вас есть.

Корначев открыл записную книжку. Мельник аккуратным, что среди врачей встречается редко, переписал на листок настольного календаря текст, которым они располагали:

— Хорошенький ребус вы нам загадали. Криминалисты смотрели бумажку?

— Естественно. То, что сохранилось, было относительно неплохо заметно. Они лишь уточнили порядковый номер очереди — 12, и цвет чернил — черный.

— Значит, по данным эксгумации и рентгенограммам, у убитой был перелом малоберцовой кости?

— Слева, на границе средней и нижней трети. Сравнительно недавний, если вести отсчет от декабря прошлого года.

— Возраст покойной установлен?

— Да, Николай Диомидович, чуть не забыл. Шевченко считает, что женщина была молода. По состоянию зубов возраст ее укладывается в пределы тридцати лет или чуть за тридцать.

Их разговор затянулся. В дверь несколько раз заглядывала секретарша, звонил телефон. Но каждую попытку прервать беседу с Корначевым заведующий пресекал, отвечая коротко, даже сердито: «Я занят». Телефонную трубку снимал и, не начиная разговора, клал на рычаг.

— Что ж, будем искать. То, что вы снимки захватили, это хорошо, даже очень хорошо. — Судмедэксперт повернулся к окну, рассматривая рентгенограммы на просвет: — Позвоните-ка мне к концу дня, часов около шести…

Он встал, протянул Корначеву руку, доброжелательно улыбнулся и, как показалось Юрию, даже подмигнул ему.

Артур Христофорович вернулся с работы около семи вечера. Кроме жены и дочери, дома он застал высокого парня, в котором узнал Аркадия Добровольского. Казарян понял, что его безопасность стала заботой милиции, однако не подал виду, поинтересовавшись у жены, как обстоят дела с ужином.

— Тебя, папочка, охраняют, как президента США, — пошутила Лена, внеся в столовую дымящуюся супницу.

Ашхен Борисовна, взяв руководство на себя, разлила харчо по тарелкам. Ужин прошел спокойно. Говорили в основном Лена и Добровольский. На второе были фаршированные перцы, к десерту подали домашнее мороженое.

— Молоко, сахар, какао, два яйца и холодильник. Ничего особенного. Если хотите, вас тоже научу, — предложила Лена Добровольскому, когда он, осилив вторую порцию, признался, что подобного мороженого за всю жизнь припомнить не может.

— Ну, у вас все еще впереди, Аркадий Осипович, — произнесла девушка таким покровительственным тоном, что за столом все рассмеялись. Лена смутилась и стала убирать посуду со стола.

После ужина включили телевизор. Показывали футбол: «Локомотив» — ЦСКА. Артур Христофорович, давний поклонник кожаного мяча, удобно устроился в кресле, пригласил Аркадия составить ему компанию. Но Добровольский, как большинство молодых людей, обожал хоккей, а на второе и третье места по зрелищности ставил бокс и автогонки. Минут пятнадцать он следил за перемещениями мяча на мокром от дождя поле, затем ушел в комнату к Лене слушать новые, как она выразилась, фирменные записи.

На сей раз, девушка включила радиолу. Магнитофон с кассетой, где был записан голос «шефа», Добровольский попросил поставить рядом с телефоном. Вечер прошел спокойно, никто не звонил.

Когда началась программа «Вести», Ашхен Борисовна затронула вопрос об отпуске. Она считала, что Артуру Христофоровичу надо срочно покинуть столицу, была готова ехать вместе с мужем.

— Поехали, Арик, в Евпаторию, — предложила она, надеясь встретить в лице Добровольского активного помощника. — Уж сколько раз нас приглашали. Твой любимый дядя Ашот так обрадуется. Июль, самое время…

Аркадий никаких инструкций на этот счет от Ларионова не получил, посему деликатно молчал, не вмешиваясь в разговор. Казарян же наотрез отказался ехать, ссылаясь на две причины. Во-первых, в отпуск он решил идти осенью вместе с Осей Ратнером, который уже договорился об отдельном номере в пансионате на Клязьме. «Мы будем заниматься только двумя вещами, — предвкушал Артур Христофорович. — Собирать грибы и ловить рыбу, ловить рыбу и собирать грибы». Во-вторых, ехать в Евпаторию не стоит и из-за плохой погоды. В этом году на юге все время идут дожди, так что лето в Москве куда лучше, чем там, — и Артур Христофорович сослался на недавно закончившийся матч: «Маслаченко так и сказал: уже третий день в Ставрополе идет дождь, еще неизвестно, когда он закончится».

Однако, не добившись от мужа согласия, Ашхен Борисовна не признала себя побежденной, про себя решив, что еще вернется к разговору об отпуске.

Лена растормошила сонного пуделя Тимку, и вместе с ним мать и дочь ушли погулять перед сном. Когда они вернулись, мужчины были целиком поглощены шахматами. Ашхен Борисовна занялась подготовкой постелей для сна. Лена, недовольная тем, что отец «отбил» у нее этого спокойного крупного парня, у которого она не успела спросить, стоит ли девушкам заниматься каратэ, бесцельно слонялась по квартире.

— А знаешь, папа, — обратилась она к отцу, — кажется, твой знакомый приехал, Багрянский. Когда мы с мамой гуляли, я видела свет у него в окне. Какой-то тусклый, синеватый, видно смотрит телевизор.

Артур Христофорович оторвался от шахмат: — Интересно, с чего бы он так рано пожаловал? Ведь говорил, что будет в Москве не раньше осени. Ваш ход, Аркадий. Пока вы думаете, я позвоню.

Он подошел к телефону и набрал номер Багрянского. Трубку сняли.

— Илья Ильич, с приездом, — начал Казарян, но его перебили.

— Ошибся номером, дорогой, — услышал он резкий хрипловатый голос, который сразу отличил бы из всех известных ему голосов. Раздались гудки, трубку повесили.

Артур Христофорович в растерянности подержал ее и подбежал к Добровольскому.

Они оторвались от шахмат, и вышли на лестничную площадку. Отсюда хорошо просматривался угол дома с подъездом, где находилась квартира Багрянского. Буквально через мгновение слабый фосфоресцирующий свет в квартире инженера погас. Еще через минуту из подъезда быстро выбежали двое мужчин. В наступивших сумерках с высоты девятого этажа ни лиц, ни одежды неизвестных нельзя было разглядеть.

Добровольский рванул из-под рубашки пистолет, на ходу передернул затвор и ринулся вниз. Но, пока он не бежал — летел, прыгая через ступеньки, ударяясь длинным телом о стены, где-то внизу послышался шум мотора. Когда Аркадий выскочил во двор, он увидел лишь поворачивающие за угол огни удаляющейся машины.

Юрий с нетерпением ждал конца дня. До шести часов, когда он договорился созвониться с Мельником, оставалось еще бездна времени. До обеда он успел побывать в МУРе. Там эксперты подтвердили общее мнение, что пуля калибра 7,62 мм, обнаруженная при эксгумации, отстреляна из пистолета «ТТ». По архивным данным Центра пистолет с такой разверткой канала ствола (следами нарезов, оставшимися на пуле, строго индивидуальными для каждого образца оружия) по прошлым уголовным делам не проходил. Официальное заключение с фототаблицами будет готово через два дня.

Корначев наспех перекусил в кафе и сам не заметил, как оказался у здания главпочтамта. На электронном табло он увидел дату -15 июля. Эта цифра — пятнадцать что-то напоминала ему, чем-то встревожила. Он спустился в метро, и уже на эскалаторе его осенило: ведь сегодня день рождения Димки, сына. Пришлось вернуться на главпочтамт, чтобы отправить телеграмму в Астрахань. Текст получился длинным и несуразным, впрочем, как весь этот суматошный день: «Димочка, прими папины поздравления семилетнему юбилею. Большие подарки за мной, чего бы тебе хотелось? Будь здоров, слушайся взрослых. Целую и обнимаю, сынок. Привет маме, твой папа». Юрий попросил отправить телеграмму по срочному тарифу. Ведь если она задержится в пути, то попадет к Димке в Астрахань не раньше завтрашнего дня.

После главпочтамта он позвонил Мельнику. В телефон-автомат Корначев зашел, напевая странную мелодию. Она засела в голове и не отпускала его уже несколько часов кряду. Фраза была в ней только одна: «В архивах не значится». Эти слова начали преследовать его в МУРе, ехали с ним в троллейбусе и метро, напоминали в кафе, пока он обедал, потом отправились на главпочтамт. В конце концов, они превратились в нудный мотив, который Юрий, против своей воли, начал даже напевать.

Но едва Мельник снял трубку, навязчивая мелодия пропала. Юрий приготовил записную книжку и авторучку. Так, на всякий случай, в душе яркой лампочкой светилась надежда. Автомат он выбрал не на оживленном проспекте, где каждую минуту стучат в стекло монетой, а в глубине уютного московского двора.

— Значит так, Юрий Владимирович, — услышал он громкий голос Мельника. — Кое-что эксперты из больниц нам уже сообщили. Есть четыре фамилии. Подъедете сами или продиктовать?

— Пожалуй, подъеду. Минут за тридцать-сорок, Николай Диомидович, я до вас доберусь, — прикинул Корначев. — Запишу фамилии. Может быть, что-то и посоветуете…

— Давайте. Буду ждать, если не вызовут, до пяти- половины шестого.

Прошло, однако, не менее пятнадцати минут, прежде чем Юрию удалось остановить первое такси.

— В парк, — коротко бросил водитель, которого явно не устраивал нужный Корначеву маршрут. Мимо проносились десятки машин с зелеными огоньками. Ни одна больше не останавливалась. Юрий обреченно зашагал к видневшейся вдали букве «М».

На перекрестке у подземного перехода он увидел автомобиль ГАИ. Два юных лейтенанта в белоснежных перчатках пытались внести четкость в стихийно движущийся дорожный поток. Юрий представился, попросил помочь. Тот лейтенант, что стоял ближе, весело взглянул на него:

— Сделаем, товарищ следователь.

Не прошло минуты, как он сидел в служебной «Волге», уносившей его в нужном направлении. Но, хотя Юрий подъехал в назначенный срок, Мельника на месте уже не оказалось. Однако заведующий не забыл о Корначеве. Секретарша передала ему листок бумаги, на котором аккуратно, под номерами были написаны четыре фамилии. Рядом стояли номера больниц, фамилии и телефоны работающих в них экспертов. К листку скрепкой Мельник подколол рентгенограммы Жигулевой.

Половина шестого, фактически конец рабочего дня. Корначев прикинул: если учесть, что у судмедэкспертов по сравнению с другими врачами рабочее время сокращено на час, дальнейшие поиски Жигулевой следовалоп отложить на завтра.

Утренний звонок в гостиницу вернул Ларионова уже с порога. Узнав от Добровольского о странных посетителях квартиры Багрянского и подозрениях Казаряна, он принял решение немедленно ее осмотреть. Препятствий к этому не было. Аркадий сообщил начальнику, что ключи от квартиры уехавшего на Север инженера у Казаряна имеются. Они договорились встретиться неподалеку от дома, потом пройти в подъезд поодиночке, не привлекая внимания.

В принципе Ларионов одобрил действия Добровольского. Раз неизвестные после звонка Казаряна сразу покинули квартиру, вряд ли было целесообразным ночью поднимать излишний шум. Конечно, не исключалось, что там кто-то остался. Однако Аркадий, пронаблюдавший за подъездом всю ночь, больше ничего так и не заметил.

Встретившись с Добровольским, Ларионов отметил, что у парня усталое лицо, припухшие от бессонницы глаза. Он завел его в кафе, где заставил выпить большую чашку крепкого черного кофе. Потом они, каждый в отдельности, вошли в подъезд. Там была суета — грузчики выносили мебель. Минут пятнадцать они простояли на самой верхней лестничной площадке, пока не смолкли голоса рабочих.

— Пошли, — скомандовал Ларионов.

С площадки двенадцатого этажа они на лифте съехали на пятый. Вот и нужная дверь. Обычная с виду, обитая черным дерматином, с блестящей металлической цифрой «81». Юрий Трофимович нажал на кнопку звонка.

— Проверка газовых систем! — прокричал Добровольский.

Они стояли по обе стороны двери, сжимая в карманах пистолеты. Тихо, лишь внизу слышались детские голоса. Подъезд большого многоквартирного дома казался пустым и безлюдным.

Потом Добровольский, которого проинструктировал Казарян, вставил длинный желтоватый ключ в отверстие нижнего дверного замка и дважды повернул его. Так же осторожно и быстро Аркадий открыл верхний английский замок.

Вошли в полутемную прихожую, оставив на всякий случай наружную дверь открытой. Ларионов с пистолетом прошел в кухню, оттуда по коридору в одну комнату, в другую. Добровольский стоял в прихожей.

— Никого, — констатировал Юрий Трофимович. — Закрывай дверь, Аркадий.

Они начали осмотр квартиры. Из того немногого, что знал Казарян, им было кое-что известно о жизни инженера Багрянского. Инженер после развода с женой жил один. Сейчас он уехал с геологоразведочной партией на Север, куда именно — еще предстояло выяснить. Передавая Казаряну ключи от квартиры, он пообещал сообщить о своем местонахождении. Однако с момента отъезда не звонил и не писал.

Квартира на первый взгляд производила впечатление нежилой. Ларионов, однако, отметил, что местами налет пыли на полировке мебели отсутствует. Пустой холодильник оказался включенным, а в ящике под подоконником на кухне стояли две бутылки из-под коньяка. На дне их еще не успели высохнуть остатки желтоватой жидкости.

— Армянский, — Ларионов взглянул на этикетки. — Похоже, вчера и пили.

Он щелкнул замком дипломата, стараясь не касаться поверхности стекла, положил бутылки в чемодан. На кухне больше ничего подозрительного обнаружить не удалось. Мусорное ведро пустое, окурков не видно. Вымытые, слегка влажные стаканы стояли вверх дном в сушилке над умывальником.

Комнаты в квартире были смежные. Дальняя — спальня. Там стояли софа, над которой висела пожелтевшая медвежья шкура, платяной шкаф, письменный стол. На осмотр ее ушло минут двадцать. Во второй комнате, побольше размерами, мебели оказалось тоже немного. Стол, несколько стульев, тумба с телевизором у окна. Вдоль стен под потолок уходили стеллажи с книгами. Ларионов взглянул на корешки. Книги в основном технического содержания и по математике, несколько собраний сочинений классиков, кое-что по искусству.

Добровольский остановился у телевизора:

— Юрий Трофимович, вот эта штука, должно быть, вчера светилась. Я едва успел увидеть, как свет погас. Синеватый какой-то, мерцающий.

Ларионов подошел к телевизору, внимательно осмотрел его со всех сторон. Кое-где пыль оказалась стерта. Но видимых следов, похожих на пальцевые отпечатки, он не заметил. Внезапно раздался звонок. В тишине он прозвучал резко, неожиданно. Добровольский взглянул на дверь. Ларионов, сориентировавшись быстрее, указал глазами на телефон.

— Трубку не снимай, — предупредил он. — Пусть звонит. Однако, Аркадий, пора кончать. Возможно, это проверка.

Телефон зазвонил еще раз, другой и смолк.

— А если придут?

— Что ж, встретим, — спокойно произнес Ларионов. — Так, комнаты и кухню осмотрели, осталась ванная.

Багрянский, видимо, был поклонником спорта. Стены туалета, совмещенного с ванной, он оклеил обоями под кирпич, поверх которых развесил цветные фотографии и плакаты. На одной из стен шли футбольно-хоккейные сражения, с другой грозно щурился Мохаммед Али, нацелив на входящего массивную, как черный утюг, перчатку. На двери висел плакат с изображением огромной черной шайбы, который информировал, что с 10 по 17 января в манеже ЦСКА состоялся международный хоккейный турнир на приз «Известий».

Бегло осмотрели полки, перевернули пустую стиральную машину. Добровольский, согнув длинную крепкую спину, мягко опустился на колени. Пошарив под ванной, он извлек две тряпки, таз, несколько пустых бутылок и картонную коробку из-под обуви, завернутую в старую газету. Ларионов развернул газету, развязал черный шнурок, крест-накрест охватывающий коробку. Под крышкой на слое ваты лежал мешочек из мягкой темно-коричневой кожи размером с кошелек. Он распустил узел на мешочке, высыпал на ладонь часть содержимого — маленькие камешки круглой и овальной формы, одни прозрачные, другие — с вкраплениями черного и зеленоватого цвета. Ларионов взял камешек, поднес к глазам. С виду он был неказист, какая-то несуразица величиной с горошину. Юрий Трофимович повернул малютку. Резкий голубоватый блеск, похожий на огненную вспышку, привлек внимание. Он повернул камень — огонек погас.

— Да это, похоже, алмаз! — вырвалось у Ларионова. — Вот это находка! Есть у тебя спичечный коробок? Давай скорее, Аркадий, возьмем на экспертизу.

Добровольский выбросил спички в унитаз. В пустой коробок Ларионов положил несколько камешков, прикрыл их сверху клочком ваты и отправил в дипломат. Они завязали мешочек, снова уложили его на вату, коробку перевязали шнурком, завернули в газету и вновь положили под ванну. Затем бутылки, таз, тряпки отправились на свое место.

Когда вышли из подъезда, время приближалось к двенадцати. Ларионов отправил усталого Добровольского с дипломатом отдыхать к Казаряну, сказав, что позвонит около четырех часов. Потом Юрий Трофимович дошел до ближайшего гастронома, купил хлеб, колбасу, пачку чая, вафли и вернулся в знакомый подъезд. Он поднялся на лифте до пятого этажа, теми же ключами открыл 81-ю квартиру.

Закрыв за собой дверь на английский замок, он положил ключи в карман и по узкому коридору прошел на кухню, чтобы оставить там продукты и хлеб. Внезапно он почувствовал резкий приторный запах, похожий на запах табака или крепкого одеколона. Ларионов не успел даже удивиться, только подумал, что они с Аркадием не курили, как на голову его обрушился страшный удар. Наступила темнота.

Когда Добровольский проснулся, время приближалось к пяти. Сквозь плотно закрытую дверь доносились едва уловимые звуки. Ашхен Борисовна все время пока он спал, ходила буквально на цыпочках. Она знала о бессонной ночи Аркадия, поэтому старалась не шуметь. Добровольский потянулся, став еще длиннее, похрустел суставами и вскочил. Чувствовал он себя отлично — бодрым, выспавшимся, казалось, энергии и сил хватит еще на несколько дней и ночей. Едва Аркадий показался на пороге, Ашхен Борисовна повела его в столовую. Там под белоснежными салфетками стыл обед, который она уже дважды подогревала. Аркадий, однако, к обеду не притронулся, чем весьма огорчил хозяйку. Она сухо спросила, будет ли он есть. Аркадий поблагодарил, потом обеспокоенно сказал, что проспал лишний час. Наверное, в это время звонил Ларионов.

— Никаких звонков не было. Я бы обязательно услышала, — заверила Ашхен Борисовна. — У нас два телефона. Вот тут, в комнате, и на кухне. Правда, что-то ремонтируют на линии. Позавчера телефон отключали днем, а вчера он с утра часок не работал.

Добровольский подошел к столику и взял трубку. Раздался длинный гудок — связь была в порядке.

— Вы уж меня извините, — виновато произнес Аркадий. — Я начинаю беспокоиться. Начальник должен был позвонить около четырех, а сейчас уже шестой час…

— Ничего, с минуты на минуту позвонит ваш начальник, — Ашхен Борисовна попыталась успокоить Аркадия. — Может быть, он тоже спит. Да мало ли у начальства дел…

— Нет, спать он не может. — Добровольский знал пунктуальность Ларионова даже в мелочах. Он понимал: если подполковник не позвонил, значит какие-то обстоятельства помешали ему это сделать.

Аркадий подошел к телефону, набрал номер гостиницы. Трубку взял Сычев.

Только что из Одессы прилетел Тропников, — сообщил он. — Пьем чай с копченой рыбой. Конечно, это не твой ужин с шоколадным мороженым. Но одесские бычки тоже вещь…

— Сергей, брось треп, — прервал его Добровольский. — Начальник вам не звонил?

— Как с утра к тебе ушел, так и пропал. Разве вы не встретились у Казаряна? Его Корначев разыскивает, уже два раза звонил.

Теперь Аркадий знал, что он должен, говоря словами Ларионова, «проявить личную инициативу». С одной стороны, начальник ОУРа всегда требовал беспрекословного и точного выполнения приказов. Но с другой не уставал повторять, что человек, работающий в уголовном розыске, обязан анализировать сложившуюся ситуацию и в зависимости от этого он может иногда принимать решение даже вопреки логике, полагаясь на опыт и интуицию.

Особо не надеясь на то, что Ларионов ответит, Добровольский набрал номер Багрянского. Он проделал это раз, другой, третий. Телефон молчал. Аркадий рассуждал так: если даже начальник забыл о своем обещании позвонить в четыре, то теперь, после этих телефонных звонков, должен обязательно вспомнить. Он подождал еще несколько минут. Тишина. И тогда Аркадий решил действовать вопреки логике, исходя из ситуации.

Но вначале он еще раз поговорил с Сычевым.

— Нет, Аркадий, начальник пока не звонил, — теперь уже вполне серьезно ответил Сычев.

— Тогда я сам иду на квартиру к Багрянскому, — предупредил Добровольский. — Все сроки уже прошли. Надо проверить, все ли в порядке.

Прежде чем войти в соседний подъезд, Аркадий закурил и, развернув газету, присел на скамейку. Все казалось спокойным. Неподалеку стайка девочек играла в классики. Две женщины, пожилая и молодая, дружно чистили ковер. Мальчишки по очереди катались на старом дребезжащем мопеде.

Не прибегая к лифту, он пешком поднялся на пятый этаж. Остановился у знакомой двери, прислушался. Тихо, из-за двери не доносилось ни звука. Он нажал кнопку звонка, потом средним пальцем несколько раз постучал. Стук был особым — вначале частым, потом редким и опять частым. Услышь этот стук Ларионов, он бы обязательно открыл Аркадию.

И Ларионов услышал. Лежа за дверью в коридоре, оглушенный, истекающий кровью, на грани потери сознания, он еле слышно прошептал:

— Аркаша, Аркаша, я здесь…

Ему казалось, что он громко кричит, широко раскрыв воспаленный рот, но на самом деле едва приоткрывал спекшиеся искусанные губы. Звук был едва уловимый для человеческого уха, скорее, не звук, а стон.

И Добровольский услышал его. Он разбежался, прикрыл голову плечом, и яростно обрушил всю мощь сильного тренированного тела на дверь, за которой ему послышался призыв Ларионова.

Юрий узнал о нападении на начальника уголовного розыска вскоре после случившегося. Бросив все дела, он поехал в больницу, куда отправили Ларионова.

За невысокой оградой из красного кирпича по аккуратным, петляющим в зелени деревьев тропинкам, в одиночку и парами гуляли больные. Обычный вечерний моцион, способствующий, по мнению медиков, хорошему, крепкому сну. Стефанович остановил машину у приемного покоя. Рядом с длинным трехэтажным зданием на широкой асфальтированной площадке стояло несколько автомобилей «скорой помощи» и одинокие, казавшиеся среди них чужими «Жигули».

Юрию сказали, что Ларионова положили в нейрохирургическое отделение.

— Он поступил совсем недавно, вас к нему вряд ли пропустят. Приходите завтра, с утра. — Дежурная медсестра приемного покоя, слегка полноватая блондинка в накрахмаленной белоснежной шапочке с красным крестом, едва взглянув на него, взялась за расфасовку лекарств.

Корначев достал удостоверение. Блондинка изучила его и сменила тон:

— Что ж вы сразу не сказали, товарищ следователь. Вам в седьмой корпус. Отсюда по дорожке метров сто, потом сверните налево и идите до самого конца.

Территория больницы оказалась обширной. По дороге Корначев несколько раз спрашивал, как пройти к седьмому корпусу. Здание ничем не отличалось от иных корпусов. У входа стояла медицинская «Волга» с работающим двигателем, перед раскрытой настежь дверью он увидел двух врачей. Пока они разговаривали, Юрий присел на скамейку. Вскоре один из врачей поспешно сел в машину и уехал, другой, оказавшийся дежурным нейрохирургом, подошел к Корначеву.

Юрий представился и спросил о Ларионове.

— Пока состояние его средней тяжести, — ответил нейрохирург. — Рана на затылке серьезная, к счастью, кости черепа целы. Он потерял много крови. Сейчас мы возмещаем кровопотерю и занимаемся дегидратацией. — Заметив недоумение Корначева, он пояснил: — У вашего товарища ушиб мозга, чтобы не было осложнений, мы стараемся снять явления отека.

— Он в сознании?

— Да, сейчас пришел в себя. Лучше, однако, его не беспокоить.

— И все-таки, доктор, хотя бы на минуту. Я следователь по делу, с которым связан Ларионов. Весьма серьезное дело. Преступники вооружены и пока не установлены. Для нас дорога каждая мелочь.

— Понимаю, он уже пытался прямо с носилок прорваться к телефону. Идите, — врач посторонился, пропуская Корначева. — Знаете, почему я разрешаю его навестить? Уж очень ваш товарищ волнуется. Возможно, встреча с коллегой его хоть немного успокоит.

Юрию выдали не по росту короткий и узкий халат. Он попытался влезть в него, но безуспешно. Тогда Корначев просто накинул его поверх одежды. Они прошли длинным коридором, освещенным мягким голубоватым светом, и вошли в четвертую палату.

— Не больше пяти минут. — Дежурный врач прикрыл за собой дверь.

Ларионов лежал один в двухместной палате. Вторая кровать пустовала. Худощавое бледно-серое лицо покрывали капли пота. На голове почти до бровей круговая марлевая повязка. Рядом с кроватью капельница с ампулой, в вену на левой руке вставлена игла, зафиксированная кусочком лейкопластыря.

Он узнал Корначева, движением глаз указал ему на стул.

— Ну как, Юра?

— Чуть полегче, — произнес Ларионов. — Голова болит как-то странно, сначала отпустит, потом опять вступает. Сжимает, как обручем.

— Доктор говорит, недели две пролежать придется. Рану на затылке они зашили, а кости целы.

— Кто меня нашел?

— Аркадий, твой стон из-за двери услышал. Дверь с двумя запорами, а он ее одним ударом вышиб!

— Там ведь знаешь, что под ванной лежало!.. Никого не задержали?

— Пока ничего утешительного. Ребята дежурят, подключили москвичей. Ты, Юрий Трофимович, не волнуйся, выздоравливай. Что касается камней, найдутся и они, А те, что вы взяли, уже отправлены на экспертизу.

Ларионов устало прикрыл глаза.

— Ты не видел нападавшего?

— Если бы… Ведь сзади, подлец, ударил. Единственное, что запомнил и сейчас помню, — сильный, резкий запах. Похоже на крепкий одеколон или табак. А потом — полный провал…

Появился нейрохирург, молча, взглянул на Корначева, наклонился к ампуле и переставил зажим. Капли стали падать быстрее, Юрий понял: пора прощаться.

— До свидания, Юрий Трофимович. — Только теперь он заметил, что они перешли на «ты». Завтра навестим тебя, я или твои ребята.

Уже у дверей он услышал негромкий, но внятный голос Ларионова:

— Собаку попробуйте. Все-таки запах был очень сильный.

— Обязательно попробуем. — Корначев тихо прикрыл дверь и вышел из палаты.

Юрий со Стефановичем вернулись в гостиницу довольно поздно. Вслед за ними в номер вошел с кипящим чайником заметно загоревший и чуточку похудевший Тропников. На этот раз Виктор не шутил. На вопрос Корначева о поездке коротко ответил:

— В Ильичевске и Одессе ничего существенного. Алиби Боченкова подтверждают несколько человек. В Ильичевске у него действительно есть давняя подруга, и, воспользовавшись больничным листом, он съездил к ней на день рождения. Перед женой оправдываться тоже не надо: там у него родители.

В отсутствие Корначева звонил Бердичевский. О нападении на Ларионова он узнал вскоре после случившегося из срочной телефонограммы в прокуратуру области. С начальником следственного отдела разговаривал Тропников.

— Вам, Юрий Владимирович, — передал он, — приказано немедленно вылететь в Якутск, а оттуда в геологическую партию, где, по только, что полученным сведениям, находится Багрянский. Михаил Соломонович считает нецелесообразным перепоручать его проверку местным органам. Все материалы по расследованию передайте мне. Кстати, сам Бердичевский завтра приезжает в Москву.

— Решил лично возглавить следствие?

— Трудно сказать. Во всяком случае, он может оказаться полезным. Опыта ему не занимать, да и контакты с москвичами у него отличные.

Корначев подумал, что выбор Бердичевского пал на него не случайно. Он знал, что когда-то Юрий два года проработал в Якутске, где начиналась его служба в уголовном розыске.

— Билет на вас уже заказан прокуратурой, — сообщил Тропников, разливая крепко заваренный ароматный чай. — Самолет на Якутск улетает завтра в 11.00, так что не позже девяти вам надо быть на аэровокзале.

— С какого аэродрома вылет?

— Я уточнял, из Домодедово…

— В Восточной Сибири тепло, — вмешался в разговор Стефанович. — Если верить синоптикам, 27–30 градусов. Тем не менее, что потеплее взять не мешает: Жил я в тех краях. Погода там переменчива, как капризная женщина. Днем жара за двадцать пять, ночью — заморозки. А если еще в тайгу ехать…

О Ларионове пока не говорили. То, что случилось с их товарищем, было не просто неприятностью — дерзким вызовом шайки преступников, поиск которых растянулся уже на несколько месяцев. Убийство Жигулевой, избиение Казаряна, шантаж с «Жигулями», нападение на начальника уголовного розыска, хищение алмазов, по-видимому, из Якутии… Следовало признать: пока счет явно не в пользу следствия. Что будет дальше? И когда наконец прервется цепь преступлений?

— Как там Юрий Трофимович? — затронул Тропников самое больное место. — Завтра подъеду к нему.

— Ничего, — Юрий вытянул усталые ноги. — Слаб, конечно, но выглядит лучше, чем я ожидал. Кости черепа целы, врачи считают, что у него ушиб мозга. Из раны было сильное кровотечение. Кровопотерю уже возместили, не было бы осложнений. Вам всем привет.

— Что привет, — нахмурился Стефанович. — Вот когда шайку раскроем, тогда и приветы принимать можно.

— Кстати, Виктор Сергеевич, опергруппа на месте собаку не применяла? Ларионов утверждает, что от нападавшего исходил какой-то резкий запах. То ли одеколона, то ли крепкого табака.

— Добровольский говорит, была собака. Из квартиры взяла след, дошла до троллейбусной остановки. Там облаяла урну на углу, где, однако, ничего не оказалось. Вот и все ее заслуги. Еще Аркадий сообщил, что под ванной был сверток с камнями, очень похожими на алмазы. К счастью, несколько камешков они успели отсыпать. Их уже передали на экспертизу геологам.

После чаепития все вместе собрали Корначева в дорогу. Дипломат ему одолжил Тропников, кожаную куртку на меху принес из машины Стефанович. На сборы ушло каких-нибудь десять — пятнадцать минут. Давно прошли те времена, когда, отправляясь в командировку, Юрий брал объемистый чемодан, еще и портфель в придачу. С годами, по мере приобретения опыта он стал менее требовательным к комфорту, спокойно обходясь без тех привычных вещей, которые дома всегда под рукой. Лежа в темноте на неуютной гостиничной кровати, он долго не мог уснуть. Потом вспомнил Якутию, себя в молодости. Что ожидает его сейчас в этом суровом краю? Он увидел тайгу, высокое небо над головой и в тот же миг уснул.

Михаила Соломоновича Бердичевского на вокзале встретили Тропников со Стефановичем. Начальник следственного отдела рассчитывал застать Корначева в Москве. Узнав, что самолет вылетает в одиннадцать, он весьма огорчился. Он полностью доверял своему молодому другу, знал, что Юрий сделает все возможное, но на правах старшего хотел дать кое-какие советы. Теперь и в Москве считали, что убийство Жигулевой, мотив которого стал наконец прослеживаться, перерастает в целую серию серьезных преступлений. После покушения на Ларионова и находки под ванной руководство прокуратуры России сочло необходимым командировать Бердичевского в столицу.

Михаил Соломонович поздоровался с Виктором, как ни в чем не бывало, хотя в душе таил обиду за измену области и переезд в Москву. Однако он понимал стремление молодого следователя обосноваться в столице. Тут работа интересней, дела масштабнее, да и зарплата повыше.

По дороге в следственный отдел прокуратуры России Тропников проинформировал бывшего шефа о событиях последних дней. Особенно внимательно Михайл Соломонович выслушал историю о нападении на Ларионова, находке камней и краткий отчет Виктора о поездке в Одессу. Тропников показал ему бумажку, обнаруженную в автомашине, и сообщил, что значительная часть работы по установлению личности неизвестной уже проделана Юрием. Ему, Виктору, надо сегодня съездить по четырем адресам в две больницы и две поликлиники, чтобы выяснить, не имеют ли отношения указанные экспертами лица к делу Жигулевой.

— Конечно, Виктор Сергеевич, проверить все фамилии нужно. И как можно скорее, — согласился Бердичевский. — Но у меня, откровенно говоря, на этот счет особых иллюзий нет. Если нам и повезет, то приблизительно, как в «Спортлото». Играю для интереса, уже который год, и все впустую.

Относительно «Спортлото» Виктор промолчал. В отличие от Бердичевского ему уже дважды везло: один раз, угадав три номера, он выиграл девятьсот двадцать шесть рублей, зато в другой — сразу свыше ста тысяч, назвав правильно четыре цифры из пяти.

Машина остановилась на Пушкинской, у здания прокуратуры России.

— Что ж, прокатитесь по Москве, — предложил Бердичевский. — Думаю, за несколько часов управитесь. Жду вас здесь, в следственном отделе. В случае необходимости звоните.

Откровенно говоря, Тропников тоже не очень-то верил в успех своих поисков. Причин тому было несколько. Кто-то из современных философов заметил, что излишняя информация даже вредит делу. Это был как раз тот случай. Когда Виктор от Корначева узнал, сколько лечебных учреждений в столице, он, хотя и не впал в глубокий пессимизм, но трезво рассудил, что их шансы на успех колеблются где-то у нулевой отметки. Вот и поездка в Одессу, сама по себе приятная и неожиданная, как подарок, тоже не дала ожидаемых результатов.

Маршрут круиза, как окрестил его Стефанович, они выработали совместно, но не без споров. Виктор предлагал вначале заехать в больницу, находившуюся сравнительно недалеко. Стефанович же, как водитель, имеющий право решающего голоса, настоял, чтобы они начали с самой дальней -67-й больницы.

День, не в пример вчерашнему, выдался теплым и солнечным. Они выехали на Садовое кольцо, миновали Белорусский вокзал. Тропников опустил стекло, приятный встречный ветерок ворвался в машину. Машинально глядя на автомобильный поток, он размышлял о деле. Начатое весной, оно только к середине лета, наконец-то натужно, со скрипом, но сдвинулось с мертвой точки. Как следователь он знал, что, если они и на этот раз зайдут в тупик, «упрутся в стенку», по выражению Белозерова, дело каждые несколько месяцев будут возобновлять, и так без конца. Это периодическое «стряхивание пыли» не позволяло отправлять материалы по нераскрытым убийствам в архив и, если на мгновение обратиться к высокой патетике, определяло смысл и содержание профессии следователя.

Больница, к которой подъехали, показалась ему огромной. За широко открытыми воротами располагалось многоэтажное административное здание. Потом, двумя рядами, как корабли в кильватерном строю, стояли лечебные корпуса. Это царство медицины подавляло постороннего человека. И где тут искать Жигулеву?

Судебно-медицинский эксперт, обслуживающий все это хозяйство, обосновался в конце первого этажа поликлиники. От Мельника он знал, что к нему могут подъехать из прокуратуры. Эксперт взял рентгенограммы, бумажку с направлением, наклеенную для сохранности на картон, и ушел. Не было его долго, почти час. Виктор подумал, что если и дальше они будут двигаться такими же темпами, то объехать все больницы им удастся лишь к концу дня. Наконец врач появился. Возвращая Тропникову документы, он сказал:

— Была у нас в травмотделении некая Лагун Октябрина Георгиевна с переломом голени, случившимся прошлой осенью. Но, увы, она не та женщина, которая вам нужна. Наша пациентка аккуратно, каждые три месяца, ходит на контрольную рентгенографию. Последний раз была в поликлинике две недели назад…

Тропников на всякий случай записал адрес и место работы Лагун. Сделал он это чисто по профессиональной привычке: в деле должны быть отражены даже негативные моменты расследования. Теперь, по плану Стефановича, им предстояло вернуться обратно к Садовому кольцу и уже оттуда ехать к больнице, находившейся сравнительно близко от центра.

Двадцатая городская больница скорой помощи на 1600 коек обслуживала несколько районов столицы с населением около шестисот тысяч человек.

Виктор зашел к заместителю главврача по лечебной части. Богатырского сложения человек в белом халате, плотно обтягивающем грузное тело, протянул Тропникову объемистую ладонь.

— Сыроечковский, — представился он. — Мне передали, что вы из прокуратуры. Верно, по случаю, о котором вчера Николай Диомидович звонил? Я навел справки по нашей больнице, есть две кандидатуры…

Первая из женщин, Вероника Дмитриевна Браун, сразу же отпадала: возраст ее, 48 лет, значительно превышал крайние пределы возраста Жигулевой, к тому же у нее оказалась сломанной не малоберцовая, а левая лучевая кость. Вторая женщина, М. Д. Пискун, 31 года, получила перелом левой малоберцовой кости в октябре прошлого года после падения на улице. В начале декабря, точнее 5-го числа, она пришла на контрольную рентгенографию и с тех пор больше в больнице не появлялась.

«Неужели?… — Несмотря на жару, Виктор почувствовал легкий озноб. И по возрасту, и по времени получения травмы, и по месту перелома Пискун его определенно устраивала. Неужели все так просто?…»

— Рады помочь, рады помочь, — гудел Сыроечковский, пока Тропников рассыпался в благодарностях. — Вижу, молодой человек, эта М. Д. Пискун вас заинтересовала. В карточке и адрес ее есть. Теперь вы к ней домой?

— Немедленно, — Виктор подошел к большой карте, висевшей над столом врача. — вероятно, Воронцовский переулок в вашем районе, доктор. Не подскажете, как туда проехать?

— Да это совсем рядом! Выезжайте от нас на проспект, потом сворачивайте во второй переулок направо. Тут каких-нибудь два-три километра.

Сыроечковский протянул следователю руку. Теперь Виктор дал свою без опаски. Как и все могучие люди, врач знал о своей силе, поэтому пользовался ею осторожно, в меру.

Не прошло пятнадцати минут, как они оказались на месте. Дом 6-а по Воронцовскому переулку стоял в глубине двора. Он был построен, вероятно, в пятидесятых годах. Об этом бесспорно свидетельствовали излишки архитектуры по фасаду, а также маленькие — метр на метр балконы.

Виктор поднялся на третий этаж и остановился у пятнадцатой квартиры. На двери рядом со звонком он увидел бумажку с фамилиями: «Колобов -1 зв., Фельдикин — 2 зв., Попова — 3 зв., Елистратов — 4 зв.» Он на мгновенье растерялся: фамилии Пискун на бумажке не было. Потом сообразил: конечно, это не доказательство того, что Пискун здесь не проживает. Фамилия могла быть девичьей или же М. Д. жила здесь вместе с родственниками.

Он нажал на кнопку звонка. Послышались шаги. Дверь открыла девочка лет двенадцати. Она пропустила Тропникова в прихожую и, крикнув: «Бабушка, к нам», убежала. Сухонькой бодрой старушке, появившейся вслед за внучкой, Виктор представился врачом поликлиники. Без надобности людей беспокоить не стоило — все-таки прокуратура, как и милиция, учреждения особые. Он, мол, интересуется здоровьем М. Д. Пискун.

— У нее прошлой осенью был перелом ноги, — пояснил Тропников. — В декабре больная появилась у нас и пропала.

— Так вы о Маргарите Дмитриевне спрашиваете? — догадалась старушка. — Нога у нее давно зажила. Неделю назад они с мужем и сыном на юг уехали. У нее своя фамилия Пискун, а по мужу-то она Фельдикина.

Соседка обещала передать Маргарите Дмитриевне о визите врача, заверила Тропникова, что заставит необязательную пациентку сходить в поликлинику. На том они и расстались.

Виктор спустился по лестнице обессиленный и опустошенный. Он так надеялся, что уж этот адрес окажется верным! Едва взглянув на его мрачное лицо, Стефанович все понял и воздержался от расспросов.

Время приближалось к обеду. Тропников вспомнил, что после трех он должен созвониться с Бердичевским, Внезапно он почувствовал приступ голода. Стефанович тоже был не прочь перекусить. По дороге у входа в метро они купили несколько пирожков.

— Англичане называют это вторым завтраком. По-английски — ленч, — пояснил Виктор с набитым ртом.

Он всегда любил жареные пирожки с мясом. Настроение его явно стало улучшаться, не в пример обстоятельному Стефановичу. Водитель, глядя, как Тропников уничтожает пирожки, мрачно съязвил:

— Если это ленч, Виктор Сергеевич, то есть второй завтрак, то когда же будет настоящий обед?

— А вот этого, Валентин, я пока тебе сказать не могу. Но часам к шести твердо обещаю. Все честь по чести: первое, второе и компот на десерт. Не забывай — нас ждет Бердичевский. Для тебя, а для меня тем более, он — начальство. А начальство ждать не любит…

Оставалась еще одна, последняя больница. На противоположном конце Москвы от первой, то есть 67-й, где они побывали утром.

В генеральной прокуратуре Бердичевскому отвели небольшой кабинет на первом этаже. Единственное окно его выходило в тенистый зеленый двор. Время от времени Михаил Соломонович отрывался от дела Жигулевой и, осмысливая прочитанное, переводил глаза на густые кроны деревьев, изумрудную траву за окном.

В другое время года в Москве он вряд ли мог рассчитывать на отдельный кабинет. Сейчас же, летом, многие помещения здания прокуратуры оказались свободными. Одни люди в командировках, другие — в отпусках. Из всех дел об убийствах по области лишь это оставалось нераскрытым. Москва недовольна затянувшимся расследованием, о чем ему недвусмысленно дали понять. Областной прокурор Коваленко, подписывая командировку, то ли всерьез, то ли в шутку сказал, чтобы без добрых вестей не возвращался. Иначе отпуск, при всем уважении к его заслугам, гарантирует не раньше поздней осени, а то и зимой.

Теперь, после событий последних дней — дерзкого нападения на Ларионова и обнаружения алмазов под ванной в квартире Багрянского, стало ясно, что они вышли не на «любителей», как предполагалось ранее, а на профессиональную преступную группу. И поездка Корначева в Якутию должна была многое прояснить. Уже сегодня Михаил Соломонович звонил в Центральный геолого-разведывательный институт, куда поступили на экспертизу камешки, изъятые Ларионовым.

Предварительный ответ оказался таким, как и следовало ожидать: якутские алмазы.

Он перелистывал страницу за страницей. Просматривал показания свидетелей, разглядывал фототаблицы, читал заключения экспертиз. По мере того как левая половина внушительного тома увеличивалась, а правая становилась тоньше, у него складывались свои соображения (версии, как называют их следователи). Их он набрасывал четким аккуратным почерком на листе бумаги.

Михаил Соломонович относил себя к несерьезным курильщикам: не более четырех-пяти сигарет в день — утром, после обеда, где-то к концу дня и вечером, перед сном. Сейчас в пепельнице скопилось уже семь окурков «Явы», что превышало все допустимые нормы. Он глянул на пепельницу, мысленно упрекнул себя за безволие, и спрятал сигареты в ящик стола, подальше с глаз.

Сейчас, в июле, причина гибели неизвестной вырисовывалась более четко, чем весной, когда был обнаружен труп. Если тогда это представлялось убийством только по личным мотивам (женщина была беременна), теперь на трагедию падал отблеск якутских алмазов. Обнаружение тела в отдаленном от дорог пионерском лагере свидетельствовало, что преступники (или, по крайней мере, один из них) уже бывали здесь. Вряд ли кто-то мог заехать случайно в столь отдаленное место.

Бердичевский отметил тщательность проверки людей на московском заводе «Стройдеталь», проведенной Белозерской прокуратурой и милицией. Однако это не исключало возможности, что кто-то из заводских или лиц, имевших отношение к «Стройдетали», ускользнул от глаз следствия, остался незамеченным. Работу в этом направлении надо продолжать.

В общих чертах Михаил Соломонович знал о результатах поездки Тропникова в Ильичевск. Теперь, прочитав показания Ставрати и Гнатюка, которые привез следователь, он отметил его возросший профессионализм, с удовлетворением прикинув, что проверка алиби Боченкова проведена без ущерба для репутации инженера.

Минимальное количество следов в машине свидетельствовало, что убийство совершено не в «Жигулях», а в каком-то другом месте. На него можно выйти лишь после установления личности Жигулевой. И предпосылки к этому, пусть и относительные, уже имеются.

Бердичевский встал и прошелся по комнате, взглянул на часы. Тропникову пора бы дать знать о себе. Но телефон молчал. Бросив взгляд на изумрудную траву за окном, он с грустью подумал, что этим летом ему лишь однажды удалось вырваться за город. Вот если убийство удастся раскрыть, тогда… Усилием воли он отбросил приятные, но мешающие думать мечты об отдыхе.

Предстояло проанализировать и линию Казаряна. Бердичевский подметил, что пока машина почти четыре месяца находилась в лесу, потом с неделю в МУРе, преступники не интересовались особой Артура Христофоровича. Но стоило темно-синим «Жигулям» вернуться к хозяину, как посыпались таинственные записки, начались телефонные звонки с угрозами. С какой целью от Казаряна столь настойчиво требовали продать «Жигули», еще предстояло выяснить.

Машина, проданная Казаряном, тут же исчезла. Исчезла внезапно и стремительно вместе с красным «Москвичом», почти на виду у нарядов милиции и постов ГАИ. Провалились под землю? Какая-то мистика получается. Тут возможны два варианта: либо машины скрылись, несмотря на все заслоны, либо спрятаны где-то в Химках или неподалеку от них. И спрятаны основательно, иначе бы розыск уже дал результаты.

После обнаружения в квартире инженера Багрянского мешочка с таинственными камешками, последующего нападения на Ларионова стало ясно, что необходимо срочно выяснить взаимоотношения между хозяином квартиры и ее неизвестными посетителями. Кстати, Казарян рассказал (в деле есть его показания), что он, трижды, с момента отъезда Багрянского входил в квартиру инженера. Два раза зимой и один раз в мае, точнее, 2-го мая, когда шел финальный матч на Кубок России по футболу. Его телевизор внезапно сломался, вот он и воспользовался квартирой соседа. Пробыл там больше двух часов, но ничего существенного не заметил. Для разгадки тайны квартиры хозяина, с учетом появления алмазов под ванной, поездка Корначева может иметь решающее значение.

Он дочитал последние листы второго тома. Не выдержав, открыл ящик стола, достал внеплановую сигарету. Не надо быть начальником следственного отдела, чтобы понять: после рассекречивания квартиры неизвестные вряд ли появятся там опять. Теперь наблюдение за ней, до вестей от Юрия становилось чисто формальным. И, тем не менее, отказаться от него совсем нельзя, хотя это и усложняет расследование.

В итоге Бердичевский набросал ряд вопросов, которые предстояло выяснить. Выглядели они так: 1. Кто знает дорогу в лагерь? 2. Личность неизвестной, место убийства. 3. Причины шантажа Казаряна и купли машины. 4. Куда пропали «Москвич» и «Жигули»? 5. Личность Багрянского. 6. Откуда и кем взяты, кем спрятаны алмазы?

Эту следственную шпаргалку он положил перед собой. Если будет установлена личность неизвестной, возможно, остальные вопросы окажутся на удивление легкими. Внезапно ему в голову пришла еще одна мысль. А не совершено ли убийство в квартире Багрянского? Он начал обдумывать ее, когда раздался звонок.

Вести от Тропникова оказались малоутешительными. Претворялся в жизнь принцип «Спортлото»: ни одна из четырех проверенных женщин не совпадала с Жигулевой. В кабинет несколько раз заглядывали коллеги. Еще полчаса и столовая закроется, предупредили его. Он запер дело в сейф, решив перед уходом позвонить Мельнику. Телефон судмедэксперта он на всякий случай взял у Тропникова. Мельник оказался на месте.

— А я уж хотел разыскивать вашего следователя, — сказал он Бердичевскому. — С час назад мне сообщили еще одну фамилию из прошлогоднего архива. Эта женщина лечилась в поликлинике больницы «Аэрофлота». Как, кстати, ваши поиски? Я имею в виду тех четырех женщин…

— Только что по ним закончена проверка. К сожалению, пока ничего утешительного, Николай Диомидович.

Он записал фамилию очередной претендентки на роль Жигулевой, поблагодарил Мельника за содействие и спустился в столовую.

Когда Бердичевский вернулся, Тропников уже ждал его. Обычно дома после обеда Михаил Соломонович не спешил в свой кабинет. Ведь раньше восьми вечера он с работы вряд ли уйдет. Поэтому минут пятнадцать он гулял, обходя кругом большое административное здание. Иногда спускался вниз на набережную Волги, любовался простором великой реки, синеющим у горизонта лесом. Зимой, вместе с двумя такими же энтузиастами послеобеденных прогулок, они протаптывали на набережной в снегу тропинку, которую кто-то из местных остряков назвал «тропой Бердичевского».

В Москве средь шума и грохота (генпрокуратура находится в самом центре столицы) места для прогулок не было. Разве что можно посидеть на скамейке во дворе. Поэтому в силу привычки не приступать к работе после обеда, он не стал с места в карьер расспрашивать Тропникова о поездках по больницам, а поинтересовался устройством Виктора на новом месте, досугом, планами на будущее.

«Уж не хочет ли Бердичевский сватать меня обратно?» — подумал следователь, готовясь к деликатному отказу. Но его бывший начальник, словно угадав мысли молодого человека, закончил неофициальную часть их беседы фразой: «Что ж, весьма, весьма рад. В столице обжился, и пока у тебя все неплохо складывается, Виктор Сергеевич».

После этого Тропников коротко доложил о своих поездках по больницам. Сгоряча он высказал мнение, что таким путем они вряд ли когда-нибудь установят личность неизвестной.

— Этого следовало ожидать, Виктор, — успокаивающе заметил Бердичевский. — Конечно, шансов у нас немного. Возможно, их станет больше, когда вернется Корначев. А пока Мельник сообщил еще один адресок. Слетай до конца дня в эту воздушную поликлинику.

Он протянул Тропникову листок из отрывного календаря, на котором было написано: «Спецполиклиника «Аэрофлота». Вересун Л. Н., 29 лет. Диагноз: закрытый перелом левой малоберцовой кости».

Из гостиницы Юрий доехал до центрального аэровокзала, зарегистрировал билет и стал ждать автобуса на Домодедово. Сегодня рано утром, когда все еще спали, ему удалось связаться с Якутском. Он дозвонился до своего давнего товарища Жоры Бережного. На душе стало легче: Бережной будет встречать его на аэродроме.

Место в самолете досталось удобное, у окна. Он достал из дипломата книжку, которую ему вчера сунул Тропников, с интригующим названием: «Алмаз. Легенды и действительность». Книга была рассчитана на массового читателя (каким и оказался Юрий), написана занимательно. Начиналась она так: «Алмаз! Это название известно каждому. С ним ассоциируются представления о несравненном блеске и непревзойденной твердости. Со вторым свойством связано и название минерала, которое происходит или от арабского слова «алмас» («твердейший»), или от греческого «адамас» («непреодолимый», «несокрушимый»)».

Из книги он узнал об истории открытия и добычи алмазов, легендах, связанных с этим таинственным древним камнем. Юрия поразила его цена. Если верить автору, «самые мелкие алмазы «всего» в 200–300 раз дороже золота, но зато стоимость крупных камней в сотни тысяч и миллионы раз выше стоимости равного по массе количества золота! Стоимость пригоршни хороших бриллиантов составляет 1–2 млн. долларов, а для перевозки эквивалентного по стоимости количества золота нужен грузовой автомобиль! И не случайно богатые люди в капиталистических странах охотно вкладывают деньги в бриллианты, спрос и цена на которые неизменно растут».

С любопытством он прочел несколько легенд, связанных с алмазами. Лучшим камням из мировых коллекций даны имена. Он нараспев повторил некоторые из них: «Куллинан», «Алмаз Победы», «Низами», «Снежная королева», «Трансвааль». Слова звучали как музыка. А вот и небольшая главка об истории открытия якутских алмазов в нашей стране…

Вероятно, напряжение последних дней дало о себе знать. Как только самолет набрал высоту, глаза у Юрия начали слипаться. Какое-то время он боролся со сном, вяло перелистывая книгу, но борьба оказалась неравной. Он смутно помнил, что его дважды будили, предлагали пообедать, выпить минеральной воды, оставив, наконец, в покое. Проснулся он от неожиданного толчка. Взглянув в иллюминатор, увидел, как из «брюха» аэробуса медленно выползают массивные черные колеса. Самолет шел на посадку. В салоне появилась стюардесса, проверяя застегнуты ли у пассажиров ремни.

— Ну и сон у вас, молодой человек! — с восхищением и не без зависти сказал Корначеву его сосед. Он сунул толстую пачку газет и журналов в спинку сиденья. — За пять часов ни разу не проснулись. А я так и не смог вздремнуть…

Встречающих оказалось немало. По собственному опыту Корначев знал, что в местах, далеких от столицы, люди умеют ждать. Задержка самолета на несколько часов воспринимается здесь спокойно, как вещь неизбежная, пожалуй, даже предусмотренная «Аэрофлотом». Когда-то на этом же аэродроме, в непогоду, туман доводилось и ему до двух суток дожидаться самолета из Москвы. Откладывался рейс за рейсом, расписания самолетов фактически не существовало. Тогда свершалось столько маленьких человеческих трагедий: потеря нескольких дней отпуска, несостоявшиеся встречи, опоздания, прочие невеселые вещи. Вот так, будучи просто человеком в толпе, он ждал Ольгу, свою первую любовь. Давно это было…

Налегке, с дипломатом и утренними московскими газетами он обогнал пассажиров, устремившихся за багажом. Выйдя на влажный после дождя асфальт, Юрий увидел Бережного. Они обнялись. Георгий мало изменился с момента их последней встречи. А ведь прошло почти пятнадцать лет…

— Четырнадцатый год, — уточнил Бережной в машине. — Я в уголовном до сих пор. А вот ты, Юрий Владимирович, не выдержал нашей кочевой жизни, сбежал сначала из Якутии, потом из милиции в прокуратуру.

— Как отца в Астрахань перевели, так и я за родителями. Но, как видишь, тоже дома не отсыпаюсь. Ты, верно, до подполковника дослужился?

— Берите выше, — отозвался водитель, — уже с полгода как Георгию Владимировичу полковника присвоили.

— Ну, Бережной! — изумился Корначев. — Тебе ведь еще сорока нет. Поздравляю, с тебя причитается.

— Если бы ты, Юра, в ОУРе остался, быть бы тебе когда-нибудь комиссаром, — отшутился Бережной.

Машина выехала на залитый желтоватым светом проспект. Фонари горели, словно на театральных декорациях: в Якутии стояли белые ночи. Калейдоскопом мелькали дома, освещенные витрины, одинокие прохожие. Корначеву город показался одновременно знакомым и чужим.

— Куда, Георгий Владимирович? — спросил водитель.

— Прямиком ко мне, и без возражений, Юра. — Бережной заметил протестующий жест товарища. — Понимаешь, у нас с гостиницами плохо. Так и не удалось столичному следователю даже койку выбить, — сострил он. К тому же моя Маша жаждет на тебя взглянуть. Хочешь не хочешь, а придется жить у меня.

Они засиделись далеко за полночью. За превосходным японским чаем и коньяком Юрий рассказал Бережному о цели своего приезда.

— Действительно, время не ждет, — согласился Бережной. — Если ваши подозрения подтвердятся, тут и для моих ребят найдется работа

Но сегодня уже воскресенье, а в выходные в тайгу вертолеты не летают. Давай-ка выспимся, а часов в двенадцать свяжемся с геологическим начальством. В понедельник с утра вертолетный десант в тайгу я тебе гарантирую.

Тропников отправился в поликлинику «Аэрофлота» без всякой надежды на успех. Хождение по больницам ему порядком надоело. Опять регистратура, врачи, кабинеты. И в конце концов узнаешь, что очередная больная с окончанием на «ун» никакого отношения к Жигулевой не имеет. Он вспомнил Одессу, теплое ласковое море… Теперь Корначев где-то под Якутском, в тайге. Вот бы ему, Виктору, туда… Так уж устроен человек, что иждивенческие настроения нет-нет, да и приходят на ум.

«Аэрофлот» — организация престижная. Виктор ожидал увидеть современное здание, приблизительно такое, в каких он уже бывал. Однако поликлиника размещалась в двухэтажном старинном особняке, построенном, вероятно, еще до революции.

Привычным жестом он предъявил в регистратуре свое прокурорское удостоверение и попросил найти карточку гражданки Вересун Л. Н.

— Адрес, пожалуйста.

— Увы… Был бы адрес, мы бы вас не потревожили.

— Только ради вас, — смилостивилась медсестра, высокая худощавая брюнетка. — С чем обращалась Вересун?

— Закрытый перелом левой малоберцовой кости. Посмотрите, пожалуйста, в прошлогодних документах.

— Людмила, — брюнетка развернулась на каблуках к девушке, стоящей рядом: — Поищи Вересун Л. Н. по прошлогоднему журналу хирургического кабинета, а я в своих карточках пороюсь.

Пока девушки копались в бумагах, Виктор Сергеевич Тропников, старший следователь прокуратуры города Москвы, раскрыл только что купленный «Советский спорт». Он делал вид, что читает, а на самом деле внимательно изучал достоинства и недостатки симпатичных регистраторш. Ноги Людмилы, тронутые легким, не южным загаром, Виктору определенно понравились. В меру стройные, не худые. Черная толстая коса поверх белоснежного халата («Какая редкость в наше время!» — подумал он) тоже свидетельствовала в ее пользу. Тропников начал мысленно сравнивать девушку с криминалистом Мариной из МУРа, и тут Людмила подошла к нему с раскрытым журналом в руках.

— Вот адрес. — Она показала Виктору запись: «Улица Агротехников, 16, квартира 19».

— Светик, поищи Вересун в Краснопресненском районе, — обратилась она к подруге.

Через несколько минут в руках у Тропникова оказалась тоненькая амбулаторная карта. Три листка бумаги с подклеенными анализами.

Из карточки следовало, что бортпроводница гражданской авиации Вересун Любовь Николаевна обращалась в поликлинику дважды — в сентябре прошлого года для снятия гипса после перелома левой малоберцовой кости, потом в середине ноября с целью контрольной рентгенографии. Больше записей в карточке не было. Виктор хотел спросить о рентгенограммах, как сообразительная Людмила опередила его:

— Вам лучше пройти к нашему рентгенологу Герману Павловичу, прошлогодние снимки хранятся у него в архиве.

Медсестра повела Тропникова на второй этаж и, следуя за девушкой, он утвердился в первоначальном впечатлении от ног Людмилы.

Через несколько минут врач отыскал две рентгенограммы левой голени Вересун. В темном кабинете он укрепил их на светящемся экране негатоскопа, на соседнем появились снимки, сделанные при эксгумации неизвестной. Виктор заметил, что рентгенограммы схожи, но не торопил врача.

— От категорического вывода пока воздержусь, — осторожно произнес рентгенолог. — Однако можно с большой долей вероятности предположить, что эти снимки одного лица. Совпадает уровень переломов — на границе средней и нижней трети, их сторона — левая, локализация — малоберцовая кость. Общее строение костей, рядом диафиз большеберцовой, тут и там весьма схожи. Единственное отличие: на ваших снимках видна сформировавшаяся костная мозоль, на наших она еще не совсем окрепшая. Кстати, а когда сделаны ваши рентгенограммы?

— Снимки недельной давности. Но не с живого лица, с трупа неизвестной, сделаны при эксгумации.

— Ах, вот оно в чем дело! — произнес рентгенолог. — Теперь мне понятно, почему контур мягких тканей на ваших снимках рельефнее. Как давно пропала особа, которую вы ищете?

— В конце декабря прошлого года.

— Что ж, если сравнить снимки, сдвинув ваш по времени к декабрю, то на нем реакция кости на заживление перелома выражена отчетливее. Но разница незначительная, где-то в пределах трех месяцев.

— И последний вопрос. Как вы полагаете, Вересун могла хромать?

— Пожалуй, возможно, не очень сильно. Все-таки женщина была молода, по амбулаторной карте ей 29 лет.

Удовлетворенный Тропников, не скрывая радости, сложил рентгенограммы, вместе с амбулаторной картой поместил их в папку. По его просьбе врач написал заключение по снимкам, после чего Виктор от души поблагодарил его за помощь. Спустившись в регистратуру, он написал расписку об изъятии из поликлиники всей медицинской документации на стюардессу Любовь Николаевну Вересун,

Начальника республиканского геологического управления Котельникова дома не оказалось. По словам жены, он вчера уехал на дачу, домой вернется к вечеру, часам к пяти. В планы Корначева выезд за город не входил. Но иного выхода не было: информацию о геологических партиях, а также поездку Юрия в тайгу мог организовать только Котельников. Бережной не подал виду, однако, похоже, обрадовался поездке. По дороге они заглянули в магазин, где купили кое-какую провизию и пару бутылок сухого молдавского «Каберне».

Погода в Сибири стояла отличная. Тут не чувствовалось такой жары, как в Москве, день выдался в меру теплым, сухим и безветренным. Быстро промелькнули окраины города. Прошло около часа, как машина остановилась у ворот садового кооператива «Геологический». Метров пятьсот ехали по узкой, вымощенной булыжником тряской тропе, пока не показался домик с красной черепичной крышей под номером 104.

Котельников в майке и трусах расположился на веранде. Под звуки марша, рвущегося из транзистора, он точил топор, зажав его между ног, водил по лезвию серым гладким бруском. Это был среднего роста плотный мужчина с густой, начинающей седеть шевелюрой. Главный геолог, как старый знакомый, поздоровался с Бережным, протянул мускулистую руку Корначеву и повел гостей знакомиться со своим садовым участком.

В самом деле, тут было на что посмотреть. Котельников оказался заядлым садоводом. На двух грядках зрели внушительные, пока еще розоватые помидоры, кочаны капусты, один к одному, торжественно стояли, как близнецы, в одинаковых светло-зеленых рубашках, рядом высилась зелень — лук, укроп, петрушка. Ветви яблонь гнулись под тяжестью плодов, но самое удивительное ждало их впереди. В конце участка над землей возвышался небольшой стеклянный домик. Когда Котельников открыл дверцу теплицы, они увидели несколько виноградных кустов, с которых свисали гроздья винограда.

— Ты что же, Иван Афанасьевич, его на полезных ископаемых выращиваешь? — изумленно спросил Бережной, когда они вернулись к веранде. — Ведь у нас земля не всяким летом и оттаивать не успевает.

— Я сам с Украины, Георгий Владимирович. — Котельников уже вымыл сорванный виноград, поставил тарелку на стол: — В роду у нас потомственные садоводы, так что опыт имеется.

Юрий съел одну ягоду, другую. Виноград оказался с заметной кислинкой.

— Еще не совсем поспел, вот приезжайте в августе в самый раз будет.

— Тем временем Бережной, разлив вино по стаканам, провозгласил тост:

— Выпьем «Каберне» из Молдавии за виноград в Сибири. За твое здоровье и твой урожай, Иван Афанасьевич. И здесь, и в геологии.

Чокнулись. Выпили. Помолчали.

— Ты ведь не зря приехал, Георгий Владимирович, да еще в выходной. Выкладывай, что у тебя.

— Конечно, без дела мы бы в этом раю не появились. Это, Иван Афанасьевич, ты правильно понимаешь. — Бережной допил вино, кинул в рот несколько виноградин: — Хотя, в смысле здорового отдыха, твой дом надо взять на примету. Юрий Владимирович — следователь прокуратуры и мой давний товарищ. Он только вчера из Москвы, сам все расскажет.

Корначев коротко, в пределах необходимого, ввел Котельникова в курс дела, особо остановившись на тайнике в квартире Багрянского. Благодушное настроение хозяина как рукой сняло.

— Знаю такого, — подтвердил он. — Внешне смутно представляю, но по фамилии помню. Он в партию на два года завербовался как наладчик оборудования под новые скважины. Плохого о нем не слышал. Алмазы под ванной! Да, обрадовал ты меня, Георгий Владимирович.

Бережной взял в руки топор, провел рукой по лезвию:

— Однако, остро точишь. — Потом, после паузы, продолжил: — Ты на себя вину не бери. В управлении сколько народу? Вот именно, несколько тысяч. Люди разные, со всех концов Союза. Тут, выходит, мы все проморгали. Нам вместе и исправлять. Завтра с утра Юрию Владимировичу надо быть в тайге. Давай вертолет.

— За вертолетом дело не станет. — Котельников снял майку и начал умываться. — Правда, ждут его лишь в среду. Раз в неделю с продуктами и почтой отправляем, все-таки 420 километров от нас. Но раз такое дело — какой разговор. Надо ехать в город, вызвать дежурных пилотов. Я буду готов через минут двадцать, а вы пока погуляйте.

Они спустились в сад. Корначев сорвал с дерева плотное теплое яблоко.

— Значит, завтра с утра, Юра, и полетишь, — уточнил Бережной. — Котельников мужик серьезный, все устроит. Тут и его припекло. Утечка алмазов — дело серьезное, ЧП государственного масштаба. Одного я тебя не отпущу, дам кого-нибудь из своих ребят. И не возражай, — Бережной заметил протестующий жест Корначева. — Я бы сам полетел, но меня там многие знают.

— Я готов, — окликнул их Котельников с веранды. В модном кожаном пиджаке, серой водолазке, светлых, в тон ей брюках, теперь он действительно имел вид начальника геологического управления.

— Красавец ты, Ваня, — изумился Бережной. — Ну, что для тебя вертолет! Одно слово — и «ТУ» взлетит…

— Я ведь с вечера на концерт с женой собирался, но на этот раз сорвалось. И по веской причине — уголовный розыск.

В дороге обговорили все детали. Потом заехали в управление, где Котельников, найдя в документах список всех двенадцати членов геологической партии, передал его Корначеву.

— Вечером позвоню тебе домой, — сказал начальник управления Бережному. — А вы, Юрий Владимирович, с утра будьте готовы к полету. Одеждой и всем необходимым вас обеспечат на аэродроме.

Когда из поликлиники «Аэрофлота» Виктор позвонил Бердичевскому, сообщив об установлении личности Жигулевой, Михаил Соломонович почувствовал изрядное облегчение. Это был тот случай, про который в народе говорят: «Будто камень с души свалился».

— Значит Любовь Вересун, стюардесса, — удовлетворенно произнес Бердичевский. — Что ж, пусть и поздняя, но ожидаемая удача, поздравляю, Виктор. Жди меня у поликлинике, выезжаю.

Может быть, поэтому, а возможно и потому, что с утра он почти не вставал из-за стола, Бердичевский решил тоже съездить по адресу, где проживала Вересун. Он спустился вниз к криминалистам, попросил подвести его на дежурной машине прокуратуры.

В ожидании начальника рядом с поликлиникой Виктор со Стефановичем встали в очередь за квасом. Прокурорская машина подошла в тот момент, когда Тропников с тремя большими кружками в руках подозвал Бердичевского. Сзади недовольно зашумели.

— Ну, Витя, да чтобы после такого вкусного кваса нам не повезло!.. — Капельки пота выступили на лице Бердичевского. Он достал аккуратно сложенный голубой платок, промокнул вспотевший лоб.

В машине Виктор показал Бердичевскому амбулаторную карту Вересун, ее рентгенограммы, в подробностях передал мнение врача рентгенолога. Михаил Соломонович пытался на ходу рассмотреть и сравнить снимки, однако вскоре бросил это занятие. Они свернули в переулок со странным названием «Конечный», потом по дороге меж невысоких строений выехали на улицу Агротехников.

Дом 16, трехэтажный из белого потемневшего кирпича, нашли без особого труда. На фасаде его отливала темным блеском табличка: «Министерство Воздушного флота РФ. Общежитие № 2». Из дверей показались с дорожными сумками несколько девушек в синей униформе. Все казались на одно лицо — изящные, стройные, они словно шагнули с рекламного плаката «Аэрофлота» в залитый солнцем старый московский двор.

Лицо Тропникова засияло от восторга. Даже невозмутимый Бердичевский оживился, весело взглянул на следователя, подмигнул ему. Они прошли к коменданту общежития. Им оказался невысокий, сравнительно молодой мужчина. На письменном столе коменданта рядом с большим глобусом стояла на металлической подставке модель самолета. Комендант оказался из бывших пилотов.

Они представились, спросили о Вересун. Комендант достал объемистую книгу со списком жильцов, нашел нужную фамилию.

— Любовь Вересун живет в девятнадцатой комнате. Давайте поднимемся наверх, возможно, она и дома, — предложил он.

Бердичевский взглянул на Виктора, тот, поняв его взгляд, достал из папки несколько фотографий. Все снимки были одного размера, четкие, на хорошей бумаге. Только опытный профессиональный взгляд мог определить по теневому контрасту, что фотографии репродуцированы, то есть пересняты с других снимков. Фотографии с изображениями четырех молодых женщин приблизительно одного возраста, две анфас и две в профиль, легли на стол коменданта. На одной из них была Жигулева.

Не торопитесь, присмотритесь внимательнее. Нет ли среди них Вересун?

Комендант несколько секунд смотрел на снимки, указав на миловидную шатенку в полосатом свитере.

— Похоже, это она, — в нерешительности произнес он. — Впрочем, за точность не ручаюсь. У нас текучий контингент, за год иногда на треть люди обновляются. Живут тут только девушки да несколько семейных пар, мужчины в другом общежитии. Одни выходят замуж, другие подаются в студентки, третьих переводят в другие города. Кого-то видишь часто, кого-то раз в несколько месяцев. Одним словом, «Аэрофлот».

— Что ж, поднимемся в девятнадцатую, — предложил Бердичевский. — Возможно, девушки дома.

Он и Виктор были разочарованы, но виду не подали: комендант на предложенных ему фотографиях не опознал Жигулеву.

Поднявшись по широкой лестнице с лепными украшениями, остановились у дверей девятнадцатой комнаты. Оттуда доносилась негромкая музыка. Комендант постучал, в ответ ни звука. Он осторожно нажал на дверь, и они вошли.

На кровати у окна спала девушка. Ровное спокойное дыхание свидетельствовало о крепком сне. Вероятно, так спят только в юности да порядком уставшие люди. На тумбочке стоял будильник. Стрелка для звонка указывала на восемь часов. Две другие кровати были аккуратно заправлены. Девушке оставалось спать еще час, вошедшие несколько растерялись.

— Эх, была, не была, — решился комендант. — Придется извиниться, но ведь прокуратура, как я понимаю, к нам по делу пожаловала.

Бердичевский и Виктор вышли из комнаты, минуту спустя, к ним присоединился комендант.

— Насилу добудился, — признался он. — Вчера она из рейса, а сегодня в 23 часа ей снова лететь в Новосибирск. Однако даже благодарит за то, что рано разбудили. Дом у нас старый, — разговорился он, — до революции здесь жили артисты императорского театра его величества. Потом, когда появилась авиация, уже в двадцатых годах, его передали нам. Словом, живем не без традиций. А в будущем году уедем отсюда, в Чертанове заканчивается строительство современного высотного общежития.

— Входите, — раздалось из-за двери.

Девушка оделась, успела наспех причесаться. На ней были синие вельветовые брюки и голубая кофточка, светлые волосы небрежно схвачены двумя цветными заколками. Лишь припухшие глаза говорили о том, что она еще не успела полностью прийти в себя после сна.

— Простите за беспокойство, — начал Бердичевский. — Нам необходимо кое-что выяснить о вашей соседке по комнате. Вы живете вместе с Любовью Вересун?

— Это товарищи из прокуратуры, — вставил комендант. — Ты уж, Лариса, не обессудь…

— Ну, что вы… — Девушка слегка смутилась. — Да, Люба Вересун живет здесь, вот ее кровать. Я понимаю, что вы по делу. Так какие у вас вопросы?

Виктор вновь разложил на столе фотографии. Лариса без колебаний указала на изображение Жигулевой. Темные гладкие волосы, высокий лоб, серые большие глаза. Снимок был сделан анфас после наложения грима, по всем правилам оперативно-следственной фотографии.

— Только тут Люба чуть бледновата. Уж не заболела ли она? Последний раз я видела ее до Нового года, она только вышла с больничного.

— Вы не помните, чем она болела?

— Как не помнить. Все случилось глупо и трагично. Люба шла в общежитие. А неподалеку ехал парень на мотоцикле. На улице было скользко после дождя, мотоцикл занесло. Вот он и врезался в Любу. Сам ее до общежития довез, утром зашел, увидев, что нога распухла, повез на рентген. Любу положили в больницу, а мотоциклист к нам потом еще несколько раз заходил. Приятный такой молодой человек. И его жаль, и Любу. Ее вызывали в милицию, парня тоже.

— Припомните, пожалуйста, когда это произошло?

— Прошлым летом, кажется, в августе, может в начале сентября. Месяца три Люба находилась на больничном. В октябре или ноябре она вышла на работу, хотя еще хромала. Потом у нее были рейсы в Сибирь: Иркутск, Новосибирск, Якутск. Нога болела, но Люба бодрилась, говорила — до свадьбы заживет. Зимой перед Новым годом, она позвонила нам и сказала, что ей предлагают в Якутске или Магадане поработать год на очень льготных условиях, и она решила остаться. Оформление переводом, северные, премии — в общем, выгодно. Но общежитие терять не хотела и попросила меня и Ирину никому о переводе не говорить. — Девушка виновато взглянула на коменданта: — Вы простите нас, Василий Семенович, уж очень она просила…

— Да за такие штучки вас надо мигом из общежития выставить, — вскипел комендант.

Бердичевский жестом остановил его: — Продолжайте, Лариса.

— Потом, уже после Нового года, Люба позвонила еще раз. Сказала, что все в порядке, заработки высокие. Нас она попросила передать ее вещи знакомому летчику, который забежит в общежитие, когда у него будет рейс в Москву. Летом, по возвращении, обещала сводить нас в хороший ресторан, «Прагу» или «Пекин», на выбор.

— Вы видели Любиного знакомого?

— Я лично — нет. — Девушка начала растирать лодыжку правой ноги. — Затекла, — пояснила она, по-детски подпрыгивая и болтая ногой. — Ох, кажется, отходит, мурашки бегут.

— Пройдись энергичней, — посоветовал комендант.

— Или покрутите обруч, — предложил Виктор, имея в виду гимнастический круг, засунутый между шкафом и кроватью.

— Как-нибудь в другой раз, если представится случай, и только для вас, — отшутилась Лариса, вогнав Тропникова в краску. Нога у девушки отошла, она продолжила: — Любиного знакомого я не видела, с ним разговаривала Ира. Говорит плотный такой дяденька, лет тридцати, веселый и болтун. Сказал, что с Любой все в порядке, взял чемоданы, саквояж и ушел. Вещи мы собрали заранее. Больше Любаша нам не звонила. Правда, на восьмое марта от нее была открытка с поздравлением.

— У вас она сохранилась? — поинтересовался Бердичевский.

— Вряд ли, может быть, у Ирины? Текст, помню, напечатан на машинке, адрес тоже.

— Значит, каких-нибудь вещей Вересун в комнате нет. Тогда, может быть, фотографии?

Лариса достала из тумбочки большой альбом, стала медленно перелистывать страницы. Фактически альбом ничем не отличался от других, подобных ему собраний фотографий. На первых страницах мелькало лицо веснушчатой девчушки, вероятно, самой Ларисы. Потом девочка стала постепенно взрослеть, пока не превратилась наконец в симпатичную девушку в форме «Аэрофлота».

— Вот тут мы втроем. — Лариса указала на одну из фотографий. — Это в прошлом году на Первомай. Прекрасный тогда выдался день.

С цветного снимка улыбались три девушки. На шее одной трепетал яркий оранжевый платок.

— Вот это Люба, — уточнила Лариса.

— С вашего позволения, мы на время возьмем эту фотографию, — сказал Бердичевский.

Больше снимков Вересун в альбоме не оказалось.

— Если вам этого мало, можно еще у Ирины посмотреть, — предложила девушка.

— Когда она возвращается?

— Обещала завтра утром прилететь. Потом у нее два свободных дня. Она говорила, что за город собирается, кажется в Архангельское.

— Вот и чудесно, — Бердичевский встал. — Завтра после обеда мы ждем ее у себя, Архангельское придется отложить. Виктор Сергеевич, выпишите Ирине повестку. Вас, Лариса, попрошу никому не говорить о нашем визите, кроме Иры, разумеется. Оставьте ей записку: если у нее есть фотографии Вересун, пусть их обязательно захватит в прокуратуру.

— Простите за любопытство. — Девушка проводила их до порога. — А чем вызван ваш интерес к Любаше? Что она такого успела натворить?…

Виктор хотел уклониться от прямого ответа, сочинить что-нибудь, но Бердичевский опередил его:

— Теперь уж нечего скрывать, — серьезно произнес он, глядя Ларисе прямо в глаза. — Любаши нет, она убита. Наш долг — найти преступников, и вы с Ирой можете нам помочь…

В те несколько десятков секунд, пока ревущая стрекоза, казалось, застыла в воздухе, Юрий видел только два цвета, целиком доминирующие над остальными. Вокруг голубое, без единого облачка небо, внизу — зеленый безбрежный океан. Он успел подумать о суете человеческих страстей перед вечной симфонией природы, как земля стала быстро приближаться.

Вертолет завис над тайгой. Среди сплошного царства изумруда, уходящего за горизонт, Корначев заметил внизу размером с футбольное поле площадку, где были люди. Юрий ожидал увидеть палатки — обычное жилище тех, кто устраивался в тайге на время. Но вместо них на поляне стоял добротный финский дом. Эдакий типовой двухэтажный особнячок с верандой и даже гаражом. Правда в условиях тайги гараж был ни к чему и служа складом для инструментов и прочего скарба геологов.

Начальника партии на месте не оказалось. С вечера он и три геолога спустились вниз по реке в долину. Там на перспективных участках брались пробы на алмазы. Корначева с пилотом провели к костру, вернее, к печи из потемневших от гари кирпичей, между которыми бушевало пламя и висело пара котлов. Вверх струился синеватый, приятно пахнущий дымок.

Встретил их Шумский — заместитель начальника, плотный, крепкий человек с абсолютно лысой головой. Она, впрочем, удачно гармонировала с его густой бородой, шириной с совковую лопату. Пилот, бывавший здесь не раз, прилег на траве у костра. Корначева повели показывать лагерь.

Юрий не спешил. Он осматривался по сторонам, спрашивал о том, о сем, без конца щелкая стареньким «Зенитом» — словом, играл свою роль. Бережной и Котельников, как маститые режиссеры, все продумали заранее и решили: быть Корначеву корреспондентом столичной газеты, допустим, «Труда» или «Комсомольской правды».

— Это уж на твой вкус, Юра, какой газеты, — рассудил Бережной, отсекая его сомнения. — Геологи народ дотошный, внимательный. Если сделать тебя инженером по монтажу оборудования или снабженцем, вмиг раскусят, что никакой ты не снабженец и не инженер.

— Проверяющим тоже нельзя, — Котельников, подобно опытному помрежу, поддержал Бережного. — Люди в партиях бывалые, вмиг замкнутся, уйдут в себя. Да и кому когда хотелось, чтобы его проверяли.

— Значит, быть тебе корреспондентом, — подытожил Бережной. — Заодно вспомнишь, как фотографировать. Наверное, кроме мест происшествий, ничего и не снимал.

Вчера вечером после звонка в управление Бережному домой доставили фотосумку с запасом пленки, лампу-вспышку и видавший виды «Зенит».

— С трудом, Георгий Владимирович, нашли то, что вы просили, — сказал Бережному по телефону начальник оперативно-технического отдела. — Фотоаппарат надежный, оптика отличная, хотя и музейный экспонат. У нас нынче знаете техника, какая!

— Знаю и уважаю. Главное, чтобы аппарат работал и вспышка сверкала. Так что пусть ваши ребята проверят…

Корначев сообщил бородатому, что у него в распоряжении сегодняшний день, ночь и часть завтрашнего дня. Единственной комнатой, которая была свободна, оказался кабинет начальника партии, куда Шумский привел Юрия.

— Располагайтесь здесь, Юрий Владимирович. Хозяин должен быть к обеду. Тут у нас всегда начальство из главка останавливается. Так что кабинет по совместительству служит еще и гостиницей.

В отсутствие начальника Корначев чувствовал себя свободно. Он прохаживался по лагерю, присматриваясь к его обитателям. В руках пухлый потрепанный блокнот-орудие труда журналиста, на плече фотосумка. Время от времени он сбрасывал сумку на землю или вешал ее на сук, пристраивал блокнот на колено и в столь неудобной позе что-то записывал. Скоро к нему привыкли, а еще через час на «корреспондента» уже не обращали внимания.

Юрий изображал из себя человека, мало знакомого с работой геологов, задавал вопросы невпопад. На самом деле он присматривался ко всему. Шумский вначале сопровождал его, потом отстал — понял, что столичный корреспондент, с интересом осматривающий даже пни на поляне (нечто вроде актового зала для собраний и торжественных случаев), фотографирующий их со всех сторон, — это, наверняка, самый отъявленный фанат среди всей журналистской братии.

От Котельникова Юрий знал, что в геологоразведочной партии двенадцать человек. В лагере он насчитал семь геологов. Четверо, среди них Багрянский, ушли вместе с начальником. Поразмыслив, он решил не тратить время попусту и по мере возможного узнать, чем занимается каждый. Достав блокнот, он попросил Шумского пройти с ним в «кабинет».

— Кое-что мне уже известно, — самоуверенно начал Корначев. — Теперь, Олег Владимирович, расскажите, пожалуйста, чем занимаются члены вашей партии. Мне требуется, как можно больше фактического материала, очерк газета планирует солидный.

Шумский объяснил, что партия ведет изыскания в бассейне реки Кривой. На левом скалистом берегу ее обнаружены отдельные скопления специфической горной породы — кимберлита. Эта порода содержит в себе алмазы в виде отдельных кристаллов. Их мелкие включения распределены в породе неравномерно: есть еле видимые глазом «пылинки», но встречаются и крупные экземпляры. В партии четверо профессиональных геологов: начальник партии Алтунин, он, Шумский, его заместитель, а также Крячко и Бердман. Есть два техника-геодезиста — братья-близнецы Черкасовы, инженер по электронно-вычислительному оборудованию Багрянский, несколько рабочих и повар, он же заведующий хозяйством — Жмакин.

Команда, как назвал ее Шумский, была сборной. Подбирал ее сам Алтунин. Он постоянно работает в Екатеринбурге и оттуда взял с собой его, Шумского, и Бердмана. Остальные из Якутска, Мирного, Магадана.

— А двое, Багрянский и Жмакин — ваши земляки, — закончил заместитель начальника партии.

— Москвичи? — разыграл удивление Корначев.

— Коренные, но Жмакина сейчас нет. Он уже с месяц в столице, выбивает оборудование в министерстве.

Некоторую часть своей работы «под журналиста» Корначев оставил про запас. Когда четверо геологов во главе с Алтуниным показались из леса, они увидели незнакомого человека с фотоаппаратом. Рассадив их товарищей у костра, он фотографировал их, стараясь поместить прятавшегося за спины бородатого импозантного Шумского в центр кадра.

Особой радости от знакомства с Корначевым начальник партии не выразил. Он подошел к костру и сбросил со спины тяжелый рюкзак. Рука у него оказалась жесткая, трудовая, однако рукопожатие показалось Юрию слегка вяловатым.

— Алтунин, — он внимательно взглянул на Корначева: — И каким ветром вас сюда занесло?

— Самым попутным, Степан Иванович. По рекомендации Котельникова, вертолетом. Юрий' Корначев, корреспондент «Труда».

— Опять реклама, — без энтузиазма произнес Алтунин. Стоит нам достичь каких-то успехов, как начальство начинает бить в литавры.

У всех своя работа, — философски заметил Юрий. — Мы, журналисты, как и вы, геологи, народ легкий на подъем. Недели две назад, я был у полярников на Шпицбергене, сегодня в тайге, в августе в пустыню подамся. В Каракумах какой-то особенный канал вырыли, — непринужденно, без зазрения совести врал он.

Алтунин усмехнулся, услышав столь откровенное хвастовство: — Да, человек вы бывалый. А нам, Юрий Владимирович, дай Бог до первого снега управиться.

Он присел на корточки перед костром, жадно втянул в себя воздух.

— Давайте, друзья, обедать. Я сейчас самый голодный человек на свете.

Корначева посадили на почетное место — к ближайшему пню у костра. Обед оказался действительно хорош. Наваристый борщ, гречневая каша с консервированным мясом, но особенно вкусным оказался чай, настоянный на таежных травах, в том числе и на корешке женьшеня.

— Раз уж, Юрий Владимирович, вы собираетесь прославить наш скромный коллектив на всю Россию, — пошутил Шумский, оживившийся после обеда, так и быть, отсыплем вам нашей заварки. Тонус будет на все сто. Как раз перед пустыней не помешает.

— Не спеши, Олег, — перебил его Алтунин. — Сначала прочтем, что господин корреспондент напишет. И коль в жилу, заварку можно выслать и бандеролью.

Когда обед закончился, Корначев попросил всех задержаться. Он сфотографировал всю геологическую партию, небрежно сменив штатный объектив «Зенита» на широкоугольник «Мир».

После обеда Алтунин отправил утреннюю смену отдыхать. Теперь к реке должна была пойти следующая четверка.

— Не хотите прогуляться, Юрий Владимирович? — начальник партии без тени иронии взглянул на Корначева. — Утром вернетесь. В оба конца каких-нибудь двадцать пять километров.

Признаться, Юрия ошеломило неожиданное предложение. Прогулка явно не входила в его планы. Хотя пройтись по тайге казалось заманчивым, но Багрянского-то среди новой четверки не будет.

— Не надеюсь на себя, — вздохнул он. — Давненько не хаживал пешком на такие расстояния. Да и с людьми поговорить надо. Очерк планируется солидный, возможно, на два номера, а времени в обрез.

— Ваше дело. — Алтунин подошел к Шумскому, стал что-то втолковывать ему, похоже, утратив к корреспонденту всякий интерес.

Корначев отправился к себе в «кабинет», разложил на столе карандаши, два блокнота, авторучки и взглянул в окно. Подождав, пока четверка не скрылась в лесу, он двинулся к Алтунину. Выслушав сухой, без эмоций рассказ о целях и задачах партии, задал, как положено журналисту, с десяток вопросов. Потом попросил начальника охарактеризовать каждого из членов его коллектива. Тут его собеседник оживился. Инженера Багрянского Алтунин представил как опытного знающего специалиста.

— Хотя он в тайге впервые, но претензий к нему нет. Интеллигентный человек, в общем, столичный житель. К нам за большими деньгами подался, — предположил Алтунин. — Теперь, похоже, его пленила тайга, увлекла работа. Хочет остаться еще на один срок.

— Слышал, что, кроме Багрянского, у вас есть и другие москвичи?

— Жмакин, наш завхоз и повар, он сейчас в Москве. Правда, варить ему некогда. — Алтунин развел руками. — Понимаете, Юрий Владимирович, нам для изыскательских работ необходимо сложное портативное оборудование. Одним словом, импорт. В Якутске его нет. Вот и приходится толкача в столицу посылать, за лето уже второй раз. Все командировочные давно израсходованы, деньги, которые на культрасходы и прочие нужды отпущены, тоже переброшены на эту статью. Не мне вам говорить, сами знаете, что одной ходьбой по главкам и министерствам мало чего добьешься. Кого-то надо в ресторан сводить, секретарше, чтобы вовремя бумаги отослала, подарить флакон хороших духов или французскую помаду. Вот такие у Жмакина задачи. Если будете писать, аккуратно упомяните и о наших трудностях…

После Алтунина Юрий поговорил с братьями Черкасовыми, потом с геологом из Екатеринбурга Бердманом. Наконец подошло время встречи с человеком, из-за которого он проделал расстояние в несколько тысяч километров — инженером Багрянским.

Когда Тропников к двум часам вернулся из МУРа, его ждала худенькая темноволосая девушка с грустными глазами.

— Вы ко мне? — поинтересовался Виктор. Девушку он видел впервые.

Она достала из сумочки повестку на имя Ирины Березовской, и Виктор увидел вызов в прокуратуру, написанный собственной рукой. Он вспомнил вчерашний день, общежитие «Аэрофлота». Если говорить откровенно, следователь считал поспешными слова о смерти стюардессы, которые произнес Бердичевский, прощаясь с Ларисой. Однако вступать в спор с начальником он не посмел. С другой стороны, подумал Виктор, Михаил Соломонович поступил, как опытный психолог. Он понимал, что только правда о судьбе Любы Вересун вызовет у ее подруг полное напряжение их памяти и чувств, и тогда они могут припомнить подробности, на которые в обычных обстоятельствах не обратили бы внимания.

Тропников достал несколько чистых бланков, один заправил в пишущую машинку, допрос нового свидетеля по делу начался.

Березовская от предложенной сигареты отказалась.

— Вы, Виктор Сергеевич, можете курить, — непринужденно разрешила она. — У нас в экипаже все пилоты курят. На меня не обращайте внимания. — Девушка подняла на следователя глаза. — Мне Лариса написала записку, это правда, что Любы нет в живых?

— Да, правда.

— Когда это произошло?

— Мы предполагаем, зимой. Перед Новым годом, в конце декабря.

Березовская вздрогнула, ее руки сжали черную сумочку. Она почти приказала Виктору: — Спрашивайте.

Он взял повестку, паспорт Ирины. Заполнив анкетные данные Березовской, Виктор предупредил ее об ответственности за дачу ложных показаний. Это была не излишняя предосторожность, лишь дань букве закона. Без этого следователь не может начать допрос свидетеля по любому уголовному делу.

Березовская повторила почти все, что он вчера слышал от ее подруги. Но в показаниях оказались и некоторые новые детали.

— С Любой по телефону я разговаривала дважды, — пояснила девушка. — Первый раз в конце декабря, точно помню, перед самым Новым годом. Тогда она сказала, что останется в Сибири и попросила сохранить за ней место в общежитии. Второй раз перед тем, как зашли за ее вещами.

— Вы не заметили, Люба волновалась? Может быть, ей кто-то угрожал?

— Нет, говорила она спокойно. Я еще удивилась: такая даль, а слышимость как из соседнего автомата.

— Значит, ничего странного, необычного?

— Пожалуй, нет. Хотя голос был какой-то сиплый, приглушенный, словно не ее. Я еще поинтересовалась, не заболела ли она. Нет, отвечает, лишь слегка простыла, все к климату привыкаю, сейчас в Сибири морозы под сорок.

— Уверенно утверждать, что с вами разговаривала Вересун, вы можете? Подумайте, это очень важно.

— Теперь, наверное, не могу, — вздохнула Березовская.

Виктор поинтересовался насчет фотографий Любы. Ничего нового девушка не принесла. Он увидел то же первомайское фото трех подруг, которое уже лежало у него в конверте. И тут, открыв сумочку, она извлекла яркую цветную открытку.

— Вот еще нашла у себя в тумбочке поздравление с восьмым марта. Может быть, пригодится?

На почтовой открытке с букетом алых роз золотом вилась надпись: «Поздравляем с Международным женским днем 8-е марта». На другой стороне — машинописный текст: «Дорогие девчонки! Примите авиапривет из далекой солнечной Сибири! Поздравляю с нашим праздником. Хорошего настроения вам, отдыха и… любви. Скоро моя ссылка кончится, ждите в столице с черной икрой. Обнимаю, Люба». Виктор взглянул на обратный адрес. Все как положено: «Якутск. Главпочтамт, до востребования. Л. Н. Вересун». Он вложил открытку в конверт с фотографией.

— Какие у вас сложились взаимоотношения с Любой?

— Близкими подругами мы не были. — Березовская покрутила в руках сумочку. — Иногда ходили вместе в кино, два раза в ресторане отмечали дни рождения. Люба была старше нас с Ларисой, но веселая, умела поддержать компанию. Говорила, что личная жизнь у нее не удалась. Как-то сказала нам: «Вот, девочки, поработаю еще с годик, выйду замуж и уйду с «Аэрофлота».

— У нее водились деньги?

— В последние месяцы, незадолго до того, как Люба попала под мотоцикл, она несколько раз приносила шампанское, дорогие конфеты, даже французский коньяк. «Это все от экипажа, — объясняла она. — Ребята меня обожают».

— Люба с кем-нибудь дружила, встречалась?

— Я вас понимаю, — Березовская помедлила с ответом. — Знакомых у нее было много, но постоянных… Разве что парень, который ее сбил летом. Приятный такой молодой человек, Геннадием его зовут.

— Не знаете, где он работает, учится?

— По-моему, на автозаводе Лихачева. Конструктором или сборщиком, что-то в этом роде. Когда Люба улетела в Сибирь и осталась там, Геннадий очень переживал. Несколько раз звонил, просил узнать ее адрес. Потом куда-то пропал.

— Это вы отдали Любины вещи, когда за ними пришли?

— Да, я. За несколько дней до этого она позвонила и сказала, что за вещами зайдет кто-нибудь из пилотов. Мы с Ларисой все сложили в чемодан и саквояж. И вот как-то вечером зашел мужчина лет тридцати, высокий, плотный, пошутил с нами, рассказал анекдот, взял вещи и ушел.

— Вы не заметили, он приехал на машине? — Не могу сказать, я его не провожала.

— Смогли бы вы узнать его, скажем, на улице или при встрече?

— Трудно утверждать. Может быть, точно не знаю. Виктор достал из ящика голубоватый конверт с фотографиями, изготовленными с помощью фоторобота. Разложил снимки на столе, встал, прошелся по комнате.

— Ирина, взгляните на эти фотографии. Нет ли среди них человека, похожего на того, кто приходил за вещами Любы? Не торопитесь, будьте внимательны.

Девушка, понимая важность происходящего, несколько минут разглядывала фотоснимки.

— Эти двое точно не подходят. А вот мужчина е усами похож. Только у того усов не было…

— Усы могли вырасти, — предположил Тропников. — Значит, с усами похож. Так и запишем…

Следователь быстро допечатал показания Березовской. Получилось немало, две страницы убористого машинописного текста. Он попросил Ирину прочесть протокол и подписать его, после чего отпустил девушку.

Юрий видел фотографию в личном деле Ильи Ильича Багрянского, да и Казарян описал его внешность, так что он представлял себе облик инженера. И вот в комнату вошел похожий, но, казалось, совсем другой человек. На снимке Илья Ильич выглядел рыхловатым интеллигентом с намечающимся двойным подбородком. Сейчас перед ним стоял атлетически сложенный мужчина без намеков на полноту. «Вот что тайга делает с человеком», — с тайной завистью подумал Корначев об инженере.

Илья Ильич оказался словоохотливым собеседником. Он не скрывал от столичного журналиста истинной цели своего приезда. В Якутию Багрянский поехал, как он сам выразился, «подобно многим, за длинным рублем».

— Однако теперь я не променяю геологическую партию на лучший Черноморский курорт. Было у меня повышенное давление, сердце пошаливало, лишний вес, килограммов эдак на двадцать, — поделился инженер своими воспоминаниями. — Теперь это в прошлом. А сон — из пушки не разбудите. Да, наш начальник Алтунин, когда мы с ним в Москве познакомились, не соврал. Он так и сказал: «Миллионов не обещаю, хотя приличные деньги, безусловно, заработаете, а вот здоровье — гарантирую».

— За здоровьем тоже есть смысл в тайгу ехать, — согласился Корначев, — Я вот, к сожалению, всего на два-три дня…

— Вы, я полагаю, тоже москвич. Как там столица?

— Как обычно. Только лето нынче жаркое, на этой неделе до тридцати пяти доходило.

— Я домой раньше ноября вряд ли вернусь. Вы, простите за любопытство, где в Москве живете?

На этот вопрос у Юрия уже был припасен ответ:

— Рядом с метро «Белорусская», на улице Правды.

— Ого, самый центр. Наверное, коренной москвич?

— С незапамятных времен, — Корначев постарался перевести разговор ближе к интересующей его теме: — Илья Ильич, расскажите о вашей работе. Читателям это будет интересно.

Минут двадцать Багрянский говорил о своих обязанностях в партии, жаловался на недостаток техники, частые поломки сложного электронно-вычислительного оборудования. Корначев слушал внимательно, время от времени задавал короткие вопросы, делая пометки в блокноте.

— Наверное, соскучились по Москве? — спросил он Багрянского в конце беседы.

— Есть немного, — ответил инженер. — Не хватает комфорта. Но, в общем, уже привык. Вот другой наш москвич, Жмакин, дома часто бывает. Он и сейчас в столице. Кстати, не передадите ему от меня записку? Пусть захватит с собой кое-какие мелочи, тем более, что ключи от моей квартиры у него есть.

Это была очень важная деталь. Она в какой-то мере могла объяснить присутствие в квартире Багрянского посторонних людей, по-видимому, преступников и тайник под ванной.

— Наверное, вы подружились здесь со Жмакиным? — непринужденно спросил он. — Все-таки все москвичи, вдали от столицы, земляки.

— Нет, слишком разные мы люди. К тому же Жмакина можно назвать москвичом лишь условно, живет он не в самой столице, а в Истре. Сейчас у него масса дел: выбивает оборудование на будущий год. Вот Алтунин и попросил дать ему ключи от моей квартиры. Так удобнее, можно вечером не возвращаться в Истру, а ночевать в Москве.

— Ах, вот оно в чем дело! — неожиданно вырвалось у Юрия.

Багрянский удивленно посмотрел на него. Этот взгляд, выражавший нечто вроде «все ли дома у этого журналиста?» сказал Корначеву больше, чем вся предшествующая беседа.

— Если вас не затруднит, я передам две записки, — продолжал Багрянский. — Одну Генриху Иосифовичу, другую моему сослуживцу и соседу по дому, некоему Казаряну.

— Пишите, как приеду, сразу же передам. Авось, еще застану вашего завхоза в Москве.

Поблагодарив Корначева, инженер вышел. После него Юрий минут пятнадцать беседовал с последним из геологов — Крячко.

Еще беседуя с геологами, он чувствовал усталость: ранний вылет дал о себе знать. Едва Крячко закрыл за собой дверь, Юоий прилег на диван и задремал.

Проснувшись, он увидел на столике рядом с блокнотом два конверта, адресованные Жмакину и Казаряну. На них написаны московские адреса и телефоны, а на письме для завхоза предусмотрительно указан и второй адрес: г. Истра, ул. Строителей, 12. Оба конверта не запечатаны. Корначев знал известную истину: чужие письма читать неприлично. Но как следователь прокуратуры он был обязан отойти от правил этикета.

Юрий открыл первый конверт, вынул вдвое сложенный листок с коротким текстом: «Уважаемый Генрих Иосифович! Если вас не затруднит, купите несколько пачек хороших лезвий и пару тюбиков «Флорены». Пока хожу, побираюсь, весь в бритвенных долгах. Еще возьмите у меня дома 6 «крон» для транзистора, они лежат в ящике письменного стола. Заранее благодарен. И. Багрянский».

Письмо, извлеченное из второго конверта, гласило: «Уважаемый Артур Христофорович! Пользуясь, случаем, передаю вам свой таежный привет. Соседское спасибо за квартиру. Как ваши машина и кооператив? С благодарностью и уважением. И. Багрянский».

Корначев положил оба листочка в конверты. Похоже, Багрянский и в самом деле не имеет отношения к событиям, происшедшим в его отсутствие. Остается единственная кандидатура — Жмакин. Со дня на день он может улететь из Москвы. Юрий взглянул на часы, стрелка приближалась к пяти. Мысленно отругав себя за незапланированный получасовой сон, он вскочил, побросал «журналистский» скарб в сумку и побежал искать пилота.

— Удивительно, но я за день успел набрать материал для большого очерка, — сказал Юрий на прощанье внешне невозмутимому Алтунину.

Начальник партии в душе обрадовался отъезду неожиданно нагрянувшего корреспондента, упрашивать Корначева не стал. К тому же это освобождало Алтунина от намеченного на вечер торжественного ужина. Пилот, наоборот, был несколько разочарован поспешностью Корначева, но виду не подал. На этот счет у него имелись четкие указания от начальства, того же Колесникова.

Вертолет набрал высоту и сделал круг над поляной. Уже через несколько мгновений можно было разглядеть только синеватый дымок от костра над вершинами деревьев. «А ужин, верно, будет хорош», — не без сожаления подумал Корначев.

Прошло три дня с тех пор, как Ларионов попал в больницу. Нынче утром Юрий Трофимович проснулся рано. Читать ему пока не разрешали, он полулежал в кровати с высоким валиком под головой и размышлял. Думы были невеселыми, выписывать из больницы его пока не собирались. Вчера палатный врач, молоденькая Нина Ивановна, сказала, что он будет находиться на строгом постельном режиме еще не менее десяти дней.

— При таком ушибе головного мозга надо лежать как минимум две недели. Но, учитывая вашу непоседливость и склонность к побегу, — добавила она, разгадав тайные мысли Ларионова, — мы, возможно, сократим срок.

— Ну что вы, доктор! — Он заставил себя улыбнуться. — Разве я похож на потенциального беглеца?

— Знаю я вашего брата, — Нина Ивановна предостерегающе подняла тонкий изящный пальчик: — Призываете к порядку, а когда надо самим дисциплину соблюдать, вас нет. Я, товарищ подполковник, серьезно предупреждаю. До начальства дойду, — добавила врач строго. Потом вдруг чему-то улыбнулась и выскочила из палаты.

Странно, но, когда Ларионов не просто лежал, а обдумывал ситуацию, которая сложилась в деле Жигулевой, голова у него болела куда меньше. Он расценил это как призыв к деятельности, попытался встать. Тут боль, словно шар, перекатилась от затылка ко лбу, голову сжало, вынудив его вновь опуститься на подушку.

О событиях непосредственно перед травмой Ларионов помнил смутно. В памяти осталось лишь чувство тошноты от приторного запаха. Затем — полный провал и темнота. Но хронику дней, предшествовавших нападению, память его надежно сохранила. Он вспомнил, как гнались за преступниками, которые, непонятным образом уйдя от преследования, буквально провалились сквозь землю, несмотря на посты, заслоны, перекрытые дороги. Куда они могли скрыться? Юрий Трофимович перебирал самые фантастические варианты и тут же отвергал их.

Внезапно у него возникла догадка. Пока еще расплывчатая, неясная, которую следовало обдумать. «В самом деле, — размышлял Ларионов, радуясь, что головная боль почти утихла, — где обычно отсиживаются мои «пациенты»? Мы их ищем повсюду, гоняем в столицу, в соседние области, а они спокойно затаиваются у нас под носом, рядом с милицией. Пожалуй, надо расспросить здешних участковых. Они знают все закоулки своего района лучше кого бы то ни было».

Размышления Ларионова прервал Михаил Соломонович, вошедший в палату с двумя увесистыми пакетами в руках.

Отыскать Геннадия Латышева, сбившего мотоциклом Любу Вересун, не составило труда. В архиве отделения милиции Виктору отыскали тоненькую папку с надписью: «Уголовное дело № 3707/40 по обвинению Латышева Г. С. по ст. 109 УК РСФСР». Сверху была сделана пометка красным фломастером: «Прекращено».

Начальник следственного отделения, седоватый загорелый майор, похоже, только вернувшийся из отпуска, это дело помнил хорошо.

— Любопытная сложилась тогда ситуация, — сказал он Тропникову. У нас не часто встречаются дела, когда потерпевшая сторона столь искренне симпатизирует обвиняемому. Это как раз такой случай… — Майор открыл папку, бегло полистал ее. — Латышев сбил девушку по неосторожности, не справился с управлением. Обычное дорожное происшествие. Ага, вот и медицинское заключение — перелом левой малоберцовой кости. Вересун отвезли в травмотделение. Парень, однако, оказался непохожим на других. Иные пострадавшими даже не интересуются, встречаются с ними уже на суде. Латышев же искренне сочувствовал Вересун, навещал ее в больнице. Вначале носил яблоки и конфеты, потом появились цветы. Дело молодое, в общем, между ними проскочила искра. Вскоре мы заметили, что потерпевшая явно симпатизирует молодому человеку. Вот ее заявление.

Тропников увидел листок из школьной тетради, на котором было написано: «Начальнику следственного отделения майору Черемисину П. Ф. от гр-ки Вересун Л. Н. Заявление. Прошу прекратить уголовное дело по факту наезда на меня гр-на Латышева Г. С. Лечебные расходы им полностью возмещены, в настоящее время состояние моего здоровья хорошее. Каких-либо претензий к Г.С. Латышеву не имею». Потом шли подпись и дата -14 ноября. На уголке листа Виктор заметил смазанный и довольно четкий след пальца, случайно испачканного пастой от авторучки. «Вот и образец пальчика для окончательной идентификации Вересун нашелся», — непроизвольно подумал он. Еще в декабре криминалисты откатали все десять пальцев убитой женщины на специальную дактокарту.

— Черемисин — это вы?

— Моя фамилия, — отозвался майор. — Однако, товарищ следователь, закон есть закон. Так просто дело не прекратишь, вам это хорошо известно. Но тут подоспело заключение автотехнической экспертизы, из которого следовало, что в тех погодных условиях — дождь, сильный встречный ветер, мокрое шоссе предотвратить наезд было невозможно. После этого я с легкой душой подписал постановление о прекращении уголовного дела.

— Не подскажете, как побыстрее отыскать Латышева? Желательно сегодня.

Черемисин нажал на клавишу селектора.

— Володя, зайди ко мне, — распорядился он. В кабинет вошел смуглый молодой человек в штатском.

— Владимир Андреевич Лавров, следователь по делу Вересун, — представил его Черемисин. — Володя, товарищ из прокуратуры интересуется, как быстрее разыскать Латышева. Помнишь дело о наезде?

— Как не помнить, товарищ майор, — Лавров заметил папку на столе начальника. — Латышев несколько раз приходил ко мне после прекращения дела. Вересун зимой куда-то неожиданно уехала, не то в Сибирь, не то на Урал. Геннадий пытался меня убедить, что ее отъезд связан с какими-то особыми обстоятельствами.

— Что ж вы мне не доложили, товарищ лейтенант? — переходя на официальный тон, недовольно спросил Черемисин. — Этой дамой интересуется прокуратура и, как я полагаю, не без оснований.

— Совершенно верно, — вмешался Тропников. — Скажу сразу: Вересун убита, и Латышев мне нужен незамедлительно.

Лица у Черемисина и Лаврова вытянулись. Загорелый майор мигом вспотел, молодой следователь побледнел. Через несколько минут Тропникову вручили бумагу с номерами рабочего и домашнего телефонов Латышева. Виктор оставил расписку об изъятии материалов по факту наезда на Вересун, и на милицейской машине, которую обеспечил Черемисин, поехал на автозавод.

Когда Бердичевский тихо вошел в палату, Ларионов лежал с закрытыми глазами. Михаил Соломонович положил пакет на тумбочку и слегка растерялся. С одной стороны, будить больных не полагается, с другой — он не располагал временем на ожидание. Бердичевский собрался было уходить, как тут Ларионов открыл глаза.

— Куда же вы, Михаил Соломонович, так и не поговорив со мной? Тут такая ситуация…

— Лежи, Юрий Трофимович, — переходя на начальственный тон, произнес Бердичевский. Он дотронулся до пакетов: — Тут фрукты для поправки, соки, витамины и здоровым полезны.

Ларионов приподнялся, открыл тумбочку.

— Взгляните, Михаил Соломонович, — Бердичевский увидел множество бумажных и полиэтиленовых пакетов. — Тут изобилие, как на Кавказе. Яблоки, апельсины, мандарины. Еще столько же санитаркам и медсестрам презентовал. А вот о бутылочке сухого вина никто из вас и не подумал. У меня ведь завтра день рождения.

— С чем тебя, Юрий Трофимович, и поздравляю, — Бердичевский присел на край кровати. — После выписки обязательно отпразднуем.

— Еще когда она, эта выписка, — тоскливо пожаловался Ларионов. — Десять дней мне лежать горизонтально, не двигаясь, потом наша Ниночка хочет изолировать меня от общества еще недели на две. Затем угрожает отправить на амбулаторное лечение. А время идет. Раз вы приехали, значит дела приняли серьезный оборот. Как там мои ребята?

— Все у нас в порядке, лежи и не волнуйся. А ваша Ниночка — молодец. Таких как ты, Юрий Трофимович, в ежовых рукавицах держать надо. Кстати, можешь порадоваться — личность Жигулевой наконец-то установлена. Некая Вересун Любовь Николаевна, стюардесса «Аэрофлота».

— Ого! Стюардесса, мисс Одесса. Значит, не напрасно Виктор туда ездил.

— В Одессе пока ничего интересного. А новый следователь, Корначев, сейчас в Сибири.

— Похоже, дельный мужик.

— Спрашиваешь, я его давно знаю. Наконец-то сманил в наши края. Он, кстати, до прокуратуры в уголовном розыске работал.

— То-то он с полуслова меня понимает, — Ларионов приподнялся и снова лег. — Еще голова побаливает, — недовольно произнес он. — Хотите, Михаил Соломонович, я вам поведаю о том, что больному взбрело в голову?

— Давай выкладывай, пока меня отсюда не выгнали.

— Есть мысль… Эти машины, которые будто сквозь землю провалились, все не дают покоя. Я убежден: средь бела дня они никак не могли проскочить сквозь оцепления улиц и дорог. Они или номера сменили, или спрятались где-то, пережидают.

— Вполне возможно. Я тоже об этом думал, тут наши мнения совпадают.

— А коль так, надо бы связаться с участковыми. Никто лучше них свой район не знает.

— Любопытная идея, — согласился Бердичевский. — Похоже, ты дело говоришь. Тут не начальство нужно, а именно участковый. Скромный, незаметный милиционер. Если он давно работает, то наверняка знает жителей своего участка, все ходы и выходы.

— И еще как знает! Я сам участковым начинал.

В палату вошла девушка со шприцем в руке: — Больному надо сделать укол, вы и так засиделись, — строго произнесла она, глядя сквозь очки на Бердичевского близорукими глазами.

Бердичевский встал, недовольно взглянул на медсестру и начал прощаться.

— Не забудьте, Михаил Соломонович, выйдите на участковых, — крикнул ему вслед Ларионов.

Виктор встретился с Латышевым у проходной автозавода. Они отыскали укромную скамейку в сквере напротив, чтобы им никто не помешал. Казалось, два приятеля, приблизительно одного возраста, болтают о своих делах. Русоволосый, с открытым доброжелательным лицом, Геннадий Латышев сразу понравился Виктору. Сегодня, вероятно, он немало чертил, и машинально методично тер большой голубоватой резинкой пальцы правой руки, испачканные тушью.

— После того как милиция прекратила дело, мы часто виделись с Любой, — рассказывал Латышев. — Вначале она никуда не выходила, только гуляла с палочкой по общежитию или во дворе. Стеснялась.

— Вы часто навещали ее?

— Пока она лежала в больнице, почти каждый день. В общежитие ходил, как получится, раза два в неделю. Да и как не зайти? — словно оправдываясь, произнес Геннадий. — Девчата все время в полетах, одной все-таки скучно. Я ей столько книг перетаскал из библиотеки, новинку, как купишь — сразу ей.

— Припомните, пожалуйста, когда вы в последний раз виделись с Любой?

— Наверное, в декабре. Да, точно в декабре, дней за десять или за неделю до Нового года. Я несколько раз предлагал ей встречать Новый год вместе, в компании из нашего отдела. Люба вначале согласилась. А в последний момент вдруг сказала, что нам придется расстаться, и, наверное, надолго. Новый год встречать вместе она не сможет.

— Она назвала причину отказа?

— Нет, только сообщила о своем переводе на Север, не то в Сибирь, не то на Урал. Просила ни о чем не расспрашивать, обещала писать. Но, ни одного письма, даже новогоднего поздравления, я от нее не получил.

— Она называла какие-то фамилии, адреса своих знакомых в Москве?

— У меня было ощущение, особенно в последние дни перед ее отъездом, — Латышев разжал ладонь и вновь принялся тереть пальцы, — что у Любы какие-то неприятности на работе. Понимаете, когда она лежала в больнице, потом в общежитии, она была веселой, беззаботной. А как дела пошли на поправку, замкнулась, вся ушла в себя. Нет, никаких знакомых, друзей, кроме девушек из ее комнаты, я не знаю…

Разговор затягивался. Рабочая смена закончилась, из проходной показались люди. Вначале шли одиночки, пары, а спустя несколько минут пространство вокруг заполнил сплошной человеческий поток. Одни торопились к метро, троллейбусам, трамваям, другие шли не спеша, останавливались, разговаривали. Кто-то спешил за билетами в кино, на стадион, в театр. Шли в магазины, к знакомым, договаривались о встречах, назначали свидания. Столица жила, дышала, готовилась к вечернему отдыху перед завтрашним днем.

Латышев и Виктор не замечали окружающих. Геннадию хотелось выговориться, тем более, что до этого дня никто так дотошно не расспрашивал его о Любе. Тропников же в душе чувствовал какое-то разочарование: парень не так уж много знал о личной жизни Вересун. Но в силу обстоятельств и профессиональной привычки следователь продолжал задавать вопросы.

— Вернемся к последней вашей встрече, — Виктор полистал записную книжку. — Вот календарь за прошлый год. Постарайтесь вспомнить и назвать число.

Латышев взял книжку, взгляд его остановился на колонке декабря.

— А знаете, так действительно удобнее. — Он задумался, что-то прикидывая и высчитывая. — Ну, конечно, это было 26-то, во вторник! — воскликнул Геннадий. — Всю неделю перед Новым годом я работал во вторую смену, с четырех дня. Во вторник, около двенадцати часов мы встретились с Любой у Рижского вокзала. В ее распоряжении было немного времени, она собиралась ехать на электричке куда-то за город, кажется, в Истру. День выдался ветреный, холодный. Мы зашли в кафе, там пообедали, согрелись. Люба просила не обижаться, если долго не будет звонить. Она была ласковой и печальной. Тогда я многому не придал значения, а теперь, думаю, это было прощанием. Потом я поехал на работу, а она пошла к пригородным кассам. Просила ее не провожать.

— И, наконец, последнее, о чем я хочу вас спросить, — Тропников сделал паузу: — Можете не отвечать на мой вопрос, если не хотите. Вы были близки с Вересун?

— Да, — Геннадий опустил глаза. — Раньше, наверное, я бы никому не сказал об этом. Но теперь, когда прошло столько времени, а я до сих пор не знаю, что с Любой, это уже не имеет значения…

Виктор мысленно произвел нехитрые расчеты. Утром 26 декабря у Казаряна похитили машину, а где-то в полдень Вересун была вместе с Геннадием. Поэтому не исключено, что Латышев был последним, кто видел девушку перед смертью. Но куда поехала Вересун? В Истру или на другую подмосковную станцию? Ясно только, что она уехала с Рижского вокзала.

— Очень вас прошу, — сказал Тропников Геннадию на прощанье, — если вспомните еще что-нибудь, любую мелочь, имя, фамилию, — позвоните по этим телефонам. — Он вырвал из записной книжки листок, записал номера.

Виктор двинулся к станции метро, Латышев так и остался сидеть на скамейке. Пройдя метров пятьдесят, Тропников оглянулся. Но тут мимо него проехала поливочная машина, и за веером водяных струй он уже не смог разглядеть, ни недавнего собеседника, ни скамейки.

Тщательность и внимание к мелочам отличали стиль работы Бердичевского. Поэтому тотчас после разговора с Ларионовым, он счел необходимым повторить маршрут, которым несколько дней назад ехали его товарищи, преследуя красный «Москвич». Он вызвал Тропникова, ведь именно Виктор вместе с Корначевым был тогда в машине.

Стефанович развернул «Волгу» по направлению к Химкам. На коленях у Бердичевского лежала довольно подробная карта столицы. В машине Виктор рассказал начальнику о встрече с Латышевым.

— Что ж, круг медленно, но сужается, — заметил Бердичевский. — Если убийство действительно произошло 26 декабря, в день, когда угнали «Жигули», то его, скорее всего, осуществили за пределами Москвы.

— Есть отправная точка — Рижский вокзал. — Тропников тронул Стефановича за плечо, уточняя путь следования: — Тут направо, потом прямо. С Рижского, однако, каждый день отправляется до сотни десятков пригородных поездов. Латышев назвал Истру, хотя полностью не уверен, что Вересун поехала именно туда.

Машина остановилась у гаража Казаряна. Кругом ни души, лишь вдали слышны детские голоса.

— Отсюда, Михаил Соломонович, они и скрылись, — произнес Виктор. — Я тут уже четвертый раз, какое-то заколдованное место.

Бердичевский взглянул на карту.

— Километрах в двух отсюда окружная дорога. Будем считать, что там они проехать не могли. Однако в переплетениях улиц и переулков малознакомого района нам не разобраться. Давайте заедем в райотдел, посоветуемся с начальником, участковыми — словом, людьми, которые знают здешние места.

У молодой женщины, катившей коляску с ребенком, спросили, как проехать в милицию.

— Развернитесь обратно и поезжайте прямо. Метров через восемьсот будет мост. Сразу же после него спросите улицу Дальневосточную, там совсем рядом.

Действительно, вскоре показался въезд на мост. Внизу под мостом тянулись железнодорожные пути, прямо по ходу движения высились здания нового микрорайона. Между путями и жилыми строениями виднелась стоянка для автомашин. Отсюда, с высоты она просматривалась особенно хорошо. В глазах зарябило от разноцветной мозаики легковых автомобилей.

— Глядите, Михаил Соломонович, машины!

— Да, тут их не менее двух сотен. Заметьте, от гаража до автостоянки не более пяти минут ходу.

— Так куда ехать? — Стефанович затормозил у поворота на стоянку.

— Заедем для порядка в милицию. А там решим, как удобнее подобраться к этой автостоянке, — после минутного раздумья решил Бердичевский.

Начальника райотдела милиции на месте не оказалось. Бердичевский и Тропников прошли к его заместителю. Их встретил широкоплечий подполковник. Рядом со служебными отличиями на кителе у него поблескивал значок мастера спорта.

— И какой вид? — поинтересовался Виктор.

— Самый непопулярный, — подполковник пропустил их вперед: — Мотоспорт.

— Ну, Марат Романович, значит, сам Бог нас к вам направил, — улыбнулся Бердичевский. — Ведь от мотоцикла до автомашины всего один шаг.

— Не скажите. Я, например, свой мотоцикл и на «Мерседес» не променяю. Комфорт — это еще не все.

— Наверняка хорош мотоцикл, — ввернул комплимент Тропников. — Сам когда-то водил. Заграничный?

— Серийная спортивная модель «Ижа», правда, значительно усовершенствованная.

Теперь, когда контакт с хозяином был установлен, Бердичевский перешел к делу: — Вы, Марат Романович, слыхали о погоне за машинами, что была на днях в вашем районе?

— «Москвич» и «Жигули»?

— Да, о них речь. Ну, не странно ли — словно сквозь землю провалились.

— Знаю, лично интересовался. Начальник тоже переживает, похоже, ушли из города по окружной.

— Вряд ли, — покачал головой Бердичевский. — Патрули, сплошь и рядом посты ГАИ. Из таких клещей не то, что машинам, человеку трудно уйти. У нас появилась другая версия. — Он подошел к карте района, занимавшей почти всю стену просторного кабинета. — Виктор Сергеевич, где находится гараж, в котором стояли «Жигули»?

Тропников начал изучать карту, впрочем, без особого успеха. Подполковник же быстро нашел нужное место.

— Приблизительно здесь, — он указал на квадратик в самом низу карты.

— Так вот о нашей версии, Марат Романович. Можно предположить, что за десять — максимум пятнадцать минут преступники далеко уйти не могли. Заслоны ГАИ и группы перехвата отрезали их от окружной, смена номеров тоже требует времени.

— Вы считаете, они где-то отсиживаются?

— Возможно, в вашем районе их давно нет. Однако, если они и спрятали в нем машины, то, как мы с Виктором Сергеевичем предполагаем, лишь в одном месте. — Бердичевский перевел взгляд на карту: — От гаража до автостоянки за мостом не больше пяти минут ходу. Мы только что проехали этим путем.

Подполковник задумчиво потер подбородок: — Что ж, весьма возможно. Эта мысль как-то не пришла мне в голову. Трудно опровергнуть ваше предположение.

— Надо как можно скорее осмотреть машины на стоянке, — энергично продолжил Бердичевский. — Не скрою, Марат Романович, дело весьма серьезное. Преступники вооружены, в их досье прошлогоднее убийство, а два дня назад они совершили нападение на начальника Белозерского уголовного розыска.

— Есть два способа, не привлекая внимания, проникнуть на стоянку: действовать либо через нашего участкового, он регулярно там бывает по долгу службы, либо через автоинспектора ГАИ.

— Есть еще один путь, — вмешался Тропников, — Подъехать туда и попытаться поставить машину.

— Этот вариант, в принципе подходит, но требует времени, — рассудил подполковник. — Попытаюсь найти участкового. — Он нажал кнопку селектора, вызвал дежурного: — Товарищ Миронов, где находится Зарубин?

— Видел его в отделе минут пятнадцать назад.

— Срочно разыщите и направьте ко мне.

Вскоре в кабинете появился Зарубин — худощавый лейтенант со светлыми щегольскими усиками на юном, почти мальчишеском лице.

— Садитесь, Семен Валентинович, — предложил подполковник.

Лейтенант снял фуражку, сел на край стула, плотно охватив колени длинными крепкими пальцами.

— Вы на стоянке, что у моста, часто бываете?

— Как не бывать, товарищ подполковник. Хоть площадка сравнительно небольшая, народ на ней разный толпится. В основном там держат транспорт те, у кого гаражей нет, из близлежащих домов. Но случаются и командированные, с соседнего завода машины подъезжают.

— Вам знаком штат автостоянки? — вмешался Бердичевский.

— Конечно. Там четверо работают, дежурят посменно сутки, трое отдыхают. Пятый — их начальник. Позавчера меня и инспектора ГАИ туда вызвали. Клиент машину ставил и ударил в зад «Жигулей». Пришлось акт составлять. Автоинспектор считает, что на стоянке тесно. Площадь мала, а машин много. Часто и «леваков» без квитанций пристраивают.

— Что ж, весьма кстати, — одобрил Бердичевский. — Прекрасный предлог для визита.

— Годится, — подполковник взглянул на Зарубина: — Семен Валентинович, товарищи обратились к нам за помощью по сложному делу об убийстве. Слышал на днях о погоне за «Москвичом»?

— Еще бы! Все знают. И что удивительно: как в воду канули. Думаете, они там? — Лейтенант взглянул на окно, откуда за домами виднелась ажурная арка моста.

— Весьма возможно. Ваши предложения, Семен Валентинович.

— Я думаю, товарищ подполковник, надо мне туда опять с автоинспектором сходить, — произнес Зарубин.

— Виктора Сергеевича с собой захватите. — Бердичевский кивнул на Тропникова: — Он, кстати, те «Жигули» видел и, даже если номер сменили, сумеет опознать.

— Ему тоже подойдет ширма автоинспектора ГАИ, который проверяет, сколько машин на стоянке, с целью выявления возможных «леваков» и правильности размещения машин, — предложил подполковник.

— Поедете на нашей машине. Нечего напрасно всех желтым цветом пугать. С Богом, ребята, желаю удачи, — напутствовал их Бердичевский.

Зарубин, автоинспектор Лукницкий и Виктор шли вдоль длинного ряда тесно припаркованных автомашин. Машины стояли в шесть длинных рядов; в большинстве это были «Жигули» и «Москвичи», встречались «Запорожцы», различные иномарки. Виктор держал в руке раскрытый блокнот. За ним с большой амбарной книгой семенил старик, обутый, несмотря на июльскую жару, в черные валенки с калошами. Седая бороденка, разделенная на две неравные половины, моталась на ветру.

— Значит, «леваков», Архип Тимофеевич, не держите? — осведомился Зарубин.

— Как можно, гражданин участковый инспектор, — почтительно начал старик. — Нам Петрович строго настрого запретил, да и командиры из ГАИ навещают.

— Почему же, — Лукницкий провел пальцем по капоту машины, произошел позавчерашний случай? Владелец «Москвича» отказывается возмещать ущерб. Машины, утверждает, стоят почти вплотную. Норму вы должны знать…

— Не мое дежурство, — быстро сообразил Тимофеич. Красные глазки его блеснули праведным гневом. — Наставят тут без меня, а я — отвечай. — Он задохнулся: — Да я родному сыну от ворот поворот, если сверх нормы! Вот сегодня до обеда трое приезжали. Не то цыгане, не то грузины. На ночь за «зеленые» умоляли. Но, — он поднял вверх тощий дрожащий палец, словно призывая в свидетели самого Господа, — не на того напали.

— Ладно, Архип Тимофеевич, не кипятитесь, — миролюбиво сказал Зарубин. — Товарищ из ГАИ сам переговорит с вашим Петровичем. А пока не отставайте, проверка.

Они двинулись дальше. В первом ряду оказалось два «левых» «Москвича», во втором — «Волга» и трое «Жигулей». Присмиревший Тимофеич, семенил следом.

— И все в ваше дежурство, — укорял Зарубин. — Вот и по журналу сходится.

— Штрафовать будем, — Тропников строго взглянул на старика: — Сколько с колеса брал? Давай выкладывай, как на исповеди. Все равно узнаем.

— «Москвич» и «Жигуль» — бутылка, «Волга» или ино — две. Велики больно кареты, два места занимают. Жаль народ, но вот сегодня грузин аль цыган не пустил…

— Сожалеете? — ехидно вставил Лукницкий. — Небось, к вечеру велели подъехать…

Автоинспектор не ошибся. Поздно вечером у Тимофеича должны были освободиться два места. Как раз для «Волги». Перешли к третьему ряду. Машины тут стояли особенно тесно. Тропников осматривал их весьма тщательно, с некоторых просил снять чехлы, сверял номера. Тимофеич плелся сзади, не возражал. Развязав шнурки, привычными быстрыми движениями, почти артистически скатывал чехол.

— Ну и сноровка у вас, Архип Тимофеевич! — восхищенно произнес Зарубин. — Мы бы час возились, а вы за минуту успеваете.

— Хорошо накидывают, вот и успевает. — Лукницкий помог старику подтянуть очередной чехол.

— Как народу не подсобить? — обиделся Тимофеич. — Эти «Жигули» профессор водит, из врачей. Давеча заместо бутылки пилюль для сна целый флакон принес. Экспорт, говорит. Одна пилюля — и спи до утра.

— Если будешь спать, у тебя все машины уведут. — Тропников подошел к забору. В этой колонне осталось осмотреть три машины. Мимо первой он прошел, не глядя: светло-коричневый элегантный «Вольво», аккуратно закрытый плотной полиэтиленовой пленкой. За ним две машины в старых брезентовых чехлах.

— Исправляемся, Архип Тимофеевич. — Зарубин подмигнул старику: — В ряду ни одной «левой».

Тот мигом повеселел. Красноватые глазки его теперь смотрели на проверяющих с явным дружелюбием…

— Поднимай чехол, — распорядился Тропников, остановившись у крайней машины. Тимофеич подскочил, развязал зеленоватый брезент, обнажил багажник «Москвича».

— Так, номер «96–12 МБИ», по журналу совпадает, Виктор Сергеевич, — произнес Зарубин.

Тропников обошел вокруг машины. Цвет красный, колеса и кузов в потеках подсохшей грязи. Лишь табличка с номером, подобно свежевымытому окну на старом покосившемся доме, сверкает праздничным эмалевым блеском.

Он велел Тимофеичу завязать чехол и подошел к последней машине. Под выцветшим желтым брезентом оказались темно-синие «Жигули». В отличие от «Москвича» машина была чистой. Лишь на крыльях прерывистыми полосками темнели желтоватые брызги, свидетельствующие о быстрой езде.

— Номер? — быстро спросил Тропников.

— «11–38 МОЮ». С журналом совпадает.

Виктор потянул чехол вверх. Он снимался с трудом — мешал багажник на крыше. Тимофеич недовольно заворчал. Тропников отстранил старика рукой, с помощью Лукницкого стянул брезент. Он уже не сомневался: перед ним машина Казаряна. В заднем углу багажника он даже заметил знакомую выемку, откуда вылетела не так давно драгоценная бумажка. Пока Тимофеич снова натягивал чехол, Виктор успел перекинуться несколькими фразами со своими спутниками. Его мгновенно поняли.

— Чьи машины, Архип Тимофеевич? — безразлично поинтересовался Зарубин.

— Опять за черту поставили, — строго выговаривал Лукницкий. — Между машиной и забором должно быть не меньше двух метров. Для чего линия проведена? А тут и двадцати сантиметров нет, и опять в ваше дежурство.

— Наверное, придется ставить перед начальником вопрос об увольнении, — вмешался Тропников. — В тех рядах «левые» машины, тут стоят вплотную, как селедки в бочке. Особенно у забора, никакого порядка.

Глаза Тимофеича хищно сверкнули:

— Исправлюсь, граждане начальники. — Он даже встал по стойке «смирно», сдвинув вместе пятки. — И черту буду блюсти. Сегодня к десяти обе эти, что вам не по нраву, заберут. А цыганам, грузинам, вот те крест, откажу. — Дрожащие пальцы его запутались в бороде.

— Ага, значит, хотели все-таки «Волгу» поставить, — уточнил Зарубин. — Глядите, Архип Тимофеевич, я если не вечером, то утром обязательно загляну. Посмотрю, как держите слово.

Они бегло прошлись по последнему ряду, где оказалось целых четыре «левака», и вскоре, провожаемые тревожным взглядом Тимофеича, покинули территорию автостоянки.

Бердичевский и заместитель начальника райотдела играли в шахматы. Они успели сыграть две партии, при счете 1: 1 начали третью, когда в кабинет влетел Тропников.

— Машины найдены! Уверен — те самые, — выпалил он на ходу. — Сторож утверждает, что к десяти вечера за ними приедут.

— Время еще есть, но все-таки… — Подполковник тотчас нажал кнопку селектора. — Немедленно установите скрытое наблюдение за автостоянкой у моста, — передал он дежурному. — Вышлите туда машину с людьми из уголовного, поддерживайте с ними постоянную радиосвязь. Всех с оружием, начальника УГРо срочно ко мне.

— Теперь, пожалуй, надо МУР подключить, — решил Бердичевский. — Давайте, Марат Романович. Тут вы хозяева, вам и командовать.

Связавшись с МУРом, подполковник назвал номер райотдела, свое звание, фамилию, потом доложил обстановку.

— Сейчас соединят с заместителем начальника, — прикрыв трубку рукой, вполголоса сказал он. — Знают они об этом деле.

Операции была обещана максимальная поддержка. Заместитель начальника управления предупредил, чтобы в районе автостоянки не патрулировали служебные автомашины.

— Уж больно приметны, — пояснил он. Ни к чему лишний шум поднимать. Все дороги за пределами райотдела берем на себя. Держите нас постоянно в курсе событий. В резерве, на случай необходимости, будет вертолет с людьми.

Полчаса спустя Бердичевский вместе с подполковником и начальником уголовного розыска лично инструктировал группы захвата. Весьма ценное соображение высказал участковый Зарубин. Учитывая, что стоянка с одной стороны непосредственно примыкает к железнодорожным путям, он предложил подогнать к ней пустой товарный вагон. От места, где находились спрятанные машины, до предполагаемой остановки вагона, расстояние по прямой составляло не более тридцати метров. Таким образом, из порожняка можно будет контролировать все происходящее на стоянке. Бердичевский одобрил эту идею.

— Вот, что значит хорошо знать свой участок, — сказал он подполковнику. — Туда надо послать самых проверенных ребят, Марат Романович. Случаев, когда преступники скрывались, используя железнодорожные пути, не счесть.

До начала операции оставалось несколько часов. Пока в милиции готовили людей и транспорт, проверяли оружие, Бердичевский, оставив Виктора вместо себя, на время покинул райотдел. Он сказал Тропникову, что скоро вернется и отъезд его вызван особыми обстоятельствами.

После обеда Ларионов уснул. Он не знал, что в целях понижения внутричерепного давления ему в систему для переливания добавляли небольшие дозы снотворного. Спал он часа три, проснувшись, почувствовал себя гораздо бодрее. Едва Юрий Трофимович открыл глаза, как в дверь палаты осторожно постучали. Затем в дверной проем протиснулась массивная фигура Добровольского, следом вошел Сычев.

— Проходите, ребята! — обрадовался Ларионов. — У меня нынче день посещений. — Он спустил ноги с кровати, встал. Голова легкая, ясная. Боль прошла, словно испарилась.

— Мы, Юрий Трофимович, буквально на минутку, — сказал Добровольский. — Спешим, только что звонил Бердичевский. Приятная новость, машины наконец-то обнаружены. И, представьте себе, на автостоянке, почти рядом с отделением милиции.

— К вечеру ждем гостей, — добавил Сычев.

— Едете в милицию?

— А как же без нас, Юрий Трофимович? Дело-то родное, белозерское. — Добровольский положил пакет на тумбочку: — И за вас потрудимся, только бы пришли…

— Виктор Сергеевич нам по секрету сказал, что, хоть в райотделе народу хватает и МУР подключен, но он больше надеется на своих. Пожалуй, нам пора, Аркадий.

— Что ж, ни пуха, ни пера, ребята. Оружие с собой? — больше для порядка спросил Ларионов. — Завтра жду с добрыми вестями.

Когда они ушли, Юрий Трофимович минут десять обдумывал ситуацию. С одной стороны, он испытывал удовлетворение: машины найдены, теперь «хозяев» вряд ли упустят. Но была и иная сторона вопроса. Сегодня планируемая операция будет проведена без него, Ларионова. Он не претендовал на лидерство. Начальник уголовного розыска был не тщеславным человеком, но честолюбием, в хорошем смысле слова, он обладал, как и большинство представителей его профессии.

Он взглянул на часы. Добровольский с Сычевым уже, вероятно, на месте. И тут в палату вошел Жора Бояджиев. Рослый брюнет держал в руке бумажку, весело, как ребенок, размахивал ею.

— Выписывают, генацвале! — прокричал он. — Прощай, мой радикулит. До свиданья, Юра. Поправляйся, дорогой, и прошу — не скучай. Вот тебе мой телефон, выпишешься, звони, шашлычок точно организуем.

Внезапно Ларионова осенило. Он почувствовал необыкновенную легкость, словно находился не в нейрохирургическом отделении на строгом постельном режиме, а где-нибудь в осеннем лесу или на берегу моря. Голова стала абсолютно, ясной, тело вновь послушным. Он попросил Бояджиева присесть, минут пять что-то втолковывал ему.

Потом, когда Ларионову придется давать объяснения начальству, он, неплохо разбирающийся в психологии, назовет свой поступок аффектом. Прикинется даже чуток невменяемым: якобы он из-за болезни потерял контроль над своими действиями и состоянием.

Вскоре в подвальное помещение больницы вошел высокий бледный человек. Он сдал дежурной санитарке полосатую пижаму, шлепанцы и по бумажке получил взамен голубую тенниску, майку, темно-синие модные джинсы, коричневые кроссовки. Одевался мужчина быстро, похоже, куда-то спешил, а кроссовки, которые оказались ему велики, зашнуровывал уже на лестничной площадке первого этажа.

Почти весь рейс от Якутска до Москвы, продолжавшийся около восьми часов, Юрий бодрствовал, обдумывая сложившуюся ситуацию. В дипломате поверх вещей лежали письма, переданные Багрянским. Одно — Жмакину, другое — Казаряну.

Почти полное алиби Багрянского означало, что расследование убийства, если и отклоняется от исходной версии, то весьма незначительно. Произошла, как в театре, смена декораций. Теперь на сцену вышел другой, пока еще незнакомый человек — завхоз партии Генрих Иосифович Жмакин. По логике следствия предстояла его тщательная проверка, но профессиональное чутье подсказывало Юрию, что они наконец-то выходят на финишную прямую. Уж очень часто и подолгу бывал Жмакин в столице. Перечень его командировок за последние полтора года едва умещался в справке, выданной геолого-разведывательным управлением. Еще одна существенная деталь: до прихода в группу Алтунина завхоз несколько лет бродил по тайге с другими геологами. Те партии тоже нашли алмазы. В квартире Багрянского он теперь вряд ли появится. Для Жмакина она просто перестала существовать. Остается один адрес — Истра. При любом возможном варианте Юрию необходимо лично встретиться с завхозам и передать ему письмо. Благо, что Багрянский догадался его написать.

На аэродроме Корначева встречали. Едва он прошел в вестибюль аэровокзала, как увидел Бердичевскрго.

— Багаж при себе? — осведомился Михаил Соломонович, взглянув на дипломат. — Похоже, вещами ты не обременен, тогда скорей в машину.

Когда «Волга», набрав скорость, стремительно стала удаляться от аэровокзала, Бердичевский достал из портфеля бутерброды и термос с горячим кофе.

— Перекусим, Юра, в дороге. Времени на еду у нас больше не будет.

— Отчего такая спешка? День идет к концу, — Корначев расслабился. — К тому же в самолете нас дважды кормили.

— Машины обнаружены, на автостоянке за мостом. Сегодня днем их Тропников засек, к вечеру ждем гостей.

Поглощая кофе, Корначев оценил только что услышанную информацию. «С письмом к Жмакину можно подождать, — прикинул он. — Передам завтра, заодно прощупаю этого субъекта».

Он доложил Бердичевскому о результатах поездки к геологам, в частности, об алиби инженера Багрянского.

— В свете твоих данных, этот Жмакин действительно становится персоной номер один, — согласился Бердичевский. — Говоришь, у тебя к нему письмо?

Юрий открыл дипломат, достал конверты. Бердичевский протер стекла очков носовым платком, надел их, прочел письма.

— Что ж, Юра, надо выполнять поручения Багрянского. Они весьма кстати. Вопрос в том, когда это лучше сделать — сегодня вечером или отложить до завтра. Домой к Багрянскому теперь Генрих Иосифович вряд ли пойдет.

— Я уже думал об этом.

Бердичевский поднес конверт к глазам: — Истра? Это, кажется, недалеко от Москвы.

— Ехать надо с Рижского вокзала, Михаил Соломонович, — вмешался в их разговор Стефанович. — Электричкой минут пятьдесят, там у меня свояк живет.

— С Рижского вокзала? — переспросил Бердичевский. — Ой, горячо, горячо… Понимаешь, Юра, вчера мы установили, что знакомый Вересун, последний из тех, кто ее видел, провожал девушку днем 26 декабря с Рижского вокзала.

Корначев вновь открыл дипломат, нашел справку о командировках Жмакина. Из нее следовало, что в конце декабря завхоз находился в Москве, вернулся в Якутск только после Нового года, шестого января.

В отделении милиции Юрий и Бердичевский поднялись в кабинет начальника. Здесь было шумно и многолюдно, заходили и уходили сотрудники, непрерывно звонили телефоны.

Михаил Соломонович увел Корначева подальше от суеты в актовый зал — единственное свободное помещение. Тут царили тишина и покой. Заходящее солнце едва просвечивало сквозь плотные шторы. Удобные кресла, рядом на журнальном столике свежие газеты.

— Присаживайся, Юра, — предложил Бердичевский. — Давай уточним детали. Я прикинул, что передать письмо Жмакину все же надо именно сегодня. Если оставить это на потом, мы рискуем его упустить. На квартире Багрянского он теперь точно не покажется. А в случае успеха операции его завтра и в Истре уже не будет. Подумай.

— Полностью с вами согласен, Михаил Соломонович. Я готов.

— В тебе, Юра, я не сомневаюсь. Но все-таки многочасовой перелет. Ты хоть догадался поспать в самолете?

— Вздремнул чуток перед посадкой. Еще бы чашечку крепкого кофе, и меня на сутки с запасом хватит.

В комнату вошел заместитель начальника райотдела: — Секретничаете?

Бердичевский представил их друг другу.

— Нам бы кофейку, Марат Романович. Юра уверяет, что от чашечки растворимого кофе зависит успех всей операции.

— Если бы только от этого. Сейчас организую, — Подполковник вышел.

— А если Жмакина в Истре нет? Ведь не исключено, что и он явится за машинами.

— Тогда сразу возвращайся сюда, дом пусть возьмут под наблюдение.

Небольшим запасом времени Юрий еще располагал. Втроем выпили кофе, принесенный подполковником. Бердичевский заставил Корначева съесть еще два бутерброда.

— Неизвестно, как встретит тебя новый знакомый, — рассудил он. — Проголодаешься, не бежать же в столовую или в магазин.

Подполковник развернул принесенный с собой сверток. Бердичевский и Юрий опешили, в нем оказалась бутылка «Столичной» в яркой упаковке, экспортный вариант.

Бердичевский поднял обе руки вверх: «Сдаюсь»!

Подполковник рассмеялся: — Испугались? Вот вам «НЗ» в дипломат, Юрий Владимирович. Так, на всякий случай. Знаете, русский обычай: в гости без бутылки не ходят.

— Ну, и удивили вы нас, Марат Романович, — оживился Бердичевский. — С богом, Юра, не мне тебя учить. Ты в прокуратуру пришел из уголовного, на месте разберешься, что к чему.

Машина уже ждала Корначева. И тут он с удивлением увидел, что на заднем сиденье удобно устроились двое мужчин. Невысокий, хорошо сложенный молодой парень с темно-каштановыми густыми волосами и второй, постарше, ровесник Юрию. Корначев хотел было возразить: неужели не доверяют? Но Бердичевский положил руку ему на плечо, легонько сжал его, и Юрий промолчал.

— Группа захвата, так положено на всякий случай. Познакомитесь в дороге, — коротко бросил Михаил Соломонович, отходя от машины.

К вечеру жара начала спадать. Неожиданно прошел короткий грибной дождь, вслед за ним легкий шаловливый ветерок разогнал облака. Ярко-оранжевый шар солнца покатился на покой к горизонту.

Тимофеич сидел на стуле у распахнутых ворот. В служебной будке было жарко, и захмелевшего старика потянуло на свежий воздух. Мысли в его голове ворочались тяжело, в основном они были связаны с ожиданием клиентов, что должны забрать машины у забора. «Вероятно, шеф появится с выпивкой, — рассуждал дед. — Потом должны подъехать грузины… Найдется местечко и для них». Он с нетерпением следил слезящимися глазами за большим будильником на подоконнике, для чего всякий раз не без досады покидал насиженное место.

Время тянулось медленно, совсем не так, как хотелось Тимофеичу. Наконец начало смеркаться. Почти протрезвевший от долгого ожидания сторож тоскливо подумал, что сегодня долгожданные клиенты вряд ли появятся. Еще полчаса, и пора укладываться на покой. Последние капли надежды растаяли, когда ухо его уловило шум мотора. Вскоре из-за поворота показалась светло-зеленая «Волга» с шашечками на крыльях.

Такси подъехало к воротам. Из него вышли двое. Высокий мужчина в черной куртке повернулся к приятелю:

— Расплачивайся, Туз, да поскорее. И так все сроки прошли.

Туз протянул водителю красноватую купюру: — Сдачи не надо, — небрежно бросил он.

Машина развернулась и уехала. Прибывшие прошли на территорию автостоянки, Тимофеич заспешил за ними.

Едва «Волга» миновала железнодорожную насыпь, ее остановили. Водителя такси попросили рассказать о пассажирах, которых он только что высадил у автостоянки.

— Того, что повыше, зовут Николаем, а у низкого, с усами, кличка Туз, — начал таксист. — Со мной они почти не разговаривали. Как я понял, тут у них находится машина. Спросили меня, где ближайшая заправочная станция.

— Где они сели к вам?

— Рядом с Рижским вокзалом. Мне показалось, эти пассажиры куда-то спешат, похоже, даже, опаздывают…

Высокий и Туз быстро шли вдоль третьего ряда, Тимофеич семенил следом.

— Вот тебе на пару бутылок, старик. — Туз сунул ему в руку деньги: — Как наши машины?

— Да разве я… — Тимофеич задохнулся от избытка чувств. — Как свои собственные берег. На дню миленьких по десять раз проверял…

— Нечего стоять, помоги снять брезент, — распорядился Туз. — Да пошевеливайся, мы спешим!

— Смотри, смотри! — вдруг закричал высокий напарнику. Все трое оглянулись и на миг оцепенели. На фоне вечернего неба белая громада ворот медленно поползла вбок, перекрыв проем. Путь назад был отрезан.

— Продал нас, гадина! — выругался Туз. Оттолкнув старика, он сунул руку в карман. — Бежим, Алфеев! — выкрикнул бандит.

В то же мгновение тишину вечера разорвал голос из мощного мегафона: — Не трогайтесь с места! Стоянка окружена, бросай оружие!

Узкий луч прожектора, скользнув по асфальту и крышам машин, дрогнул, как в замедленной съемке, и замер на двух фигурах, прижавшихся к забору.

В ту же секунду Туз выстрелил вдоль белой яркой дорожки. Послышался звон разбитого стёкла, прожектор погас. Бандит ловко вскочил на крышу автомашины, с короткого разбега перепрыгнул на соседнюю, оттуда на забор. Не глядя, он дважды выстрелил в людей, бегущих к ограде. Потом кошкой скользнул вниз, больно ударился коленом о землю, выругался и, петляя из стороны в сторону, помчался вдоль железнодорожной колеи. Вдогонку ему раздалось несколько выстрелов. Все же расстояние оказалось значительным, ни один не достиг цели. Пули шустрыми воробышками клевали землю за спиной Туза, вздымая столбики пыли. Стрелявшие целились ему в ноги.

Ближайшая колея оказалась свободной. На ней темным прямоугольником выделялся лишь одинокий товарный вагон. Соседнюю колею полностью занимал большой железнодорожный состав. Пробежав несколько десятков метров, Туз поравнялся с вагоном. Неожиданно из полуоткрытой двери навстречу ему выпрыгнул человек.

Длинное тело почти распласталось в воздухе, в стремительном полете человек успел носком ноги ударить Туза по руке. Пуля из пистолета бандита, шевельнув волосы на голове смельчака, ушла в ночное небо. Пистолет выпал, звякнув о рельс, отлетел в сторону. Туз, не ожидавший нападения, потерял равновесие, споткнулся, грузно упал. В тот же момент Добровольский и Сычев прижали его к горячей сухой земле.

Ларионов, пошатываясь от внезапно накатившей слабости, поднялся, отряхнул пыль и, потирая ушибленную ногу, направился к Тузу. Он успел сделать всего несколько шагов, как внезапно почувствовал уже знакомый ему резкий неприятный запах и в ту же секунду потерял сознание.

В начале девятого вечера машина въехала в Истру. Сопровождавшие Юрия сотрудники уголовного розыска, Евгений и Александр Иванович, настояли, чтобы сначала в местном райотделе навести справки о Жмакине. Однако никакими сведениями относительно Генриха Иосифовича Жмакина милиция не располагала.

Времени на раздумье и сбор дополнительной информации не было. Им подсказали, как удобнее и быстрее подъехать к улице Строителей. Возможно, когда-то эта улица оправдает свое название, сейчас же машина катилась по зеленой, почти деревенской улочке с одноэтажными и двухэтажными частными домами. Хотя еще не начинало темнеть, народу вокруг было мало. Лишь время от времени им попадались одинокие прохожие.

За квартал от нужного места «Волга» остановилась. Юрий взял дипломат, проверил, все ли на месте. Так, письмо, фотоаппарат, ведь он корреспондент, водка… Письмо он переложил в карман пиджака.

— Возьмите с собой оружие, — предложил Александр Иванович. — Может, не понадобится, но все-таки надежнее.

Корначев отрицательно покачал головой: — Попробую обойтись. Я гость, у меня для Жмакина письмо. А там по обстановке.

— Мы будем рядом, Юрий Владимирович. Если потребуется наше вмешательство, откройте форточку, сославшись на жару. А если уже будет открыта, курите у окна, выпуская дым наружу.

Корначев медленно шел, помахивая дипломатом. Он старательно играл роль человека, оказавшегося в незнакомом городе. Впрочем, от него не требовалось особого актерского искусства и чудес перевоплощения. Он на самом деле был здесь впервые. Как-то встретит его Жмакин?

Вот и дом под двенадцатым номером. Он ожидал увидеть массивный каменный забор, своего рода дом-крепость. Воображение обмануло Юрия. Перед ним предстал весьма аккуратный особнячок из белого кирпича под красной черепичной крышей. К нему примыкали застекленная веранда и металлический гараж, выкрашенный темно-зеленой краской. Два окна из четырех были освещены.

Юрий подошел к калитке. Она оказалась незапертой. По ступенькам поднялся на веранду, прислушался. В доме ни звука, звонка на двери нет. Он негромко постучал раз, другой…

— Иду-у, — раздалось из-за двери. На веранде вспыхнул свет. — Вам кого, гражданин? — Перед Корначевым появился мужчина с напряженным пристальным взглядом. На гладкой, словно отполированной лысине, бусинками поблескивали капельки пота.

— Мне бы товарища Жмакина, — произнес Юрий, — Генриха Иосифовича.

— Я перед вами. Что на пороге разговаривать, проходите в дом.

Широкая спина Жмакина раскачивалась впереди. Дверь с веранды вела в длинный коридор. Слева кухня, справа комната, в которую они вошли. Обстановка весьма приличная: люстра из чешского хрусталя, импортная стенка, мягкие кресла, на стенах и полу ковры. Посредине комнаты стоял открытый чемодан.

— Извините, — Жмакин закрыл чемодан и поставил в угол. — «Вовремя успел», — с облегчением подумал Корначев. И тут же эта мысль, блеснув в сознании упавшей копеечной монетой, за которой и нагнуться лень, уступила место действию. Будто сказанные другим человеком, Юрий услышал свои слова:

— Я к вам, Генрих Иосифович, собственно, на несколько минут. Позавчера прилетел из Якутска. Инженер Багрянский просил передать вам письмецо. Хорошо, что застал дома. — Он щелкнул замком дипломата, порылся в нем и, не найдя письма, вспомнил, что переложил его в пиджак. Вынув из внутреннего кармана конверт, протянул его Жмакину.

— Да вы присядьте! — нервно произнес хозяин. — Давно видели Багрянского?

— За день до отъезда, в тайге. — Юрий, не замечая тона Жмакина, обаятельно улыбнулся: — Я по профессии журналист, задание редакции и привело меня к геологам. А когда собрался уезжать, Багрянский передал для вас письмо.

— Просит о всяких пустяках, — Жмакин небрежно бросил листок на стол: — Работает в тайге, а бреется почти каждый день, словно собирается на симпозиум. И вы не поленились меня разыскать?

— Пустяки! От Москвы до Истры рукой подать, так, загородная прогулка.

— Действительно, — согласился Жмакин. — Тут на конверте два адреса…

— Ох, я и забыл, — Юрий непринужденно рассмеялся. — Два раза заходил домой к Багрянскому, вчера вечером и сегодня с утра. Он говорил, что вы останавливаетесь у него, когда бываете в Москве. Я даже сунул вчера записку в дверь и свой телефон. Сегодня прихожу — записка на том же месте, вот и решил подъехать сюда…

Это была первая серьезная ошибка Корначева.

— Что ж, бывает. — Жмакин погладил лысину и неожиданно предложил: — Давайте-ка чай пить.

— Поздно уже, — словно бы застеснялся Корначев.

— Какие мы приличные! — Жмакин иронично вскинул тяжелые руки. — Насколько мне известно, журналисты, как и геологи, люди без предрассудков.

— И то верно, — согласился Юрий. Потом, разыграв смущение, произнес: — Я вот захватил на всякий случай, похоже, к месту. — В душе благодаря подполковника, он достал из дипломата водку.

Жмакин взглянул на бутылку, усмехнулся и ушел на кухню. Юрий встал, прошелся по комнате. Сидеть неподвижно было невмоготу. Он задержал взгляд на книжных заголовках в застекленном шкафу. В основном подписные издания, зарубежные детективы, многие из которых он не читал.

Хозяин вошел, держа в руках деревянный поднос. Хлеб, крупно нарезанные колбаса и сало, две рюмки. Под мышкой левой руки зажата бутылка пива.

— Я, откровенно говоря, собираюсь в путь-дорогу. Командировка кончается, посему особых запасов не держу.

— Ну что вы, Генрих Иосифович, — Корначев замахал руками. — Закуска царская.

Жмакин разлил водку по рюмкам, наполнив их доверху.

— Что ж, по первой, за знакомство. Как вас величать?

— Юрий, по батюшке Владимирович, но лучше просто Юра. — Корначев выпил теплую водку и, положив на ломоть хлеба два куска колбасы, стал усердно закусывать.

Большие кабинетные часы в футляре старинного красного дерева шумно вздохнули. Послышались тяжелые мерные удары. Девять… В наступившей тишине Жмакин вторично наполнил рюмки, опять до краев. Казалось, от одного его взгляда жидкость может расплескаться. Он посмотрел на Корначева:

— Проголодались, Юрий Владимирович?

— Есть немного. Кстати, до которого часа ходят вечерние электрички?

— До часу. А как вы добрались до Истры?

— Электричкой же, от Рижского. Быстро и удобно, можно было и автобусом.

Жмакин поднял рюмку: — Теперь, познакомившись, давайте выпьем за встречу. Извините, Юра, у вас не сохранился билет? Мне бы к командировке приложить. Все билеты собираю, Якутск не Москва, у нас любые документы по бухгалтерии проходят.

Выпив водку, Корначев стал шарить по карманам. Для удобства даже встал.

— Видно, выбросил, — с сожалением произнес он. — Не привык держать ненужные вещи.

— Что ж, бывает. — Жмакин в третий раз взялся за бутылку.

— Наверное, хватит. Поздно уже, а мне еще ехать.

— Какие пустяки — бутылка на двух здоровых мужиков. А ведь поездка ко мне встала вам в копеечку. Водка столичная, билет от Москвы до Истры и обратно… Не подскажете цену, Юрий Владимирович?

Наступила короткая пауза, цены билета Корначев не знал. Это была его вторая серьезная ошибка.

— Пустяки, — отмахнулся он, делая вид, что не понял вопроса собеседника. — Гонорар все поправит. За статью и фотографии приличная сумма набежит. Что значит несколько сот рублей за вечер с хорошим человеком?…

Корначев поставил рюмку с водкой на поднос. Собственно говоря, все, что необходимо, он уже узнал. Жмакин готовится к отъезду, явно спешит, нервничает. В доме кроме него никого нет. Взять его через полчаса не составит особого труда.

— Надо допить, Юрий Владимирович — настаивал Жмакин. — Что добру пропадать? Давайте на посошок!

Если бы Корначев мог прочесть мысли Генриха Иосифовича, то узнал бы следующее: «Этого типа ни за что нельзя выпускать отсюда. Никакой он, к черту, не корреспондент. Скорее всего, переодетый сыщик. Квартира Багрянского засвечена, он туда ходит, как к себе домой. Билета нет, хотя, говорит, прибыл электричкой, но даже цены билета не знает. Правда, водку пить умеет. И чего Туз с Алфеевым не едут? Видно задержались, будут с минуты на минуту. Выпускать его отсюда ни в коем случае нельзя…».

Юрий решительно отстранил рюмку, протянутую Жмакиным.

— Двух, пожалуй, достаточно, — улыбнулся он. — Вы меня проводите Генрих Иосифович?

— На ночь, глядя, меня покидаете, — упрекнул хозяин и вдруг предложил: — Оставайся ночевать, Юра. Квартира большая, отдохнете, выспитесь. Утром вместе поедем в столицу.

— Извините, не могу, Генрих Иосифович. С утра в редакцию, завтра планерка. Да и жене мало ли, какие мысли в голову придут, — отшутился Юрий.

Он встал, отодвинул стул. Жмакин стоял сбоку от него, какой-нибудь метр разделял их. Но целиком поглощенный идеей не выпускать гостя из дома, хозяин не заметил, что Юрий давно наблюдает за ним, используя матовый экран большого цветного телевизора. Едва Корначев отодвинул стул, Жмакин сунул руку в карман. Юрий заметил это движение. В сознании мелькнуло: «Похоже, он вооружен, достает пистолет». Юрий коснулся стула, чтобы сесть и выиграть время, однако сделал это чересчур быстро, напугав Жмакина. Секунда — и в руке хозяина дома блеснул пистолет.

В то же мгновение раздался выстрел. Оконное стекло разлетелось вдребезги, свет в комнате погас. Корначев рухнул на пол, перекатился к противоположной стене. Прямо над ним прогремели выстрелы. Один, потом второй, спустя несколько секунд третий. Лежа на полу и вглядываясь в темноту, он пытался разобраться в обстановке. Послышался шум, чьи-то шаги. В коридоре вспыхнул свет.

— Где вы, Юрий Владимирович? — раздался взволнованный голос. Корначев встал, еще не совсем понимая, что же, собственно, произошло. На пороге он увидел своих сопровождающих — Евгения и Александра Ивановича. На полу рядом с опрокинутым стулом лежал Жмакин, уткнувшись лицом в ковер.

Время приближалось к полуночи. Операция успешно завершилась. Бандитов, задержанных на автостоянке, в наручниках под усиленной охраной, отправили в камеру предварительного заключения. Труп Жмакина из Истры перевезли в судебно-медицинский морг.

— Отдохни до утра, а там с новыми силами за дело, — сказал Бердичевский подъехавшему Корначеву. — Только уже без меня.

— Что так? — Юрий взял стакан с крепким свежезаваренным чаем. — Вместе начали, вместе и кончать.

— Рад бы… — Бердичевский развел руками. — Тут уж не моя воля. Еще вчера около полуночи звонил Коваленко, вначале поздравил всю нашу бригаду, рассыпаясь любезностях, но… велел возвращаться. На неделе он уходит в отпуск, остаюсь вместо него. Впрочем, ты и сам справишься, Тропников с Ларионовым остаются в твоем распоряжении.

Корначев промолчал, понимая, что возражать бесполезно. Дальше им вдвоем с Тропниковым завершать дело, Ларионов сейчас в больнице, наверное, получает внеочередной укол за самовольную отлучку.

… Когда Юрий проснулся, Бердичевский уже уехал. На столе под пепельницей лежала короткая записка. Скорее, не записка — приказ: «Юрий Владимирович, Виктор Сергеевич! Продолжайте расследование, держите со мной связь. К вечеру жду звонка. Желаю успеха. М. С».

В комнату вошел выбритый улыбающийся Тропников.

— В буфет заглянул, — он вытер лицо полотенцем, аккуратно повесил его на спинку кровати. — Там вот такие сосиски, кофе и булочки с маком! Очереди никакой.

— Что, Витя, и требовалось доказать. — Корначев быстро заправил постель, поводил электробритвой по лицу, и они отправились завтракать.

Туза ввели в кабинет в сопровождении двух вооруженных милиционеров. Один встал у окна, другой у двери. Корначев распорядился снять с него наручники. Сбитый стремительным броском Ларионова, бандит повредил голеностоп и заметно хромал. Он угрюмо молчал, и Юрий понял, что «выбить» показания из этого мрачного неприятного парня будет нелегко.

Протокол допроса задержанного он начал как обычно. День, месяц, год, час с минутами. Предупредил об ответственности за дачу ложных показаний. Туз усмехнулся, видно, эта процедура была ему хорошо знакома. Он ожидал, что затем следователь начнет устанавливать его личность. Спросит, как положено, фамилию, имя, отчество, место работы, адрес. Однако на сей раз Корначев не придерживался традиционной схемы.

— Откуда у вас пистолет? К тому же редкой марки? — задал он первый вопрос.

Туз пригладил усы. Ответ он, видимо, продумал заранее:

— Нашел на свалке, в карьере.

— Немецкий «парабеллум-люгер», вместе с патронами?

— Естественно.

— Стреляли из него?

— До вчерашнего вечера ни разу.

— Но, похоже, успешно тренировались. Прожектор мигом погасили, — ввернул комплимент следователь.

— Случайность, светил, как на пожаре… — Туз явно старался не выпячивать свое лидерство в банде.

— Зачем приехали на стоянку?

— Там мой знакомый машину оставил, попросил помочь. Что-то у него барахлит в моторе.

— Одну машину или две?

— У него «Москвич».

— Сторож утверждает, что несколько дней назад вы и двое мужчин оставили на стоянке не одну машину, а две — «Москвич» и синие «Жигули».

— Я все сказал. О «Жигулях» ничего не знаю.

— А ваш напарник?

— Спросите его, повторяю, я все сказал.

— Может, спросить шефа?

— О каком шефе вы говорите? — допрашиваемый равнодушно пожал плечами. — Впрочем, у каждого есть свой начальник, и у вас тоже.

— Бросьте философствовать! — Юрий, сдерживая себя, не повысил голоса. Потом тихо произнес: — Я имею в виду шефа из Истры.

— Никогда не бывал в этой деревне. Хотя слышал, что это совсем рядом, под Москвой.

Последняя фраза далась Тузу нелегко. В его внешне равнодушных глазах промелькнул огонек тревоги. Есть в теннисе важный технический элемент — ответ на подачу. Когда-то Корначев весьма неплохо играл в теннис. Его тренер утверждал, что принять подачу — это полдела. Важно, чтобы ответный удар оказался значительно сильнее, иначе инициатива останется за соперником. И вот теперь он должен нанести ответный удар. Две фамилии могли значительно усилить его «игру» — фамилии Вересун и Казаряна. Но он держал их в резерве, решив пока ничего Тузу об этих людях не говорить.

Зазвонил телефон, Юрий узнал голос Тропникова. Он попросил Виктора подождать и прошел к параллельному аппарату в соседнюю комнату. Новость, которую сообщил Тропников, оказалась весьма неожиданной, если не сказать — потрясающей. Только что судебно-медицинский эксперт закончил вскрытие трупа Жмакина. Следов огнестрельных ран на теле покойного не обнаружилось. Смерть Жмакина наступила в состоянии стресса, от острой сердечно — сосудистой недостаточности. Детали эксперт обещал сообщить позднее, когда будут закончены дополнительные исследования.

— А как у вас обстоят дела, Юрий Владимирович? — поинтересовался Тропников.

— Без особых новостей. Туз, как и следовало ожидать, молчит. Впрочем, я его не очень тороплю. Посидит в одиночке — возможно, разговорится.

Юрий вернулся в кабинет и, даже не взглянув на Туза, приказал его увести.

В отличие от Туза его сообщник, назвавшийся Николаем Григорьевичем Алфеевым, оказался более словоохотливым. Фамилию эту — Алфеев, Юрий запомнил. Ее упоминал Казарян. На предложение следователя дать правдивые показания Алфеев сразу же согласился.

Работал он лифтером большого многоэтажного дома. Это давало ему возможность, отдежурив положенные сутки, следующие три дня использовать по своему усмотрению. Жил он вместе с женой и дочерью в двухкомнатной квартире того же дома, где трудился, на проспекте Вернадского.

Прежде чем перейти к серьезным вопросам, Корначев попытался выяснить взаимоотношения Алфеева и Туза.

— Давно знакомы с вашим приятелем?

— С прошлого лета.

— Расскажите подробно, как и при каких обстоятельствах познакомились.

— Я давно думал купить подержанную машину, на новую денег не хватало. Вот и толкался у магазина «Автомобили». Там всегда много народу: одни продают, другие покупают. Как-то заметил парня в яркой заграничной футболке и фирменных джинсах. Это был Туз. Он подходил то к одной группе людей, то к другой. Через несколько дней я узнал, что он выступает в роли посредника: ищет для желающих продать машину нужного клиента, получая «комиссионные» за сводничество. Вскоре я приобрел почти новый «Москвич» по сходной цене. Какой-то доцент за границу собрался, продавал машину в спешке, фактически за бесценок. Тузу я за услугу заплатил «комиссионные». Покупка меня вполне устраивала. Потом он несколько раз заходил ко мне в лифтерную. Разопьем с ним бутылочку, поговорим…

— Понятно. — Юрий подошел к окну. Ему показалось, что в комнате душно, он открыл форточку. Потом положил на стол пачку сигарет:

— Курите?

Алфеев прикурил, жадно затянулся. Что-то лошадиное было в его вытянутом лице. Нижняя челюсть сильно выступала вперед, обнажая редкие пожелтевшие зубы.

— Кем работает Туз? — Корначев достал из пачки сигарету и стал разминать ее пальцами.

— На такси временами промышляет, машину водит лихо. Работа, как и у меня, сменная. Времени на многое хватает.

— Зачем вам понадобилась машина Казаряна? — Корначев решил сначала выяснить, какова роль каждого в этом запутанном деле, а уж потом, исподволь, подвести Алфеева к более серьезной части допроса.

— Вы, наверное, не поверите мне, гражданин следователь, но с этими «Жигулями» нелепая история приключилась, — начал Алфеев. — Мне Петр давно говорил: покупай «Жигули», твой «Москвич» не машина, года два поездишь — и в утиль сдавать. А с месяц назад позвонил, предложил подходящую модель. Цвет темно-синий, почти новая. Однако сказал, что за машину надо заплатить четыре куска, фактически ее полную стоимость. Я говорю: у меня таких денег нет, два едва ли наберу. Тогда он предложил познакомить меня с человеком, который может дать нужную сумму в долг. Если оказать ему небольшую услугу, сколь угодно ждать сможет. А «Москвич», сказал Клепиков, продадим дороже, чем купили.

«Ага, вот и данные на Туза появились, — подумал Юрий, сделав для себя пометку. — Петр Клепиков».

— Ну и как вы приобрели «Жигули»? — Он знал от Казаряна подробности навязанной ему сделки, но хотел услышать их от самого Алфеева.

— Значит так, товарищ следователь, — скороговоркой продолжал Алфеев. — Свел меня Клепиков с человеком, который согласился одолжить денег на машину. Вежливый, обходительный, но себе цену знает. Туз его всегда шефом величал, слушался беспрекословно. Фамилию его он не назвал, только раз обратился к нему по имени-отчеству — Генрих Иосифович. Тому это не понравилось, с тех пор он был для нас только шеф. Как-то раз Туз сказал, что шеф имеет зуб на одного инженера. Якобы тот ему в чем-то дорогу перебежал. Теперь шеф настаивает, чтобы инженер продал машину. Звонит ему домой, бросает в почтовый ящик записки, угрожает. В итоге инженер не выдержал и согласился продать почти новые «Жигули».

— Фамилию инженера не припомните?

— Фамилия его Казарян, зовут Артур Христофорович. Я тоже дважды записки в его ящик бросал: «Продайте «Жигули», «Советую продать машину», нечто в этом роде.

— Неразумно поступили, Алфеев, — Корначев покачал головой. — Шантаж, угрозы, вымогательство. По закону статья, с лишением свободы до трех лет.

— Теперь и сам понимаю, что влип в историю с такими «друзьями». Мне казалось, они все могут.

— Продолжайте.

— На прошлой неделе, во вторник или среду, Туз говорит: «Ну, Николай, едем за машиной». Отправились мы в институт, где работает Казарян. Это недалеко от станции метро «Таганская». Он нас ждал у киоска. Посадили его в мой «Москвич» и поехали в Химки. Там и расплатились с ним.

— Подождите, — прервал его показания Корначев. — Надо уточнить один момент: Казарян добровольно отправился с вами или вы заставили его поехать?

— Разумеется, добровольно, никто его силой не заставлял.

Юрий пристально взглянул на Алфеева, помолчал и произнес:

— Николай Григорьевич, отдаете ли вы себе отчет в том, что последняя фраза почти целиком перечеркивает все ваши предыдущие показания?

— Как это перечеркивает? — не понял Алфеев. — Я говорю правду…

— Полностью перечеркивает. Я сам видел, как вы и какой-то мужчина насильно усадили Казаряна в машину. Брали вы его почти как в кинобоевике — с двух сторон и под руки. Наконец вечернее избиение накануне…

Откровенно говоря, Юрий решил рискнуть. Людей, находившихся рядом с Казаряном, он не смог бы опознать. Из-за дождя не разглядел их сквозь машинные стекла, но по фотоснимкам, изготовленным с помощью фоторобота, ему удалось уловить определенное сходство одного из изображений с внешностью Алфеева.

— Да, действительно, — Алфеев почувствовал себя загнанным в тупик. — Я не все подробно рассказал. Но раз вы сами знаете, что и как…

— Поймите меня правильно, Николай Григорьевич, терпеливо, словно учитель, объясняющий сложную задачу нерадивому ученику, продолжил их диалог Корначев. — У вас семья, более ни менее налаженная жизнь и, как я понял — необременительная работа. Конечно, вы оступились. Но правда и только правда позволит следствию установить степень виновности гражданина Алфеева и Туза — человека, который задержан вчера вместе с вами.

Наступила пауза, Алфеев обдумывал слова следователя.

— Накануне того дня, как мы поехали покупать машину, — медленно начал он, — ко мне в лифтерскую зашел Туз. Мы распили бутылку коньяка. Клепиков сказал, что продажа «Жигулей» намечена на ближайшие дни. Деньги шеф уже приготовил, а те, которые есть у меня, надо снять со сберкнижки. Но шеф имеет к нам небольшую просьбу. Надо, слегка пугнуть, Туз так и сказал — «слегка пугнуть» одного человека. Того самого, кто завтра будет продавать нам машину. Он родом с Кавказа и, похоже, ведет нечестную игру: то ли не хочет расставаться с «Жигулями», то ли надумал сбыть их другим покупателям. Для нас это не составит особого труда, полагал Туз. Вечером мы дождались неизвестного около дома, избили его. Назавтра я узнал, что им оказался некий Казарян. В основном бил Клепиков, я только раз ударил…

— Но вы могли убить его!

— Таких указаний не было. Шеф приказал только попугать.

— Продолжайте, Алфеев.

— Когда мы усадили человека, вышедшего из института, в мой «Москвич», я узнал вчерашнего пострадавшего. Потом мы отправились в Химки. Там Казарян продал «Жигули», передал на машину все документы. Туз был недоволен всей этой церемонией. Он считал, что мы даром платим такие деньги, фактически полную стоимость автомобиля. Но шеф приказал ему молчать, и он подчинился. После этого доехали до автостоянки, там оставили машины.

— Чем вы занимались последние несколько дней? Я имею в виду время после покупки «Жигулей».

Алфеев пожал плечами: — Работал, как всегда, отдыхал. В воскресенье с женой и дочкой ездили за город. На автобусе. Жена спросила про «Москвич». Соврал, что в ремонте, о «Жигулях» я ей пока ничего не говорил. За эти дни ко мне однажды зашел Туз. Мы выпили, расслабились. Он сказал, что у шефа будет ко мне небольшая просьба, но не сейчас, позже, когда мы перегоним машины со стоянки.

— Туз не сказал, в чем заключается эта просьба?

— Нет, но он интересовался графиком моей работы. Даже спросил, не сможет ли кто-нибудь подменить меня на несколько дней. Я думаю, речь шла о какой-то поездке.

— Интересно, — Корначев закурил, — продолжайте.

— Вчера утром Туз позвонил и сказал, что вечером мы едем за машинами. Около девяти часов я встретил его у Рижского вокзала. Там мы взяли такси и поехали на автостоянку. Остальное вы уже знаете.

— Пока на этом остановимся, — произнес Корначев. — Возьмите ручку, вот бумага. Подробно, так, как рассказывали, опишите все события, ничего не упуская. Если что-нибудь еще припомните — пишите. Когда я вернусь, продолжим наш разговор.

Следующий допрос Клепикова Юрий готовил весьма основательно. К этому времени накопился ворох различных документов: показаний обвиняемых и свидетелей, заключений экспертиз, осмотра мест происшествий, прочих бумаг, что он завел третий и четвертый тома по делу об убийстве Вересун. Но теперь речь шла не только об убийстве. К статье 102, под которую подпадало это преступление, прибавились и другие статьи Уголовного кодекса. Черным фломастером следователь дописал на обложке: «Ст. 167». По этой статье каралось «нарушение разведки недр и сдачи государству золота или драгоценных камней». Срок лишения свободы свыше пяти лет с конфискацией имущества. Еще ниже тем же фломастером Юрий приписал: «Ст. 93». Юридическая расшифровка ее выглядела так: «Хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах». Срок лишения свободы по этой статье был более внушительным — от 8 до 15 лет с конфискацией имущества.

Покончив со следственными формальностями, Корначев изучил заключения экспертов. К тому времени в прокуратуру уже поступили результаты исследования образцов шести алмазов, изъятых в тайнике под ванной. Из популярной литературы и разговора с Котельниковым Юрий знал, что природные алмазы в необработанном, «сыром» виде довольно невзрачны. Обычно это мелкие тускловатые камешки с матовой неровной поверхностью, и только опытный глаз специалиста-геолога может распознать в них будущий бриллиант.

Заключение экспертов гласило: «После очистки шести представленных камней установлено что четыре из них имеют форму октаэдра (восьмигранника), два — ромбододекаэдра (двенадцатигранника). Рентгеновский, фотолюминесцентный и физико-химический анализы, а также сопоставление образцов с коллекционным фондом выявили достоверные признаки сходства с алмазами якутского месторождения». Далее говорилось, что предварительная стоимость камней после ювелирной обработки, исходя из их веса и достоинства, оценивается солидной суммой с нулями. А если учесть, что таких «камешков» под ванной, по словам Ларионова, было не менее полусотни, получались астрономические цифры, которые как раз и подходили к 93-й статье — хищение в особо крупных размерах.

Это исследование, проведенное высококвалифицированными специалистами, раскрывало только природу и чисто внешние свойства похищенных драгоценных камней. А за этими камешками стояла трагедия симпатичной девушки Любы Вересун. Но пока будет выяснена причина убийства и установлена внутренняя связь между серьезными преступлениями, предстоит еще немало поработать.

Вместе с экспертным заключением ученые — геологи вернули следователю в опечатанном конверте все шесть алмазов. Юрий высыпал их на белый лист бумаги, несколько минут внимательно разглядывал. Камни как камни, мелкие и невзрачные. Он положил их обратно в конверт, тщательно его заклеил, убрал в сейф. «Ладно, оставим алмазы в покое. Другие экспертизы не менее важны, их надо использовать в очередной дуэли с Клепиковым», — подумал он. На чистом листе Юрий начал выписывать необходимые сведения по порядку. Очередная следственная шпаргалка, к который он уже привык.

В рабочем виде записи Корначева выглядели так:

1. Два окурка от сигарет «Золотое руно» Кишиневского табачного комбината, обнаруженные в «Жигулях». Групповая принадлежность слюны на них разная — 2-я и 4-я группы. У Вересун 4-я группа крови, следовательно, первая сигарета выкурена другим лицом.

2. Два окурка сигарет, изъятые из гаража в Химках. Первый марки «Ява» Московской фабрики «Дукат», другой — тоже «Золотое руно», но курского производства. Групповая принадлежность слюны на этом окурке (2-я группа) совпадает с группой, имеющейся на одном из окурков, обнаруженных в «Жигулях». И важный косвенный факт — пристрастие неизвестного к определенному сорту сигарет.

В итоге запись получилась следующей: Вересун — 4 гр., Алфеев (он тоже был в гараже) 1 гр., Клепиков и Казарян — 2 гр. Прискорбный факт, но группы крови у Туза и обаятельного Артура Христофоровича совпадали!

После этого он прикинул варианты. Если группа (2-я) на окурках, обнаруженных в разное время и в разных местах, и сорт сигарет («Золотое руно») совпадают, все-таки больше шансов, что они выкурены Клепиковым, чем Казаряном. Конечно, не исключено, что в гараже мог курить «Золотое руно» и Казарян, однако к окурку в «Жигулях» инженер отношения не имеет.

«Немного запутано, но логично, — самокритично оценил свои усилия Юрий. — Все-таки кое-что. Пойдем дальше».

3. След от рубчатой подошвы на листе фанеры в гараже накрепко «привязывает» к происшедшим событиям покойного Генриха Иосифовича. Вот категоричное заключение эксперта: «…отпечаток на фанере оставлен правым полуботинком, принадлежащим гражданину Жмакину и представленным на экспертизу». При сравнении микрочастиц грунта с подошв туфель Жмакина с образцами, изъятыми из гаража, эксперты также установили их идентичность…

Юрий надеялся на такую же удачу и в отношении Туза. Однако на модных полуботинках с высокой кожаной подошвой ничего интересного обнаружить не удалось. И тому нашлось объяснение: подошвы импортных итальянских туфель у Клепикова были идеально гладкими, тогда как у Жмакина рубчатыми, потому на них и сохранились частицы грунта.

Корначев взял очередное экспертное заключение из стопки, сложенной секретаршей у него на столе. Дактилоскопическая, так, посмотрим… Юрий перевернул плотный лист и от радости не поверил своим глазам. Прочел текст раз, другой… Нет, все правильно. Взгляд прошелся по фототаблицам, фотографиям. Он еще раз перечитал заключение: «…След на бутылке из-под спиртного напитка — виски под названием «Белый и черный» шотландского производства оставлен большим пальцем правой руки мужчины под условной кличкой Туз».

— Ай да эксперты, молодцы! — Юрий чуть не пустился в пляс. Он встал, потянулся, сделал несколько энергичных движений руками. Если бы посторонний сейчас заглянул в кабинет, то, наверняка, крайне удивился бы. Следователь сбросил пиджак и, сдвинув два стула, выполнил классическую стойку на руках. Потом спрыгнул на пол, пригладил волосы и вернулся к столу.

Небольшая разрядка подбодрила Корначева, но, конечно же, прилив сил и бодрости был вызван совсем иным — категорическим положительным выводом экспертизы. Любопытство Туза, захотевшего рассмотреть бутылку из-под редкого заморского напитка, обернулось для преступника доказательством его вины. Теперь он был четко привязан к месту происшествия. Факт шантажа Казаряна при продаже автомашины он отрицать уже не сможет. К тому же в деле есть и показания Алфеева…

Пока других экспертиз среди документов не оказалось. Юрий запер их в сейф, выбросил содержимое пепельницы в корзину и настежь распахнул окно, чтобы проветрить помещение. Прежде чем выйти из кабинета, он позвонил дежурному, попросив обеспечить доставку Клепикова с конвоем к трем часам дня.

Пока Юрий знакомился с результатами экспертиз, Тропников не терял времени даром. В первой половине дня он успел побывать сразу в нескольких местах. С утра Виктор присутствовал на вскрытии трупа Жмакина. Эксперт никаких повреждений у покойного не нашел, за исключением небольшой ссадины в области правого коленного сустава, видимо полученной при падении. Огнестрельного ранения, против ожидания, на теле не оказалось. Когда врач вскрыл грудную клетку, в коронарной артерии сердца он обнаружил свежий тромб, на задней стенке левого желудочка старый рубец после ранее перенесенного инфаркта миокарда.

— Вот вам и причина смерти, — судмедэксперт коснулся пальцем небольшого сосуда, закупоренного сгустком крови. — Сердце не выдержало, видно здорово его вчера напугали. Острая сердечно — сосудистая недостаточность на фоне бывшего инфаркта и эмоционального стресса.

Выяснив причину смерти Жмакина, Виктор созвонился с Казаряном и попросил его подъехать в морг. Артур Христофорович с трудом, но опознал в покойнике шефа — человека, из-за которого у него было столько неприятностей в последнее время. Внешний облик шефа инженер запомнил хорошо, да и работа с фотороботом тоже не прошла бесследно. Однако лысина на голове в какой-то мере дезориентировала Казаряна. Тогда судебно-медицинский эксперт одел на голову Жмакина вначале шляпу, потом кепку.

— Это он, — подтвердил Казарян, просто лысина сбила меня с толку.

— Ничего удивительного, Артур Христофорович, — произнес Тропников. — Когда вы с ним общались, у Жмакина была пышная шевелюра, а волосы он сбрил позже, для маскировки. Хотел изменить свой внешний облик — видно, чуял недоброе.

Следователь попросил Казаряна подписать протокол опознания Жмакина, потом они поехали в милицию. По дороге инженер сообщил Тропникову, что Ашхен Борисовна настояла на своем: с понедельника он уходит в отпуск.

— Куда-нибудь поедете? — поинтересовался Виктор.

— Всей семьей в Евпаторию. Надо отдохнуть, сменить обстановку. Тяжелый для нас выдался месяц.

— Мы вас задерживать не станем, — обнадежил Казаряна следователь. — Думаю, за пару дней уладим все формальности, проясним оставшиеся вопросы. Кстати, Артур Христофорович, не желаете получить «Жигули» обратно? Когда вернетесь из отпуска, нам машина уже не будет нужна.

— Не знаю, не знаю… Надо посоветоваться с домашними. После всех событий, скажу откровенно, Виктор Сергеевич, не лежит у меня душа к личному транспорту.

В райотделе милиции Казарян уверенно опознал своих недавних спутников — Алфеева и Клепикова (Туза). На этом его миссия закончилась, и инженера отвезли обратно в институт.

После обеда Юрий, посоветовавшись с Тропниковым, решил отложить намечавшийся допрос Туза и вместе с ним выехать в Истру. Осмотр жилища Жмакина мог оказаться полезным во всех отношениях: с одной стороны, не исключалось, что именно тут было совершено убийство Вересун, с другой — чисто профессиональный долг вынуждал их не откладывать поездку на завтра. Ведь, несмотря на смерть шефа и успешное задержание двух его сообщников, остальные алмазы, находившиеся в квартире Багрянского, пока обнаружить не удалось.

С волнением Юрий ехал по улице Строителей. Еще позавчера в это же время он летел в скоростном авиалайнере, а сегодня находится в подмосковном городке. Такова жизнь следователя прокуратуры: не успеешь вернуться домой, как вновь собираешься в путь-дорогу. Однако, несмотря на тяготы, нехватку времени, не совсем удавшуюся личную жизнь и отказ от многих мирских соблазнов, Корначев любил свою профессию.

По дороге он задремал: напряжение последних дней давало знать о себе. Но едва въехали в Истру, сна, как не бывало. Прохожие провожали две милицейские машины любопытными взглядами. О вчерашней перестрелке знал весь городок. Вот и знакомый особняк, где еще вчера он выпивал со Жмакиным. Тропников открыл опечатанную дверь и, обходя разбросанные вещи, стараясь не наступать на разбитые стекла, они начали осмотр.

Лишь теперь, в спокойной обстановке, Юрий мог достаточно подробно осмотреть жилище покойного Генриха Иосифовича. В доме две комнаты, кухня, веранда, все удобства, вместительный подвал.

В комнатах оказалось множество самых разных вещей, которые принято на определенном этапе нашей российской противоречивой жизни, считать престижными и дефицитными. В дальней из комнат все поражало своей массивностью. Довоенная мебель соседствовала с послевоенной: двухтумбовый письменный стол, резные кресла черной кожи, шкаф орехового дерева в полстены, старинный буфет из мореного дуба. Эта комната с антикварной мебелью служила и своеобразным складом. Тут стояли два цветных телевизора, на одной стене висело с десяток картин в тяжелых под золото рамках, мало-мальски удачные копии известных работ — дань моде пятидесятых годов: «Аленушка» Васнецова, «Три дуба» Шишкина, «Неизвестная» Крамского, «Девятый вал» Айвазовского… На противоположной стене Юрий увидел разнообразие старинных часов в массивных футлярах красного дерева. Он насчитал их двенадцать. Все часы стояли, желтые блестящие маятники монументально застыли. Юрий качнул один из них. Послышался звук, похожий на вздох тяжелобольного человека, и вновь тишина.

В передней комнате вещей оказалось значительно меньше. Часы были лишь одни и точно показывали время, без пятнадцати три. Обращала на себя внимание огромная люстра из чешского хрусталя с подвесками, частью разбитыми, свешивающимися в виде причудливо-уродливой гирлянды. Стенка «Хельга» и импортный книжный шкаф забиты хрусталем и книгами. Хрусталь не серийный, скорее, коллекционный, дорогой, такой обычно продается в комиссионных магазинах. Книги — сплошь подписные издания последнего десятилетия в новеньких переплетах да зарубежные детективы.

— Здесь почти полная серия последних лет, — позавидовал Тропников. — Французский, японский, шведский, английский… И не у кого попросить почитать. У нас в прокуратуре, если кто по блату приобретет, тут же очередь на полгода…

Две соседки, приглашенные Корначевым в качестве понятых, время от времени перешептываясь между собой, ходили по комнатам. Женщин явно ошеломила роскошь в доме их бывшего соседа. Никому из местных жителей прежде бывать у Жмакина не доводилось. Из опроса жильцов ближайших домов стало ясно, что покойный вел скрытный образ жизни, ни с кем не то, что дружеских — даже добрососедских отношений не поддерживал.

Однако группа из семи человек: Юрий, Тропников, два эксперта-криминалиста и трое сотрудников уголовного розыска приехала сюда не для описи антиквариата. Возможно, именно здесь, в этом мрачном пустом доме, была убита Люба Вересун. Кроме того, не исключалось, что алмазы из тайника под ванной в квартире Багрянского могли перекочевать в дом Жмакина.

Юрий припомнил недавний разговор с экспертом-геологом. На вопрос следователя о возможностях сбыта драгоценных камней в Москве геолог ответил приблизительно так:

— В столице, да и в других городах редко кто из уважающих себя ювелиров не возьмется за их огранку. Разве что человек, явно пренебрегающий Уголовным кодексом. Но за рубежом этим камешкам цены нет…

К тому времени были проведены тщательные обыски на квартирах Клепикова и Алфеева. Если для семьи лифтера появление милиции оказалось полной неожиданностью, то мать Клепикова — высокая худая старуха к подобным вещам, по-видимому, привыкла. Она потребовала ордер на обыск и, поджав тонкие бледные губы, внимательно прочитала его.

— Написано, верно, — презрительно бросила она, — ищите. — И ушла на кухню.

Прощупали каждый сантиметр однокомнатной запущенной квартиры, но не нашли ничего существенного, кроме двух завернутых в промасленную бумагу обойм с патронами. Из ящика письменного стола Тропников изъял несколько записных книжек, к которым, похоже, Туз питал определенное пристрастие. Солидный список фамилий, телефонов и адресов предполагал дальнейшую кропотливую работу.

И вот теперь обыск в жилище Жмакина. Похоже, что покойный не исключал возможности появления у себя непрошенных гостей. Поверхностный осмотр ничего не дал. Но нашлись кое-какие «мелочи». Скажем, в футляре старинных часов обнаружился сверток с пятнадцатью золотыми кольцами, в других часах золотые и серебряные монеты царской чеканки, а в подвале среди всякого хлама с десяток, по-видимому, редких икон.

Юрий считал, что, если девушку убили в этом доме, то, скорее всего, в передней комнате, где работающие телевизор и приемник могли приглушить звук выстрела. Тропников согласился с этим предположением. Поэтому максимальное внимание они уделили осмотру стен, пола, плинтусов и потолка.

Корначев отодвигал массивный диван, когда его окликнули из соседней комнаты:

— Вот так находка, Юрий Владимирович!

Инспектор уголовного розыска, которой просматривал библиотеку Жмакина, держал в руках тяжелый том «Краткой домашней энциклопедии». В раскрытой книге Корначев увидел между страниц зеленоватые банкноты, прикрытые сверху листком папиросной бумаги. Эта книга и еще два тома по соседству — «Словарь иностранных слов» и «Толковый словарь русского языка» оказались буквально нафаршированными валютой.

Тропников разложил купюры на несколько отдельных пачек. Они подсчитали сумму: 5650 американских долларов, 4400 английских фунтов, 11500 швейцарских франков. Для каких целей Жмакин собрал эту «коллекцию», было пока неясно. Но связь между валютой и похищенными алмазами просматривалась, как говорится, невооруженным глазом. Впрочем, сумма лишь на первый взгляд казалась большой, ценность камней, исчезнувших из тайника, вероятно, намного превышала ее.

Во время небольшого перерыва все вышли перекурить в старый запущенный сад. Просторный приусадебный участок и сад заросли бурьяном и травой. Было заметно, что хозяин не питал пристрастия к садоводству. И тем не менее несколько яблонь с запыленной сухой листвой гнулись под тяжестью плодов. Несмотря на полное отсутствие ухода, природа брала свое.

Вернулись в дом. Еще какое-то время ушло на то, чтобы снять со стен ковры. Вскоре квартира стала похожа на солидный комиссионный магазин с уклоном в антиквариат. Свыше десятка свернутых в рулоны ковров и паласов сложили вдоль стен.

В отличие от запущенного сада дом Жмакина находился в приличном состоянии. Стены были оклеены свежими обоями, потолки белые, чистые, доски пола выкрашены светло-желтой импортной краской, плотно подогнаны друг к другу.

Корначев осматривал длинный узкий коридор с помощью фонарика из следственного чемодана, как тут эксперт-криминалист попросил его пройти в переднюю комнату.

— Взгляните на эти пятна, — эксперт взял у Корначева из рук фонарик, осветив участок пола у стены: — Похоже на кровь.

Юрий встал на колени, наклонился. Вначале он ничего не заметил, лишь привыкнув к освещению, разглядел три коричневых пятна размером с пятикопеечную монету. От них веером расходились в стороны мелкие, точечные пятнышки.

— Действительно, похоже, — согласился он. — Сюда бы биологов, тут опытный глаз нужен.

— Давайте попробуем посмотреть на них в ультрафиолете, — предложил эксперт. Он открыл объемистый саквояж, извлек оттуда небольшой прибор, похожий на переносный фонарь, только с темно-синим стеклом.

Все присутствующие сгрудились вокруг эксперта. Он попросил задернуть шторы, после чего включил прибор в сеть. Осветитель загорелся темно-фиолетовым мерцающим светом. Узкий луч скользнул по полу. Пятна потемнели, затем засветились, приобретая на глазах бархатистый вид. Выключив прибор, эксперт достал из саквояжа пузырек с жидкостью. Он капнул на одно пятно, на другое. По краям пятен появились пузырьки пены, словно кто-то добавил в жидкость немного мыла. Проба на кровь с раствором люминола тоже дала результат.

— Очень похоже на кровь человека, — констатировал эксперт. — Предварительные пробы положительны. Нужно изъять участок доски с пятнами. В биологической лаборатории определят вид, группу и половую принадлежность крови.

Корначев вспомнил давний случай, когда во время осмотра квартиры, где произошло убийство, он обнаружил кровь не только на полу, но и под обоями. В дальнейшем это помогло успешно завершить расследование. И тут обои совсем новые, импортные, с модным рисунком. Он достал перочинный нож, концом лезвия разрезал плотную глянцевую бумагу. Под обоями оказался второй слой. Едва отошел от стены широкий прямоугольный кусок, как все увидели на зеленоватом фоне штукатурки мелкие коричневатые пятнышки. Неопытный человек мог принять их за следы, какие остаются, например, после того, как раздавишь комара или муху. Но искушенным в своем деле людям даже без специального исследования (а его, несомненно, проведут позднее) было ясно, что это брызги крови. Они оказались на стене приблизительно в метре от пятен на полу, занимая сравнительно небольшую площадь.

Вырезая кусок обоев, потом отделяя от пола древесину, Юрий чувствовал себя несколько неуютно. Похоже, что именно в этой комнате убили Вересун. Значит, меньше чем двое суток назад он, следователь Корначев, находился здесь наедине с опытным и коварным преступником. Юрий вытер со лба капельки пота и, взяв себя в руки, вместе с криминалистами аккуратно упаковал лоскуты обоев и кусочки дерева в полиэтиленовые пакеты.

К восьми часам вечера осмотр особняка и прилегающей территории был закончен. И все же полного удовлетворения ни Юрий, ни Тропников не испытывали. Конечно, кое в чем они продвинулись вперед. Но белых пятен в расследовании оказалось больше, чем можно было ожидать. Главное — не нашли мешочек с алмазами. Сегодня ночью он Корначеву, пожалуй, приснится…

И вторая загадка. То, что убийство Вересун совершено в этом большом мрачном доме, теперь почти не вызывало сомнений. Но был ли убийцей Жмакин? Час назад Тропников дозвонился до криминалистической лаборатории и ему сообщили результаты баллистической экспертизы: следы нарезов на пуле, извлеченной из тела девушки, не совпадали со следами на экспериментальных пулях, отстрелянных из пистолета Жмакина, хотя калибр зарядов был одинаковый — 7,62 мм. Это означало, что смертельный выстрел был сделан из другого пистолета. Но раз возник другой пистолет, возможно, был и другой человек?

На всех последующих допросах Петр Клепиков упрямо придерживался тактики, выработанной не одним поколением преступников. Опытом в этом деле он обладал немалым. За ним числилось три судимости: две за хулиганство в молодости и последняя за спекуляцию дефицитными запчастями для автомашин. Между ним и Корначевым шел долгий и томительный диалог. Туз не молчал в буквальном смысле этого слова. Он отвечал на вопросы коротко и односложно, понимая, что каждая неосторожно сказанная фраза идет в актив следователя. Их поединок напоминал перетягивание каната. Клепиков неохотно уступал свою территорию, признавал только то, что нельзя было не признать.

Например, он не отрицал своего участия в истории с машиной Казаряна. Да, он шантажировал его, подбрасывал записки, раза два звонил по телефону. Но чаще разговаривал с Казаряном шеф. Да, это он избил инженера вместе с Алфеевым. На следующий день они все трое отправились за Казаряном к институту, а оттуда прибыли к уже известному гаражу, где состоялась купля-продажа «Жигулей». Затем оставили машины на стоянке и отправились за ними лишь через несколько дней по приказу Жмакина. Относительно имевшегося у него оружия — пистолета «парабеллум-люгер» с солидным запасом патронов, Клепиков придерживался прежней версии: нашел в карьере. По-видимому, он считал ее весьма удачной, и в душе был рад собственной находчивости, так как дополнительных вопросов насчет пистолета следователь пока не задавал.

Но! Даже этих односложных ответов Корначев добился с превеликим трудом. Так, Клепиков ни за что не признался бы в том, что был в гараже, если не допущенная им ошибка — интерес к бутылке из-под заморского виски. Теперь он никуда не мог уйти от факта, что след на поверхности ее стекла оставлен большим пальцем его правой руки.

Между тем подруга Вересун Ирина Березовская опознала в Клепикове именно того человека, который зимой приходил за вещами девушки. Проводя опознание, Тропников подобрал пять человек, внешне схожих с Тузом. И все-таки из всей пятерки Березовская указала именно на Клепикова. Правда, добавила, как и прежде, когда ей показывали фотопортрет, созданный методом фоторобота, что у мужчины, приходившего в общежитие, не было усов. Юрии без особого труда проверил и эту деталь. Съездивший в таксопарк Добровольский привез показания разных лиц, подтверждающих, что усы у таксиста Клепикова появились сравнительно недавно, где-то с начала весны.

— Дело в том, Юрий Владимирович, — уточнил Добровольский, — что Туз поспорил со своим сменщиком, неким Савиным. Клепиков обязался за смену «настрелять» сто сорок баксов, а Савин доказывал, что ничего не выйдет. Спор заключили при свидетелях, и Туз выиграл его. Тогда-то Савин сбрил свои усы, а Клепиков в честь «победы» начал их отращивать.

Косвенные улики тоже привязывали Туза к расследуемому делу. При задержании и обыске в кармане у него нашли начатую пачку сигарет «Золотое руно». Вообще Туз оказался завзятым курильщиком: зубы у него пожелтели, изо рта исходил неприятный запах. Конечно, «Золотое руно» курят многие, однако Клепиков предпочитал именно этот сорт. Свидетельством тому были два блока, обнаруженные у него дома, а также показания его коллег по таксопарку.

В своей «шпаргалке» Юрий пометил страницы дела, где были подшиты свидетельские показания и заключения экспертов. Методично и неторопливо, не обращая внимания на явное противодействие Туза, он продолжал допрос:

— Значит, вы полностью отрицаете тот факт, что зимой, вскоре после Нового года, заходили в общежитие за вещами Вересун?

Клепиков манерно прикрыл наглые глаза и зевнул: — Я уже говорил об этом, гражданин следователь. Девица ошибается.

— Из пятерых она опознала именно вас.

— Не берите меня на пушку, иначе напишу жалобу прокурору. Чужую вину взваливать на себя не желаю.

— Что ж, оставим этот вопрос открытым. — Перелистывая дело, Юрий краем глаза наблюдал за Тузом. Когда он дошел до фотографий с «Жигулями» у лагеря, Клепиков напрягся и отвел взгляд в сторону.

— Вот машина, в которой обнаружили убитую девушку. — Юрий раскрыл фототаблицы: — Кстати, это те самые «Жигули», что угнали у Казаряна. Еще в апреле в них обнаружили окурки от сигарет «Золотое руно». По заключениям биологов, одну из сигарет могла курить потерпевшая, на другом окурке слюна, совпадающая с вашей по группе.

Клепиков пожал плечами:

— Мало ли что эксперты могут написать, и они ошибаются.

— Вряд ли, — не согласился Корначев. — Пойдем дальше. Из гаража, где Казарян держал «Жигули» и где вы столь опрометчиво заинтересовались редкой бутылкой, изъято несколько окурков. На одном из них, опять-таки марки «Золотое руно», обнаружена слюна вашей группы.

— Совпадение, — нагло заявил Туз. — Сейчас «Руно» курят многие. Вот вы, к примеру, тоже не отказались бы.

— Не отказался бы, — подтвердил Юрий. — Однако не кажется ли вам, что уж очень много накопилось совпадений? Учтите, только чистосердечное признание может уменьшить вашу вину.

— Чужого брать на себя не желаю, — повторил Клепиков, прикрыв глаза, и попросил разрешения закурить.

— Курите, — разрешил Корначев. — У вас ведь есть сигареты, утром я разрешил передачу.

Туз достал пачку, разорвал упаковку. Марка сигарет оказалась все та же — «Золотое руно». И, когда пряный запах ароматизированного табака вместе с дымом распространился по комнате, Юрий вспомнил слова Ларионова о характерном запахе, который начальник уголовного розыска успел уловить перед тем, как его ударили по голове.

Короткая летняя ночь. Тишина, покой, кругом ни звука. Лишь звезды яркими жемчужинами сверкают на темном бархате неба. На востоке у горизонта появилась светлая полоска. Еще час, и начнет светать. Внезапно тишину ночи нарушил шум мотора. Звук усиливался, приближался. По пустынным улицам, разрывая мрак яркими фарами, мчалось такси с московским номером. Пассажир, сидевший рядом с водителем, уверенно ориентировался в сплетениях улиц и переулков.

— Теперь уже близко, — произнес он, всматриваясь сквозь очки в темноту. — Левый поворот и прямо.

Наконец машина остановилась. Мужчина взял с заднего сиденья объемистый, портфель желтой кожи, расплатился с водителем и вышел, жадно вдыхая прохладный ночной воздух. Он направился к калитке. Такси развернулось, осветив фарами его одинокую фигуру, и ушло в ночь.

Приезжий взялся за кольцо, легким привычным движением открыл калитку. Постоял, прислушался, в ночи ни звука. Он поднялся на крыльцо, несколько раз нажал кнопку звонка. Из-за двери послышалась негромкая мелодия, но на нее никто не откликнулся. Мужчина вставил ключ в замочную скважину, дважды повернул его. Дверь, заскрипев, приоткрылась. Но в дом приезжий не пошел. Похоже, передумав, он спустился с крыльца.

Он обошел дом по узкой круговой дорожке раз, другой, вслушиваясь и пристально всматриваясь в темноту. Но слышен был лишь вскрик ночной птицы, звон кузнечиков, да легкий шорох листвы. Причудливыми извилистыми линиями на фоне неба чернели деревья. Послышался шум, что-то плотное, верно спелый плод упал в траву. Приезжий вздрогнул, рука рванулась к карману. Снова тишина. Тепловатая сталь пистолета вернула ему уверенность.

Мужчина подошел к могучему вязу позади дома. Опустился на колени, положив пистолет рядом, рукой коснулся травы. У основания дерева, в густой траве, под толстым извивающимся корнем его правая рука нащупала камень, присыпанный землей. Он поработал пальцами, отбрасывая грунт, и коснулся чего-то мягкого. Наконец в руках его оказался какой-то небольшой предмет. Ночной гость вздохнул, вытер со лба испарину и сунул его в карман. Потом пошарив по траве, поднял пистолет. Он осенил себя крестом, коснувшись грязными пальцами лба, но едва успел встать с колен, как рядом стремительно выросли две тени, схватив его за руки.

— С прибытием, глубокоуважаемый и долгожданный! — произнес мужской голос.

Уверенными движениями люди из засады ощупали неизвестного с головы до ног, достали из карманов пистолет и предмет, за которым он явился.

— Что на улице стоять, Юрий Владимирович, пошли в дом, — предложил кто-то из окруживших приезжего людей.

— И то верно, — отозвался Корначев. — Надевай, Аркадий, наручники да веди гостя в помещение.

Вскоре особняк на улице Строителей, словно по волшебству, ожил. Теперь во всех окнах дома горел свет, входили и уходили люди, хлопали двери, подъехало несколько машин.

Небо на востоке розовело на глазах. Зарождался новый, теперь уже более спокойный день.

Эту главу мы начинаем с подробного доклада следователя прокуратуры Юрия Владимировича Корначева, который он сделал по возвращении из Москвы своему непосредственному начальнику, прокурору Белозерского района Геннадию Константиновичу Белозерову. Некоторые комментарии и отступления следователь Корначев счел необходимыми.

— Представляете, Геннадий Константинович, после нескольких допросов Клепикова и Алфеева я почувствовал, что теряю инициативу, и расследование опять движется в тупик. Клепиков знал много, почти все. Однако он хотел, признав за собой мелкие грешки, остаться в стороне от главных преступлений — убийства Любы Вересун, кражи алмазов с прииска в Якутии и нападения на Ларионова. Его сообщник, Николай Алфеев, мало чем мог нам помочь, так как был фактически новым человеком в группе. Жмакин, вероятно, исподволь готовил его на роль связного для связи с конкретным человеком. Интуитивно мы чувствовали, что есть такой человек, к тому же до последнего дня оставался ненайденным пистолет, из которого выстрелили в Вересун. После баллистической экспертизы я укрепился в мысли, что такой человек существует, и орудие убийства может принадлежать ему.

Конечно, расследование значительно осложнилось из-за столь нелепой смерти Жмакина. Сердце матерого преступника, охотника за бриллиантами, не выдержало стрессов, выпавших на его долю. Тягостные часы в ожидании Клепикова с Алфеевым, мой неожиданный визит, а затем перестрелка оказались для него роковыми. И тут нам наконец повезло. Выручила наблюдательность Тропникова, его цепкая профессиональная память. Пока я вел допросы, Виктор Сергеевич просмотрел записные книжки, изъятые при обыске квартиры Клепикова. Четыре штуки, за разные годы. Более сотни телефонов, множество адресов и фамилий. По некоторым лицам Московский уголовный розыск уже начал проверку. Петр Клепиков оказался индивидуумом со сформировавшимися криминальными наклонностями, приятелей и знакомых он подбирал по себе.

— Однако я расфилософствовался, — самокритично изрек Корначев. — Ни к чему лирические отступления. Итак, Тропников заметил, что в двух книжках на страничке с буквой «О» фигурирует один и тот же телефон — 12-34-56. Рядом никаких записей — только две буквы, Л. 3. очевидно, обозначающие инициалы владельца. Номер телефона, явно не московского из шести цифр, ему показался знакомым, но чей он Виктор припомнить не мог. Я уже подумал спросить о нем Клепикова, особо не надеясь на успех, как тут Тропникова осенило. Номер легкий, запоминающийся: ведь цифры идут подряд, словно какая-то мелодия. Он шел по улице в прокуратуру, как вдруг увидел на рекламной тумбе яркую афишу, извещавшую о приезде артистов из Одессы. И тогда Тропников вдруг вспомнил: «Это же номер заместителя начальника по снабжению судостроительного завода в Ильичевске!»

Он порылся в своих бумагах, нашел тот же номер. Точно, Лаврентий Захарович Гнатюк. Виктор припомнил недавнюю встречу с Гнатюком, когда он ездил в Ильичевск для проверки алиби инженера Боченкова. Но раз Клепиков и Гнатюк знакомы, не тот ли человек Лаврентий Захарович, который может явиться конечным звеном всей цепи?

Тропников срочно связался с Ильичевском. После командировки там у него появился знакомый — начальник местного уголовного розыска Лойко. Виктор Сергеевич попросил его понаблюдать за Гнатюком. На следующий день Лойко позвонил и сообщил, что Гнатюк буквально места себе не находит. Сегодня несколько раз ходил на почту, настойчиво заставлял сотрудницу пересматривать всю корреспонденцию «до востребования». Вчера было то же самое. Тогда мы решили «помочь» Гнатюку и отправили на его имя телеграмму: «Невозможно выехать связи срочным отлетом Якутск посылку получи лично без промедления Генрих». Риск, конечно, был большой, но Гнатюк клюнул на приманку. В тот же день, как сообщил Лойко, он с утра оформил на заводе командировку и вылетел в Москву. За Гнатюком было установлено наблюдение. Прилетев в столицу, он прямо с аэродрома позвонил Клепикову. Мы предусмотрели такую возможность. Мать Туза по нашему указанию, желая облегчить участь своего непутевого сына, сказала Гнатюку, что Петра на днях отправили в Нижний Новгород за новыми машинами. После этого Лаврентий Захарович, похоже, успокоился. Вечером он неспешно и с коньяком плотно поужинал в ресторане Рижского вокзала, а около полуночи на такси выехал в Истру. Там его мы и ждали. Взяли, что называется, с поличным, в момент, когда Гнатюк извлекал алмазы из тайника под деревом.

— Занимательно вы закрутили концовку, — с явным интересом высказался Белозеров. — Давайте, Юрий Владимирович, перекурим, потом продолжите.

Во время паузы в кабинет вошла Татьяна с графином свежей воды из знаменитого колодца. Девушка поставила графин на стол и, бросив на Юрия восхищенный взгляд, попросила у Белозерова разрешения остаться. Выпив стакан в меру холодной вкусной воды, Корначев, наслаждаясь вниманием собеседников, продолжил свой рассказ.

— Гнатюк, в отличие от Клепикова, который и поныне изворачивается, пытаясь приуменьшить степень своего участия, оказался не столь твердым орешком. Мы с Тропниковым допрашивали его всю ночь и до часа следующего дня. Похоже, в основном его показаниям можно верить. Со Жмакиным они были знакомы почти восемь лет, тот когда-то приезжал в Ильичевск по делам. Жмакин долгое время работал в различных геолого-разведывательных партиях, вначале по добыче золота, потом — алмазов. Несмотря на строжайший контроль, он умудрялся каким-то образом похищать часть алмазов, промышлял единолично. Должность завхоза давала свободное время и возможности для разных махинаций. Из Якутска Жмакин перевозил ценности в Москву, потом переправлял в Ильичевск. Гнатюк реализовывал их в порту, в основном через моряков, работающих на судах дальнего плавания и совершавших рейсы за границу. Ориентировочные списки этих лиц через Лойко я уже передал компетентным органам.

— Вот куда ниточка привела! — воскликнул Белозеров. — Извини, Юрий Владимирович — перебил. Больше не буду, весь внимание.

— Теперь перехожу к Вересун. Гнатюку в деталях неизвестно, нам пока тоже, где и как Жмакин познакомился с ней. Она работала бортпроводницей на сибирских линиях. Несколько раз, весной и летом прошлого года, она привозила Клепикову небольшие посылки от Жмакина. Завхозу это было удобно: хотя он и сам нередко бывал в столице, но боялся, что при досмотре его могут взять с поличным. Наверняка поначалу Вересун не знала о содержимом «посылок». А когда узнала, то решила, по всей видимости, выйти из игры. Случилось это осенью или в начале зимы. Тогда-то с ней произошел несчастный случай, в результате чего она познакомилась с Геннадием Латышевым. Честный порядочный парень, весьма располагающий к себе, в чем я сам убедился при знакомстве с ним, оказал немалое влияние на сбившуюся с пути девушку. Очень быстро дружба переросла в любовь.

26 декабря, эту же дату называет Геннадий, Вересун едет в Истру, чтобы окончательно порвать со Жмакиным, Гнатюком и Клепиковым. Все четверо встречаются на квартире Жмакина.

Убийство было заранее подготовлено и спланировано. Девушку угостили вином, добавив в него снотворное, затем Гнатюк выстрелил ей в спину. Пуля, извлеченная при эксгумации из тела Вересун, отстрелена из пистолета «ТТ», отобранного у него при задержании. Так что истинный убийца установлен. Потом преступники переодели девушку в чистое белье, натянули на нее верхнюю одежду, положили труп в багажник «Жигулей», угнанных утром того же дня, и перевезли на территорию отдаленного пионерского лагеря завода «Стройдеталь», расположенного в нашем районе. Кстати, машину они выбрали, не глядя, первую попавшуюся из тех, что стояли во дворе дома, где живут Казарян и Багрянский.

— Откуда же они знали дорогу к лагерю? — поинтересовался Белозеров. — Из Истры туда ехать далековато.

— Эту дорогу знал Гнатюк. В прошлые годы он дважды летом бывал в лагере по заданию начальства — брал чертежи и проект для пионерского лагеря Ильичевского судостроительного завода. Преступники полагали, что в столь глухом месте машину обнаружат не раньше весны. Так оно и оказалось. Надеясь, что судмедэксперт проглядит огнестрельное ранение, они инсценировали отравление карбоксигемоглобином, то есть выхлопными газами автомобильного двигателя. Однако тут у них ничего не вышло — эксперт Лихачева разобралась в сложной ситуации.

— Признаешь, Юрий Владимирович, достоинства Лихачевой? — Белозеров хитровато улыбнулся.

— Признаю.

— Ну, то-то, я ей передам. А лучше сам позвони, экспертам всегда приятно, когда ценится их труд.

Оставив труп в машине, Жмакин и компания относительно спокойно перезимовали. Но главарю везде чудились опасности. По его указаниям неразборчивые девицы из компаний Клепикова дважды звонили в общежитие от имени Вересун ее подругам. Потом Жмакин посылает Туза под видом пилота за вещами девушки и, наконец, сам отсылает поздравительную открытку к 8 марта. Все его действия преследуют одну цель — создать видимость того, что Люба жива — здорова и благоденствует в Сибири. Похоже, он опасался и ее подруг, и Латышева, о котором узнал от Любы незадолго до убийства.

Теперь наступает очередь Казаряна. После того, как ему в апреле вернули машину, он до поры до времени не попадал в поле зрения Жмакина. Иногда порядочный и обязательный Артур Христофорович забегал в соседний подъезд, выполняя просьбу своего сослуживца инженера Багрянского — тот оставил ему свои ключи и попросил присматривать за квартирой. Однажды вечером Жмакин, тоже имеющий доступ в квартиру Багрянского (инженер беззаботно отдал ему ключи по просьбе начальника партии), приехав в Москву и собираясь переночевать в этой квартире, заметил в окнах свет. Он выследил Казаряна, установив, что инженер проживает в соседнем подъезде. А Жмакин, как я уже сказал, был по натуре очень подозрительным человеком. Он приказал Тузу разузнать как можно больше о Казаряне, а сам уехал в Сибирь. Вскоре Клепиков через подвыпившего соседа Казаряна узнал, что Артур Христофорович работает в том же институте, что и Багрянский. Именно у него угнали зимой «Жигули», но недавно машина нашлась.

В июне Жмакин вновь появляется в Москве. Ему в голову приходит мысль, что Казарян связан с уголовным розыском, и тогда он решает его запугать. Посыпались записки и угрозы по телефону. Под давлением домашних инженер решает продать машину. Жмакин с сообщниками поджидают его у института, отсюда они едут в гараж, где стоят «Жигули». Логику шефа мы теперь уже вряд ли поймем, он мертв, но факт остается фактом: Казаряну неожиданно выплачивают полную стоимость машины, плюс пятьдесят тысяч рублей, которые Жмакин называет комиссионными. Возможно, этим жестом Жмакин хотел заставить Казаряна молчать или имел в отношении его далеко идущие планы. Потом преступники на двух автомашинах — «Москвиче» Алфеева и купленных «Жигулях» — едут к автостоянке, где и оставляют их до поры до времени.

Похоже, во всей этой криминальной истории мрачный озлобленный Клепиков был недоволен действиями шефа. Он полагает, что проще было «убрать» Казаряна и даже готов был сам это сделать.

К тому времени Жмакин перевез похищенные алмазы на квартиру Багрянского и спрятал их под ванной. Он торопится, срок пребывания в Москве истекает. Вечером он встречается с Алфеевым наедине, решив использовать его для связи с Гнатюком. И тут дочь Казаряна замечает свет в квартире Багрянского. Узнав об этом, дежурящий у них дома Добровольский пытается задержать неизвестных, но они успевают скрыться.

На следующий день утром Ларионов и Добровольский проникают в квартиру Багрянского, тщательно ее осматривают. Они обнаруживают под ванной тайник с похищенными алмазами. Ларионов решает с этого момента установить за квартирой тщательное наблюдение. Он отсылает уставшего Добровольского отдыхать, а сам отправляется в соседний магазин, чтобы купить продукты на случай длительного пребывания в засаде. Отсутствует он недолго, минут двадцать — двадцать пять. В это время Туз, по указанию Жмакина, приходит за спрятанными драгоценностями. Он едва успевает достать коробку, как слышит, что дверь открывается. Укрывшись за ней, Клепиков наносит удар Ларионову по голове рукояткой пистолета и покидает квартиру.

С этого момента преступники начинают спешить. Дальнейшие события развиваются стремительно. Жмакин готовит алмазы к отправке в Ильичевск, спрятав их на территории сада в тайнике, о котором знают только он и Гнатюк. Вечером шеф ожидает сообщников с машинами, но тут одновременно в Москве и Истре проводится операция по задержанию преступников. Опоздай мы на сутки, они бы скрылись.

— Да, вовремя нашлись машины. И ты, Юрий Владимирович, прилетел из Сибири, как нельзя кстати, — произнес Белозеров. — Что ж, заканчивать дело будешь один. Тропникова пора отдавать в столичную прокуратуру. Его начальство мне еще вчера звонило, интересовалось, как скоро мы отпустим Витюшу. У них своих дел хватает.

— Извините за любопытство, — вмешалась Татьяна, — а каким образом направление на рентген оказалось на крыше «Жигулей»? Что, Вересун специально его туда засунула?

— Действительно, Юрий Владимирович, пролей свет на столь драгоценную находку. Не будь ее, мы с Татьяной, наверное, не наслаждались бы твоим рассказом.

— Я пытался решить эту загадку. Ведь именно эта бумажка за несколько дней превратила неопознанную Жигулеву в стюардессу «Аэрофлота» Любовь Вересун. Закономерность или случайность? Трудно сказать. Да и вряд ли кто-нибудь сможет ответить на этот вопрос. Жмакин мертв, Клепиков отмалчивается, Алфеев ничего не знает. Лишь Гнатюк высказал кое-какие соображения. Он показал, что в тот роковой для Вересун день, 26 декабря, «Жигули» стояли во дворе дома Жмакина. Пока шеф занимался сервировкой стола, подготавливая вместе с едой и напитками роковой финал, Люба несколько раз выходила на свежий воздух, ссылаясь на усталость и головную боль. Спрятала ли она бумажку специально, чуя недоброе, или сделала это интуитивно, случайно — мы никогда не узнаем. Трагическая находка! Она напоминает бутылку с запиской, брошенную в море: может быть, повезет, кто-то выловит ее, и прочтет последние слова терпящего бедствие…

Наконец, Гнатюк. Этот невзрачный серый человек оказался вовсе не безобидным существом, каким предстал перед Виктором в Ильичевске. Напомню: именно от Гнатюка инженер Мурашкинцев с московского завода «Стройдеталь» узнал о визите своего товарища по работе Игоря Боченкова в места его юности. Теперь Гнатюк сознался, что Мурашкинцеву он сказал о Боченкове сознательно. Это был коварный, тонко рассчитанный ход. Гнатюк, зная, что труп Вересун уже обнаружен, хотел возбудить у нас подозрения в отношении Боченкова, и тем самым отвести в дальнейшем возможный удар от себя. От людей, часто командируемых в Ильичевск со «Стройдетали», Гнатюк знал, что на заводе ведутся проверки по факту убийства. И вдруг он встречает Боченкова, который, находясь на больничном, прилетает из столицы в Ильичевск. То, что москвич нарушил режим по личным мотивам, желая сделать своей любовнице, сюрприз ко дню рождения, его мало интересует. Ему нужно, чтобы уголовный розыск пошел по ложному следу — занялся Боченковым. Тропников легко установил полное алиби инженера, но на всякий случай записал и телефон Гнатюка. Расставляя сеть невинному человеку, Гнатюк в конце концов сам угодил в нее…

Едва Юрий произнес последнюю фразу, раздался телефонный звонок. Междугородняя вызывала прокуратуру, на проводе был Бердичевский.

— Михаил Соломонович интересуется последними событиями, — прикрыв трубку ладонью, произнес Белозеров. — Сейчас он в области за главного, весь в делах.

Пока прокурор разговаривал с Бердичевским, Юрий прикидывал планы на сегодняшний день. Лихачевой он решил не звонить. Лучше зайти самому, чтобы поблагодарить ее за ту нелегкую экспертную работу, которую она проделала, помогая закончить это затянувшееся расследование. Да, так ей будет приятнее. Потом надо связаться с родными Ларионова, успокоить их. Юрия Трофимовича обещают окончательно выписать на следующей неделе.

Голос Белозерова прервал его размышления:

— Юрий Владимирович рядом, сегодня утром он вернулся из Москвы. Договорились, Михаил Соломонович, завтра он приедет со всеми материалами по делу Жигулевой к вам в область.

Из прокуратуры Корначев направился в милицию. Прохладный ветерок приятно освежал лицо, снимая усталость после затянувшегося трехчасового разговора. Погода вновь изменилась. Жары как не бывало, солнце скрылось за низкими облаками — похоже, собирается дождь.

У стенда с надписью «Их разыскивает милиция» Юрий остановился. Жигулева пристально смотрела на него с пожелтевшего листа. Минуту, другую он разглядывал фотографию, висевшую здесь с весны. Высокая чистая линия лба, распахнутые доверчивые глаза. От долгого созерцания облик девушки постепенно стал расплываться, он даже почувствовал легкое головокружение. Так бывает, когда внимательно смотришь на волнующий предмет и одновременно думаешь о нем. И тут Юрий принял решение: он снимет объявление о розыске, чтобы предъявить его Клепикову и Гнатюку. Наверняка, они не раз видели точно такие же листы, постаревшие от времени и непогоды. Но пряча глаза, с усмешкой проходили мимо, авось пронесет. Пусть же теперь проникнутся неотвратимостью наказания, ощутят силу закона. Он вытащил из фанеры нижние кнопки, потом, приподнявшись на носках, с некоторым усилием — одну верхнюю. От кнопок на бумаге остались коричневые кружочки ржавчины: все-таки долго провисел здесь плакат о розыске.

Возникший позади Корначева дежурный милиционер с любопытством наблюдал за действиями незнакомого мужчины. Спиной Юрий ощутил чужой взгляд. Оставалась последняя кнопка. Следователь дотянулся до нее, снял плотный бумажный лист и стал сворачивать его в тугой рулон.