Хирург Виталий Левашов, ординатор четвертой городской больницы собирался на ночное дежурство. Сегодняшний день у Левашова начался с операции. Во время утреннего обхода привезли больного с перфоративной язвой желудка, и до двенадцати Виталий ассистировал своему шефу, Сергею Леонтьевичу Бережному. Пока язвенника, худого, скрючившегося от боли мужчину с серым землистым лицом, анестезиологи готовили к операции, они с Бережным мыли руки в эмалированных голубых тазах, сидя напротив друг друга.

Во время хирургического ритуала заведующий отделением и сказал Левашову:

— Сегодня, Виталий Владимирович, вам выходить в ночь. Подмените Стебновскую. У нее мать слегла с с сильнейшим гипертоническим кризом, первым самолетом Зинаида улетела в Воронеж. Как уладит дела и вернется, отдежурит за вас на следующей неделе.

Левашов согласно кивнул, подумав, что в планы на вечер придется вносить коррективы. Поначалу он хотел сказать Сергею Леонтьевичу о билетах в филармонию. Но тогда шефу ничего не остается, как дежурить самому, других свободных врачей в отделении не было. Врублевский в отпуске, Игнат на усовершенствовании по грудной хирургии в Москве, осталось их трое вместе со Стебновской. Однако, за прошедшую ночь Бережной почти не сомкнул глаз: вначале прооперировал острый аппендицит, потом несколько часов провозился с двумя пострадавшими в автомобильной катастрофе. Придется Наташе обойтись без него. Пусть пригласит в филармонию подругу. Но жаль, жаль безмерно. Теперь, когда еще Мацуев приедет в их город?… И программа потрясающая: Бетховен, Рахманинов, Шимановский. Вот она, доля врача…

Голос шефа с традиционной командой: «На старт!» оторвал Виталия от раздумий. Он вытер руки жестким накрахмаленным полотенцем, отбросил его на спинку стула и, высоко подняв широко расставленные локти, прошел в операционную.

Начав около десяти, с язвой они провозились до двенадцати. А в половине первого Бережной отпустил Виталия.

— Дежурство все-таки внеплановое, Виталий Владимирович, — сказал он, — и вы свободны до вечера. Но в семнадцать ноль-ноль жду без опозданий. Мы с женой идем на Мацуева. Я его слушал годом назад в Москве, в Большом зале консерватории. Впечатление потрясающее.

Наверное, скажи он Бережному о своих билетах, шеф не заставил бы его дежурить. Молча, взвалил бы на себя вторую ночь подряд. Работа для него, святая святых, такой он человек. Всегда точен, аккуратен, собран. Про таких людей англичане говорят: джентльмен, у которого пальто и в жаркий день застегнуто на все пуговицы.

Он прикинул: до начала дежурства около пяти часов, бездна времени. Виталий не без удовольствия пообедал в ближайшем кафе. В ожидании кофе он слегка расслабился. Мысли Левашова текли медленно и лениво. Так бывает, когда думаешь ни о чем, стало клонить в сон. К действительности его вернул резковатый знакомый запах. И, только допивая кофе, Виталий сообразил, что так пахнут его собственные руки, обработанные перед операцией по фирменному методу Бережного — смесью йода и эфира.

Из вестибюля кафе он позвонил Наташе.

— Какие новости, доктор? — раздался в трубке чуть картавый голос жены. Она иногда называла его доктором или эскулапом, в зависимости от настроения. Поначалу это раздражало Левашова, но со временем он привык и, подобно их домашнему спаниелю Лорду, спокойно реагировал на подобные зигзаги обращения.

— Для меня концерт отменяется. Понимаешь, такие обстоятельства…

— Не тяни, Виталик. В чем, собственно, дело?

— Некому дежурить по отделению. Стебновская уехала в Воронеж, у нее с матерью плохо, шеф сам после ночи…

Он умолчал о том, что Бережной идет в филармонию. Наташа, с ее женским капризным умом, могла неправильно оценить такое совпадение.

— Что ж, завози билеты. У нас только и разговоров о концерте Мацуева. Желающих тьма.

Особого сожаления в ее голосе Левашов не уловил. Потом он позвонил домой матери, сказал, что заскочит перекусить.

— Купи, Виталик, хлеб и две бутылки молока, — попросила мать. — А я сегодня с утра лежу, ломит в ногах. Видно, к ненастью.

Левашов прикинул, что с утра погода удалась. Было в меру морозно, безоблачно, дул тепловатый южный ветер. Когда они оперировали, Бережной велел немного затемнить окна. Ослепительный блеск утреннего солнца, отражаясь от поверхностей инструментов, мешал хирургам. Но сейчас небо нахмурилось, потемнело, солнца уже нет и в помине. Завьюжило, пошел мокрый снег. Виталий плотно запахнул пальто и быстро зашагал к остановке.

В пятницу утром, еще до начала смены у водителя таксомоторного парка Николая Левашова стряслось неприятное ЧП. В восемь, ему надо было выехать из гаража. Встал Николай рано, около шести. Мигом оделся, захватил приготовленные с вечера бутерброды и, достав из холодильника пакет молока, направил тугую прохладную струю прямо в рот. То же он советовал делать и домашним. От мастера молокозавода как-то попавшегося ему среди пассажиров такси, Левашов узнал, что молоко в пакетах, как минимум три дня остается свежим, не теряя в картонном домике своих ценных качеств.

Едва Левашов спустился вниз, как увидел во дворе зеленоватую «Волгу» с шашечками на борту. Заканчивал работу приятель Дима Чубиков (Чуб, как называли его в таксопарке).

— Жду клиента, сейчас выйдет, — сообщил он. — А ты вовремя, Николя, мне как раз на вокзал.

Дорога на вокзал проходила в стороне от таксопарка, но Чуб, как истинный товарищ, сделал крюк в несколько кварталов, высадив Левашова напротив здания проходной. Пассажир, не выспавшийся мужчина с хмурым отечным лицом, был по виду из приезжих, и зигзаг Димы оставил его равнодушным. Обхватив руками плотно набитый желтой кожи портфель, он близоруко всматривался в сиреневый полумрак.

Левашов миновал проходную. Впечатывая в свежевыпавший снег подошвы чешских сапожек, купленных с неделю назад, он направился к гаражу. Следы оставались впечатляющие — ряды широких параллельных полос почти на пару сантиметров возвышались над поверхностью снега. «Протекторы, что новые шины, — с почти детской радостью подумал Левашов. — В такой обуви любой гололед не страшен».

Современнейший гараж был построен по какому-то особому проекту. Этажи его спиралями уходили вверх. На каждом этаже несколько десятков боксов, а в них, как лошади в стойлах, разноцветные «Волги». С первого дня кто-то из остряков окрестил гараж конюшней, это название прижилось. В самом деле, машина, как и лошадь, — средство передвижения. Понятно, лошадь — существо живое и теплое, не то, что короб из металла и пластмассы. И не будь в двигателе сотни лошадиных сил, еще неизвестно, что бы все-таки предпочли люди…

В этот ранний час в просторном гулком помещении было тихо. Лишь откуда-то сверху доносился шум работающего с перебоями мотора. Николай по спиральной лестнице взбежал на третий этаж, направился к своему боксу. То, что он увидел, заставило его резко остановиться. Левашов сначала не поверил своим глазам. Но нет, это не сон, все происходило наяву.

Опустившись на одно колено перед его машиной, высокий парень со светлыми усиками на бледном прыщеватом лице ловко завинчивал гайки на заднем левом колесе со стертым сработанным протектором. Рядом лежали два колеса, оба новенькие, с ощетинившимися усиками шипов.

«Кажется он из третьего отряда, что этажом выше, — машинально подумал Левашов. — Из новичков. Аккуратно трудится, даже газету под колено подстелил. Значит, свои лысые колеса на мои решил сменять. А я лишь, как с месяц новые шины получил. Целый год дожидался…»

— Что же ты, гад, делаешь?! — Николай схватил парня за ворот рубашки, от сильного рывка она разорвалась по шву. От неожиданности тот выпустил ключ, который со звоном упал вместе с гайками, веером разлетевшимися по бетонному полу гаража.

Обида и гнев захлестнули Левашова. Уже не владея собой, он ударил вора Но прыщавый успел отклониться в сторону. Кулак, слегка задев его по макушке, врезался в багажник машины. Левашов почувствовал боль, на сжатых пальцах проступили темные пятна крови. Это на какой-то миг отрезвило Николая. Схватив с пола разводной ключ и угрожающе подняв его, он произнес:

— Пошли к начальству. Там разберемся, что к чему.

Прыщавый понял: Левашов шутить не намерен. Когда он выпрямился во весь рост, то оказался выше Николая на целую голову. Они двинулись к выходу. Пройдя метров тридцать, парень выкрикнул:

— Будто я один! У меня тоже на прошлой неделе два колеса заменили. Еле смену отработал. Заносит…

— Заносит! — презрительно бросил Левашов. — Вот и шел бы к завгару, поклонился бы в ножки. У своих же товарищей, гад, последнее отбираешь.

Что скрывать, в их таксопарке подобные вещи случались. Минувшим летом, например, точно за таким же занятием застали некоего Хрипунова. Взбешенный хозяин разутой машины так вмазал любителю чужих колес, что тот упал и, ударившись головой о трубу теплоцентрали, получил серьезное повреждение черепа. Потом был суд. Водителю дали год условно, а Хрипунову, которого с тех пор все презирали, пришлось уйти из таксистов. Сейчас он на продуктовой машине развозит по магазинам молоко и кефир…

Левашов толкнул тяжелую дверь актового зала, пропустил прыщавого вперед. Завгар Каштанов подписывал путевки на выезд. Крупная седая голова его возвышалась над толпившимся народом: невысокий Каштанов восседал на сцене, откуда, обычно велся инструктаж или читались лекции для водителей.

— Гололед, — гудел Каштанов, — ох, гололед, ребята. — Упаси вас Бог превысить скорость или, что хуже того… — Он оборвал фразу, но все без слов поняли, что хотел сказать завгар.

Когда очередь около начальства поредела, Левашов, обратившись к Каштанову, презрительно махнул рукой на забившегося в угол прыщавого. Каштанов понял ситуацию мгновенно, нахмурился, постучал костяшками пальцев по столу.

— Езжай в рейс, Николай, — решил он. — А как приедешь, разберемся. Я главному инженеру сей момент доложу.

Он отобрал у прыщавого (фамилия его оказалась Зеленин) ключи, не глядя, подписал Николаю путевку, и в знак сочувствия протянул большую теплую ладонь.

— Да, вот еще что, Левашов, — произнес он. — В гараж вернешься к пяти, отдохнешь до двенадцати, и до утра покрутишься у вокзала. Твой сменщик, похоже, занемог. Только что звонил, взял больничный. Грипп начинается, всем придется поездить сверхурочно.

Левашов хотел возразить, но, взглянув на Зеленина, в чисто воспитательных целях промолчал. Впрочем, до вечера еще далеко. Там видно будет.

С путевкой он пошел в медкабинет к фельдшеру Марине. Окончательная виза была ее. Марина Афанасьевна, двадцати лет, хрупкое, изящное создание, относилась к своим обязанностям более чем ответственно. Сколько водителей отстранила от рейсов, не счесть. Она прикоснулась к мускулистой руке Левашова тонкими прохладными пальцами, быстро обработала ссадины йодом. Измерив давление, удивленно подняла выщипанные в ниточку бровки.

— Пульс частит и давление выше нормы. Сто пятьдесят на восемьдесят пять, — строго произнесла она. — Что, Николай Николаевич, небольшой пикничок накануне, плохой сон?

Но совесть у Николая была чиста, как свежевыпавший снег за окном.

— Волнение и чисто эмоциональный стресс, — по-научному закрутил он. — Колеса с моей машины гад один хотел снять. Вот давление и подскочило. Всего с полчаса назад все случилось, еще не отошел.

Фельдшер, несмотря на молодость и отсутствие опыта в их делах, верно оценила ситуацию. Она дала ему две желтые таблетки валерьянки, заставила их проглотить, поднеся в прозрачном пластмассовом стаканчике кипяченую воду. Левашов спрятал подписанную путевку в карман и, внутренне успокаиваясь (похоже, «желтенькие» уже начали действовать), отправился в гараж за машиной.

После полудня погода окончательно испортилась. Вьюжило, мело, с почерневшего неба несся к земле крупный влажный снег. Ощутив неприятный холодок, Виталий поднял воротник. Он поправил шарф, замотал его потуже, стало немного теплее. Решительно наклонив голову, пряча лицо от встречного ветра, он зашагал к остановке на Октябрьском проспекте. Билеты на концерт Наташе уже переданы, теперь до шести он свободен.

«Новый год ровно через десять дней, — прикинул Левашов. — Завтра зарплата, сразу же займусь подарками. Жене — духи французские по ее заказу, шефу и Стебновской — какие-нибудь милые пустячки. Матери надо поискать что-нибудь по хозяйству или из одежды…».

Впереди парень в дубленке с видимым усилием тащил замечательную елку. Надо бы его обойти, но густая крона дерева заняла почти весь тротуар. Ступая в жидкий снег, Левашов обогнал счастливчика, и тут его окликнули. Владельцем елки оказался бывший однокурсник Борис Саркисов. Не виделись они наверняка больше года.

— Куда путь держишь? — осведомился Саркисов, взглянув на Виталия темными грустными глазами. — Елкой еще не запасся?

— Мне и нескольких веточек хватит, — беззаботно ответил Левашов. — Такая громадина только для семейного человека с детьми. И где ты ее раздобыл?

От ели исходил какой-то неприятный запах, похожий на бензин. Оказалось, что елку достал Саркисову знакомый гаишник и вчера вечером оставил ее у бензоколонки. Там она и провела ночь, впитав в густую хвойную крону все запахи большой дороги: автомобильных масел, мазута, этилированного бензина.

— И как ты от этой романтики дорог теперь избавишься? — спросил Левашов. — Такой амбре не для детей. Кстати, Боб, ты все еще в общежитии живешь?

— Обещают квартиру, — Саркисов грустно захлопал ресницами. — В очереди мы среди первых, как-никак два молодых специалиста. Главный говорит, еще с год надо потерпеть. А ты далеко собрался?

— В библиотеку, медицинскую. Хочу сменить книги по хирургии, да захватить что-нибудь из художественной литературы на дежурство.

— Пошли вместе, — Саркисов переместил дерево на другое плечо. — Сначала в библиотеку, я там сто лет не был, потом заглянем ко мне в общежитие.

Они дошли до библиотеки, воткнули елку в сугроб перед шатким деревянным крыльцом. По крутой резной лестнице, скрипящей, казалось, не то, что от прикосновения — от дыхания, поднялись наверх. Библиотекарь Полина Леонидовна, знавшая молодых врачей еще студентами, обменяв Виталию книги по медицине, откуда-то из-под самого потолка достала тяжелый том в картонном футляре.

— Специально для вас отложила, Виталий. Знаю, что интересуетесь искусством. Вот подошла и ваша очередь. Это альбом Глазунова, его на днях профессор Иноземцев занес.

Пока Левашов рассыпался в благодарностях, приблизился Саркисов с книгами. Две он взял по психиатрии, своей специальности, еще две детские, для малышей. У Бориса семья большая, он еще на пятом курсе женился. Теперь у него близнецы — мальчик и девочка. Похоже, он и подался в психиатрию из-за высоких надбавок и большого отпуска.

От библиотеки до медицинского общежития рукой подать, один квартал. Они вытащили ель из сугроба, потрясли, освобождая от мокрого снега. Потом оба дружно взвалили дерево на плечи, и зашагали к девятиэтажной сверкающей огнями башне, возвышающейся маяком, среди деревянных частных домов.

«Дождался-таки Глазунова, — радостно подумал Левашов, прячась за воротником от острых мокрых иголок. — Спасибо Полине Леонидовне, не забыла». Теперь внеплановое ночное дежурство стало даже чуть более желанным.

Николай подъехал к вокзалу точно к прибытию первой электрички из Москвы. Народ с поклажей дружно устремился к стоянке такси. Большинство людей с сумками и сетками, молодежь почти поголовно с дипломатами, спортивными саквояжами, рюкзаками. Конечно, зима — не сезон отпусков. В это время года традиционные чемоданы увидишь редко.

«Что же везут с собой горожане? — прикинул Левашов. — Тут и подарки к Новому году, и еда для праздничного стола, кто-то деликатесы купил, шампанское. Надо бы у Каштанова рейс в столицу выпросить. Конечно, у нас желающих тьма, но, с учетом утреннего происшествия, я, может быть, пойду вне конкурса…»

Николай проехал вперед, вышел, чтобы открыть багажник и помочь пассажирам. В такси сели четверо: рядом с ним папаша — мужчина интеллигентного вида в очках, сзади устроились мать и две дочки. Младшей лет шесть, сестра ее, высокая блондинка, ростом с отца, ей, наверное, не меньше шестнадцати. Едут в гости, на праздники, а собрались, как на юг — два чемодана и саквояж. Наконец, устроились, поехали.

Мужчина облегченно вздохнул и полез в карман за сигаретами. Левашов, как бы случайно, протер на панели табличку с надписью «У нас не курят». Тот понял, спрятал сигареты.

Дорога не из близких, в микрорайон Малышево. Это противоположный конец города. Туда минут сорок, потом на стоянке придется искать клиентов. И — опять на вокзал. Но вторую электричку он упустит, теперь разве что случайные пассажиры подвернутся.

Водители такси народ дотошный и бывалый. Их как воробья на мякине не проведешь. Они знают все городские новости, сообщат счет вчерашнего хоккея, посоветуют, в каком из гастрономов можно поздним вечером быстрее всего запастись провизией. Да мало ли какая информация проходит через таксистов! Сосед Николая по подъезду, потомственный парикмахер Евсей Абрамович однажды сказал:

— Когда-то все новости шли через нас, парикмахеров. Потом появились конкуренты: вечерние газеты и вы, таксисты. Теперь я, мужской мастер Левинсон, все узнаю последним. Но на юге, Коля, иначе. Довелось мне прошлой осенью погостить в Херсоне у родственников. Зашел к коллегам. Там парикмахер не просто брадобрей, а, как и раньше, нужный и полезный человек. И посоветует, и расскажет, и красоту наведет.

Похоже, что об утреннем инциденте с колесами знали уже почти все таксисты, хотя Левашов об этом никому, кроме завгара, не говорил. Не то чтобы не успел — время было: когда нет пассажиров, водителям на стоянках ничего не остается, как трепаться друг с другом. Просто пропало желание. То ли желтенькие таблетки подействовали, то ли еще что, но где-то к десяти утренняя злость на Зеленина улетучилась. Еще часа через два Николай ему даже посочувствовал. Происходило это, однако, помимо собственной воли Левашова. Сердцем он понимал, что прыщавого жалеть нельзя. Если их жалеть, как же честным водителям работать? Вот он, к примеру, прошлой зимой с месяц простоял с лысыми колесами, остался без половины зарплаты. Но никому не напакостил, дождался новых шин без блата, в порядке очереди. И потому, может быть, прав тот водитель — головой о трубу, и весь разговор!

Как бы то ни было, а на вокзале его незаметно, вернее, он сам того не приметил, как пропустили без очереди. Та же история повторилась на стоянке в Малышеве. «Загорали» три машины, пассажиров — ни одного. И тому была причина, троллейбусы шли аккуратно, четко выдерживая график. И тут подходит пассажир. Так Станислав Захаров, стоящий первым из трех, предлагает пассажиру сесть в «Волгу» Левашова. Николай разозлился, ибо жалости к себе не терпел.

— А я никуда не тороплюсь, — отрезал он Станиславу. — К тому же, в такую погоду и по таким дорогам пусть смертники гоняют, — добавил он.

Просмотрев свежие газеты и узнав все последние новости, Николай наконец-то уехал из Малышева, захватив двух женщин до центра. Высадив их, он взглянул на часы, убедившись, что самое время перекусить, поехал домой ужинать.

Отпустив Левашова, Сергей Леонтьевич прошел в свой кабинет. Конечно, заведующий хирургическим отделением на сто коек мог бы иметь кабинет и попросторнее. Однако такое помещение оказалось не запланированным при реконструкции больницы. Зато палаты теперь не хуже, чем в столичной клинике, каждая с умывальником и не более чем на трех человек. А для тяжелых послеоперационных больных удалось оборудовать три двухместные палаты с подведенным кислородом, особыми кроватями, сигнализацией.

Сменив зеленоватую рабочую пижаму на свежий халат, Бережной закурил и включил приемник. «Маяк» сообщил о погоде в их области. Ничего утешительного на ближайшие дни: снег, метель, гололед… Потом транслировалась музыкальная программа. Тут ему определенно повезло. Зазвучали старые записи оперных арий в исполнении двух знаменитых итальянцев — Энрико Карузо и Марио дель Монако. Музыка обычно действовала на Бережного успокаивающе. Не без удовольствия он подумал о вечернем концерте и, открыв историю болезни, начал описывать ход сегодняшней операции.

Все, как обычно, в который раз: «Срединным разрезом вскрыта брюшная полость… Остановка кровотечения… В брюшной полости находятся частицы жидкой пищи». Видно, незадолго до приступа язвенник позавтракал. Да, не забыть отметить: больной, Пирогов его фамилия, как у выдающегося хирурга, был абсолютно трезв. Пишем дальше. «…В центре задней стенки желудка, ближе к большой кривизне, обнаружено отверстие 2x1 см, из которого в брюшную полость поступает пищевое содержимое…»

В дверь постучали. Вошла Людмила Михайловна, старшая операционная сестра, в руках поднос, покрытый салфеткой.

— Разрешите, Сергей Леонтьевич?

На подносе в большом фарфоровом чайнике свежезаваренный чай, три чашки, сахар, конфеты, ломтики лимона на блюдце…

— О, даже лимон! — изумился Бережной. — Балуешь ты нас, Людмила. — Он достал из холодильника в углу кабинета бутерброды, переложил историю болезни на подоконник. — Что ж, почаевничаем, хозяйка.

Настало время привычного послеоперационного ритуала. Сестра разлила по чашкам ароматный чай.

— А где Виталий Владимирович? Я посмотрела — ни в ординаторской, ни в палатах. Думала, он у вас.

— Я его отпустил до вечера. Пусть отдохнет, ему сегодня в ночь выходить.

— Балуете вы молодежь, Сергей Леонтьевич. — Сестра строго взглянула на Бережного. — Опять сами операцию записываете. Вы-то ее наизусть знаете, а ему полезно лишний раз подумать. Потом за дневники в историях болезни возьметесь?

Старшая операционная могла позволить себе такой тон с Бережным. В отделении она проработала больше двадцати лет. Пришла сюда восемнадцатилетней девчонкой после медучилища, теперь ей уже далеко за сорок. В прошлом году дочь замуж выдала, осенью стала бабушкой.

— Ну, что ты, Людмила, разворчалась, — умиротворяюще произнес Бережной. — Еще напишется, какие его годы. Давай лучше музыку дослушаем. Минут пять осталось, не больше.

Чистый голос Карузо взлетал все выше, к верхним нотам. Казалось, певец не выдержит нечеловеческого напряжения, но в последний момент он легко скользнул вниз, завершив почти шепотом арию из «Паяцев».

Они допили остывший чай. Людмила Михайловна поставила пустые чашки на поднос, одну чашку, чайник и конфеты на столе прикрыла салфеткой. Уже с порога сказала:

— Как будете обход делать, Сергей Леонтьевич, взгляните на Авилова из одиннадцатой палаты. Похоже, у него начинается нагноение, может инфекция, какая прицепилась.

Закончив описание операции, Бережной минут пять отдыхал у полуоткрытого окна, жадно вдыхая морозный воздух. Потом взял папки с историями болезней и пошел по палатам.

Обход заведующего занял около двух часов. Теперь сестры возьмутся за выполнение назначений: уколы, вливания, обработка ран и послеоперационных рубцов в гнойной и чистой перевязочных… Относительно Авилова, который оказался мужчиной баскетбольного роста, едва вмещавшимся в больничную койку, старшая оказалась права: на четвертый день после операции аппендицита у него нагноился шов. Одиннадцатую палату вел Виталий. По дневникам — ничего особенного, все дни состояние Авилова удовлетворительное, никаких болей и жалоб. Однако же, когда тот обнажил живот, вытянув длинные ноги, Бережной увидел на синеватой запавшей коже покраснение и гной вокруг операционного разреза. «Похоже, Виталий не смотрел Авилова последние два дня, — профессионально рассудил он. — Что это — самоуспокоенность, халатность или равнодушие? Ни то, ни другое, ни третье не красят хирурга. «Почивание на лаврах диплома, куда опаснее медицинской ошибки», — вспомнил он предостерегающий афоризм своего учителя, главного армейского хирурга Тополянского.

Часам к четырем Сергей Леонтьевич наконец-то завершил все необходимые дела. Он достал из тумбочки небольшой кипятильник в кожаном футляре и, опустив в чашку с остывшим чаем темноватую спираль, минуты две наблюдал, как крохотные пузырьки воздуха устремляются к поверхности воды. Чай Бережной пил горячий, почти кипяток, эта привычка сохранилась у него с войны. Как врач он понимал, что это пристрастие не из лучших, однако избавиться от него не мог и по сей день.

Оставалось срочное дело, которое он хотел быстрее завершить. С месяц назад из Нижнего Новгорода он получил отпечатанную на отличной мелованной бумаге анкету: выпускники первых послевоенных лет приглашались на юбилейную встречу в родной институт. Неужели несколько десятков лет прошли с того жаркого майского дня? Банально, но как быстро летит время… Конечно же, в мае он обязательно будет в Нижнем.

Бережной перечитал почти два десятка пунктов и вопросов. От стандартных (фамилия, имя, отчество, семейное положение, место работы, наличие степени, наград и т. п.), до трогательных (Кого из друзей ты хотел бы увидеть на встрече? Самое радостное событие в твоей жизни? Есть ли где остановиться в Нижнем?) и, наконец, иронично-смешных (Имеешь ли значок ГТО? Сколько получаешь и сколько хотел бы? Твои предложения по организации товарищеского ужина. Твой Эверест в спиртном за вечер?). Он достал ручку и начал на черновике набрасывать ответы. Все-таки, несмотря на прошедшие года, приедут, наверняка не меньше сорока — пятидесяти человек. Хотелось написать что-то оригинальное, юморное. Ведь для сокурсников он по-прежнему Сережка Бережной, по прозвищу Циркач. Грехи молодости, но до поступления в медицинский он успел окончить два неполных курса циркового училища. Стойку на руках и сейчас, если поднапрячься, сделает.

Оставался последний вопрос, восемнадцатый по счету. На него не так просто ответить: «Если б снова начать, что б ты выбрал опять?». Поразмышляв, но ничего оригинального не придумав, он оставил место для ответа, и с таким, же волнением, как недавно слушал музыку, перечитал незамысловатые, чуть сентиментальные стихи, которыми заканчивалась анкета:

Виталий Левашов вышел из общежития вместе с Саркисовым. Откровенно говоря, привело его в эти стены обычное человеческое любопытство. Надо же, и в минимуме комфорта сносно, а главное, дружно живут люди. Почти два часа пролетели незаметно. Ему лично за все шесть лет учебы так и не довелось по-настоящему окунуться в студенческую жизнь. Просторная трехкомнатная квартира Левашовых располагалась в десяти минутах ходьбы от института, там они жили втроем — Виталий, мать и старшая сестра. Когда он учился на третьем курсе, Галина вышла замуж, переехала в другой город. Условия дома стали идеальными, и Виталий старался, институт он окончил с красным дипломом.

Путь Бориса лежал в противоположную сторону, в ясли за двойняшками.

— Звони, Боб, — Левашов переложил дипломат в левую руку. — А то заходи, послушаем музыку, дернем по стопке-другой, поболтаем. Квартира просторная, в футбол играть можно. Для отдыха все условия.

— Как-нибудь постараюсь вырваться. Теперь уж после Нового года. Теща обещала на недельку приехать, — Саркисов протянул руку: — До встречи, я побежал.

С минуту Левашов задумчиво смотрел ему вслед, потом, обогнув здание, вышел на дорогу. Оглянулся, почти во всех окнах горел свет. Кто-то вернулся с работы, кто-то собирался на дежурство. Пожалуй, вечером тут наиболее оживленно. Одним словом, медицинское общежитие.

Виталий взглянул на часы, ровно пять. До срока, назначенного Бережным, остается около часа. Тут он вспомнил о просьбе матери насчет хлеба и молока. Гастроном находился рядом. В очереди у кассы он заметил знакомую медсестру из реанимации. Перебросившись несколькими фразами, пристроился к ней, продолжая оживленно разговаривать. Очередь не роптала. Ведь разговоры шли все о больных да лекарствах. Не прошло и пяти минут, как он вышел из магазина. Дипломат заметно потяжелел.

Теперь надо хватать «мотор». Ему и тут повезло. Со стороны парка показался зеленый огонек. Виталий поднял руку, машина, резко затормозив, остановилась.

— Куда? — Водитель, крепко сбитый белобрысый парень, чуть приоткрыл дверцу. Ясное дело — спешит. Назови точный адрес — вряд ли поедет. Но у него времени тоже в обрез. Придется схитрить.

— До центра, — неопределенно бросил Виталий, взявшись за холодную мокрую ручку.

— Другое дело. — Таксист смилостивился, шире открыл дверь.

В машине было тепло. Из приемника звучала тихая мелодия. Левашов откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Он попытался расслабиться, что проделывал иногда по несколько раз в день. Сейчас отработанный аутотренинг почему-то не получался.

…Наверное, он напрасно зашел к Саркисову, почти два потерянных часа. Поначалу, однако, все складывалось отлично. Борис быстро приготовил кофе, достал кассету с песнями Высоцкого. Они вспомнили своих однокурсников, многие за три неполных года успели перебраться в город. Саркисов оказался более информирован: все-таки общежитие есть общежитие, тут не только известный демократизм в быту, но и широта знакомств, самая свежая информация. Не один из молодых врачей, оставив квартиру на селе, оплачиваемую, со всеми удобствами, вернулся в город, туда, где легче работать и зарабатывать. В общежитии с жильем было плохо, одиноких ребят и девчат расселяли по три — четыре человека в комнате, да и семейные не пользовались особыми благами.

Потом опять заварили кофе, закурили. Тут и появилась Елена. Она вошла с мороза в темной шубке, припорошенной мокрым снегом. Пока Борис вертелся около жены, стряхивая снег с шапки и шубы, она подошла к батарее, зябко повела высокими мальчишескими плечами.

— Вот уж кого не ожидала увидеть!

— Забрел на кофеек, — отшутился Виталий. — Отличный кофе твой муж готовит.

— Научился, пожалуй, и я не откажусь. У вас хоть глоток остался, ребята?

Пока Елена пила кофе, грея озябшие пальцы о теплое стекло, в комнате воцарилось молчание. Неловкая тишина, какая возникает порой, когда в компании двоих внезапно появляется третий, даже хорошо знакомый человек. Виталий первым нарушил молчание, рассказав новый анекдот. Хозяйка натянуто посмеялась. Вскоре он начал прощаться…

Когда-то, с первого по четвертый курс, Елена и Левашов учились в одной группе. Потом студентов разделили пополам, начались бесконечные хождения по клиникам и больницам. Так в мединститутах делается всегда: не вести же ассистенту по терапии или хирургии всю группу в двадцать пять человек — в тесную палату на четырех больных.

На третьем курсе, когда началась пропедевтика внутренних болезней, Виталию и Бреславской (девичья фамилия Елены) поручили вместе обследовать сложную больную. Левашов до сих пор помнит ее — Ляна Мунтян. Девушка молдаванка, бледная, с усталыми глазами, с детства страдала ревматизмом, ее готовили к операции на сердце. Лечение Мунтян они с Леной обсуждали совместно. За несколько дней исследовали ее с головы до ног: выслушивали, выстукивали, ощупывали, назначили все необходимые анализы. Наверное, не было ни одного участка тела, ни одного важного органа, которые ускользнули бы от их внимания.

К концу недели они с Еленой доложили о результатах обследования Мунтян куратору их группы доценту Синявину. Подтянутый и моложавый Синявин, в которого тайно были влюблены все без исключения студентки младших курсов, весьма ценил в терапии умение выслушивать больного. «Чуткое ухо, голубчик», — эти слова звучали в его устах наилучшим комплиментом. «Диагноз больного, страдающего заболеванием сердца, в ваших ушах. Не ленитесь, тренируйте слух», — внушал он будущим врачам.

Стетоскопы Синявин терпел, но относился к ним снисходительно, предпочитая пользоваться потемневшей от времени коричневатой из ореха деревянной трубкой, выглядевшей на фоне современных достижений медицины редким анахронизмом. Иногда, впрочем, доцент не прибегал даже к помощи раритетной трубки, не стесняясь прижимать розоватое аристократическое ухо к груди больного.

Слух у Левашова, похоже, был отличный. На третий день он выслушал в проекции аортального клапана Мунтян, несколько справа от грудины, едва уловимый шелестящий шум, напоминающий шорох опавших листьев в осеннем саду. Потом он несколько раз прикладывал стетоскоп к этому месту. Шум не исчезал, иногда становился слышнее, словно докладывал: я здесь, постоянно, всегда. И это стало маленькой тайной Виталия.

На зачете Елена и он разделили функции: Бреславская докладывала результаты осмотра и анализов Мунтян, Виталий — предполагаемый план лечения. Синявин, окруженный студентами, выслушал их, потом извлек из кармана халата знаменитую ореховую трубку. Тут-то Левашов и блеснул. Он вежливо попросил у доцента прибор и, склонив голову набок, прижал его к груди девушки. Через несколько секунд выпрямился и произнес:

— Систолический шум справа, Виктор Федорович, похоже на поражение клапанов аорты.

Синявин удивленно поднял брови, потом сам стал слушать больную и, наконец, подтвердил мнение студента. Следующим утром на клиническом разборе, в присутствии заведующего кафедрой, он особо отметил Левашова. Однако маленький триумф Виталия не прошел мимо внимания товарищей.

— Что ж ты Ленке ничего не сказал о шуме? — коротко и зло бросила ему в раздевалке староста группы Зоя Собко. — Тоже мне, кандидат на «Золотой стетоскоп» выискался («Золотой стетоскоп» — одна из высших международных премий по терапии). С той поры его и прозвали «Стетоскопом».

А Бреславская стала избегать Виталия, хотя до этого дня относилась к нему с явной симпатией. Вместе больных они уже не вели. Потом на летней практике в Арзамасе он, увидев, как тонкая стремительная Елена играет в волейбол, гасит мяч над сеткой почти по-мужски — резко и сильно попытался ухаживать за девушкой, но она его сразу отшила. Давно это было…

За окном мелькнул заснеженный голубоватый купол цирка. Левашов взглянул на табличку, закрепленную на приборном щитке, усмехнулся:

— О, Николай Николаевич, мы с вами, оказывается, однофамильцы. Я ведь тоже Левашов.

— Бывает, — белобрысый, не отрывая рук от баранки, взглянул на Виталия. — Довольно распространенная фамилия. У нас в таксопарке двое Левашовых работают. Не ваши родственники?

— Пожалуй, нет. Что-то не припоминаю.

Они перебросились несколькими фразами. Виталий нащупал в кармане деньги, взглянул на счетчик. Он хотел попросить таксиста остановить машину, от Садового переулка до дома идти каких-нибудь пятьдесят метров, но собеседник вдруг воспылал к нему симпатией. Когда же узнал, что Левашов врач и спешит на ночное дежурство, подождал его у подъезда целых пятнадцать минут и подвез к больнице в точно назначенный срок.

Прямо у остановки напротив входа в филармонию спрашивали лишние билеты. Бережной встретился с женой сбоку от фасада. Она в полумраке возникла из-за колонны, одетая не по погоде, в насквозь продуваемое ветром любимом замшевым пальто. Лицо Ольги выглядело удивительно молодым, и слова упрека («Ты опять в этом легкомысленном пальто!»), не успев сорваться с губ Сергея Леонтьевича, растаяли в морозном воздухе.

Она не сказала, что еще минутами назад заметила его. Увидела, как он вышел из троллейбуса, дождался сигнала светофора и, на миг, затерявшись в толпе прохожих, появился опять, кивнул кому-то из знакомых и, близоруко взглянув на часы, начал искать ее.

До начала концерта оставалось около получаса.

— Давай-ка зайдем в буфет, выпьем горячего кофе, — предложил Бережной. — Ты, Оленька, совсем замерзла. Давно ждешь?

— С вечера, — отшутилась она. — А вот кофе — это хорошо, — желательно с пирожным.

— С пирожным и рюмкой ликера.

— Совсем замечательно!

Вдруг она сжала его руку, потянула в сторону. Бережной в недоумении двинулся за женой. Тут и случилось маленькое чудо. Совсем неподалеку, метрах в двадцати от них, остановился светлый «Мерседес». Из машины вышел молодой крепкий мужчина без головного убора в строгом черном пальто. «Мацуев», — прошептал кто-то рядом. Пианист задержался на миг, взглянул на толпу у филармонии и, сопровождаемый представительным седоватым господином, скрылся за дверью служебного входа.

В фойе им встретились знакомые, с которыми они обменялись мнениями о предстоящем концерте. Мацуев есть Мацуев, это было понятно без лишних слов.

На втором этаже, в буфете, взяв кофе и пирожные (ликера, увы, не оказалось), Сергей Леонтьевич столкнулся с Венецким, давним приятелем, хирургом железнодорожной больницы.

— Представляешь, Сережа, нас уже с месяц как закрыли, — пожаловался Венецкий. — Главный капремонт затеял. Двое врачей ушли в отпуск, сам я отсиживаюсь в поликлинике на приеме, вправляю вывихи и вырезаю панариции.

— Это надолго?

— Ремонт протянется не меньше года. А когда откроемся, никто не знает.

— Вот так оно и бывает. А у меня дежурить некому, через два — три дня меняемся. Абсурд какой-то. А ты, Костя, опытный хирург — и попал в безработные.

— Квалификацию теряю. Даже толстеть начал.

— Раз такое дело встречаемся на будущей неделе, — решительно произнес Бережной. — Попробую убедить главного в пользе твоего совместительства и дежурств у нас по хирургии. Работы навалом, вмиг похудеешь…

В первом отделении Мацев играл Бетховена, во втором — Рахманинова и Шимановского. Он решительно выходил на сцену в элегантном темном смокинге, но казался напряженным, даже скованным. Сев на винтовой табурет и, опустив пальцы на клавиши, слегка наклонив голову с полуопущенными веками, цепенел на несколько секунд, напоминая в эти мгновенья тревожную черную птицу. Но с первыми аккордами ощущение тревоги покидало пианиста, исчезало просто и естественно, как мартовский снег под лучами солнца.

Бережной подумал, что есть в их профессиях нечто общее. Поначалу он решил, что это руки. Понятно, хирургу, как и пианисту, нужны чуткие пальцы, в них вся сила и надежда. Лишнее движение на операции — словно фальшивый аккорд. Но уже в финале бетховенской симфонии, он уловил, в чем кроется суть этой общности. Нет, вовсе не во внешне заметных движениях рук и пальцев, а, наверное, в том внутреннем беспокойстве, с которым они, профессионалы, делают свое делу. Сомнения, страх нужно отбросить, стряхнуть, как ненужный груз. Иначе напряжение станет сильнее человека, не даст ему творить.

Давно он не чувствовал себя столь легко и свободно. Музыка заполнила каждую клеточку тела, растворилась в ней, снимая усталость, накапливающуюся исподволь после ежедневных операций и дежурств.

— Давай послезавтра сходим на лыжах в лес, — предложил он Ольге, когда они вышли из филармонии. — В субботу у меня свободный день. Созвонимся с Булавиными, они заядлые путешественники.

— Ветер, непогода, — жену явно не вдохновило его предложение. — К тому же, в субботу у меня уборка и стирка. Резвись с Булавиными сам.

Сергей Леонтьевич схитрил, иногда он позволял это себе в подобных ситуациях:

— Ну, Оленька, мы ненадолго. Часика два побудем в лесу, прогуляемся по морозцу. А пообедаем в «Березовой роще», это как раз по пути. Прямо на лыжах и подъедем к ресторану.

— Уговорил! Ты все-таки хитрец, Серж, к тому же еще и соблазнитель. Знаешь, что перед рестораном я не устою…

Спать после концерта не хотелось. Голова была ясной и свежей, обычной вечерней усталости не ощущалось. Сергей Леонтьевич среди бумаг в портфеле разыскал анкету с вопросами. Завтра можно все переписать начисто или отпечатать на машинке. Осталось ответить на единственный вопрос: если б снова начать, что б ты выбрал опять? Сейчас самое подходящее время для этого.

… Мысли его сместились в прошлое. Бережному не было двадцати, когда началась война. В мае 1942 года их «выпустили» досрочно зауряд-врачами. В сложное военное время ввели такой статус для студентов мединститутов старших курсов, предполагая, что закончить образование они смогут потом, после победы. Боевое крещение он получил в медсанбате под городком с красивым названием Малиновка. С осени начал стажироваться по хирургии в ХППГ (хирургическом полевом передвижном госпитале). К концу войны Бережной дослужился до капитана, заведовал отделением грудной хирургии. Внезапно в августе сорок пятого, когда их дивизия несколькими эшелонами двинулась на восток, Бережного вызвали в Москву.

Несколько сотен боевых офицеров собрали в Центральном институте усовершенствования врачей. «Как молоды мы были» — вспомнились ему слова известной песни. Действительно, мужчин старше тридцати были считанные единицы. У большинства боевые награды, встречались среди собравшихся старшие офицеры — подполковники, а то и полковники медицинской службы. Пять месяцев профессора, даже академики, светила отечественной медицины читали им лекции по доброму десятку клинических и теоретических дисциплин. Они думали, что экзаменов не будет. В самом деле, разве не познали они военную медицину на практике? Случалось, что хирурги, сутками не выходившие из операционных, откладывали скальпель, чтобы взять в не отмытые от гипса и йода руки автоматы. Однако наверху рассудили иначе. Зимой начались зачеты, в конце января — экзамены. Их принимали строго, без поблажек, невзирая на награды и нашивки о ранениях. Начальники госпиталей, полковые и дивизионные врачи волновались и переживали, как обычные студенты. Тогда-то, в мае 1946-го года, получил, наконец, Бережной скромную синенькую книжечку, свой пропахший порохом и потом диплом.

Так, что бы он, Сергей Бережной, выбрал опять? Конечно, медицину, а в ней — хирургию, его тяжкую, иногда в минуты бессилия горькую, но столь притягательную профессию. Однако, думая об этом, Сергей Леонтьевич не написал ни слова. Он с опасением относился к громким фразам. А поскольку ответ все-таки придется писать, решил опять потянуть до завтрашнего дня…

До одиннадцати вечера Левашов отдыхал. К двенадцати ему по графику надо подъехать к вокзалу, чтобы встретить последнюю электричку из Москвы. Николаю удалось вздремнуть перед ночной сменой, супруга и сын, узнав о его сверхурочной работе, старались не шуметь. Когда он проснулся, Вера что-то вязала, Игорь уже спал.

Николай чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, решив, что сможет без особых усилий ездить хоть до утра. На кухне его ждал заботливо приготовленный ужин. Однако он перекусил до сна, сейчас есть не хотелось. Левашов выпил большую чашку крепкого чаю, как любил, с сахаром вприкуску, для приличия пожевал кусочек теплого пирога.

— Что за адова работа! — сокрушалась Вера, укладывая в пакет бутерброды. — Ни сна, ни отдыха, и сын без отца растет. Как Игорь говорит, один такой герой на весь таксопарк выискался. Мученик… Будь осторожнее, Коля, гололед…

— За героизм и мужество нам сверхурочные и ночные платят, маманя, — отшутился Левашов. — А деньги, согласись, нам ох как нужны. Разом за кредит рассчитаемся. Да и что поделаешь, грипп. Половина наших мужиков в постелях. Эпидемия, стихийное бедствие.

Он обнял жену, прижался лбом к прохладной щеке и уже с порога произнес:

— Дверь на цепочку, Веруша, не запирай. Я к утру закончу и сразу же домой.

Левашов спустился вниз, поздоровался по дороге со знакомой парочкой на лестничной площадке второго этажа и вышел во двор. Тишина. Слегка припорошенная снегом «Волга» дремала у подъезда. Погода определенно улучшилась. Ветер стих, подморозило, на ночном небе зажглись яркие холодные звезды. Он отпер дверцу, включил зажигание. Пошарив под сиденьем, нащупал тряпку, тщательно протер лобовое стекло.

Минуты три он сидел в машине, прислушиваясь к неторопливому бормотанию двигателя, потом неспешно выехал со двора. Взглянул на мерцающий кружок часов — ровно половина двенадцатого. За двадцать минут он без проблем доберется до вокзала. Впрочем, в зимнее время ночные электрички регулярно запаздывали. Время опозданий колебалось от пятнадцати — двадцати минут до целого получаса.

Включив приемник, Николай прослушал новости и сводку погоды на завтра. Уверенный голос диктора без тени сомнения пообещал похолодание на большей части европейской территории страны. «Прогноз начинает оправдываться, — подумал он, — на опустевших улицах ни души, похоже его зеленый огонек сейчас никому не нужен. Он решил ехать до вокзала кратчайшим путем и свернул в темный, плохо освещенный переулок. Тени зданий придвинулись к самой дороге, лишь в конце переулка бывалым солдатом нес свою службу единственный исправный фонарь.

На углу, прямо напротив фонаря стоял четырехэтажный дом еще довоенной постройки, с маленькими, похожими на птичьи гнезда балкончиками. Левашов, как опытный таксист, хорошо знал свой город, доводилось ему подъезжать и к этому дому, который был одним из могикан уходящего в историю архитектурного стиля.

Итак, впереди дом и фонарь.

Дальнейшее Левашов помнил смутно и отрывочно, как в детективном фильме, где происходящие события разворачивается столь стремительно, что осмысливать их начинаешь уже потом, после просмотра кинокартины. Он еще не доехал до конца переулка, когда большое окно на втором этаже распахнулось, и послышался звон разбитого стекла. В освещенном проеме возник силуэт. И тут же человек прыгнул вниз, приземлившись в высокий сугроб. «Что это? — едва успел подумать Николай. — С такой высоты может прыгнуть только сумасшедший».

Он резко затормозил, выскочил из машины. Барахтаясь в снегу, неизвестный пытался выкарабкаться из сугроба. В тот же момент дверь подъезда с грохотом открылась, и из него выбежали двое мужчин. Машина с включенными яркими фарами и напряженная фигура Левашова ошеломили их. Незнакомцы бросились в разные стороны. Один рванулся назад, в темноту переулка, второй, свернув за угол, выскочил на пустынный проспект.

Левашов, больно ударившись коленом о дверцу, влетел в машину. Он действовал автоматически, интуитивно сообразив, что случилось нечто такое, чего пока объяснить невозможно, однако нужно во что бы то ни стало задержать хотя бы одного из двоих. Когда «Волга», стартовав с места, выехала на проспект, беглец находился уже метрах в семидесяти от машины. Неизвестный бежал довольно быстро, длинными неровными шагами, скользя на заледеневшем асфальте. Через несколько секунд, легко и стремительно набрав скорость, автомобиль поравнялся с бегущим.

Левашов выскочил из салона. Теперь беглец находился от него в каких — нибудь десяти метрах. Он обернулся, что-то злобно выкрикнул и, оттолкнувшись рукой от каменной арки, скрылся в полуосвещенном дворе. Николай с детства был легок на ногу. Вот и сейчас он действовал на доли секунды быстрее преследуемого. Во дворе их разделяло уже несколько метров. Внезапно мужчина резко обернулся, в руке его что-то блеснуло.

— Не подходи, б…! — истерически выкрикнул он, сопровождая слова нецензурной бранью.

— «Нож! — сообразил Левашов. — Выходит, недаром я за ним гнался, это — преступник». Пригнувшись и широко расставив руки, подобно борцу на ковре, он начал медленно двигаться к неизвестному. Сейчас он четко видел его лицо — молодое, мокрое от пота, на шею спадают длинные черные волосы. «Совсем мальчишка, — прикинул Николай. — Считается, что лучшая защита — это нападение. Главное — выбить нож, попробую взять его на контрприеме».

Внезапно он услышал у себя за спиной чьи-то быстрые шаги.

— Так что здесь, граждане, происходит? — раздался громкий голос. — А ну, чернявый, выбрось нож, иначе стреляю без предупреждения.

Левашов стремительно обернулся. Рядом с ним стояли два милиционера. Сразу полегчало, теперь их стало трое!

Белый медицинский УАЗ подъехал к приемному покою четвертой городской больницы. Первым из машины вышел врач в наброшенном поверх пальто халате. Шагнув из теплой кабины наружу, он зябко повел плечами и, придерживая сползающий халат, подошел к входной двери. Над ней мерцала голубоватым светом лампочка под круглым колпаком с красным крестом снаружи. Доктор нажал на кнопку, за дверью послышался звонок, чьи-то шаги.

— Кого привезли?

— «Скорая», — ответил врач. — С потерпевшей, по экстренному вызову милиции.

Он вернулся к машине и открыл боковую дверцу, помогая выйти больной. Показалась девушка в темно-серой шубке. Осторожно ступив на землю, она, прихрамывая, вскрикнула от боли, и медленно двинулась вслед за врачом.

Миновав длинный коридор, они вслед за медсестрой вошли в комнату приемного покоя. Обычная больничная обстановка: стол с лампой под синим абажуром, несколько стульев, металлическая вешалка-стойка с халатами, в углу кушетка, покрытая белой простыней. На столе рядом с толстым журналом лежали раскрытая книга и недовязанный коричневый шарф.

— Преждевременные роды, выкидыш? — поинтересовалась медсестра.

— Нет-нет, тут совсем другое, — ответил врач. — Кто у вас из хирургов дежурит? Не Стебновская?

— По графику ей бы нынче в ночь выходить. Но ее подменили, говорят, уехала. Вместо Зинаиды Васильевны Левашов вышел.

— Жаль, впрочем, какая разница. Попросите, его спуститься сюда. Как доктора, кстати, величают?

— Виталий Владимирович.

— Если отдыхает, придется потревожить, крайне срочное дело.

Сестра сняла трубку внутреннего телефона:

— Света, «скорая» просит Левашова в приемный покой. Желательно побыстрее.

Врач снял пальто, зимнюю шапку и повесил их на вешалку, сразу став меньше ростом. На вид ему было около пятидесяти, даже, возможно, больше… Усталое в красноватых прожилках лицо, залысины на лбу и седина в темно-русых волосах свидетельствовали о нелегкой работе на «скорой».

— Постоянная спешка, — словно оправдываясь, произнес он. — У меня еще вызов в вашем районе, гипертонический криз. Что-то будет под Новый год, мне как раз 31-го с вечера выходить…

Он подошел к девушке, чтобы помочь ей раздеться. Когда она сняла потертую шубку из дешевого искусственного меха, то стала выше и стройнее. Каштановые волосы крупными кольцами падали на тонкое, с правильными чертами лицо. Глядя на нее в профиль, врач вдруг почувствовал волнение: девушка показалась ему очень красивой.

— Успокоилась, Люба? — тихо спросил он. — Сейчас тебе здесь помогут, а через полчасика, максимум минут сорок, как обслужу вызов, заеду за тобой.

Девушка благодарно кивнула, нагнулась, расстегнула молнию на правом сапожке. Другая молния не поддавалась.

— Давай, помогу, — доктор присел на корточки, резко потянул змейку. После определенных усилий она сдвинулась с места, нехотя поползла вниз. Люба вытянула ноги, облегченно откинувшись на спинку стула.

В таком положении и застал их Левашов, спустившийся из хирургического отделения в приемный покой.

— Так что у нас, Нина Анатольевна? — спросил он медсестру. — И почему здесь посторонние?

— Тут нет посторонних, возразил врач. — Чурьянов я, Иван Иванович, дежурю на «скорой». Я все объясню, коллега…

— Давайте, только быстрее, — перебил его Левашов. — У меня сложные больные в отделении.

— Я мигом, мигом. Пройдемте, пожалуйста, на минутку в соседнюю комнату.

Они вышли. Из-за полуоткрытой двери слов нельзя было разобрать, доносился лишь взволнованный голос Чурьянова да короткие фразы хирурга.

— Ничего не понять, — медсестра прислушалась, пытаясь вникнуть в суть разговора. — Похоже, спорят.

Она взглянула на девушку. Короткий сапожок сполз с левой ноги, и дежурная с удивлением заметила, что пациентка босая. На ступне мелкие кровоточащие ранки, красноватые свежие царапины.

— Понимаете, Виталий Владимирович, тут особый случай, — объяснял Чурьянов Левашову. — С час назад эта девушка, Любой ее зовут, спасаясь от пьяных подонков, разбила окно и выпрыгнула почти раздетая со второго этажа. Потом бежала по снегу, пока не подоспела милиция. Ноги в порезах, есть небольшие раны от осколков стекла, правая стопа опухла. Возможен подвывих или трещина кости. Противостолбнячную сыворотку опять же надо дробно ввести. На это все необходимо время и условия. Вы займитесь девушкой или поручите это своим сестричкам. Я вызов обслужу — и сразу к вам. Потом ее к следователю в милицию надо отвезти.

— Не по адресу обращаетесь, доктор, — возразил Левашов. — У нас специализированное отделение, в основном брюшная патология. Травма по «скорой» поступает только раз в неделю, по вторникам. Простите, вы дежурантом который год работаете?

— Месяц назад, как двенадцатый пошел. По специальности я терапевт, дежурства у меня на полставки.

— Понятно, вот и везите потерпевшую в травмпункт. Там вашей подопечной займутся.

— Но это через весь город ехать! А тут работы на полчаса, опять же рентгенографию стопы сделать надо. Вдруг все-таки трещина или перелом?

— Нет и еще раз нет. У меня тяжелые послеоперационные больные, не наш профиль.

— Ну, а если бы я, допустим, привез девушку во вторник, когда ваша больница дежурит по городу?

— В этот день мы были бы обязаны ее принять, — неохотно ответил на острый вопрос Левашов. — Но по вторникам у нас выходит специальная бригада, к которой я, кстати, никакого отношения не имею.

Они вернулись в приемный покой. Чурьянов, увидев, что Люба заснула, не стал ее сразу тревожить. Он разгладил рукой мятый халат, надел пальто, снял с вешалки шапку.

— Придется все же будить, — с сожалением произнес врач. — Нас ждут.

Теперь он старался не замечать Левашова. В ожидании их ухода хирург, надменно скрестив руки, застыл у темного проема окна. В тщательно выглаженном, без единой складочки белом халате, накрахмаленной голубоватой шапочке, на которой сбоку горел красный крестик, он, казалось, шагнул в эту будничную обстановку с рекламного медицинского плаката. Что касается шапочки, то сей щегольской головной убор подарил Виталию сосед по дому, два года проработавший урологом за границей. Шапочка стала предметом гордости Левашова и, как он считал, выделяла его из толпы, вызывая зависть всего женского персонала больницы.

Левашов вытащил из кармана пачку сигарет. Коротким щелчком выбил одну, закурил, выдыхая дым в полуоткрытую форточку. Весь его облик выражал крайнюю степень нетерпения, скрещенные руки с длинными пальцами нервно выбивали о подоконник понятную только ему мелодию.

Чурьянов наконец разбудил девушку. Она, прихрамывая, пошла к выходу, безразличная ко всему, так и не поняв, что же все-таки происходит, и почему в этой современной больнице не нашлось даже йода, чтобы смазать ее израненные ноги.

Врач «скорой», задержавшись на пороге, пристально, теперь уже не отводя глаз, посмотрел на Левашова. Тот с легкой гримасой, усмехнулся:

— Вы напрасно на меня обижаетесь, коллега. Ведь прекрасно знаете, куда надо везти вашу пациентку. В травмпункт, и только в травмпункт.

Чурьянов понял, что он не в силах, просто не имеет права, вот так спокойно, словно ничего не случилось, уйти и закрыть за собой дверь. Слабость и головокружение, подкравшиеся внезапно, заставили его опереться спиной о стену. Он глубоко вздохнул, розоватая пелена перед глазами пропала. Хлопнула дверь, девушка вышла, и тут он неожиданно нашел помощь в лице медсестры.

— Да что же у нас происходит? — вскрикнула она. — Оставляйте, доктор, Любашу в приемном. Я и сама сумею ей помочь…

Эти слова прервал протяжный гудок — «скорая» торопила Чурьянова.

— Нет уж, нет уж… — Было заметно, что врач сдерживает себя, чтобы не сорваться, не нагрубить. — Теперь как-нибудь сами управимся. Вам, сестрица, спасибо, а кое-кому вдвойне благодарен за привет и ласку. Жаль, время потеряно, но постараемся наверстать. Вот уж и зовут…

Не успел, однако, Чурьянов выйти, как в комнату стремительно вошел коренастый светловолосый парень в распахнутой куртке на меху.

— Вас по рации вызывают, — обратился он к врачу. — И диспетчер торопит, и милиция. Люба уже в машине. Ну как, все в порядке, можно ехать?

— Не совсем, Николай. Придется посетить ближайшую больницу, тут нам не очень-то рады.

— А чем эта плоха? — удивился вошедший. — Ведь время-то идет. У вас вызов, меня и Любу в милиции ждут.

Левашов отошел от окна, обернулся — видно, хотел что-то сказать, но не произнес, ни слова: перед ним стоял его однофамилец, водитель такси, который несколько часов назад подвез его к больнице. Где-то в его подсознании мелькнула надежда —: может, не узнает? Однако память у таксиста оказалась отличной. Он протянул Виталию руку, улыбнулся:

— Здорово, тезка, гора с горой… Вот довелось встретиться, второй раз за сутки. Нам без вашей помощи не обойтись. Сам ведь просил заезжать меня в любое время, если что случится.

— Так вы знакомы? — Пришедший в себя Чурьянов, уловил растерянность хирурга. — Впрочем, теперь это уже несущественно. Вот мы и заехали, Виталий Владимирович.

Стремительно распахнув дверь, он вышел из приемного покоя. Николай Левашов недоуменно осмотрелся по сторонам, пожал плечами и, кивнув однофамильцу, ответившему натянутой улыбкой, последовал за Чурьяновым.

До этого дня в милиции, исключая официальные поводы (получение паспорта, оформление и сдача водительских прав), Николаю уже доводилось бывать. Впервые еще в детстве. Шло тогда среди мальчишек соревнование, глупое и не совсем безобидное: попасть снежком в проезжающую грузовую машину, причем не в кузов, желательно в кабину. С легковушками они дела не имели, вероятно, из соображений бесперспективности поединка: и скорость велика, и окна в салоне закрыты. Двенадцатилетний Колька постоянно промахивался до тех пор, пока не сообразил, что целиться надо не в кабину, а с опережением метров за десять. Позднее, во время службы в армии, старшина их роты назовет подобное прицеливание упреждением, когда стреляющий обязан учитывать такие факторы, как движение цели, расстояние до нее, ветер и прочие условия. А тогда он дошел своим детским умом до упреждения самостоятельно и начал целиться в кабину за несколько метров перед грузовиком. С третьей или четвертой попытки успех пришел: он угодил снежком, влетевшим в опущенное стекло, прямо в лицо водителя мощного БелАЗа. Тот почему-то не выразил восторга от подобной меткости. Он догнал счастливого снайпера и отвез его в отделение.

На этом случае, закончившемся непедагогичным перегибом отца и слезами матери, его взаимоотношения с органами правопорядка прервались надолго. После окончания школы Николая призвали в армию, где он получил специальность водителя. Демобилизовавшись, Левашов устроился работать в ПМК, а года через два по совету приятеля перешел в таксопарк. Теперь он среди таксистов, несмотря на молодость, числится в ветеранах. Кого только не доводилось возить ему за эти годы! Как-то летним вечером остановил машину седой, но еще не старый мужчина с рваным шрамом, пересекавшим лоб. Однако, несмотря на дефект, его лицо чем-то притягивало к себе, возможно, взглядом пристальных голубых глаз, внимательно смотрящих на мир. Пассажир попросил показать ему город. Он оказался знаменитым московским режиссером, театру которого предстояло гастролировать здесь почти месяц. С билетами дела обстояли сложно, и вряд ли Николай попал бы в театр, если бы щедрый пассажир не одарил его контрамарками. Потом они с Верой долго вспоминали эти спектакли.

Второй раз в милиции он оказался, как сам считал, справедливо и за дело: Торопясь, он значительно превысил скорость, и его уже за городом задержал автоинспектор. Пришлось нести в ГАИ характеристику от Каштанова. Там ему «промыли мозги»: почти две недели по вечерам пришлось ходить на лекции, которые, к тому же, оказались платными. Потом заставили пересдать на права и записали в толстую алфавитную книгу. Как сообщили знатоки, эта книга — печально известный среди шоферов журнал автоинспекции. Теперь значиться ему там до самой пенсии: подобные документы уничтожаются лишь через двадцать пять лет!

… В милиции следователь долго, около двух часов, допрашивал Любу. Наконец, в половине четвертого ночи, он занялся Левашовым. За это время Николай успел отвести Любу домой, позвонить жене, потом съездить в УВД за дежурным судмедэкспертом. Милиции пришлось прибегнуть к помощи Николая, так как оперативные машины прочесывали ночной город в поисках второго преступника. Говорить жене о своем истинном местонахождении он не захотел, заранее предвидя реакцию: обязательно начнет волноваться, чего доброго, прибежит в отделение спасать мужа от беды.

Он вошел в небольшой кабинет, почти пустой, с двумя столами впритык. На одном стояла пишущая машинка, за другим сидел человек в штатском — средних лет мужчина в темно-сером костюме и кофейного цвета рубашке с галстуком в тон, несколько полноватый, с усталыми покрасневшими глазами на смуглом лице. Он протянул Левашову руку:

— Старший следователь по особо важным делам капитан Бондаренко.

Перед следователем лежал двойной лист бумаги с заголовком «Протокол допроса». Он заполнил анкетные данные на Левашова, попросил его расписаться внизу, где что-то говорилось об уголовной ответственности за ложные показания.

— Наши формальности, — словно извиняясь, пояснил Бондаренко. — Расскажите обо всем по порядку, Николай Николаевич. Удобнее начать с момента, когда вы отправились в рейс.

Левашов начал рассказывать, как он ехал на вокзал, как свернул в злополучный переулок, следя за тем, чтобы следователь успевал записывать.

— Вот тут давайте прервемся, — остановил его Бондаренко. — В этой части протокола, поскольку события непосредственно связаны с происшедшим, все должно излагаться подробно, во всех деталях.

Николай был взволнован, как и несколько часов назад, он словно бы вновь оказался перед старым домом. Ему даже послышался звук разбитого стекла, он вздрогнул, но оказалось — то звякнула от порыва ветра оконная форточка.

Бондаренко за время их беседы исписал мелким разборчивым почерком два двойных листа, то есть восемь страниц.

Из разговоров в милиции и со слов следователя Николай узнал, как было дело. Люба Снегирева около половины десятого зашла к бывшей школьной подруге Татьяне Дубовой за какими-то особенными босоножками, которые понадобились ей для новогоднего вечера. Золотистые босоножки, «под бронзовую краску», как назвала их девушка, принадлежали Любе, она надевала их редко, в особо торжественных случаях, а недавно одолжила подруге для подобного же случая, похода в ночной клуб.

Вскоре после того, как Люба появилась у Татьяны, к хозяйке пришли в гости двое веселых парней с гитарой. Эдик и Валентин, одетые по последней моде (кожаные загранкуртки, фирменные джинсы, финские кроссовки). Они оказались ребятами, о которых говорят «с ними не соскучишься». Оба работали на автозаправке «ЛУКОЙЛ», следовательно, были при деньгах.

После того, как Левашов подписал протокол, его пригласили в соседнюю комнату, где находились четверо. Среди них скрывшийся в подворотне Валентин, которого уже успели разыскать и доставить в милицию. Однако его лица Николай не разглядел, поэтому ничего конкретного сказать не смог.

— Что ж, Николай Николаевич, огромное спасибо за помощь, — сказал следователь, прощаясь. — Если понадобитесь, придется вас еще потревожить. Сейчас выпишу справку о том, что вы ночью находились у нас. Это вполне официальный документ, освобождающий от работы. Отдохните, отоспитесь…

— А вот справка мне как раз и не нужна, — возразил Левашов. — С одной стороны, отоспаться, разумеется, не мешало бы, но с другой — в городе сплошной грипп, больше половины наших водителей на больничном. К тому же, нет резона признаваться на работе, что я почти всю ночь провел в милиции. Начнутся расспросы, соболезнования, разговоры с начальством, что да как. Спасибо, товарищ капитан, но от справки я пока официально отказываюсь.

Бондаренко улыбнулся:

— А ведь верно мыслите, Николай Николаевич, в логике вам не откажешь. Начальник райотдела, кстати, от вас в восхищении. В одиночку на пьяного преступника пошли, к тому же вооруженного. Тут смелость нужна. Боюсь, однако, что на работе о вашем мужественном поступке все-таки узнают.

Его слова прервал телефонный звонок.

— Слушаю, — следователь поднял трубку. Звонил судмедэксперт, которого недавно Николай подвез из дежурной части управления милиции. Левашов услышал, как эксперт сказал Бондаренко:

— На теле Снегиревой имеются явные следы насилия. Восемь кровоподтеков и ссадин. Несколько на руках, два кровоподтека на груди, один под правым глазом. Последний, вероятнее всего, от прямого удара по лицу. Помимо этого, на ногах и кистях рук множество царапин и мелких резаных ран от осколков стекла. Заключение будет готово сегодня к концу дня.

— Как, кстати, у потерпевшей решился вопрос с медицинской помощью? Говорят, были сложности…

— Я звонил в «скорую». Все сделано в лучшем виде, Олег Макарович. Врач в областной больнице обработал раны, наложил швы. Ноги у девушки оказались на удивление крепкими, ни трещин, ни переломов рентген не показал. Хотя чему тут удивляться — спортсменка, имеет разряд по легкой атлетике. Потом ей дали успокоительное и отвезли домой.

Выйдя от следователя, Левашов взглянул на часы. Половина пятого, уже утро. Миновав длинный коридор, он спустился вниз, попрощался с одиноким дежурным, читавшим потрепанный журнал. Во дворе тоже пусто — ни людей, ни машин. Лишь «Волга», словно верный пес, дожидалась его у ограды.

Николай знал, что несколько городских служб несут по ночам свою напряженную вахту. Свет у них, как у маяков в штормовом море, слабеет только с рассветом. Номера телефонов экстренных служб назовет даже ребенок: «скорая», милиция, пожарная охрана… Но к людям, бодрствующим по ночам, относятся и они, таксисты…

Он открыл дверь, сел за баранку. Пока разогревался мотор, в памяти Николая промелькнули события прошедшей ночи. Сейчас ему казалось, что все это случилось не сегодня, а куда раньше и, может быть, даже с кем-то другим. Шесть часов растянулись до бесконечности, и в то же время, словно спрессовались в один миг.

Чурьянов закончил дежурить ровно в восемь. В журнале, где кратко, в нескольких строках фиксировался каждый вызов, рядом с фамилией Снегиревой появилась запись: «Четвертая горбольница — отказ хирурга в обработке ран. Отвез потерпевшую в облбольницу.».

В общем-то, все как обычно, за ночь нагрузка не выше средней, обслужено восемнадцать вызовов. Трое человек госпитализированы, двух женщин перевезли в роддом, два вечерних вызова оказались ложными. За последние дни количество таких «приглашений» скорой участилось. Нередко звонили из отдаленного района города, и машины шли через темень и гололед, чтобы, затратив час, а то и больше в оба конца, вернуться ни с чем. Или дома под названным номером вообще не существовало, или хозяева в недоумении разводили руками:

— У нас — тьфу-тьфу, чтоб не сглазить — все здоровы. Мы «скорую» не вызывали.

Понятно, что по 03 трезвонили от скуки подростки, бывало и великовозрастные нетрезвые балбесы. И хотя диспетчеры научились «отсекать» добрую половину ложных звонков, но все-таки часть просачивалась сквозь сито их каверзных вопросов.

Ту девушку, Любу Снегиреву, пришлось везти в областную больницу. Пока там занимались ею, Иван Иванович успел обслужить два вызова, потом вместе с Любой и таксистом (фамилия его, волей случая, оказалась как у хирурга, о котором он старался не думать, — Левашов) поехали в райотдел.

— Большое спасибо, доктор, — сказал ему следователь. — И не извиняйтесь за задержку. Вы свое дело сделали, хотя, слышал, встретились с непредвиденными трудностями. Оставьте на всякий случай свои координаты.

На перекидном календаре он записал его телефоны, после чего отправил таксиста за судмедэкспертом, чтобы зафиксировать повреждения на теле девушки. Врачи «скорой» часто встречались с экспертами по ночам, обычно в случаях, связанных со смертью человека, либо подобных этой криминальной ситуации. Некоторых из них Иван Иванович знал в лицо.

…В опустевшей квартире было тихо. Жена на приеме в поликлинике, дочери в школе. Чурьянов разделся до пояса, зашел в ванную комнату. В зеркале он увидел не выспавшегося усталого мужчину со свежевыросшими редкими волосками на подбородке. Умывшись, он провел ладонью по шершавой коже. Собственное отражение (его второе «я») не вдохновило Ивана Ивановича. Он отправился на кухню, где на плите остывал традиционный завтрак спешащих на работу людей — яичница с колбасой, но не притронулся к нему, лишь выпил стакан тепловатого бледно-желтого чаю и прошел в спальню.

Сон, однако, не приходил. Обычно после дежурства он отключался быстро, едва только голова касалась подушки, а тут — ни в какую. Одолевали разные мысли: домашние заботы, дела на «скорой», учеба дочерей, предновогодние хлопоты, наконец, события прошедшей ночи. Все смешалось, кружилось хороводом, цеплялось одно за другое. Привычного чувства усталости и покоя не ощущалось. Он лежал с закрытыми глазами бесконечно долго, но, когда взглянул на часы, оказалось, что прошло всего пятнадцать минут.

Тогда Иван Иванович решил прибегнуть к испытанному, верному средству, которое применял редко, несколько раз в год. Он проглотил таблетку фенозепама, вдогонку ей послал столовую ложку меда, запив все это сухим вином. Он налил на глазок с пол — стакана, вино было ледяное, из холодильника, но уже с горчинкой, все-таки простояло больше двух недель с момента, когда у Чурьяновых в последний раз были гости.

Он лег в постель, и снова без успеха. Прошло еще какое-то время, прежде чем Иван Иванович осознал, что все его попытки в этой неравной борьбе тщетны. Слишком тяжело далась ему прошедшая ночь. Он взял какой-то журнал, вяло полистал его. Прочитал на последней странице что-то из иностранного юмора об английской пунктуальности, одолел детективный рассказ с банальным сюжетом об ограблении магазина собственным заведующим, который проворовался и решил инсценировать кражу. Однако сон — блаженнейшее из состояний уставшего человека, ускользал от Чурьянова.

И тут его осенило. Иван Иванович встал, набросил на плечи теплый шерстяной халат и пошел к телефону.

— Людочка, приготовь другой скальпель, этот уже не режет, скорее, рвет. — Бережной протянул правую руку к столику операционной сестры. В левой кисти его пойманным воробышком билась о ладонь поврежденная селезенка.

— Наложите зажим.

Левашов, стоящий напротив, опустил кохер вниз, щелкнул замком. Бережной на несколько секунд выпустив теплую кровоточащую ткань, быстрыми движениями осушил рану. Набухшая салфетка полетела в таз.

— Еще кровит, надо бы поближе к воротам. — Он отложил скальпель, переместил щупальца инструмента чуть левее и, выпрямившись, привстал на цыпочки.

— Так надежнее. Зажим на артерию.

Пережав сосуд, Сергей Леонтьевич локтем поправил сползшие очки и вопросительно взглянул на врача-анестезиолога. Молодая женщина, склонившаяся над аппаратом для наркоза, сообщила:

— Давление падает, но медленнее, чем раньше. Сейчас восемьдесят на шестьдесят. С дыханием тоже получше. Пожалуй, парень начинает выходить из шока.

Удалив размозженную селезенку, Бережной отошел от операционного стола и, пока анестезиологи налаживали систему для переливания крови, несколько минут отдыхал, прислонившись спиной к холодной стене. Воспаленные глаза перестали слезиться и начали отходить после яркого света ламп. Он повернулся к окну. За темно-синим стеклом все та же знакомая панорама. Пустынный больничный двор с белыми сугробами у забора, дальше, за другим забором, дачный кооператив с множеством домиков, покинутых до весны, еще дальше, рядом с берегом Волги, железнодорожные пути. В огнях промчался скорый на Санкт-Петербург, словно раздалась длинная, автоматная очередь трассирующими пулями.

Пострадавший Семен Васнецов, крупный, атлетически сложенный мужчина тридцати четырех лет, бригадир литейщиков с тракторного завода, получил тяжелую травму непосредственно в цехе. Полутонная стальная заготовка, не дойдя до пресса, оборвала трос и, задев чудом увернувшегося бригадира, ударив его в левый бок.

Виталий Левашов, принимавший Васнецова, в общем-то верно разобрался в сложной ситуации. Выявив симптомы внутрибрюшного кровотечения, он заподозрил разрыв селезенки. До операции успели сделать рентгенограммы, дополнительно обнаружились переломы пяти нижних ребер слева. Установив предварительный диагноз, Левашов позвонил шефу.

— Анестезиологи и сестры уже готовятся. Я тоже иду в операционную, — доложил он. — Машина за вами отправлена.

— Начинайте противошоковые мероприятия, — распорядился Бережной. — Буду максимум через полчаса.

Телефонный звонок поднял его около трех часов ночи. Уже через двадцать минут он мчался в машине скорой с жутко воющей сиреной, абсолютно лишней в столь позднее время.

В больнице Сергей Леонтьевич мельком взглянул на снимки — переломы ребер и гемоторакс (кровотечение в грудную полость) были налицо. Пока он мылся, готовясь к операции, Левашов широким дугообразным разрезом вскрыл брюшную полость. В действительности повреждений оказалось больше, чем они предполагали. Концом сломанного девятого ребра надорвало край левого легкого, два нижних ребра повредили диафрагму. Помимо размозженной селезенки, обнаружился и небольшой разрыв толстого кишечника.

Поначалу давление у Васнецова падало катастрофически. Едва подключив наркозный аппарат и перейдя на управляемое дыхание, анестезиологи начали борьбу с шоком.

— Риск четыре, — подобно выстрелу прозвучала короткая угрожающая фраза анестезиолога.

«Неужели тепло и жизнь покинут это крепкое сильное тело?» — мелькнула у Бережного предательская мысль. Натренированным волевым усилием он прогнал ее. Главное — не дать себе расслабиться, сил у него должно быть не меньше, чем у Васнецова, даже значительно больше, как минимум на два-три часа работы. Только когда Бережной, хирург высшей квалификации, отдаст раненому часть своей энергии, вместе, поддерживая друг друга, они, быть может, одолеют эту проклятую травму.

«Нет, этот человек не может, не имеет права умереть! — внушал себе Бережной. — Организм такого богатыря просто обязан выдержать выпавшее на его долю испытание. Он мне поможет, а мы, все вместе, поможем ему».

Операция разворачивалась, как сражение, в три этапа. Сергей Леонтьевич через отверстие в диафрагме остановив легочное кровотечение, занялся селезенкой. Тогда-то и появились проблески надежды: анестезиолог доложила, что падение кровяного давления замедлилось. Это была просто замечательная новость. Бережной подмигнул Людмиле, стараясь снять напряжение у своих помощников, краем глаза взглянул на Левашова. Пока Виталий успевал за ним, держал ритм, заданный шефом, который, подобно опытному бегуну, вел за собой по длинной дистанции молодого врача. «Пожалуй, со временем из него может получиться стоящий хирург, — подумал Бережной. — Талант у парня есть, руки ловкие, проворные. Хватит ли характера?»

…Не столь часто, но встречаются мгновения, когда человек не в силах объяснить, почему он поступил именно так, а не иначе. Совсем недавно, с удобством покоясь на диване ординаторской, Виталий с душевным трепетом разглядывал альбом великолепных репродукций с картин и рисунков Ильи Глазунова. Особенно его потрясли иллюстрации к Достоевскому. Теплые волны восторга и священного трепета переполняли его. Он был счастлив тем, что нужен и полезен людям, благодарил судьбу за дар, который получил от нее, — за свою профессию, может быть, самую необходимую и полезную на земле.

Он перевернул страницу и стал рассматривать иллюстрацию к повести «Белые ночи» — портрет Настеньки в размытом голубоватом платье на фоне застывшей невской воды и строгой красоты Петербурга. Какой робкий, одновременно требовательный и пронзительный, западающий в душу взгляд! Где же он видел такие глаза? Он смежил веки и вдруг вспомнил. Его словно током ударило. Девушка в приемном покое, которую так некстати привез в их больницу этот нескладный пожилой врач со странной фамилией Чурьянов… Какие-то ссадины, царапины, мелкие раны. Разве это работа для хирурга? На нем в эту ночь было целое отделение. Случись что-нибудь серьезное, значительное, он постарается, докажет… Мысли его прервал голос медсестры, сообщившей о поступлении крайне тяжелого больного. Через пятнадцать минут Виталий уже звонил Бережному.

Пошел третий час от начала операции. Давление Васнецова стабилизировалось, и его состояние уже не внушало опасений. Осталось зашить поврежденный кишечник, проверить его проходимость Внезапно Сергей Леонтьевич ощутил режущую боль в груди. Закружилась голова, лоб покрылся капельками пота.

Старшая операционная, подобно вахтенному матросу на мачте корабля, зорко следила за всем происходящим вокруг. Она первой заметила недомогание Бережного. Передав инструменты второй медсестре, протерла виски и лоб хирурга влажной салфеткой, поднесла к носу ватку, смоченную нашатырным спиртом.

Сергей Леонтьевич несколько раз глубоко вздохнул. Едкий, пронзительно острый запах освежил голову; казалось, нашатырь проник даже в мозговые извилины. Усилием воли Бережной взял себя в руки.

— Все в порядке, спасибо, Людмилочка. — Он чихнул, словно подтверждая сказанное. — Наверное, у нас очень душно, вот и чих пошел. Включите вентиляцию, откройте форточку. Лишний кислород никому не вреден.

К восьми утра все было закончено. Бережной сорвал с лица пропотевшую маску и отправил ее в таз, доверху наполненный грудой использованных салфеток и тампонов. Мимо него на каталке провезли в реанимационную палату Васнецова. Они сделали все, что было в их силах. Теперь предстоял не менее напряженный труд — борьба за выживание.

Часам к десяти того же дня, так и не заснув, Иван Иванович наконец уяснил, что надлежит сделать. Полистав телефонный справочник, он отыскал нужный номер.

— Хирургическое слушает.

— Мне бы заведующего отделением, девушка.

— А кто спрашивает?

— Доктор Чурьянов, со «скорой».

— Сергей Леонтьевич занимается тяжелым послеоперационным больным. Перезвоните позднее.

Иван Иванович положил трубку. Он заметался по тесной прихожей, натыкаясь на обувь, кипы старых газет, санки у двери, напоминая чем-то томящегося в неволе зверя. «Я, кажется, подобен тому тигру, которого мы с Оксаной на прошлой неделе видели в зоопарке», — нервно подумал Чурьянов. Крупная пятнистая кошка с лоснящейся шерстью пересекала клетку из угла в угол по диагонали — пять выверенных шагов вперед и столько же обратно, ни на миг не останавливаясь, в казалось, вечном движении.

Он чувствовал, что должен что-то предпринять, немедленно, сию минуту. Но как человек деликатный, щепетильный в отношениях с другими, долго прикидывал, что к чему и как. Наконец набрал номер «скорой» и попросил к телефону доктора Южакова.

Более всего Иван Иванович опасался, что Южаков уехал на вызов, но тот оказался на месте. С Южаковым они иногда совместно дежурили, к тому же жили по соседству — через три дома и на одной улице. Иван Иванович близких друзей как-то не завел, но считал Южакова своим приятелем.

— Южаков у телефона, — раздался в трубке знакомый басок.

— Понимаешь, Петр Эрнестович, — начал Чурьянов, — произошел у меня сегодня на дежурстве случай. Хочу с тобой посоветоваться, разобраться…

— Да об этой девушке, Иван, уже вся «скорая» говорит, — перебил его Южаков. — Спорят, обсуждают. Шуму у нас больше, чем на базаре в летний выходной. Благо сейчас затишье, нет вызовов. Так в чем ты хочешь посоветоваться?

— Надо бы об этом хирурге из четвертой городской, Левашове, кому-то сообщить. Все-таки он не прав, отказав в помощи пострадавшей, которую я ночью доставил в их больницу. Да и случай не из рядовых. Вот только не знаю, в какой форме доложить. Посоветуй, написать официально или позвонить его начальству?

— Ах, бедняжка, ты еще не выполнил свой гражданский долг, — сострил Южаков, шумно задышав в трубку. — Ну, знаешь, Иван Иванович, народ тебе этого не простит. Звони прямо их главному, и чем быстрее, тем лучше. Не откладывай, прошу тебя как друга.

Ободренный столь деятельной поддержкой, Чурьянов довольно храбро набрал номер заместителя главврача по лечебной части. Самому главному он решил все-таки не звонить: обычно у него бывает столько хлопот, что собственно медициной ведает его заместитель — начмед. Возможно, Южаков связался бы обязательно с главврачом, но с него хватит и заместителя.

Звонок оказался не напрасным: слухами земля полнится. К его удивлению, тут, оказывается, тоже кое-что уже знали.

— Простите, ваше имя-отчество, доктор? — спросил начмед.

— Иван Иванович.

— Так вот, Иван Иванович. С утра зашел ко мне наш дежурный хирург Левашов, и в устной форме доложил о ночном конфликте. Жалуется на нарушение вами врачебной этики, грубость, недопустимость некоторых выражений. Просит разобраться.

— Выходит, я кругом виноват, не он. Ловко, ловко, однако… Тогда мне остается письменно изложить суть конфликта, как вы его назвали. А бумагу отнесу в горздрав или облздрав. Пусть высокое начальство разберется, кто и в чем виноват.

— Ну, что вы так кипятитесь, Иван Иванович, — дипломатично произнес начмед. — С кем не бывает. Спешка, ночная работа, нервы. Я же не звоню вашему главному. Заходите лучше прямо ко мне, вместе разберемся. Так что, жду вас. — В трубке послышались короткие гудки.

«О нашей Елизавете Ниловне он не напрасно упомянул, — прикинул Чурьянов. — Знает Лизочкин нрав. Она ведь иной раз, даже не вникая, считает, что только мы, ее подчиненные кругом виноваты. Раз жалоба, конфликтная ситуация, прежде нас отругает, затем, поостыв, начинает разбираться. Посему лучше все изложить письменно, так будет надежнее».

Он достал из внутреннего кармана пиджака авторучку, подаренную сослуживцами ко дню рождения. Не обычную, шариковую, а перьевую, заправленную специальными чернилами. Эта вещица ему нравилась, и Иван Иванович с сожалением подумал, что ею надо писать не что-нибудь полезное, а по сути, некий пасквиль, жалобу. Едва он успел выбрать подходящий лист бумаги, как раздался телефонный звонок. Вот этого разговора он никак не ожидал.

— Я бы попросил доктора Чурьянова, — чуть заикаясь, произнес мужской голос.

— Слушаю, — Иван Иванович сразу же догадался, с кем говорит.

— У телефона Левашов. Хорошо, что застал вас дома, коллега. А вы торопитесь, уже и нашего начмеда потревожили. Уверены в своей правоте?

— Давай не будем об этом, молод еще меня учить, — грубовато ответил Чурьянов. — У каждого из нас свои взгляды, своя правда.

— Так, что вы предлагаете?

— Я пишу докладную, вы, естественно, тоже. Себя судить трудно, нужен третейский суд. Пусть разбираются наши начальники, иного выхода не вижу.

Не дожидаясь ответа, Чурьянов положил трубку.

Внезапно он ощутил сильнейшее, до спазм под ложечкой, чувство голода. Иван Иванович вспомнил про завтрак, оставленный женой на кухне. Он мигом уничтожил холодную яичницу с колбасой. Голод, однако, не исчез. Тогда в холодильнике Иван Иванович нашел масло и сыр, сделал два толстых бутерброда, с аппетитом их съел. Но до истинной сытости было еще далеко. Как врач он знал, что в минуты тревоги и беспокойства человек может съесть значительно больше обычного. Психологи оправдывают эдакое обжорство, считая его своеобразным защитным рефлексом на стрессовую ситуацию. Возможно, лишь осведомленность в медицине удержала его от очередной атаки на холодильник.

— Ну и субъект! — произнес он, беспокойно шагая по кухне. Чем же себя занять? Заснуть он теперь вряд ли сумеет, даже если отключит телефон. Писать докладную тоже пока не готов: эмоции и нервы выплеснутся на бумагу.

Озлобленность, желание свести счеты не довлели над ним. Он стремился лишь к одному — торжеству справедливости, опять-таки не только для себя лично, но и в интересах молодого врача. Он должен, просто обязан написать эту бумагу. Пусть не сейчас, после бессонной ночи, а позднее, когда улягутся страсти, на трезвую голову…

Вновь звонок. Оказалось, звонит теперь уже крайне встревоженный, не похожий на себя прежнего, Левашов. Уверенности в его голосе заметно поубавилось. Похоже, процесс очищения начался, но только внешне, лишь для него — Чурьянова. Ведь к действительному осознанию своего поступка Левашов не приблизился ни на йоту.

— Наверное, нам стоит встретиться и поговорить, — вдруг предложил Левашов. — Человек человеку… Ведь мы разумные люди, оба врачи. Попробуем найти общий язык.

Знай, он Чурьянова хоть немного, вряд ли сделал бы ему такое предложение. Обычно уступчивый и стеснительный, в иные минуты Иван Иванович становился неподатливым и упрямым. В подобных, к счастью, редких случаях Анастасия Сергеевна, жена Чурьянова, словно опытный лоцман, меняла курс на сто восемьдесят градусов, оставляя мужа в покое. Оказавшись в одиночестве, Иван Иванович какое-то время донкихотствовал, мысленно сражаясь с ветряными мельницами. Однако постепенно «воздух» выходил из него, как из проколотой велосипедной шины, напряжение спадало, и он опять возвращался в обычное умиротворенное состояние.

— Нам не о чем говорить, и вряд ли наша встреча что-нибудь изменит, — Чурьянову надоела настойчивость Левашова, но как человек, привыкший соблюдать приличия, он не стал вновь бросать трубку на рычаг.

— И все же… Мы ведь не обсуждаем статью о моральном облике врача.

— Статьи о медиках, как раз весьма полезны, как профилактическое средство против равнодушия молодых врачей, — сухо возразил Иван Иванович. — К счастью, бациллы бессердечности поразили еще не всех. Есть человек, который может быть для вас достойным примером. Вы знакомы с ним. Я говорю о Николае, водителе такси, благодаря которому были задержаны бандиты. Он, кстати, и ваш однофамилец.

Иван Иванович хотел было прекратить утомительный диалог с взаимным обменом колкостями, как тут Левашов произнес:

— Я очень прошу вас, доктор, не писать докладную. Понял, что был неправ, и готов извиниться. Ведь это, как черная метка, на долгие годы. После вашей бумаги меня начнут полоскать, промывать мозги… Тогда вы будете удовлетворены?

Теперь, когда Левашов сдался, внезапно прекратил сопротивление, еще мгновение назад твердый, как скала, Иван Иванович почувствовал себя обезоруженным. Карающий меч выпал из его руки. Его просил о снисходительности человек, попавший в беду, пусть по собственной черствости и глупости, но просил, не то слово — умолял. Идея возмездия иссякла, бороться стало не с кем…

После паузы Чурьянов ответил:

— Ладно, я никуда не буду писать. Вы только этого хотите, верно?

— А если заставят? Дело-то получило огласку.

— Мне больше нечего добавить. Раз обещал, постараюсь сдержать слово. И, пожалуйста, я тоже прошу вас — перестаньте мне звонить. Спасите наши телефоны от ненужных перегрузок.

После разговора с Левашовым Иван Иванович почувствовал сильную усталость. Он выдернул телефонный шнур из розетки и, едва голова коснулась подушки, моментально уснул.

Из операционного блока Бережной прошел в палату, куда перевезли Васнецова. Прислушавшись к совету старшей сестры, он поручил описать ход операции Левашову. Анализ сложной травмы, изложенный в истории болезни последовательно и во всех деталях, будет весьма полезным для молодого врача. К тому же Сергей Леонтьевич не чувствовал душевных и физических сил, чтобы после четырех часов стоячей напряженной работы сесть за письменный стол еще как минимум на час-полтора.

Бригадир лежал на специальной кровати с приподнятым изголовьем, разметав в стороны мускулистые руки. В его локтевые вены ввели иглы, соединенные с системами для переливания. Через тонкую пластмассовую трубочку — катетер поступал в правую подключичную вену белковый гидролизат. В таком положении спящий был схож с космонавтом, опутанном датчиками и проводами. Из ампул равномерно, в заданном ритме срывались вниз капли раствора, чтобы, пройдя через стекло и пластмассу, попасть прямо в кровь Васнецова.

Сергей Леонтьевич приветливо поздоровался с медсестрой — симпатичной девушкой-студенткой, читавшей потрепанный учебник по анатомии, взглянул на деления ампул, на одной передвинул зажим, и темно-красные капли стали падать быстрее. Лицо Васнецова уже порозовело, однако дышал он тяжело, с усилием. Широкая грудь неравномерно вздымалась, сотрясая металлическую кровать.

Бережной откинул простыню, присел на табурет и, наклонившись вперед, пристально, подобно художнику, изучающему натуру, стал осматривать обнаженного Васнецова. Взор хирурга, задержавшись на лице с резко обозначившимися скулами, спускался все ниже. Казалось, глаза стремились проникнуть внутрь израненного тела, чтобы убедиться в надежности проделанной работы. Однако чего не дано, того не дано…

Когда-нибудь в будущем, возможно, не столь отдаленном, наука добьется того, чтобы врач смог на цветном экране в любое время разглядеть любой интересующий его орган. Пока же Сергей Леонтьевич, используя свой опыт и интуицию, как хорошая и настырная охотничья собака, буквально обнюхивал больного с головы до пят.

Пульс был напряжен, частил, давление сто на шестьдесят. Он прижал стетоскоп к левому боку: дыхание чуть ослаблено, слышны множественные сухие и влажные хрипы. Возможно, начинается пневмония. Надо бы сделать рентгенограмму часика через три, когда положение с легкими станет яснее. Что его обрадовало, так это руки. Нет, вовсе не с эстетической стороны смотрел Бережной на крупные кисти литейщика с удивительно длинными для такой профессии пальцами, в кожу которых темноватой беспорядочной мозаикой внедрились частицы металла. Он сжал пальцы, они мягко ответили ему — теплые, слегка дрожащие. Обнадеживающий признак: тепло в кончиках пальцев свидетельствовало о достаточно энергичной работе сердца, которое, несмотря на тяжелую травму, гнало живую горячую кровь по хитросплетениям артерий, от крупных до самых их мелких веточек — капилляров.

Мысли его прервал голос медсестры. Начмед просил Бережного срочно зайти к нему в кабинет.

Заместитель главврача Анатолий Павлович Бычков среди медперсонала четвертой больницы считался в высшей степени осторожным и дипломатичным человеком. Впрочем, возможно этому способствовала его профессия невропатолога: любую конфликтную ситуацию Бычков старался перевести в бесконфликтную. Затем, когда пламя страстей утихало, он решал вопрос по существу. Эта осмотрительность раздражала многих, однако бесспорно, что начмед, подобно опытному лоцману на корабле, уверенно вел сложное больничное хозяйство на семьсот коек с восемью специализированными отделениями. Как и в любой другой больнице, больше всего хлопот ему доставляла хирургия.

Фамилию свою, короткую и решительную, Бычков определенно не оправдывал. Как-то в больничной стенгазете, выпущенной к восьмому марта, среди прочих дружеских шаржей художник изобразил Анатолия Павловича в виде крупного черного быка, понуро уходящего с арены под озадаченным взором воинственной женщины — матадора. В одной руке эффектная дама держала красный развевающийся плащ, в другой — большой шприц. В амазонке без особого труда можно было узнать заведующую кардиологическим отделением Александру Григорьевну Беляеву. Рисунок, в силу актуальности проблем и очевидной достоверности, имел колоссальный успех. Правда, провисела газета недолго, всего четыре дня. Потом ее сняли совершенно неожиданно, что позволило кому-то из штатных остряков отождествить скромное издание с «Гаражом» Эльдара Рязанова, столь же таинственно и неожиданно исчезнувшим с городских экранов.

Только что из кабинета Анатолия Павловича ушел Левашов. Он рассказал о ночном инциденте, в деловом тоне преподнес Бычкову содержание телефонного разговора с Чурьяновым, не упомянув, однако, о не выгодных для себя подробностях.

«Оборотистый малый и неплохой дипломат, — одобрительно прикинул Бычков. — Молод, но не зелен. С утра успел у меня побывать, доложить, как положено, начальству, при этом в первую очередь о себе подумал. Почуял, что нарвался на неприятности, все же, вероятно, выйдет сухим из воды. Иногда для врача, тем более оперирующего хирурга, находчивость не последнее дело. А вдруг этот врач со «скорой», несговорчивый со мной, но столь неожиданно уступивший Левашову, передумает и напишет куда положено? Тогда предугадать дальнейшие события весьма сложно. Проще всего, конечно, объявить Левашову выговор. Но тогда этот ночной эпизод станет известен всем, в больнице начнутся разговоры, молва долетит и до горздрава. Сор из избы… А до Нового года чуть больше недели, и показатели по всем отделениям вполне приличные. Увеличился оборот койко-дней, незначителен процент расхождения диагнозов, в целом по больнице снизилась смертность. Конечно, ему с Чурьяновым вторично разговаривать не стоит. Нужен другой, по возможности, авторитетный человек. Он перебрал несколько кандидатур, пока не вспомнил о Бережном.

Сегодня на традиционной утренней «пятиминутке» заведующий отсутствовал. Бычков знал, что в больницу доставили пострадавшего с тяжелой производственной травмой. Анатолию Павловичу дважды звонил с тракторного завода главный инженер, состоянием Васнецова интересовалась прокуратура. Операция, в удачном исходе которой были заинтересованы буквально все, недавно закончилась. Бережной, наверное, только отходит от нее. Уставший, не выспавшийся, вряд ли он станет детально вникать в суть конфликта между врачом «скорой» и своим ординатором. Бычков нажал кнопку селектора и связался с хирургическим отделением.

Вызов к начмеду удивил Сергея Леонтьевича. Обычно зам. главного после серьезных операций не тревожил хирургов. А тут, когда прооперированный еще не очнулся после наркоза, какие-то дела. Что за срочность?

Однако военная косточка всегда была сильна в Бережном: раз начальство приглашает, надо идти. Подавив раздражение, он вызвал анестезиолога. Пока давление и пульс, в общем-то, соответствовали состоянию Васнецова, и без особых опасений Сергей Леонтьевич покинул палату.

Спускаясь по лестнице, Бережной на ходу поздоровался с сестрой приемного покоя. Нина Анатольевна остановила его:

— Можно вас задержать, Сергей Леонтьевич? Тут такое дело…

— Всегда к вашим услугам, Ниночка. — С ней он мог позволить себе легкую фамильярность: сестра приемного, наряду с Бережным, считалась одним из ветеранов больницы. Они отошли в сторону, и спустя пару минут Бережной узнал о ночном инциденте между врачом скорой и Левашовым.

В душном кабинете Сергей Леонтьевич, едва успел сменить пропотевший рабочий халат на свежую пижаму и выпить стакан тепловатого чая, как в приоткрытую дверь заглянул Левашов. Ловко согнув длинное туловище в дугу, он ухитрился, оставаясь в коридоре, просунуть голову в комнату.

— Уделите пару минут, Сергей Леонтьевич…

— У вас что-нибудь срочное, Виталий? Заходите же, так неловко стоять, — сухо ответил Бережной.

— В общем-то, ничего экстренного. Есть небольшой разговор.

— Знаю, знаю… У молодежи проблем хватает, и все неотложные. Приходите-ка со своим вопросом после обеда, я догадываюсь, о чем вы хотели поговорить. И почаще навещайте Васнецова. Если до операции больной для врача царь, то после нее — и царь, и Бог. А сейчас иду к Бычкову, вызывает…

Бережной подошел к зеркалу, несколько раз провел расческой по густой седой шевелюре, вытер полотенцем покрытый капельками пота лоб. Внезапно до ломоты в висках накатившая слабость, вынудила его опереться о край умывальника, усилием воли он не раз гасил это неприятное, близкое к беспомощности состояние. Только бы не во время операции, как сегодня.

Он поднял руку, чтобы поправить мятый воротничок халата. И вдруг его грудь, как ножевой удар, пронзила нестерпимая боль, от левого соска наискосок сверху вниз до лопатки…

Ивану Ивановичу Чурьянову снился странный сон. Он едет на вызов, но не на машине, в санях, причем сам правит лошадью. Рядом лежит закутанная в тулуп женщина. Вороной конь бойко бежит рысью по укатанной зимней дороге. Кругом ни огонька, лишь высокие, почти в человеческий рост синие сугробы. Уже глубокие сумерки, до темноты он должен успеть. Внезапно посреди дороги возникает ярко освещенное, словно в праздничных огнях, здание. Это больница. Он не опоздал и облегченно вздыхает. Над белой дверью прибит внушительный, как старинный фонарь, колокол из красноватой благородной меди со свисающим кожаным шнуром. Он несколько раз дергает за шнур, колокол гудит, разрывая плотный морозный воздух.

Вдруг огни в здании разом гаснут. Шнурок в его руке раскачивается все сильнее, а звук, наоборот, слабеет. Он бьет ладонями по мертвому металлу, оледеневшими ногами стучит в дверь. Ни звука в ответ. Запоры крепки, и острое чувство отчаянья охватывает его. Он оглядывается и видит, что женщина, отбросив тулуп, выходит из саней. Это совсем юная девушка, в темно-зеленом пальто. Легко и беззаботно, ступая босыми ногами по искрящемуся голубоватому снегу, она подходит к двери, уверенно толкает ее рукой. Створки распахиваются, словно от волшебного прикосновения. Они проходят в просторную, светлую комнату. Это действительно больница. За столом двое мужчин в белых халатах играют в шахматы. Девушка протягивает к ним руки. Один из врачей, молодой красивый парень, встает и молча, уходит. Во втором шахматисте Иван Иванович узнает Южакова.

— Помоги, Петр Эрнестович, — просит Чурьянов. — Понимаешь, срочное дело. Еле успел…

— Я все знаю, — отвечает Южаков. — И откуда едете, и что стряслось. Но прежде напиши бумагу. Садись, вот ручка и чернила. Пиши!

— Но я, же обещал, понимаешь, Петр, обещал!

— Пиши, Иван, иначе народ тебе этого не простит, — грозно приказывает Южаков…

Когда Чурьянов проснулся, то не сразу сообразил, где находится. Лежа в постели, Иван Иванович пытался вспомнить сон, однако никак не мог понять, какую, собственно, бумагу требовал написать Южаков. Постепенно события прошедшей ночи восстановились в памяти, вплоть до утренних звонков Левашова. Понятно, он дал слово этому молодому бессердечному хирургу и сдержит его. Вот только пойдет ли это на пользу молодому врачу? Он еще полежит, поразмышляет. Голова все-таки тяжелая, не то от дежурства, не то от столь фантастического сна.

Бросив взгляд на проем окна, он заметил на темном небе бледный рог полумесяца, казалось вскарабкавшийся на верхушку березы. Наблюдать за светящейся запятой было комфортно, время тянулось медленно, самый час для неспешных раздумий. Он припомнил чью-то меткую мысль, кажется, Шекспира, который сравнивал жизнь с театром, а людей с актерами. Действительно, каждый человек в бесконечном спектакле жизни играет свою, только для него предназначенную роль. Что ж, доктор, занавес раздвинулся. Пожалуйста, на сцену!

Иван Иванович не слышал, как в комнату вошла жена. Щелкнул выключатель, полумесяц и береза за окном пропали.

— Выспался, Иван? — Анастасия Сергеевна вернула его с небес на грешную землю, предложив пойти на родительское собрание в музыкальную школу, где училась старшая дочь. — Сейчас только полвосьмого, тут рядом, успеешь. А я ужином займусь. девчонки вот — вот с катка вернутся.

В наше время любая местность, где есть хотя бы минимальное скопление людей, словно воздушными потоками, пронизана слухами. Они, слухи, будто свежеиспеченные с пылу с жару пирожки, идут нарасхват и усваиваются мгновенно. Это относится и к медицине. Как только что-то происходит: эпидемия гриппа или ОРЗ, поступление дефицитного лекарства, редкая операция, трагическая смерть либо, наоборот, чудесное выздоровление — в медицинских кругах начинается волнение. А поскольку родственники, соседи, друзья и знакомые врачей могут быть как одной с ними профессии, так и совершенно иной (что, впрочем, для слухов абсолютно несущественно), они тоже оказываются вовлеченными в это беспорядочное броуновское движение.

Весть об обширном инфаркте у Сергея Леонтьевича Бережного потрясла многих, прежде всего тех, кого он исцелил. Человеком он был известным, хирургом первоклассным, столь популярным, что в городе с годами возникла «мода» на Бережного: находились больные, соглашавшиеся оперироваться только у него. Сергей Леонтьевич, как мог боролся с этим поветрием. Он почти отказался от плановых операций, занимаясь в основном экстренной хирургией, щедро делился своими знаниями с молодыми врачами. Он не вел учета своих операций, однако предполагал, что, по самым скромным подсчетам, число их приближается к семи тысячам. Возможно, и значительно больше. Между маем 1942 года и институтским юбилеем пролегла трудная дорога длиной в десятилетия. Были на ней удачи и победы, но случались ухабы, потери, разочарования. Без них немыслима профессия хирурга. Он, как боксер на ринге, должен уметь стойко «держать удар», чтобы после поражения, пережив его, отбросить страх и сомнения и готовиться к новому, может быть, еще более серьезному поединку.

Едва Бережного перенесли в палату, как наступила остановка сердца. Через пять минут реаниматологи не без усилий, близких к отчаянью, заставили его биться вновь. Вскоре весь цвет городской медицины собрался на консилиум у постели хирурга.

До него доносились чьи-то голоса. Ему казалось, что людей много — целая толпа, хотя в палате интенсивной терапии находились всего семь человек. Сквозь дрожащие веки в разноцветном колеблющемся полумраке Сергей Леонтьевич с трудом узнавал отдельные лица. Вот главный хирург области Костя Венецкий, — кажется, он ему что-то обещал. Вот незнакомая женщина с изящной прической… Да это же Александра Григорьевна, заведующая кардиологическим отделением! Что ее привело сюда?

Один человек нужен был ему сейчас, немедленно, больше других. Сергей Леонтьевич переводил блуждающий взор, что стоило ему немалых усилий, с одного лица на другое, пока за спинами коллег не разглядел щегольскую, высокую, как голубой самаркандский минарет, шапочку Левашова.

Он должен многое сказать Виталию. Прежде всего, о Васнецове, известном художнике. Нет, Васнецов — это тот крупный мужчина, которым они занимались ночью. Надо сказать, как его вести дальше, записывая все подробно в историю болезни, ведь прооперированный больной для врача — и царь, и Бог. Потом спросить Левашова о девушке, о которой рассказала Нина Анатольевна из приемного покоя. Что-то там не сделал Левашов, не сумел или не захотел. Пусть доделает, исправит. И еще, у парня из одиннадцатой палаты, того, чьи ноги не умещаются на кровати, сильно нагноился шов… Надо проследить, возможно, осложнение.

Он шепотом произнес по слогам длинное медицинское слово — ос-лож-не-ние. Это слово стало для него последним на этой земле, рванувшись с теплых, еще живых губ, как успевшая подняться и подстреленная влет птица.

Примерно в те же часы Николай Левашов сидел напротив завгара Каштанова и писал докладную на его имя. Когда он высказал витиеватую, показавшуюся ему удачной мысль о необходимости перевоспитания Зеленина, который возможно и без бумаги все поймет, завгар, оторвавшись от кипы путевок, внимательно посмотрел на него красноватыми колючими глазами и, обрушив тяжелый кулак на стол, зло произнес:

— Сегодня он снял у тебя колеса, а завтра, не моргнув глазом, как липку обдерет первого же попавшегося пассажира. Для него, что министр, что пенсионер — инвалид, все едино. Не ожидал я от тебя такой бабской жалости, Николай Николаевич. Езжай-ка ты лучше в рейс, проветри мозги по морозцу.

Левашов спорить не стал, молча, отдал Каштанову докладную и, нащупав в кармане ключи, пошел за машиной.