Стряхнув с шапки хлопья снега, Виталий Борисович вошел в темный коридор. Пока, отыскивая выключатель, он шарил по стене, из другой руки, придерживающей массивную дверь, выпали перчатки. Включив свет, он подумал: «Не столь благоприятная примета: раз упали перчатки, их вновь и надевать». Философия философией, но так в дальнейшем и оказалось.

Пока же Виталий Борисович сел за стол, открыв журнал, проставил дату. Сделав пометку о начале дежурства, он придвинул телефон и нажал кнопку вызова милиции.

— Судмедэксперт Городницкий на месте, звоню с Завадского, — сообщил он. — Как обстановка в городе?

— Пока по вашей части все спокойно. А с утра на автопроисшествие в Боголюбове Шипковский выезжал.

По чуть приглушенному голосу он узнал старшую из телефонисток, Людмилу Ивановну. Представил, как, отложив в сторону книгу, отвечает ему. Говорят, с апреля собирается на пенсию.

— Прервали на самом интересном месте, — упрекнула она. — Тут как раз убийство на корабле.

— Одинокий труп в каюте?

— Нечто в этом роде. Не хотите ли взглянуть?

— И где?

— Атлантический океан, в двухстах милях от берегов Франции.

— Далековато, — шутливо подстроился под ее тон Городницкий. — Но если милиция предоставит вертолет… Кстати, что за автор?

— Жорж Сименон. Один из ранних романов.

— Уважаю и завидую. Серьезный, Людочка, писатель, не то, что нынешние детективщики. Лужи крови, рэкет, секс, покруче бандитского язык.

— Разделяю ваше возмущение. Что ж, удачного дежурства.

— И вам того же.

Положив трубку, Городницкий задумался. Ему захотелось почитать нечто действительно стоящее, из коротких новелл. Может быть, Чехова или рассказы Владимира Набокова… Но поскольку такой литературы не было, пришлось взяться за газеты, прихваченные из дома.

Начал он с местных, резонно полагая, что центральная пресса подождет. Бегло просматривая заголовки, на чем-то останавливался дольше обычного. Вот криминальные сообщения в «Молве». Кое-что знакомо: на труп в «Жигулях», когда не выдержало сердце у 42-летнего офицера, пришлось выезжать самому, а двух «новых русских», которых ограбили третьего дня после стрельбы из газовых пистолетов, довелось осматривать на утреннем приеме.

Упитанные молодые мужики со следами ожогов на красных отечных лицах, со слезящимися глазами, конечно вызывали сожаление. Но с другой стороны, кто же ночью, на себе и в дипломате, тащит по 1500 зеленых и несколько тысяч в отечественных рублях?

Виталий Борисович бегло проглядел последнюю страницу и обмер. Надо же, именно завтра вечером, в филармонии состоится концерт Зураба Соткилавы. Он припомнил, что недавно видел певца в одной из телепередач, когда Соткилава вдохновенно рассказывал о Марио Ланца, потом спел несколько арий из репертуара знаменитого итальянца. Как же он проморгал концерт: ведь знай о нем заранее, мог бы обменяться дежурством с кем-то из экспертов.

…Резкий телефонный звонок оторвал его от газеты. А пятнадцатью минутами спустя, Городницкий мчался к перекрестку объездной дороги с Суздальским проспектом, где произошло столкновение туристского автобуса с «КАМАЗом». В пути им попались машины «скорой» с тревожно ревущими сиренами, что свидетельствовало о серьезности события.

Так оно и оказалось. Картина, открывшаяся на месте происшествия, поражала трагичностью. Покореженный спереди и справа ярко-красный «Икарус» оказался отброшенным в кювет, «КАМАЗ» находился метрах в пятидесяти. Смятая в гармошку кабина грузовика дышала сиреневым дымком. Во влажном воздухе сильно пахло горелым. Рядом, по обе стороны шоссе, с десяток машин — милицейские и ГАИ, две пожарные, скорой помощи.

С момента столкновения прошло немногим более часа. За это время около двух десятков людей с травмами отправили в больницы, затушили вспыхнувшую кабину «КАМАЗа». Обходя лужи воды на асфальте и пожарных в грубых робах, свертывающих толстые змеевидные шланги, Городницкий пошел к грузовику.

— Тут по вашей части, доктор, — сказал ему следователь ГАИ. — В кабине двое — водитель и пассажир. Двери заклинило, сжало капотом, вот и сгорели живьем.

От сказанных будничным тоном леденящих слов Городницкий внутренне содрогнулся, но привычно взял себя в руки.

— Надо бы извлечь потерпевших наружу. Тогда и осмотрим, что к чему.

Открыв чемодан, он достал резиновые перчатки, стал натягивать на озябшие руки. Это оказалось преждевременным, так как между пожарными и милицией разгорелся спор, где каждая сторона полагала, что обгоревшие трупы следует извлекать именно другому ведомству.

Понаблюдав за перебранкой, и поскольку нашла коса на камень, Городницкий решил вмешаться. Он принял сторону милиции не потому, что она была как бы ближе судмедэкспертам, а по чисто практической причине: одежда пожарных, их брезентовые робы и рукавицы более соответствовали задаче по извлечению обугленных пламенем трупов. К тому же ему вспомнился Гиляровский, написавший столь вдохновенно в «Москве и москвичах» о мужестве столичных пожарных.

— Поскольку вы в рабочей одежде, вам и следует исполнить дело до конца, — высказал он мнение командиру расчета, высокому крупному блондину с погонами майора.

— Наше дело тушить пожары, — резко возразил майор. — Теперь их, ментов, черед настал, — вполголоса добавил он. — У каждого своя работа.

— Вы Владимира Гиляровского, писавшего о московских пожарных, читали?

— Не имею чести. В какой газете, из евреев что ли?

— Я буду жаловаться, — вспыхнул Виталий Борисович. — Как вернусь отсюда, позвоню вашему начальству, журналистам. Скоро прочтете о себе в газетах.

— Не пугай, потрошитель. Мы свои инструкции знаем. Трогай, Василий, — приказал пожарник водителю.

Видя бесполезность перепалки, офицер ГАИ и двое сержантов начали извлекать трупы. Далось это нелегко. Скрученные огнем тела, зажатые сплющенным металлом, цеплялись за детали, из-за сильного окоченения не сгибались в суставах. Наконец, их вытащили на шоссе, перенесли в сторону. Какое-то время ушло на оформление протокола, после чего трупы повезли в городской морг.

Вернувшись на место, Городницкий сделал краткую запись в экспертном журнале, взявшись за телефон, сообщил о конфликте в городскую пожарную часть. Не найдя и там понимания, Виталий Борисович позвонил знакомому репортеру из городской газеты. Журналист обрадовался звонку, обнадежив, что скандальные подробности о происшествии завтра будут обязательно напечатаны в «Молве».

Весьма ободренный частичным восстановлением справедливости, Городницкий стал готовиться к вечернему чаю. Он достал бутерброды, пакетик заварки, опустил в стакан с водой кипятильник. Расслабленно наблюдая за россыпью пузырьков, резвящихся за стеклом, вспомнил о предстоящем концерте.

— Зу-раб Сот-ки-ла-ва…, — нараспев, медленно выдохнул притягательную фамилию. — «Необходимо, надо пойти, — решил он. — Кто-то подменит на пару-тройку часов. Бывают же ситуации». Приняв решение, он успокоился, почувствовал облегчение, да и вода уже закипела.

Едва Городницкий бросил пакетик «Липтона» в кипяток, и желтоватые струйки ринулись вверх, как раздался звонок.

— Убийство за городом, по дороге на Сокол, — коротко сообщили ему. — Суздальский район, но там эксперт в отпуске. Опергруппа уже выехала.

Так и не успев почаевничать, Виталий Борисович сунул бутерброды в карман куртки. Проверив в чемодане наличие необходимого — перчаток, термометра, лупы и фонарика, едва начал одеваться, как за окном послышался шум машины.

… К себе Городницкий вернулся глубокой ночью. Отпирая дверь и вдыхая морозный воздух, взглянул на небо с ярко мерцающими звездами, рельефным полумесяцем, перчатка вновь выскользнула из руки. «Третьего раза не миновать», — не без досады подумал он. Сняв одежду, залпом опустошив стакан с остывшим чаем, Виталий Борисович натянул спортивный костюм и свалился на диван.

В гаснущем сознании его мелькнул обгоревший остов «Мерседеса», труп неизвестного с тремя огнестрельными ранами — в голову, грудь и левую руку, брошенный пистолет.

«Машина — иномарка, пистолет — иностранного производства. Убитый не установлен, даже деньги не взяли…, — не без усилий он пытался отключиться от происшедшего. — Тут, как полагают сыщики, внутренние разборки, местная мафия. Что, я вновь об Италии? Ах, понятно… это ведь там не только мощная мафия, но и лучшие голоса мира…»

Городницкий словно в воду глядел. Третий раз его подняли около шести утра, приметы сбывались с поразительной точностью. Ночные фонари погасли, у Золотых ворот попались первые троллейбусы. Ревущая сирена желто-синей «Волги», несущейся в Доброе село, отбрасывала редкие машины по обе стороны пустынного проспекта.

… Почти обнаженное тело девушки, припорошенное белым, лежало у мусорных контейнеров во дворе просыпающейся девятиэтажки. Редкие снежинки таяли, едва коснувшись кожи, мелкой солью оседали на спущенных ниже колен темных колготках. Свитер и джинсы валялись рядом, разорванный бюстгальтер застрял меж ветвей сухого кустарника.

— Осмотр надо бы провести поскорее, — озабоченно произнес следователь. — Через полчаса здесь такая толпа соберется… Как рассветет всё вокруг, а пока опишем труп.

Городницкии стал диктовать свой третий протокол. На шее, повыше левой ключицы он заметил два кровоподтека, приоткрыв глаза, увидел в конъюнктивах красноватые точки кровоизлияний. Причини смерти стала ясна: асфиксия от удавления руками, похоже девушку еще и изнасиловали.

Мелькнула в сознании привычная мысль: «Сейчас надо бы ничего не упустить». В крепко сжатом правом кулачке он разглядел несколько темноватых волосков. Сняв мешавшие перчатки, Виталий Борисович извлекал их по одному, разжимая сведенную судорогой кисть, и, прикрывая от ледяного ветра, опускал в конверт, который держал криминалист Безродный. В руке обнаружилось четыре волоса, меж ними толстая, до десяти сантиметров длиной, шерстяная нить темно-синего цвета.

— Из свитера или шарфа, может вязаной шапочки, — оценил находку Безродный. — При наличии подозреваемого стопроцентная улика.

Измерив термометром температуру тела и произведя расчеты, Городницкий предположил, что смерть девушки наступила в промежутке между часом и двумя ночи. Эти цифры следователь тоже занес в протокол.

Теперь, когда экспертная часть осмотра завершилась, Виталий Борисович выбросил использованные перчатки в контейнер, уложил термометр в чемодан. Забравшись в салон передвижной кримлаборатории и отогреваясь на заднем сидении, он стал наблюдать за происходящим.

…Рассвело, когда его привезли на Завадского. Городницкий охватил озябшими руками горячую батарею, задвинул под стол фибровый чемоданчик. Если исходить из экспертной статистики, план по крутым происшествиям оказался перевыполненным на несколько дежурств вперед. Но, предполагая, что день еще впереди, он суеверно постучал носком по чемодану: если примета сбудется, авось все-таки пронесет…

Раздеваясь, он почувствовал ноющую боль в спине и, преодолевая скверные шалости давнего радикулита, нырнул под одеяло. Едва ощутил расслабляющее тепло, как сон охватил усталое тело. Он вошел в него сладостно и легко, как в детстве, отсутствие ощущений о котором Городницкий стал воспринимать все сильнее и болезненнее, словно опасаясь груза прожитых лет и надвигающейся старости.

Отоспавшись, он приободрился и взялся за телефон. Вчерашние события беспокойной ночи вновь напомнили о себе. По опыту судмедэксперта он знал, что убийства раскрываются либо сразу, в первые-вторые сутки, даже считанные часы, либо переходят в «висяки». Тогда все усилия оперов и сыщиков растягиваются на месяцы без каких-либо ощутимых результатов.

Придерживаясь очередности событий, он позвонил в Ленинский райотдел, потом набрал номер Фрунзенского РОВД. Однако, ничего утешительного ему не сообщили.

— Работают ребята, — коротко отозвался дежурный того отдела, что продолжал носить звонкую фамилию вождя революции. — Пока ночных таксистов и водителей скорой отрабатываем…

— Наши сейчас бар «Старая сова» прочесывают, — ответили из Фрунзенского. — Там до двух ночи дискотека гремела. Установили, что потерпевшая оттуда домой возвращалась. Есть вроде бы одна ниточка за нее и ухватились.

«Держи меня веревочка, держи…», — мелькнул в памяти знакомый мотивчик. Обычно он начинал звучать для него в сложные мгновенья и теперь преследовал Городницкого с момента, когда он, сорвав использованные перчатки, выбросил их в контейнер. Выходит время наступления смерти — около двух ночи он определил достаточно верно.

После служебных разговоров мысли о предстоящем концерте вновь овладели Виталием Борисовичем. Начал он с Коли Шипковского.

— Я только с лыж и Загородного парка, — бодрым голосом сообщил приятель. — Аппетит зверский и рюмку пропустил. Концерт говоришь? Что ж, вечером я свободен. Сосну часок и сразу к тебе. Не сумневайся, старик, к пяти буду как штык.

… Рядом с входом в филармонию, прячась за прозрачно-голубоватой стеной от холодного ветра, переминались с ноги на ногу несколько человек, хотя он ожидал лицезреть небольшую толпу. Но билетов, как и следовало ожидать, тоже не было. В некоторой растерянности Виталий Борисович направился к троллейбусной остановке, надеясь стрельнуть лишний с рук, как тут его окликнули. Оглянувшись, он увидел режиссера телевидения Вадима Захарчука, в прошлом месяце сделавшего репортаж о работе судмедэкспертов. Так, на правах телевизионщика, через служебный вход его и провели на концерт. Впрочем, небезвозмездно: Захарчук, уже знавший о криминальных городских событиях, в виде ответной услуги договорился о встрече на послезавтра.

Городницкого пристроили на скрипящем стуле рядом с телекамерами. Во Владимире многие знали его и, будучи по натуре несколько стеснительным, он чувствовал себя неуютно, хотя понимал, что волею случая оказался на столь видном месте. Но — спасибо судьбе, иного выбора попросту не было.

На какие-то мгновенья он ушел в себя, аплодисменты оторвали его от раздумий. Зураб Соткилава был уже на сцене. Ослепительный косой луч выхватил из полумрака плотного брюнета в элегантном смокинге, с улыбкой на смуглом оливковом лице. Легким движением ладони артист успокоил публику, и тут же необычайной красоты голос заставил вздрогнуть переполненный зал.

Виталий Борисович, отойдя от событий и тревог дежурства, целиком растворился в чарующих звуках музыки. Итальянское бельканто, стремительной ласточкой рвавшееся вверх и выше, мягко сжало сердце, расслабило и успокоило его больную душу. Соткилава пел щедро, не скупясь, словно богач, черпающий из бездонной сумы звонкие червонцы и рассыпающий их золотым дождем. Не пользуясь микрофоном, он легко и вдохновенно брал высокие ноты. Почти каждую песню или оперную арию певцу, с доброй понимающей улыбкой, приходилось исполнять «на бис»…

Время для Городницкого словно остановилось, он чувствовал себя счастливым и молодым. Калейдоскопом закружились в памяти дорогие сердцу места и люди: незабываемый, как сказка из его детства, послевоенный Кишинев, мама и отец, покоящиеся под мраморными плитами на холмистом кладбище, над ослепительно-белой в солнечных лучах Хайфой, море, много моря, синего и зеленого, как в прозе Грина, не имеющего границ и горизонтов, дочери, с их волнениями и тревогами, внук Сашенька, уже успевший спеть в хоре мальчиков ту же «Аве Мария», что он слушал сейчас, но почему-то отказавшийся пойти на концерт…

Пока Виталий Борисович от филармонии добирался до работы, мелодии были с ним и внутри его. Когда же он увидел за плотно задернутыми шторами освещенные окна экспертизы, они отдались, будто чем-то напуганные, перелетевшие на безопасное место птицы. Они выкурили с Шипковским по сигарете, перебросились фразами о минувших событиях.

После ухода товарища Городницкий включил телевизор. Не особо внимательно он прослушал сводку новостей: заседание Думы с очередным шоу Жириновского, рейтинги политиков, рвущихся в президенты, очередное похищение в Чечне, крушение поезда в Альпах, сенсационное выступление кукольного городского театра с Володей Миодушевским в Париже… Если исключить весьма приятный последний факт, остальные события казались происшедшими на другой планете, в сравнении с их Владимиром.

«Четверо погибших за неполные сутки», — подумал он, глядя на мерцающий экран. — Из них две смерти не случайные, как в «Камазе», а убийства — жестокие и криминальные». Усилием воли Виталий Борисович, попытался в который раз заставить себя отключиться от всего, что волновало и тревожило, будь он трижды проклятый воспаленный мозг, прокручивающий как в повторной киноленте трупы и места происшествий.

По опыту и из разговоров с коллегами он знал, что после работы судмедэксперты стараются забыть о ней, переключиться на нечто, не связанное с профессией. Страшные, воочию, не из фильмов ужасов, а с мелко-натуралистичными подробностями и людской кровью события, трупы на секционном столе, когда рядом с розово-нежным девичьим соском видишь черный провал огнестрельной раны или вдруг находишь горошину, проглоченную ребенком, вызвавшую мгновенную остановку дыхания, конечно же, требовали разрядки. Способов, казалось бы, множество — от семейных забот, нередко изнуряющих почище холодного морга, до чтения непритязательных детективов, бани, рыбалки или футбола. Однако, на практике большинство из них не давали нужного эффекта. Ведь не в Норвегии или Германии живем, где экспертами серьезно занимаются психотерапевты и психологи. Когда же становилось невмоготу, большинство врачей его круга пили успокаивающие и транквилизаторы, но куда чаще, в качестве способа снять стрессы — разбавленный водой медицинский спирт.

Лично же для себя, с юности и студенческих лет, еще не будучи судмедэкспертом, Городницкий считал лучшим лекарством для души и серого вещества именно такие, как сегодняшний, концерты, либо театр, классическую музыку. Не все понимали его, считали субъектом не от мира сего, нечто вроде эгоиста, погруженного в свой обособленный мир. Это увлечение искусством, впрочем, если быть откровенным, никак не исключало употребления той же дармовой и, вечной как мир, жгуче-наркотической жидкости…

Вновь расстелив постель, он выключил свет, взглянул на белеющий в темноте прямоугольник окна. И тут звездочкой с неба, умиротворяющей молитвой для нервных клеток, возникла негромкая, врачующая все недуги мелодия, крупным планом, как в мониторе телекамеры, ставшее близким и дорогим лицо Соткилавы.

К четырем утра та ниточка, за которую ухватились сыщики, все-таки раскрутилась. После звонка из уголовного, едва успев сполоснуть лицо водой, он осмотрел убийцу и насильника — приземистого, коротко стриженного качка, с ярко-красными царапинами на руках и следом свежего укуса на левой щеке. Как оказалось, он жил рядом с той девятиэтажкой, где все произошло, тоже был на ночной дискотеке. Светловолосую красавицу-блондинку оставалось только подождать…

Если привоскупить к повреждениям у подозреваемого, темно-синюю в белых крапинках вязаную шапочку, изъятую оперативником из кармана куртки, то длинная шерстяная нить, застрявшая в пальцах жертвы, становилась важной и беспощадной уликой. Так, одно убийство из двух оказалось удачно и быстро раскрытым.

Не спеша, возвращаясь с дежурства, Городницкий необычайно остро разглядывал происходящее вокруг. Тройка мальчишек, несмотря на восемь утра, лакомилась ранним мороженным, парень у телефонной будки жадно тянул из горлышка пиво, в киоске раскладывали свежие газеты. Он купил «Советский спорт» и «Молву», бегло просмотрев городскую газету, увидел заметку о пожарных: «В герои Гиляровского не годятся…»

Рядом с магазином на углу продавали первую в этом году редиску. Он не торопясь, выбрал два, казавшихся больше других ярко-красных в зеленом оперении пучка для внука, отряхнув капельки воды, бриллиантовой пылью блеснувшие на солнце, положил их в дипломат. И тут на какой-то миг, забыв обо всем, что тревожило и волновало его, Виталий Борисович почувствовал себя наполовину счастливым.

Выйдя из метро на станции «Чкаловская», Балашов взглянул на часы. До отхода электрички на Владимир оставалось более часа, и он не без удовлетворения прикинул, что еще успеет выпить бутылку пива с парой бутербродов за этот суматошный день.

«Заслужил», — подумал он, почти ощущая на губах вкус любимой темной «Балтики». Переложив саквояж в левую руку, он полез в карман куртки за деньгами.

Вокруг него вечерела осенняя Москва. Накрапывал мелкий дождик, и на смоченном водой асфальте отражалось многоцветье неоновых огней. Огибая киоски и ларьки, бойкое разноголосье продавцов с товаром он вышел на площадь перед Курским вокзалом.

Вытянутый гигантский прямоугольник, уходящий в темное небо, сиял и переливался, подмигивал яркой навязчивой рекламой и, похоже, в поте отрабатывал право называться самым большим вокзалом Москвы. Однако, подойдя к пригородным кассам, Балашов увидел милицию, ОМОН в камуфляже, с десяток сытых сторожевых овчарок и довольно внушительную толпу, отгороженную от вокзала этим мощным силовым кордоном.

Приглядевшись, он заметил, что за стеклами здания нет ни души. Оно разом вымерло, эдакая стеклянная банка без содержимого. Лишь в глубине зала за запотевшим окном промелькнул силуэт человека с собакой на поводке.

Подобно сотням людей вокруг, Балашов понял, что за вещами, находившимися в камере хранения, ему не попасть. Через громкоговорители уже звучали сообщения: электрички уйдут во все концы точно по расписанию, поезда дальнего следования задерживаются на неопределенный срок по «техническим причинам».

Оставалось два варианта: либо уехать во Владимир так, без билета и потом вернуться за вещами или, набравшись терпения, переждать, чтобы лишний раз не ехать в суматошную беспокойную Москву.

Восприняв информацию, он перекинулся парой фраз с ближайшим соседом по несчастью разговорчивым подполковником-танкистом, уже успевшим, как он заметил, принять дозу для поднятия духа.

— Все, товарищ, зависит не от нас с вами, — словоохотливо объяснял танкист. — По собственному опыту знаю, что вокзал могут открыть и через сорок минут, и через пару часов, а то и захлопнут на сутки. Я из Карелии в Адлер к семье на отдых еду, и опять, словно в Чечню попал. Мать этих террористов ети.

Последних слов подполковника Балашов не расслышал. Толпа рядом сжалась и вновь ожила, пропустив сквозь себя ладный зеленоватый броневичок с вращающейся антенной. Подобно кулаку в боксерской перчатке, попавшему в цель, броневичок бодро рванул прямо в здание вокзала.

— Техника, — восхищенно выдохнул кто-то рядом. — Прямо в пекло полез, если и рванет, то ему нипочем…

Сквозь решетчатую ограду Балашов разглядел в ближайшем тупике огни приближающегося электропоезда. «Вот и электричку на Владимир подали, — прикинул он. — Ехать или остаться? Вот в чем вопрос…», — рука машинально полезла в куртку за спасительной сигаретой.

— Доктор Балашов? — негромко прозвучал рядом чей-то голос. — Похоже, это действительно вы. Я не мог обознаться.

Вздрогнув от неожиданности и оглянувшись, он увидел высокого атлетически сложенного мужчину в светлой, хорошей кожи замшевой куртке с небольшим дипломатом в руке. Пока Балашов лихорадочно вспоминал, где он мог видеть этого человека, незнакомец прояснил ситуацию:

— Я, Игорь Михайлович, из Чувашии. Вы ведь там когда-то в Шумерле на скорой работали.

Согласно кивнув головой, Балашов снял очки. Близоруко сощурившись, он пристально взглянул на загорелое волевое лицо с бледнокоричневым рубцом, пересекавшим лоб и терявшимся в складках левой щеки.

— Неужели Леонтьев? — произнес он в раздумье.

— Вот и вспомнили, — облегченно выдохнул атлет. — А я думал, не узнаете. И куда путь держите, Игорь Михайлович?

— Домой во Владимир. Вот уже и электричку подали, остается каких-нибудь пятнадцать минут.

— А вы не очень торопитесь? Надо бы нашу встречу как-то отметить. К тому же обстановка располагает: вещи в камере хранения, а мне только в полночь с Казанского уезжать.

— Давайте, — вдруг неожиданно для себя согласился Балашов. — Поеду последним электропоездом, ведь столько лет с той ночи утекло.

— Да, не будь вас тогда, — Леонтьев заметил сигареты в руках Балашова. — Вы пока перекурите, Игорь Михайлович, а я за приятелем мигом обернусь. Мы у входа на Кольцевую встретиться должны.

Проследив за фигурой Леонтьева, скрывшейся в толпе, Балашов затянулся «Союз-Аполлоном» и, вглядываясь в огни удаляющегося электропоезда, мыслями ушел в прошлое.

…Той морозной январской ночью Балашов дежурил на скорой. Около двух часов его поднял тревожный звонок. Предстоял выезд в дальний, за 25 километров от Шумерли поселок. Там, при разгрузке платформы с битумом неожиданно сломалась задвижка-замок, и разом излившаяся масса, под тонну весом, придавила к земле бригадира грузчиков Андрея Леонтьева. Пока четверо парней буквально откапывали бригадира, пятый, пробежав до ближайшего телефона около двух километров, дозвонился на скорую.

Приехав на место трагедии, в ярком свете фонаря электровоза Балашов увидел лежащего, на оторванной от настила доске, высокого молодого парня. Грудь его шумно вздымалась, полуоткрытый рот хрипло втягивал воздух, на лбу, несмотря на мороз, бисеринками появлялись, тут же застывая, капли пота.

«Болевой травматический шок и внутреннее кровотечение, — про себя прикинул врач. — Тут наверняка весь набор лекарств в лошадиных дозах нужен. Надо поскорее везти, парень без сознания, зрачки едва реагируют на свет. Стало быть, счет пошел на минуты. И еще довезем ли?»

Не расстегивая грязной с комьями гудрона телогрейки, Балашов решительным движением рассек скальпелем рукав, свитер и белье, добравшись до тепловатой кожи. Опустившись на колени, он ввел бригадиру тройную дозу морфия, сердечно-сосудистые и легочные препараты.

Игорь Михайлович припомнил, что уже в машине травмированный очнулся, видно лекарства все-таки подействовали, на какое-то время пришел в себя. Он попросил воды и, поскольку таковой не, оказалось, довольствовался талым снегом. После этого бригадир отяжелел, что-то забормотал и глухо выматерился.

— Доктор, вся грудь, бля, огнем горит, — пожаловался он. — Нет, ли чего выпить? Помоги, других лекарств не надо. Огонь огнем тоже гасят.

Балашов достал флакон со спиртом для инъекций, прикинул содержимое на глаз, грамм эдак 50, не больше. Это, что слону дробина… И тут он вспомнил о портативном стерилизаторе для игл, доверху наполненном 96-градусным спиртом.

«Там наверняка все 150 будет, — обрадовался он. — И если слить все вместе, стакан наберется». Так дробно, небольшими порциями, дрожа над каждой каплей, он влил в воспаленный жадный рот Леонтьева весь имевшийся в наличии спирт. Оставшаяся дорога показалась ему длинной и бесконечной. Довезя бригадира до больницы живым, Балашов сдал его дежурным хирургам, уже готовым к операции… А еще через неделю, на врачебной конференции все услышали лестные слова, сказанные в его адрес заведующим хирургическим отделением многоопытным Петром Евгеньевичем:

— В сложной ситуации, коллеги, доктор Балашов не растерялся, с максимальной пользой использовал имевшийся у него и, оказавшийся спасительным, спирт. Тем самым в значительной мере облегчил шоковое состояние больного. Представьте, у этого Леонтьева оказались сломанными 22 ребра из 24, причем имелись двойные переломы. Как он выжил, для меня и теперь остается загадкой. Правда, парень оказался с поистине богатырским здоровьем, еще молодой, ему на днях ровно тридцать и стукнет…

После той памятной ночи Игорь Михайлович видел Андрея Леонтьева еще пару раз. Месяц спустя, когда он выписывался из больницы да следующим летом на футболе. А еще через год, пройдя специализацию по кардиологии, Балашов вместе с семьей покинул провинциальную Шумерлю, переехав во Владимир.

Ресторан «Черная пантера», в который Леонтьев пригласил Игоря Михайловича, находился на Садовом кольце, неподалеку от Курского вокзала. Свободных мест в двух просторных залах почти не было. Из разговоров Балашов понял, что не только они, но и многие решили таким образом — в тепле застолья скоротать время. Рядом уже слышались тосты, шутки и анекдоты, женский смех, официанты сбивались с ног, обслуживая разом нагрянувших посетителей.

— Если, что и произойдет, наверняка услышим, — неудачно сострил приятель Леонтьева, представившийся Романом Александровичем. Худощавый, с темной в проседи шевелюрой, в модной черно-белой косоворотке с металлическими пуговицами и безукоризненно сшитом «клубном» пиджаке из клетчатого твида, быстротой движений и блеском глаз он напоминал цыгана. Родом же, как выяснилось позже, происходил из той же Шумерли.

Протянув девушке, принявшей заказ, три сотенные купюры Леонтьев мягко попросил: — Обслужи, милая, поскорее. У нас по ходу не более двух с половиной часов, так что тащи все разом. И горячее тоже. Быстро обернешься, бабки удвоятся.

Первый тост Леонтьев торжественно и длинно провозгласил за здоровье и врачебную профессию Игоря Михайловича. А уже получасом спустя, когда с азартом приняли по второй рюмке марочного армянского коньяка (щедрые чаевые, похоже, сработали), их стол ломился от изобилия яств с разными блюдами и закусками.

Баженов узнал, что Леонтьев с Романом Александровичем успешно занимаются бизнесом, сейчас работают на пару в Чебоксарах. Там им принадлежит несколько бензозаправок, большая автостоянка, магазин.

— Сейчас возвращаемся из Тюмени, — доверительно сообщил Леонтьев. — Там заключили несколько выгодных контрактов сроком на два года. Хоть Рома и действует от «Славнефти», а я от «ЛУКОЙЛа», но в целом мы деловые партнеры. Как принято нынче говорить, друзья-соперники.

Приятно охмелев и расслабившись, Балашов потянулся к сигаретам. И вот тут, едва он затянулся «Парламентом», Роман, цыганисто улыбнувшись, вдруг произнес: — Вот Андрюшу вы, доктор, признали. А ведь и со мной тоже однажды встретиться довелось. Поначалу у Курского я вас не узнал. А как увидел якорек на руке, понял — это тот самый врач, с шумерлинской скорой.

— Что ж, напомните, — поднесенная ко рту сигарета чуть дрогнула в руке Балашова. — Врачам с многими доводится встречаться, а якорек, так он давно. В юности я на Северном флоте служил.

— А стоит ли? — В воцарившейся за столом тишине вопрос Романа прозвучал неуместно. Однако, было заметно, что ему не терпится продолжить разговор.

— Не тяни, Рома, кота за хвост, — резко вспылил Леонтьев. — Времени у нас немного, и Игорь Михайлович, как тебе известно, дорогой для меня человек. Так что, колись, рассказывай.

Из двух человек, сидящих рядом с Балашовым, похоже, именно Леонтьев был за старшего. Роман как-то сразу утратил гонор и, подчинившись, спросил: — Возможно, Игорь Михайлович, вы вспомните тот поздний августовский вечер, когда к вам на скорую заглянули три мужика…

Леонтьев, опешив от неожиданного поворота разговора, хотел остановить приятеля, но тот, не заметив его протестующего жеста, на кураже продолжил: — Итак, великолепная звездная ночь, и трое, сбежав из лагеря, уйдя от погони, вышли из леса. Двоим из нас потребовались наркотики, в общем — обыкновенный морфий. Других сильных препаратов тогда просто не существовало.

Последняя фраза буквально, словно взрывом, отбросила Балашова лет на двадцать назад. Он тотчас вспомнил трех уголовников, неожиданно появившихся у деревянного домика скорой, себя, молодого врача, медсестру Татьяну, дремавшую у телефона. Кивнув на чемоданчик в углу, обросший щетиной, квадратный главарь в линялой, пропахнувшей потом футболке, настойчиво попросил:

— Сделайте нам, доктор, по укольчику, и сразу же разойдемся, как в море корабли. И поторопись, красивый, душа горит.

— Это мы мигом, что за проблемы? — словно не понимая его, Балашов раскрыл врачебный саквояж. — Есть анальгин, сердечные, если от желудка, то но-шпа и амальгель помогут…

Быстрым хищным взглядом охватив содержимое, главный угрожающе произнес: — Ты нам, лепила, дуру не гони. Вот с этих коричневых ампулок и начинай. Коли по две на брата и в вену…

Балашов заметил, что другой бандит, пониже ростом, уже держит в руке выкидной нож с длинным узким лезвием. Еще он запомнил расширенные от ужаса огромные зрачки Татьяны, поняв, что сопротивление бесполезно.

Внутривенные инъекции морфия он сделал двоим, третий, самый молодой, отказался от уколов. Забрав оставшиеся ампулы с наркотиками, уголовники столь же стремительно покинули помещение скорой, растворившись в ночи…

— Вот я, Игорь Михайлович, был тем третьим, кому вы не делали уколов, — голос Романа вернул Балашова к действительности. — Теперь, за давностью срока, я вроде бы реабилитирован и хочу попросить прощения за тот ночной беспредел.

— Да что ваши извинения, Роман Александрович, — вяло среагировал Балашов. — Конечно, в жизни всякое случается. Но вот уж не думал, что судьба преподнесет нам, почти через двадцать лет столь неожиданную встречу. А что касается беспредела, как изволили выразиться, то тогда такого слова просто не существовало.

Он взглянул на часы. Отпущенное время пролетело незаметно, ровно через час пойдет последняя электричка на Владимир. Леонтьев расплатился, они в спешке допили коньяк и двинулись к вокзалу. Но прежде, уже в гардеробе, он передал Балашову свою визитную карточку, написав на обороте домашний и сотовый телефоны.

— Даже, если скоро не встретимся, Игорь Михайлович, вот мои координаты. Это на всякий случай, всегда помогу, чем смогу. Так что подъезжайте в Чебоксары, возможно и я при случае во Владимир загляну. А о Романе забудьте, выбросите ту ночь из памяти. Наверняка моя, темная, с морозом вас больше греет.

Курский вокзал, вновь открытый для всех, встретил их многолюдьем и сиянием огней. Под высокие своды возносилось эхо объявлений об уходящих поездах, люди куда-то торопились, пытаясь наверстать упущенное время. Лишь усиленные наряды да милиционеры с хмурыми злыми лицами, то и дело, попадавшиеся навстречу, напоминали об угрозе несостоявшегося теракта.

Балашов и два его спутника, не мешкая, спустились вниз к камерам хранения. Получив сумку с вещами, Игорь Михайлович, устало прислонившись к стене, — выпитый коньяк все же давал знать о себе, расслабленно наблюдал, как Роман протянул носильщику в соседнем окошке пару номерков. Леонтьев взялся за ручку увесистого кожаного чемодана, как вдруг с десяток парней в камуфляже, с масками-иллюминаторами на лицах, возникшие словно из-под земли, отсекли его и Романа от остальных людей.

В те же секунды мощные руки развернули Балашова, уткнув его лицом в скользкий грязный кафель. В спину уперлось что-то твердое, одновременно на запястьях он ощутил холодную сталь сомкнувшихся наручников.

… Игоря Михайловича освободили из следственного изолятора лишь через неделю после тщательной проверки. За это время он многое передумал. Чтобы отвлечься от постоянных головных болей и ощущения безысходности, читал все подряд — от старых газет до Чехова, шесть томов которого с пожелтевшими ветхими страницами валялись в камере. Немало состоялось и разговоров «по душам и за жизнь» с подсадными утками-агентами, прежде чем оперативники, проутюжив Чебоксары, Шумерлю и Владимир, перетряся знакомых в Москве, убедились в его невиновности. От следователя он узнал, что Леонтьев с Романом перевозили в багаже откуда-то с юга до десяти килограммов героина. Возможно, они бы еще долго занимались прибыльным наркобизнесом, но черная, с благородным серебристым отливом, красавица овчарка Найда, подготовленная для поисков взрывчатки, успешно сработала и на наркотики.

Возвращая Балашову документы, начальник отдела по борьбе с оргпреступностью Ребров, грузноватый немолодой мужчина, уже знавший после десятка допросов его историю во всех подробностях, примиряюще произнес:

— Вы уж нас, доктор, извините. Поначалу, никто не поверил в легенды вашей юности на скорой, и все же они оказались правдой. Хотел бы я полечиться у такого врача…Тем более, что вы специалист по сердцу, а оно что-то пошаливать стало. Справку о вынужденном задержании мы подготовили, так что бухгалтерия обязана полностью оплатить вашу отсидку.

В конце концов выяснилось, что Найду раньше тренировали на наркоту. Однако, из-за утраты какого-то нужного чутья, дабы не терять боевую единицу, перебросили на взрывчатку. И поскольку таковой на вокзале, к счастью, не оказалось, умная собака, вспомнив забытые навыки, неожиданно и успешно среагировала на спрятанный в багаже героин.

Войдя в подъезд и поднимаясь по лестнице, Баженов ощупал карманы. Вот ключи от мастерской, эти от машины и гаража. Квартирных не было: видно в спешке он просто захлопнул дверь.

Банальная ситуация казалась тупиковой. Гараж с машиной в одном конце Владимира, квартира дочери и мастерская тоже в отдаленных районах. Жена на выходные уехала в деревню. Еще часом назад все выглядело вполне благополучно. Он проводил сына с внуком на вокзал, где они сели на проходящий поезд из Нижнего, потом отогнал «Жигули» в гараж. До дома Трофим Сергеевич добрался на троллейбусе, когда разом погасли городские огни, и в ночной тишине послышался звон кремлевских курантов.

Как же быть? Вечером Баженов не поработал как обычно, наверное поэтому его неодолимо потянуло к мольберту. Он пошевелил пальцами, почти ощущая несуществующую кисть, но ничего, кроме машинально сорванной травинки, не оказалось в руке художника.

Спустившись в пустынный темный двор, Баженов глянул на окна своей квартиры. Четвертый этаж… Среднее окно распахнуто, на пятом у Андриевского свет, слышатся голоса. Значит, еще не спят. Мысли его прервал лай Чары. Пес, вскочив на подоконник, светлым нервным пятном дрожал перед глазами. Чуя хозяина, породистая болонка не могла понять, почему тот так долго стоит внизу и не выведет ее погулять.

«Будь Чара поумнее, она бы догадалась о ключах, сбросила их вниз, — мелькнула ироничная мысль. — Полеживают верно, в прихожей у телефона. Впрочем, что грешу на бедную псину. Ей ведь тоже несладко. А вот я — действительно растяпа», — всердцах отругал себя Трофим Сергеевич. На окно он больше не смотрел, чтобы не возбуждать собаку, нарушавшую тишину звонким нетерпеливым лаем.

Баженов вспомнил, как когда-то в студенческие годы занимался альпинизмом. Терскол, Домбай, Эльбрус — красивые гордые названия. Но ведь бывал же он на многих знаменитых вершинах. Что, если попробовать, тряхнуть стариной? Тело у него легкое, сухое, сила в руках тоже вроде бы есть. Он сжал кулаки, глубоко вздохнув, расправил плечи. Чтобы стать увереннее, взглянул на звездное небо, ощутив себя, как в молодости, на ребристом оледеневшем перевале.

Приняв решение, Баженов шагнул в подъезд и, держась в полутьме за перила, стал подниматься по лестнице.

… Начиная с ранней весны, вот уже в течение четырех месяцев, Трофим Сергеевич с утра уезжал из Владимира. Он садился на автобус, отправлявшийся с вокзала, с полчаса дремал, пока с пригорка за Павловским не возникала рельефная панорама суздальских куполов.

В течение дня, даже в непогоду, Баженов трудился на пленере, выписывая с разных точек звездный Рождественский собор. Серия, задуманная художником, состояла из семи полотен, где от первых лучей солнца и до глубоких сумерек Рождественский изображался с одной точки — фрагментом фасада и обязательным главным куполом.

Идея столь необычного замысла возникла у Баженова от серии Руанских соборов Клода Моне и страстно его увлекла. Хотя из двух десятков полотен великого француза на эту тему воочию он видел лишь два — «Руанский собор, в полдень» и «Руанский собор, вечер», находящихся в столичном музее изобразительных искусств, красочные репродукции остальных видов монументального здания были им тщательно изучены. Игра теней, света, восхода и захода солнца, вдохновлявшие Моне, словно эстафета красоты, передалась Баженову. На скромных плоскостях серого холста он пытался воссоздать величавую гармонию русской архитектуры, запечатленной в белокаменной вечной симфонии.

О его замысле знали немногие. Кроме домашних, пара владимирских художников да близкий друг Игорь Сарабьянов, журналист-искусствовед из Москвы, снабжавший Баженова альбомами французских импрессионистов.

— Заметь, Тоша, — пыхтя трубкой, говорил он Баженову. — Моне работал на натуре, напротив Руана, даже на несколько месяцев снял комнату рядом с главным фасадом собора. Он заметил, как в течение дня постоянно меняется освещение, и нередко оставлял начатый холст, принимаясь за новое полотно. Так, в игре пространства, камня и света воплощался замысел мастера.

— Дом супротив Рождественского мне не по карману, — отшучивался Баженов. — Да и нет вблизи каких-нибудь зданий. А вот палатку за оградой, это да, раскинуть на недельку вполне возможно. Чуешь, Игорек, мысль? Давай присоединяйся, и в начале августа уйдем в Робинзоны.

Пока же, усталый и счастливый ощущением сделанного за день, Трофим Сергеевич к вечеру возвращался домой из Суздаля. Поздно совмещал обед с ужином, часок отдыхал, просматривая газеты или читая что-то легкое, детективное. Потом вставал к мольберту.

Обычно он доделывал то, над чем трудился накануне, и так — до полуночи. Спешка, фактически потогонная работа, была вполне объяснима: в начале осени во Владимире предполагалась очередная выставка, пожалуй, наиболее представительная за те сорок лет, что он занимался этим делом.

В мечтах и не безосновательных, будущими весной, летом Баженов видел себя в Европе. Пара-тройка стран, где его знали — Германия, Австрия или Швейцария и, конечно же, Франция. Она — как благодарность Моне. Потом можно попытаться махнуть через океан в Японию, ведь и там, не без успеха, он выставлялся ровно десять лет назад…

Поднявшись на пятый этаж, Трофим Сергеевич решительно нажал кнопку звонка. Дверь открыл Захар Андриевский, тоже художник, почти ровесник Баженова. Удивленно взглянув на соседа, хозяин посторонился, пропуская его в прихожую.

— В трудах? — шепотом спросил Баженов. — Знаешь, Григорьич, у меня незадача, так уж случилось…

— Никто не спит. Говори громче, Трофим, не стесняйся. Да что мы с порога, — Андриевский, выглядевший словно буддийский монах, в пестром фиолетовом халате и сванской шапочке, живописно возвышающейся на крупном загорелом черепе, повел его на кухню.

«Верно, только от мольберта!» — завистливо прикинул Баженов, все более укрепляясь в желании попасть домой. Он вновь непроизвольно потер ладонями кончики пальцев, ощущая зуд в руках, нечто схожее с досадой ребенка, которого лишили любимой игрушки.

— Давай-ка, Захар, поищи крепкую веревку, — попросил Трофим Сергеевич. — Требуется не очень длинная, десяти-пятнадцати метров хватит. Ты придерживаешь конец, я мигом спущусь к себе на подоконник. Окно у нас ведь открыто, — сбивчиво, скороговоркой он начал объяснять свой план ошеломленному соседу. — Дверь в квартиру захлопнулась, а тут всего ничего, каких-нибудь пару-тройку шагов вниз. Я ведь занимался когда-то альпинизмом, навыки, похоже, еще не пропали.

Узнав о его намерениях, Захар Григорьевич разволновался, снял сванку и вытер ею вспотевший лоб.

— Ну, ты даешь, Трофим! — возмутился он. — Годы твои, старик, не те. И главное, из моего окна! На ночь идти действительно поздновато, переночуй у нас, а с утра решай проблемы.

В кухню, где разгорался спор, вошла жена Андриевского, Наталья Брониславовна.

— Что, мазилы, полуночничаете? Решили сообразить или краски друг у друга выпрашиваете? — шутливо спросила она. Однако, уяснив в чем дело, тоже высказалась против.

— Нет и, конечно же, — нет! Вот в прошлом году на репетиции «Мастера и Маргариты» наш Лепетухин с пятиметровой высоты сорвался. Это при страховке и не в вашем, пардон, соседушка, возрасте. Так в двадцать четыре года двойной перелом ноги и ушиб позвоночника. Оставьте эту забаву, мужики, давайте лучше чай пить.

— Или что покрепче для снятия стресса и здорового сна сообразим, — оживленно предложил Андриевский.

— От чайку не откажусь, — примирительно сказал Трофим Сергеевич. И тут же, внаглую, соврал: — Я газ на кухне, уходя, не выключил. Кастрюля с курицей на малом огне. На завтра, если не попасть, оставлять как-то опасно. И потом, тут от вас до моего окна каких-нибудь пару метров по прямой. Для альпиниста, пусть и бывшего, сущие пустяки.

После чаепития, поняв, что Баженова не переубедить, возможно, и «курица на малом огне» прокудахтала свои доводы, стали искать подходящую веревку. Таковая оказалась на балконе, на вид прочная, толщиной в целый сантиметр. Еще минут пятнадцать ушло на подготовку необходимой страховки. В качестве противовеса тощему Баженову решили использовать двухпудовую гирю сына Андриевских.

Встав на подоконник спиной к распахнутому темному проему, Трофим Сергеевич взялся за веревку, охватил ее коленями и шагнул в пустоту. Босые ноги коснулись теплой, еще не остывшей от дневного зноя, стены. Медленно переставляя носки, он двинулся вниз. К его удивлению, стена оказалась не шершавой, абсолютно гладкой. Внезапно он почувствовал, как тело отклоняется от прямой, вибрирует маятником, а веревка закручивается в руках. Достигнув нужного уровня, Баженов увидел, что рамы окна почти сомкнуты, оставляя промежуток сантиметров в пятьдесят, его он не разглядел с земли. Сжавшись в комок, он метко ударил ногой по ближней створке. Послышался звон разбитого стекла, голоса сверху, чей-то крик внизу: — Воры с крыши лезут! Петька, беги, вызывай милицию!

«Вот уже и за вора приняли», — с досадой подумал Баженов. Время для него словно остановилось, хотя прошло чуть более минуты. Резко прогнувшись, он попытался рывком вскочить на подоконник. Попытка почти удалась, как тут Чара белым стремительным комком радостно бросилась ему на грудь. Это было столь неожиданно, что Баженов яростно закричал, отгоняя собаку, которая, однако, приняв возглас за призыв или привычную ласку хозяина, уперлась ему в грудь и лизала лицо, не давая забросить ноги на край окна. Пальцы, до этого крепко охватывавшие веревку, онемев, ослабли, затем судорожно вцепились в нее и через несколько страшных длинных секунд — разжались.

Внизу послышался глухой удар. И в тот же миг внутри Баженова раздался приглушенный звук, словно лопнула детская хлопушка. На самом деле сила, разодравшая тело изнутри, была столь же мощна, как граната взорвавшая человека. Непереносимо острая боль пропала. Наступила тишина, и с этого момента Трофим Сергеевич уже не принадлежал себе и тем, кто годами был рядом с ним. Мятежная душа художника рванулась вверх и отошла к Богу.

Потом, как это бывает, — звонки, суматоха, люди на ночном асфальте двора, почти одновременно подъехавшие машины — скорой помощи и милиции. Врач скорой, крупный мужчина в мятом халате, с рябоватым от оспин лицом, сделал лежащему на носилках Баженову несколько уколов. Бесполезность их стала понятной, когда, захлопнув коричневой кожи саквояж, он уступил место женщине судмедэксперту, спрыгнувшей с переднего сиденья милицейского УАЗа.

Следователь прокуратуры, прежде чем приступить к осмотру тела, дважды обошел дом. Затем, стоя рядом с носилками, начал писать протокол осмотра, который диктовала судмедэксперт. Сам факт падения не вызывал сомнений: наверху, на уровне 5-го этажа виднелась веревка, переброшенная через подоконник, другой ее конец лежал в метре от стены дома. Закончив протокол и выписав направление на вскрытие, следователь поднялся к Андриевским. Художник молча переживал происшедшее, коря себя за слабость и уступчивость, тогда как супруга говорила не умолкая.

— Мы-то держали и держали хорошо, — утверждала она. — Весу в Трофиме всего ничего, да и гиря с нами. Как вдруг треск разбитого стекла, собачий лай, стук внизу. Веревка, натянутая, что струна, обмякла, и легкость в руках необыкновенная. Вначале подумали, залез наш Трофим Сергеевич, хоть и разбил стекло. — Вот на что ловок мужик, — даже сказал Захар. — Знай, Наталья, нашего брата художника…

Ключи нашлись двумя часами спустя, когда подвезли дочку Баженова. Они действительно лежали в прихожей у телефона. С десяток человек, под лай и суету Чары, прошли в квартиру. В метре от полураскрытого окна и хрустящего под ногами стекла стоял мольберт, с наброшенной на него, испачканной красками простыней.

Полотно Баженова казалось почти завершенным. Удивительной голубизны безоблачное небо застыло над Рождественским собором. Величественные белые стены, звездный купол и пространство вокруг отражали свет невидимого полуденного солнца. Сбоку от мольберта, на журнальном столике находились книги по архитектуре Суздаля и французское издание роскошного альбома по творчеству Клода Моне с двумя закладками.

— Не ожидал… — Захар Андриевский открыл том на странице с закладкой. — Руанский собор… — Перевернул с десяток листов. — Опять вид собора, но в другое время дня. Трофим Сергеевич, как мне казалось, весьма равнодушно относился к западной живописи, тяготея к нашей владимирской школе. Но, видно, как задумал серию с Рождественским, тогда и решил взглянуть на французского мастера. Величественная идея, надо бы, как уляжется, все полотна досмотреть. Тут, кстати, Руан должен быть вечером и ночью, однако нескольких страниц почему-то не хватает…

Те, выпавшие из альбома страницы, нашлись двумя днями спустя, когда из комнаты выносили мебель для предстоящих поминок.

— Взгляните! — удивленно воскликнул кто-то из художников. — К вечеру и особенно ночью, темно-серая вертикаль Руана как бы сужается, становится меньше и ниже. Эдакую игру света и теней Моне гениально точно подметил. И не в том ли неувязка Трофима, что он впервые смотрел на фасад дома ночью, при слабом освещении. Именно тогда плоское пространство стены между этажами, обманчиво кажется меньше и легко преодолимым.

— Действительно, фактически в наличии четыре полностью готовых холста, — грустно уточнила Марина Владимировна, жена Баженова. — Рождественский на восходе, утром, в полдень и ближе к шести. До сумерек и ночного собора Трофим дойти не успел…

Когда некто лишает жизни человека на земле, нередко убийца знаком с жертвой, бывало, и встречался с ней. Вариантов существует тьма. Допустим, те же киллеры почти всегда осведомлены, кого они решили убрать. Иное дело, когда человек погибает в автодорожном происшествии. Чаще всего водитель ничего не знает о погибшем. Хорош он или плох, кто он и откуда, чем, в конце концов, занимался? Но — глухой удар передним бампером, и неизвестный летит на встречу с Господом Богом, что на пыльную проселочную дорогу, что на шоссе Энтузиастов. Когда как, но определенная последовательность сохраняется…

О том, что не стало Володи Стрелкова, я узнал не сразу. Морозы той зимой стояли сильные, и месяца полтора я не был в Москве. А как позвонил другу вечером из Владимира, трубку взяла Галина, жена Володи.

— Дома ли, Владимир Александрович? — спрашиваю. — Или опять засиделся в редакции…

— Нету Володи, — отвечает Галя. — И голос у нее необычно тихий, бесцветный.

— А когда будет? Не потревожу, коль позднее перезвоню?

— Совсем нет Володи, — последовал бесстрастный ответ. — Вот уже больше месяца как нет. Позавчера сорок дней отметили.

— Сердце, давление? — кричу в трубку.

— Если бы, машина. Подъезжай, тогда все узнаешь.

По телефону не стал допытываться, что да как. Раз свершилось такое несчастье, надо узнать все и в подробностях. А пока потянуло выпить. Водки дома не оказалось, развел спирт. Выпил две рюмки, чем-то зажевал. И вот тогда наступило ощущение пустоты, утраты чего-то дорогого. Выпив еще рюмку, достал последнюю книжку друга, что-то прочел, рассматривал фотографии. А поутру взял отгул на работе и отправился в Москву.

… Мое знакомство со Стрелковым состоялось заочно после того, как я отправил в редакцию журнала «Человек и закон» очерк о некоем кровавом убийстве. Вскоре оттуда пришел ответ, в двух предложениях отвергающих написанное, по причине — цитирую: «неуместного натурализма автора». Ниже подпись журналиста — «В.Стрелков» и приписка от руки: «При случае, заходите в редакцию, познакомимся». Уже потом я оценил душевный и щедрый жест Володи, который хотел дать шанс начинающему журналисту.

Но прошло не менее полугода, прежде чем я лично встретился со Стрелковым. К тому времени в одном из номеров журнала появился мой судебный очерк «Загадка сувенира». В тесном редакционном кабинете, окном выходящим на шумную Таганку, меня встретил плотный двухметровый мужчина, схожий внешностью и толстой вязки свитером с поздним Хемингуэем. Моя рука буквально утонула в широкой ладони. Гигант улыбнулся и тут же спросил:

— Что-нибудь еще принесли? По-моему, судмедэксперт у нас напечатался впервые.

Эта любимая фраза Стрелкова о новом материале запомнилась надолго, обычно с нее начинались наши встречи. Володя, уже опытный и популярный журналист, дал мне несколько ценных советов, которые пригодились и по сей день. Поэтому, не без оснований, именно его считаю своим крестным отцом в журналистике.

Однажды я получил гонорар, и мы вечером отправились в Дом журналиста.

Едва успели согреться чашечкой крепкого кофе, как Стрелков начал перебрасываться шутками со знакомыми, похоже, завсегдатаями этого оазиса тепла, уюта и наркотического сигаретного чада в самом центре Москвы. Через полчаса он исчез, вскоре вернулся с элегантным невысоким мужчиной в вечернем костюме. Володя шумно вздохнул, торжественно поставив на середину стола бутылку пятизвездочного дорогого коньяка.

— Это презент Виктора Семеновича, — пояснил Стрелков. — Придется тебе, старик, поднапрячься и выдать моему приятелю несколько историй из своей практики. Я давно обещал познакомить его с настоящим судмедэкспертом.

Тотчас в руке у меня оказалась визитка с изящной вязью в центре, обозначающей профессию владельца: «ЛИТЕРАТОР». Помнится, я честно отработал в тот вечер. Когда новый знакомый ушел, Стрелков, усмехнувшись, сострил:

— Этот Виктор Семенович не утруждает себя поиском и выдумкой крутых сюжетов. Заглядывает в наш журнал, «Советскую милицию», сюда, так за несколько часов приятной, с коньячком беседы обеспечивает себя «криминалом» на год, а то и два работы. Нам бы с тобой его «вольные хлеба».

Встречались мы довольно часто, раз в один-два месяца. Приезжая в Москву, бывало ночевал у него, наезжал и он во Владимир. С годами Стрелков не старился, наоборот, словно молодел, увлекаясь не по возрасту экстремальными забавами. Достаточно сказать, что в его малогабаритной хрущевке в Черемушках стояли с год два старых мотоцикла, из которых он сотворил один, разъезжая на нем по окрестным улицам, даже иногда добираясь на работу. А вскоре Стрелков, собрав коллекцию холодного оружия, в которой оказались и редкие экземпляры, нашел применение некоторым клинкам, освоив искусство метания ножей. В нем он достиг немалого совершенства. Мишенью служила дверь, ведущая из комнаты в кухню.

— Нож берется за клинок, — обучал он меня. — Рука отводится назад до уровня шеи справа, и сильным движением кисти клинок выбрасывается вперед, при этом ему надо придать вращательное движение. Гляди…

Володя брал нож, едва умещавшийся в его ладони, мгновеньем спустя тот с треском вонзался в деревянную дверь. Вскоре мишень, избранную Стрелковым для забавы, изрешеченную, словно от крупнокалиберных пуль, пришлось заменить на другую дверь из особо прочных досок.

Но при всей мальчишеской непосредственности Стрелков был серьезным журналистом. Он любил ездить в командировки, еще будучи корреспондентом центрального телевидения, исколесил всю страну. Особенно его привлекали дальние экзотические места — Камчатка, Сахалин, крайний Север, горы Памира и Кавказа, пустыни Средней Азии. И всюду, откуда он вел репортажи, писал материалы, Володя заводил друзей.

При этом у Стрелкова оказалась редчайшая родословная. Впрочем, об этом я узнал не от него, а из случайно попавшейся столичной газеты. Его прапрадедом был декабрист Иван Горбачевский, вышедший в 1825 году на Сенатскую площадь и сосланный в Сибирь, отец Володи, летчик-истребитель, Герой Советского Союза сражался с фашистами в небе Испании, там же и погиб, став национальным героем этой страны. А однажды, когда мы уже крепко сдружились, Стрелков показал мне пачку толстых тетрадей в одинаковых черных переплетах. Раскрыв одну, я увидел множество формул, схем, рисунков, исполненных четким каллиграфическим почерком.

— Это труды Николая Егоровича Жуковского по аэродинамике и авиации, — не без гордости пояснил Стрелков. — Он был нашим родственником по материнской линии, с его смертью тетради перешли к отцу, он их очень берег. Надо бы все собрать, что осталось от Жуковского и передать в музей или Военно-воздушную академию его имени.

Однако, вернемся в январь 91-го, точнее роковое для Володи 22-е число, совпавшее с днем смерти Ленина. Уже тогда память о вожде поутихла, не то, что в прежние времена — траурные знамена и флаги, всеобщая мировая скорбь. Оказалось, что именно в тот день вышел указ Президента об обмене денежных купюр достоинством 50 и 100 рублей, образца 61-го года, на новые банкноты образца 1991 года. По указу эта акция должна была осуществиться за три дня, с 23 по 25 января, и в стране, прежде всего Москве, начался дикий ажиотаж. Моментально возникли очереди у Центрального телеграфа, где сотнями оформлялись почтовые переводы, появилась масса мафиозных спекулянтов на улицах, скупавших крупные купюры по бросовым ценам в 20–25 рублей. И опять же, именно к 22-му появилось обращение Президента к Саддаму Хусейну с призывом вывести войска Ирака из Кувейта, опубликовано заявление главы государства о тревожной ситуации в столицах прибалтийских республик Вильнюсе и Риге.

И вот пресс-конференция обо всем этом в Министерстве иностранных дел, с вызовом главных редакторов столичных изданий. Тогда, с наступлением перестройки, разного рода брифинги для журналистов стали практиковаться раз, а то и два в неделю. А регулярность соблюдалась, как чистка зубов утром или «Время» по Первому каналу ТВ перед сном. Даже если кто-то из россиян лег спать голодным, а другой, с той же фамилией Иванов или Сидоров, отужинал в «Редиссон-Славянской».

Это сейчас собрать кворум главных редакторов проще простого. Факс накануне, с утра в редакцию звонит секретарь:

— Вы наш факс получили? Звонят из администрации Президента. В 17.00 пресс- конференция в пресс-центре МИДА.

Затем после паузы: — Ваше присутствие желательно, Президент лично просил…

Желательно… Не то, что прежде — прибудь и точка. А не подъедешь, так соответствующий отдел ЦК побеспокоится, чтобы тебя больше никогда не беспокоили.

Желательно… Какое нежное слово! А раз так, можно не ходить. Но в большинстве случаев идут. Хотя можно и зама отправить, толкового корреспондента. Но все же это — выход в свет, себя показать, на других посмотреть. Да и учредитель уже не ЦК, а журналистский коллектив редакции. Значит, думай не только о себе, но и о товарищах по цеху.

Владимир Александрович Стрелков, с месяц как ставший главным редактором газеты «Адвокат», в центре холла МИДа принимал поздравления.

— С тебя, старичок, причитается…

— Надо же, — «Адвокат»! Если что, Володя, по давней дружбе подыщешь мощного, как в ЦСКА, защитничка? Меня уже суды замучили…

— Стоппера! — подхватил кто-то. — У меня через две недели, как раз судебный процесс начнется.

— Кто ты — Адвокат Бога или адвокат дьявола? — блеснула эрудицией эффектная блондинка, редактор популярного женского журнала. — Могу ли, господин Стрелков, по старой дружбе рассчитывать на интервью в ближайшем номере?

Главный герой междусобойчика, возвышающийся над всеми Стрелков, едва успевал отбиваться от коллег. Еще месяц назад он был скромным литсотрудником пусть и популярного журнала, теперь же стал редактором газеты, которую расхватывали во всех переходах метро.

«Придется после пресс-конференции собрать с десяток приятелей, по скромному отметить это событие, — прикинул Владимир Александрович. — Здесь вряд ли удастся, цены, рассчитанные на дипломатов да иностранных журналистов, кусачие, как овчарка без намордника. Заскочим компанией в магазин и подъедем в Домжур».

Друзья словно разгадали его мысли. В зал двинулись вшестером, стараясь держаться одной компанией. К семнадцати он был почти заполнен. Впереди на возвышении, перед табличкой с фамилией Президента, стояло до трех десятков диктофонов, а девушки в черных мини начали разносить пресс-релизы, грациозно лавируя меж громоздкой телеаппаратуры.

Между тем, Президент задерживался. Он не появился и к 18 часам. Из иностранных журналистов никто не покинул зал. В принципе дело заключалось не только в дисциплине. Профессионал из Торонто или Парижа не мог позволить себе упустить важную информацию. Тогда как кое-кто из редакторов и аккредитованных корреспондентов уже стали поглядывать в сторону гардероба.

И тут предвидя, что после девятнадцати людей не удержать, руководитель пресс- службы Администрации предпринял верный шаг. Минуту спустя, присутствующие были оповещены, что в барах и ресторане цены снижены до буфетного предела. Словом: кушать и выпить подано, не стесняйтесь, господа!

Едва прослышав об этом, цвет столичной журналистики ринулся в злачные места. У стоек баров выстроились внушительные очереди, в ресторане официанты сбивались с ног. Волшебно изменившиеся цены поражали доступной скромностью, и это притом, что водку за стенами МИДа отпускали по талонам.

Стрелков, в столь удачно сложившейся ситуации, почувствовал себя, как рыба в воде. Заложив пальцы за импортные подтяжки, одетые поверх отглаженной белой сорочки, поигрывая ими, подобно дирижеру перед оркестром, он начал набирать команду. Минут через десять она подобралась: восемь мужиков и одна женщина, та самая блондинка-редакторша, напросившаяся на интервью. К ним присоединились и два телевизионщика из Останкино, где Стрелков когда-то начинал свою журналистскую карьеру.

— Сдвигайте столики, — распорядился Владимир Александрович, возвышаясь над всеми. — Президент дарит нам этот скромный ужин.

Выбрав тамадой того же Стрелкова, команда с энтузиазмом отправилась в «плаванье». Тосты торжественно звучали друг за другом, исчезали бутылки, сменялись блюда.

Около половины восьмого, с опозданием на два с половиной часа, появился Президент. Всех попросили пройти в зал. Бары и ресторан тут же закрыли. Желающих продлить удовольствие, мощные ребята из президентской охраны вежливо попросили повременить.

Недавно получивший Нобелевскую премию мира, Президент старался выглядеть в глазах журналистов глобальным миротворцем. Пространно изложив позиции России по положениям в Ираке и Кувейте, прибалтийских республиках, он дипломатично перешел к вопросу о денежном обмене.

— Представьте, господа, — начал он, — что у кучки людей скопились огромные суммы, которые лежат неизвестно где, уходят в долларах за границу, тогда как большинство населения СССР имеет весьма скромные сбережения. Нужен свежий ветер перемен. И мы с товарищами из ЦК подумали, прежде всего, о них. Обмен должен быть произведен быстро, максимальную сумму, которую можно будет обменять, мы установили в пределах до 500 рублей в месяц…

После выступления Президента журналисты стали задавать вопросы. Их оказалось немного, большинство присутствующих торопились продолжить застолье. Так случилось, что самый остроумный вопрос, вызвавший всеобщий восторг, задал именно Стрелков. Представившись редактором газеты «Адвокат», он поднялся во весь свой внушительный рост:

— Господин Президент, хотелось бы узнать, когда здесь состоится Ваша следующая пресс-конференция?

На что опоздавший Президент, не уловивший иронии и подчеркнутого слова «здесь», искренне ответил:

— Завтра, друзья, я улетаю в Америку. Думаю, после моей встречи с Президентом США на высшем уровне, можно будет встретиться вновь в этой же доброжелательной аудитории и откровенно обсудить результаты поездки. Посему не прощаюсь, говорю всем только: — До свиданья…

После закрытия пресс-конференции все дружно устремились к притягательным столикам. Зал мигом опустел.

Расходиться начали к закрытию, около половины двенадцатого. Все были довольны столь интеллектуально проведенным вечером. Стрелков, расплатившись за столик, надо признаться и друзья, избавляющиеся от обесцененных купюр, крепко помогли, прощался с присутствующими в фойе. Наконец, он запахнул видавший виды кожаный плащ, подаренный во время командировки на север генералом авиации, начинавшим служить в том же истребительном авиаполку, что и отец Володи.

Из здания МИДа вышли небольшой группой, вчетвером, решив ловить такси.

— Мы задержались у дверей, — рассказал мне Коля Годунов из «Российской юстиции», а Володя, скорый на ногу, опередил всех. Погода оказалась не из лучших: пронизывающий холодный ветер, метель… И тут эта машина.

С последними словами Годунов подытожил: — Казалось бы, трагический случай. Но и то верно: не опоздай Президент на пресс-конференцию, одним хорошим человеком на земле было бы больше…

Я вижу, будто воочию, как он шагнул с тротуара на заледеневший асфальт шоссе, поднял руку, заметив приближающийся зеленый огонек. Близорукий гигант не успел одеть в минус три диоптрии спасительные очки. Не снижая огромной скорости, автомобиль, шедший по Садовому кольцу, снес Стрелкова и ушел в ночь.

Когда Юдина позвали к телефону, он заканчивал обследование больного. Вглядываясь в светящийся экран и следя за распределением контраста, Юдин сказал: — Пусть перезвонят или оставят телефон. Я на гастроскопии.

Звонивший однако настаивал. Из-за перегородки, через полуоткрытую дверь слышались отдельные фразы, отвлекавшие врача. Он недовольно повторил:

— Тамара Брониславовна, пусть перезвонят. Минут через двадцать освобожусь.

— Милиция просит, Сергей Сергеевич, — виновато произнесла медсестра. — Срочное дело, — но трубку все-таки положила.

— Срочное дело — у нашей милиции! — вспыхнул Юдин. Потом спокойнее добавил: — А то, что больной под лучом их не волнует. — Он увидел, как белое пятно в верхней части желудка сделало зигзаг, споткнувшись, обошло невидимое препятствие. Помяв тощий живот агронома Филиповского, рентгенолог произнес:

— Ниша на большой кривизне и довольно глубокая, эдак полтора на один сантиметр. Пожалуй, язва увеличилась, Петр Петрович. Отсюда и боли. Надо прооперироваться, откладывать не советую.

Не снимая тяжелого фартука из просвинцованной резины, Юдин сбросил с рук большие, как у мотогонщика перчатки и пошел к телефону. Бумажка с номером была прикреплена зажимом для снимков к настольной лампе, свет от которой падал на стол, оставляя комнату в полумраке.

Юдин набрал номер, тот оказался занятым. Щуря глаза, он повторил опять и опять, все без успеха. Тогда через 02 врач вышел на дежурного райотдела.

— Соединяю с начальником, — словно ждав звонка, отозвался дежурный. Начальник милиции снял трубку, но сразу не ответил, разговаривая по другому телефону. Юдин невольно подслушал часть диалога:

— Вот так и получается, Владимир Романович. Прокурор в области на совещании, судмедэксперт в отпуске. Опять всем должна заниматься милиция. Ну, хоть следователь-то поедет?

— Напрасно кипишь, Анатолий Трофимович. Сам поеду и следователя захвачу, так что вроде бы полный комплект, — возразил чей-то властный голос. — Так как с экспертом?

— Придется брать совместителя, рентгенолога из райбольницы. Я уж с его главврачом вопрос обговорил.

— Ждем, и высылай машину к прокуратуре.

Едва трубку положили, начальник ответил Юдину: — Сергей Сергеевич, извиняйте, придется вас потревожить. У нас ЧП, убийство в Ясногорском, надо срочно выезжать. И захватите с собой инструмент. Село дальнее, дороги не из лучших. Придется произвести вскрытие на месте.

— Я подслушал вас с прокурором. Понял, что и меня решили прихватить. Но погода морозная, а оделся не по сезону. Надо домой за свитером заскочить.

— Об одежде, доктор, не беспокойтесь. Подходите к райотделу, все необходимое у нас найдется. Главное — не забудьте инструменты.

Когда Юдин с чемоданчиком, собранным ворчливой санитаркой морга Марьей Кузьминичной, недовольной вдвойне и тем, что ее отвлекли от просмотра «Утренней почты», заставив к тому же отдать имеющийся в единственном числе набор для вскрытия, вышел из больницы, позднее декабрьское солнце, цепляясь за ветви соснового бора, показалось из-за реки. С Оки шел верховой пронизывающий ветер. Сергей Сергеевич поднял воротник демисезонного пальто, подумав, что второпях не успел перекусить, выпить хотя бы горячего чаю перед дорогой.

Милиция находилась в нескольких минутах ходьбы от больницы. Миновав распахнутые ворота, Юдин подошел к старинному двухэтажному зданию в глубине двора. Когда-то дом принадлежал богатому купцу Бабаеву, с тех пор горожане его так и называли — «бабаевским». В жарко натопленной дежурке Сергей Сергеевич увидел приготовленный просторный тулуп, черные, с резиновыми калошами валенки. Шубу, верно, только сняли с какого-то постового. Со свалявшегося воротника стекали на кожу струйки воды от талого снега, и овчина дышала паром, распространяя потный аромат чужого тела. Валенки, наоборот, оказались новыми и размера на два больше, чем требовалось Юдину. В них он ощутил тепло, словно стоял у жаркого костра, и в столь надежной одежде была не страшна самая дальняя дорога.

Он все-таки решился попросить чаю, на худой конец кипятку, тем более, что неожиданно в пальто обнаружился сверток с несъеденным бутербродом. Но тут за спиной дробно застучали сапоги, и лестница задрожала под грузным телом.

— Вот и прекрасно, доктор. — Начальник милиции Тураевский оглядел его с головы до пят. — Экипировка, что надо, по погоде. Пошли, перекурим на свежем воздухе.

Они сели в нетерпеливо фыркающий, окутанный сизым дымом газик. Юдин расположился на заднем сидении, втиснувшись в угол, поставил чемоданчик с инструментами между ног. Поторопились, однако, напрасно, добрых двадцать минут ожидали прокуроров. Наконец, появились и они — заместитель, с юным, незнакомым Сергею Сергеевичу следователем. Сзади стало тесно, тепло и многолюдно. Поехали…

Пока Тураевский с прокурором обсуждали свои дела, Юдин успел сжевать бутерброд и, разморенный мерным убаюкивающим покачиванием, задремал. Ему снилось нечто медицинское. Похоже, что те заботы, что тревожили на работе, собравшись воедино, обрушились на него. В пульсирующих проблесках сознания возникал рентгенкабинет, больной под светящимся экраном. Сергей Сергеевич кому-то названивал, требовал прислать контрастного вещества, настаивая на йодолиполе или билигносте. Ему отвечали, что таковых на аптечном складе нет и не предвидится, к тому же в заявку на текущий год они, по вине Юдина, не внесены. Он кипятился, грозился позвонить в облздравотдел, убирал больного, потом возвращал его обратно под экран. Кто-то из хирургии, что была этажом выше, звонил, спрашивая об операции, к которой все подготовлено: пусть без рентгенографии, но бригада ждет, пора начинать. Потом появилась симпатичная медсестра, незнакомая девушка на туфлях-шпильках, почему-то без халата, но в белоснежном колпаке и хозяйственной сумкой в руках. Она выкладывала на стол из саквояжа множество коробок с латинскими надписями, строго сказав Юдину:

— Вот контраст, нашлась все-таки ваша заявка. Тут года на два хватит. И давайте расписку о получении. — Девушка мягко положила руку на плечо, легонько потрясла Сергея Сергеевича. Он открыл глаза и увидел Тураевского, стоявшего у открытой дверцы автомашины. Отогнув край тулупа, он произнес, почти касаясь, уха губами:

— Приехали, доктор, приехали. Отоспались, вот и славно. Теперь надо бы поторопиться, и после обеда в обратный путь…

До приезда людей из района труп покойного вынесли на веранду дома, и тут со вчерашнего вечера он медленно остывал. Юдин откинул одеяло, влажноватую простыню. В синеватом воздухе, почти в полумраке, прищурив глаза, он разглядел убитого, местного учителя Федотова. На лавке, прислоненной к стене, казавшейся узкой для столь крупного тела, лежал мужчина в белой нижней рубашке и голубых кальсонах. Густая седеющая шевелюра и темные усы оттеняли восковой желтизны лицо. Юдин дотронулся до холодного лба, тепловатой груди, так и не успевшей остыть под рубашкой и одеялом. Он подумал, что успели в самый раз: Федотов еще не закоченел. Его тело нехотя, по крупицам, отдавало смерти остатки тепла, цепляясь за то, что еще хранилось где-то внутри под кожей и деревенеющими мышцами.

Дверь на веранду распахнулась. Вошел Тураевский, следом два парня, удивительно похожие друг на друга.

— Вот ваши помощники, доктор, — сказал начальник. — Братья Мышаловы, наши активисты. В район везти покойного нет резону, вскроем на месте, в сельской амбулатории.

— Неужели другого места не нашлось? — Юдин поморщился. — Туда все-таки больные ходят, можно все сделать хотя бы здесь, на веранде. Холодновато, но если подтопить, поставить обогреватель…

— Тутошний председатель считает лучшего помещения, чем амбулатория не сыскать. Я там побывал, это рядом, через два дома. Есть горячая вода, и главное — тепло. Фельдшерица не возражает. Кстати, с год назад в амбулатории кто-то из ваших хирургов аппендицит вырезал.

После столь веских аргументов Юдин возражать не стал. Хотя, если быть откровенным, он предпочел, чтобы убийством, случай-то не из простых, занимался судмедэксперт, а не он — рентгенолог. Однако, выбора нет, поскольку их районный укатил куда-то на юга, к морю. Сергей Сергеевич, как и в прежние времена, согласился его заменить. «Тринадцатая зарплата» — как он ее называл, полная ставка эксперта, была совсем нелишней для скромного семейного бюджета Юдина. Особенно сейчас, когда старшая дочь собралась замуж, жена донашивает многократно чиненные зимние сапоги, сын просит купить лыжные ботинки. Да и он, врач высшей категории, последний галстук купил четыре года назад, к пятидесятилетнему юбилею.

Прислонясь к стене, Юдин наблюдал, как братья Мышаловы внесли убитого в амбулаторию, положив его на доставленный с веранды, припорошенный инеем стол. Фельдшер Анна Степановна, невысокая женщина в годах, протерла стол насухо, расстелив на нем в два слоя медицинскую клеенку.

— Можно начинать, доктор, — прервала его мысли Анна Степановна. Юдин осмотрел инструменты, разложенные на тумбочке, выбрав для начала острозаточенный реберный нож с коротковатым, хищно изогнутым широким лезвием.

…Убийство Федотова оказалось из тех, что известны с незапамятных времен и, возможно, войдут в куда более поздние эры и цивилизации. Произошло оно на почве ревности, когда заскочивший в совхозную лабораторию к супруге кузнец Сидоренко, застал благоверную с представителем местной интеллигенции — преподавателем истории Федотовым. Не исключено, что подвыпивший Сидоренко обошелся бы скандалом и дракой, но на беду, рядом с початой бутылкой смородиновой настойки и закуской влюбленных, оказался кухонный нож, которым он нанес историку шесть ножевых ран. Погнавшись за женой и не сумев ее догнать, Сидоренко забросил нож в проходящий грузовик, допил оставшуюся настойку, а получасом спустя, разыскав участкового, признался в содеянном…

Непосредственно вскрытием Юдин занимался свыше трех часов. Он полагал, что прошло не так уж много времени и, когда взглянул на ходики, висевшие за спиной, весьма подивился неугомонному бегу стрелок. Оставалось минут на сорок работы, когда с возгласами крепко потрудившихся людей вошли его спутники.

— Давайте-ка, Сергей Сергеевич, поскорее, — не то попросил, не то приказал прокурор. — Обед стынет. Мы с Анатолием Трофимовичем после допросов накрутили вполне приличный аппетит.

— Дело говоришь, Владимир Романович, — включился Тураевский. — Я с твоим помощником весь колхозный автопарк на морозе прошарил. Ножа пока так и не нашли.

— Начинайте без меня, — сухо произнес Юдин. — Помолчав, добавил: — Мне тут еще с полчаса покопаться надо. Случай любопытный, для меня, неискушенного, в особенности.

Он ухватил вибрирующее под рукой пробитое клинком ребро, с усилием извлек его и положил в чашку Петри, подставленную Анной Сергеевной. Негромкий стук кости, раздавшийся в тишине, погасил дискуссию об обеде. Прокурор одел очки, склонился над чашкой.

— Смотри-ка, Трофимыч, тут почти полная ширина лезвия.

— Да, не менее двух, двух с половиной сантиметров. Широкий, стало быть, нож.

— Это дела не меняет. Вот найдем орудие, тогда и доказательства станут бесспорными. Выйдем, однако, не будем доктору мешать.

… Юдин бросил в таз под столом влажные от крови перчатки, снял клеенчатый фартук, халат, наконец стянул с головы пропотевшую шапочку. Он ощутил накатившую усталость. Перед глазами возникла розоватая пелена, застучало в висках.

«Упал сахар в крови, — машинально подумал он. — Надо что-то съесть или выпить воды»… Впрочем, мудрая Анна Сергеевна уже заметила бледность врача. Пока он мыл руки, она сунула ему в рот таблетку глюкозы, поднесла к лицу ватку с нашатырем.

По-лег-чало… Юдин взглянул на ходики, время близилось к четырем. Он заторопился, не хотелось, чтобы его дожидались. Чувство голода пропало, а те, нетерпеливые, верно уже заканчивают свой обед.

Сергея Сергеевича приятно удивило, что его все-таки дождались. Взревел мотор застоявшейся на морозе машины, и, подпрыгивая по неровной дороге, словно большой желто-синий мяч, газик покатил на другой конец села к дому председателя.

В жарко натопленной избе шли половиками через несколько комнат, пока добрались до последней, самой просторной, где дожидался их уставленный закусками и напитками стол. Поскольку торопились, обед оказался не столь продолжительным, как хотелось бы хозяину. Пили быстро и помногу, как командировочные в гостиничном буфете. Каждые несколько минут произносились короткие тосты. Первый, как водится, за председателя Тихона Ивановича, плотного хитроватого мужичка в новой пиджачной паре и со значком депутата, произнес прокурор. Потом, по предложению Тураевского, выпили за успешное раскрытие преступления. Наконец, словно выполняя очень необходимую работу, поочередно провозглашали здравицы за детей, присутствующих, женщин и даже медицину. Тогда все дружелюбно потянулись чокаться с Сергеем Сергеевичем.

Юдин отхлебывал из вместительного под шампанское фужера, маленькую рюмку для себя спросить постеснялся. Так и пил почему-то ледяной коньяк, чувствуя, как он постепенно согревается в нем, приятным теплом разносясь по телу. Съел больше обычного, налегая, чтобы не захмелеть, на мясное — домашнюю ветчину и какое-то особенно вкусное сало с чесноком. Вот и последний тост прозвучал — на посошок, за успешную дорогу. Сергей Сергеевич влез в тулуп, ощутил жар валенок и, заслоняя лицо от резких порывов ветра, заспешил к машине.

Он услышал разговор председателя с Тураевским, впрочем, не обратив на него особого внимания.

— Начинается метель, — тревожно произнес председатель. — Может останетесь, а с утра в обратный путь.

— Не волнуйся, Тихон Иванович, пробьемся. От вас до дороги километров тридцать пять, и не поздно еще. Часам к девяти будем дома.

По дороге заехали за убийцей Федотова, которого заперли в комнате колхозного правления. В свете фонаря, раскачивающегося от ветра и хоровода снежинок, Юдин увидел спускающегося с крыльца русоволосого парня, в распахнутом ватнике, папироской во рту, с опухшим лицом. На вид вполне мирного, из тех, что встречаются на каждом шагу, но решительно не походившего на человека, свершившего столь ужасное преступление.

Обильное застолье разом сморило Юдина. Последним звуком перед охватившей его дремотой, был скрежет задней двери, куда в камеру, отгороженную металлической стенкой с зарешеченным оконцем, поместили убийцу.

Очнулся он от холода. Подумав, что задувает из боковой форточки, Юдин плотнее завернулся в тулуп. Это не помогло, зябкость усилилась. Сергей Сергеевич подивился: ведь одет он был исключительно надежно, и в тот же миг окончательно проснулся.

Газик стоял. За запотевшим стеклом он разглядел силуэты своих спутников. Прикинув, что машина сломалась или застряла, Юдин покинул насиженное место и заспешил наружу. Тут разыгралась настоящая метель. Холодный утренний ветер усилился. Его порывы, несущиеся с низкого темного неба, создавали наполненную дикими звуками фантасмагорическую симфонию.

Колеса машины более чем наполовину увязли в глубоком снегу. В тусклых лучах дальнего света простиралась белая равнина. Лишь там, где пороша вихрилась перед невидимым препятствием, угадывалось подобие дороги.

Кучка людей собралась у борта с наветренной стороны.

— Куда ты завез нас…, — с мрачным юмором произнес прокурор знаменитую фразу. — До шоссе не пробиться, надо возвращаться обратно.

— Не на чем возвращаться, — водитель постучал валенком о неподвижное колесо. — Может, внутри перекантуемся до утра? Там утихнет, дойдем до деревни.

— Знаю я эти чувашские метели. К утру машину с верхом накроет. Бывало не день, а трое суток мело. — Тураевский похоже принял решение и приказал водителю: — Вячеслав, выпускай задержанного. Трогаемся обратно, пока колею совсем не занесло. Проехали не так уж много, каких-нибудь десять километров.

— По спидометру — ровно девять, — уточнил Вячеслав. Они пошли назад, все шестеро: друг за другом, словно альпинисты к вершине. Передним, как молодого и выносливого, поставили Славу, за ним — арестованного, в середке шли прокурор с Тураевским, пятым — Юдин, замыкал цепочку следователь Брыляков. Впереди себя Сергей Сергеевич различал лишь колеблющееся темное пятно — спину начальника милиции. Поначалу он то и дело протирал залепленные снегом очки, пока не догадался их снять. Идти стало полегче. Зато мешал длинный тулуп. То, что в машине было благом, теперь оказалось во вред. Мало того, что тулуп весил несколько килограммов и Юдин быстро вспотел, он еще и путался в ногах, значительно затрудняя движение. А вот новенькие валенки не доставляли беспокойства. Идя наощупь, он ощущал под собой твердь занесенной дороги и, когда оступившаяся нога провалилась по пах, старался вырвать ее, чтобы вновь вернуться на зыбкую тропу.

Видно и остальным было не легче. Когда водитель устал торить след, вперед вышел арестованный, его сменил молодой следователь. Командовал этими перемещениями Тураевский, как наиболее опытный, к тому же охотник, привыкший к длительным переходам. Пурга не утихала. Вначале их бил сильный боковой ветер. Потом, когда равнина закончилась, и дорога пошла, огибая лес, ветер изменился, встретив их плотной упругой стеной. Сергей Сергеевич утратил чувство времени и пространства. Ему казалось, что он идет уже несколько часов. В одиночку малотренированному человеку пришлось бы неимоверно тяжело. Однако, усилия других поддерживали, тянули за собой, и он старался не отставать.

Между тем, лес закончился, начался спуск к реке. Вскоре они ступили на замерзшее ледяное полотно. Идти стало полегче, хотя метель, как грабитель, поджидающий за углом свою жертву, засвирепствовала с новой силой. Так как снега над толщей льда намело поменьше, ноги не увязали в сугробах, и продвижение немного ускорилось.

Юдин знал, что за рекой находится небольшое село Ясногорское, ставшее для них своим Эверестом. Он припомнил, что лет восемь назад ему довелось побывать в нем, когда бригада врачей выехала из райцентра для осмотра детей из местной школы. Их здорово перепугала глазник Эмма Викторовна, утверждавшая, что в некоторых селах Чувашии еще встречается заболевание трахомой. Хотя болезнь не считалась заразной, но после окончания осмотра медики с полчаса отмывали руки горячей водой, потом обрабатывали их спиртом. Впрочем, как и крупные, величиной с яблоко, белоснежные яйца, которыми в сыром виде запивали купленный в местном магазине югославский ликер. Теперь-то вряд ли кто рискнул бы съесть сырое яйцо. Даже, если его целиком искупать в медицинском спирте. Хотя с трахомой в Чувашии покончено, как вдруг откуда-то свалился сальмонеллез, поразивший разом миллионы российских кур.

С воспоминаний мысли Юдина переключились на Джека Лондона.

Вот «Белое безмолвие», тоже зима, снежные просторы. Но какое здесь «безмолвие», когда кругом белый ураган и нет ему конца. Глаза Юдина постепенно привыкли к темноте. Он не обращал уже внимания на хлопья снега, секущие лицо, лишь вытирал несвежим платком слезящиеся веки. Когда в очередной раз он отнял платок, взор из-под низко сдвинутой шапки уловил вдали одинокую звездочку. Сергей Сергеевич покачал головой, видение пропало. Однако секундами спустя возникло опять, звезда показалась более яркой, рядом с ней неподалеку еще одна, нет, целых две!

«Неужели среди пурги можно увидеть звездное небо? Наверное, я в грезах, или это галлюцинации от усталости и рези в глазах», — подумалось ему. И тут Юдина осенило: — Ог…, впереди ог…ни, — хриплый вздох вырвался из груди наружу, но его никто не услышал. Слова ухватил ветер, рассыпав звуки в пространстве, как горсть песка, брошенного шаловливым ребенком.

Ему казалось, что именно он увидел деревенские огни. Но их заметили и остальные: Тураевский впервые за время пути остановил людей. Держась друг за друга, сблизив головы, они стали кругом, как хоккеисты перед началом заключительного периода. Напротив Юдина оказался тот парень — убийца Федотова. Он не видел его глаз, но ощущал прерывистое дыхание и запах пота. Парень казался равным среди них, почти одолевших эту немыслимую дорогу. И все же он был чужим, человеком, пусть в состоянии стресса и аффекта, посягнувшим на жизнь другого. Преступление не искупишь и куда более тяжкой на свете дорогой, даже через Полюс или Сахару.

— Считай, дошли, ребятки, — просипел начальник милиции. — Тут от силы километра два, если по прямой. Ну, рощицей, где потише, в обход, еще с километр набежит…

Прошло однако не менее часа, пока путники дошли до окраины деревни. Смертельно уставшие, они брели вдоль темных домов по вьюжной улице, пока не добрались до дома председателя. И лишь тут, опустившись на занесенную снегом скамью, Сергей Сергеевич почувствовал себя счастливым, будто ступившим на порог родного дома.

Ненастье за ночь не утихло. Наоборот, набрав силу, ураган продолжал буйствовать и на следующий день. Телефонная связь с районом прервалась, отключилось электричество. Сквозь треск и помехи из транзистора узнали сводку погоды: над Центрально-Черноземным районом, верхним и средним Поволжьем нависли крылья гигантского циклона, пришедшего с севера. Лишь к утру третьего дня обещали улучшение погоды.

В большом доме Юдин побродил по комнатам, освещенным керосиновыми лампами, обозревая стены с многочисленными фотографиями. Никогда еще, пожалуй, со студенческих лет, у него не было столько свободного времени. Вскоре он облюбовал место в угловой комнатке, где на диванчике с выцветшим малиновым плюшем проспал почти целые сутки. Сквозь сон доносились возгласы разгулявшейся компании — споры, взрывы смеха, бесконечные анекдоты и даже хоровое пение.

Хотя его будили не раз, встал Сергей Сергеевич только к ужину. Оглядев стол с множеством бутылок, напоминавший поле сражения, он поел без аппетита, едва пригубив водку из стакана, тут же возникшего перед ним.

А утром метель стихла. Низкое темное небо, упавшее на крыши, ушло вверх, разрешившись, как женщина при родах, желанным дитем — белыми плавными равнинами, вкупе с голубизной прозрачного воздуха и легким морозцем, отданными природой миру щедро и без остатка.

Два мощных «Кировца» освободили их из плена. Сначала проторили путь к брошенному газику, затем трактора ледоколами двинулись вперед, оставляя под гусеницами ровную чистую дорогу…

После происшествия в Ясногорском прошло около недели. День, другой Юдин вспоминал о нем: по ночам снились бесконечные метели с круговоротом до небес да тусклые фонари. Потом это разом прошло, уступив место будням, где по утрам Сергей Сергеевич опять мял чьи-то животы, изучал легкие и сердце, рассматривал влажноватые рентгенограммы на голубоватом экране. И так до обеда, после которого переключался на судебную медицину. Тут работы пока было немного, ни одного трупа, только потерпевшие с синяками после бытовых драм.

Во вторник, около десяти, позвонил Тураевский. После поездки они стали ближе друг другу, превратившись из знакомых в приятелей, каковых всегда хватает и у милиции, и у врачей.

— Хотел, Сергей Сергеевич, посоветоваться с вами по некоему вопросу, — начал Тураевский. — Еще вчера собирался…

— Опять по тому убийству? Впрочем, у меня почти все готово. Протокол вскрытия переписан набело, отдан на машинку.

— Нет, я по другому делу, — после паузы начальник милиции уточнил: — А убийством сейчас прокуратура занимается. Наше дело раскрыть, их — довести следствие до суда.

— Так что за дело, если не секрет, Анатолий Трофимович? Наверное, решили у меня просветиться. Где и что беспокоит? Гастрит, позвоночник, легкие…

— Спасибо, доктор, с этим все в порядке, — Тураевский перебил рентгенолога. — Однако, не могли бы вы уделить мне с полчаса, скажем после обеда…

Тураевский появился, как и договорились, ровно в три, не спеша разделся. Под черным полушубком с подполковничьими погонами оказалась обычная одежда — темно-серый в синеватую полоску костюм, светло-зеленая рубашка, пестрый коричневатый галстук.

— Не люблю в форме по делам ходить, — произнес начальник, оправдываясь за щегольской вид. — Сегодня с утра совещание в горадминистрации, потом у финансистов деньги на бензин выбивал.

— Ну и как с бензином?

— А куда они денутся, — усмехнулся Тураевский. — Сами знаете, какая нынче преступность. Если еще и оперативный транспорт встанет…

Сергей Сергеевич опытным медицинским оком уловил смущение собеседника. Он выложил на стол сигареты, закурив, предложил: — Чай, кофе? А может, Анатолий Трофимович, что-нибудь покрепче, для тонуса?

— Увы, Сергей Сергеевич, с последним придется повременить. Давайте перекурим для начала. В пять у меня развод и вечерний инструктаж. А эту здравую мысль оставим в уме, как-нибудь в другой раз и в подходящей обстановке.

Тураевский встал, обойдя рентгеноустановку, сделал круг по кабинету.

— Не знаю, с чего начать, доктор. Ну, откровенно, как мужчина мужчине. В ту поездку от безделья и пурги все развлекались от скуки. Воистину — пир во время чумы. Вот меня бес и попутал. Бегала там вдовушка, соседка председателя. Помогала с едой да напитками. Похоже, помогла…

— Вы уверены, это серьезно?

— По некоторым признакам, весьма. Я уж и литературу почитал, медицинская симптоматика налицо. Как там написано, — боль, резь, выделения…

— Конечно, это не по моей части, Анатолий Трофимович, но попробую помочь. Прежде всего, необходим точный диагноз. Лучше всего сделать мазок.

— Вы уж простите, Сергей Сергеевич, что не к специалисту, к вам обратился. Кувшинников в отпуске, а для милиции судмедэксперт первый советчик по всем проблемам. Должность моя такая, что все должно пройти без малейшей огласки.

— Этого вы могли бы и не говорить, — сухо произнес Юдин. — Понятие врачебной тайны еще существует в медицине.

Осмотрев Тураевского, он убедился в обоснованности его опасений. Вся триада — боль, резь, выделения была налицо.

Сделав мазки на предметном стекле, Юдин предложил начальнику дождаться пока сходит в лабораторию.

Миновав больничный переход, Сергей Сергеевич из стационара спустился в поликлинику. У дверей кожно-венерологического кабинета никого не оказалось. Там он и застал своего однокашника по Горьковскому мединституту Бориса Дружбина, длинного, рано облысевшего блондина, досиживающего время приема за грудой газет и трепом с медсестрой.

— О, Сергеич! — обрадовался Дружбин. — Присоединяйся к нашему бомонду. Веруша, какие люди нас посещают! — Борис мигом ударился в студенческие воспоминания: — Так вот, Вера, прихожу я однажды в общежитие, а там Сергей готовится отметить зачет на троих, причем с двумя дамами. Тут как раз я вхожу…

— Борис Вячеславович, у меня срочный разговор, — прервал Юдин словесный поток приятеля. — Поручение главного и сугубо конфиденциально.

Веруша усмехнулась и, оправив халат, встала, нахально взглянула в глаза Юдину, словно произнесла: «Ну и врун же вы эдакий!». — Потом отвела взор на зеркало, и, поправив прическу, выпорхнула из кабинета.

— О главном я так, к слову, так что, Боренька, не волнуйся, — успокоил Юдин бывшего сокурсника. — Покрась-ка мне поскорее мазок да взгляни на стекло профессиональным взглядом. Тут ко мне один человек обратился…

— Так нынче все говорят, — философски заметил Дружбин. — Ссылаются на приятелей, соседей, нужных людей. А не сам ли ты, Сергеич, подзалетел? На старости лет — да бес в ребро. Ну, не красней, как красна девица, это я чисто по-дружески.

Минут через пятнадцать Борис отдал ему стекла, коротко заметив:

— Попадание в десятку, — как принято говорить в наших кругах. — Стопроцентный гонококус сапиенс.

— Как и предполагал. Давай, Боренька, вот здесь на листочке набросай схему лечения.

— Сам что ли лечить собрался? В общем-то, не советую, тут периодически контроль нужен, анализы.

— Человек не хочет огласки. А контроль осуществим с твоей помощью.

— Значит так, — Дружбин взял авторучку, аккуратно в столбик начал писать. — У тебя есть все необходимое, шприцы, например?

— Вряд ли. Придется по отделениям побегать.

— На первый раз выручу. Сейчас соберу тебе небольшую аптечку…

…На все время лечения Тураевский в целях конспирации перебрался в райотдел. Как он выразился, «от греха подальше», опасаясь втянуть супругу в неожиданно свалившееся на его голову «приключение». Объяснение нашлось веское и объективное: авторитетная проверочная комиссия из Москвы, во главе с генералом. Дважды в день, утром и вечером, четко по схеме Юдин делал уколы начальнику. И вот настал день седьмой.

Накануне Сергей Сергеевич сказал своему пациенту: — Завтра, Анатолий Трофимович, предстоит провокация. Эта инъекция последняя. Проверим, все ли закончилось благополучно.

Обрадованный Тураевский отреагировал мгновенно, проявив свою «компетентность»: — Водка, коньяк? А может, в ресторан заскочим?

— Давай, Анатолий Трофимович, ограничимся пивом. — К этому времени они перешли на «ты». — Думаю, трех бутылок вполне хватит. А на закуску что-нибудь остро-соленое захвати.

К провокации, проведенной в полумраке рентгенкабинета, Тураевский приготовил несколько бутылок немецкого пива с довольно изысканной закуской. На этом все и закончилось: последующие анализы показали, что победа над болезнью одержана полная.

— Теперь я твой должник на всю оставшуюся жизнь, Сергей, — расчувствовался начальник милиции. — Хочу расплатиться за медикаменты и запомни — тебе от меня ни в чем отказа не будет.

Он достал из кармана бумажник, похоже, с заранее приготовленными купюрами.

— Спрячьте деньги, Анатолий Трофимович, — перейдя на «вы», потребовал Юдин. Тут же, чтобы снять неловкость, заметил: — Посуди сам. Ну, разве может судмедэксперт района, а я еще с неделю в этой должности, брать плату у начальника милиции?

— Обижаешь, Сергей Сергеевич, я ведь от чистого сердца, — Тураевский убрал бумажник, после паузы предложил: — А хочешь с семьей в Новый год на лошадях в лес прокатиться? Закажу пару вороных да сани с тулупами. Соглашайся, чудак, запомнится на всю жизнь.

— Давай, Анатолий Трофимович, доживем до Нового года. Скорее всего, приму столь соблазнительное предложение. Я хоть и городской, но с лошадьми в армии дело имел.

Вскоре стремительно, с хлопотами и суетой накатил Новый год. Накануне позвонил Тураевский: — Я вороных да сани уже подготовил. Назначь время. И без церемоний — это мой рождественский подарок.

Вот так встретил свой пятьдесят пятый год доктор Юдин. Около десяти вечера у дома остановились широкие розвальни с тройкой лошадей. Поверх мягкого душистого сена оказались тулупы — для него, супруги и дочери.

— Кони тихие, спокойные. Не глядите, доктор, что легкие да гладкие, в упряжке они ходить приучены, — заметил пожилой старшина, передавая поводья. — Тут до опушки каких-нибудь пятнадцать минут ходу, выезжайте, не спеша на Порецкую дорогу…

А ровно через две недели, в ночь под Старый Новый год, Тураевского не стало. Начальник милиции погиб нелепо и обидно — на лосиной охоте. Уже в глубоких сумерках, по возвращении из леса, идущий следом заместитель прокурора споткнулся, падая, непроизвольно нажал на курок двустволки. Заряд крупной картечи угодил Тураевскому прямо в спину, смерть наступила мгновенно, тут же на месте.

Тремя днями спустя, шагая за гробом, Сергей Сергеевич, размышляя о суете и непредсказуемости судьбы, подумал, что Тураевский, ставший ему в чем-то близким, все-таки ушел из жизни счастливым человеком. И то была единственно толковая мысль, поделиться с которой он не мог ни с кем из присутствовавших на выносе тела, кладбище и долгих-долгих поминках.

Когда сейчас вспоминается печально-знаменитый антиалкогольный закон — первый залп перестройки, сравнимый разве что с выстрелом «Авроры», в памяти возникают, связанные с ним события. И поскольку под любые перемены, что в СССР, что в нынешней России, принято стелить, амортизирующую удар идеологическую подушку, — вспомним хотя бы недавнюю «монетизацию», то и почивший в бозе антиалкогольный, имеет свою биографию.

Еще до его принятия, весной 85-го года страну начало лихорадить. Пошли слухи о повышении цен на спиртное, его ограничении в торговле, прочих нехорошестях. И так как дыма без огня не бывает, народ стал скупать, запасаться…

Помнится, и меня не миновала эта лихорадка. На скудную зарплату, редкие гонорары купил с полдюжины бутылок водки, сухого вина, почувствовав себя человеком обеспеченным и богатым. «С год продержусь, — подумалось мне, — а там посмотрим».

И вот командировка в Москву. А дальше, как зарубка в памяти, два слова «Синяя папка». И папка та запомнилась надолго, все, связанное с ней, случилось будто вчера…

Начну с того, что тогда мы приятельствовали с Валентином Ляшенко, работавшим в «Неделе» (было такое еженедельное приложение к «Известиям»), ответственным секретарем. В редакции ему полагался отдельный кабинет и, когда приезжал в столицу, мы нередко в нем уединялись. Иногда, сразу с вокзала, звонил Ляшенко. Он приносил из редакционного буфета кое-какую закуску, покупал пару килограмм сосисок для друга-провинциала, избавляя меня от беготни по столичным магазинам. И под «известинскую» закусь, не особо усердствуя, мы пропускали две-три рюмочки уважаемого Ляшенко медицинского спирта. Потом я отправлялся по судебно-медицинским делам, а Валентин приступал к руководству «Неделей».

В тот день он показался мне более озабоченным, чем обычно. И вот после первой рюмки Ляшенко со значением сообщает:

— Был я вчера на одном закрытом совещании… Присутствовали только главные редактора или замы центральных изданий. Говорили в основном об этом, — Ляшенко налил по второй разведенного, — и как с этим бороться.

Мы чокнулись, выпили.

— Так вот, — душевно советует Валентин, — как приедешь во Владимир, немедля запасайся алкоголем, в возможно больших количествах.

— Кое-что у меня есть. Но что-то водка в магазинах за последнее время пропала.

— И неспроста, — продолжает делиться секретами Ляшенко. — Выступал перед нами сам Ельцин. Он прямо заявил, что партия берет курс на искоренение пьянства и алкоголизма в одной, отдельно взятой стране…

— Это в какой же? — спрашиваю.

— Ты, Марик, все шутишь, — оборвал меня Валентин. — А как заплатишь за бутылку родимой раза в три дороже, вспомнишь мои советы. Вот в этой папке все расписано на пару лет вперед.

Вижу на столе у Ляшенко темно-синюю, хорошей кожи и больше, чем средней величины папку.

— Дай, взгляну, — я протянул руку.

— Извини, — Ляшенко моментально убрал папку в стол. — Велено не разглашать и подписку дал. Все, что мог, я тебе сказал…

Из «Недели» я помчался в институт судебной медицины, сдал туда бумаги и около трех дня поехал в редакцию «Вечерней Москвы». Здесь меня ждал Александр Кузнецов, заместитель главного редактора «Вечерки».

Несколько слов об Александре Ивановиче. В свое время он был редактором владимирской областной молодежки «Комсомольская искра». Потом его перевели в столицу. Он возглавлял журнал «Комсомольская жизнь», оттуда с повышением перешел в «Вечернюю Москву».

В приемной появляется озабоченный Кузнецов.

— Еще с полчаса буду занят, — сообщает он. — А как сегодняшняя «Вечерка» пойдет в народ, там и поговорим.

Освободился Александр Иванович после четырех, приглашает меня в кабинет. Садимся, начиная разговор о владимирских делах. И тут замечаю в полуоткрытом сейфе такую же синюю папку, что утром видел у Ляшенко.

«Вот это оперативность!» — восхитился я. И тут же задаю Кузнецову вопрос:

— Александр Иванович, а что содержится в этой красивой папке?

Осторожный Кузнецов развернулся на вращающемся кресле, тотчас запер сейф. И, убедившись, что папка в надежном месте, спросил:

— Удивительно, почему она тебя интересует? Там обычная редакционная документация…

Но я уже пришпорил своего осведомленного «конька»: — Как бы не так, Саша. В ней закрытые наработки по алкоголю, — и, сделав понятный всем жест, щелкаю себя пальцем по горлу. — Да ты не переживай, о ней вся Москва говорит…

Нечто похожее на смятение, легкой тучкой промелькнуло на казалось бесстрастном лице Кузнецова.

— Вся Москва? — вопросительно повторил он. И взяв себя в руки, сказалась комсомольская закалка, добавил: — Мало ли, что у нас говорят. Вот и поделись по старой дружбе.

— То, что в ней, — секрет Полишинеля, — продолжаю гнуть свою линию. — Там о борьбе с алкоголизмом, рекомендации по этой проблеме, о повышении цен на вино-водочную продукцию и так далее. Вряд ли об этом «Вечерка» сообщит москвичам.

— Ну, коль так, — Кузнецов ловко сменил тему разговора, — самое время причаститься…

Он запер дверь кабинета, открыв сейф, достал бутылку «Каберне».

— Ты ведь из Молдавии, — припомнил Александр Иванович. — Думаю, это тебе придется по вкусу.

Он разлил вино по стаканам, мы чокнулись и выпили терпкий прекрасный напиток моей юности.

— Так откуда, Марк, ты все-таки узнал о папке? — расслабился Кузнецов. — И нечего мне байки о всей Москве рассказывать…

Я ничего скрывать не стал: — Знакомые судмедэксперты сообщили, так сказать позаботились о коллеге из Владимира. — Но фамилии Ляшенко, конечно не назвал. — А что ты посоветуешь, Саша?

И тут Кузнецов, разлив остатки «Каберне» по стаканам, разоткровенничался: — А что советовать, если мы с главным с вечера по магазинам проехались. Раз в армии служил, знаешь, наверное, такое правило: — Делай, как я. Вот и весь мой тебе совет.

Надо ли говорить, что, памятуя о синей папке, оказавшейся впоследствии, если не залпом «Авроры», то атомной бомбой для экономики страны, я во Владимире вновь пополнил свои запасы.

А осенью того же года от журнала «Трезвость и культура» поехал в командировку на родину, в Кишинев. Но это уже другая история…

В начале октября, к моменту моего появления в Кишиневе, антиалкогольный вовсю шагал по стране. Со страниц синей папки, его «достижения» ворвались в каждую семью. Резко возросли цены на спиртное (причем их повышали неоднократно), любая бутылка с градусом стала дефицитнее, чем икра и любые деликатесы. Поскольку закрывались винные отделы, возникали огромные очереди, во многих регионах ввели карточную систему. Поддерживаемые партийной номенклатурой, весьма популярными стали безалкогольные, ура-патриотические свадьбы, юбилеи, даже поминки.

Кишинев для меня святой город. Тут я родился, здесь окончил среднюю школу. Но когда с аэродрома, минуя родных и друзей, я вошел в республиканское общество трезвости, то сказал его председателю, что в Молдавии никогда не бывал. И на то, как показали события, был свой резон.

— Что так? — удивился вознесенный законом чиновник. — Журналисты во все времена охотно посещали Молдову.

— Увы, — развожу руками, — неоднократно бывал в Армении, Грузии, Крыму, прочих хороших местах, а вот в вашей республике не довелось. Будем считать, свой пробел я восполнил.

— Для корреспондента столь актуального журнала забронирован номер в отеле Совета Министров, — рассыпается в любезностях председатель. — Это неподалеку, в квартале от нас.

«Кодру», — прикинул я. — Гостиница рядом с парком Пушкина, самый центр Кишинева…»

И тут меня ждал неприятный сюрприз.

— Завтра с утра наше общество и горком столицы отправляются в крупный винодельческий совхоз «Романешты», что в часе езды от Кишинева, — сообщает председатель. — Начинается декада выкорчевывания виноградников по республике. Мы заедем за вами в гостиницу, для прессы это наглядный материал выполнения решений партии и правительства.

Похвалив себя за предусмотрительность, вежливо отказываюсь:

— Как-нибудь позднее, ведь декада только началась. Завтра меня ждут в прокуратуре Молдавии. Еще из Москвы я созвонился с заместителем прокурора республики Вячеславом Дидыком. В следующий номер «Трезвости и культуры» идет судебный очерк о фальсификации молдавских вин.

Тут я не слукавил. Еще за год до перестройки в журнале «Человек и закон» был опубликован мой материал «Золото в бокале», написанный по результатам, проведенных Дидыком расследований, крупных хищений вина на предприятиях Молдавии.

Попрощавшись с председателем, я вышел в залитую солнцем осень, в шуршании пестрого лиственного ковра направился в знакомую гостиницу. Дорогой вспомнились уборки винограда в школьные годы, когда мы аккуратно срезали благородные гроздья, восхищаясь крепостью лоз, с которых редкая ягодка падала на землю. Вспомнилось и то, как в армии я получал посылки из дома, куда средь яблок и груш мама клала пару ветвей незрелого винограда, бережно обернув их марлевым бинтом. За неделю дороги виноград успевал созреть, и мы с товарищами по отделению делили это лакомство. Хотя каждому доставалось не более пары десятков крупных ягод, их кисловато-сладкое послевкусье еще долго ощущалось во рту…

Устроившись в гостинице, из двухкомнатного люкса я стал обзванивать школьных друзей. И мой первый командировочный день успешно завершился застольем друзей-одноклассников, закончивших в далеком 1954 году школу № 3 Кишинева.

Меня неприятно удивило, что к столу в буфете (не забудем гостиницы Совета министров Молдавии!), лишь по журналистскому удостоверению с трудом удалось раздобыть бутылку сухого вина.

Правда, то, с чем сражались уже полгода, оказалось у нас в избытке, ибо каждый пришел со своей бутылкой. А авторитетный травматолог Валя Барский даже умудрился раздобыть, ставший особо дефицитным коньяк «Белый аист».

— И напрасно, Марик, ты удивляешься, — просветил меня наш бессменный староста Люсьен Шифрин. — Пройдись по Кишиневу, поймешь, что к чему.

В тот вечер печальную, на мой взгляд, историю рассказал Артур Геракьян.

— Я пошел сюда голый и бедный, — образно начал Артур. — В доме шаром покати, ни грамма нектара. Пока шел к троллейбусу, к магазину на углу подошел грузовик с вином, вокруг образовалась сотенная толпа. И надо тому случиться, что я оказался ближе других. Так мне удалось купить две бутылки «Фетяски». Больше в одни руки не давали.

Следующим утром я прошелся по городу. Чудесный солнечный день, тепло как летом. На каждом углу продают дары осени — виноград, персики, яблоки, сливы. Но во всех магазинах закрыты столь щедрые прежде отделы. А гордость Кишинева, фирменный магазин «Вина Молдавии», что на углу проспекта Ленина и улицы Котовского девственно пуст, стыдливо выставив в продажу лимонад да соки.

Тягостная картина… Но, что удивительно. Сам воздух белого города пронизан взявшимся откуда-то свыше, возможно даже с небес, ощутимым и волнительным винным ароматом. Похоже, в кишиневских дворах, а почти в каждом ветвится до высоты четвертого-пятого этажей неприхотливая «Изабелла», уже приступили к переработке урожая.

Днем позже захожу в общество трезвости отметить командировку. Председателя не оказалось, он на каком-то очередном совещании по искоренению змия. Секретарша протягивает мне пачку фотографий.

— Взгляните, — певуче, с милым молдавским акцентом, — говорит она, — правда, хорошо получились? Их только что принесли из фотографии.

На снимках, схожих с мрачными картинами Гойи времен инквизиции, запечатлены подробности вакханалии по вырубке виноградников. Какие самодовольные лица! В руках не только мужчин, но и женщин, девушек топоры, пилы, грабли, ни дать, ни взять почти полусотенный отряд палачей. И, как верх иезуитства, на нескольких снимках те же люди за праздничным столом, уставленном разнокалиберными бутылками с вином. Так сказать, провозглашают тосты за свое же варварство…

— Можете что-то отобрать для журнала, — любезно предлагает секретарша.

Молча возвращаю фотографии. И спокойно, как бы между прочим, интересуюсь:

— Вы не могли бы подсказать, где в Кишиневе можно приобрести пару сувенирных бутылок хорошего виноградного вина? Что-нибудь типа «Букета Молдавии»…

Надо бы мне быть осторожнее. Голос милой секретарши теперь звучит, как боевая труба:

— И вам не стыдно, господин журналист! Ведь вы из журнала общества трезвости, ну и корреспондентов присылает Москва!

Слегка опешив, наношу встречный удар:

— Наш журнал постарается на своих страницах осветить неверную позицию молдавского общества по выполнению решений партии и правительства. Ведь я спрашивал не о ящике водки, лишь о бутылке «Букета Молдавии». Кстати, эти красочные фотографии с застольем я, пожалуй, захвачу…

Час спустя, мне в номер позвонил председатель. Извинившись за бестактность сотрудницы, он предложил помощь в приобретении «сувениров». Я отказываюсь, резонно уповая на помощь школьных друзей. Однако история имела продолжение. Когда, десятью днями спустя, улетал из Кишинева, в здании аэропорта появился председатель общества трезвости с объемистым картонным ящиком, который помогал ему нести водитель.

— Видите палачей виноградников, — сказал я провожавшим меня Люсьену и Артуру. — Тащат алкогольную взятку. Брать или не брать?

— Бери, республика не обеднеет, — без сомнений в голосе приказал наш классный староста. — Только пусть доставят ящик в самолет. В багаж его точно не возьмут.

Скрепя сердце, я выполнил его приказ.

Существует такое выражение: свет далекой звезды. Можно, условно перейдя к астрономии, принять синюю папку за некое небесное тело, навязанное, допустим, инопланетянами. И хоть оно в конце концов сгорело, в начале перестройки его зловещий отсвет часто напоминал о себе.

В конце 85-го года еду по судебно-медицинским делам в Муром. В этом старинном городе у меня немало друзей и приятелей. Надо идти в гости, но как пойдешь с пустыми руками? Узнаю, в городе спиртным по карточкам торгуют всего-навсего два магазина.

На правах судмедэксперта и давнего знакомого захожу к тогдашнему начальнику милиции Александру Федоровичу Большакову. Стараясь быть немногословным, излагаю проблему.

— Муромская милиция готова помочь, — понимающе улыбнулся Большаков. — Значит так, к половине седьмого подходи, Марк, в нашу дежурку. Наряд поедет закрывать магазины, захватит и тебя.

Ровно в назначенное время я вхожу в здание милиции.

— Начальник предупреждал о вас, — говорит дежурный. — Только придется переодеться в форму милиционера, все необходимое готово.

Маскарад, мистификация! Этого не ожидал, но переодеваюсь. И вот я уже в полушубке с погонами сержанта, шапке-ушанке с эмблемой, чуть великоватых валенках. На поясе, как и положено, кобура, но без пистолета.

Вместе с четырьмя милиционерами усиленного патрульного наряда едем по темным, плохо освещенным улицам зимнего Мурома. Народу немного, мороз под двадцать пять, большинство людей уже дома. Но у магазина огромная людская толпа. И, хотя до закрытия всего пятнадцать минут, люди не расходятся, занимая очередь на завтрашний день.

Через черный ход с двумя милиционерами проходим в подсобку. Откровенно говоря, чувствую себя не в своей тарелке, но иного выхода нет. Сквозь полуоткрытую дверь слышны разговоры усталых продавцов с покупателями — раздраженные голоса, выкрики, брань.

— Что будете брать, ребята? — спрашивает директор магазина. — Есть два сорта водки, два — портвейна, сухое вино из Узбекистана.

Затариваю дипломат доотказа. Еще две, не входящих туда бутылки, засовываю в карманы полушубка. Мои спутники тоже запасаются спиртным, затем проходят в магазин.

Тут, между тем, разгорается настоящий скандал. Находящихся на финишной прямой людей, просят освободить зал. На их препирательства с милицией уходит с полчаса, затем магазин закрывают. Продавщиц наряд забирает с собой, теперь их в целях безопасности развезут по домам. Уже садясь в машину, фиксирую внимание, что многие из очереди так и не расходятся, надеясь на чудо.

Вот так в старинном Муроме я вновь пополнил семейные «винные подвалы». С тем благополучно дотянул и до Нового года, и до годового юбилея антиалкогольного закона.

А о синенькой папке, с которой все начиналось, что дважды кокетливо мне строила «глазки» — со стола Валентина и из сейфа Саши Кузнецова, и сейчас знают немногие. Пусть с опозданием, но пришло время раскрыть ее тайну. Ведь в качестве раритетного экспоната, она могла бы украсить любой из музеев эпохи перестройки.

Так поднимем же скромный тост: — Да здравствует все то, благодаря чему мы, несмотря ни на что!

Если вы москвич и хорошо знаете столицу, то без труда представите себе один из переулков старого Арбата. И дома этих переулков, надежные, построенные из крупного кирпича, сработанные, кажется, на века. В одном из таких домов в трехкомнатной квартире на четвертом этаже жила семья Федора Спиридоновича Серова. Глава семьи после демобилизации работал в каком-то министерстве, его жена, Антонина Анатольевна, вела прием неподалеку в районной стоматологической поликлинике, а сын Игорь учился в шестом классе. У мальчика была отдельная комната, окно которой выходило в крошечный дворик, казавшийся островком среди окружающих его каменных громад.

То апрельское утро началось как обычно. Серов вышел из дома около семи часов, на работу ему было к восьми, ехать предстояло около часа. Спустя минут сорок, ушла Антонина Анатольевна. В кухне на столе она оставила сыну завтрак и записку: «Игорек, не забудь вымыть посуду. Купи хлеб и молоко. Целую, мама». Игорь еще спал. Учился он во вторую смену, и родители по утрам обычно не будили сына, успевавшего сделать часть уроков с вечера.

Первой с работы возвращалась Антонина Анатольевна. Но в этот день, задержавшись в магазине неподалеку от дома, она увидела на улице мужа, стоявшего у табачного киоска. В подъезд они вошли вместе. Открывая дверь английским ключом, Федор Спиридонович недовольно покачал головой:

— Опять Игорь забыл закрыть нижний замок, да и этот заперт только на один оборот.

— Он, видимо, спешил, вот и убежал, захлопнув дверь, — отозвалась Антонина Анатольевна, проходя на кухню. — Завтрак съел, а до обеда так и не дотронулся.

В квартире было тихо. Федор Спиридонович, устроившись в кресле, просматривал свежие газеты. Жена хлопотала, на кухне, готовя ужин. Дверь в комнату Игоря была полуоткрыта. Оттуда доносилась музыка, и Федор Спиридонович подумал, что сын забыл выключить радиоприемник. Войдя в комнату, он неожиданно, в полосе света, падающего из коридора, увидел сына — тот сидел за письменным столом в странной, неестественной позе. Не окликая Игоря, Федор Спиридонович включил свет и замер. Мальчик почти полулежал, грудью навалившись на стол. Одежда и пол вокруг него были в крови…

Полчаса спустя к Серовым прибыла оперативная группа: следователь прокуратуры, эксперт-криминалист, сотрудники уголовного розыска. Еще через десять минут подъехал дежурный судебно-медицинский эксперт, один из старейших судебных медиков Москвы Юрий Владимирович Рудик.

Теперь во всех комнатах квартиры Серовых горел свет. Федор Спиридонович, безучастный к происходящему, оцепенев, сидел у окна, устремив неподвижный взгляд на темный прямоугольник за широкой венецианской рамой. Голос следователя заставил его вздрогнуть.

— Скажите, Серов, у вас имелось огнестрельное оружие?

Федор Спиридонович, не вставая со стула, ответил: — С войны у меня сохранился трофейный пистолет марки «Зауэр». Именное оружие. Подарил его мне перед самой демобилизацией на прощальном вечере наш комдив в 1946 году. Пистолет заперт у меня в столе. Была тогда такая мода…

Он прошел в кабинет и, достав из кармана ключи, открыл нижний ящик большого двухтумбового стола. Там лежали какие-то бумаги, пачка пожелтевших, вероятно, фронтовых фотографий и совсем новая темно-коричневая кобура. Пистолета в ней не было. Схватив кобуру и убедившись, что она пуста, Федор Спиридонович начал лихорадочно выдвигать один за другим ящики стола. На пол полетели пачки бумаг, старые газеты, записные книжки, фотографии…

Следователь прокуратуры, невысокий худощавый мужчина лет сорока, прислонившись к стене, грустно смотрел на борьбу хозяина с его реликвиями, потом тихо сказал:

— Когда в последний раз вы видели у себя в столе пистолет?

Федор Спиридонович устало опустился на стул.

— Точно затрудняюсь сказать… Пожалуй, в феврале. Двадцать третьего вечером ко мне зашли друзья. Расчувствовался я, полез в ящик за фотографиями. Пистолет был на месте.

Осмотр тела показал, что у Игоря имеется слепое огнестрельное ранение левой половины шеи с повреждением крупных сосудов. Оружия в комнате обнаружить не удалось, между тем, судя по направлению потеков крови, эксперт полностью исключил вероятность того, что мальчик мог двигаться после ранения. Стол, за которым он сидел, немного отстоял от стены, на нем были разложены учебники, лежал полураскрытый портфель. Окно в комнате находилось справа от стола, стекла его были целы, форточки закрыты, а рамы аккуратно обклеены бумагой. Сантиметрах в двадцати от левой ножки стула на полу лежало расколовшееся пополам карманное зеркальце, размером чуть больше коробки из-под сигарет. Пистолета Федора Спиридоновича ни в комнате Игоря, ни вообще в квартире Серовых отыскать не удалось.

К полудню следующего дня стали известны результаты судебно-медицинского вскрытия. Его производили два судебных медика — Юрию Владимировичу помогал его молодой коллега. Экспертам долго не удавалось найти пулю, хотя направление раневого канала, было им приблизительно известно. Входное огнестрельное отверстие, круглая дырочка диаметром около шести миллиметров, располагалось на левой половине шеи. Налет копоти и внедрение порошинок в кожу свидетельствовали, что выстрел был сделан с близкой дистанции. Отсутствие выходного отверстия позволяло предполагать, что пуля находится в теле мальчика.

Рудик в сложных случаях работал обстоятельно и неторопливо, пожалуй, даже слишком медленно. Так иногда казалось не только следователям, но и его коллегам. В тот день, лишь через два часа после начала вскрытия, он наконец уверенно сказал:

— Вероятно, мы встретились с внутренним рикошетом. Пуля ударилась о кость и изменила направление. Придется сделать рентгенограммы черепа и верхнего отдела грудной клетки.

Пока готовили к работе рентгеновский аппарат, Рудик сел, положив полуобнаженные руки в перчатках на спинку стула, на несколько минут расслабился.

— Присядьте, Гена, и вы, — сказал он помощнику. — Поиски пули в теле могут быть очень долгими. Вот вам два примера, давних, как сама судебная медицина, и свежих одновременно. Вчера перед сном, готовясь к сегодняшнему вскрытию, я просмотрел кое-какую литературу об огнестрельных повреждениях. Один иностранец, кажется итальянец Гануто, еще в двадцатых годах описал случай, когда пуля, выстрелянная из пистолета, отрикошетировав от черепа, закончила свой путь в левой почке! Представляет интерес и сообщение профессора Эйдлина, одного из наших авторитетных судебных медиков. Извозчик, пишет профессор, был убит выстрелом в затылок. Ранение было слепым. Эксперт в поисках пули исследовал ткани головы и кости черепа, но безрезультатно. Тогда он предположил, что снаряд вышел через широко открытый рот, — и такое случалось в нашей практике. Но другой врач, более опытный, обнаружил пулю, выпущенную из револьвера системы «наган», под кожей кончика носа. Впрочем, снимки уже готовы.

Юрий Владимирович подошел к окну и начал просматривать рентгенограммы.

— Вот это фокус! — воскликнул он. — Взгляните-ка, друзья. Кажется она где-то у позвоночника, на уровне шейных позвонков.

Действительно, минут десять спустя, разрезав сзади кожу шеи, Рудик извлек пулю и передал ее следователю, которого давно ждала машина.

Следователь Григорий Иванович Большаков сжал в руке флакончик из-под пенициллина, в котором перекатывался маленький, слегка сплющенный кусочек металла. Криминалисты были заранее предупреждены о необходимости срочного исследования пули, с целью определения ее калибра и марки оружия. Работа эта заняла у них немного времени. Измерив диаметр пули и сравнив его со стандартными образцами, эксперты пришли к заключению, что она выпущена из немецкого пистолета «Зауэр», калибра. 6,35 мм.

Но куда делся пистолет? На этот вопрос ответа не было. Марка его оказалась слишком редкой, чтобы допустить возможность использования другого, подобного ему. Нет, стреляли именно из того пистолета, который непостижимым образом исчез из стола Серова. Следствие зашло в тупик. Что же в действительности случилось с Игорем? Несчастный случай? Самоубийство? Или самое страшное — коварно задуманное преступление? Исходя из реальной обстановки, трудно было исключить возможность любой из трех версий.

Большинство лиц, ведущих расследование, полагало, что Игорь убит. В случае нечаянного выстрела или самоубийства пистолет обязательно должен был остаться в комнате, рассуждали они. В пользу этой версии свидетельствовали объективные факты. Так, судебно-медицинская экспертиза полностью исключала возможность мальчика, после такого ранения передвигаться и совершать какие-либо самостоятельные действия, например, спрятать или выбросить пистолет. Да и сама поза Игоря за столом указывала, что после выстрела он не успел даже встать со стула.

«Но если Игорь был убит, значит, в квартире кроме него находился неизвестный, который и забрал с собой оружие», — возражали оппоненты.

Между тем, ни малейших следов, подтверждающих это предположение, обнаружено не было. В частности, на предметах обстановки не найдено ни одного постороннего отпечатка пальца. Опрос соседей и жильцов соседних домов тоже не дал результатов: большинство людей находилось на работе, выстрела никто не слышал. Да и понятно, рядом с домом велась какая-то стройка, шум и грохот беспокоили жильцов с утра до конца рабочего дня.

Значит, самоубийство? Но, что могло толкнуть тринадцатилетнего мальчишку на такой поступок? Семья у Серовых была дружной, почти образцовой. Сын очень любил отца, гордился его боевым прошлым, нередко помогал матери, что среди ребят его возраста встречается не так уж часто. Родители утверждали, что утром, когда они уходили на работу, мальчик еще спал. С вечера Игорь был абсолютно спокоен. Придя из школы, играл около часа в хоккей, потом с 8 до 10 делал уроки. Никому не звонил.

Хорошего мнения о мальчике были и преподаватели. Дисциплинирован, исполнителен, один из лучших учеников в классе. Учительница литературы, классный руководитель 6-го «Б», сказала следователю:

— Золотой мальчишка. Но… крайне впечатлителен. Правда, скрывает это от всех. В их среде это не в почете. Мечтатель и фантазер. Очень любит литературу и историю, великолепно рисует. Да, что говорить, особых хлопот у нас с ним никогда не было.

Прошло два дня, но следствие не продвинулось ни на шаг. Комната Игоря была опечатана. И тут следователь решил еще раз осмотреть место происшествия. Он пригласил с собой Рудика, эксперта-криминалиста. Втроем они молча вошли в уже знакомый старый дом.

В комнате все оставалось на своих местах. Она была большой и светлой, хотя в ней имелось лишь одно окно. Стены, выкрашенные краской приятного салатового цвета, делали ее еще просторнее. Стол, два стула, в углу кресло-кровать — мебель, входившая тогда в моду. Над столом портрет Игоря в металлической рамке — любительская фотография, сделанная, вероятно, отцом. Напротив портрета, но пониже его, на противоположной стене кнопкой приколот к стене чистый листок бумаги из ученической тетради в клетку. Лишь, бросающееся в глаза, бледно-коричневое круглое пятно на блестящей поверхности паркета, свидетельствовало о недавней драме.

Скрупулезно, словно впервые, метр за метром они начали повторный осмотр. Особенно тщательно — окно и подоконник. Переплеты рам обклеены пожелтевшей к весне бумагой, которая покрывала даже обе задвижки — наружную и внутреннюю. Форточки закрыты. Балкона в квартире Серовых вообще не было.

За работой незаметно пролетели два часа. Пока следователь беседовал в соседней комнате с безучастным ко всему Федором Спиридоновичем, а криминалист обрабатывал особым составом окно, стены и полированную поверхность мебели, надеясь найти отпечатки пальцев, Юрий Владимирович на какое-то время оказался не у дел. Мешать ему не хотелось, и, когда среди учебников на столе он заметил томик Пушкина, то, открыв его, углубился в чтение…

Это были «Повести Белкина». Он почти дочитал до конца «Метель», когда его отвлек от книги голос следователя:

— Юрий Владимирович, пожалуй, на сегодня хватит. Машину я уже вызвал. Спустимся вниз, дождемся на свежем воздухе…

Час спустя, Рудик был у себя дома, почти на другом конце Москвы. После ужина он, порывшись в библиотеке, нашел «Повести Белкина» и с наслаждением продолжил прерванное чтение. Юрий Владимирович окончил «Метель», перечитал «Станционного смотрителя». «Пушкина нельзя читать долго и помногу, — подумал он, — иначе теряется ощущение прекрасных, похожих на музыку, строк, их удивительная гармония, свежесть и строгая красота классической прозы. Еще «Выстрел». — Он полистал книгу, всего несколько страниц…

Уже само начало этой пушкинской вещи вызвало у Рудика необъяснимое волнение. Ему показалось, что название новеллы и даже дух ее в какой-то степени ассоциируются с делом, которым он занимался вот уже третий день. Он провел рукой по влажному лбу, прошелся по комнате.

«Вот наваждение, так ведь всю ночь не уснешь». — Заставив себя успокоиться, он дочитал «Выстрел» до конца. Потом просмотрел еще раз, обратив внимание на некоторые места:

«…Главное упражнение его (Сильвио — М.Ф.) состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все истончены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные…»

Юрий Владимирович перевернул пару страниц.

«В картинах я не знаток, но одна привлекала мое внимание. Она изображала какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней не живопись, а то, что картина была прострелена двумя пулям, всаженными одна на другую.

— Вот хороший выстрел, — сказал я, обращаясь к графу.

— Да, — отвечал он, — выстрел очень замечательный. А хорошо ли вы стреляете? — продолжал он.

— Изрядно, — отвечал я, обрадовавшись, что разговор коснулся наконец предмета, мне близкого. — В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется, из знакомых пистолетов.

— Право? — сказала графиня, с видом большой внимательности, — а ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?

— Когда-нибудь, — отвечал граф, — мы попробуем. В свое время я стрелял не худо: но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета.

— О, — заметил я, — в таком случае бьюсь об заклад, что ваше сиятельство не попадете в карту и в двадцати шагах: пистолет требует ежедневного упражнения. Это я знаю на опыте…»

Остановившись на этом месте, Юрий Владимирович заставил себя вспомнить комнату Игоря. Фотографическая точность памяти, свойственная, впрочем, многим людям его профессии, позволила представить комнату так ясно, словно он там находился. Рудик закрыл глаза — так было удобнее думать и вспоминать. Вот окно, слева от него стол, за которым сидел мальчик. В левом углу — кресло-кровать, у этой же стены еще один стул и две полки с книгами. На полу ничего, кроме разбитого зеркала и следов крови… Над столом портрет Игоря, на противоположной стене — абсолютно чистый листок бумаги в клетку…

Листок бумаги в клетку из школьной тетради. Приколот так, что находится за спиной у сидящего и наспех — всего одной кнопкой. Если мальчик хотел здесь что-то написать, удобнее было бы повесить листок перед глазами. Но если человек за столом возьмет в руки зеркало…

Рудик открыл глаза, потом опять закрыл их, проверяя себя. Если сидящий возьмет в руки зеркало, он обязательно увидит в нем отражение листка…

Догадка внезапно обожгла его. Листок бумаги, вырванный из тетради, — это…, это мишень! Мальчишка целился в нее, держа в левой руке зеркало, в правой — пистолет, как бы стреляя назад, через плечо.

В комнату вошла жена, но Рудик не заметил ее. Он подошел к телефону и набрал номер следователя.

— Григорий Иванович, извините за поздний звонок. Все думаю об арбатском деле. И пришла мне в голову такая мысль…

— Да и мне не спится, Юрий Владимирович. Вот поужинал, хотел почитать, но чтение что-то в голову не идет. А по телевизору ничего интересного.

— Григорий Иванович, помните листок бумаги, который висел на стене прямо напротив стола?

— Отлично помню. Листок в клетку. Приколот к стене одной кнопкой. Абсолютно чист, без каких-либо надписей. Я еще подумал: чего ради он тут висит? Но как-то не придал этому значения. Хотел спросить отца, но несчастному и так достается от наших вопросов…

— Ну, если вы запомнили листок, то представляете себе и разбитое зеркало на полу, рядом с левой ножкой стула.

— Зеркало я заметил сразу, как только мы впервые вошли в комнату. О нем записано в протоколе осмотра.

— А не могло ли быть так… — Рудик сделал паузу, переложил вспотевшую трубку в другую руку. — Мальчик сидит за столом, бумага у него за спиной. В левой руке он держит зеркало, в правой — заряженный пистолет. Он целится в листок, как в мишень, используя зеркало. При этом правая рука его сильно согнута в локтевом суставе, почти под прямым углом. При таком положении руки ствол пистолета находится всего в нескольких сантиметрах от шеи…

— Даже не знаю, что и сказать, Юрий Владимирович. Фантастическая идея! Как она вам пришла в голову?

— Я заметил на столе у Игоря «Повести Белкина». Вначале подумал, что книга рекомендована школьной программой. Есть там, однако, одна вещь… «Выстрел». Короткая превосходная новелла, занимательнейший сюжет. Но главное — она могла бы служить отличным руководством при тренировке в стрельбе из пистолета. Я попытался связать воедино зеркало и листок на стене…

— Но при вашем варианте пистолет обязательно должен остаться в комнате.

— Значит, в ней был кто-то еще кроме мальчика.

— Вот об этом я и думаю все время. По логике вещей, если мы имеем дело с самоубийством или несчастным случаем, оружию деваться некуда. Ведь ранение было смертельным.

— Да, смерть наступила спустя считанные секунды. После такого ранения не то что мальчик — и взрослый человек встать бы не успел.

— И встать бы не успел, — повторил следователь. — Юрий Владимирович, вы завтра с утра на работу?

— Буду у себя.

— А не встретиться ли нам еще раз у Серовых, прикинуть ваш вариант непосредственно на месте?

— Неплохая мысль. К девяти жду вас на Арбате.

— Спокойной ночи и спасибо, Юрий Владимирович. — На другом конце провода повесили трубку.

…Следователь сел за стол, взял в руки зеркало, половинки которого были оклеены тонкой полоской лейкопластыря. Теперь предполагаемая мишень была у него за спиной. Левой рукой он поднял зеркало на уровень глаз, и Рудик, стоящий рядом, увидел, как в зеркале отчетливо отразился листок бумаги.

— Видно великолепно — сказал следователь. — Отсюда до стены около четырех метров, а листок как на ладони. — Он тронул блестящую поверхность указательным пальцем правой руки, которую согнул в локтевом суставе почти под прямым углом. — Действительно, при таком положении руки, если предположить, что она держит пистолет, от дула до места ранения на шее меньше пяти-шести сантиметров.

Он слегка повернул зеркало вправо и зажмурил глаза. В лицо следователю стремительно прыгнул солнечный зайчик. Произошло это настолько неожиданно, что он опустил зеркало и потер глаза.

— Я буквально ослеп на несколько секунд… — Он взглянул на окно, находившееся справа от него, через которое была видна крыша соседнего дома и голубое небо, ослепительно сияло утреннее апрельское солнце.

— Вот в эту секунду мог произойти выстрел, — сказал Рудик, быстро подходя к столу. — Поднимите-ка еще раз зеркало, Григорий Иванович, представьте на своем месте мальчика. Он целится в листок у себя за спиной. Зеркало держит в левой руке, заряженный пистолет — в правой. Несколько раз поднимает и опускает его, так прицеливаются все, у кого в руке оружие. На какое-то мгновение он поворачивает плоскость зеркала вправо, и луч солнца, отразившись от него, ударяет ему в глаза. Мальчик, на секунду ослепнув, теряет ориентировку, одновременно меняется и положение ствола пистолета. Он непроизвольно нажимает на курок…

— Что ж, в логике и наблюдательности вам не откажешь, Юрий Владимирович, — восхищенно сказал следователь. — Надо запросить сводку погоды на 19 апреля. Впрочем, больше для порядка, — добавил он, подойдя к окну. — Все это время стоят ясные, солнечные дни. Такой же была погода и несколько дней назад. А здесь — хорошая квартира, солнечная сторона…

В этот же день следователь опять встретился с Серовым. Отец Игоря вошел в кабинет, сев на предложенный стул, поднял на Григория Ивановича усталые, воспаленные глаза.

— Вернемся к нашему последнему разговору, Федор Спиридонович. Вы когда-нибудь показывали пистолет сыну?

— Пожалуй, раза два Игорь видел его. Несколько лет назад, сразу же после демобилизации. Тогда он был совсем малышом, в первом или во втором классе… Второй раз совсем недавно. Он участвовал в школьных соревнованиях по стрельбе из малокалиберной винтовки и занял первое место. Вечером гордо так сообщил об этом. Я обрадовался, расчувствовался, вспомнил войну. Тогда и показал ему пистолет. Было это в январе, во время школьных каникул.

— Подробно опишите марку пистолета, его внешний вид. Имелись ли к нему боеприпасы?

— Пистолет марки «Зауэр», немецкого производства. К нему имелся магазин с семью патронами. Щечки сделаны из дерева, на правой вырезана надпись: «Дорогому Феде на память от друзей. 1941–1946 г.».

— Стреляли вы из него?

— Всего один раз. Перед отъездом из части, на следующий день после прощального ужина. Пистолет был исправен, вычищен, разряжен и находился в кобуре. Магазин лежал отдельно.

Следователь закурил и, предложив сигарету Серову, прошелся по кабинету.

— Ну, а как вы сами относитесь к этому случаю? Я понимаю, тяжело об этом говорить, но истина нужна вам не меньше, чем следствию. Результаты судебно-медицинской и криминалистической экспертиз вам известны?

Серов кивнул:

— С себя я вину не снимаю. Теперь, когда Игоря нет, мне никакой суд не страшен. Но в одном уверен: сын не мог покончить с собой. В школе у него все складывалось хорошо, все его любили. До этого трижды проклятого дня, наша семья горя не знала.

— Выстрел произведен из вашего пистолета. Пуля, которую обнаружил эксперт, стандартного образца для пистолета «Зауэр», калибра 6,35 миллиметров.

— Куда исчез пистолет, не знаю. Я первый вошел в комнату Игоря и могу только поручиться, что его там не было. До вашего прихода все оставалось на своих местах. Но одна мысль не дает мне покоя: не был ли кто-то другой вместе с Игорем в его последние минуты?

— Вот это и нам необходимо выяснить. Скажите, Федор Спиридонович, кроме Игоря и вашей жены, знал ли кто-нибудь из ребят о том, что у вас хранится оружие?

— Я просил его об этом не распространяться. Впрочем, за то, что он никому не говорил, поручиться не могу. У сына было много друзей.

— Назовите самых близких.

Серов назвал следователю несколько фамилий, которые тот записал в протокол.

— Все они учились вместе, в одном классе. Часто бывал у нас и Борис Венедиктов из соседнего дома. С ним Игорь проучился до четвертого класса, потом у Бори обнаружились способности, и родители перевели его в математическую школу.

Пока следователь считал преждевременным говорить Серову о версии Рудика относительно обстоятельств выстрела в его квартире. Хотя он и судмедэксперт убедились в правильности своих предположений, предстояло еще выяснить самое главное — кто 19 апреля был в квартире вместе с Игорем? Логически все укладывалось в одну цепочку: листок — мишень на стене, разбитое зеркало на полу, окно справа, солнце и рана на шее. Не хватало самого последнего звена, без которого все предыдущие ничего не стоили, — ответа на вопрос, кто же взял пистолет?

Школа, где учился Игорь, находилась неподалеку от его дома. Большое четырехэтажное здание из белого кирпича, построенное в архитектурном стиле пятидесятых, со сложным орнаментом по фасаду и лепными карнизами, стояло в глубине двора. Следователь не хотел отрывать ребят от занятий. К тому же он полагал, что, беседуя с каждым по очереди в непринужденной обстановке, сумеет преодолеть их скованность, и они окажутся более откровенными, чем это могло бы быть в классе. С детьми он разговаривал в отдельной комнате, куда они заходили по одному. Опросить целый класс оказалось нелегким делом. В школе он пробыл долго, но ни на шаг не приблизился к цели. У Игоря действительно было немало друзей, многие бывали у него дома. Ребята и преподаватель физкультуры говорили, что он посещал стрелковую секцию, успешно выступал на соревнованиях. Однако, никто из мальчишек не знал, что в квартире Серовых имелось оружие. Когда Григорий Иванович просил ребят назвать тех, с кем дружил Игорь помимо школы, почти все назвали Бориса Венедиктова, который раньше учился в их классе.

Когда Григорий Иванович вышел из школы, время близилось к обеду. Все так же ярко светило апрельское солнце, и ему было приятно идти по почти сухому асфальту. Почувствовав голод, он перекусил в маленьком полуподвальном кафе. Потом прошел два квартала пешком. В знакомом дворе было тихо. Следователь взглянул на окна Серовых за плотными зеленоватыми шторами и, вздохнув, подошел к дому напротив. На квартирной доске у входа в крайний подъезд он нашел фамилию: «Венедиктов В. А., кв. 114».

— Вероятно, этаж третий или четвертый, — прикинул он, открывая дверь, когда мимо него, прыгая со ступеньки на ступеньку, промчалась девочка лет двенадцати в голубой вязаной шапочке. Григорий Иванович окликнул ее и спросил, где живут Венедиктовы.

— Борька-то? — отозвалась девочка. — Да с нами на одной площадке. Вам позвать его? — спросила она и, получив утвердительный ответ, умчалась наверх.

Минут через десять, едва взглянув на лицо спускавшегося по лестнице подростка, он подумал, что правильно поступил, решив не откладывать разговор с ним на завтра. Заметив незнакомого человека, мальчик покраснел, огляделся в растерянности, повернул, было назад, но Григорий Иванович сказал, что хочет поговорить с ним, и, увидев, что он одет, предложил ему спуститься вниз.

С явной неохотой Борис вышел со следователем из подъезда. Григорий Иванович решил еще раз воспользоваться квартирой Серова, благо ключ от нее был у него при себе, но, заметив, что Венедиктов не хочет туда идти, подошел к автомату и вызвал служебную автомашину. По дороге в прокуратуру, в кабинете следователя Борис держался настороженно. Григорий Иванович сознательно не спешил, решив дать мальчику возможность успокоиться. Он переложил бумаги на столе, потом запер часть из них в сейф. Сказал несколько слов секретарше, которая ушла и, вернувшись, положила на стол довольно толстую папку в бледно-коричневом блестящем переплете. Наконец, он повернулся к мальчику:

— Ну, Боря, давай знакомиться. Я полагаю, ты понимаешь, зачем я тебя сюда привез.

Они сидели напротив друг друга. Но Венедиктов не смотрел следователю в глаза, устремив взгляд в сторону.

— Говорят, ты дружил с Игорем Серовым?

— Да.

— Учились вместе?

— Четыре класса.

— Ты бывал у Серовых?

— Иногда.

— 19 апреля, в первую половину дня, ты виделся с Игорем?

Григорий Иванович ожидал услышать отрицательный ответ и был готов к этому, хотя еще на лестнице понял, что Венедиктов что-то скрывает. Но и для него, как гром среди ясного неба, прозвучал ответ Бориса:

— Да…

Он встал и зажег свет. Странно, но ему вдруг показалось, что в светлом кабинете днем стало темно. Потом взглянул на мальчика и, налив из графина воду, пододвинул к нему стакан.

— Выпей-ка, успокойся и рассказывай подробнее.

Борис, до сих пор отвечавший следователю короткими однозначными фразами, вдруг начал говорить. Он рассказывал даже, пожалуй, излишне подробно, но Григорий Иванович не перебивал его. Вероятно, несколько дней одиночества, молчания и страха после случившегося, явились слишком тяжким испытанием для тринадцатилетнего мальчишки.

— Девятнадцатого, часов около одиннадцати, Игорь позвонил мне. Спросил, сделал ли я уроки. Потом говорит — давай заходи ко мне, покажу одну вещь. Дома он прошел в соседнюю комнату, к столу Федора Спиридоновича и открыл нижний ящик. Там лежали какие-то бумаги, фотографии и кобура, в которой были пистолет и магазин с патронами. Пистолет и патроны Игорь вытащил, ящик запер, и мы пошли обратно в его комнату. Я спросил, откуда у них пистолет. Он ответил, что отец привез с фронта. Действительно, сбоку на рукоятке была дощечка с надписью. Потом Игорь сказал, что он ходит в стрелковую секцию и, чтобы выработать твердость руки, тренируется, целясь из пистолета. Тренировкой, говорил он, можно добиться многого. Есть у Александра Сергеевича Пушкина рассказ «Выстрел», так там написано, что пистолет требует «ежедневного упражнения». На столе у Игоря лежала книга Пушкина «Повести Белкина», он показал мне это место. Мы немного поцелились, кто во что, и я сказал, что мне пора домой.

— Погоди, — говорит Игорь, — сейчас покажу тебе самый сложный способ стрельбы, который еще прошлым летом видел в цирке. Стреляют назад, глядя в зеркало.

Он приколол кнопкой к стене листок бумаги, нашел зеркало и сел за стол. Потом взял пистолет, вставил магазин, передернул затвор. Зеркало он держал в левой руке, а пистолет в правой. Листок находился у него за спиной, Игорь смотрел на него в зеркало. Он несколько раз поднимал и опускал согнутую правую руку, в которой держал пистолет, повернутый стволом назад. Я стоял сбоку от Игоря и смотрел. Вдруг что-то блеснуло, и раздался выстрел. Я подумал, что Игорь пошутил, но, взглянув на него, увидел на шее кровь, которая заливала рубашку. Тогда, испугавшись, я схватил с пола пистолет, гильзу, лежавшую рядом, и выбежал из комнаты…

— Ты кому-нибудь рассказал об этом?

— Нет. Я очень испугался, даже в школу не пошел. Несколько часов бродил по Москве, а к вечеру увидел во дворе милицейские машины и из разговоров узнал, что Игорь погиб.

— Где же сейчас находится пистолет?

— Когда выбежал из подъезда, пистолет был у меня в руках. Мне хотелось поскорее избавиться от него, и я засунул его в ящик с песком, который стоит в нашем дворе. Наверное, он и сейчас там.

Большаков вышел из кабинета и, отпуская Венедиктова домой, взглянул на часы. Рабочий день близился к концу. Он подумал, что еще успеет позвонить Рудику. Юрий Владимирович оказался у себя, за пистолетом на Арбат они поехали вместе…

К весне у Григория Михайловича начинали болеть ноги. Но к середине марта в полях еще лежал снег, а сугробы, доходящие до окон его дома, были высоки и свежи, как в начале зимы. Вечерами они постепенно синели, пока не превращались в темные стены, опоясывающие дом. Когда Григорий Михайлович зажигал настольную лампу, снежные валы исчезали на мгновенье, потом возникали вновь, придвигаясь поближе, словно пытались заглянуть внутрь и подсмотреть, чем занимается хозяин.

С утра Григорий Михайлович собрался в лес. От дома до него было километра два. Не дойдя до опушки, Григорий Михайлович внезапно почувствовал необъяснимую усталость. Идти по утреннему снегу было легко, все же он присаживался и отдыхал. Сначала на бревне, одиноко торчащем из толстого штабеля, потом почти у самого леса на маленькой скамеечке.

Узкая потемневшая планка стояла в стороне от дороги и, чтобы подойти к ней, пришлось сделать несколько шагов по глубокому снегу, пробивая валенком толстую оледеневшую корку. Когда он присел, опустив ноги в податливый снег, голова сильно закружилась, стало так жарко, что он сдвинул натянутый до подбородка шарф вниз, приоткрыв шею. Наконец, розоватая дымка перед глазами стала бледнеть.

Удивившись неожиданной слабости, Григорий Михайлович встал, но не почувствовал морозной свежести. Воздух был теплый, как после летнего дождя, с нежным, едва уловимым влажноватым запахом. А ноги в коленях заболели, когда он пришел домой. Из-за боли он уже никуда не пошел. Теперь он знал, что придется потерпеть недели три, пока растает снег. Боль в ногах порой не особенно и тревожила, но она постоянно, назойливой соседкой присутствовала рядом, будто стала частью его тела. Спать она, однако, не мешала, и к вечеру Григорий Михайлович задремал на диване.

Когда он проснулся, было совсем темно. Спустив ноги, нащупав домашние туфли на холодном полу, он надел их и подошел к окну. За белыми морозными узорами ничего не было видно. Григорий Михайлович подышал на стекло. Образовалось маленькое сиреневое оконце, в котором он увидел те же темные сугробы, поверх них тонкую паутину далеких огоньков.

Свет из-под абажура освещал только нижнюю часть комнаты. В полумраке верхней половины можно было различить ряды книжных полок, тянущихся почти до потолка.

Читать сегодня не хотелось. Григорий Михайлович наугад взял одну книгу, поставил на место, потом вторую… «Раскрытие преступлений»… Не то. Поставив стремянку попрочнее, он поднялся на пару ступенек и под потолком взял том в темно-зеленом переплете. Спустился, с книгой подошел к окну.

Анатолий Федорович Кони… Нет, это были не речи знаменитого юриста, а его новеллы, небольшие сценки из богатой судебной практики. Страницы книги пожелтели. Григорий Михайлович подивился их цвету, похожему на бледный чай. Да, время летит, книги тоже постепенно стареют. Это издание он купил еще студентом. В Одессе тогда можно было найти немало редких книг, в голодное время после гражданской их просто никто не замечал. Он до сих пор помнит лавку в полуподвале на Малой Арнаутской, всегда горящую лампочку под потолком и стопки книг, сложенных как попало. Он забежал сюда, надеясь найти учебник по судебной медицине: близились экзамены, а студент выпускного семестра вспомнил о ней слишком поздно. Учебника он так и не нашел, зато приобрел толстый том Кони, которым очень дорожил.

Еще через месяц — прощай, Одесса. Она навсегда осталась в памяти такой, какой была в те последние студенческие дни — жаркой, с надвигающимися с моря звездными ночами и легким туманом по утрам, за стеной которого крадучись поднималось вверх ослепительное солнце…

Положив книгу на стол, Григорий Михайлович придвинул кресло поближе к лампе. Но не прочел и страницы. В ногах вновь появилась боль. Теперь ноги ныли не только в коленях, но и внизу, у стоп. Григорий Михайлович вытянул их и, обхватив руками колени, стал массировать их. Он словно бы выталкивал боль из ног, и ему становилось легче.

Иногда в зимние вечера он думал о прошлом. Правда, все реже и реже. Вехами в прошедшей жизни стали для него не годы, а воспоминания. В эту зиму они все больше отдалялись, зато каждый прожитый день, наполненный мелкими подробностями, крепко врезался в память. Утром все начиналось вновь. Надвигалась старость…

В Свирске разве что приезжие не знали Григория Михайловича. Он прожил тут почти всю жизнь и не жалел об этом. Когда-то единственный врач в городке, он лечил от всех болезней, даже делал несложные операции. С судебной медициной его связал случай, о котором помнят единицы.

После гражданской в лесах хозяйничали бандиты, и ему нередко приходилось выезжать с работниками ЧК на место происшествия. В одну из ночей пропал председатель горисполкома. Через три недели труп обнаружили в лесу. Председатель был убит из нагана несколькими выстрелами в спину. После этого как-то в Харькове доктор прослушал курс лекций по судебной медицине, и, когда в Свирске появились молодые врачи, по предложению прокурора стал работать экспертом. Постепенно он все больше отходил от практической медицины. Встречаясь с бывшими пациентами, по старой привычке расспрашивал их о здоровье, болезнях, потом просто раскланивался. Перед войной врачей в городе стало уже столько, что к Григорию Михайловичу за советом обращались только люди, хорошо знавшие его…

После массажа боль в ногах исчезла. За окном стояла глубокая ночь. Короткий отрывистый звонок раздался неожиданно. Григорий Михайлович, уже раздетый, осторожно спустил ноги на пол. Ступая по холодным доскам, он босиком прошел в прихожую, там надел валенки, стоявшие перед дверью. «Верно, милиция пожаловала, — подумал он. — Больше некому в такой поздний час». Так оно и оказалось.

— Извините, доктор, начальник вас просит срочно подъехать — раздалось с крыльца.

В машине было тепло. Снежинки белой пылью неслись навстречу. Город спал. Газик въехал во двор через распахнутые ворота, и Григорий Михайлович прошел сквозь дежурную комнату в кабинет начальника. Его он почти не знал, видел только раз, мельком. Новый начальник милиции появился в Свирске недавно, месяца два назад. Навстречу Григорию Михайловичу поднялся из-за стола невысокий человек в позолоченном пенсне на болезненном одутловатом лице.

— Извините за беспокойство, доктор! Время позднее, но пришлось потревожить. Ваш молодой коллега уехал, не вовремя как-то, а тут это происшествие… Кстати, и познакомимся.

Теперь Григорий Михайлович вспомнил, что доктор Орлов, работавший в Свирске уже два года, просил в случае надобности заменить его на несколько дней. Он присел на диван. Сколько раз приходилось ему бывать в этой комнате… Раньше по служебным делам он приходил в милицию почти ежедневно, и у всех были к нему вопросы. Одного интересовали повреждения у потерпевшего, другой срочно просил освидетельствовать задержанного преступника, третий спрашивал совета в связи с болезнью сына, четвертый заканчивал юридический факультет и просил проконсультировать по судебной медицине, помочь литературой. За долгие годы своей работы он всегда был тут желанным гостем. Особая атмосфера этого старого деревянного дома, всегда деловая, была приятна Григорию Михайловичу. Тут от него не было тайн, и все относились к судмедэксперту, как к близкому человеку.

Минут через десять он все знал. Машина из пригородного совхоза сбила у въезда в город человека… Травма, по-видимому, тяжелая, скорая уже выехала…

В «газике» трясло, Григорий Михайлович, вжавшись в сиденье, крепко держался за железную ручку. Вдали показался свет. «Газик» пошел в гору, свет пропал, через минуту после подъема, возник опять, более яркий. Казалось, он совсем рядом.

На дороге рядом с милицейским фургоном стоял грузовик. На носилках у машины «скорой помощи» Григорий Михайлович увидел тело, прикрытое простыней. Врач, совсем еще молодой человек, казавшийся неуклюжим в белом халате, одетом поверх пальто, развел руками:

— Приехали — уже все. — Он помолчал и быстро полез в машину.

Григорий Михайлович подошел к носилкам, откинул простыню. На зеленом брезенте лежал пожилой мужчина в грязном овчинном полушубке. Шапки на голове не было. Редкие волосы на висках и темени едва прикрывали большую лысину. Лицо было чистое, лишь из раны на лбу стекали вбок тонкие струйки крови. На верхе полушубка, груди с обеих сторон и сбоку, он заметил несколько почти квадратных темных пятен. «След от протектора», — подумал он, подошедшим сказал:

— Вероятнее всего, машина переехала тело, вот и рисунок колеса заметен. Подробности сообщу завтра, после вскрытия…

Дома Григорий Михайлович долго не мог уснуть. Он лежал с открытыми глазами, смотрел на бледный проем окна. Ворочался с боку на бок, вставал, пил холодный невкусный чай, снова ложился. Нет, это была не старческая бессонница, и не боль в ногах была тому виной. Само происшествие не так уж сильно взволновало старого врача. Работа судебного медика приучила его к событиям неожиданным, нередко загадочным, когда рано или поздно все, в конце концов, становилось на свои места. Вот и тут, обычная транспортная травма — случай для опытного врача не очень сложный.

Но это лицо человека на носилках… Низкий лоб, багровые комья щек, лысина, редкие рыжеватые волосы на висках… Правда, усов нет. У того были усы. Черная полоска над верхней губой, со светлыми концами волос. Крашеные… Неужели это он, Сличевский? Около пятнадцати лет прошло, как его посадили. Григорий Михайлович был на суде свидетелем. Значит, выпустили. Отсидел срок…

Мысли его метнулись назад, в прошлое. Весна 1941 года. Ледоход на реке. Лодка переворачивается, он в ледяной воде. Потом три километра бегом в задубевшей одежде до ближайшей деревни… Тяжелое воспаление легких, хронический бронхит, поражение суставов. Вот тебе и охота…

Недвижимый лежал Григорий Михайлович, когда началась война. Он настоял, чтобы семья эвакуировалась, оставив его в больнице, где лежало еще несколько тяжелых больных. Врачей не было, и санитарки перевозили его, неподвижного, на каталке от одной койки к другой. Он лечил людей, медленно выздоравливая сам. Только поздней осенью, когда в городе уже хозяйничали немцы, впервые за много дней Григорий Михайлович поднялся на ноги. Передвигался он на костылях, и лишь через год смог опять ходить. Он жил теперь при больнице в деревянном домике прачечной. Оставшиеся в Свирске люди, в основном старики, обращались к нему за помощью, и он лечил их, забыв о судебной медицине. Только книги напоминали ему о ней да страшные дела оккупантов…

Но однажды немцы вспомнили о нем. Старая дверь прачечной содрогнулась от тяжелых ударов, засов жалобно скрипел, а петли, казалось, вот-вот вылетят из гнезд. Открыв дверь, Григорий Михайлович увидел двух солдат, рядом с ними Сличевского. Видимо, он понравился немцам. Бывший учитель стал бургомистром. Люди сторонились его, но Сличевский был хитер, на рожон не лез. В лесах хозяйничали партизаны — всякое могло случиться.

Сличевский щурился от солнца, бившего ему в глаза. Григорий Михайлович стоял на пороге, опираясь рукой о косяк. «Зачем пришли? Неужели хотят заставить лечить своих раненых?»

— Дело есть, Григорий Михалыч, — важно начал Сличевский. — Ты ведь единственный врач в городе, к тому же еще и судебный. Вот по твоей части консультация и требуется.

Пока Григорий Михайлович одевался, Сличевский не сводил с него глаз. Потом миролюбиво сказал:

— Дело несложное… Хата сгорела, а в ней немецкий офицер. Напился, видно, вот и спалил себя. Надо только осмотреть труп. Я уж их успокоил — тут, мол, посторонней руки нет. Да и чин небольшой, особых хлопот не будет. Заплатят, конечно, хоть деньгами, хоть продуктами…

Григорий Михайлович нахмурился:

— Это вы меня порекомендовали?

— Что ж, рекомендовать, доктор, — Сличевский отвел глаза в сторону. — Немцы и без меня все знают. Может, потому и не трогают тебя, что профессия редкая, им ненужная. У них свой врач поприсутствует, а ты только собственное мнение выскажешь.

Но Григорий Михайлович понял, он врет. «Такой может продать в любую минуту, — думал он, идя вслед за немцами по безлюдным улицам. — Хочет, чтобы я при случае сказал: не так уж виноват Сличевекий, заставили его. А сам он ничего плохого не делал».

Труп лежал на белом кафельном столе. В стороне Григорий Михайлович заметил несколько носилок, прикрытых простынями.

Впервые за полтора года он надел белый халат. Его подташнивало, голова кружилась. Кроме него в комнате находились четверо: немецкий врач, совсем еще мальчишка, в халате, но без перчаток, какой-то офицер, вероятно, старший, сидевший на стуле у стены, переводчик и Сличевский.

«Следить будут за каждым движением, поэтому больше слов… Всякое может быть… Объяснения патолога завораживают, придется рассказывать о мелочах, поподробнее… Ну…». — Усилием воли он взял себя в руки.

Сняв обрывки обгоревшей одежды, Григорий Михайлович высоко поднял их и показал присутствующим. Потом начал внимательно осматривать труп. Руки и ноги немца интенсивно черного цвета, голова тоже черная, кожа растрескавшаяся… Немец действительно обгорел.

Врач, стоявший рядом с Григорием Михайловичем, почтительно склонил голову на длинной худой шее к самому уху, так и не вставшего со стула немца. Григорий Михайлович несколько раз услышал слово — «flamme» (пламя).

Руки его ощупывали голову, лицо с черными провалами глазниц, шею… На правой ее стороне он заметил красноватое пятно полуовальной формы. Ссадина? Сантиметром левее, еще одно. Две ссадины? Они никому не казались подозрительными, так как кожа во многих местах была содрана с тела, обнажая мышцы. Их просто кроме него никто не заметил. Подумаешь, два каких-то пятна…

Сейчас Григорий Михайлович все время говорил, переводчик едва успевал за ним. Немцы почти не слушали его. Видно, успокоились, устали. Вскрытие он начал не с шеи. Сейчас это была запретная область. Он еще раз осмотрел грудь, живот. Главное — не спешить. Возможно, немцы сами уйдут, поверив, что их офицер сгорел пьяный. Григорий Михайлович продолжал свое дело. «А ведь этот молокосос ничего не поймет», — внезапно подумал он со злорадством, краем глаза увидев набриолиненную голову немецкого врача. Глаза за стеклами очков полуприкрыты. Спит или делает вид?

Он разрезал мышцы шеи, от сердца отлегло. Если тут и были кровоизлияния, сейчас их нельзя заметить. Кровь свернулась от действия пламени. Это хорошо. Теперь подъязычная кость. Руки осторожно ощупали ее. Очень уж подвижна. Главное — не спешить. Он потянулся за другим инструментом, это позволило выиграть время. Потом опять дотронулся до проклятой кости. Она была похожа на ивовую ветку, у которой кожица цела, а сердцевина сломана. Секунду Григорий Михайлович держал эту кость, тут же руки его оставили шею и спустились ниже. Сердце, легкие… Причина смерти немца была ясна — удушение руками. Потом уж был поджог… А переводчик старался вовсю:

— Доктор считает, что гер офицер был крепкий солдат. Абсолютно здоровый мужчина. Но выпить любил…

Вскрывая желудок, Григорий Михайлович ощутил сильный запах спиртного. Он дал и немцу-врачу понюхать эту буроватую массу. Тот слегка приблизил голову, тут же понимающе кивнул. Все… Можно заканчивать.

Потом, когда он дрожащими, ставшими вдруг непослушными пальцами развязывал тесемки халата на спине и все не мог развязать, когда он несколько раз опускал руки, боясь, что кто-то заметит, бьющую его изнутри лихорадку и крупные капли пота на лице, к нему подошел Сличевский.

— Что, устал, доктор? — спросил он Григория Михайловича. — Давай помогу. — Он развязал тесемки халата сзади, как бы между прочим сказал:

— А немцы остались довольны. Молодой говорит — очень опытный врач. Им, конечно, так проще — сгорел пьяный, и концы в воду. Вот только не поджег ли кто? А шнапсом не хочешь побаловаться?

Григорий Михайлович отказался, но, придя в прачечную, залпом выпил целый стакан самогона.

Это была его первая встреча со Сличевским. Вторая произошла на суде, сразу после войны. Там Григорий Михайлович в подробностях рассказал об этом случае. Третья — состоится завтра.

Длина февральская ночь, но только под утро забылся он коротким тревожным сном. Когда встал, уже рассвело, идти в больницу было еще рано. Он взял с полки небольшой томик. «Уголовный кодекс РСФСР». Нашел нужную статью. Прочел лишь несколько строк, знакомых каждому судебному медику: «Заведомо ложное заключение эксперта…» Медленно положил книгу на место.

Да, в том далеком 1942 году он дал ложное заключение. Но тогда перед ним были враги. Сегодня ему предстоит исследовать труп Сличевского, определить место первоначального удара автомашины. Хорошо, если машина сбила его спереди. Тогда, выходит, Сличевский сам виноват: выбежал пьяный на дорогу. А если удар был сзади — значит, недоглядел шофер. Ночь, метель…

Григорий Михайлович вспомнил растерянное лицо шофера. Совсем еще мальчишка, лет двадцать от силы. Вспомнил, как он часто всей грудью дышал и при этом задыхался… Водитель был трезв. Пульс, правда, сильно частил, но это от волнения. Он и не оправдывался, понимал, что во многом виноват, впрочем, кто знает?… Ведь Сличевский, наверное, крепко выпил.

По-человечески Григорий Михайлович не жалел Сличевского. Его гибель не трогала старого доктора. Он видел в ночном происшествии какую-то свою логику, скорее закономерность, перст судьбы. Как говорят в народе — «дурную траву с поля вон». И, наверное, поэтому жалел паренька, который и родился-то после войны, когда Сличевский уже был осужден и находился в лагере, далеко от Свирска. Но как эксперт он обязан сказать следствию правду. Впрочем, сегодня, как и тогда, Григорий Михайлович не считал себя действующим экспертом. Тогда была война, перед ним были враги, сейчас он давно на пенсии, как бы частное лицо. Но это не успокоило его.

Время близилось к девяти. Григорий Михайлович не торопясь оделся, закутал шею теплым шарфом и минут десять отгребал от крыльца легкий ночной снег. Потом прислонил лопату к забору и медленно пошел в больницу. Он шел той же дорогой, что и тогда, в 1942-м. В те же выложенные ослепительным кафелем белые стены, с которыми была связана вся его долгая жизнь, целиком, прошедшая в поисках истины и справедливости. Он понимал, что идет туда в последний раз…

Бывает, что о событии, западающем в душу, которое уже не вычеркнуть из памяти, узнаешь случайно, между делом. Тут, как раз такая ситуация. Начало ее надо сдвинуть к минувшему лету, дням палящего июля, когда в Москве закончилось российское совещание судмедэкспертов.

Итак, полдень, жара за тридцать, и плавящийся на солнцепеке у 16 — этажной башни общежития врачей квадратный уазик. В нем пятеро экспертов, надо ехать во Владимир, однако нет нашего начальника Юрия Лопатина. Ждем полчаса, час. Пекло, даже холодное пиво не спасает. Взоры молодых судмедэкспертов с надеждой устремляются на меня.

Потирая затекшие ноги, выползаю из машины. В вестибюле общежития приятно, даже прохладно. В раздумье прикидываю, где искать начальника, как вижу Сережу Абрамова, спускающегося вниз.

Враз после исследования останков царской семьи, ставший знаменитым, Абрамов, почесывая бороду, хитро прищуривает желтоватый глаз.

— А почему я должен Юрку сдавать? — спрашивает он, представив себя разведчиком, у которого собираются выведать государственную тайну.

Уловив его настрой стоять до конца, говорю: — Шеф машину за пивом послал, надо же ящик куда-то нести…

— С этого бы и начинал, — одобряет Абрамов. — Дело нужное. Ищи его на 11-ом этаже, там ребята в номере у Гусева дрейфуют.

На одиннадцатом захожу в номер Гусева. Так и есть, Лопатин здесь. С моим появлением реакция вполне здоровая, приглашают к застолью. Но начальник явно не доволен: — И тут нашли, — констатирует он. — Вот и руководи такими, как Марик…

— Два часа ждут-с, — укоризненно изрекаю я. — Опять же жара, ребята и водитель нервничают.

Поднимается во весь рост крупногабаритный профессор Плаксин. — Минут десять вас не спасут, — авторитетно заявляет он. — Поднимем за Владимир на посошок и отпускаем Юрия Леонидовича.

И тут хозяин номера Юра Гусев, начальник бюро из Мурманска, говорит:

— Все же придется тебе, Марк, еще на полчасика задержаться. Есть у меня один сюжетец…, хотел сам написать, но отдаю тебе. Дарю! — Гусев делает великодушный жест, опрокидывая под цвет его рыжеседеющей бороды рюмку можжевеловой. Театрально откинувшись на спинку дивана, он готов к рассказу.

«Задержусь на пару минут, — прикидываю я. — Если опять убийства, стрельба, прочий криминал — ухожу. Этих сюжетов у меня и без Гусева хватает».

— Начну с того, — бодро начал Юрий Николаевич, — что все стартовало с момента, когда в низине меж двумя сопками, километров за сто к северу от Мурманска, обнаружилось метров в пять высотой необычное дерево.

— Кедрачок, — определил мой приятель, опытный егерь Иван Барсуков. — В наших краях я кедр никогда не встречал.

Иван Иванович сорвал несколько шишек и веток голубоватой хвои, которые сунул в полиэтиленовый пакет. А как попал в Мурманск, завернул в наше бюро на огонек. И вот между рюмкой зубровки, которую Барсуков крепко уважал и моим чаем, он достал тот пакет. Высыпал на стол шишки, хвою и задал мне вопрос в лоб: — Что за дерево?

По шишкам я дерево сразу опознал, ведь сам родом с Алтая. — Похоже на кедр, — говорю Ивану. — Вот и орешки внутри шишек сохранились. Оставь, я их ученым-ботаникам из университета покажу.

Да, задал мне Иван Иванович загадку с этими кедровыми шишками, теперь она не отпускала меня. С давних времен у нас в бюро имеется Большая Советская Энциклопедия, редкая нынче вещь. И в двадцатом томе я отыскал статью о кедре. Оказалось, они бывают ливанские, гималайские, корейские да сибирские. И если три первых вида тяготеют к югу, то сибирский кедр — Pinus sibirica, что в переводе с латыни означает «сибирская кедровая сосна», произрастает в тайге да моем родном Алтае. Деревья там высокие, до сорока метров в высоту. Что касается севера и Мурманска, то в наших местах кедр не растет.

К тому времени я созвонился с профессором из университета, доктором наук Андреем Осиповичем Вышеславским, вскоре он подъехал ко мне на работу. Высокий, с густой, словно обсыпанной крупной солью шевелюрой, редким для наших мест загорелым лицом, Вышеславский весьма оживился, едва я высыпал перед ним на стол содержимое пакета.

Он взял шишку и, взглянув на нее, произнес уже знакомое мне по энциклопедии название: — Pinus sibirica. Откуда?

Коротко рассказываю об Иване Ивановиче, его охотничьем кордоне. Наконец, о сибирском кедре, выросшем почти на границе вечной мерзлоты.

— Действительно любопытно, — профессор очистил кедровый орешек. — Можно я его съем? Есть у ботаников такая удачливая примета. И, если не возражаете, заберу-ка я эти шишки и хвою. Мы на кафедре обсудим, что к чему, а там собирайтесь в экспедицию. Съездим к вашему Ивану Ивановичу, пусть на место приведет. Попытаемся узнать, как сибиряк попал в наши края.

— Поехал я туда из любопытства, — между тем продолжил Гусев. — Хотелось лицезреть тот кедрачок, заодно и повидаться с Барсуковым. Ведь вдруг, да и закатит для гостей охоту…

Собирались долго, к тому же Вышеславский постоянно интересовался погодой. В наших краях ведь как — то мороз, то метели. Наконец, в прогнозах появилось окошко: температура не выше десяти, почти безветренно и никаких циклонов с шаловливого Гольфстрима.

Поехали на военном бронетранспортере, который я выпросил у гарнизонного прокурора. Он достаточно проходим, может меж сопками освоить любую дорогу. Внутри же — автономный обогрев, удобные сиденья, радиостанция. Нас набралось пятеро, кроме водителя — сам профессор, доцент его кафедры Наталья Фролова, ваш покорный слуга да средних лет майор, прокурор-криминалист Жора Поспелов. Собирался и прокурор, но в последний момент его телефонограммой вызвали в штаб округа.

В дороге мы с Вышеславским больше молчали, зато двое других отрывались вовсю. Майор без устали сыпал армейскими анекдотами, а симпатичная блондинка Наталья Юрьевна, оказалась дамой весьма спортивной. В молодости она занималась альпинизмом, а в машине же, скинув шубку, не без кокетства демонстрировала темно-шоколадный загар, обретенный месяцем назад на пляжах Красного моря в Египте.

К вечеру, одолев больше сотни километров, мы добрались до Барсукова. Как водится на севере, гостеприимный хозяин истопил русскую баню. Напарившись и вволю порезвившись в девственно чистом снегу, мы приступили к застолью. И хоть заснули заполночь, к восьми утра все были на ногах.

В наших краях уже наступила полярная ночь. За стеклом машины полный мрак, лишь наверху, бриллиантами на черном бархате, сияли созвездия двух Медведиц. Три часа тряского пути меж сопками, и вот мы на месте.

Вылезли из машины, огляделись вокруг. В свете фар бронетранспортера видим белую равнину да редколесье тундры с карликовыми, засыпанными снегом, березками. И вдруг, словно взрыв в высоту, меж них ладный одинокий кедр, голубоватым конусом уходящий в небо.

После того как его запечатлели во всех видах на цифровую видеокамеру и фотоаппараты, приступили к делу. Профессор Вышеславский еще раньше, созвонившись, предварительно обговорил вопрос с Иваном Ивановичем о необходимости исследования корневой системы дерева. Для этого егерь запасся прочными лопатами, топорами, ломом и, что представлялось существенным в условиях мерзлого грунта, шахтерским отбойным молотком.

Расчистив лопатами вокруг деревца круг диаметром метров до пяти, кряжистый Барсуков взялся за молоток. Вверх взлетели комья мерзлой земли.

— Аккуратнее, Иван, главное не повреди корневую систему, — волновался Вышеславский. — А там, разберемся, что к чему.

Когда круг был очерчен, образовалась ямина глубиной около полуметра, Барсуков отложил молоток. Мы разобрали лопаты, у Барсукова в руках появился лом. На него Вышеславский отреагировал спокойнее. Копать начали радиально, приближаясь к центру, где среди комьев мерзлой земли высилось деревце, освещаемое светом прожектора.

И тут лом Барсукова наткнулся на что-то твердое, послышался звук, схожий со скрежетом по металлу. Вышеславский коршуном налетел на егеря, оттолкнув его, буквально голыми руками начал отгребать землю от ствола.

— Вы бы хоть рукавицы надели, Андрей Осипович, — осуждающе произнесла Фролова. — На пальцах уже и кровь показалась…

Меж тем, Барсуков извлек из-под корня предмет размером с тетрадный лист. Потерев его несколько раз, так и не разглядев, попросил принести воды. Водитель притащил ведро тепловатой жидкости, слитой из бака машины. После того как отмыли находку, она пошла по рукам.

— Вроде материя какая-то, — высказал предположение профессор, — но что это, трудно разобрать.

Взял тот предмет и я. Края неровные, разлохмаченные, похоже на свалявшиеся волокна. И тут у самого края замечаю почти правильной круглой формы бугорок, размером с рублевую монету.

— Посветите, — попросил я, кончиком ножа приподняв бугорок. Он легко отделился, луч фонаря высветил его на ладони. Похоже на окислившийся зеленоватый кружок сплющенного металла.

— Пуговица! — интуитивно предположил я. Ведь именно подобные находки мне и прежде доводилось видеть при эксгумациях да на трупах, значительное время пролежавших в земле.

— И, похоже, армейская, — зоркие глаза Барсукова более тщательно разглядели ее. — Вот и звезда в центре видна, по размерам пуговица с шинели или бушлата.

После этой находки работа закипела вовсю. И вот, что оказалось. Неглубоко, приблизительно под семидесятисантиметровым слоем вечной мерзлоты, покоились останки солдата. Достоверно обнаружились лишенные тканей кости скелета с черепом, обрывки обмундирования, проржавевшие насквозь детали автомата, типа ППШ с круглым диском. В карманах одежды нашли нечто бумажное, слипшееся в смерзшуюся однородную массу с неразличимым текстом, похожую на документы, неплохо сохранившийся алюминиевый портсигар. Все это мы уложили в пакеты, а кости скелета с черепом поместили в два бумажных мешка. Потом засыпали землю вокруг дерева, а профессор Вышеславский, действуя с осторожностью хирурга, отпилил несколько ветвящихся корешков для исследований.

— На все ушло еще пара часов, — продолжил средь наступившего молчания Юрий Николаевич. — Мы порядком промерзли и, отогревшись в бронетранспортере, не забыли помянуть и безызвестного солдата, покоящегося в вечной мерзлоте тундры.

На обратном пути, под подогретое красное сухое вино, в бронетранспортере завязался спор о том, как сибирский кедр попал в эту суровую точку земли. Тон задала женщина. «Доцент Наталья», как шутливо называл ее Вышеславский, раскрасневшаяся после приготовленного ею глинтвейна, начала со стихов Лермонтова:

Человек редкой профессии эксперт-криминалист Евгений Решетняк собрался в отпуск. Он знал, что время для отпуска выбрал не совсем подходящее. Все отпущенные сроки уже прошли, и начальник отдела подполковник Ковальский еще в ноябре дважды напоминал об этом. В декабре еженедельные оперативки по понедельникам Ковальский стал заканчивать приблизительно такими словами: «Скоро хлопот прибавится. Георгия Михайловича отзывают на учебу, а Евгений Васильевич у нас еще не отдыхал. Так что придется попотеть».

Обычно с приближением Нового года работы в отделе становилось меньше. Но бывали исключения. Раз в несколько лет, к середине зимы число экспертиз стремительно возрастало. В такие дни, просидев несколько часов за микроскопом, эксперты уходили домой с синими кругами под глазами и, выйдя на улицу, устало щурились, не сразу привыкая к белизне свежевыпавшего снега.

На третий день после Нового года Евгений Васильевич сдал все дела и получил в бухгалтерии справку на льготный проезд. В агентстве «Аэрофлота» он без особых хлопот оформил билеты на себя и двенадцатилетнюю Наташу, которую на зимние каникулы решил взять с собой в Молдавию.

Самолет на Кишинев улетал после обеда. Евгений Васильевич встал рано, не спеша, пока все спали, начал укладывать вещи. Все Наташино жена приготовила еще с вечера, поэтому сборы не заняли и часа. Он удовлетворенно закрыл чемодан, спрятал ключ и, не торопясь, словно собираясь в командировку, начал заполнять объемистый портфель: вчерашние газеты, которые не успел прочесть, последний номер журнала «Костер» для Наташи, два лимона, нож и сахар к ним, карамель «Взлетная» в целлофановом пакетике. Ее вечером принесла жена, сообщив, что «Аэрофлот» на всех рейсах отменил почему-то этот нехитрый сервис. Потом, как обычно, засунул электробритву, опасную бритву в футляре (если техника откажет), мыло, зубные щетки, блок сигарет… Хотел было положить в портфель, который не был заполнен и наполовину, банку растворимого кофе, но решил, что хоть в отпуске надо отдохнуть от этого вредного напитка. С сожалением, отложив банку, он взял взамен несколько пачек «Индийского» чая.

Когда все было собрано, Решетняк не удержался и выпил привычную чашку кофе без сахара. С наслаждением, сделав последний глоток, спрятав банку в буфет, чтобы не попадалась на глаза, встал и подошел к окну. Ночью выпал свежий снег, слышно было, как его лопатами сгребают с тротуаров. Евгений Васильевич поднес руку к открытой форточке, несколько секунд держал ее снаружи, медленно шевеля пальцами. Рука осталась теплой, он решил, что похолодания не предвидится. С одной стороны, это было неплохо, так как снимало проблему теплых вещей для Наташи, особенно до аэродрома, с другой — неустойчивая погода грозила возможными осложнениями. А уж отложенных вылетов майор Решетняк насмотрелся в своей жизни предостаточно. Но вчерашний прогноз для Молдавии был благоприятным: плюс пять-десять градусов, без осадков.

Все его опасения оказались напрасными. Точно в назначенное время самолет взял курс на Кишинев. Они поднимались все выше, пока далеко от Москвы, оставив позади метель, которую в столице ожидали к вечеру, машина не вырвалась к солнцу.

После Киева в облаках стали появляться просветы, сквозь которые виднелась влажная земля. Внезапно, словно развеянные гигантским вентилятором, облака исчезли, теперь самолет, казалось, неподвижно застыл в ослепительно голубом небе. Наташа, дремавшая с начала полета, проснулась и уже не отрывалась от иллюминатора. Прошло чуть больше двух часов с момента отлета, когда внизу, в заходящих солнечных лучах, возник белокаменный предвечерний Кишинев.

Погода в Молдавии стояла великолепная. Хотя по утрам крыши и деревья были припудрены нежным инеем, он испарялся на глазах, а к полудню становилось тепло, как в лучшие дни московской осени. Снега этой зимой здесь так и не было, поэтому все считали, что зима еще впереди. После Москвы, это как бы возвращение осени, особенно радовало Наташу. Каждое утро, просыпаясь, она с опасением выглядывала в окно: не выпал ли снег? Евгений Васильевич уверял дочку, что пока они здесь снега не будет. Наташа в изумлении качала головой, не переставая дивиться такому чуду, все добиваясь от бабушки, выпадет снег или нет?

Решетняк по привычке вставал рано, совершая длительные утренние прогулки. Всякий раз другим путем он шел по знакомым улицам, выходя к озеру. Потом спускался вниз по длинной лестнице и обходил овальную голубую чашу. Тем временем уже совсем рассветало. Когда через полтора — два часа он возвращался домой, Наташа еще спала, а мать, хлопотавшая на кухне, укоряла сына, что он рано встает даже в отпуске.

Так прошло несколько дней. Жена Решетняка, Ирина Семеновна, отправляя их, не очень полагалась на мужа и составила подробный список культурно-массовых мероприятий для Наташи. Она обязала Евгения Васильевича сводить дочь в музеи Кишинева и непременно в домик Пушкина.

— Ребенку это просто необходимо, — сказала она и, взяв записную книжку мужа, на последней странице аккуратным каллиграфическим почерком педагога записала то, что ему следовало запомнить. Под номером четыре значилось: «Домик Пушкина».

В это утро после прогулки Евгений Васильевич взял записную книжку, поставив около номера четыре небольшую галочку. За завтраком он сообщил Наташе о предстоящем свидании с Пушкиным, но, к его огорчению, она не проявила особого энтузиазма.

— Александра Сергеевича Пушкина мы еще будем проходить в школе, а сегодня такая чудесная погода. К тому же мы с девочками собрались на мультфильмы. Целых девять выпусков «Ну, погоди!»

— «Ну, погоди!» можно посмотреть и в Москве, — возразил Евгений Васильевич, показывая, дочери мамину запись. — А в Кишиневе нам осталось быть всего пять дней. Что касается девочек, можно взять их с собой.

— Не пойдут, — уверенно сказала Наташа. — Музей Пушкина у них под боком. Они там уже были или могут сходить потом.

Но Евгений Васильевич продолжал настаивать, и после небольшого совещания с девочками во дворе Наташа согласилась. Правда, поставила условие: мороженое до и после музея. Конечно, со стороны дочери в создавшейся ситуации это было явным вымогательством, но Решетняк махнул рукой, решив, что небольшое отступление от основ педагогики не принесет вреда. По логике вещей, цель оправдывала средства.

Они прошли через парк Пушкина, пересекли проспект и, купив мороженое на углу Соборного парка, увидели городскую елку.

Привезенная издалека огромная зеленая ель чувствовала себя чужой на залитом солнцем асфальте, смущенно пряча в густых ветвях яркие украшения. Она напомнила им о зиме, которой здесь не было, и Наташа, взгрустнув впервые за эти дни, призналась, что ей хочется в Москву. У елки затевался какой-то праздник. Вскоре они развеселились, увидев Снегурочку и деда Мороза, которые в ожидании начала укрылись в тени киоска, чувствуя себя в теплой одежде явно не в своей тарелке.

По расчетам Решетняка, от Соборного парка до домика Пушкина было не больше десяти минут ходу. Миновав оживленную площадь, отец и дочь свернули на тихую улочку, петлявшую словно ручеек, похоже сохранившуюся в центре Кишинева еще со времен поэта.

Домик Пушкина среди строений из легкого белого известняка, мало, чем отличался от своих соседей. Но все же был отреставрирован и казался праздничнее других. У входа его висел старинный фонарь чугунного литья — такие фонари называют «пушкинскими», ассоциируя их с теми, что у памятника поэту в Москве, рядом с кинотеатром «Россия».

Пройдя по галерее, Решетняк с Наташей попали в небольшой внутренний дворик. Прямо перед собой они увидели вход в музей, две мраморные доски с надписями на молдавском и русском языках. Слева между музеем и галереей втиснулась чья-то квартира с деревянной верандой. Именно ее три окна были видны с улицы. На веранде сушилось детское белье — крошечные ползунки, голубые и розовые чепчики вздрагивали, покачиваясь на легком ветерке. Справа от галереи стоял еще один дом. По почтовому ящику, приколоченному к двери, музыке, доносившейся из-за нее, было понятно, что и тут кто-то живет.

Им определенно повезло. В музее началась экскурсия со школьниками, которые пришли сюда вместе с учительницей. Худенькая девушка-экскурсовод в роговых очках на одухотворенном лице в течение доброго часа водила притихшую толпу подростков по четырем небольшим комнатам, стараясь наполнить их головы массой сведений о поэте.

Евгений Васильевич видел, что дочери интересно, это радовало его. Наташа так же степенно, как и другие, переходила от стенда к стенду, подолгу задерживаясь у выцветших автографов на пожелтевшей бумаге, написанных нервным почерком гения. Особенно внимательно, с недетской серьезностью она слушала историю создания Пушкинских «Цыган» — то ли легенду, то ли быль о цыганке Земфире. Глядя сбоку на четкий профиль дочери, стоявшей у окна, Решетняк подумал, что скоро, совсем скоро она вступит на порог зрелости. И та таинственная сила, которая превратит ее из девочки в юную женщину, уже начинает пробуждаться в ней.

Но главный сюрприз был впереди. Упомянув о двух кишиневских дуэлях Пушкина, экскурсовод исчезла, через минуту появилась, неся в руках продолговатый изящный ящик из красного дерева. Не открывая его, девушка сказала:

— Ребята, в этом ящике находятся образцы пистолетов, подобные тем, которые использовались Александром Сергеевичем во время его последней дуэли с Дантесом.

Она откинула крышку. На выцветшем, когда-то темно-бордовом бархате, блеснула старинная сталь. Аккуратно, подобно инструментам в школьной готовальне, обратив друг к другу длинные стволы, лежали два пистолета. Их вороненые стволы по безупречным дугам плавно переходили в массивные рукояти темного полированного дерева. Украшенный тонкой резьбой курок хищно нависал над стволом пистолета, а металлические накладки рукоятки с орнаментом ручной работы, слегка тронутые зеленью, являли превосходное творение художественного мастерства.

У Евгения Васильевича буквально зачесались руки, так ему захотелось взять один из пистолетов. Но он опоздал. Пистолеты уже расхватали ребята. Мальчишки вертели их, заглядывали в стволы, некоторые даже обнюхивали, а наиболее нетерпеливые наседали на товарищей сзади, стремясь поскорее получить желаемое. Наконец, когда пистолеты обошли всех, подошла их очередь с Наташей.

Решетник взял пистолет и, привычно взвесив его на ладони, взглянул на основание ствола. В этом месте, известном любому эксперту, он искал фирменный знак оружия и номер, но увидел лишь давнее повреждение заводского клейма. Номер пистолета был уничтожен. Наташа передала отцу второй пистолет. То же самое…

Не веря своим глазам, Евгений Васильевич на момент оцепенел. Потом стремительно шагнул к ящику на подоконнике, откинув скрипнувшую крышку, вгляделся в этикетку на французском языке.

Все поняли, что случилось нечто необычное. Ребята притихли, а Наташа так и застыла с пистолетами, казавшимися еще более массивными в ее тонких руках.

Экскурсовод вопросительно взглянула на Решетняка, он опередил ее вопрос:

— Это действительно пистолеты пушкинского времени, знаменитой парижской фабрики оружия Лепажа. Предполагают, что из такого пистолета Дантес стрелял в Пушкина. Пистолет заряжался круглой пулей крупного калибра. В этикетке на ящике написано, что их владелец покупал пистолеты в оружейном магазине Куракина, известном всему Петербургу. Именно там заказал дуэльные пистолеты и Александр Сергеевич…

Решетняк сделал паузу.

— Мне уже доводилось держать в руках именно эти пистолеты. Я не знаю точно, кому они принадлежали, но с ними связана одна не столь уж давняя история. Мне хочется рассказать ее, чтобы ребята узнали, как попали старинные пистолеты в этот музей.

…Воспоминания, подобно снежной лавине, навалились на него. Майор Решетняк мысленно перенесся в тот морозный день своей юности, который навсегда остался в памяти, как остаются на старых фотографиях друзья, знакомые, обстановка давно минувших дней. Он провел рукой по лицу, увидел белые стены, толпу детей и большие, немного испуганные, глаза дочери.

— Это случилось в первый послевоенный год. Я только начал работать в московском уголовном розыске. У нас подобрались замечательные люди. Было много фронтовиков, пришедших в МУР сразу же после демобилизации из армии. Уголовникам и бандитам сразу пришлось туго.

Одну из оперативных групп возглавлял Анатолий Федорович Лаврентьев, бывший разведчик, имевший несколько боевых орденов. По слухам, он иной раз брал «языка» чуть ли не за сотню километров от линии фронта.

Опыт разведчика, безупречное владение оружием и трезвая оценка сложных ситуаций позволили ему вскоре достичь того, на что у сотрудников уголовного розыска обычно уходят многие месяцы, а то и годы. Среднего роста, худощавый Лаврентьев казался старше своих лет, хотя ему еще не было и тридцати. Федя Морозов и я были самыми молодыми в группе, поэтому о нас он заботился особо.

После долгих поисков мы выследили, наконец, матерого уголовника Терентия Малого. Это был верзила саженого роста, огромной физической силы. Мы знали, что Терентий вооружен пистолетом «ТТ», возможно другим оружием, поэтому особенно опасен.

В одном из переулков на окраине Москвы, в двухэтажном доме муровцы «обложили» Малого. Полупьяный бандит, закрывшись в квартире верхнего этажа, начал отстреливаться. Анатолий Федорович молча загибал пальцы на руке и, когда из двух обойм у Малого осталось несколько патронов, сказал:

— До вечера, ребята, надо его взять. Ночью он может уйти.

Мы стояли по обе стороны от двери квартиры, где засел Малый. Середина ее была в отверстиях от пуль, которые, сквозь дерево, пролетали над лестничным пролетом и нашими головами, выбивая штукатурку противоположной стены. Роль тарана для взламывания двери сыграли две пудовые гири, уложенные в прочную матросскую тельняшку. Первые три удара дверь выдержала, после четвертого — распахнулась настежь. В тот же момент Анатолий Федорович рванулся в полуосвещенный дверной проем.

— Он был смертельно ранен из этого пистолета, — Евгений Васильевич взял пистолет из рук Наташи. — Наш командир не ошибся. Расстреляв все патроны, Малый отбросил ненужный «ТТ». Однако никто не знал, что у бандита есть краденые дуэльные пистолеты, которые он зарядил свинцовыми самодельными пулями. В себя он пытался выстрелить из другого пистолета, но произошла осечка. После следствия и суда над Малым, эти пистолеты были переданы в музейный фонд.

Евгений Васильевич уложил пистолеты в их привычное бархатное ложе, закрыл ящик. Потом продолжил:

— Секунданты на дуэли и современники точно определили дистанцию, с которой Дантес выстрелил в Пушкина. Что-то около двадцати метров. С тех пор не прекращаются споры ученых и врачей о том, возможно ли было спасти поэта в условиях современной медицины. Анатолий Федорович был ранен тоже в живот из подобного оружия. Его пытались спасти опытные московские хирурги. Но медицина и в наше время потерпела поражение.

Из музея они вышли последними. Над городом все так же ярко светило солнце. Пройдя старинной улочкой, Евгений Васильевич с Наташей оказались на оживленном проспекте. Стало совсем тепло, многие шли раздетыми, перебросив плащи или пальто через руку. Они замедлили шаг у киоска с мороженым. И вдруг Наташа кинулась к соседнему киоску, где продавались цветы. Стоя в стороне, пока заворачивались в хрустящий целлофан по-летнему свежие белые гладиолусы, Решетняк грустно подумал, что даже здесь, далеко от столицы, в наполненном светом и теплом Кишиневе, ему теперь вряд ли удастся забыть о работе.

С вязанкой дров Кочетов миновал ступени крыльца и шагнул в комнату. Так и есть — соседский кот Прохор уже пожаловал в гости. Лежит на печи рыжим клубком, сощурив хитрый желтый глаз. Он недовольно отвел взор и, как показалось Георгию Федоровичу, укоризненно качнул головой, когда с десяток увесистых поленьев с грохотом обрушились на пол.

Кочетов подравнял дрова, сбил в кучу, надрал бересты.

— Сейчас, Прохор Котофеевич, топить будем, — сказал он коту. — И не плохо бы тебе заняться мышами, а не бездельничать. Тогда и пообедаем вместе, чем бог послал…

Огонь разгорался медленно, нехотя. Несколько минут печь задыхалась, как неумелый курильщик, исторгая едкий дым. Кочетов подложил газету, не скупясь, добавил бересты. Дым пропал, сменившись ровным гудящим пламенем. Прохор одобрил его действия, спрыгнув с печи, стал тереться о ноги. Кот подождал, пока Кочетов расположится в кресле перед топкой, после чего грузно вспрыгнул ему на колени.

— Стареем и мы, братец, — пожаловался Кочетов. — А дом, он ничего, перезимует. С лета и займемся ремонтом. Ему тоже лечение и отдых необходимы, хотя бы разок в пяток-то лет…

Расслабившись, Георгий Федорович глядел на красноватое пламя. Откинувшись на спинку, смежил веки. Где-то он вычитал, что огонь, если долго смотреть на него, обладает неким валерьяноподобным действием, успокаивает, снимая все проблемы. И человеку очень важно, хоть иногда созерцать жаркую трескучую игру, которая через взгляд проникает в кровь, а там доходит и до сердца, ласково чуть сжимая его. Правда, раньше он был лишен этих счастливых минут, ибо не существовало своего дома…

Кочетову вспомнилось, как он купил дом. Тогда, в начале перестройки, пошли слухи, что скоро любому желающему разрешат покупать жилье на селе, дабы горожане помогли возродить российскую деревню. Как журналист областной газеты, вся жизнь которого прошла в командировках, Георгий Федорович в полной мере познал сельскую глубинку. Не однажды проезжал он мимо брошенного, наспех заколоченного жилья. С каждым годом таких строений становилось больше. Подобно отступающим солдатам, после проигранного сражения, они уходили назад, в никуда. Но и в безнадеге, покинутые людьми и Богом, несли свой крест: ветшали, зарастая лопухом, крапивой да бурьяном. Лишь трубы изб, обращенные вверх к небу, становились печальными памятниками эпохи, напоминая о прошлом, когда в домах были очаг, тепло и достаток.

Начал Георгий Федорович с того, что по совету давнего приятеля, редактора районки Гены Литовкина взял отношение в Союзе журналистов на имя председателя Хмелевского сельсовета. Текст был приблизительно на страницу, написан самим заинтересованным лицом, то есть, Георгием Федоровичем. В нем перечислялись его заслуги перед партией, обществом, местной и центральной прессой. Приводились звания — заслуженный работник культуры РСФСР, член бюро райкома и награды — от почетных грамот обкома и ценных подарков, до лауреатства в журналистских конкурсах союзного и областного масштабов.

— Перед такой бумагой, Федорыч, ни один сельсовет не устоит, — обнадежил Литовкин. — Завтра же завезу ее Фадееву, председателю. Пообещаю, что с приобретением дома оживишь культурную жизнь на селе, самолично будешь освещать ее в областной прессе.

— Да, уж чего там, тряхну стариной, — задумчиво произнес Кочетов. — Правда, сельской тематикой давненько не занимался.

— Вот и вспомни молодость. Сходи на ферму, попей с утра парного молочка для здоровья, побеседуй, чтобы разогнать кровь, с молодыми девчатами. В совхозный парник зайди, погляди, как ранний огурчик созревает…

— Будет земля, свои выращивать стану.

— Ну, это не раньше будущего лета, мечтатель ты наш. А пока надо искать дом.

— Главное, чтоб неподалеку от станции. Сам, Гена, понимаешь, на машину не накопил, а автобус транспорт ненадежный. Электричкой куда вернее.

— Цена?

— Раскрою тайну вклада. На сберкнижке у меня около двух тысяч, еще тысчонку можно подзанять. От силы, полторы.

— Значит где-то до трех, трех с половиной. Скромный получается домик, Федорыч.

— Нам ведь что — и почитать, и пописать треба. К тому же книжку еще задумал…

— Будет дом — не одну напишешь, — заверил Литовкин, когда, почаевничав у него в редакции, пошли к электричке на Владимир. — Ты, Федорыч, не ленись, вкалывай. Поднимай гонорары на недосягаемую высоту. Через денек перезвоню, как там с бумагой для сельсовета.

На отношение Союза журналистов правление сельсовета среагировало без проволочек. Начались поиски.

Теперь в свободные выходные Кочетов приезжал в Хмелево. Варианты случались разные, однако ни один Георгия Федоровича не удовлетворял. Цены на добротные строения кусались, были не по карману: меньше, чем за пять-шесть тысяч не отдавали. А за один — настоящий дворец о двух этажах, низ каменный, верх деревянный, с диковинной резью по фасаду и башенками по краям, просили аж девять тысяч целковых.

Наконец, в дальнем селе Мишутино отыскался подходящий и крепкий дом. Дважды наезжали туда, почти договорились, но от электрички семь километров, а автобус в деревню из Владимира ходит раз в сутки. Как на переполненном с супругой прокатились, оставив на станции еще пару десятков несчастных, не сумевших втиснуться в разрываемый людьми и поклажей салон, так и отказались. И тут ему позвонил Литовкин.

— Немедля, старик, приезжай, — коротко сказал он. — Есть избушка, как раз такая, о какой мечтаешь. И цена подходящая.

— Договорись с хозяевами на послезавтра, в пятницу, — прокричал Кочетов, перекрывая грохот пишущих машинок.

— В пятницу, так в пятницу. Это даже удобнее, чем в выходные. Жду с утра, от нашей редакции до твоего дома не более получаса ходьбы. — Литовкин сделал акцент, выделив слова «твоего дома» — хорошая примета…

Вот тогда-то впервые Кочетов вошел в этот дом. Поставлен он был в середине большого села Симоново, что находилось рядом с железной дорогой и неподалеку от райцентра. Когда пешком от редакции они с Литовкиным дошли до Симонова, тот взглянул на часы: — Заметь, Жора, я на целых семь минут ошибся. Если прямо со станции идти, то и 15–20 минут хватит.

— Со временем ты точно угадал, — согласился Кочетов. — Поглядим, что дальше будет.

Они остановились у выкрашенного в голубой цвет пятистенка.

Хозяйка, в меру полноватая, средних лет крашеная блондинка, назвалась Верой Александровной. Она протянула Кочетову прохладную ладонь:

— Что-то вы подзадержались, Геннадий Иванович, — упрекнула она Литовкина. — Жду вас с утра, заодно и обед сготовила. Вы перекурите, а я пойду на стол накрывать.

Мужчины начали отказываться, но блондинка оказалась настырной:

— Я ведь из-за вас магазин на учет прикрыла. А то бы торговать до вечера. Вчера грузовик водки завезли на талоны, за два месяца народ отоваривать буду, — сообщила она важную местную новость. Литовкин, оценив ситуацию, оживился:

— Ну, Вера-Надежда-Любовь, нужный ты человек. А для нас пара-тройка бутылок найдется?

— Хоть ящик забирайте, — хозяйка постучала ногой обо что-то под столом. Ловко нагнувшись, вытащила бутылку «Московской»: — А это, гости дорогие, к обеду…

— Да у меня, Вера Александровна, субботний номер горит! — задохнулся Литовкин. — Опять-таки в типографию к пяти надо…

— До пяти, редактор, точно поспеешь, Мы с обедом за час управимся. Там торговать начну, мне тоже рассиживаться не с руки.

В этой перепалке Кочетову, на правах приятеля, вступиться бы за Геннадия. Но он промолчал, понимая, что разговор лучше пойдет так, как начала его хозяйка.

Расположились на веранде. Несмотря на полуденный зной, прикрыли дверь от любопытных глаз.

— Спокойно посидеть не дадут, — рассудила Вера Александровна. — Из-за вчерашнего завоза все село ночь не спало, а накладные только час назад как завезли.

Она проворно разлила водку во вместительные, темного стекла фужеры, произнеся многозначительный тост: «За вашу и нашу победу!».

В ходе последующего застолья Георгий Федорович узнал все, что ему и полагалось знать. Оказалось, что дом почти новый, поставлен шесть лет назад. На месте старого, сгоревшего. И не вдруг, а по пьянке, из-за кем-то брошенной сигареты.

Потом покойный сожитель Веры Александровны, мужик рукастый и умелый, плотник высшей квалификации, с полгода подыскивал сруб. А не найдя подходящего, на пару с братом, за зиму срубил новый.

— Что ж, Веруша, продавать надумала? — поинтересовался Литовкин. — Дом крепкий, магазин через три двора. Тут тебе и работа, и отдых, и сад-огород.

— Есть два обстоятельства, и от вас с Георгием Федоровичем скрывать не стану. Во-первых, деньги позарез нужны, сын надумал машину покупать. А у меня квартира в Вязниках и дача за городом. А во-вторых, мне в магазине больше оставаться не резон: с будущего месяца спиртное в районе отоваривать будут. Сразу авторитет не тот, да и товар пожиже. Из-за карамели, мыла да гвоздей стоит ли за сорок километров туда-сюда мотаться…

— Похоже, Вера, ты кругом права, — согласился Литовкин. — Стало быть, недельки за две все в правлении и оформим.

— Какая ваша цена, Вера Александровна? — вступил в разговор Кочетов.

— За две с половиной, пожалуй, отдам. Хотела три тысячи, но ваш дружок вот тут же рядился-торговался, как цыган, покупая кобылу. Пятьсот все-таки сбавил. Меньше, ни копейки.

— Согласен.

— Наличными, сразу же по оформлении. Есть, правда, одна заноза, да думаю, вы мужики влиятельные, ее устраните. Дело в том, что мы с Колей не расписаны, дом на него оформлен. Я узнавала, перед продажей надо мне по закону в права владения вступить. А это только через суд…

Прошло лето, наступила осень. Вера Александровна Большакова оказалась не столь энергичной, как казалось за столом. Время от времени Кочетов названивал ей, подталкивал с заявлением в суд. Зимой, причем весьма сердитой, уже с ноября пошли сильные морозы. Большакова, сменив место работы, перестала бывать в Симонове. Так продажа-покупка дома и докатилась до весны…

В раздумье, созерцая фантасмагорическую игру пламени, Кочетов задремал, и поспал бы основательно, если не Прохор, подметивший, что дрова уже прогорели. Свое недовольство кот выразил своеобразно. Он забрался на выдвижную печную заслонку и оттуда, как стало попрохладнее, почти с двухметровой высоты рыжим водопадом обрушился Георгию Федоровичу на колени.

Кочетов проснулся, стряхнул кота. Подложив дров, возмутился: — Пора бы, Прохор Котофеевич, поделикатнее быть. Все-таки вы у меня в гостях. На первый раз — делаю замечание, при повторной наглости — безусловно выгоню.

Прохор вальяжно потянулся, выгнув спину, лег поближе к огню. Положив тяжелую голову на передние лапы, довольно заурчал, будто выговаривая Кочетову за леность и беспечность. Дабы не нервировать кота, Георгий Федорович сходил в сарай за дровами. В топке опять ровно и сильно занялось, тогда припомнилось ему событие, связанное с районным нотариусом Щуплецовым.

… Павел Дмитриевич Щуплецов — мужчина весьма внушительных габаритов, в полную противоположность своей фамилии, встретил его весьма радушно. Он выслушал Кочетова и, отпив из стоявшего перед ним стакана пузырящийся «нарзан», авторитетно заявил, что дом, именно этот понравившийся ему дом, он купить не сможет.

— Как так? — удивился Георгий Федорович. — Ну, посудите сами, разрешение на участок подписано сельсоветом. Вот ходатайство Союза журналистов. Вдова тоже не против, есть ее письменное заявление в суд о вступлении в права владения.

— Даже после судебных процедур, по закону дом купить невозможно, — уверенно возразил Щуплецов. — Вот само строение, сруб, другое дело.

— Я интересовался у…, — Георгий Федорович назвал известного в области адвоката. — Консультировался с…, — добавил еще одну фамилию. — Опытный юрист, наш автор. Специалисты считают дело пустяковым.

— Нет, нет, сам дом никак, — удерживал рубеж нотариус. — Вот насчет сруба возражений не будет. Поймите, уважаемый, бывший владелец дома тоже нарушил закон, без разрешения его поставил.

— Говорят, на месте после пожара — можно.

— Ничем не смогу помочь, — закрыл тему нотариус. — Лично, из уважения к прессе, дам чисто практический совет: бросьте вы этот дом, что на нем свет клином сошелся? Надо, чтобы ладненько, без запятых, и все по закону.

…Едва за Кочетовым закрылась дверь, как нотариус снял телефонную трубку.

— Я от себя, — сообщил он собеседнику, — твой журналист только от меня ушел. Теперь дело за тобой.

— Заявление этой Большаковой на вступление в права уже поступило. Пару-тройку недель можно потянуть.

— Срок достаточный, но дремать не следует.

— Он тебе, что и заявление оставил?

— А как же, на машинке. Видно сам печатал. Но это дела не меняет. Отказ будет мотивированный, по всей форме и тоже через два интервала.

Кочетову до мельчайших деталей запомнился погожий майский день, в праздничную десятидневку между Первомаем и днем Победы, когда утром в который раз он позвонил в Вязники Большаковой. Вероятно, он разбудил хозяйку, когда Вера Александровна сообразила, кто звонит, она, помедлив, сказала:

— Ах, это вы, Георгий Федорович. Вот и закончились наши страдания. Продала я наконец-то симоновский дом.

— Так кто ж тот счастливец? — дрогнувшим голосом поинтересовался Кочетов.

— Теперь уж ничего не изменить. Есть документы, все заверено у нотариуса. Да и деньги получены. А дом продан авторитетному человеку, судье Дубровину.

Это неожиданное сообщение громом среди ясного неба прозвучало для Кочетова. Оставалось только положить трубку.

Переживал Георгий Федорович недолго. Как закончилась послеобеденная летучка, он решил обсудить ситуацию с давним приятелем, заведующим отделом морали и права Толей Березовским. В ближайшем от редакции кафе они не спеша, распили бутылку сухого вина.

Выслушав Кочетова, многоопытный в разного рода житейских передрягах, Анатолий уверенно произнес: — Все дело, Жорж, в том, что оплот правосудия районного масштаба, купив дом, нарушил одним махом несколько статей гражданского кодекса.

— К адвокатам, что ли идти?

— Зачем же сразу к адвокатам. Для начала зайдем ко мне. Дам я тебе полезную книжицу. А там с жалобой на прием к начальнику областного отдела юстиции напросись.

Возвращаясь от Березовского, Георгий Федорович еще в троллейбусе просмотрел «Гражданский процессуальный кодекс РСФСР». Среди множества статей он нашел три, которые в известной мере относились к его ситуации.

Вот, например, статья 3-я: «Всякое заинтересованное лицо вправе в порядке, установленном законом, обратиться в суд за защитой…Отказ от права на обращение в суд недействителен».

Эта статья по логике явно предназначалась для Большаковой. Ведь именно ей отказал Дубровин, хотя по закону должен был принять заявление вдовы.

Теперь другие статьи… Вот те, что рядом — 17-я и 18-я. В первой, так и говорится: «Судья, народный заседатель, прокурор… не могут участвовать в рассмотрении дела и подлежат отводу, если они лично, прямо или косвенно заинтересованы в исходе дела…».

Что и говорить, нужную книгу дал ему Березовский! Теперь о жалобе. Ведь Анатолий советовал пойти на прием не с пустыми руками. Рано утром, на свежую голову, Кочетов взялся за дело. Он перенес портативную «Эрику» на кухню, и за два часа отпечатал несколько страниц убористого текста. Все это время волна вдохновения не покидала его. Георгию Федоровичу казалось, что он борется не только за уведенный из-под носа дом, но в целом и за других людей, не искушенных в юридическом слаломе, которых столь же ловко может провести судья Дубровин.

Заканчивалось жалоба такими словами: «Работаю я в журналистике свыше двадцати лет, но припомнить подобного не могу. В данном случае председатель районного суда грубо нарушил не только моральную, но и правовую этику. Он с помощью нотариуса, затягивал в своих интересах дело о доме, фактически поставив Большакову в зависимость от себя, а затем, воспользовавшись моментом, купил приглянувшийся ему дом. В данном случае Дубровина нельзя рассматривать просто как рядового покупателя, он выступал в качестве ЗАИНТЕРЕСОВАННОГО лица. Итак, сегодня дом. А вдруг завтра в суде возникнет подобная ситуация с машиной, прочим дефицитом? Как тогда поступит Дубровин? В связи с изложенным, прошу вас произвести официальное расследование об использовании служебного положения судьей Дубровиным, а также признать факт купли дома им — незаконным».

Начальник областного отдела юстиции, Сергей Витальевич Лагунов встретил Кочетова весьма любезно.

— Давненько не встречался с журналистами, — Лагунов выложил на стол пачку «Кемела». — Курите?

Георгий Федорович от сигареты не отказался. Минута прошла в молчании, Лагунов нарушил паузу:

— В вашем распоряжении почти час. Так о чем будем говорить? Интервью, уголовное дело или алкогольные проблемы?

— Я к вам по сугубо личному делу.

За каких-нибудь десять-пятнадцать минут Георгий Федорович выложил все начальнику отдела, передал написанную жалобу. Лагунов слушал внимательно, не прерывая его. На узорчатом подносе остывал принесенный секретаршей чай. Когда Кочетов выговорился, пошли вопросы.

— Вы, Георгий Федорович, кому-нибудь рассказывали об этом?

— Буду откровенным, разговаривал с коллегами. Они и посоветовали обратиться к вам.

— Что ж, вызовем Дубровина, послушаем его аргументы. Денька два-три дадите? Сегодня у нас вторник…

— До четверга могу переждать. В пятницу неудобно, крайний день.

— Давайте запланируем четверг, после обеда, — Лагунов сделал пометку в еженедельнике.

Между тем ни в четверг, ни в пятницу, да и в начале следующей недели встреча с Лагуновым не состоялась. Секретарша сообщала о совещаниях, в обкоме и облисполкоме, а в понедельник начальник отдела укатил в столицу.

Тогда Кочетов сам собрался в Москву. Предварительно он созвонился с Петей Львовым, сокурсником по факультету журналистики.

— Раз у тебя дела юридические, — рассудил Львов, — давай заедем в «Советскую юстицию». Там у меня приятель ответственным секретарем работает. Это на Садовом, как раз у Курского вокзала. — Он продиктовал адрес и телефоны. Договорились встретиться непосредственно в редакции.

Жена Георгия Федоровича, наблюдавшая за мужем все эти дни, курившим сигарету за сигаретой, в который раз советовала отказаться от дома.

— Мне, Жора, твое здоровье, куда дороже. Что, на этой даче свет клином сошелся? Поищем, может и получше найдем.

Но Кочетов уже вступил на тропу войны. — Да мне, пойми ты, женщина, в принципе не пятистенок нужен, а банальная справедливость. А что гласит ГПК…

Кочетов полез в дипломат за кодексом, который изучал ежедневно. Фактически он стал его настольной книгой.

— Да брось ты, Жора, свой талмуд, — отмахнулась Маша. — Лучше посоветуй, что Тамаре купить. Завтра у нее день рождения, мы приглашены.

— А вот завтра у меня Москва, — озадачил супругу Кочетов. — Срочная командировка с замом главного, — закрутил он, чтобы прекратить бесполезную перепалку. — Если придется задержаться на денек, тогда перезвоню…

К поездке Кочетов подготовился основательно. Во вместительный дипломат он уложил две бутылки армянского коньяка, кое-какую закуску — сыр, колбасу, пару банок шпрот.

«Даже если Петя и не поможет, — прикинул он, — не грех отметить встречу с давним другом. Все-таки пять лет прожили в одной комнате общежития, вместе проходили практику в «Московском комсомольце». Наверное, поэтому внеплановый вояж в столицу рассматривался и как некая разрядка от конфликта, в который он оказался втянутым не по своей воле.

Москва встретила проливным дождем. То была первая настоящая гроза в этом году, омывшая столицу. Она оказалась весьма непродолжительной. Когда, перейдя привокзальную площадь, он вышел к Садовому кольцу, на очистившемся от облаков небе, уже сияло солнце.

В редакции он обнялся с Львовым. Петр представил своих знакомых — Владимира Стрелкова из «Человека и закона» и ответственного секретаря «Советской юстиции» Григория Бородюка.

Двухметровый массивный Стрелков заметно оживился, когда Кочетов достал коньяк.

— Запри, Григорий, дверь, — посоветовал он Бородюку. — Как бы кто не нагрянул на столь важную летучку.

— Похоже, кворум затянется, — иронично заметил секретарь, разглядевший в глубине чемоданчика вторую бутылку армянского. — Но Пете я отказать не могу. Он у нас лицо весьма авантажное, состоит в правлении журфонда. Одним махом может летней путевки в дом творчества лишить.

Выпили по первой за знакомство, одобрив коньяк, немедля по второй. После нее Львов предложил: — А теперь, Жора, поговорим о твоем деле. Самое время, коллектив созрел.

Кочетов достал жалобу о четырех страницах. И, поскольку там, именно там — на бумаге, все было изложено достаточно логично и литературно, начал читать. Да что говорить, эта жалоба ли, заявление с каждым днем нравилась ему все больше. За время чтения Георгия Федоровича ни разу не прервали. Лишь в тишине слышалось шумное дыхание курившего Стрелкова, да Бородюк по привычке время от времени прохаживался по кабинету. Едва Кочетов закончил, как Львов, подняв большой палец, восхищенно воскликнул:

— Ну, Жорка, и сюжетец ты закрутил! Даже если бы речь шла не о тебе, готовый судебный очерк для любого издания.

Бородюк тоже оживился: — Георгий, как член редколлегии, уверяю вас, что это материал именно для нашего журнала. Можем гарантированно дать в следующем номере.

Последним высказал мнение Стрелков: — Старик, если уж говорить об оперативности, это гвоздевой сюжет для «Прожектора перестройки». Я когда-то начинал с телевиденья, могу перезвонить. Через пару дней бригада во Владимире, и ваш судья будет увековечен на всей шестой части суши…

Аккуратно сложив листы, Георгий Федорович сунул бумаги в дипломат.

— Спасибо, ребята, за поддержку, но рассудите сами. Могу ли я, вот так, сразу, отдать вам этот материал? А если в отделе юстиции отреагируют и поправят Дубровина? К тому же он весьма молод…

— И после всего, что мы тут услышали, вы, Георгий, еще оправдываете этого «законника»! — шумно возмутился Стрелков. — Ну, знаете ли!

— Володя прав. Не ожидал такой беспринципности, — Львов нервно выхватил из пачки сигарету. — Вот материал, вот мы, и не последние, к слову сказать, журналисты. Я бы без лишних слов сказал: — В печать!

— Да поймите, не могу я вот так, сразу оставить здесь жалобу. Вдруг в отделе юстиции по справедливости решат. А область, Владимир уже будут на слуху по всей стране. Кое-кто и не без оснований подумает, что журналист использовал все свои связи…

— В чем-то, Жора, ты, наверное, прав, — примирительно сказал Львов, уже на перроне Курского, перед приходом электрички на Владимир. — Хоть попахивает толстовщиной твоя позиция, принципы — дело святое. Есть в ней что-то…

— Пойми, Петя, — начал в который раз Кочетов.

— Я и так все понял, — Львов обнял его, подтолкнул к двери вагона. — А на Володю и Бородюка можешь надеяться, они ребята надежные, не подведут.

Утром Георгий Федорович дозвонился до Лагунова. Они договорились о встрече во второй половине дня. Ровно в три Кочетов вошел в приемную. Секретарша сухо попросила его подождать: заседает партбюро, Сергей Васильевич должен освободиться с минуты на минуту. Прошло, однако, не менее часа. И вот он опять лицом к лицу с Лагуновым.

— Я все эти дни разбирался в ситуации — произнес начальник отдела, перекладывая бумаги. — Вот, только что партбюро провели, с вызовом Дубровина.

— Ну и… Есть какое-то решение?

— Смею уверить, Георгий Федорович, ему крепко досталось. Строгий выговор по партийной линии, лишение премий, тринадцатой зарплаты по итогам года. Лично вам он принесет свои извинения.

— И это все?

— Понимаю и сочувствую. Но в отношении дома мы бессильны. Мой заместитель выезжал в Симоново. Он считает, что вы сами, пусть из добрых побуждений, затянули решение вопроса. Мнение партбюро окончательное, на мой взгляд, достаточно жесткое и справедливое.

— Теперь меня это мало волнует. Вы вряд ли догадываетесь, где я вчера побывал?

— Обком?

— Москва.

— И что же?

— Поскольку защиты у владимирских юристов я не нашел, решил обратиться к столичным журналистам. Есть два предложения — очерк в журнале «Советская юстиция» или сюжет в «Прожекторе перестройки». Можно использовать оба варианта. Кстати, посоветовали и третий — открытое письмо судье Дубровину в областной газете. Какой лично вы предпочитаете?

То был поистине нокаутирующий удар. Еще минуту назад, уверенный в себе чиновник, разом сник. Кочетов прочно овладел инициативой.

— Даю вам сутки. Если ответ меня не удовлетворит, материалы уйдут в Москву.

Единственное, о чем Георгий Федорович умолчал в разговоре с Лагуновым, был распитый в редакции коньяк. «Цель оправдывает средства», — вспомнилось давнее, как мир, житейское выражение. И хоть сам он, дожив почти до пятидесяти, редко руководствовался им, тут как раз оказался такой случай.

Когда после утренней летучки Кочетов заскочил в кабинет, он увидел на столе записку с просьбой позвонить в отдел юстиции. После полудня Кочетов набрал номер отдела, начальник сразу же взял трубку.

— Что ж, Георгий Федорович, мы пересмотрели свое решение. Дубровин вернет вам дом, надо юридически все оформить.

— Думается, это не составит особых проблем.

Доброжелательный тон Лагунова, ничем не напоминавший вчерашний разговор, сменился напряжением в голосе.

— А ваши столичные планы?

— Сергей Васильевич, я намерен сдержать слово. Если Дубровин без проволочек вернет дом, не будет материалов — ни в журнале, ни на телевидении.

Только сейчас, одержав полную победу, Кочетов ощутил нечто похожее на то, что принято называть моральным удовлетворением. Домашние к сообщению Георгия Федоровича отнеслись восторженно. Жена и дочки хотели немедленно ехать в Симоново. Но он остановил их — необходимо прежде переписать бумаги, оформить все, как положено.

После того, как в сельсовете заключили новый договор, в присутствии незаинтересованных лиц — юриста Сингаевского со стороны отдела юстиции и Гены Литовкина от Георгия Федоровича, состоялась передача ключей и денег. Церемония в чем-то напоминала обмен военнопленными: нашего шпиона на вражеского, где обе суверенные стороны используют продуманные условности, дабы их не обманул противник.

Когда они вошли в знакомый двор и Дубровин, отпирая дом, начал возиться с непокорным замком, Сингаевский, пройдясь вдоль аккуратных гряд с редисом, ярко-зелеными перьями молодого лука и пышными побегами торжественного салата, произнес:

— Через пару-тройку дней можно первый урожай собирать. Славная получится на выходные окрошка…

— Не я сажал, не мне и есть! Клятвенно заверяю, ягодки не сорву и домашним накажу. Все пусть хозяин собирает, — лицо Кочетова от волнения покрылось алыми пятнами. Он, однако, сдержал себя, не наговорил грубостей.

Что и говорить, слово свое Георгий Федорович сдержал: почти до середины августа грядки зарастали бурьяном, ромашками да крапивой, за которыми не стало видно и самого урожая. Ну, а ближе к осени, поскольку сеятель так и не объявился, пришлось все повыдергать, прополоть и заново вскопать удивленную этой нелепицей землю.

Вот так достался Кочетову дом в старинном селе Симоново.

Георгий Федорович встал, потянулся. Преодолев соблазн дремы в натопленной комнате, подошел к печи. Прохор как взобрался на заслонку, так там и уснул, свернувшись в чуть вздрагивающую огненно-рыжую пружину. Кочетов открыл дипломат, достал статью для субботнего номера. Пора и честь знать. Безделье закончилось, дрова прогорели…

С некоторых пор, едва Игорю Михайловичу перевалило за сорок, коллекционирование зажигалок стало его страстью. Началось это хобби с юбилейного дня рождения и школьного товарища, презентовавшего ему редкую вещицу, привезенную из Африки — статуэтку обнаженной девушки матово-черного цвета. При легком нажатии кнопки, над рельефно и плавно очерченными лопатками, на плечах, в тонких серебристых трубочках вспыхивали два желтоватых факела. Прикуривать от зажигалки могли сразу двое, в этом, собственно, и был весь секрет.

Хотя черная красавица оставалась вне конкуренции, постепенно у Милославского появились другие экземпляры его коллекции. Фабричные и самодельные — в виде авторучки, массивного гвоздя, сидящей лошади, тигра в прыжке, двух черепашек, большая из которых служила пепельницей, танка, десятка пистолетов разных размеров и систем. Из последних изяществом и приближенностью к оригиналу оказалась точная копия пистолета Макарова, сработанная умельцем из загородной колонии строгого режима.

Зажигалка удобно умещалась в руке, солидной тяжестью оттягивала ладонь. Огонь возникал при нажатии курка в верхней части середины ствола. Сходство оказалось настолько разительным, что с сигаретами к «Макарову», как и к африканской девушке, тянулись даже некурящие. Чаще всего — женщины. Отправляясь на работу в городской драмтеатр, где он трудился помощником режиссера, Милославский брал с собой одну из зажигалок. Обычно менял их по настроению, в определенной последовательности, как галстуки к подходящей рубашке. Но если появлялось новое приобретение, не отказывал в удовольствии ни себе, ни сослуживцам.

Перед репетицией, в кратких перерывах между ними, вокруг Милославского возникала небольшая толпа артистов, молоденьких актрис, словно магнитом тянуло к помрежу. И кое-кто этому откровенно завидовал. Зато их Главный на эту популярность смотрел весьма снисходительно, даже предполагая и планируя разрядку перед очередной сценой.

— Настенька, не больше сигареты, — приказывал он. — И ту легонько, без затяжек. А Галину Петровну да и Модестова попрошу полностью воздержаться. Чеховский диалог достаточно длителен и эмоционален. Рассчитываю на вашу порядочность.

Сам Главный лет десять, как не курил. Перед премьерами и в трудных кусках репетиций довольствовался леденцами, называя их по старомодному — «монпансье». Леденцы он извлекал из круглой жестяной коробки, которую носил во вместительном кармане вязаной поношенной куртки.

Когда в конце лета труппа приступила к прогону премьерного перед началом сезона спектакля, Главный сказал Милославскому:

— В «Последней схватке», Игорь, потребуется сразу несколько пистолетов. Я уже дал команду реквизиторам. А пока прихвати на понедельник своего «Макарова». Используем на репетиции, сходство, что и говорить, поразительное.

Накануне, в воскресенье, после ухода родных и затянувшегося застолья, Игорь Михайлович решил пройтись перед сном. Их удобно расположенный садовый участок находился рядом с городом, в каких-нибудь десяти минутах ходьбы. Стоило лишь пересечь объездную дорогу, спуститься у озера вниз, а там — рукой подать.

— Куда, Гоша, на ночь, глядя? — недовольно спросила жена, убирая со стола посуду. — Шел бы на кухню к раковине, какая-никакая польза…

— Да ведь, Танюша, еще лишь начало двенадцатого. Что касается пользы, пойду за яблоками схожу. Деревья так и гнутся от тяжести, как не помочь сердечным.

Не заходя в дом, включив на веранде свет, Милославский поставил несколько подпорок под прогнувшиеся ветви яблонь, подобрал с земли десяток крупных увесистых плодов. Добавил в полиэтиленовый пакет огурцы из парника, которые пришлось наощупь отыскивать во влажной теплой листве.

Белеющей в поздних сумерках тропой он вышел к озеру. Крупные яркие звезды во множестве, мириадами зависли над миром. Ровная, отливающая старинным серебром мерцающая гладь, отражала тысячи крошечных огней. Где-то неподалеку послышался тяжкий хлопающий всплеск резвящейся рыбы. Зачерпнув воды и освежив лицо, Игорь Михайлович вышел на шоссе. Кругом ни души. Лишь вдали, за серыми громадами домов, показался и пропал голубоватый вспыхивающий маячок автомашины.

У освещенного подъезда Милославский присел на скамейку. Взглянув на звездное небо, он почувствовал редкое умиротворение, нечто схожее с душевным покоем, редко посещавшим его в последнее время.

«Перекурю и домой», — прикинул он, расслабленно, с наслаждением вдыхая полуночную прохладу. Достав пачку сигарет, потянулся за «Макаровым», предусмотрительно, чтобы не забыть просьбу Главного, уложенного с вечера в задний карман брюк. Приятно ощутив гладкую рукоятку, Игорь Михайлович поднес зажигалку ко рту с зажатой в губах сигаретой.

В тот же миг послышался треск остановившейся машины. Яркие фиолетовые всполохи ослепили Милославского. Он вытянул руку вперед, прикрывая глаза от вспыхнувшего света фар.

— Ни с места! Бросай оружие! — раздался властный хриплый окрик. В шуме мотора двое в пятнистом камуфляже, выпрыгнув из автомашины, не слышали его ответа. Рука Милославского судорожно дернулась вниз, вставая, он инстинктивно нажал на курок. Едва над прорезью ствола вспыхнул огонек, тишину вокруг разорвала автоматная очередь.

Тело убитого наповал помрежа отбросило на скамейку. Из пробитого, разодранного в клочья пакета, по асфальту, навстречу стрелявшим, цепочкой в ответ покатились крупные красные яблоки…

Обычно, выходя из операционной, он проверял себя. «Который сейчас час?», — подумал Иван Осипович. — Приблизительно около половины второго…»

Для Терентьева стало ритуалом, своего рода запретом не спрашивать о времени при операциях и не оглядываться на массивные настенные часы за спиной. Лишь в ординаторской, сняв халат и сменив влажную зеленоватую футболку на свежую, он посмотрел на электронные часы.

13.47. Фосфоресцирующие цифры подмигнули ему: не так уж велика ошибка, каких-нибудь пятнадцать минут. Терентьев прошел к столу, расслабился, откинувшись на спинку стула. Вокруг тишина, ни души. Хотя и время обеда, но большинство хирургов еще в операционных. Он прикинул, что самое время перекусить, выпить горячего кофе, как увидел на перекидном календаре листок бумаги.

«Ваня, срочно позвони домой», — было написано готически-высоким аккуратным почерком Виктора, их заведующего. Едва Терентьев набрал номер, как услышал встревоженный голос жены:

— Иван, придется тебе съездить в деревню. С утра соседи звонили, говорят стекло на задах выбито и наружная рама распахнута.

— Я, Наталья, в ночь дежурю.

— Подменись, тут такой случай.

— Лучше завтра утречком и поеду. Если кто действительно забрался, десяток-другой часов дела не меняют.

— Тоже верно, отдежурь спокойно. У нас и брать-то нечего.

— Пролетариату, Ната, нечего терять…, — отшутился Терентьев, повесив трубку.

В электричке Иван Осипович подремал: все-таки за сутки три операции. Все разные — ущемленная грыжа, аппендицит, язва с желудочным кровотечением. Как принято говорить — полный хирургический набор.

…Дом в деревне Бекетово он купил в 88-ом, на третьем году перестройки. За три тысячи рублей, сумма по тем временам вполне приличная. Приобретение собственной недвижимости оказалось удачным: от станции каких-нибудь двадцать минут ходу, да и сруб поставлен на совесть, лет шесть назад. Возраст для дома детский, точнее — младенческий.

Весенний день выдался ясным и солнечным. Иван Осипович с километр шел краем леса, пересек шоссе и, увязая во влажной просыпавшейся земле, задами вышел на участок. Под ногами потрескивали желтоватая трава, перезимовавшие сухие листья, но мелко-зеленая россыпь уже дерзко пробивалась вокруг. На ней задерживался, теплел взор, как и на деревьях, еще нагих, с набухающими таинственно и неудержимо, обращенными к небу тугими почками.

У задней, скрытой от людского взора стены, он увидел разбитое стекло, приоткрытую створку окна, левее разобранную кладку веранды. Терентьев обошел дом. Большой навесной замок на двери оказался целым, рядом около щеколды виднелся пятисантиметровый продольный отщеп от какого-то металлического предмета. Древесина желтоватая, не потемневшая, следовательно — свежак, недельной давности.

«Начинали с двери, а влезли через окно или подвал, — прикинул он. — Надо вызывать милицию».

Из сельского магазина Иван Осипович позвонил в райотдел.

— Заявляете? — осведомился дежурный.

— Заявляю, — торопливо согласился Терентьев.

— Тогда ждите где-то к обеду. Пока машина на происшествии.

Около часу дня на желтоватом дребезжащем газике подъехали трое. Следователь милиции, невысокая полноватая блондинка в форме капитана и двое молодых ребят в штатском. Тот, что повыше — эксперт-криминалист, другой — из уголовного розыска. Отперев замок, поскрипывающим просыпающимся крыльцом вошли в дом.

— Да-а-а-а…, — протянул Иван Осипович и, опешив, застыл в молчании.

Открывшаяся взору картина поражала вандализмом. На столе веранды, тумбочке и шкафчике для посуды в беспорядке, вперемежку с остатками заплесневевшей еды, валялись бутылки из-под дешевого вина, тарелки, грязные ложки и вилки, с десяток окурков. На дне стакана и чашек матово-коричневатыми озерцами застыло недопитое какао, разорванная пачка из-под которого лежала на полу.

Обстановка в двух других комнатах мало отличалась от увиденного. Тоже полный беспорядок, выброшенные из комода вещи, постельное белье и обувь, сваленные в груду вместе с половиками, там и сям газеты, разбросанные книги с вырванными страницами. Около распахнутой печной дверцы на железном листе раскрытая банка зеленой краски и пустая бутылка из-под растворителя. Похоже, таким варварским способом злоумышленники пытались согреться и оживить занимавшую полкомнаты русскую печь. В ней — масса пепла, несколько обгоревших поленьев.

Все три кровати напоминали лежбище дикарей: смятые одеяла, простыни, непонятно как оказавшиеся на одной — грабли, на соседней — два топора, молоток и лопаточка для прополки. Именно лежа, здесь кайфовали вовсю, курили, пили какао. Так на полосатом матраце скорбно покоилась вместительная в позолоте чашка хозяина, вокруг нее на бело-синей материи свежо и неповторимо бросалась в глаза высохшая коричневая лужа, схожая с творением некоего художника-абстракциониста. Рядом баночка из — под детского питания, пробитая сверху ударом, похоже его, Терентьева, охотничьего ножа. Присмотревшись, Иван Осипович убедился, что нож действительно его — треугольный след на искореженном металле вполне подходил по ширине клинка и толщине массивного, с зубцами обушка.

Еще — окурки, окурки и окурки, разбросанные обгоревшие спички, пустые пачки из-под «Примы» и редкого теперь «Белозора». На столе без задней крышки полностью разобранный старенький черно-белый «Рекорд»…

Между тем, милиция довольно рьяно приступила к работе. Тут, как в слаженном оркестре, у каждого оказалась своя партия. Следователь, перейдя из веранды в комнаты, писала протокол, криминалист, последовательно сфотографировав все мелким и крупным планом, начал снимать с предметов — тех же бутылок, чашек, стакана, прочего стекла отпечатки пальцев, коренастый крепыш из уголовного пошел опрашивать соседей.

Какое-то время Иван Осипович не без интереса наблюдал за криминалистом, потом начал наводить порядок. Поняв, однако, что мешает, бросил это занятие. Про себя он решил приехать сюда вместе с дочерью и женой. Только втроем, с женщинами, за пару выходных можно все убрать, вычистить и отмыть.

Исписав мелким убористым почерком пару страниц, блондинка вспомнила о нем: — Подытожим, гражданин Терентьев. Что из вещей пропало, и во что вы их оцениваете? Нам необходимо установить материальный ущерб украденного.

Иван Осипович посоображал: — Так, похоже, и не очень-то много пропало. Вот нагадили, набезобразничали, это — да! Лучше взяли бы половину, и то не так было бы обидно.

— Конкретно? — сухо уточнила следователь.

— Нет пары ножей. Один — охотничий, тот, которым банка пробита, другой — швейцарский, перочинный. Я его здесь с осени забыл, да так и не удосужился подъехать. Разобран и сломан телевизор.

— Во сколько оцениваете ножи?

— Охотничий, на пятьсот потянет. Второй — красавец, из швейцарской стали. С двумя лезвиями, отвертками, ножницами, пилочками, говорят, долларов семьдесят стоит.

— В рублях!

— Тогда пишите две, две с половиной тысячи.

— Остановимся на двух тысячах. Официальное заявление писать будете?

— Это обязательно, как положено.

Он вспомнил совет дежурившего с ним анестезиолога Выдренкова. Тот, мужик тертый, из военных врачей, за ночь его не менее трех раз наставлял: — Заявление, Иван, не стесняйся, пиши. А не напишешь — искать не будут. Голову на отсечение пока не отдам, поберегу, а вот язву мою, что не дает покоя больше тебе, режь хоть завтра, без промедления…

Двумя неделями спустя, на майские праздники, Терентьевы приехали в Бекетово. Ради четырех свободных дней Ивану Осиповичу пришлось, скрепя сердце, отказаться от суточного дежурства, что было явлением исключительным. За работу с 1-го на 2-е он предвкушал получить почти целую ставку, деньги для врача немалые.

Три дня мыли, расставляли, стирали и выбрасывали. На четвертый — отдыхали. В ходе этой уборки Людмила, дочка Терентьева, обнаружила за печью разношенные кроссовки 38-го размера, почти новую зимнюю черную ушанку и отрезанные сантиметров на десять обшлага от джинсов светло-зеленого цвета. Все чужое, никому из семьи не принадлежащее. Радостно-возбужденный Иван Осипович сложил найденное в полиэтиленовый пакет и понес в милицию.

— Ты не права, Людаша, — упрекнул он дочь с порога. — Это не какое-то там дерьмо, а вещественные доказательства. По этим вещам, вкупе с отпечатками, коих миллион, окурками и прочими уликами преступников установят быстро и оперативно.

— Мечтатель ты наш, — усмехнулась Наталья. — Добавила брезгливо: — Если, Иван, тряпье не возьмут, выброси на первой же помойке.

В милиции, как ни странно, дополнительным уликам, похоже, не обрадовались. Ивану Осиповичу показалось, скорее наоборот. Дежурный, нехотя оторвавшись от толстого детектива, внес принесенное в журнал. Предложил расписаться, пообещав передать все следователю.

В тот же день, вернувшись вечером домой, Терентьев извлек из почтового ящика конверт со штампом райотдела милиции. На листочке из школьной тетради в клетку, довольно корявым юношеским почерком было написано: «Сообщаю, что Каменским РОВД по Вашему заявлению проведена проверка. В возбуждении уголовного дела отказано. Начальник Каменского РОВД, п/п-к милиции Находкин».

Диссонансом с извещением, эдакой фальшивой нотой в милицейском расследовании, оказался сам конверт, праздничный и нарядный. В правом углу его напечатали надпись «С праздником Пасхи» и яркий рисунок: на голубой крахмальной салфетке — кулич, горка разноцветных аппетитных яиц, рядом веточки весенней вербы, букетик белоснежных ландышей в изящной вазочке. Сколько таких конвертов отправлено по разным адресам, Иван Осипович, конечно, не знал. Прикинул, однако, что сюжет рисунка выбран явно неподходяще для происшествий такого рода.

Несколько дней Терентьев носил милицейский ответ в дипломате. На очередном дежурстве показал «документ» Выдренкову.

— А что я, Осипыч, говорил, — усмехнулся анестезиолог. — Не искали и искать не будут. Таких, как ты, по нашей матушке России не один миллион наберется. Вот ножик твой, действительно жалко. Нужная вещь, а сталь получше скальпеля. Чем мы теперь лимон тоненько нарежем, опять же колбаску, если ее грамм двести на четверых…

Прошел май, наступило жаркое засушливое лето. Но среди массы забот в больнице и дома, то апрельское нашествие занозой тревожило душу Терентьева.

«Конечно, ничего кроме двух ножей у нас не пропало, и телевизор больше молчал, чем работал, — думал он. — Но при таких-то уликах милиция могла, обязана была что-то сделать».

В дом забрались подростки, это ясно. Наверное, нахулиганила ребятня из интерната или пригородного детдома. Отпечатки пальцев малы, обувь тоже небольшого размера, отрезанные манжеты брюк. Ножи мальчишек заинтересовали — факт, а вот дорогую краску, которую бомжи или алкоголики наверняка прихватили бы, оставили. Опять-таки пили не чай, а какао…

И потом. Разве не проще тем же следователям да криминалистам потратить несколько дней на розыск пацанов, чем десятки раз выезжать на хулиганство ли, кражи по окрестным деревням да садовым участкам? Непонятно, что это — бессилие властей или обыкновенное равнодушие, халатность? Органам, как и медицине, нужна профилактика. Врачи, к примеру, на тысячу флюорограмм выявят рак — большая удача. На сотни диспансерных женщин — пару опухолей, среди целой школы — несколько десятков детей с плохим зрением, слухом, нарушениями осанки, опять успех.

Протест нарастал. Иван Осипович решил действовать, философствование и бесконечные думы мало чем могли помочь делу. В августе долгожданный отпуск, тогда-то из Бекетова он сходит в детдом, интернат, займется, как называется в детективах, частным расследованием. Надо только из милиции все поскорее забрать. Без улик — обуви и шапки злоумышленников вряд ли удастся опознать. Он позвонил в райотдел, той женщине, следователю, Березовская ее фамилия, что зайдет за вещами.

— А мы вашего ничего не изымали, вещдоки уничтожили, — ответила она. — Кабинет и так весь забит, хранить негде.

— А банка, пробитая ножом?

— Ее тоже выкинула, да и консервы стали портиться. Вам акт дослать или на слово поверите?

Вот теперь искать стало действительно некого. Круг замкнулся.

… Поздней осенью, в ночное дежурство Ивана Осиповича вызвали в приемный покой. Скорая из района привезла подростка, с подозрением на острый аппендицит. На кушетке, прикрытый простыней, лежал худенький рыжеволосый мальчишка, с бледным от боли лицом. Едва коснувшись втянутого, твердо-напряженного живота (симптом Щеткина-Блюмберга оказался налицо), Терентьев отправил его в операционную.

Случай выдался не из простых: аппендикс Павла располагался не спереди, как обычно, — сзади кишечника. Там и произошел его прорыв, в брюшную полость излилось много гноя. Хирургам пришлось повозиться около двух часов, пока не убедились, что все сделано достаточно надежно.

После полудня, Иван Осипович зашел в палату осмотреть прооперированного. Мальчик спал. Врач с удовлетворением взглянул на белокожее веснущатое лицо, едва дотронувшись до руки, сосчитал пульс.

«Похоже, пойдет в порядке, без осложнений», — прикинул он. Рассеянным взглядом Терентьев скользнул по тумбочке, поправил сползшее одеяло. Внезапно за стаканом с водой и влажным марлевым бинтом, которым обтирали губы Павла, он увидел складной изящный нож красного цвета. Рука потянулась к нему. Еще не коснувшись «швейцарца», Иван Осипович интуитивно почувствовал, что это именно его нож. Осмотрел, все приметы налицо: сломана тоненькая пружинка у ножниц, нет двух средних зубцов у пилочки, уничтоженных шестилетним внуком, пытавшимся перепилить гвоздь, в узком коридорчике рукоятки отсутствует зубочистка.

Минуты две Терентьев вертел нож в руках. Смотрел то на мальчика, то на столь неожиданно найденную и дорогую сердцу вещицу. Приоткрыв дверь, медсестра позвала его к телефону. Хирург положил нож на место, туда подальше, за стакан. Сжав в кармане халата до боли в пальцах стальной овал стетоскопа, он вышел из палаты.

Морг стоял рядом со старой баржей у самого края залива. Неподалеку, метрах в двухстах от него, за проржавевшей оградой находилось кладбище. И поскольку поселок рыбаков да бывших зеков назывался Половинкой, эти последние людские прибежища так и называли: Половинка-один и Половинка-два. Наверное, исходили из последовательности бытия, которая, как и в жизни, сохранялась: вначале покойный поступал в морг, а потом уж его, взрезанного и зашитого, отвозили на погост, предавая мерзлой неласковой земле.

Исторически кладбище здесь сложилось давно, еще с конца двадцатых, когда рядом с Половинкой создавались первые сталинские лагеря. А морг появился три года назад. Взамен старого, сгоревшего, что находился на территории больницы. Так начальство распорядилось, и опять же выгода — экономия на транспорте, с которым в этих местах всегда была напряга.

С баржей, где с приходом тепла обживались местные бомжи, морг соседствовал с весны до зимы. И причиной такого непостоянства стала его способность к передвижению — следствие фантазий бывшего мэра. Много об этом ходило слухов и пересудов, но с весны деревянный короб ставили на шесть прочных колес, к зиме «переобували» в широкие стальные полозья. Так приют мертвых и кочевал с места на место, отъезжая иной раз и за сотню километров от поселка.

Сегодня трупов не было. Николай Селезнев, санитар и сторож морга в одном лице, сидел у полыхавшей буржуйки и кривой секционной иглой прошивал худой валенок. Лицо его, смятое поздней выпивкой и еще не состоявшимся похмельем, чем-то напоминало тот валенок, что он держал в руках: желтоватое, в комьях седой спутанной бороды, клочьями поднимавшейся к вискам и сливающейся с выцветшим мехом, надвинутой почти по самые глаза ушанки.

В народе Николай имел сразу два прозвища: Селезень, понятно от фамилии, и Бегунок — давнее, еще с тех пор, когда он по молодости, на кураже совершил два неудачных лагерных побега. Второе прозвище провоцировало собутыльников: Бегунка чаще других посылали за водкой, и он, легкий, скорый на ногу, в полной мере отрабатывал эту кликуху.

Уже с неделю как в Половинку нагрянула зима. За первым, образовавшимся по краю берега тонким льдом, прошли два снегопада, а там накатили морозы. Морг переобули в полозья, и завтра с утра с помощью трактора или тяговых лошадей его хотели перегнать к больнице в центр поселка. Со дня на день ожидался обычный в этих местах большой снегопад, и тогда уж, как занесет дороги, никаким транспортом морг не вывезти и к нему не подъехать.

— Бегунок, а Бегунок, отворяй ворота!

Санитар узнал громкий напористый бас участкового Максима Андреева, начинавшего когда-то в Половинке молоденьким лейтенантом и дослужившегося до майора.

С досадой, отбросив в сторону недошитый валенок, Селезнев отодвинул тяжелый засов. Тело покойного, прикрытое сложенным вдвое шелковым покрывалом, покоилось на выцветшем брезенте видавших виды носилок.

— Прямо к столу, робяты, и несите, — засуетился санитар, ухватившись рукой за носилки. — Что за тело? — поинтересовался он. — Вчера в рыбхозе получка была, похоже, парень увлекся, не рассчитал силы…

— Огнестрельное, убийство, — процедил Андреев. — Два выстрела в окно, и порешили тезку твоего, Николая Владимировича Михеева. — Он откинул верх покрывала: — Узнаешь?

— Еще бы не узнать…, — обескураженный санитар тряпкой вытер кровь с носилок, отодвинул их в сторону. — Когда-то из одной миски баланду хлебали. Правда, потом Михей высоко взлетел. И кому он дорогу перешел?

— А вот этим мы и займемся. Слушай, отец, мой приказ. — Участковый раскрыл папку. — Вот направление на вскрытие, сегодня вечером, или завтра поутру подвезем судмедэксперта. А пока запирайся в морге, никому не открывай. Сам понимаешь, что за птицу доставили, головой за тело отвечаешь. Надо бы на всякий случай организовать охрану, но все на розыск брошены. Нет у меня людей, каждый человек на учете…

Едва смолк треск удаляющегося «УАЗа», Селезнев подошел к носилкам. Откинув зеленоватое покрывало, он с минуту вглядывался в изуродованную выстрелами грудь Михеева. Сейчас он не был похож на себя, но и среди сотен лиц санитар без труда опознал бы убитого, по длинному рассекающему шраму, тянущемуся от левого виска через середину щеки к углу рта.

— Доигрался, тезка, — вслух жестко произнес он. — Помяну-ка, ох, грешную душу твою. Да и время к обеду подошло…

Махом осушив стакан спирта, подкрашенного в аптеке зеленкой, дабы уберечь казенный дефицит от желающих выпить, он закусил салом, похрустывающей на зубах печеной картошкой. А как почувствовал под ложечкой разливающуюся теплоту, мыслями вернулся в прошлое.

Савельев вспомнил, что когда началась его вторая отсидка в лагере строгого режима, находившегося в двухстах километрах севернее Половинки, туда этапом пригнали и Михеева. Тот, только возведенный в ранг «вора в законе» ленинградской братвой, фактически не работал, на лесоповале числился кашеваром. В один из лютых дней, когда морозы доходили до сорока и сосновый молодняк со звуком, похожим на выстрелы, ломался от малейшего прикосновения, кашевар обделил горячим супом чем-то не угодившего ему паренька из-под Тамбова.

Мгновение спустя, тот черенком острозаточенной, как бритва, алюминиевой ложки распорол Михееву лицо от виска до подбородка. С неделю раненый отлеживался в санчасти, потом обоих убрали из лагеря. А как началась перестройка, Михеев неожиданно объявился в Половинке. Из бывшего зека-рецидивиста он превратился в самого богатого человека на побережье, возглавив золотоискательскую артель «Фарт», акции которой закупили на корню питерские дружбаны. Захиревшее производство уже через год поднялось на ноги. Теперь Михеев разъезжал на «Джипе» с двумя охранниками, но чаще пропадал в Москве. И вот такая смерть…

После ухода участкового захмелевший санитар потянулся к потрепанной книге «Русские народные сказки», невесть откуда, оказавшейся в морге. Его хватило лишь на страницу истории о хитрой лисе и волке-рыбаке, оставившим по глупости в проруби свой хвост. Устав впотьмах от чтения, со слезящимися глазами, подкинув в печь пару поленьев, он предался воспоминаниям. Санитар наяву ощутил вкус той лагерной баланды, что когда-то разливал ему расстрелянный Михеев. Разморенный спиртом и едой, он задремал, как тут его разбудил условный стук в дверь.

«Похоже, медэксперта из Магадана подвезли, — мелькнула мысль у Савельева. — Скорее всего, ментовским вертолетом, что летает туда-сюда, как книжный ковер-самолет… Ох, как не хочется взрезать к ночи и с запойной башкой мертвое тело…»

Настойчивый стук повторился. Вслед за ним он услышал знакомый прокуренный басок Таньки Белошеевой:

— Открывай, Бегунок, аль выпимши с утряка, не слышишь, что ли? Я тут с прибылью и закусью. На дворе пурга занялась, вот и скоротаем время.

Белошеева, острая на язык девка, из бывших зечек, прозванная в народе Бесконвойной, еще недавно работала вместе с Николаем в этом же морге. Но после очередного запоя, когда чуть не сожгла избушку, была изгнана и теперь бомжевала, часто на правах боевой подруги навещая бывшего начальника.

Обрадовавшись появлению Таньки, Савельев подошел к двери, в полутьме шаря руками по щербатым сучковатым доскам. Едва прихваченная наледью дверь натужно открылась, как санитар, получив прямой удар в лицо, был сбит стремительно проведенной подсечкой. Лежа на полу, сглатывая солоноватую кровь, хлеставшую из разбитого носа, Селезнев разглядел силуэты трех неизвестных — одного высокого, двух пониже ростом, одетых в добротные овчинные полушубки, и Белошееву, уже протянувшую к буржуйке озябшие руки.

— Продажная сука, курва, ментовка, — возмущенно выкрикивал он первые, пришедшие в голову ругательства. — Халява, падаль!

— Заткнись, Бегунок! — сильные удары ногами, обутыми в тяжелые кожаные унты, прервали поток его ругательств. — Молчи, паскуда, покуда жив. В морге ишачишь, в морге и помрешь, — пригрозили ему.

Вскоре связанный, с кляпом во рту, задыхающийся Савельев услышал шум мотора. Деревянный остов сильно качнуло, со стола полетели на пол стаканы и початая бутылка спирта. Он с сожалением подумал о растекающейся по полу жидкости, как тут морг подбросило вверх, и послышался раздирающий скрежет полозьев о лед, постепенно сменившийся относительно спокойным ровным движением.

«Трактором зацепили, — отрешенно подумал Савельев. — Теперь уж все равно, куда повезут. Раз сразу не пришили, может и обойдется…»

Четырьмя часами спустя, вертолет с судмедэкспертом и прокурором-криминалистом из Магадана сквозь пургу, ветер и туман пробился к Половинке. Но когда прибывшие и встретивший их Андреев, пересев на армейский бронетранспортер, подъехали к заливу, их взору предстала лишь полузанесенная снегом старая баржа. Морг исчез, словно его не существовало или сдуло лютым северо-восточным ветром с материка. Лишь широкая колея да черноватые пятна солярки на запорошенном льду указывали, что строение увезли в неизвестном направлении.

— Дела-а-а, — протянул участковый, для порядка засняв обстановку с месяц назад полученным из области корейским цифровым фотоаппаратом. — Может, его к больнице отогнали? — предположил он, включив рацию.

Связь, однако, наладить не удалось. Как часто бывает с нашей спецтехникой, у рации, как назло, сели батареи. А когда бронетранспортер подъехал к больнице, там морга тоже не оказалось. Вскоре, выяснив, что местные трактора на месте и никуда не отъезжали, Андреев связался с областным УВД.

— Об убийстве Михеева уже доложено в Москву, — сообщил дежурный. — Пока из-за погоды задерживается самолет со спецгруппой и заместителем министра. Так что действуй, Максим, своими силами. Благо вертолет у тебя есть, криминалист опытный и пилоты надежные, из ветеранов. Как ветер стихнет, прошарьте все побережье и окрестные поселки. Периодически выходи на связь…

Послышался сухой щелчок, протяжные гудки, и майор Андреев остался один на один со своими проблемами.

… Ослабевший после выпитого и жестокого избиения санитар, камнем, брошенным на дно, провалился в тяжелый беспокойный сон. Затылок, словно налитый чугуном, распирала боль, он просыпался и засыпал вновь, всхрапывая и задыхаясь от спекшейся в носу крови. Какое-то время казалось, что он едет на печке вместе с Емелей-дурачком, тем самым, о котором рассказывалось в его единственной книге. Они пьют водку, веселятся, Емеля играет на гармони, а ему зачем-то связал руки жестким кожаным ремешком. Он просит Емелю развязать его, ослабить узлы, ругает матом, лагерными словами, но тот прикидывается, что не слышит и, оголившись, то и дело соскакивает с печки, совершая вокруг нее безобразный танец.

Сквозь полудрему он слышал, как в углу у окна, на затертой до дыр медвежьей шкуре, бандиты по очереди трахали Таньку. Та сопротивлялась, больше для виду, смеялась, что-то болтала, жалуясь на сквозняк из форточки и недостаток спиртного. В какой-то миг он ощутил накативший жар в паху и острый приступ желания. Затем оно так же быстро угасло, как затухает плохо зажженная свеча, сменившись воспоминаниями об охоте на медведя. Того самого черного исполина, уложенного только с пятого выстрела, на драной шкуре которого сейчас возлежала пьяная Белошеева.

Видения и странный сон с Емелей, тоже присоединившимся к оргии, перемежаемые то сладострастными стонами, то гневными выкриками Таньки, тянулись бесконечно долго. И вдруг — разом пропали. Сквозь завыванье ветра, хлопанье неплотно закрытых ставень, Савельев услышал натужный рев мотора. Морг раскачивало, швыряло то вверх, то вниз, будто баржу на море, когда его в переполненном зеками трюме везли с Большой земли на Сахалин…

Лежа на дрожащем полу, санитар огляделся, пошевелил пальцами крепко связанных отекших рук. Взор с потолка переместился к просветлевшему окну, через стекло которого пробивался поздний рассвет.

«Похоже, всю ночь ехали, — прикинул он, — километров за сто, пожалуй, отмахали. И, если судить по тряской дороге, все дальше уходим в сопки». Там стеной еловые леса, куда зимой в поисках добычи забредают лишь одинокие охотники, да летом, хоронясь от властей, промышляют рисковые золотодобытчики. Два лагеря, построенных еще в тридцатых для политзаключенных по 58-й, огни которых когда-то волчьими глазами тревожно светили в глухой тайге, уж лет двадцать, как ликвидировали за ненадобностью. Тогда же завалили деревьями и камнем глубокую шахту, в которой оказалось слишком мало угля. Помнится, он тоже был среди тех последних зеков, что валили лес вокруг шахты. А раз нет угля, к чему заключенные, — решили наверху в Москве…

Один из троицы, высокий усатый мужик, по-видимому старший, подошел к Савельеву. Носок унты кувалдой уперся в бок санитара.

— Хватит дрыхнуть, старый, и для тебя есть работа. Так что просыпайся, трезвей. Взрежешь Михея, достанешь из груди заряд. А как бабки получишь, вали на все четыре стороны. Нам лишней крови не надо, и подругу с собой захватишь. Лыжи и продукты дадим…

— У, курва, — разомкнув спекшиеся губы, прохрипел Савельев. — Уж лучше убейте сразу, а с ней пути-дороженьки разошлись навсегда. Как в море баржи с зеками, — для пущей убедительности добавил он.

— Это уж твое дело, Бегунок. Хотя, думаю, пара бутылок вновь вас сделает корешами. — Невысокий бритоголовый качок вылил ему на лицо ушат ледяной воды. — Вот тебе туалет, давай освобожу руки и берись за работу.

Его развязали, напоили крепким, как чифир, чаем. Савельев достал из слесарного ящика инструменты, помедлив, подошел к столу, на котором лежал Михеев. Сдернув покрывало с убитого, примерившись, он ржавым, но отменно заточенным реберным ножом резким движением рассек кожу на груди. Под кожей, размозжив ребра, зияли огнестрельные раны, но крови почти не было. Мешал лишь толстый слой желтоватого жира. Привычно убирая его в сторону, санитар ворчал, думая про себя: «Ишь, разъелся Михей на золотишке да халявных харчах. Ведь вместе в зоне сидели, и хоть бы раз подкинул на бутылку. Что ж, псу и собачья смерть…»

Неожиданно его пальцы уперлись во что-то острое, разрезанную перчатку залила кровь.

— Что ж не сказали, что стреляли через окно! — зажимая руку, выкрикнул Савельев. — Вот они стекла, осколками в ранах-то торчат! Знал бы обошел, поостерегся.

— Кончай ныть, Бегунок, аль крови не видал? Меняй перчатку и продолжай, — приказали ему.

Обернув раненый палец обрывком старого халата, Савельев тем же ножом с хрустом вскрыл грудную клетку. Вычерпав не менее двух литров крови, скопившейся у размозженных сердца и легких, он обнаружил заряд — две тяжелые свинцовые пули, с разорванным в клочья пластмассовым контейнером.

— Что и следовало ожидать. — Старший, подождав, пока санитар отмыл пули, смахнул их в полиэтиленовый пакет. Затем он протянул ему сложенный в несколько слоев бинт. — Промокни его, для сравнения нужен образец крови Михея.

— Калашей выделили целых три ствола, шеф, а киллер избрал шестнадцатый охотничий калибр, — перебив начальство, удивленно вмешался бандит, стоявший за спиной санитара.

— Тут, как в футболе, важен результат, Гоша. Хозяин барин, а привычка вторая натура. Наше дело — заряд, вещественные следы и кровь в Москву переправить. Там разберутся, что к чему. Но согласен, с такими пулями только на кабанов да лосей ходить.

— Разве сам Михей не был крупным зверем, начальник? — услужливо подал голос Савельев. — Что в лагерях, что на свободе всю жизнь в «авторитетах» проходил.

— Поговори еще, — оборвали его. — Дело сделал, давай-ка на улицу. Проссысь, старый, и трогаем в обратный путь.

Зажимая раненую руку, из которой продолжала сочиться кровь, санитар вышел из морга. Зачерпнув здоровой ладонью, чистый свежевыпавший снег и протерев лицо, огляделся вокруг. Метель стихла. Из-за сопок с сосняком, сквозь клочья разлетевшихся облаков, пробивались лучи холодного сизого солнца.

«Далековато заехали, — прикинул санитар, ослабив ремень великоватых ватных брюк. — Тут нас вряд ли найдут, разве что с неба засечь могут…»

Помочившись, он с облегчением обернулся, как вдруг за белыми торосами разглядел широкий проем, полузаваленный припорошенными снегом деревьями. По обе стороны от него, там и сям беспорядочно клонились к земле одинокие черные столбы с обрывками колючей проволоки. Савельев без труда сразу узнал самый дальний по всей округе, бывший строгорежимный лагерь, из которого когда-то пытался бежать.

«Зона, зона и есть, — отрешенно подумал он. — Она, как сорняк в огороде: вырываешь, выдираешь, казалось бы, все, нет его, а он затаился, притих и по новой прорастает. Вот и встретились, теперь уж в последний раз. И, как Михееву, никуда мне отсюда не уйти, назад пути не будет».

Старый опытный зек словно в воду глядел. Минутой спустя, он вместе с двумя бандитами и Танькой уже нес на носилках убитого Михеева к заброшенной шахте. Так с носилками его и сбросили вниз, наспех прикрыв зияющее отверстие густым лапчатым ельником.

— А теперь, Бегунок, и ты давай руки. — Бычковатый качок крепко перехватил его запястья жесткой веревкой. Другую, поспешно обмотав вокруг ног, привязал к торчащему бревну. — Посторожи тут Михея и выпей на прощание.

Он сунул в рот санитара горлышко бутылки со спиртом. Уже поняв, что вот так его тут и оставят, Савельев судорожно сделал несколько больших глотков. Лишь задохнувшись от нехватки воздуха, ощутив накатившую теплоту с тянущей резью в желудке, он разжал схваченные морозом, примерзающие к стеклу губы.

Буквально в то же мгновенье из-за сопок показался вертолет. По плавной дуге он начал снижение, но еще до этого бандиты, облив бензином морг, подожгли его. Высокий столб пламени, раздуваемый стелющимся низовым ветром, рвался к небу. Наблюдая за белой, замаскированной под цвет пространства, увеличивающейся на глазах «стрекозой», прилетевшей за ними, бандиты проморгали, как Танька ринулась к связанному Савельеву. Припрятанным секционным ножом, тем же, которым тот вскрывал Михеева, она полоснула по бечевке, стягивающей ноги, успела перерезать и путы на руках.

— Бежим, Таняха-а-а! — Освобожденный Савельев, выхватив у нее нож, яростно потряс им над головой. Схватив раненой рукой женщину за потную ладонь, он, возбужденный происходящим и спиртом, адреналином, рванувшимся в кровь, устремился к зияющему пролому.

Словно оправдывая резвое прозвище, в несколько сильных рывков Бегунок, таща за собой и свою спасительницу, одолел по рыхлому снегу пространство в несколько десятков метров до зева шахты. В реве моторов садящегося вертолета он не слышал треска автоматных очередей, но вдруг почувствовал, что тело Татьяны странно обмякло. Инстинктивно выпустив ее ослабевшую руку, Бегунок увидел прямо перед собой увеличивающуюся на глазах черную дыру в никуда и без колебаний шагнул в нее.

Несколькими часами спустя, два армейских вертолета сквозь пургу и непогоду пробились к брошенному зековскому лагерю. Еще с высоты взорам открылась впечатляющая картина: на необозримом белом пространстве, уходящем к горизонту, черным пятном выделялся полусгоревший остов морга с устремленными вверх обугленными бревнами, рядом находился изуродованный «Кировец», с тянущимся из кабины голубоватым, пахнущим гарью, дымком.

Из-за пожара и взрыва трактора никаких особых следов опергруппе обнаружить не удалось.

— Вот и не стало морга на колесах, считайте, единственного по всей матушке-России. — Участковый Андреев той же цифровой фотокамерой сделал около десятка снимков. — И Бегунок с Михеевым куда-то пропали, — добавил он в раздумье после того, как они с криминалистом осмотрели все, что осталось от сгоревшей избушки на полозьях.

— Морг, он морг и есть, — заметил коренастый, с ежиком темных густых волос судмедэксперт Владимир Андросов из Магадана. — Ведь если это слово о четырех всего буквах прочесть наоборот, что получится — гром! То-то и оно… Миром иногда правят символы, — философски добавил он, в душе радуясь, что ожидаемых трупов не оказалось.

Но вопреки его надеждам, вскоре, метрах в тридцати от входа в шахту, обнаружился полузанесенный снегом, окровавленный труп женщины. Его погрузили в вертолет, и впоследствии Андросов насчитал в различных местах тела, опознанной участковым Белошеевой, пятнадцать пулевых отверстий, оставшихся после выстрелов короткими очередями из двух автоматов Калашникова.

Произошло это в одном из российских городов. Сознательно не буду называть его, замечу, однако, что град сей находится неподалеку от столицы, весьма древен, любим и знаменит. В нем есть все, что положено иметь среднему по размерам областному центру, в том числе филармония и несколько гостиниц. Волей местных архитекторов, довольно большой отель с призывно-утренним названием «Заря», оказался рядом с филармонией, точнее, напротив, через дорогу, что и сыграло главную роль в последующих событиях.

Поскольку «Заря» соседствовала с филармонией, большинство гастролеров, приезжающих в древний город, останавливались именно в этой гостинице. Безусловно, очень удобно: идти на собственный концерт, что дорогу перейти, и наоборот. И это, учтите, вне зависимости от возможных печальных обстоятельств — числа зрителей и количества проданных билетов.

Однако, ближе к делу. В погожие летние дни июля, заехал в этот город весьма популярный цыганский ансамбль, остановившийся в упомянутом отеле и концертировавший через дорогу, в столь удачливо и счастливо расположенной филармонии.

После бурного с аплодисментами песенно-танцевального шоу актеры-цыгане, на глазах степенно расходящейся публики, живописно — в расписных рубашках, хромовых сапогах и длинных цветастых шалях, небольшим табором переходили дорогу. Переодевшись в номерах и обретя цивилизованный вид, они направлялись в ресторан при гостинице, где в зависимости от настроения и артистической наличности ужин мог быть кратким, как завтрак с чашкой кофе и булочкой, либо, наоборот, затянувшимся как прощальный банкет.

В тот день барометр уже с обеда склонялся в сторону банкета, ибо сразу после утренней репетиции состоялась приятная увертюра, с кассиром-администратором в главной роли.

Итак, вечер. Около десятка артистов за довольно-таки живописным столом, где меню каждому по себе, а шампанское вскладчину, купленное из уважения к искусству, без наценки в напротив расположенном гастрономе. Тосты, легкий шум с хоровым пением, хорошее настроение…

Рядом, за столиками, сдвинутыми в ряд, схожая картина: молодые бравые офицеры-танкисты отмечают присвоение очередного воинского звания своему товарищу, теперь уже старшему лейтенанту Диме Михееву, командиру боевой машины. Тосты, легкий шум с хоровым пением, хорошее настроение…

Казалось бы, расклад самый благоприятный и для артистов, и для танкистов. Поначалу, так оно и было. Но тут кто-то неосторожно сказал, что-то кому-то из противоположной дружеской компании. Может, сделал неудачный комплимент по поводу слабого профессионализма армейского хора или просто попросил закурить.

Большой шум. Стулья. Бутылки. Легкий бокс, переходящий в драку. Милиция. Изолятор временного содержания. Руководитель ансамбля. Командир полка.

Утром: синяки, шишки, ссадины, переломы у артистов и танкистов. Счет им: один-один (артистический нос и офицерское ребро)… Еще головная боль в квадрате у всех вчерашних присутствующих, военная прокуратура, судебно-медицинская экспертиза.

Офицеров освидетельствуют в одном номере, артистов-цыган — в другом, изолированном и этажом ниже. Судебно-медицинский эксперт Лев Наумович Шапиро, средних лет мужчина, с усталым после ночного дежурства лицом, приглашает на осмотр первого артиста.

Перед врачом чистый лист бумаги, авторучка, схемы человеческого тела, несколько цветных карандашей. Сейчас он будет рисовать на схемах: синяки — синим, ссадины — красным, раны — черным, переломы, каким-то иным цветом, кажется, коричневым. Так быстро и удобно, нечто вроде травматологического конвейера, но прежде эксперт спрашивает у свидетельствуемого фамилию, имя, отчество.

— Лифшиц Михаил Аронович.

— Профессия?

— Скрипач.

— Адрес?

— Город Москва… Далее адрес, который нам ни к чему.

Лев Наумович внимательно осматривает черноволосого Михаила Ароновича, старательно зарисовывая живописные подробности его нового лица.

Следующим оказывается невысокий цыган, почему-то блондинистого типа, с перевязанным лбом. По возрасту артист не первой молодости, на вид ему уже за сорок.

Эксперт продолжает допрос: — Фамилия, имя, отчество…

— Бергинер Семен Исакович.

— Профессия?

— Скрипач.

— Адрес?

— Город Москва и так далее…

Лев Наумович снимает повязку со лба, одевает очки, старательно отмечая цветами на схеме все необходимое. Сличив фотографию на паспорте и не забыв взглянуть на пятую графу, со вздохом отпускает Бергинера.

Третьим цыганом оказывается Эммануил Борисович Коган, тоже скрипач и с той же паспортной графой, а четвертым, однофамилец самого судмедэксперта — Шапиро Марк Захарович, играющий на ударных, коренной петербуржец. Он — чемпион по травмам из всего ансамбля, приобрел свежий опухший перелом костей носа со смещением.

Вот этого-то ударника, заинтересованный доктор, осмотрев его еще более сильно, в сравнении с генетикой, увеличенный нос, и спрашивает: — Что-то я не пойму, земляк, какой это у вас ансамбль? В действительности — цыганский или чисто еврейский? Вы, случаем, не из Израиля к нам заехали?

— Ага, так вы тоже, невроко, из Питера — оживился ударник. — Тогда понятно, почему вы антисемит.

— Был там однажды, — нервно усмехнулся доктор. — Я тоже Аид (еврей, в переводе), как и у вас — Шапиро моя фамилия.

— Это в корне меняет дело, — уже дружелюбно говорит ударник. И пока врач накручивает ему из солидарности на нос стерильный трехметровый бинт, удовлетворяет его любознательность:

— Все те цыгане, что когда-то были в ансамбле, разом за границу подались. Лучшая мировая биография: Нью-Йорк, Брайтон-Бич, Тель-Авив, Хайфа, Мюнхен… Остались двое — сам руководитель, Дар Придорожный, он сейчас с командиром полка дружественный армянский коньяк в люксе пьет и наша прима-солистка Роза Мечукаева, у нее сын стоматологический кончает. Вот этот-то Придорожный, последний из некогда знаменитого на всю Европу музыкального табора, и организовал наше концертно-еврейское ОАО закрытого типа.

— Почему закрытого?

— Придорожный коренных цыган в ансамбль не берет. Считает, что те, куда резвее евреев за бугор эмигрируют. На них, цыган-артистов, нынче мода во всем мире. Лично мне еще с годик продержаться надо. Зеленых листочков поднакопить, а там уехать, куда следует…

Вот такая цыгано-еврейско-военная история с дракой и криминальным уклоном приключилась в старинном русском городе на Клязьме… А доктор Шапиро получил от ударника за внимание, разговор по душам и большой чистый бинт на нос — контрамарки на концерт. Так, пустяк, небольшая взятка, но все-таки приятно.

В итоге дело, конечно, замяли. Но сам факт такого чисто приоритетного национального ОАО… Пусть на Гиннеса не потянет, однако же, где-то рядом поставить все-таки можно.

Этой истории много лет. В памяти она засела крепко, отложилась, запечатлелась, подобно давней фотографии в семейном альбоме. Время от времени, по настроению и на волне вдохновения, рассказывал о ней друзьям либо добрым знакомым. Всякий раз, с неизменным успехом. И хотя, по мнению выдающегося мастера устных рассказов Ираклия Андроникова, сюжеты их, изложенные на бумаге, во многом проигрывают, пусть об этой не совсем обычной истории узнает и читатель.

Морозным декабрьским днем возвращался я из позднего отпуска, который провел у родителей в Молдавии. Ранним утром расстался с бесснежным, по-осеннему умиротворенным Кишиневом, где меня провожал редкий стеснительный дождик. Такси до аэропорта, самолет, два часа полета и к полудню я уже во Внуково. Там метель, сугробы, масса народу на стоянке такси. Наконец, через час машина, прямиком до Курского. И вот уже втаскиваю в электричку на Владимир весьма солидный багаж: саквояж с яблоками, ящик болгарских томатов в собственном соку да бочонок виноградного вина.

Тяжело — не то слово: груз под пятьдесят. Но молодость и осознание необходимости витаминов для дочек, придавали силы. Что касается вина — действительно баловство, излишество, мужской эгоизм. Однако, прикиньте, из Молдавии да без вина, это ж несуразица, нонсенс какой-то! А брать, так брать, не бутылку, две, лучше разом и солидно — целый бочонок.

Когда вечером во Владимире стал выгружать из такси эту поклажу, подходят двое знакомых. Один, из соседнего подъезда, заместитель начальника горотдела милиции Владимир Александрович Симонов, другой — его приятель и сослуживец Артур Борисович Пименов. Оба в штатском и, похоже, в хорошем настроении. При виде бочонка они еще больше оживились.

— Приветствуем тебя на Владимирской земле, — торжественно изрек Симонов. — Давай, поможем дотащить это богатство наверх. Авось, и побалуешь нас, после тяжкого дня, добрым вином.

— Что ж, от помощи не откажусь. Вино действительно тащить высоко, а вот яблоки да томаты надо снести в подвал.

Сказано — сделано, благо ключ от подвала оказался с собой. И вот уже втроем, налегке, с одним лишь бочонком поднимаемся ко мне на пятый этаж. Дома, однако, никого не оказалось. Тут-то вспомнил, что Маша предупреждала меня о возможной поездке к сестре в Ленинград. Впрочем, вот и записка на столе: «Будем во Владимире завтра, к обеду».

Похоже, это известие весьма обрадовало моих помощников.

— Значит так, — по-милицейски решительно отрубил Симонов, — мы рассчитывали в лучшем случае на стакан вина. А тут все складывается для нас другим, куда более благоприятным образом. Ты, Борисыч, сбегай-ка в магазин за чем-нибудь к ужину, — приказал он Пименову, — а я заскочу домой. Есть у меня к этому вину нечто такое…

— Надеюсь, Марк, ты не откажешь нам в гостеприимстве, — бросил с порога Пименов. — Заметь, я для тебя самый, что ни есть земляк, именно в Кишиневе высшую школу милиции кончал…

Устал я в тот день безмерно. И то, представьте — самолет, электричка, три такси, в трех разных городах. Тогда подобную роскошь мог позволить себе даже молодой врач со скромным окладом. Особого восторга не высказал, промолчал. Однако подумал про себя: «Мне бы поспать, отлежаться»… Хотя и понимал, что отказ от застолья будет для гостей кровной обидой. Делать нечего, попался, так играй свою роль, и, изображая хлебосольного хозяина, я отправился на кухню за стаканами.

Вечер выдался, как принято говорить, на троих. Впрочем, что долго распространяться. Любой мужчина меня поймет: тосты, общие знакомые, милицейские рассказы. Жизнь в те застойные времена была куда более спокойной, это тоже располагало к бесконечным разговорам. Несколько раз мои приятели начинали прощаться, теперь их уже я удерживал, вошел во вкус. А разошлись мы поздно, заполночь.

Утром следующего дня меня разбудил телефонный звонок.

— Как после вчерашнего? — ласково поинтересовался Симонов. — Давай-ка, Марик, собирай лыжи. Мне сейчас Артур звонил. Он уж готов, в полной экипировке. И что раздумывать — погода отличная, солнце, ни ветра, ни метели. Часа два на свежем воздухе, и все вчерашние наши грехи как рукой снимет. Потом у меня пообедаем, супруга борщ затеяла, опять же пельмени по особому рецепту…

На сей раз, я оказался благоразумным, памятуя о скором приезде семьи. Да, признаться, и порядок следовало навести, говоря профессиональным языком, уничтожить следы вчерашнего «преступления». Пару часов летал по квартире — мыл, убирал, пылесосил. Вскоре и Маша с детьми подъехала. Тоже на такси, с вокзала. Да, неплохо мы тогда жили.

Я дочкам обрадовался, они — отцу, все-таки долго не виделись, почти целый месяц. Поцелуи, смех, подарки. Тут мне жена и говорит:

— Значит, яблоки и помидоры в собственном соку. Вот это действительно ценность. В зимнее время детям без витаминов нельзя. Сбегай-ка в подвал, принеси того и другого к столу.

Теперь-то и начинается вся эта история. А то, что написал до нее, это присказка, предисловие. Хотя, если быть точным, события уже произошли, развиваясь вне зависимости от нас, оставаясь пока за кадром.

Итак, проворно, с чувством собственного достоинства, все-таки я лично, на своих плечах дотащил эту поклажу для семьи, спускаюсь в подвал.

Там, однако — неожиданная картина. В тусклом электрическом свете вижу замок на полу, сорванную щеколду, распахнутую дверь. В сарае ни саквояжа с яблоками, ни запечатанного ящика с томатами. Лишь обрывки картона из-под него, да две банки в углу сиротливо выглядывают из-под мешка с картошкой.

Кра-жа-а… Довольно банальная, тогда еще редко встречаемая, подвальная кража.

Поднимаюсь к себе на пятый налегке. С обостренным чувством досады и мыслями о возмездии свыше за вчерашнее веселье. И то сказать — яблоки да помидоры. Казалось бы, невелика потеря. Однако же, свое, для детей, издалека, им бы месяца на полтора хватило…

Погоревали мы с Машей, решили вызвать милицию. Вскоре подъехала машина с двумя бравыми сержантами. Оба молодые, красивые, в новеньких черных полушубках. Словно с рекламного плаката, шагнули они в наш пыльный полутемный подвал.

— Так что у вас пропало? — спрашивают. Так и так, перечисляю: — Новый чешский саквояж с пятнадцатью килограммами яблок да ящик с томатами в собственном соку.

— Со своего огорода помидоры?

— Нет, из Молдавии привез. Болгарские. Впрочем, взгляните, вот две банки на полу валяются. Отличные помидоры…

— Не так уж велик ваш убыток, гражданин, — считает один из сержантов.

— Ну, не скажите, — возражаю с обидой. — Не так уж и мал этот убыток. За новый импортный саквояж двадцать восемь рублей заплачено, за яблоки на базаре, отборные, одно к одному, по два рубля с половиной за килограмм. Да за томаты, по шестьдесят копеек банка, двенадцать рублей. Всего украдено свыше, чем на шестьдесят, сумма приличная.

И то сказать, сами понимаете, — тогда это были деньги, и это были вещи…

— Вы что, и заявление собираетесь писать? — говорит другой милиционер.

— А как же, все по закону.

— Это вы напрасно, — осуждающе произнес он. — Мы и так искать будем, а вы сразу — заявление. — Сержант наклонился и, взяв с пола одну из банок, потер ее ладонью, стараясь в полумраке разглядеть этикетку на блестящей поверхности металла.

Тут во мне и взыграла профессиональная мелодия…

— Как положено изымать вещественные доказательства сотруднику милиции? — строго спросил я. — Двумя пальцами, ласково, чтобы и пылинки не сдуть. Обязательно за верх и донышко. Вы пальцевые отпечатки хотите уничтожить?

Сержант от неожиданности банку едва не уронил. Произошла немая сцена, как в гоголевском «Ревизоре». Наконец, он обрел голос: — Вы где работаете? — спрашивает.

— Судмедэкспертом, в областном бюро. Мы, кстати, вашим коллегам на занятиях не раз объясняли, как следует изымать подобные предметы с мест происшествий. Да вы и сами должны знать…

Раз такое дело, упаковали они банки по всем правилам, изъяли замок и щеколду. А мы с Машей, написав заявление о краже, вместе его и подписали. Когда оперативная машина уехала, я сказал жене:

— Схожу-ка к соседу, Владимиру Александровичу. Попрошу его помочь. Авось, за пару, другую дней они воров установят. Все-таки эксперты не последние люди для милиции.

— Сходи, сходи, — усмехнулась Маша. — Ты в милицию, как ребенок веришь. Только чует сердце, мне за яблоками опять на рынок бежать. Пустое это дело…

«Это она напрасно, — подумал я. — Теперь, после вчерашнего, Симонов и Борисович, мои верные друзья. Да Пименов, как начальник уголовного розыска, из своих майорских погон выскочит, лишь бы поскорее кражу раскрыть».

На изрядной волне оптимизма поднялся на второй этаж к Симонову. Открыла мне его супруга: — Проходите, мои только с лыж. Пообедайте вместе с ними.

Вхожу на кухню. Там, за щедро уставленным столом, сидят раскрасневшиеся, в полураспахнутых лыжных костюмах, хозяин с Пименовым.

— Мы уж по второй тарелке борща употребили, — подмигнул мне Симонов. — Присоединяйся, жаль, что тебя не было с нами. Мы с Артуром сегодня километров двадцать отмахали. Хороший выдался денек.

— У нас во Владимире, полный порядок, — присоединился Пименов. — Я только что в горотдел звонил…

— Ой, ли? — возразил я. — А о краже вам ничего не сообщали?

— Какой такой краже? — спрашивает Симонов. — Нет, старик, ты, наверное, ошибаешься или нас разыгрываешь. Шутить, доктор, изволите!

Убедившись, что хозяйки на кухне нет, вполголоса говорю: — Так вот, пока мы вчера вино дегустировали, и, представьте, две трети бочонка осушили, у меня из сарая увели и саквояж с яблоками, и ящик с томатами. Не находите, блестящий сюжет для «Фитиля»: пока главные милицейские силы города пьют на пятом этаже марочную «Фетяску», в подвале того же дома, у участника застолья свершается кража. Да что «Фитиль»! Тут Фюнесса или Фернанделя надо.

— Погоди, погоди горячку пороть, — остановил мой монолог Симонов. — Ты, сосед, красноречием всегда отличался. Что и милиция выезжала? — поинтересовался он.

— Была ваша милиция, два сержанта.

— Ну и что? Есть ли следы, окурки там, как вскрывали замок?

— На банках, две валялись на полу, похоже имеются отпечатки. Правда, ваши ребята их чуть не уничтожили. Пришлось им напомнить, как следует изымать вещественные доказательства.

— Да, уж ты не проморгаешь, — не то одобрительно, не то осуждающе произнес начальник угро. — Небось, заявление написал?

— А как же, вместе с супругой.

— Тут ты, наверное, старик, поспешил, — примирительно произнес Симонов. — Да мы в лепешку расшибемся с Борисычем, а ворюг установим. Неужели сомневаешься? Я сейчас с дежурным свяжусь, подниму участкового. Пусть поработает, пройдется по квартирам. — Он вышел в коридор к телефону.

…Прошла неделя, вторая… Дело, однако, не сдвинулось с мертвой точки, хотя на одной из банок отпечатки действительно имелись.

— Два весьма и весьма неплохих следа, — сообщил эксперт-криминалист. — Увы, по нашим архивам не проходят.

Время от времени я названивал Симонову, интересовался, потом перестал. Вскоре Новый год стал стремительно приближаться — дела на работе, годовой отчет, елка, подарки, поздравления — словом, обычная суета, заставили совсем позабыть о пропаже.

Сразу же после новогодних праздников позвонил Пименов.

— Заедь к нам сегодня после обеда, — попросил он. — Надо потолковать, посоветоваться. Я за тобой машину пришлю.

Для эксперта визит в милицию, прокуратуру — дело обычное. Раз зовут — надо идти. Вскоре подошла машина, и я поехал в горотдел.

Артур Борисович встретил меня приветливо: — Проходи, Марк, садись, отогрейся с мороза. Чай, кофе?

— Вижу, весь в заботах, — кивнул я на лежащую перед ним таблицу с множеством цифр. — Не буду задерживать, давай сразу о деле. Наверное, опять у твоих оперативников с судебной медициной концы с концами не сходятся.

— Нет, нет, здесь пустячок, наше с тобой личное. Понимаешь, мы с Симоновым потолковали и решили, чисто по-дружески, попросить тебя забрать заявление о краже.

К тому времени, признаться, о событии, почти месячной давности, я уже позабыл. И вот — это предложение.

Решаю стоять до конца. — Ничего не выйдет, Артур Борисович. Вот если бы мы не сидели за столом втроем в тот вечер, тогда еще, куда ни шло… А так, как-то неудобно и за вас, милицию. Комедия, да и только. К тому же, и жена подписывала, не я один.

Пименов между тем нажал какую-то кнопку. Минуту спустя, в кабинете появился Симонов.

— Да ты, старик, нам всю годовую статистику портишь, — возмутился он. — По раскрытию краж мы вторые в области, по общей преступности чуть ли не первые. Боремся, не жалея сил, за классные места…

Словом — уговоры. Но без результата, заявления я так и не забрал.

Вечером следующего дня у меня дома раздался звонок. Открываю, на пороге мои вчерашние собеседники. Оба красивые, представительные, в полной форме офицеров милиции.

— Мы к вам, Машенька, — говорит Симонов жене. — А ваш супруг ничего, пусть поприсутствует. Пусть ему стыдно станет.

Входят, разделись. Маша вышла на кухню ставить чай. Между тем, Пименов проворно достал из дипломата две бутылки пятизвездочного армянского коньяка, коробку конфет.

— Вот, — говорит, — наверное, это тебя убедит. — Впрочем, мы не к тебе, а к Марии Иосифовне. Женщины, куда лучше мужчин, понимают тяготы милицейской службы.

— Это что же, взятка? — спрашиваю. — Какая там статья уголовного кодекса? Опять же давление органов на заявителей. Через коньяк и выпивку. Еще одна статья…

Тут Маша с подносом и чашками появилась. Заметьте, чай, если он хорошо приготовлен, особенно полезен — снимает напряжение и располагает к согласию. А на меня, вероятно, и коньяк подействовал. В общем, забрали мы заявление. Оно, кстати, в том же дипломате у Пименова находилось. Тем самым, со слов гостей, наговоривших Маше кучу комплиментов, резко «улучшили» городскую и областную милицейскую статистику, вот так, за столом, «раскрыв» очередную кражу.

Шло время, шли годы. Уже пропали в наших магазинах добротные и дешевые чешские саквояжи, резко подорожали молдавские яблоки, а томаты в собственном соку вряд ли найдешь по такой цене и в самой Болгарии. И все-таки о приключении в подвале вспоминал довольно часто, памятуя о той трагикомической ситуации, в которой втроем оказались. Посему, время от времени, особенно если рядом оказывался Симонов, приятельство с которым не распалось, а, наоборот, даже окрепло, в узком кругу — бане ли, на рыбалке, просто в мужской компании, настраиваясь на эпический лад, рассказывал о подвальной краже. Длинно и сочно, с новыми подробностями, иной раз, привирая чуть-чуть. И хоть до лавров Андроникова, понятно, далеко, но всегда с неизменным успехом, почти «на ура».

Давно мечтал об этом написать: все-таки, согласитесь, случай необычный, исключительный. Но…, не единожды осмысливая сюжет, не видел главного — концовки рассказа. А без финала — и пьеса не пьеса, и рассказ не рассказ.

Как-то летом, возвращаясь по делам из Иванова, заехали мы с Симоновым на дачу к моему старинному товарищу, профессору кафедры судебной медицины Валерию Кодину. В качестве сюрприза хозяин решил порадовать нас жарко натопленной баней, с настоянным на целебных травах паром и, собранными лично, превосходными дубовыми вениками. Следует отдать должное Кодину. Опытный спортсмен, в прошлом не раз доводилось ему одолевать и марафон, он, как никто другой, верит в целительные свойства русской парной, ставя ее выше финской, да и всех прочих утех сильной половины человечества.

После бани, дело было в июле, мы расположились для отдыха и неспешной беседы прямо на траве, в тени раскидистой вишни. Блаженствуя, слово за слово, вспомнили общих знакомых, поделились свежими анекдотами, потом перешли к экспертным и юридическим темам. Учитывая присутствие Симонова, я не спешил, больше молчал, в ожидании своего звездного часа. И вот настал мой черед…

Начал, как обычно, отрепетированным за годы голосом, представив понятно, Владимира Александровича в качестве главного героя:

— Морозным декабрьским днем возвращался я из отпуска, который провел у родителей в Молдавии…

И вот тут-то, когда с подлинным триумфом, в который раз я завершил свой получасовой монолог, в разговор вступил Симонов. Держа чашку чая, обстоятельно выжав в нее дольку лимона, он сделал несколько глотков и не спеша произнес:

— Должен признать, Марк, что с того памятного для нас обоих дня, ты изменился в худшую сторону, став штатным болтуном. Я уж сбился со счета, как часто выслушивал твое пространное повествование, о той поросшей паутиной краже. И заметь, всякий раз почти не возражал, отшучивался, молчал. Но всему приходит конец. Так знай, что та милиция, об оплошностях которой ты годами вещал, уже через два дня вычислила виновников твоей пропажи…

Что-то жесткое, профессиональное мелькнуло в зеленоватых полуприщуренных глазах Симонова. Он жестом остановил меня и тут же нанес беспощадный, почти нокаутирующий удар.

— Представь себе, мой наивный друг, что мы с Пименовым без особых усилий установили двух лиц, обчистивших твой драгоценный сарай. Но выдать, привлечь их к ответственности не захотели, один из воров был нашим агентом-осведомителем.

— Сексотом?

— Да, стукачом, секретным сотрудником уголовного розыска, если тебе угодно. У него в прошлом были определенные заслуги, он и потом не раз помогал милиции. А тут приятель его уговорил, видевший, как ты выгружал из такси свой багаж. Вот и вышла у него осечка. Мы его предупредили тогда весьма строго, лишили премии. С тобой же, человеком весьма неуступчивым для нас с Борисычем, рассчитались коньяком…

Вот теперь, с того июльского дня, мой, тогда еще устный рассказ, стал завершенным, обретя свою концовку. А посему назвал я его коротким, несколько зловещим и на слух не очень благозвучным, хлестким словом: «Сексот».

Давняя эта история — трагическая и загадочная, была связана со смертью видного профессора — хирурга Александра Владимировича Константинова. Передо мной том уголовного дела. Солидный увесистый фолиант, подробный, обстоятельный, с множеством документов и фотографий на пожелтевших от времени страницах. Помню, разные тогда высказывались точки зрения, разные суждения…

В свое время смерть профессора взбудоражила массу людей — медиков, юристов, его многочисленных учеников и пациентов. Да и теперь о том случае тоже иногда вспоминают. Это была ситуация в своем роде исключительная, редчайшая. Она запомнилась вдохновением и талантом врачей, которые непосредственно занимались этим делом, разгадав, в конце концов, тайну гибели Константинова. Сразу же и познакомлю с ними — судебно-медицинские эксперты Нижегородского областного бюро Лев Фридман и Андрей Федоровцев.

Давно зная каждого, доводилось нам и работать вместе, обратился как-то к Фридману:

— Лев Михайлович, ведь ты проводил экспертизу, связанную со смертью профессора Константинова? Расскажи, пожалуйста, поподробнее, помнится, слухи ходили самые разные, противоречивые. Конечно, все есть в твоих экспертизах, читал их в уголовном деле. Но все-таки хотелось бы узнать истину не из сухих официальных бумаг, а от тебя лично, из первых уст.

Но… Видно, в тот день у Фридмана были иные планы. А может быть, ему следовало подготовиться, настроиться, продумать пережитое или просто вдохновение не снизошло? Подумав, он предложил:

— В общем-то, я не против. Но не сегодня. Денек выдался суматошный, с утра возился с машиной, потом две комиссионные экспертизы в разных местах города, просто устал. Заходи-ка, скажем, во вторник в наше бюро. Я как раз дежурю по городу, там и поговорим.

Вечером во вторник я подошел к темному большому зданию, которое в Нижнем Новгороде находится на оживленном проспекте Гагарина, рядом с мединститутом. На первом этаже светилось лишь одно окно — в комнате дежурного эксперта. Обстановка здесь самая что ни есть рабочая: стол, несколько стульев, телефон. Правда, не без удобств — в углу на тумбочке маленький цветной телевизор, рядом старый заслуженный диван.

Предупрежденный о визите, Лев Михайлович заранее настроился на нужную волну. Сообщив, что пока в городе все спокойно, он включил электрочайник, достал пачку хорошего чая. Мы расположились на поскрипывающем диване, заварили покрепче чай, и Фридман начал свой рассказ.

Как и любой из опытных врачей-хирургов, Александр Владимирович Константинов был весьма популярен в народе. Больные чувствовали себя спокойнее, если их оперировал именно Константинов. Трудился он в нейрохирургии — одном из самых сложных разделов медицины, и не без успеха: процент удачных операций был у профессора, куда выше, чем у коллег.

Еще, будучи студентом, Константинов увлекся хирургией. На третьем курсе он пришел в научный кружок, где трудился самозабвенно, с увлечением. Вполне логично, что после окончания Горьковского медицинского института его оставили в аспирантуре. Через три года он защитил кандидатскую диссертацию, начал собирать материалы для докторской. В родном городе Константинов стал профессором, а дальше обычная история: молодого талантливого ученого заметили в Москве. Его пригласили в один из ведущих научно-исследовательских институтов по нейрохирургии и, хотя Александр Владимирович поначалу колебался, убедили в конце концов, что именно здесь он принесет наибольшую пользу отечественной медицине.

Наверное, ни один из уважающих свою профессию ученых-практиков не устоит перед подобным аргументом, и Константинов переехал в столицу. Однако, связи с горьковчанами не терял. Когда звали, приезжал консультировать сложных больных, участвовал в операциях, выступал время от времени с докладами на заседаниях научных обществ.

Той зимой, в конце ноября он получил из Горького письмо.

Начав с обычных медицинских новостей да приветов, приятель-хирург между строк кинул фразу о том, что в Дальнем лесу, на севере области появились кабаны. То был заранее продуманный, тонко рассчитанный удар.

— Кабаны!? — хмыкнул Константинов. — Да их там никогда не было. Водились лоси, всякая мелочь вроде зайцев да лис, когда-то забредали медведи из кировских лесов, но чтобы кабаны…

Страстный охотник, Александр Владимирович не раз бывал в этом лесу. Он вспомнил тамошнего егеря Скворцова, которого все звали попросту Петровичем, и вскоре чувство тоски по знакомым заповедным местам овладело им. Константинов позвонил в Горький.

Надо ли говорить, что там ждали этого звонка. Охоту наметили на конец декабря, за неделю до Нового года. В предвкушении ее Александр Владимирович теперь подолгу задерживался в клинике, стремясь освободиться от всех забот, прооперировать плановых больных. Выезд профессор наметил на четверг после обеда, полагая, что к десяти вечера будет уже в Горьком. Заранее подготовил все необходимое: полушубок, две пары валенок, сшитый по особому заказу ватный военный комбинезон — подарок когда-то прооперированного им крупного армейского чина. Поверх всего в багажник «Волги» легло охотничье снаряжение — пятизарядный автоматический «Браунинг» двенадцатого калибра и несколько коробок с фирменными итальянскими патронами — память о прошлогоднем международном симпозиуме по хирургии.

Лев Михайлович, как многоопытный рассказчик, вел свое повествование плавно, не спеша. Он знал цену и толк устному слову, а несомненный литературный дар (Фридман время от времени по настроению пишет отличные стихи да самодеятельные песни, к тому же автор нескольких популярных книг по автомобилизму) украсил этот вечер лирическими отступлениями от основной темы. Важно также, что он лично был знаком с Константиновым, встречался с ним.

— Сам я не охотник, а только рыбак, — самокритично произнес мой собеседник. — Это, считай, забава рангом пониже. Среди охотников, как в боксе, есть свои весовые категории. Так вот Константинова я бы отнес к полутяжеловесам, ему до высшего ранга оставалось совсем чуть-чуть. Вот скажи: купил бы ты на тогдашние скудные валютные средства импортные патроны? То-то и оно. В этом деле он был настоящий фанат.

Пусть не удивляет читателя, что подробности той давней истории Фридман знал до мелочей. Впрочем, это неудивительно: как судебно-медицинский эксперт он около двух недель занимался этим делом, вник в его суть по-настоящему профессионально, увидел за кадром то, на что другой человек не обратил бы внимания.

…В пятницу поздним вечером на стареньком УАЗе охотники добрались до Дальнего леса. Здесь среди березовой рощи стоял крепкий бревенчатый дом. Егерь Скворцов, предупрежденный заранее, уже ждал гостей. Он обнял каждого поочередно, задержав в объятиях чуть дольше других Константинова. Все-таки давно не виделись эти люди, испытывавшие друг к другу взаимную симпатию. Вскоре хозяйка внесла кипящий самовар, все расселись за большим деревенским столом. Приехавших было пятеро: трое хирургов из горьковской клиники, где раньше работал Константинов, главный врач местной участковой больницы, наконец, сам профессор. За чаепитием Александр Владимирович упомянул об итальянских патронах. Разом все оживились, импортные коробки в блестящей упаковке из белого высокосортного картона пошли по рукам. Дабы погасить искорки зависти, Константинов, перекрывая общий шум, громко произнес:

— У кого двенадцатый калибр, поднимай руки!

Таких оказалось трое, включая профессора. Каждому он выдал по четыре итальянских патрона, тут же установив приз: целую коробку тому, кто окажется наиболее удачлив на охоте. Попросил редкие боеприпасы и Скворцов:

— Хоть я, Константинович, обычно с шестнадцатым калибром хожу, но есть у меня другое ружье, под твой заряд. Ты уж уважь, отсыпь припасу.

И ему Александр Владимирович дал положенную норму. Спать легли уже заполночь, впрочем, и торопиться было некуда: подъем назначили на восемь часов утра.

День выдался особенный, будто по заказу. Вчерашняя метель, стихнув, сменилась легким бодрящим морозцем. Когда охотники, выйдя из дома, собрались в кружок перекурить, первые солнечные лучи сквозь заиндевевшие деревья легли с безоблачного чистого неба на ближние поляны. Скворцов встал раньше других и вывел из гаража, предназначенный ему для службы дребезжащий «газик». Потом выпустил из сарая двух резвых охотничьих собак. Ждали загонщиков, вскоре появились и они — все местные, приятели Скворцова.

Наконец расселись по машинам, и те, надрывно завывая, пробив снежную целину, выехали на просеку. Километра через три высадили загонщиков, и Скворцов повез стрелков на другую сторону лесного квартала. Тут он чувствовал себя в своей стихии. Быстро развел людей по номерам, лишь убедившись в правильности и безопасности расстановки, занял свое место под раскидистой елью, метрах в ста от Константинова.

Свежий морозный воздух разорвал звук охотничьего рожка. Потом опять наступила тишина. Вскоре послышались вдали крики загонщиков, перемежаемые собачьим лаем, шумом и треском сучьев.

За деревьями стремительно мелькнуло продолговатое черное пятно, врезавшееся с разбега в сухую березу. Дерево пушинкой отлетело в сторону, и в сиянии снежной пыли на узкую тропку выскочил крупный темно-бурый секач с ощетинившимся загривком, агрессивно устремленной вперед головой. Звуки выстрелов разом взорвали лесную тишь. Кабан на миг застыл, словно раздумывая, в какую сторону бежать, сделал несколько больших прыжков и скрылся в чаще. Вслед зверю, как окончание неудачно сыгранной увертюры, прогремели два одиноких выстрела.

Потом на поляне появился Скворцов, без шапки, с разгоряченным от азарта лицом. По сигналу егерского рожка участники охоты потянулись на звук трубы. Минут через пятнадцать-двадцать собрались все, включая и самых дальних — загонщиков. Не было лишь Константинова.

Пока обменивались мнениями, в общем-то, было ясно, что кабан оказался куда проворнее охотников, Скворцов, любивший во всем порядок, попросил людей не расходиться.

— Время еще есть, — сказал егерь. — До темноты сделаем вторую попытку. Тут неподалеку, за болотом, километра за два по прямой, есть кабанье семейство. Попробуем поднять. Вы перекурите, я схожу за Константиновым, что-то он подзадержался. — Егерь направился к просеке, как тут его кто-то окликнул:

— Гляди, Егор Петрович! — воскликнул один из загонщиков. — А секача мы все-таки подстрелили.

Действительно, на снегу редкой цепочкой, подобно высыпавшимся из лукошка ягодам, алели небольшие, размером с двухкопеечную монету, капельки крови.

— Ранение пустяковое. — Скворцов тронул снег валенком. — Но теперь нам его не догнать. Верно за километры ушел. Попробуем все-таки тех, что за болотом.

Он выбрался на тропу и скрылся за деревьями. Прошло несколько минут, как вдруг послышался тревожный крик егеря. Скворцов кричал громко, с надрывом, не жалея голосовых связок. Все заспешили на его зов.

Константинов лежал на спине, метрах в пятнадцати от просеки, в глубоком снегу. Редкие снежинки ложились на бледное лицо, от виска спускался к щеке потек крови. Рядом валялось ружье — тот самый знаменитый «Браунинг», на прикладе которого тоже была кровь.

Врачи, оттеснив остальных, склонились над профессором. Слышались их возбужденные нервные голоса, отрывистые фразы. Потом доцент Яковлев, на правах старшего, словно на консилиуме ставя диагноз, тихо произнес:

— Похоже убийство, ранение смертельное. Тут медицина бессильна. Вызывай, Петрович, милицию, теперь без нее не обойтись.

Лев Михайлович встал и подошел к окну. Он всматривался в вечерние огни за запотевшим стеклом долго и внимательно, мысленно возвращаясь в тот зимний день, когда в Дальнем лесу увидел на заснеженной поляне в лучах заходящего солнца тело Константинова. После продолжительной паузы Фридман произнес:

— Конечно, смерть видного профессора-нейрохирурга привлекла всеобщее внимание. Версия о роде смерти профессора высказывалась большинством вполне определенная — неосторожное убийство. Как всегда в подобных ситуациях, нашлись те, кто скептически отнесся к этой точке зрения.

— Почему неосторожное? — возразил кто-то из сотрудников уголовного розыска, — действительное отсутствие умысла еще надо доказать.

— Так как ранение слепое, нам нужна пуля, — произнес криминалист. — Окончательные выводы можно сделать лишь после баллистической экспертизы. Необходимо также установить направление и дистанцию выстрела, тогда отпадут ненужные версии.

Спор, затянувшийся до позднего вечера, прервал прокурор. По его предложению, которое поддержал Фридман, тело Константинова решили перевезти в Нижний Новгород и там, в условиях современного, оснащенного всем необходимым морга произвести вскрытие.

К утру следующего дня в секционной областного бюро было многолюдно. Присутствовали эксперты, сотрудники прокуратуры, уголовного розыска. Пока Фридман диктовал машинистке вводную часть заключения, Константиновым занялся заведующий медико-криминалистическим отделением Андрей Федоровцев. Он многократно, с помощью вспышки и удлинительных колец, сфотографировал повреждения на коже головы и шапке профессора, через которую прошла пуля. Затем к столу подкатили переносной рентгеновский аппарат. Эксперты полагали, что предварительная рентгенография поможет определить расположение пули, направление раневого канала и выявит возможные следы металла по краям повреждений от огнестрельного снаряда.

Вскоре на мокрых рентгенограммах черепа все увидели отчетливо просматривающиеся контуры инородного тела.

— Вот она, пуля, — произнес Федоровцев, передавая снимок Фридману. — Канал имеет восходящее направление, идет, судя по всему, спереди назад и слева направо. Следы металлизации минимальные, похоже, выстрел произведен с дальней дистанции.

— Действительно, следов близкого выстрела нет, — согласился Лев Михайлович. — Ни копоти, ни порошинок. Однако, Андрей Леонидович, обратите внимание на почти квадратную форму раны. Посмотрим, что будет дальше.

Он отвел вверх край кожного лоскута, и все увидели в лобно-височной области зияющий прямоугольной формы дырчатый перелом свода черепа с ровными, местами мелкозубчатыми краями.

— Вот это отверстие! — воскликнул Федоровцев. — Похоже, Лев Михайлович, что пуля вошла в голову под значительным уклоном.

— Без сомнения, так оно и есть. Ударила плашмя, боковой стороной. Видно, что-то ей помешало. — Фридман продолжил свою работу, а минут через десять добрался до пули. Он положил в эмалированную кювету свинцовую, тускло блестевшую пластинку.

После окончания вскрытия эксперты поднялись наверх в физико-техническое отделение. Здесь, в лабораторных условиях они решили еще раз, теперь уже используя микроскопическую технику, осмотреть все изъятые объекты.

— Обычно этим мы занимаемся не сразу, — произнес Фридман. — Печатаем акт, пишем направления в различные лаборатории, а тут неясная ситуация, которая и на вскрытии пока не очень-то прояснилась. В общем, наверное, сработала интуиция, все-таки микроскопы, знаешь сам, эксперты обожают. Я на время отключился, попросту отдыхал, а Федоровцев начал возиться с пулей. Вдруг слышу его голос:

— Лев! Взгляни-ка в микроскоп. — И тут я увидел… Впрочем, почитай-ка об этом сам.

Фридман положил на стол заключение экспертизы, отпечатанное на фирменном бланке бюро. Описание пули, сделанное Федоровцевым, подчеркнуто красным карандашом. Приведу его почти полностью: «Пуля свинцовая, типа «Жакан», сильно сплющенная с боков. Имеет вид квадрата с длиной сторон 22 мм. Углы и грани пули закруглены. На одной ее поверхности видны расположенные наискось прямоугольной формы выступы, другая поверхность уплощена. Боковые стороны неровные, с большим числом идущих в разных направлениях валиков и бороздок, зажатыми в сплющенном металле кусочками костной ткани и извитых фрагментов разноцветных волос. Все обнаруженные фрагменты волос направлены для исследования в биологическое отделение».

Волосы на пуле. Казалось бы, что здесь удивительного? В общем-то, не столь уж редкая находка, с которой встречаются эксперты и криминалисты при огнестрельных повреждениях в тех случаях, когда заряд проходит через зимнюю одежду, допустим полушубок или шапку. И у Константинова тоже головной убор из каракуля оказался простреленным насквозь. Вроде бы, все ясно. Однако, опытный глаз Федоровцева уловил едва уловимую разницу в цвете и толщине фрагментов волос, впрессованных в металл. Их было немного — всего четыре, все он изъял кончиком препаровальной иглы, заключил в глицерин и направил в биологическую лабораторию. Здесь судмедэкспертам-биологам предстояло определить видовую принадлежность этой находки.

Прошло еще два дня. К тому времени расследование обстоятельств гибели Константинова не продвинулось вперед ни на шаг. Следователь и криминалисты, опросив охотников, составили подробнейший план места происшествия, путем визирования определили возможное направление выстрелов из каждого ружья. Придраться было не к чему: егерь Скворцов всех расставил профессионально, со знанием дела. При таком расположении номеров неосторожный выстрел почти полностью исключался. Однако, на всякий случай, все ружья и патроны у охотников изъяли, ведь была еще и пуля, найденная при вскрытии. Предстояла серия длительных и трудоемких баллистических экспертиз (возможно и безуспешных из-за деформации пули) для определения ружья, из которого был произведен роковой выстрел.

Утром третьего дня в кабинет Фридмана вбежал Федоровцев. — От обычной невозмутимости и спокойствия Андрея не осталось и следа, — произнес мой собеседник. — Оказалось, только что ему принесли заключение биологов. Впрочем, вот оно, из нашего архива. В нем всего несколько строк, но каких строк!

Читаю акт судебно-биологического исследования: «Один волос, изъятый с пули, толстый, темно-коричневого цвета принадлежит животному — кабану. Остальные три волоса принадлежат овце и имеют достоверные признаки сходства с образцами волос, изъятых с околыша шапки потерпевшего Константинова».

— Рикошет! — вырвалось у меня.

— Да, то был рикошет, — подтвердил мою догадку Лев Михайлович. — Пуля, летевшая под углом, ударила в мчащегося кабана и, отразившись с громадной скоростью, срикошетировала в сторону, смертельно ранив Константинова. Так один — единственный волос с туловища секача, оставшийся в толще деформированного «Жакана», помог нам найти ключ к разгадке всей этой истории.

Замечу, что неугомонный Федоровцев, даже получив заключение биологов, не счел экспертизу законченной. Ему потребовались образцы волос кабана, для сравнения с тем — единственным. Он, по словам Льва Михайловича, уже готов был бежать в горьковский магазин «Охотник», где висела в качестве предмета интерьера голова кабана, как тут следователь привез пучок щетины, обнаруженный при повторном осмотре места происшествия. Ее и использовал эксперт для окончательного сравнительного исследования.

Фридман предполагал, что пуля срикошетировала либо от головы животного, либо от его корпуса. Опытный охотник рассказал ему, что к зиме у самцов-секачей кожа на шее и боках утолщается до трех сантиметров, создавая так называемый калган — прочный естественный панцирь.

Прошло не менее двух часов с момента начала нашего разговора. За это время лишь единственный телефонный звонок прервал беседу: из райотдела милиции интересовались результатами недавней экспертизы. Внезапно Лев Михайлович сказал:

— Да, не будь того волоса на пуле, кто знает, как повернулось бы дело. Все, вероятно, свелось бы к неосторожному убийству, и Скворцову, в общем безусловно профессиональному егерю, пришлось бы пережить немало тревожных минут. Но и Андрей силен — ведь это второй случай, когда по единственному волосу ему удается докопаться до истины. Ты знаешь, о каком случае я говорю?

— Конечно, наслышан и о той экспертизе. Но скажи, Лёва, почему именно ему — Федоровцеву, а не иному врачу достаются, как в лотерее, подобные находки?

— Насчет лотереи ты, конечно, зря. — Фридман помолчал и после паузы произнес: — Другой эксперт с тем волосом ничего и поделать бы не смог, не тот уровень знаний. Так что все — справедливо.

— Итак, о том другом волосе, — произнес Фридман. — Это произошло в деревне Голибино нашей области. Двое заезжих преступников, польстившись на редкие иконы XVII века, решили ограбить некую Снегиреву — одинокую тихую старушку. Поздним вечером они ворвались в дом, однако встретили активное сопротивление хозяйки. Оглушив ее, забрали иконы и скрылись. Утром следующего дня в судорожно сжатой руке женщины врач участковой больницы заметил прядь светлых волос, которую передал следователю. Они попали в лабораторию Федоровцева, где из нескольких десятков для исследования оказался пригодным лишь один волос, сохранивший свой корень с оболочками и стержень. Вначале Андрей определил групповую и половую (мужской пол) принадлежность волоса. Все, что делали до него, он совершил. Теперь же, уловив опытным натренированным глазом незначительные изменения в клетках, решил смоделировать ориентировочный портрет незнакомца, на основании выявленных генетических отклонений. После нескольких дней кропотливой работы, Федоровцев устанавливает наличие у преступника редкого наследственного заболевания. Оно проявляется не только изменениями в ядрах клеток, но и характерными особенностями его внешнего облика, психического и физического развития. Предполагаемые черты неизвестного Андрей сообщил следователю. Вот его краткое описание: высокий рост и астеническое телосложение, то есть узкоплечий человек с длинными руками и ногами. Очень светлые волосы на голове, часто варикозное расширение вен на ногах. Некоторое снижение интеллекта, граничащее с умственной отсталостью, наконец, что особенно важно — повышенная агрессивность.

В конце концов уголовным розыском было задержано несколько высоких мужчин со светлым цветом волос и третьей группой крови. Осмотрев всех и исследовав их волосы и кровь, Андрей безошибочно указал на основного подозреваемого, который и оказался разыскиваемым грабителем. Замечу, — заканчивает Фридман, — что, отталкиваясь от выявленной генетической аномалии клеток в одном единственном волосе, судмедэксперт «нарисовал портрет», который до сего времени в отечественной, да, пожалуй, и мировой следственной практике создавали лишь свидетели и очевидцы.

Так получилось, что в круг длинной, за полночь, беседы с Львом Михайловичем оказались вовлеченными и экспертизы, сработанные Федоровцевым. Я не напрасно употребил это надежное русское слово — сработанные, ибо за ними и основательность, и труд, и полет мысли, и воображение, которые отличают любого исследователя, каким бы научным поиском он ни занимался.

Наш выдающийся писатель К. Г. Паустовский как-то сказал, что люди, работающие в любых областях, делятся на три категории: тех, кто уже своей профессии, кто точно входит в ее рамки и тех, кто значительно шире своей профессии. Мне кажется, что заключительная часть этого мудрого высказывания может быть отнесена и к моим друзьям-экспертам.

Я припомнил Льву Михайловичу одну из первых его научных статей. В том случае «виновником» происшедшего невольно явилась охотничья собака, которая, вылезая из лодки, наступила лапой на взведенный спусковой крючок ружья. Последовавшим выстрелом был смертельно ранен ее хозяин. Есть в концовке той статьи и такие слова: «Среди большого количества несчастных случаев, с которыми приходится сталкиваться судебному медику, известное число приходится на случаи с охотничьим оружием… Если бы событие произошло только в присутствии одного свидетеля, который сам мог не знать истинной причины выстрела, на него самого почти наверняка пало бы тяжкое подозрение в убийстве. Только наличие сравнительно большого числа объективных и добросовестных свидетелей позволило следствию в короткий срок выяснить причину выстрела, квалифицировать событие как несчастный случай, и возбужденное дело дальнейшим производством прекратить».

Читатель, наверное, уловил, что в той давней экспертизе и тех, что производились моими героями по факту нелепой гибели профессора Константинова, при известном сходстве — события произошли на охоте не без «помощи» животных, заметны и существенные различия.

— Согласись, без лишней скромности, Лев Михайлович, — сказал я Фридману на прощанье, — что случай в Дальнем лесу, куда как более сложный. Он показал, что такие, как вы с Андреем опытные эксперты, могут приоткрыть завесу и подняться над тайной даже без свидетелей происшедшего, в ситуациях необычных, запутанных и исключительных.

— Что было, то было, — философски заметил мой ночной собеседник. — Спасибо, конечно, за лестные отзывы о нас с Федоровцевым. Сам знаешь: мы, эксперты, не лечебники, и судебных врачей редко, кто хвалит. А доброе слово — оно и кошке приятно…

Как-то с супругой и внуком Сашей мы поехали на электричке к друзьям в деревеньку Куницино, что километрах в тридцати от Владимира. Когда доехали до станции с оптимистическим названием «Новая жизнь» (прежде она называлась более мрачно — Пропасти), десятилетний Александр страстно возжелал положить палку на рельсы, чтобы ее переломил поезд. Однако, моя супруга Мара протестовала столь же истово, как Саша, хотевший положить палку. В итоге диверсия не состоялась, палку огорченный внук забросил в кусты.

Когда мы двинулись по тропинке через соседнее село к Куницино, передо мной шел невысокий коренастый мужчина в спортивном костюме. Казалось, обычный дачник, если бы сзади на шее, сразу за клочьями седоватых волос не виднелась надпись-татуировка «Привет парикмахеру!». Два слова четко выделялись на бледной коже.

Я обратил внимание Мары и Саши на столь удивительное приветствие неизвестному мастеру с ножницами. Впрочем, и другие люди, шедшие друг за другом по тропе, тоже обратили на нее внимание. Однако, никто вида не подал, комментариев не последовало.

Мужчина с татуировкой шел быстро, похоже, торопился, и посредине села встретил двух парней. Они о чем-то переговорили, потом татуированный, сойдя с тропы, пошел улицей, скрывшись за домами. Вскоре мы вновь увидели его, когда он появился на шоссе перед Куницином.

Тучи ушли, выглянуло солнце. Стало жарко и душно. Время близилось к полудню. Теперь человек с надписью шел быстрыми шагами, обогнав нас, обернулся, спросив о времени. Во рту его блеснули два золотых зуба, вскоре он свернул в поле с колосящейся рожью. Фигура его все уменьшалась, пока не пропала совсем. Между тем, Мара сказала Саше:

— Таких людей, внучок, надо сторониться. Человек он нехороший, похоже сидел в тюрьме, там наверное ему и сделали надпись на шее.

Несмотря на мое предложение идти обычным путем, Саша и Мара, разморенные жарой, тоже решили свернуть и пойти сквозь рожь, по которой шел незнакомец.

В итоге мы сбились с пути и, основательно проплутав, задами и огородами вышли к дому, где жили наши друзья.

И подумалось мне тогда, пойди мы привычной дорогой за этим отсидевшим в тюрьме гражданином, наверняка быстрее добрались бы до места.

Прошло несколько лет. В один из осенних деньков с давним приятелем Володей Беляковым мы отправились в баню на Всполье. И хоть во Владимире бань тогда было немало, отстояли весьма длинную очередь. В ней средь толпы мужиков выделялись два субъекта, перебрасывающиеся блатными словечками и, похоже, выпивших уже с утра.

Они стояли на десяток человек впереди нас, в парной мы вновь увидели эту сладкую парочку. На ногах одного выделялась надпись: «Они устали», у другого на шее я углядел знакомую татуировку «Привет парикмахеру!».

Мне тотчас вспомнился тот гражданин на станции, приглядевшись, заметил, что это наверняка он: невысокий, коренастый, седоватые волосы, во рту два желтых зуба…

«Надо бы быть поосторожнее», — подумал я. — Но как иногда случается развитие событий уже пошло по своему сценарию. Когда после очередного захода Беляков предложил открыть пиво, в моем дипломате находилась единственная на двоих бутылка чешского «Дипломата», ни дипломата с содержимым, ни почти новых джинсов «Levis» в шкафчике не оказалось!

Поначалу — полный шок. Обежав банные помещения и парную мы убедились, что тех подозрительных сопарников с татуировками след простыл. «Это тебе привет» — , не без печального юмора подумал я, — наверное действительно к тому еще парикмахеру стричься пошли».

Вызываем банщика, тот — милицию. Приезжает дежурная машина Октябрьского РОВД с молодым следователем — весьма эффектной блондинкой и сотрудником уголовного розыска. Далее следует весьма нудный расспрос о содержимом дипломата, спрашивают о приблизительной сумме похищенного. Перечисляю: дипломат, в нем японский зонтик «Три слона» (большая в ту пору редкость), ручной работы нож с разными приспособлениями, махровое полотенце, свежая смена белья, почти новые американские джинсы…

Милиция вяло слушает, оперативник делает какие-то пометки в записной книжке. И тут их безмятежное состояние прервал Беляков.

— Областная прокуратура, — заявляет он, достав алое удостоверение. — Начальник следственного управления. Так что, ребята, действуйте по закону и составьте протокол о краже.

Немая сцена, почти по «Ревизору». Вызываются понятые, блондинка с голубыми глазами тотчас начинает строчить протокол. Мы описываем приметы подозреваемых, включая примечательные надписи — «Они устали» и «Привет парикмахеру!». Оперативник, взяв номер моего телефона, отправляется искать похитителей. И поскольку брюк нет, банщик под расписку выдает мне простыню, закутавшись в которую доезжаю до дома.

Впрочем, все усилия милиции тогда ни к чему не привели. Хотя, учитывая должность Володи Белякова, банных воров настойчиво искали. Месяц спустя, баня выплатила мне некую сумму за похищенное, которая отнюдь не компенсировала утрату таких нужных вещей, как нож, зонтик и джинсы…

Шло время. И вот летом, взяв с женой отпуска, поехали всей семьей в Лазаревское, что под Сочи. Море, солнце, великолепный пляж при закрытом военном санатории. Купаемся, загораем с детьми, гуляем по вечерам, любуясь роскошными закатами, казалось бы, что еще для отдыха надо?

Но баня, тоскует душа хронического парильщика… В очереди за газетами узнаю, что в Лазаревском есть таковая, одна на весь город. Вскоре отправляюсь туда. Парная и в самом деле неплоха. Запомнилось как в парилке пожилой усатый грузин, обрабатывая себя общественным веником, афористично сказал: «Курорт, людей в городе тьма, а моются избранные. Эта баня как в лагере, пара кусков мыла веников на всех…». Про лагерь и баню он в точку…

И тут, когда основательно напарившись попивал зеленый чаек, заметил средних лет вошедшего мужчину с большим пластиковым пакетом в руках. Кажется, где-то видел его, подхожу поближе. Пока он снимал поношенные синие джинсы, замечаю сзади на шее татуировку «Привет парикмахеру!».

«Это — он!», — мелькнула в голове мысль… Приглядевшись и пойдя за ним следом заметил, что не ошибся. Когда в парной сел на лавку рядом, во рту у соседа блеснули два металлических зуба. «Это стопроцентная идентификация», — профессионально, как судмедэксперт, — прикинул я. — Да и джинсы вроде похожи на мои — бывшие».

Покидал я ту баню со сложными чувствами. Поначалу думал вызвать милицию, однако, размышляя, понял: ну, какие претензии можно ему предъявить? Все-таки столько времени прошло, и Лазаревское не Владимир — незнакомый город… Однако для профилактики, едва опознанный мной бывший вор вошел в моечную, отозвал банщика в сторону и предупредил его об опасном посетителе. А вечером того же дня сделал в своем дневнике такую запись:

«Пошел париться в городскую баню, узнал о ней в очереди за газетами. Очень хорошая парная, одни отдыхающие. Мыла не было — одолжил, а у меня одолжили свежий «Советский спорт». Все здесь, словно одна семья, и пара веников на пятнадцать человек. Наконец, главное, неожиданно встретил субъекта, что свистнул у меня во Владимире дипломат и джинсы. Это уже третья наша встреча, и две из них произошли в банях! Похоже, именно бани стали постоянным местом его промысла, иначе, зачем ему столь вместительный пакет?».

А тремя днями спустя, лениво просматривая на пляже местную газету, под рубрикой «Происшествия» я прочел: «… августа в городской бане при краже брюк и мобильного телефона задержан Т., 51 года, без определенного рода занятий. Начато следствие, ранее потерпевших от краж граждан просим обращаться в городской отдел внутренних дел или по телефонам…».

— Похоже, наш «Привет парикмахеру!» решил джинсы сменить, свои то пообносились, — сказал я жене, протягивая газету и рассказав ей о последнем банном рандеву со старым новым знакомым.

Но в милицию тогда я все-таки не пошел, что ж, в который раз «Привет парикмахеру!».

Среди диссидентов — правозащитников, почти все имена, которых на слуху, как-то затерялся Виктор Некипелов[1], какое-то время в семидесятых, живший в провинциальном Камешково и заведовавшего местной аптекой. Замечу, что с Некипеловым я знаком не был, никогда с ним не встречался, хотя и был наслышан о нем от своего друга, судмедэксперта района Бориса Касаткина.

Но прежде о Касаткине. О Борисе Михайловиче знавшие его люди: врачи, медсестры, прокуроры, книголюбы, милиционеры, просто знакомые готовы и сейчас говорить часами. Мягкий по натуре, он напоминал редкий, ныне почти не встречаемый тип доктора из прошлого. Эдакого чеховского земского врача, словно сошедшего в захолустное Камешково из рассказа писателя.

Наибольшей страстью Бориса кроме медицины были книги. Их он покупал, разыскивал, собирал, со временем у него сложилась завидная библиотека. Кое-что перепадало мне, редкую книгу Касаткин приобретал и для друзей. А если подмечал, что раритет кому-то нужнее, скрепя сердце, напоследок обнюхав и поглаживая книгу, щедро дарил новинку. У меня по сей день стоят на полках несколько таких презентов.

На книжной почве он и сошелся с Некипеловым. Ведь тот, будучи заведующим провинциальной аптекой, еще писал стихи и прозу, к тому же учился в Литинституте, став членом, запрещенного в те времена ПЕН — клуба со штаб-квартирой в Париже.

Так, однако, случилось, что общение с Некипеловым принесло Борису немалые хлопоты. Запомнилось, как однажды он вполголоса, по обыкновению стеснительно сообщил, что его вызывали в КГБ.

— И на что ты им сдался? — осторожно спрашиваю у него. — Верно, понадобилось консультация по судебной медицине…

Поясню, что судмедэксперты помогали этой организации в решении специальных вопросов. Бывало, нам и экспертизы назначались, с обязательными подписками о неразглашении и ответственности за дачу ложных показаний…

— Нет, медицина здесь ни причем, тут иное, — поделился со мной Борис. — Понимаешь, Виктор, тот, что фармацевт, пользовался моей пишущей машинкой. То для отчета по аптеке просил, то стихи перепечатать. В итоге оказалось, что Некипелов, помимо прочего, печатал на «Москве» и антисоветчину, какую-то грешную повесть «Институт дураков».

Я припомнил с мелким шрифтом дребезжащую «Москву», хромающими буквами «х» и «е», по ним, чтобы пропечатались, доводилось ударять и дважды. В отпуска Касаткина, когда, подменяя его, я наезжал из Владимира, мне тоже доводилось на той «Москве» печатать…

— Что ж ты так оплошал, Боря? — упрекнул товарища. Но осекся, поняв, насколько он переживает, когда заметил в его портфеле початую бутылку водки. Водку ту мы прикончили. А пока закусывали черствыми пирожками, у меня созрел план.

— Пока ничего не предпринимай, — сказал я Борису, — есть, кажется, свет в конце туннеля. Авось сработает…

День спустя я напросился на прием к прокурору области Виктору Ивановичу Цареву. В те годы областной прокурор был величиной значительной, и в обязательном порядке член бюро обкома. Царев меня внимательно выслушал, оценив ситуацию по-своему жестко:

— Да, попался твой Касаткин на крючок нашим соседям. Они уж такого карася не упустят…

Для непосвященных замечу, что в те времена прокуратура, находившаяся в городских Палатах, соседствовала с КГБ, расквартированным с истинно княжеским размахом, через дорогу на территории древнего владимирского Кремля.

Виктор Иванович встал из-за стола и, пройдя в угол сравнительно небольшого кабинета, расположился на стареньком диване, пригласив меня присесть рядом. Об этом любимом Царевым диване ходили легенды. Некоторые утверждали, что, восседая, а иногда по служебной необходимости и ночуя на нем, суровый Государственный советник юстиции 3-го класса, кстати, звание по военным меркам равное генеральскому, нередко превращался в доброго и участливого к людским невзгодам человека.

Расположившись на волшебном диване и попив чаю, который не замедлила нам доставить секретарша, Виктор Иванович миролюбиво произнес:

— Я, пожалуй, посоветуюсь с Павлом Михайловичем, как выйти из положения. Он, как мой первый зам КГБ курирует, на днях тебе Дроздов перезвонит. — И прокурор области отпустил меня с богом.

Дня три я ждал звонка Дроздова. А пока заслуженную, но уже вражескую «Москву» отправили на экспертизу. Что и говорить, то ведомство работало с размахом. И если учесть, что незадолго до этого я углядел в сборнике работ по криминалистике статью под названием «К вопросу об идентификации машинописных машин по шрифту», уже было близко к восстановлению статус — кво в отдельно взятом райцентре нашей области.

Однако и на помощь Павла Михайловича я тоже не без оснований рассчитывал. Так сложилось, что незадолго до этих событий во Владимире стряслось криминальное происшествие. Тогда пойму Клязьмы за теплоцентралью перекопали, подобно острову сокровищ, в поисках места, где, по признанию некоего бомжа, двумя месяцами ранее он захоронил сотоварища по профессии. Тайный могильщик утверждал, что тот скончался самолично, тогда как третий из их компании дал показания об убийстве с удушением.

В тот памятный день малоопытный дежурный по городу с утра собирал опергруппу и, не найдя следователя, без колебаний позвонил домой первому заместителю прокурора области. К тому времени Павлу Михайловичу было уже далеко за шестьдесят и, понятно, инвалид Великой Отечественной, почетный работник прокуратуры не обладал проворством и энергией своих молодых подчиненных.

Не буду описывать в деталях, как мы искали тот труп. Все же после нескольких часов копания ям в разных местах, бомж поначалу точно место указать не смог, обнаружили ту могилу. И все это время бывший солдат, прихрамывая на больную ногу, косолапя, стойко шагал от ямы к яме. В итоге Дроздов сильно устал. Около четырех дня, его со стенокардийкой, о которой он нашептал лишь мне, валидолом под языком, отвезли в облпрокуратуру.

В тот же день, около семи вечера, я вновь встретился с Павлом Михайловичем, вышедшим из черной служебной «Волги» на площади Победы. Надо отметить, что жили мы тогда на проспекте Ленина рядом, через дом.

Увидев меня, Дроздов оживился:

— С сердчишком, знаешь, полегчало. Я бы сейчас и от кружечки пивка не отказался…, — тоскливо произнес он, — глядя на очередь человек на сто, вяло тянувшуюся к киоску, расположенному напротив кинотеатра «Буревестник».

Едва он произнес эти слова, в голове у меня что-то щелкнуло. Идея блеснула сама собой, как закатные солнечные лучи, что дробились в пустых банках и бидонах той людской толпы. Уж очень хотелось уважить заслуженного человека, с которым мы почитай едва ли не целый день искали ту тайную могилку.

— Если разрешите воспользоваться вашим именем, желательно и удостоверением, какие-то шансы у нас есть, — обнадежил я Дроздова.

— Давай, действуй, — решительно приказал ветеран-фронтовик, протягивая красное с позолотой прокурорское удостоверение.

Ощущая в руке его приятную пухлость, я бросился штурмовать тот ларек, как принято в силовых структурах — с заднего хода. Пару раз саданул по шаткой двери, едва она приоткрылась, сунул опешившей от наглости дородной продавщице удостоверение Павла Михайловича и, прокричав два слова: «Прокурор области!», втиснулся в помещение.

Надо сказать, что проворно вошедший за мной грузноватый Павел Михайлович в мгновенье ока обаял обеих продавщиц. И причиной столь любезного обращения стала отнюдь не его высокая должность. Буквально разрываясь от суматошно-потогонной работы, они умудрились соорудить нам нехитрую закуску: на липком столике, покрытом чистой газетой, появилась столь уместная к пиву селедочка, пара воблин, подогретая здесь же на сковородке картошка.

За разговорами пиво, не отличающееся особым изыском в те годы, пошло великолепно. Дроздов, раскрепостившись и поймав кураж, талантливо шутил, а рассказав пару анекдотов, в том числе и про прокурора, ловившего рыбу вместо преступников, настолько расположил женщин, что мы просидели здесь до закрытия чапка.

Прощались, как лучшие друзья. Павел Михайлович целовал дамам их терпко пахнущие пивом ручки, рассыпался в комплиментах. Деньги с нас взять отказались наотрез, просили заходить чаще и в любое время.

Довольные, пройдя несколько сот метров, мы остановились у подъезда Дроздова. — В общем, все удачно сложилось, — подвел прокурор итог дня. — И усталости как не бывало, я теперь твой должник. Что ж, при случае заглянем как-нибудь туда на огонек…

Впоследствии, проходя мимо и видя народ, стоически выстаивавший

за пивом столь бесконечно длинные часы, я, испытывая чувство неловкости, все же предвкушал, как мы с Дроздовым вновь неожиданно нагрянем в столь притягательное место… Замечу, что и слова о долге, сказанные тогда Павлом Михайловичем, я тоже запомнил.

И вот, предварительно позвонив, сижу в его кабинете, рассказываю о трех главных героях трагедии: утратившим бдительность судмедэксперте Касаткине, диссиденте Некипелове и машинке «Москва», отосланной на экспертизу. Не преминул упомянуть о своем визите к прокурору области. Минут двадцать Дроздов слушал мой сбивчивый рассказ, схожий с речью неопытного адвоката. Он не перебивал меня, касаясь тяжелой ладонью, лежавшую на столе папку, напоминая этим движением Касаткина, поглаживающего книжную новинку.

— Все это, Марк, я знаю, — произнес Дроздов. — Ко времени ты подошел, вот и документы по этому делу прислали на подпись. С Некипеловым и пишмашинкой разбираются чекисты, а дело по Касаткину они хотят выделить в отдельное производство.

Он раскрыл желтоватую папку из плотного картона. На первом листе стоял подчеркнутый красным карандашом гриф «Совершенно секретно», ниже я заметил фамилию Некипелова.

— Говоришь хороший человек, этот Касаткин, — подытожил Дроздов. — Тогда поступим так. С него снимут показания, он даст подписку о невыезде. Пусть спокойно работает, и впредь будет поосторожнее. А «Москву», как вещдок, ревизуем, придется бюро вашему Боре новую машинку покупать. И как этому Некипелову не стыдно, с таким шрифтом свои творения за границу отсылать, — шутливо закончил прокурор. — Там же буковки, как боксеры на ринге, в клинче сходятся, а некоторые вовсе не пробиваются.

И пока я благодарил Павла Михайловича за участие в судьбе друга, в его глазах, как в тот памятный день поиска «сокровища», вновь блеснул озорной огонек: — А не заглянуть ли нам к милым дамам при случае? — спросил он. — Уж так душевно нас принимали…

Я выразил едва ли не телячий восторг от такого предложения, но… больше побывать в этом пивном оазисе нам не довелось. Со временем тот ларек снесли. Теперь на его месте в соответствии с духом времени построили автозаправку с просторной автостоянкой. Современный автосервис прекрасно просматривается с моего балкона. Жаль только экология вокруг пострадала, когда притягательный хмельной аромат сменился резким запахом бензинового парфюма.

Вскоре созрел предсказуемый финал: в Камешковское отделение судмедэкспертизы купили новую машинку, Борю Касаткина, наконец, оставили в покое, а Виктора Некипелова, оторвав от порошков и микстур, осудив, отправили за решетку. Лишь недавно я узнал, что он, отсидев два срока, уехал из СССР в Париж. Там он стал знаменитым правозащитником, выпустил несколько книг стихов и прозы, но вскоре в сравнительно молодом возрасте скончался от остановки сердца.

Ту «Москву», и совершенно неожиданно, я увидел год спустя, приехав в Камешково по делу об убийстве водителя «КАМАЗа», найденного в лесу за городом. Машинка, прикрытая прозрачной клеенкой, сиротливо стояла на подоконнике, средь цветочных горшков и вороха ненужных бумаг.

— Все-таки вернули бедолагу под расписку, — прокомментировал ее возвращение Касаткин. — Теперь она вроде музейного экспоната. И если печатала, что не положено, Бог ей судья. Биография, она ведь не только у человека бывает…

Тогда же, столь тепло отозвавшись о «Москве», он неожиданно вручил мне опасного в то время «Доктора Живаго», тихо сказав: — Дней на пять даю, не больше, но с обязательным возвратом.

Книгу я прочел быстро, отложив в сторону все дела. И ничего крамольного в ней не нашел. То была великолепная проза большого поэта, конечно же, достойная той высокой премии, которую незадолго до этого получил Пастернак.

А через несколько лет Бориса не стало. Хоронили его под унылый холодный дождь, в ненастный ноябрьский день, тотчас после праздников. На похоронах собралось едва ли не пол-Камешково, все-таки он был свой, местный, к тому же из тех докторов, молва о которых со временем не тускнеет, становясь легендой.

Юрий Владимирович Корначев, старший следователь прокуратуры вошел в камеру изолятора и, позвонив по внутреннему телефону, попросил вызвать на допрос обвиняемого Ардашева.

В полутемной квадратной комнате находилось минимум необходимого: стол, три ввинченных в пол табурета, урна, легкая алюминиевая пепельница. Напротив обитой железом темно-зеленой двери с традиционным глазком, почти под потолком вытянулось узкое зарешеченное окно, в нем мрачным пейзажем застыл клочок серого низкого неба.

В ожидании Ардашева следователь выложил на стол уголовное дело в казенной желтоватой папке, несколько листов бумаги, авторучку, пару карандашей. Потом достал пачку «Явы» и закурил, обдумывая тактику предстоящего допроса. Конвойные ввели Сергея Ардашева, светловолосого, коренастого крепыша в синем адидасовском костюме. Усиленные занятия бодибилдингом, вкупе с таблетками и уколами, превратили парня в супер-качка, время от времени выступающего в соревнованиях и демонстрирующего, накачанное фармакологией, мускулистое тело в сомнительных ночных клубах и казино.

Вот и сейчас, плотно усевшись напротив худощавого Корначева, он равнодушным взглядом окинул стол, вскрытую пачку сигарет. Вопреки большинству молодых людей его возраста, Ардашев не пил и не курил. Это, нечего скрывать, значительно осложняло для следователя их чуть ли не ежедневные беседы.

— Ну-с, Сергей Васильевич, что нового? — осведомился Корначев. — Придется повторить, что лишь чистосердечное признание смягчит вашу вину.

— В тот день, о котором говорите, меня вообще не было в городе, — в который раз настаивал Ардашев. — После обеда я тренировался на базе «Локомотива», потом там же отсыпался до утра.

— Так-то оно так, Сергей, да не совсем. С одиннадцати до двух ночи ты на базе отсутствовал. Установлено точно, даже знаем, кто и когда подвозил тебя до автостоянки, где ты взял «шестерку» Нечаева.

— Больше трех месяцев прошло, гражданин следователь. Нечаев меня с кем-то путает. Да, бывали случаи, что к этому придурку в машину и семеро набивалось.

— Выходит, что очные ставки с ним, кстати, полностью признавшимся в содеянном, ничего не стоят?

— Нечаев и Блондин врут, втягивая меня в мокрятину. Разве не так? — перешел в наступление Ардашев. — Вам нужна групповуха, третий человек. И пока его нет, у вас концы с концами не сходятся.

— Что ж, не хочешь говорить правду, Сергей Васильевич, твое дело, — взглянул на часы Корначев. — Время к обеду, перекусим, потом продолжим.

— У меня просьба, гражданин следователь. Третью неделю не разрешают передачу.

— Помнится, ты в прошлом месяце на двадцать килограммов написал. Отъедаешься, чтобы не терять силу? Ладно, так и быть, давай список. Посмотрим, что к чему.

В столовой, расположенной в административном корпусе, Корначев прошел к угловому столику. Настроение не из лучших: в который раз допрос ничего не дал. А начальство торопит — дело по нынешним меркам средненькое, осталась всего неделя до окончания срока следствия. Там придется ехать в область — продлевать, что есть явный минус в его, Корначева, работе.

…Признайся Ардашев, и преступление можно считать раскрытым. Но тот стоит на своем, отрицая даже доказанные факты. Случай из тех, который и в нынешние, не лучшие времена, принято называть кражей со взломом. Сам качок в момент ограбления кафе «Рябинка» вроде бы сидел на скамейке запасных — находился в машине, страхуя сообщников. Те же двое, Нечаев и Корабельников (по кличке «Блондин»), еще и сторожа убили.

С кражи все началось. Троица знала, что в кафе дежурит лишь один человек, из подсобных рабочих. Младший из банды, Нечаев, нажав на звонок жалостливо, со слезой в голосе, попросил продать батон хлеба для больной матери. Едва дверь приоткрылась, двое в масках ворвались в помещение. Они уложили сторожа на пол и принялись шарить по кафе. В кассе, однако, оказалось не более двухсот рублей, к своему улову налетчики добавили несколько бутылок водки и шампанского, связки бананов, шоколад.

Разочарованные бандиты направились к выходу, как тут заметили в вестибюле металлическую решетку, которая отделяла от кафе помещение частной фирмы «Фаворит». Разогнуть прутья не составило для крепких парней особого труда. В этот момент, освободившийся от пут охранник, рванулся к выходу. Его мгновенно уложили тремя, как доказала судмедэкспертиза, ударами монтировки. Из помещения фирмы преступники унесли два телевизора «Фунай», видеомагнитофон, около трех десятков импортных фотоаппаратов, которыми торговал «Фаворит». Попались же налетчики неделей спустя, совсем по-глупому. Корабельников, находясь в подпитии, предложил незнакомцу в ресторане по дешевке фотоаппарат. Сосед, однако, оказался милицейским участковым этого же района…

Отпив с полстакана невкусного компота, из казалось доисторических сухофруктов, Юрий Владимирович взглянул на часы.

«Еще на минут двадцать можно расслабиться, — прикинул он. — Перекурю, прежде чем тянуть эту волынку».

Наверное, стоит пойти на крайний способ, который предлагают оперативники. Перевести Ардашева в другую камеру, подсунув туда опытного операгента. В новых условиях возможно качаться перестанет, проговорится. Впрочем, что он из продуктов запросил?

Корначев выложил список на стол. Написано коряво, красной шариковой ручкой, да еще с ошибками. Видно сносной грамотностью, в отличие от силы и завидного упрямства, Ардашев не обладал. Ого, губа не дура! Указано девять предметов:

1. Колбаса капченная — 2 батона,

2. Сыр голанский — 1 кг,

3. Икра, любая — 2 банки,

4. Пепсикола — 3 бутылки,

5. Лимоны — 3 штуки,

6. Шоколад, наш — 5 штук,

7. «Сникерсы» — 15 штук,

8. Майонез — 2 банки,

9. Сальцо с чесноком — 2 кг.

Похоже, прибавку к тюремному рациону качок вознамерился получить солидную. И продукты все высококалорийные, в основном — дорогостоящие. «Значит, есть у родных деньжата, — прикинул следователь. — Что-что, а поесть мой Сергей Васильевич обожает. Надо же — сальцо с чесноком! И «Сникерсы» — целых пятнадцать штук!».

Нечто вроде догадки, нетривиального хода пришло в голову Корначеву. Сладкое, сладкоежка… Наверное, поэтому, в отличие от своих сообщников, Ардашев не курит, не употребляет спиртного. У каждого выходит свой кайф, свои способы наслаждения. И они же — уязвимое место, ахиллесова пята, чисто людская слабость, как считают психологи.

«Что ж, можно попробовать, — подумал Юрий Владимирович. — Риска никакого… А послеобеденный допрос придется отложить».

Следователь прошел к дежурному по изолятору, расписался в спецжурнале. Затем он заполнил бланк о доставке Ардашева на завтра к одиннадцати в прокуратуру.

В своем кабинете Юрий Владимирович чувствовал себя куда увереннее. Пусть он чуть меньше той мрачной пустой комнаты в следственной тюрьме, но здесь его второй дом. Чистый воздух от небольшого тенистого сквера за окном, есть все необходимое для работы — компьютер, магнитофон, солидная юридическая библиотечка.

Ровно к одиннадцати доставили Ардашева. На кистях наручники, слишком узкие для мощных развитых запястий. Заметив, что парень трет затекшие пальцы, Корначев попросил конвоира снять наручники. Тот вытащил связку ключей, без особой охоты разомкнул замки.

— Вчера, Сергей Васильевич, я не все успел записать, — начал Корначев. — Продолжим разговор, но вначале о вашей просьбе. Лично я не против всего этого, — он коснулся списка, лежавшего перед ним, — прокурор не подписывает. Тут, говорит, целый мини-маркет, разве что баночного пива не хватает. Оставил колбасу, майонез, лимоны, пару бутылок воды.

— Это — все?

— Все. Сам понимаешь, Сергей, — прокурор, не в моих это силах.

— Буду жаловаться адвокату.

— Ваше право. Пусть напишет ходатайство прокурору…

В кабинет быстро вошла секретарша. Девушка выложила перед Корначевым пачку бумаг: — Извините, Юрий Владимирович, шеф просил срочно подписать почту на отправку.

В ожидании она отошла к окну, достала что-то из кармана брюк. Мгновение спустя, в ее руке оказался продолговатый батончик «Сникерса». Она сорвала обертку, с явным наслаждением начала есть, присев на стул, предложенный конвоиром.

Когда секретарша встала, чтобы забрать документы, следователь перехватил мимолетный, весьма откровенный взгляд Ардашева. Он жадно, если не сказать плотоядно пожирал глазами, но не стройные ноги в туго обтянутых джинсах, а шоколадку, которую девушка доедала на ходу.

Задав Ардашеву несколько вопросов, Юрий Владимирович расслабился, откинулся на спинку кресла.

— Извините, Сергей, чуть передохну. С утра во рту ни маковой росинки. Выпью чайку, там и продолжим. Может, составите мне кампанию?

Корначев достал из нижнего ящика стола кипятильник, опустил его в стакан с водой, налитой из графина. Но прежде кипятильника и воды, рядом оказался батончик «Сникерса», который следователь извлек из приоткрытого сейфа. На полке, будто на витрине, лежали еще две шоколадки в привлекательных цветных обертках.

Час спустя, подозреваемый Сергей Ардашев превратился в обвиняемого, дав подробные показания по дерзкому ночному налету и убийству сторожа кафе.

Реклама: «Сникерс» съел — и порядок!», возможно, впервые сработала настолько эффективно.

Некипелов Виктор Александрович (1928–1989) родился в китайском городе Харбин. Его мать была арестована и погибла в лагерях ГУЛАГа. Окончил фармацевтический факультет Харьковского мединститута, заочно Литературный институт им. А. М. Горького. Работал на Украине, в Солнечногорске, г. Камешково Владимирской области. С начала 70-х занимался правозащитной деятельностью, был членом Московского отделения Хельсинкской группы. Дважды в 1973 и 1979 гг. был арестован, в 1987 году уехал из СССР. Жил в Вене и Париже, автор нескольких поэтических книг, документальной повести «Институт дураков». Умер в 1989 году во Франции от сердечной недостаточности.