Мм. гг. Политическое и военное могущество каждого государства, как известно, слагается из многих элементов. Таковы: географическое положение, обширность и производительность территории; числительность, состав, промышленное, умственное и нравственное развитие населения; политическое и общественное устройство народа, и, наконец, его военные учреждения. Из этих четырех элементов в настоящих чтениях почти вовсе не будет речи о двух первых, так как с одной стороны рассмотрение их потребовало бы много времени, а с другой, нет сомнения, что общие географические данные о Китае и Японии известны каждому из вас, мм. гг, в такой степени, что мои слова были бы только утомительным повторением задов. Притом карты, которые вы здесь изволите видеть, во многом облегчат нам припоминание географических подробностей, если бы даже некоторые из них пришлось припомнить.

Итак, в настоящих чтениях, речь будет идти только о политическом устройстве тех двух государств, которые я назвал, и особенно о военных их учреждениях. Предмет этот, быть может, потому окажется занимательным, что имеет в значительной степени интерес новизны, современности. В последнее время оба государства крайнего Востока сделали важные преобразования, именно с целью поднять политическое свое могущество.

Я начну с Японии, потому что в этой стране прогрессивное движение особенно заметно и дало уже ощутительные результаты, хотя началось очень недавно. Япония до 1854 года была закрыта для всех иностранцев, кроме голландцев и китайцев, а потому естественно находилась в застое, хотя, нужно заметить, в ней всегда были люди, которые следили за ходом науки в Европе. Так, уже в 1854 году японцы спрашивали американцев, к удивлению последних, об успехах машины Эриксона; в 1859 году они интересовались приложениями фотографии к метеорологическим наблюдениям и привели в немалое замешательство голландских офицеров, которые не умели отвечать на их вопросы об этом. В Японии, под влиянием наплыва европейских идей, а также внешнего напора европейцев, в последние годы произошел важный государственный переворот. Именно, страна эта, которая прежде управлялась двумя императорами, ныне имеет только одного; стало быть, верховная государственная власть в ней сконцентрировалась, а это всегда служит шагом к усилению внешнего могущества страны. Но, впрочем, мм. гг., я выразился неточно: Япония никогда не имела двух императоров, а лишь одного — микадо. Только наместники этого императора, так сказать администраторы империи от имени его, сиогуны, в последние два-три столетия сделались так могущественны, что заслоняли собою, по крайней мере для иностранцев, фигуру настоящего повелителя страны. Переворот 1868 года именно в том и состоит, что эти, всесильные дотоле, наместники опрокинуты и непосредственная власть императора восстановлена. Но здесь, чтобы не впасть в заблуждение о характере и размерах этой власти, чтобы не подумать, что восстановленный император есть нечто в роде Бонапартов во Франции после 1792 и 1848 годов или Бурбонов в Испании после 1815 года, нужно заметить, что Япония никогда не была и не есть государством столь централизованным, как Франция, Испания и все азиатские монархии. Правительственная власть в ней с данного времени, быть может уже 2,000 лет, находится в руках не одной центральной администрации, а и целого ряда феодальных владельцев, которые во многом самостоятельны. Целые три четверти или даже четыре пятых страны не принадлежат непосредственно микадо, а князьям. Правда, в 1863 и 1869 годах, князья эти, опрокидывая, при помощи авторитета микадо и собственного оружия, власть сиогунов, объявили, что «отныне вся Япония принадлежит одному императору, что нет японца, который бы не был слугою его», но это заявление есть отчасти метафорическое. Император остался непосредственным владельцем только своего удела, а князья сохранили свои прежние земли, хотя и с оговоркою по закону, что они суть только правители этих земель во имя императора. Эго значение феодалов особенно сказывается на организации военных сил страны, где мы видим, что каждый князь имеет свои сухопутные войска, свои корабли, которых служба, за исключением случаев внешней войны, совершенно зависит от него. И не только служба, но содержание, организация распределение по территории. Феодалы, чтобы не дать усилиться деспотизму, хотя и выдвинули одну центральную, императорскую власть, как одно национальное знамя, но действительное могущество удержали за собою. Они сохранили при этом даже некоторые внешние признаки самостоятельности, например флаги, выставляемые на мачте судов и салютуемые во всей Японии как флаги царственных особ. Конечно, ни один из них, по малой обширности удела, не в состоянии бороться с императором: самые сильные все же имеют средство в 8-10 раз уступающие личным средствам микадо; но вся масса князей, как уже сказано, владеет четырьмя пятыми Японии, и, следовательно, в случае единодушного восстания против автократии может без труда привести ее в законные границы. Я говорю в законные, потому что в Японии, мм. гг., функции центральной власти определены законом. Что бы вам это объяснить, я прочту здесь извлечение из манифеста микадо при вступлении его в управление делами:

«Все заботы правительства будут определяться по совещанию с народом всех провинций империи»…… «Необходимо, чтобы все члены императорского дома и все благородные сословия……. были старательны в исполнении своих обязанностей»…… «В виду настоящих перемен, более обширных, чем какие когда-либо происходили в нашей стране, и преобразований, которые еще предстоит совершить, мы будем лично стоять впереди народа, в чем и даем клятву перед богами неба и земли. Наша политика будет подчинена контролю общества, чтобы никто не мог жаловаться…, Соответственно сему предоставляем всему народу высказывать свои нужды и желания».

Вы видите, мм. гг., что тут идет речь о представительном правлении, а не о самодержавном, и в самом деле Япония есть монархия не только феодальная, но и конституционная она имеет парламент; государственный бюджет устанавливается не чиновниками, чуждыми стране, а людьми земскими, хотя нужно заметить, что эти земские люди суть только феодальные князья и их дворяне, а не выборные от всех сословий. Японский парламент, мм. гг., установившийся со времени революции и имеющий ежегодные съезды, есть скорее собрание нотаблей, чем правильная и полновластная земская дума, в смысле британского или даже северо-германского парламента. Эта неопределенность функций законодательной власти происходит от недавности ее образования и, очевидно, не служит в достаточной степени к обеспечению регулярности хода государственной машины, а, следовательно, и к усилению внешнего могущества страны. Но представительство земли перед центральною властью все-таки есть, и представительство ограничивающее эту власть.

Чтобы не входить здесь в слишком долгое рассмотрение японской конституции, т. е. не отвлекаться от собственно-военной области, позвольте, мм. гг., вкратце формулировать то, что должно лечь в основу наших соображений о политическом и военном могуществе Японии. Страна эта есть монархия феодально-конституционная. Такою мы должны ее представлять всякий раз, когда может идти речь о характере ее военно-политического могущества. Население ее, вероятно, простирается до 10,000,000, живущих на 7,000 квадратных милях. Этнографически оно совершенно однородно, за исключением 50–80,000 аинов, живущих в полудиком состоянии на Мацмае и других северных островах. Оно дает правительству, т. е. императору и князьям, от 27 до 29,000,000 кокф, т. е. по теперешним ценам рису, до 150 миллионов рублей годового государственного дохода. Три четверти этого дохода поступают к князьям, остальная четверть прямо к императору, который, сверх того, на общие нужды страны имеет, по крайней мере на бумаге, одну десятую княжеских доходов, Вот основные факты для стратега и политика, знакомящегося с Япониею. Теперь приведем несколько подробностей. Императорский удел не составляет одной цельной области, а разбросан по разным провинциям; следовательно, с военной точки зрения, находится в условиях невыгодных для имущества центральной власти. Но он все-таки без сравнения больше каждого из самых больших княжеских уделов. Доходы с него простираются до 8,000,000 кокф, тогда как самый богатый князь, или даймио, Канга, имеет всего 1,000,000; следующий за ним Сацума — 770,000 и т. д. до десяти и менее тысяч кокф. Притом императору принадлежат важнейшие города страны: Иеддо, Осака, Киото, где сосредоточены главнейшие ее капиталы. Замечу еще, что, в случае войны, средства всей Японии, особливо военные, поступают в распоряжение центрального правительства, которое и в мирное время имеет надзор над их состоянием, хотя чисто-внешний. 17-го мая 1870 года император производил общий смотр войскам Сацумы, Хиго, Стоцбаши, Хизена и других князей, наравне с своею гвардиею: это для него были столько же японские войска, сколько контингенты Саксонии и Брауншвейга войска германские для императора Вильгельма. Формируемые и содержимые не иеддоским военным министерством, они все-таки должны в военное время повиноваться одному главнокомандующему поставляемому центральною властью. То же и флот.

Теперь мы перейдем к более подробному ознакомлению именно с организациею военных сил Японии. Страна эта, как сказано распадается на множество участков, управляемых то чиновниками то князьями; но законы во всем государстве одни, и князья — только их исполнители. Поэтому и в деле формирования армии есть один общий закон, которым определяются размеры провинциальных контингентов, без различия, будь то в императорских землях или в княжеских. Он издан, в отмену прежних, не далее марта 1870 года и обязывает каждый округ с 10,000 кокф дохода выставлять 60 пехотных солдат, при двух или трех офицерах. Всадника засчитываются за нескольких пехотинцев, но за скольких именно указом не определено. Соображая размеры японских государственных доходов, мы должны допустить, что законные размеры сухопутной армии достигают в Японии до 160 000 человек. Но, впрочем, эта цифра только официальная. На деле и центральное правительство, и князья нормою не стесняются. Так князь Сацума, которому, по закону, следовало бы иметь только 4,670 солдат, держит их до 20,000, чтобы иметь более влияния на ход дел в государстве. С другой стороны, император, из видов бережливости, содержит под ружьем вместо 48,000 всего 13,500. Эти императорские войска притом не сосредоточены в одном пункте, а разделены на несколько отрядов, которые расположены в столице и в городах, открытых для иностранцев. Именно, кроме гвардии микадо в два батальона и два эскадрона с батареею, еще три или четыре императорских батальона находится в Иеддо, два в Иокогаме, три в Осаке, один в Кобе, два в Киото, один в Нагасаки; мелкие отряды есть в Ниегате, Хакодате и Исикари. Императорская полевая артиллерия — две батареи — и кавалерия — два эскадрона — стоят в Иеддо; но кажется, что и кроме их, есть подобные войска в Киото и Осаке. Княжеские контингенты расположены в уделах; но часть их высылается на службу в столицы и другие важные города, где караульная служба очень велика. От этого в Иеддо, прогуливаясь по городу, видишь беспрестанно караульные дома прикрытые не императорским, а княжескими значками. Сколько именно и где находятся княжеских войск, я не имею возможности сказать; но, по показаниям самих японских офицеров, вероятно, в каждую данную минуту их есть под ружьем до 100,000 человек.

Японские войска формируются не из целого населения страны, а только из лиц, принадлежащих к одному особому сословию. Никогда купец, крестьянин или рыбак не могут быть призваны под знамена; никогда не могут они носить оружие, этот отличительный признак благородства у японцев. Сословие, которое доставляет вооруженную силу стране, называется вообще якунинами, а с присоединением к нему аристократии, т. е. князей и хатта-мото, которые все также носят две сабли, самураями, т. е. благорожденными. Всякий якунин непременно обязан быть на службе государству или князю, подобно польскому шляхтичу прежних времен или русскому казаку, хотя невсегда эта служба военная. Обязательный срок службы начинается в 18 лет и оканчивается в 30, после чего солдат может возвратиться в свой городской дом или на свой участок земли и заниматься частными делали, а также подготовлением детей к службе. Так как чувство родовой и сословной гордости очень развито у японцев, да и служба есть занятие выгодное и почетное, то даже те, которые не имеют собственных детей, спешат сохранить свое родовое имя и положение в ряду самураи усыновлением приемышей. Офицеры, выслужившие срок, если не привлекаются собственно-военною карьерою к продолжению службы в армии, имеют право на занятие некоторых мест в гражданской администрации. Именно, для них назначено пять мест из 18-ти, составляющих администрацию округа со 100,000 кокф, дохода, и если офицер способен, то он может быть назначен окружным начальником; если же нет, то лишь советником окружного управления. Этого места он может искать по закону, не обивая порогов у лиц власть имеющих и не кланяясь им.

Сословие якунинов до последнего времени было чересчур многочисленно и составляло потому тягость для страны. Ныне, именно с 1869 года, правительство уменьшило его числительность увольнением около 400,000 человек от обязательной службы, с прекращением за то некоторых преимуществ, принадлежащих служилым якунинам: у уволенных отнята одна сабля из двух и им дано только небольшое двухлетнее содержание рисом впредь до устройства их нового положения. Оставшаяся сабля служит им, однако, признаком благородства и дает возможность при случае снова попасть на службу. Так как сословие якунинов очень честолюбиво, то из-за этой меры были безпорядки, даже вооруженные восстания увольнявшихся; но мало-помалу отставленные начинают сживаться с своею судьбою и заниматься разными промыслами.

Тактически японские войска ныне устроены по-европейски, и при этом в основу образования положены уставы французский, либо голландский. Нужно заметить, мм. гг., что переформирование японской армии на европейский лад началось лишь в 1859 году, даже позже, и тогда в инструкторы были приглашены сначала голландцы, в Нагасаки, а потом французы, в Иеддо. Французское правительство, из особых видов, держало даже целую военную миссию в Иеддо, к составу которой принадлежали не только офицеры, но и солдаты, как ближайшие инструкторы. Некоторые феодальные владельцы, например Сацума, также искали европейских инструкторов, Таким образом, мало-помалу, в течение девяти лет, японские войска обучились эволюциям и стрельбе, в которых, нужно заметить, они теперь очень сильны. Особенно гвардия микадо, командуемая одним туземным полковником, представляет образец расторопности и военной ловкости, исполняя все построения волтижерским шагом, быстро и стройно. Изданная правительством рекрутская школа в рисунках ясно показывает нам, что японских солдат учат не только стойке, маршировке и ружейным приемам, по и фехтованию. Одет японский воин нашего времени следующим образом: черный сюртук — двубортный или однобортный — сшит либо из сукна, либо из ластика, т. е. в обоих случаях из европейских материй, так как сама Япония, по неимению овец, не производит шерстяных тканей; но панталоны обыкновенно бумажные, из туземной ткани, также черные и довольно узкие. Никаких кантов, клапанов, цветных обшлагов и т. п. вздорных, но дорого стоящих осложнений военной одежды, у них нет; для отличия чинов служат галуны на рукаве и, у некоторых, на шапке, а набивной или тканый герб на груди либо на рукаве выше локтя обозначает, к войскам какого князя принадлежит солдат. Головной убор различен в войсках разных князей и даже в императорских. Гвардия микадо, например, имеет низкие, почти цилиндрические шапочки без козырьков, а в Нагасаки императорский батальон носит конусообразные лакированные шляпы, для защиты от дождя и солнца. Обувь японского солдата-пехотинца двоякая: парадная — башмаки или даже сапоги из европейской кожи, и обыкновенная — национальные сандалии из соломы. Кавалеристы имеют даже сполна национальную одежду, очень свободную, и потому не заставляющую солдат подсаживать друг друга на лошадь. У них и шапки национальные же, из papiermachie, лакированные. Но, впрочем, гвардейская кавалерия носит одежду европейского покроя, которая ближе всего подходит к гусарским венгеркам, из черного сукна с черными же шнурками. При смотрах и парадах японские солдаты надевают через плечо шарфы, наподобие англичан: это есть единственная цветная часть военного убранства, у императорской гвардии, например, голубая. Впрочем, говоря об одноцветности японской военной одежды, я несколько отступил от истины, описав лишь нормальный костюм, носимый большинством. Некоторые князья, напротив, любят пестроту: у одного какого то затейника есть отряд, у которого панталоны солдат радужные, наподобие наших сторублевых ассигнаций. Князь Идзумо одевает своих воинов очень похоже на наших казаков, т. е. они имеют казакин с выпушками и шаровары с лампасами. Вне службы японские солдаты охотно носят национальное платье, что им не возбраняется. А кавалерия, как я сказал, даже не имеет другого костюма, кроме национального, т. е. широкой юбки, разрезанной сзади и спереди и заменяющей панталоны, да кофты ила бурнуса, соответствующего мундиру. Артиллеристы все одеты по-европейски.

Описав вкратце одежду японских войск и заметив еще раз, что она пока неоднообразна, перейдем к вооружению. Пехота вся имеет нарезные ружья, весьма часто даже скорострельные. Уже в 1862 году японцы, бывшие в Европе, успели оценить превосходство ружей Дрейзе над всеми другими, употреблявшимися тогда в европейских армиях, и в 1863 году, т. е. за три года до Садовэй, Япония имела до 10,000 скорострельных винтовок, которые, впрочем, не были из лучших и быстро приходили в негодность от небрежного обращения с ними. Теперь, т. с. в 1870 году, японцы уже не покупали совсем иных ружей, как скорострельные, хотя все еще разных систем, а не одной какой-либо определенной. Общее число ручного оружия, ввезенного в Японию с 1859 года, иностранные негоцианты-продавцы полагают свыше полумиллиона. Вероятно, впрочем, значительная часть его уже пришла в негодность, ибо японские солдаты не довольно бережно обходятся с ружьями, а для починки их имеют всего одно заведение, в Иеддо. Вторую существенную часть японского солдатского вооружения составляет национальная сабля, которая, в понятиях благородного японца, неделима с его тёлом столько же, как душа. Собственно японский самураи носит, при своей национальной одежде, две сабли: длинную и короткую, т. е. кинжал; но как последний до известной степени заменяется штыком, то японец во фронте имеет, кроме ружья, только одну саблю. Кавалеристы, сверх национальных сабель, вооружены пиками и револьверами, артиллеристы — револьверами и саблями. Орудия полевой артиллерии все четырехфунтовые, нарезные, заряжающиеся с дула, т. е. устроенные по образцу французской артиллерии 1859 года. Лафеты их очень напоминают наши горные и имеют оглобли. Такое устройство вынуждается самыми свойствами страны, которая очень гориста и имеет дороги по большей части лишь вьючные или даже пешеходные, с лестницами. Есть в полевой артиллерии и железные лафеты, ее тяжелые и с очень малою боковою поверхностью: они несколько напоминают наши железные крепостные лафеты Венгловского, только в малом размере. Каждая батарея имеет шесть орудий.

Боевое снаряжение японских войск так же разнообразно, как их вооружение. Но, вообще говоря, оно состоит из кожаного пояса, на котором с левой стороны привешивается штык и за который затыкается сабля. На этом поясе спереди малая патронная или караульная сумка, из кожи. Затем следует перевязь через плечо с большою сумою назади; наконец походное снаряжение дополняется ранцем, на мягких ремнях. Все эти предметы далеко не одинакового образца и различаются не только по княжествам, но и в войсках одних и тех же князей, что зависит от неимения в Японии туземной кожи и необходимости покупать все кожаные предметы у иностранных купцов, которые привозят в Иокогаму, Кобе и Нагасаки всякий европейский хлам. Сбруя на лошадях, кроме тех случаев, когда кавалеристы сохранили национальные седла, еще хуже чем амуниция на людях. Надобно заметить, что в отношении сбруи японцы были жестоко обмануты не только простыми европейскими торгашами, этими filoux раг profession, но и императорским правительством Франции.

Правительство это изготовило-было значительные партии седел, кавалерийских и вьючных, а также уздечек, и проч. для мексиканской экспедиции, но не успело их употребить в дело, так как экспедицию пришлось окончить раньше чем оно желало. Тогда заготовленные седла были проданы японцам, но не отделанные, т. е. необтянутые кожею, которую французские агенты покрали; и вот теперь японские кавалеристы ездят на деревяшках, которых обтянуть им нечем, ибо своей ковки у них нет, а иностранная очень дорога. Стремяна в кавалерии большею частью не европейские, а туземные подвесные, в роде башмаков, очень удобные для ездока, особенно носящего легкую обувь, при которой железо холодит ногу.

Упомянув об одежде, вооружении и снаряжении, скажем еще об обучении и о моральных качествах войск. Пехота и артиллерия очень часто занимаются практическою стрельбою, и, по отзывам иностранных инструкторов, сделанные успехи очень значительны. Затем некоторые части войск, например гвардия микадо, сделали большие успехи в эволюциях. Но выправки, подобной английским или прусским солдатам, японцы не имеют, что, впрочем, и понятно, ибо вне военных действий, учений и караулов они — граждане, носящие невоенную одежду. Японского солдата вообще нужно представлять себе немножко сибаритом; он к этому имеет наклонность и все средства, ибо, за исключением английской и американской армий, нет на свете солдат лучше содержимых, как японские. Еще недавно вы, мм. гг., могли прочесть в журналах официальный отзыв о том нашего адмирала, начальника эскадры в Тихом Океане. Жилище солдата обыкновенно казенное и по-японски очень комфортабельное; жалованье, разом, дается в таком количестве, что даже семейный якунин продает значительную его часть. Простой рядовой получает несколько десятков мешков, каждый в 3½ пуда.

То обстоятельство, что японская армия составлена из людей одного сословия, стоящего высоко на общественной лестнице, естественно служит причиною высокого развития в ней нравственных качеств. В самом деле, если воин настолько дорожит своим званием, что исключение из него равно почти осуждению на смерть или, по крайней мере, вечному позору, то понятно, что в войсках point de honneur должен быть очень высок. И действительно, мы видим, что японцы исполнены самого пылкого мужества и высокого чувства чести. Напомню здесь, для доказательства, хоть один эпизод, бывший в 1869 году. В городе Хакодате в это время шло междоусобие приверженцев микадо с партизанами сиогуна. Последние были очень слабы числом, по сравнению с своими противниками, и во время битвы понесли огромные потери; но они положили оружие только в числе 247 человек — перед 3,000 неприятеля — и не раньше, как расстреляв все патроны. С своей стороны империалисты, неустанно сражаясь, но узнав, что у противников их нет продовольствия, посылали им таковое от себя……. С такими войсками, мм. гг., можно, кажется, сделать все, лишь бы у них были достойные начальники.

Но какие же средства имеет Япония к образованию этих начальников, т. е. офицеров не только храбрых, но и искусных? Средств к этому два: обучение в туземных военных, школах и командирование множества молодых людей лучших фамилий заграницу. Военные школы ныне находятся в Иеддо и Осаке. Первый город имеет военное училище в составе местного университета или кайседжио. Тут преподают военные науки иностранцы, преимущественно французы, и школа эта в 1870 году постановлена на довольно хорошую ногу, хотя все еще бедна средствами. Другая школа была первоначально основана одним частным лицом, Кавадзуки, бывшим министром сиогуна, вышедшим в отставку и поселившимся близ Иокогамы. Она, впрочем, ныне взята в казну и переведена в Осаку, где также имеет учителей французов. В обеих учится от 150 до 200 молодых людей. Кроме того, как я уже сказал, много молодежи посылается в Европу и в Америку. Нужно заметить, что многие военные упражнения, например езда верхом, фехтование и т. п., в большой чести у всех благородных японцев, и потому хорошо знакомы каждому самураи уже в 14–15 лет; затем получившему общее образование молодому человеку остается заграницею приобретать только специально-военные сведения. А как успешно они достигают этого можно видеть из отзывов многих английских, бельгийских и американских журналов. В Японии есть уже теперь несколько офицеров, кончивших полный курс военных наук в Вест-Пойнте, школе Гранта, Томаса, Ли и других генералов американской войны 1861 и 1865 годов.

Самые солдаты на столько все образованы, что свободное от службы время, даже в караулах, проводят в чтении. Пьянство совершенно им неизвестно, и хотя японцы любят повеселиться и выпить, но делают это дома. Появиться же на улице под хмелем значило бы навлечь на себя несмываемый позор.

Патриотизм японских войск выше всякого сомнения. В случае внешней войны они будут драться с мужеством, которого, конечно, не встретишь ни у одного народа Востока и которое на самом Западе немного найдет себе подобных. Японец с детства убежден, что отечество его — лучшая страна в мире. Это может показаться несколько смешным; но горе народу, который думает иначе!

Слабые страны японских военных сил суть следующие. Во-первых, недостаток единства в вооружении, снаряжении, обучении и, что всего важнее, в управлении. Японские войска вполне национальны; но они не составляют одной армии и в последний раз общую службу несли только в конце XVI столетия, при завоевании Кореи. Затем следует недостаток дисциплины. Кто сколько-нибудь знаком с духом европейских армий, тот знает, что столпы дисциплины суть унтер-офицеры: если они хороши и строго исполняют свои обязанности, то можно быть спокойным за военный дух солдат, за субординацию и прочее. Но в Японии солдат относится к унтер-офицеру без всякого почтения, хотя и вежливо. Он видит в нем равного себе по званию, подобно польским шляхтичам, столь знаменитым тем, что умеют только командовать, но не повиноваться. Конечно, в строю рядовой понимает свои обязанности по отношению к старшему: он на столько развит, чтобы знать необходимость в этом случае безусловного повиновения; но вне строя, даже в казармах, чувства его совсем не те, что у наших солдат к их фельдфебелям, капральным и даже ефрейторам. Чувство личной чести и соревнование в бою едва ли искупят этот важный недостаток японских войск в случае их столкновения с строго-дисциплинированными европейцами. Я имел честь сейчас упомянуть, мм. гг., о широком развитии общего образования между японскими солдатами, об их любви к чтению и т. п. Я сказал также, что правительство всячески заботится о том, чтобы иметь сведущих офицеров и, конечно, одни старания не заслуживали бы большего внимания, если бы об успехе их нельзя было судить по результатам. Персидское правительство тоже старается иметь хорошо-организованные войска, образованных офицеров, искусных военных техников и пр.; однако ему все это не удается. У японцев дело идет успешнее, и мы уже видели на сколько в строевом отношении. Теперь посмотрим на доказательства интеллектуального развития и распространения тех практических сведений, которые в наше время необходимее чем когда-либо не только офицерам, но и нижним чинам, как доказывают нам успехи германских армий. Перед вами большая карта Японии, в масштабе 10½ верст в дюйме. Вы изволите знать, что Российская Империя, даже европейская ее часть, не имеет подобной для целого своего протяжения. А Япония имеет, и не только для густонаселенных частей государства, т. е. островов Нипона, Киусиу и Сикокфа, но и для Мацмая, этой японской Сибири, населенной, кроме берегов, одними дикарями-аинами. И уже 250 лет назад японцы имели карты целого своего государства: об этом упоминается в их законах; с этих карт срисованы были европейские, например Кемпферова, в конце XVII столетия. Карта, которую вы здесь видите, есть специальная для целой империи; но есть еще более подробные, несколько образцов которых я имел случай доставить в военно-ученый комитет, но не мог их там ныне найти, чтобы представить вниманию вашему. Одним словом, я думаю, что скажу все, если скажу, что целая Япония имеет кадастровые съемки, на основании которых определяются размеры поземельных участков для обложения их податьми. И администрация поставлена в обязанность внимательно следить за их исправлением, соответственно происходящим в топографии страны переменам. Подробных этих съемок я, разумеется, не мог достать: они держатся в секрете; даже настоящая специальная карта не есть что-либо очень доступное иностранцам. Не так давно она была запрещена в самой Японии, и автор в свое время был сослан за ее составление почти как государственный изменник. Только по мере распространения европейских понятий в правительственных сферах, карта стала общедоступною и даже была издана самым правительством. (Автор ее, Иноками, тем временем однако умер в изгнании, а потому почтим, мм. гг., память его здесь, за 12,000 верст от его родины). Уже то, что я в короткий срок моего пребывания в стране успел купить открыто, в магазинах, свидетельствует, что топографическими сведениями о своей стране японцы не бедны. А вот карта, которая до известной степени служит и статистическим данным: на ней обозначены все селения, где довольно значительной массе людей, например отряду войск или свите князя, можно найти удобный ночлег, с обеспеченным продовольствием. Ее можно назвать маршрутною, а есть и еще собственно дорожная, где назначены только главные населенные пункты, но за то есть все дороги до шести фут шириною. Есть маленькие складные карты, очень подробные, но изготовленные в виде карманных атласов, которые могут быть особенно полезны офицерам не только генерального штаба, но и строевым. Планы городов, образчик которых вы тут видите, мало оставляют желать, и мне здесь можно только прибавить, что все они очень дешевы: маршрутная карта 1 р. 35 к., и даже большая специальная всего 8 р. 50 коя.

И так, топографические сведения японцев весьма достаточны; замечу, что они очень распространены в народе, и большая часть даже простолюдинов умеет читать и понимать карты — якунины, т. е. солдаты и офицеры, тем более. Теперь о статистическвх сведениях Что японцы хорошо знают свое отечество, в этом не может быть никакого сомнения. Уже два века тому назад Кемпфер знал обширную их государственную географию и статистику и многое из нее заимствовал. Но не одним отечествоведением ограничиваются сведения образованных японцев по статистике. Они очень внимательно изучают силы и средства всех больших чужеземных наций, и, да позволено мне будет сказать, имеют больше точных сведений о Европе, чем мы, европейцы, о Японии. Каждый их чиновник, даже каждый молодой человек посылаемый на запад для образования, обязан потом представлять отчеты о виденном, и эти отчеты тщательно изучаются людьми специальными. Кроме того, они следят за ходом событий по журналам. Несколько хороших европейских трудов по статистике переведено на японский язык. То же можно сказать о собственно-военных науках, которые нас здесь могут больше всего занимать. Есть японские курсы тактики и артиллерии, большею частью, впрочем, переводные с французского, голландского или английского. Только фортификация сделала пока мало успехов, может быть потому, что японцы видят главное средство обороны своей страны не в каменных, а в деревянных стенах, т. е. во флоте, а может быть и потому, что европейские профессоры, из эгоизма, не обучают японцев теории обороны, чтобы легче с ними справляться при случае войны. Впрочем, туземная фортификация вовсе не в таком младенческом состоянии, чтобы ее можно было оставить без внимания. Японцы хорошо умеют строить земляные укрепления с фланкирующими частями, каменными одеждами и редюитами. Они умеют возводить форты среди моря. Самая слабая часть в японской армии была доселе медицинская. Во время последнего междоусобия японцы должны были нанимать европейских врачей, чтобы руководить устройством походных больниц. Но за то теперь на нее обращено все внимание правительства. Две большие медицинские школы существуют в Осаке и Нагасаки, и идет речь об основании медицинского факультета в Иеддо. Кроме того, князь Тоза в 1870 году пригласил одного европейского медика основать в его владениях больницу с практическими занятиями для туземных докторов. Что правительство и народ понимают важность медицины не только в военном, но и в общегосударственном смысле, доказывается тем, что учениками школ в Осаке и Нагасаки являются, большею частью, дети офицеров и чиновников, а не одних туземных медиков, как было прежде. Учение идет очень успешно, и хотя еще не далее 1859 года преподавать европейскую медицину в Японии было почти нельзя, потому что обычай запрещал прикасаться в трупам, а тем более делать расчленение их, но теперь молодым японским врачам очень хорошо известны и анатомия, и физиология, и патология в европейским их смысле. Европейские хирургические инструменты и приемы очень уважаются японскими врачами, и если того же нельзя сказать про терапию и фармакологию, то всякому известно, что эти две отрасли медицины суть знания чисто-эмпирические, не осмысленные достаточно, и потому незаслуживающие особого уважения, хотя они и образуют практическую часть врачебного искусства, дающую хлеб лекарям и аптекарям.

Медицинские школы в Осаке и Нагасаки оказывают и еще важные услуги Японии: они служат центрами, из которых распространяются в стране сведения реальные, т. е. дельные, в противоположность бездельным, т. е. классико-реторическим, какими, например, богат Китай и были богаты Рим и Византия перед падением. В обеих школах преподают начальную математику, физику, химию, и вот, например, результаты, которые я лично видел в Нагасаки. Окрестности этого города, как известно, богаты камфорным лавром; но японцы не умели извлеченной из него камфоры очищать, а отпускали ее за границу в грубом виде, по низким ценам. Но едва на лекциях химии они узнали об европейских способах рафинирования, как стали вводить их у себя. Тоже и с солью, которую они извлекали прежде из морской воды помощью куч гравия и ям, где сгущался рассол: теперь заведены градирни. Горная, то есть металлургическая химия тоже делает успехи, а про физику достаточно сказать, что японцы умеют делать барометры и определять, с помощью их, высоты, приготовлять зрительные трубы, устраивать электрические телеграфы. Механические их познания, впрочем пока чисто практические, на столько уже развились, что они не держат ныне на аполурском пароходном заводе ни одного иностранца, чего мы в России не успели еще повсеместно достигнуть. Для преподавания механики есть особые классы при ионокском морском арсенале, о котором мы поговорим после.

Медицинские школы, наконец, приносят еще одну пользу Японии и, в частности, ее армии. Развивая правильные понятия о потребностях человеческого организма, научая, что гигиена, по крайней мере, стоит терапии, они утвердили в японских начальствах мысль, что только хорошее размещение солдат может служить прочною гарантиею их здоровья. Следствием этого было и есть устройство очень удобных казарм. Все казармы устроены так: во-первых, они поделены на небольшие камеры, для 6–8 человек каждая, где неженатым солдатам указаны их места, за чистоту которых они отвечают. Такое расположение гарантирует, до известной степени, от распространения прилипчивых болезней и приучает человека к опрятности. Во-вторых, они, как все японские жилища, хорошо проветриваются, благодаря широким дверям или окнам и тому, что выходят обыкновенно окнами, с одной стороны, на широкий двор или плац, а с другой в садик. При страсти японцев к садоводству, это последнее обстоятельство служит и к удовольствию, и к полезному в гигиеническом смысле развлечению солдат. Затем, как в японских домах нет мебели, а люди вообще садятся на пол, то и в казармах полы выстланы повсеместно бамбуковыми циновками безукоризненной чистоты, легко вытряхаемыми от сора. Только оружие помещается японскими солдатами на стенах или у стен комнаты; весь же прочий скарб без нужды невидим и сполна укладывается либо в сундуки, хранимые под высоконастланным полом, либо прямо в это обширное подполье, которое всегда сухо. Встав поутру, японец складывает свои ваточные одеяла, на которых и под которыми спит, и отправляет их под половую настилку, а покрывающую ее циновку вытряхает. Нагревание камер производится, по туземному обычаю, очагами с древесным углем, на которых всегда греется вода для чаю, ибо японцы никогда не пьют воды сырой. Казарменные здания всюду обведены канавками; следовательно, почва под ним не намокает, несмотря на частые в стране дожди. Для естественных надобностей солдат устроены повсюду особые ретирады, содержимые очень опрятно. Это обыкновенно есть будка с ящиком, вставляемым сбоку под каменную плиту, в которой сделано нужное отверстие, элептическое, а не круглое, в видах опрятности. Нечистоты из ящика, служащего не более как на 12–16 человек, аккуратно вывозятся по мере накопления, по-тому что их охотно берут земледельцы, как удобрение для полей. Затем в ретираде обыкновенно есть рукомойник с водою и полотенце — все содержимое в чистоте. Семейные люди имеют особые отделения в казарменных зданиях, и каждое семейство совершенно отделено от прочих, имеет даже отдельный садик. Целая совокупность казарм, иногда, как в Иеддо и в Иокогаме, занимаюших обширные кварталы, обыкновенно обносится легким забором из досок, который скрывает внутренность зданий от взоров людей посторонних. В Нагасаки, по тесноте пространства, казармы сделаны в два этажа, с открытыми галереями на обширный двор; в прочих городах они одноэтажные. Все хозяйственные постройки: кухни, склады провизии, амуниции, сараи для артиллерийских орудий, лошадей, сбруи и прочее, всегда стоят отдельно от жилых зданий, и только в Иокогаме я видел казармы для эскадрона кавалерии, где жилища солдат сделаны над конюшнями; но эти конюшни содержатся в образцовой чистоте.

В заключение настоящей беседы, позвольте, мм. гг., сказать о военно-технических учреждениях, существующих в настоящее время в Японии. Говоря о вооружении войск, я упомянул об оружейных мастерских в Иеддо. Там же находится и литейная или, если угодно, артиллерийский двор, на котором уже отлито до 100 орудий и приготовлены сполна лафеты и ящики для двух батарей полевой артиллерии. В 1870 году эти мастерские, впрочем, почти не действовали, по недостатку денежных средств у правительства. Другая литейная находится в Осаке, а третья, и самая обширная, в Иокоске, при тамошнем морском арсенале. Этот последний вообще есть замечательнейшее военно-техническое учреждение Японии, хотя устроен собственно для морского, а не сухопутного ведомства. В нем, сверх литейной, находятся: обширная кузница с четырьмя паровыми молотами и 16-ю ручными горнами, имеющими паровую тягу; котельная, деревянная, сборная и такелажная мастерские; канатный завод; мастерские механическая и слесарная; верфь, мартолов элинг и, наконец, два великолепные дока, лучшие на всем востоке. Они вытесаны в цельном камне и имеют длины 430 и 385 футов. Со времени основания иокоскского арсенала по лето 1870 года, в нем исправлялось не менее 16 иностранных судов и построено несколько небольших пароходов, собственно японских; из них один длиною 100 футов, т. е. 45 сажен. Суда эти ныне плавают в Иеддоском Заливе При арсенале есть школа для образования гидрографов и инженер-механиков. Ему подведомствен еще механический завод в Иокогаме, который работает для судов, нежелающих оставлять иокогамского рейда. Другое большое пароходное заведение находится в Аконуре, близ Нагасаки. Там тоже изготовляют паровые машины, железные лафеты и прочее, даже сделан железный мост, который стоит на одном из каналов, проходящих чрез Нагасаки. Завод аконурский замечателен тем, что в нем с 1869 года нет ни одного иностранца, а все, от директора до последнего кузнеца, туземцы. Здания в нем, как и в Иокоске, по большей части кирпичные, с деревянными связями, от землетрясений. Кроме этих казенных судостроительных учреждений, существует, в Хиого, частный машинный и пароходный завод, который уже спустил четыре парохода, плавающих в Осакском Заливе и на реке Иодогаве, которая соединяет море с озером Бивою, самым большим в Японии.

И так, вот какие военные средства имеет в настоящее время Япония, которая, десять лет назад, во многом была государством совершенно азиатским. Если к этому прибавить, что денежные ее способы невелики и бюджет, при развивающихся государственных потребностях, обременен дефицитами, то, кажется, это будет все, что нужно для первоначального ознакомления с военно-политическим ее состоянием, в главных чертах. В следующий раз мы посмотрим, как и где эти средства могут быть употреблены в дело.

В прошлый раз, мм. гг., мы говорили об основах военно-политического могущества Японии, начав обзором государственного ее устройства и окончив подробностями о снаряжении, вооружении, обучении и содержании войск. В самом начале лекции я притом сказал, что два важные отдела всякого военного обозрения какой-нибудь страны — о территории и о народе — не будут нами рассматриваемы. Однако теперь, начиная краткий стратегический обзор Японии, мы должны взглянуть на ее топографическое положение. Известно, что государство это, подобно Великобритании в Европе, расположено на островах, соседних материку восточной Азии. Но в то время, как Великобритания состоит всего из двух главных островов, Япония имеет их в своем составе четыре, а с мелкими 3,850, из чего видно, что территория ее сильно раздроблена и, в случае войны с могущественною морскою державою, может быть разрезана и даже завоевана по частям. Мало того: изобилие мелких заливов и бухт у берегов больших островов может очень облегчить высадку неприятеля, хотя, с другой стороны оно же облегчает укрывательство японских судов. Вторая важная топографическая особенность Японии есть та, что почва ее очень гориста, более гориста, чем на каком-либо из островов и полуостровов Европы, за исключением разве Греции и Сицилии. Эго также могло бы служить затруднением для связи между различными частями государства, если бы японцы с давнего времени не устроили хороших дорог. Я говорю хорошие, потому что главные линии в стране, начиная от Сангарского Пролива, вдоль всего Нипона, до пролива Симоносакского и потом на острове Kuycuy до Кагозимы, представляют шоссе, которые могут быть названы отличными путями даже в европейском смысле. Кроме того и многие второстепенные дороги очень удовлетворительны, по крайней мере в том смысле, что по ним без труда могут ходить пехота, горная артиллерия и вьюки. Почти везде в трудных местах они гласированы, местами даже выложены плитами и имеют на реках мосты. Только спуски и подъемы круты, иногда даже устроены в виде лестниц, как то было в Перу при инках. Карта показывает направление главнейших из этих путей, и притом со станциями, где значительные отряды могут находить удобные ночлеги и продовольствие. Но тут еще изображены далеко не все пути, а только такие, по которым удобно двигаться князьям с их многочисленными свитами, когда они собираются в Иеддо. О железных дорогах я не говорю, потому что они только предполагаются, хотя уже в 1870 году некоторые работы по пути из Иеддо в Осаку начаты. На значительной части японских рек есть мосты, обыкновенно на сваях, узкие — от 7 до 10 футов — и выпуклые в средине, но удобные для перевоза по ним значительных тяжестей. Впрочем, обыкновенный способ переезда через значительные реки есть переправа на лодках и даже в брод. Лодки невелики, совершенно плоскодонны и могут поднимать не более одной повозки с лошадью, да сверх того 6–8 людей. Переправы в брод иногда прекращаются от прибыли вод, нередко очень внезапной, как то бывает во всякой гористой стране. Горы Японии, по большей части, покрыты лесами, иногда очень обширными. Таков, например, главный водораздельный кряж Нипона, идущий по средине его протяжения; таковы в особенности горы острова Иезо. Даже в наименее лесистых частях страны все крупные отклоны возвышенностей непременно, даже обязательно, т. е. по закону, покрыты лесом, чтобы дожди. не размывали слишком быстро почву и не производили голых обрывов. Исключение можно встретить только там, где обрыв каменист. Вследствие этого, при движении войск по долинам, они почти везде могут быть преследуемы огнем неприятеля занимающего лес, подобно тому, как это бывало где-нибудь в долинах Белой или Пшехи на Кавказе. Эти топографические подробности нам очень полезно узнать в самом начале настоящей беседы, потому что их необходимо принимать в соображение, когда может идти вопрос о сосредоточении или о передвижении войск в Японии. Теперь обратимся к собственно-стратегическому обзору.

Острова, составляющие Японию, лежат в Великом Океане, на 20 дней пароходного плавания от ближайшего пункта северной Америки и на полтора месяца от Европы. Это положение, очевидно, обеспечивает Японскую Империю от внезапного нападения большими силами со стороны сильнейших государств Старого и Нового Света.

Что касается до ее соседей на азиатском материке, то, при нынешнем состоянии дел, нечего ей опасаться ни Китая, ни Кореи. Россия до настоящей поры также не имела и не имеет на восточных своих пределах достаточных морских и сухопутных сил, чтобы серьезно угрожать самобытности или целости Японии. По отдаленности Амурского Края от средоточия государства, по его малой населенности. по недостатку в нем промышленных и военно-технических учреждений, по дороговизне содержания флота и войск в портах Японского Моря, нет сомнения, что и в будущем, по крайней мере ближайшем, Россия не может быть опасным для Японии противником-завоевателем. Не говоря уже про то, что нападение с ее стороны на японский архипелаг будет встречено единодушным сопротивлением великих морских держав, но, даже в предположении нейтралитета со стороны этих держав, нельзя упускать из виду, что борьба в пределах японских островов или на японских морях имеет для России всю вероятность на неудачный исход, ибо местности эти от средоточия ее сил удалены на 12–15 тысяч верст, а японцы тут у себя дома.

Относительно Испании, соседки Японии по Филиппинским колониям, можно также сказать, что «империи солнечного восхода» нечего ее опасаться. Времена Карла V и Филиппа II прошли безвозвратно. Неопасна и Голландия, владеющая Зондским архипелагом.

Остается одна Англия, которая на Гон-Конге имеет могущественную морскую станцию, всего в шести днях пути от Японии. И как это первая в свете морская держава, как она обладает неисчислимыми ресурсами богатых стран в Азии и в Австралии, т. е. невдалеке от Японского архипелага, то она одна и может внушать серьезные опасения японскому государству. И опасения могут быть тем серьезнее, что, при обширных торговых связях Англии, едва ли хоть-одна большая держава решится на разрыв с нею из-за Японии, в которой имеет только второстепенные интересы. Соединенные Штаты, которые, так-сказать, призваны ко вмешательству в японские дела своим положением на Великом Океане, едва ли составят исключение, ибо коммерческие сношения их с Великобританиею обширнее, чем с каким-либо другим государством в свете, а война стоила бы прекращения их, да сверх того необъятных сумм, на которые Союз экономен. Для вооруженного содействия Японии нужно было бы стечение слишком исключительных обстоятельств, например горячего предварительного раздражения противу Англии, оскорблений, нанесенных последнею самим американцам во время приготовлений к экспедиции в Японию, и т. п. обстоятельств, которых Англия, конечно, постарается избежать. Франция, при теперешнем положении, да и надолго впредь, конечно, не в состоянии будет защищать Японию, как, впрочем, и угрожать ее самобытности, а Германия не имеет в соседстве точек опоры для военных действий, да и флот ее пока слишком мал для серьезной экспедиции в японских морях.

Таким образом ясно, что Англия есть единственное государство, которого Япония не только может, но и должна опасаться в настоящее время. В этом нельзя еще сомневаться и потому, что, в течение двух последних веков, Англия совершала на Востоке непрерывные завоевания, что, захватив Индию и Австралию, унизив и подчинив своему влиянию Китай, она разставила ныне сети для самой Японии в виде денежных кредитов, захвата важнейшей стратегической линии в стране, взыскания огромных контрибуций из-за ничтожных причин запрещения укреплять Симоносакский Пролив, нежелания отозвать гарнизон из Иокогамы и прочее. Даже если бы всего этого не было, то достаточно одних печатных заявлений. Орган английского посольства в Иокогаме, «Japan Weekly Mail» в 1870 году с откровенностью объявлял, что «Англия одна имеет действительные интересы в Японии, что притязания и интриги других держав ей кажутся смешными, что содержание этими другими державами при японском дворе посольств есть чистое-ребячество, основанное на зависти к Англии, и нисколько притом для ее влияния неопасное, что так или иначе Англии одной предстоит хозяйничать на Японском архипелаге во-имя цивилизации»…..

Эти соображения указывают на неприятеля, с которым. Япония сильнее всего может столкнуться, а вместе и на характер возможной войны, которая будет главнейше морскою, т. е. вестись помощью флота, если не исключительно им. Рассмотрим же прежде всего, именно с точки зрения такой войны, стратегическое положение Японии.

На 7,000 квадратных географических миль пространства четыре большие острова, образующие Японию, именно Мацмай, Нипон, Киусиу и Сикокф, имеют не менее 1,170 миль берегов, что дает по одной миле берега на шесть квадратных миль пространства. Защищать такую несоразмерно-огромную линию она, очевидно, не в состоянии. Даже ограничиваясь обороною только важнейших пунктов, Иеддо, Осаки, Симоносаки, Кагозимы, она должна будет разбросать свои силы на многие сотни верст. Все мелкие острова, очевидно, будут оторваны от ней, как только на соседних морях появятся неприятельские суда. А что до больших, то они будут предоставлены каждый своей участи немедленно после занятия Симоносакского, Сангарского и других проливов. Единство в обороне страны, сосредоточение всех оборонительных сил в одной местности, подобно тому, как в Великобритании у Ламанша или в Турции у Дарданел и Босфора, это единство недостижимо в Японии. Нужно поэтому для защиты берегов иметь флот, а для опоры в действиях флота — несколько укрепленных гаваней.

Замечательно, что Япония до сих пор не решила, где именно устроить большие военные порты. Конвенция 1864 года лишила ее права укреплять Симоносакский Пролив, который самою природою как бы назначен для этой цели, разделяя две главнейшие из составных частей государства и имея среди себя рейд. Затем остаются: на юге Кагозима — великолепный порт, который может быть сделан неприступным при небольшой помощи искусства; в средине страны гавань Оо-сима, у южной оконечности Нипона, которая также может быть укреплена без огромных издержек; на севере бухта Авомори; на северо-западе бухты Цуруга и Микуура, которых местные свойства еще недовольно известны и которых район очевидно теснее, чем портов прибрежных Тихому Океану. Все прочие известные гавани имеют следующие недостатки для военных портов:

Нагасаки может быть отрезана от страны появлением неприятельских судов в бухтах Омуре, Симабаре и Ягами, причем сделав высадку в первой из этих бухт, у Токица, неприятель через три часа марша достигнет города и порта с севера, откуда доступ легок и где нет никаких оборонительных построек.

Кокура — гавань мелкая и открытая.

Хиросима — мели.

Хамада — малый объем; гавань в Японском Море.

Хиого — открытая стоянка; два штерншанца с небольшими башнями средних, составляющие теперешнюю защиту гавани, не имеют в себе ничего серьезного.

Осака — тоже открытый рейд; притом вход в реку Иодогаву возможен только для мелких судов во время прилива.

Пролив Наруто, между Сикокфом и Авадзи, водоворот.

Пролив Идзуми, между Авадзи и Нипоном, нет гавани.

Танабе — бухта удобная, но которой лучше предпочесть соседнюю Оо-симу, как более удобную для обороны и имеющую два выхода.

Мелкие бухты на полуострове Симе еще не исследованы.

Залив Овари и бухта Шикава сама по себе слишком обширны для порта, а у берегов не имеют меньших бухт, удобных для военной гавани. Как пристань для крейсеров, неудобны потому, что легко могут быть блокируемы.

Хаманацу ила Хамада — басейн закрытый, но много мелей.

Все мелкие бухты полуострова Изду слишком малы для устройства укрепленных военных гаваней, не исключая и Симоды, которую притом трудно защищать с сухого пути, ибо она обставлена горами, которые могут быть заняты противником без большого труда.

Все бухты Иеддоского Залива: Асипа, Урага, Иокоска, Мисисипи, либо малы, либо открыты. Впрочем, Иокоска с соседнею бухтою Повхатан могли бы быть хорошим убежищем для японского флота, если бы построить обширную систему фортов на окружающих высотах.

Иокогама не укреплена и занята иностранным гарнизоном, именно с целью препятствовать укреплению; да и рейд открыт с юго-востока.

Иеддо не имеет гавани по причине мелей. Большие суда могут стоять только в открытом заливе, вне линии существующих укреплений, которые, по самому расположению и устройству, не могут дать флоту никакой защиты. Даже своего прямого назначения — защищать столицу от бомбардирования с моря, они не достигают вполне, ибо суть открытые редуты, которые легко могут быть обстреляны морскою артиллериею и потом взяты приступом.

В заливе Сеидай есть гавани для джонок, но не для военных судов; много мелей и скал.

Порт Намбу хорош, но может быть атакован с сухого пути неприятелем, высадившимся невдалеке на юге или севере.

Самая бухта Авамори, при всей ее стратегической важности, как охранного порта для Сангарского Пролива, имеет свое неудобство в излишней обширности.

Хакодате можно бы предпочесть этому большому заливу, но это уже будет вне Нипона, т. е. главного средоточия могущества Японии.

И так, самою безукоризненного гаванью Японии для устройства большого военного порта нужно считать Кагозиму. Здесь вулканический остров Гакура отделяет обширный глубокий басейн от прочих частей залива Кагозимы и делает доступ внутрь порта невозможным. А между тем сохраняются два выхода, и для блокад порта, следовательно, нужно больше судов. Кроме того, Кагозима есть ближайший порт к гаваням Китая, куда направляется всегда много торговых кораблей тех держав, которые могут вести войну с Япониею. Выходя из Кагозимы, японские крейсеры могут иметь станции на Ликейских островах.

После этого порта следует Оо-сима. Неизвестно, на какой из этих местностей остановит свой выбор японское правительство; но покамест ни в одной оно не приступало к сооружениям. Князь Сацума, правда, укрепил свой порт, Кагозиму; но эта оборона недовольно солидна, чтобы доставить всему японскому флоту убежище столь же надежное, как, например, Плимут, Брест и Тулон.

Весьма возможно, что японцы, сделав уже значительные издержки в Иокоске и Аконуре, остановятся на одной из этих местностей, чтобы помощью искусства ее укрепить. Это будет тоже недурной выбор; но устройство укреплений обойдется дорого, а стратегического значения, такого как Кагозима, Симоносаки и Оо-сима, ни Иокоска, ни Нагасаки не получат.

Указав на неустройство береговой обороны Японии, посмотрим теперь, какой флот может она противопоставить неприятелю, который бы вздумал атаковать ее. Прежде всего следует заметить, что флот этот не имеет общей организации, принадлежит, большею частью, не центральному правительству, а отдельным князьям, общих маневров не делает и вообще большой морской практики не имеет. Экипажи его также неопытны, хотя японские матросы принадлежат к числу смелых и искусных в своем деле людей. Не достает хороших офицеров, особенно сведущих механиков и гидрографов. Мы упомянули в прошлую лекцию, как этому последнему недостатку японское правительство старается помочь основанием морских классов при иокоскском арсенале. Кроме того, оно отдавало и отдает многих людей из дворян на военные суда европейцев, для получения практического морского образования. Известный предводитель восстания в 1868 году, адмирал Эломото Кумадзиро, образовался таким образом на голландских судах. В 1870 году двенадцать молодых японцев поступили на английскую летучую эскадру Тихого Океана, приходившую в залив Иеддо. Но все это еще очень недостаточно, чтобы из теперешней, довольно, впрочем, значительной, массы японских судов (см. список их в обозрении Японского архипелага, в приложениях) образовать настоящий боевой флот. Сами японцы понимают это, и потому к особенно-военным судам причисляют едва 14 пароходов, в главе которых должен быть поставлен башенный броненосец таран Stonewall и броненосный же корвет Jho-shu maru. Очевидно, что никакого серьезного сопротивления значительной европейской эскадре такой малочисленный флот оказать не может, и, вернее всего, сделается добычею неприятеля при первой войне. Поэтому его роль должна состоять только: а) в крейсерстве за коммерческими судами противника, для чего может быть отряжено 3–4 парохода из лучших ходоков и непременно с европейскими лоцманами и механиками; В) в перевозке войск и военных тяжестей вдоль берегов самой Японии, где таковые не будут блокируемы, и с) в некотором содействии защите портов. Но и во всех этих отношениях блистательной роли он не может играть, как по свойствам судов, так и по неопытности экипажей. Все повреждения, какие могут быть понесены японскими судами, в случае войны, неисправимы, так как порты Иокогама, Иокоска, Хиого и Нагасаки, где есть технические морские учреждения, конечно, будут блокированы или даже взяты неприятелем прежде всего другого.

И так ясно, что неприятель, владеющий сильным флотом, очень легко может атаковать любой пункт японского прибрежья и быть уверенным в легком успехе. Однако, некоторые из этих пунктов, по особенному их стратегическому значению, без сомнения будут предпочтены прочим. Укажем, поэтому, на них. На первом плане стоит город Симоносаки, значительный по торговле, но еще более по своему стратегическому положению. Мы уже говорили, что, в силу условия 1864 года, японцы не могут укреплять северные берега Симоносакского пролива; остаются, следовательно, острова у западного входа и южный берег. С них можно бы обстреливать проходящие суда на протяжении около 25 верст; но очевидно, что, например, такую огромную линию японцы занять и оборонять не в состоянии. Остается, следовательно, собственно пролив между мысом Мозисаки и двумя западными выходами в море, по обе стороны Хикусимы. Природа как бы создала эту местность для обороны с моря. В самом узком месте, у Мозисаки, пролив имеет всего 300 сажен ширины. Северо-западный выход недоступен для значительных военных судов по малой глубине (10 фут.)и ширине (50 саж.); юго-западный ведет под непрерывными выстрелами с Хикусимы и с южного берега. Но батарей здесь нет, подводных мин тоже, и едва ли допустит до их устройства та морская держава, которая решится начать войну с Япониею. Вероятнее всего, что она введет свои военные корабли на Симоносакский рейд прежде объявления самой войны. Англия, практикующая на Востоке под именем христианского международного права — чистое право сильного — не затруднится даже без объявления войны захватить в свои руки весь Симоносакский Пролив под видом репресалии или под каким-либо другим предлогом, хотя бессовестным, но всегда найдущим оправдание в глазах нации, бомбардировавшей среди мира Копенгаген и захватившей остров Перим, несмотря на то, что он принадлежал Турции.

Вторая важная местность, которую может выбрать предметом нападения неприятель, владеющий только флотом, есть Хиого, с Кобе, коммерческий порт Осаки. Овладение им или истребление города есть дело нескольких минут, ибо десять-пятнадцать зажигательных снарядов немедленно произведут пожар, а форты ничтожны.

Несколько труднее атаковать Осаку, так как бар не позволит подойти близко к берегу; но тут может помочь делу небольшой десант морских команд с десантными орудиями, который всегда можно высадить под прикрытием могущественной артиллерии флота.

Иокоска, важнейшее из военно-технических учреждений Японии, совершенно в руках противника, владеющего несколькими военными судами. Укреплений здесь пока нет.

Иокогама и Канагава могут быть разрушены с моря, чем, конечно, будет нанесен важный вред японской торговле и значительному числу правительственных офицеров и чиновников. Но вероятно, что неприятель пощадит Иокогаму, так как в сохранении ее слишком заинтересованы иностранцы.

Иеддо одним флотом, без значительного десанта, атаковать нельзя; но, взяв один или два форта, из числа шести обороняющих его с моря, можно огонь этих самых фортов направить на город и обратить его в пепел, не давая себе труда брать мелкие береговые укрепления с полевыми профилями. Особенно пригодны для подобного действия мелкосидящие канонерские лодки с тяжелыми на них орудиями.

Иакодате может быть разрушен без больших потерь для атакующего, несмотря на огонь форта Анамы, на который могут быть направлены сосредоточенные выстрелы с трех сторон, а по взятии города и с четвертой. Три такие судна, как клипер «Всаднике», могут исполнить это дело в самое короткое время.

Таковы важнейшие предприятия, которые можно исполнить против прибрежных пунктов Японии при помощи одного флота. Теперь посмотрим, какие наиболее чувствительные удары может ей нанести неприятель, владеющий небольшим десантом, т. е. таким отрядом сухопутных войск, которому опасно и безполезно было бы вдаваться внутрь страны, но который может прочно укрепиться на каком-нибудь важном стратегическом пункте прибрежья или помочь флоту в его операциях. Такой отряд в войне между, большими европейскими державами почти немыслим; но если мы вспомним, какое значение имел англо-французский гарнизон в Пирее во время войны 1854–1856 годов или какое теперь имеет английский гарнизон о. Перима, то согласимся, что в стране с мало развитыми военными силами и средствами, какова Япония, даже один европейский батальон с несколькими орудиями может многое значить. Так оно отчасти и есть даже теперь, в мирное время, когда занимающий Иокогаму английский гарнизон имеет не менее политического значения, чем наша стотысячная армия имела на Дунае в 1853–1854 годах.

Владея небольшим десантом, неприятель Японии может предпринять:

1) Занятие островка Иокосимы, у южной оконечности провинции Сагами, при входе в Иеддоский Залив, где в отделяющем островок от твердой земли проливе может быть расположена небольшая эскадра для блокады залива. При этом на острове могут быть устроены укрепления для гарнизона и склады предметов, захваченных крейсерами. Иокосима, по своему положению относительно Японии и Иеддо, несколько напоминает Гон-Конг и его отношения к Китаю и в частности к Кантону, далеко, впрочем, не представляя тех благоприятных топографических условий, как Гон-Конг. И якорная стоянка тут хуже, и берег твердой земли ближе.

2) Занятие островка Оо-симы, у гавани того же имени, о которой шла речь выше. Находясь на перепутье судов, плавающих между Иеддо и Осакою, эта местность также может служить прекрасною станциею для крейсеров, гораздо более удобною в морском отношении, чем Иокосима, и напоминающею во многом положение Гибралтара в Испании.

3) Занятие западной оконечности островка Хиру-симы, у Симоносакского Пролива, если почему-либо не удастся занять самый город Симоносаки.

4) Занятие острова Такасимы, у входа в Нагасакскую Бухту, где находятся большие каменноугольные копи, источник немалого дохода для Японии. Отсюда же может быть блокируем и нагасакский порт. Только стоянка судов у Такасимы слишком открыта.

5) Занятие острова Мацусимы или Дажелета, в Японском Море, с целью удержать его после войны, хотя он не имеет гавани. Для овладения морскою станциею близ берегов Нипона, в Японском Море, гораздо важнее взять и удержать за собою острова.

6) Накасиму, Низисиму и Цифурисиму, близ Окисимы, или же

7) Садо. Но тогда десант должен быть значительнее и снабжен достаточными средствами для немедленного возведения и вооружения сильных укреплений. На Садо, впрочем, может быть сделана и небольшая временная высадка для разорения тамошних рудников, дающих правительству хороший доход. Если неприятель возьмет этот остров в постоянное владение, то он будет постоянною угрозою для Японии, ибо имеет два большие порта, где могут помещаться целые флоты, и достаточно собственных произведений, чтобы сделать содержание гарнизона недорогим. Вот почему в 1869 году англичане, для понуждения японцев к расплате с долгами, пускали в Иеддо и Иокогаме слух, что они займут Садо.

8) Еще важнее, чем Садо, овладеть, для неприятеля Японии, островом Цусимою, что с военной стороны не более трудно, но более богато последствиями, ибо Цусима, имея превосходный порт и находясь между Кореею и Япониею, у южного выхода из Японского Моря в океан, по справедливости может быть названа ключом как этого моря, так и обоих прилегающих к нему по соседству стран. Только захват Цусимы мало вероятен, вследствие соперничества между главными морскими державами. Довольно вспомнить, для доказательства, основание на этом острове небольшой станции вашими судами в начале шестидесятых годов: по соображениям международной важности ее пришлось оставить.

9) Занятие Хакодате, причем десант чрезвычайно поможет овладеть городом, зайдя ему в тыл, через перешеек с юга.

10) Занятие Икисари — местопребывания центральной администрации о. Иезо, при устье важнейшей на острове реки. Впрочем, вообще на Мацмае не может быть больших военных действий, как по отдаленности его от главного театра войны, так и по отсутствию важных предметов для действия. Хакодате, как местность, командующая Саагарским Проливом, составляет единственное исключение.

Мм. гг., мы переходим на этот раз к Китаю. Страна столь обширная, 260,000 квадратных миль — населенная 400 миллионами душ, и, главное, непосредственно соприкасающаяся России на протяжении около 7,000 Верст, могла бы, конечно остановить на себе наше внимание гораздо дольше, чем Япония, которую она превосходит в 35 раз пространством и в 10 раз населением. Мы, напротив, будем относительно ее короче. Причина понятна. В каждом публичном чтении первое дело — новые, малоизвестные факты и мысль их оживляющая, тот вывод, который из них можно сделать. А число фактов, выражающих преуспеяние Китая, пока невелико, гораздо меньше, чем в Японии. Мысль же, их связующая, очень неплодотворна, потому что состоит в том, что Китай не стремится сам по себе к прогрессу, а только делает ему невольные уступки, вынужденные напором внешних врагов. Чтобы такое заключение не показалось парадоксом или выводом односторонним, бросим только взгляд на правительственное устройство китайской империи. Оно ныне то же, что было за двести и за две тысячи лет назад: тот же сын неба или хуанди, с неограниченною властью; то же чиновничество, которое сосет страну эксплуатирует ее население, вовсе не думая доставить ему широкое умственное и общественное развитие, даже, напротив, отрицательно преграждая доступ в народные массы всем живым современным идеям. Азиатских — да, кажется, и не одних азиатских — чиновников вообще можно назвать наемниками… именно наемниками, а не добрыми пастырями тех душ, которые попадают к ним в стадо; китайские же мандарины в деле наемного служения т. е. в бессовестной эксплуатации, конечно, занимают первое место в свете. Уездный начальник, т. е. магистр классической конфуциевой премудрости, счастливо сдавший свой экзамен в присутствии богдыхана, и за это, а также за взятку в несколько тысяч рублей, получивший в управление уезд, наживает в три года тысяч сто или полтораста и спешит внести новую дань в пекинскую палату чинов, чтобы повыситься на степень какого-нибудь губернского казначея, вице-губернатора или таможенного директора. А там, переходя от места к месту, он мечтает только стать генерал-губернатором или министром, чтобы в карман его могли притекать не сотни тысяч, а уже миллионы, и притом без всякого особого риска. Единственное опасение, которое питает он это опасение не общественного мнения, а происков своих же завистливых собратий, которые, как повсюду в чиновничьем мире, охотно, подставляют ногу подвигающемуся вперед сопернику, не жалея клеветы, доносов и разного рода административных ловушек. По общественного мнения мандарину нет дела, а были бы деньги для подкупов, да спина, гордая пред низшими, но низкопоклонная перед высшими; затем успех его административной деятельности и карьеры, даже, пожалуй, место в официальном китайском пантеоне ему обеспечены. Разумеется, при таком взгляде правителей на управляемое ими государство, о благе народа, о его преуспеянии не может быть речи. И вот почему, мм. гг, Китай, несмотря на сорокавековую цивилизацию, несмотря на превосходное географическое положение многих частей его, на великолепную систему судоходных рек, даже на известную и довольно высокую степень умственного развития народа, все-таки есть страна бедная разоренная, где пролетариат получил ужасающее развитие и откуда эмиграция принимает все более и более обширные размеры Конечно в Китае есть богатые капиталисты, собравшие свои богатства торговыми и служебными правдами и неправдами; есть могущественный класс откупщиков и других коммерческих тузов, класс отставных грабителей народа, чиновников, вкушающих от награбленных благ; но нет в нем, несмотря на демократический строй общества, той равномерности в распределении богатств, которая поражает нас в Соединенных Американских Штатах, этой передовой стране современного мира. До чего доходит общественная, а с нею и государственная бедность, можно судить из того, что Китай не имеет дорог, тогда как в соседней Японии существуют велико-лепные шоссе; правительство не в состоянии содержать войска и должно, для получения денег, продавать с аукциона должности, нарочно вновь создаваемые для этого. При каждом возмущении своих подданных — а они очень часты — огромная монархия грозит распасться, потому что живые силы господствующего племени подточены в корне, и подточены не чем-нибудь, а именно алчным, всепожирающим червем бюрократии, которая, между тем, как всякий паразит, плодится и множится при каждом удобном случае. В течение одной первой половины 1870 года таких случаев было два, и оба на широкую ногу. Сначала потребовал продажи чинов генерал-губернатор областей Шен-си и Гань-су, которому назначено было на войну с магометанами 20 миллионов рублей и который в истощенной стране едва успел собрать шесть миллионов. Потом понадобились деньги в губернии Куй-чжеу, для войны с мяцузами, горскими племенами, отстаивающими свою независимость. Конторы для продажи чинов открыты были во всех значительных городах, даже в Шанхае, на глазах европейцев, перед которыми однако китайское правительство всячески старается скрывать свои немощи. Что это чрезвычайная слабость Китая происходит именно от его истощения, вещественного как и морального, можно с особенною ясностью доказать сравнениями. В 1857 году, в Индии вспыхнул обширный мятеж сипаев против англичан. В ряды бунтовщиков поступили массы туземных солдат, хорошо вооруженных и обученных. Средоточие сил Англии находилось далеко; народ в Индии ненавидит англичан. И однако восстание было подавлено меньше, чем в два года. У нас волнения кочевников в оренбургских степях были прекращены также в два года, и притом при помощи самых небольших отрядов. А в Небесной Империи мы видим, что восстание тайпингов, происходившее в самом средоточии сил государства и никогда почти не увлекавшее масс, тянулось пятнадцать лет. Восстание тюркских племен в Алтышаре, в Джунгарии и в северо-западных провинциях собственного Китая длится вот уже четырнадцать лет и повело за собою отпадение, вероятно, даже окончательное, целых обширных провинций. Где корень этого зла? Очевидно, во внутренней слабости четырехсот-миллионного населения Срединного Царства, в его истощении материальном и нравственном, и в том, что чиновники заинтересованы обманывать центральную власть, донося ей, для собственных выгод, что у них все обстоит благополучно, тогда как в самом деле все гнило и разрушается, все нуждается в своевременной и энергической поддержке, в предусмотрительном внимании центрального правительства.

Можно было бы проследить в подробностях эти причины внутреннего разложения Китая, хорошо оцененные еще в прошлом веке, т. е. в эпоху видимого могущества империи, проницательным Клейвом, который брался с 10,000 английских солдат покорить все Срединное Царство; но мы оставим это, как предмет некасающийся непосредственно нашего дела. Мы сказали, что Катай слаб, истощен внутри — и довольно. Взглянем лучше на такую опасность, которая ему постоянно грозит извне, т. е. из-за великой стены, этой традиционной и вместе естественной границы «царства цветов». Тут лежат так называемые окраины китайской империи, вассальные земли богдыхана, которые вдвое больше самого главного государства. Окраины эти населены племенами, которые произвели Чингизхана и которых вожди не раз сидели на китайском престоле по нескольку столетий, да сидят и теперь в лице маньчжурской династии. История нам показывает, какую огромную важность для судеб Китая всегда имели эти окраины. Проницательнейшие государи Китая, например Кхан-си, очень хорошо понимали значение вассальных владений, и все усилия своей политики направляли на умиротворение их. Для того, чтобы держать в уезде Монголию, Кхан-си связал тесными узами с Китаем Тибет или, точнее, его духовного государя, далай-ламу, этого папу средней Азии. Чтобы ослабить значение мусульманского населения в Туркестане, императоры много раз высылали целые массы туркестанцев в собственный Китай и заменяли их китайцами. Но было все тщетно. Окраины не прильнули к Китаю. Строй жизни Срединного Царства им ненавистен, и они отпадают от него при всяком удобном случае.

Для борьбы с этими среднеазиатскими врагами издавна заведены в Китае многочисленные войска, нередко проходившие победоносно степи своих кочевых противников и истреблявшие целые миллионы номадов, К этой собственно-китайской армии дайцинская династия присоединила еще маньчжурские войска, при помощи которых она захватила и долгое время держала в повиновении самый Китай. Таким образом произошло два разряда императорских войск, составлявших оборонительную и наступательную силу Срединного Царства до второй половины нашего века. Собственно-китайские войска составляли, так называемое, «зеленое знамя», или армию числом, на бумаге, до 800 тысяч, а маньчжуры образовали восемь знамен, в числе 270,000, рассеянных главнейше в северном Китае, в Маньчжурии и в больших городах остальных частей государства. Представляю таблицу их числительности и распределения[1], но не могу не прибавить, что содержащиеся в ней подробности не стоят серьезного внимания, хотя они и официальные. Войска эти, при современном развитии военного искусства, так ничтожны в смысле боевой силы, что о них довольно сказать несколько слов вообще. Представьте себе, мм. гг., милицию, плохо обученную, совсем почти непрактикующуюся в своем деле и вооруженную стрелами, копьями, саблями или, самое большое, дрянными фитильными ружьями: вот туземная китайская армия. Да еще я не сказал, как она снабжена и этим оружием. В 1854 году мы видели маньчжурский гарнизон Айгуна с пиками, у которых лезвия были деревянные, окрашенные в серую краску под железо. В том же году, при приближении к Пекину инсургентов с юга, на смотр императору был выставлен весь пекинский гарнизон с саблями, по большей части из листового железа. Это произошло от того, что оружие, из опасения бунта солдат содержимое не на руках у войск, а в, магазинах, было распродано, и чиновники-воры не видели другого способа увернуться от гнева императора, как обманом. Для этого они скупили листовое железо, привезенное в Калган из России, и нарезали из него клинки, которые и прицепили к поясам солдат, шедших на смотр. Штука, как говорят, удалась: развращенный и на этот раз, вероятно, подпоенный опиумом, богдыхан Сянь-фынь не заметил обмана. Поэтому, мм. гг., а не стану утруждать вас много рассказом о туземных войсках. Скажу разве еще то, что большая часть их состоит лишь на бумаге, а в действительности не существует или вовсе не несет службы, мирно занимаясь торговлей и промыслами.

[2]

Обратимся к войскам, устроенным на европейский лад. Я уже сказал, что вообще Китай подчиняется законам прогресса поневоле. Так и тут. Войска, обученные и вооруженные по-европейски, заведены лишь с той поры, когда государству грозило падение от бунта тайпингов, и когда опыт, сделанный частными лицами, шанхайскими купцами, указал на пользу от организации китае — европейских отрядов. Прежде, до 1861 года, китайские армии, воевавшие с инсургентами, осаждали по целым годам их города и почти не отваживались на открытые битвы, постоянно проигрываемые; потом небольшие империалистские отряды стали выигрывать одно сражение за другим и даже в народе приобрели лестный титул «всегда-победоносной армии». Впрочем, войска, организованные для борьбы с тайпингами, были по миновании надобности распущены, а новые регулярные части стали образовываться позднее, примерно лет пять назад. Их теперь есть в целом Китае вероятно около 25 или 30,000 человек, и они распадаются, по отношению к администрации, на три разряда: пекинские батальоны и батареи из восьмизнаменных маньчжурских солдат, тян-цзинские батальоны, батареи и эскадроны, состоящие в ведении известного Чун-хоу, губернатора Тян-цзина, а теперь посла во Франции, и войска провинциальные. Последние содержатся на счет провинций и ведаются исключительно местными властями, так что центральному правительству до них почти нет дела. От этого в них масса солдат тоже лишь числится по спискам, а на самом деле не существует или находится в отпуску, чтобы губернаторы и начальники могли отпускаемое от казны содержание класть себе в карман.

Относительно тактического образования и устройства этих войск я скажу лишь несколько слов, да и то главнейше об образцовых войсках, в Тян-цзине. Эго суть наемные солдаты из местных жителей, которые поступают в ряды по добровольному желанию, соблазняемые довольно хорошим содержанием и общественным положением, доставляемым службою. Когда они достаточно обучены, начальство дает им отпуск, а взамен их принимает новых охотников, которых, при обилии в Китае рабочего сословия, очень много. По этой системе Чун-хоу, имея в своей команде всего три батальона, успел уже тактически образовать около 10,000 пехотинцев и в том числе немало унтер-офицеров и образцовых солдат для других китайских войск. Образование это, в смысле строя, эволюций и ружейной стрельбы, довольио удовлетворительно. Инструкторы и устав у солдат английские, но офицеры — китайцы. Также и одежда китайская, состоящая из рубашки, в роде блузы европейских рабочих, из бумажных штанов и китайских башмаков с толстыми подошвами к которым пришиты короткие холстинные голенища. Шапка-войлочная, китайская. Это очень рационально, потому что туземная одежда всегда стоит дешевле, чем приготовленная из привозных материалов, как, например, в Японии; да и солдат к ней привык с детства; она его не тяготит. В парадных случаях или при холоде надевается знаменитый китайский мундир или кофта, из синего бумажного холста на вате, с красными обшлагами и тесьмой по краям подола с двумя яркими заплатками спереди и сзади, на которых обозначено название части войск. Каждый взвод, из десяти составляющих батальон, имеет значок: это также из туземных традиций. Но затем вооружение и снаряжение войск европейские. Только у солдат еще нет скорострельных ружей, а есть обыкновенные ударные винтовки, разных систем: в Пекине русские, подаренные нашим правительством, в Тяньцзине — английские. Оружие содержится в порядке и после каждой стрельбы — а стрельба бывает очень часто — старательно вычищается. Сабель и тесаков нет, за исключением унтер-офицеров, у которых есть тесаки. Выправка войск недурна, эволюции делаются отчетливо; только в рядах иногда слышатся разговоры. Приветствуют начальников солдаты и офицеры по-европейски (на-караул и под козырек); но за батальонными командирами и высшими чинами осталась еще привилегия делать китайский книксен. Артиллерию составляют шести-орудийные батареи из гладкостенных орудий, положенных на лафеты английского образца. Всадники и прислуга довольно ловки, но лошади и сбруя плохи. Практикуется артиллерия реже, чем пехота, по недостатку снарядов, которые до 1869 года привозились из Англии. Кавалерия успела меньше всех в европейской тактике, как то и естественно, ибо образование этого рода войск всегда идет медленнее прочих. Лошади монгольские, разношерстные, на уздечках и мало привычные к сомкнутому строю; они обыкновенно некованы. Оружие у кавалерии сабля, пика и карабин.

Жалованье пехотного солдата простирается до 11 рублей серебром в месяц; мундир, оружие и амуниция казенные; прочее все свое.

В Шанхае я наблюдал местные, т. е. провинциальные войска, имеющие тоже иностранных инструкторов. Они хуже тяньцзинских войск во всех отношениях, главным образом от небрежности инструкторов и от злоупотреблений местных властей, которые держат под ружьем лишь очень небольшое число людей. При мне раз был такой случай. Ожидали французского адмирала. Губернатор хотел выставить ему почетный караул. Для этого за день кликнули клич на лошадях и перекрестках, чтобы те из рабочих, которые числятся в списках солдат и уже побывали в рядах, собрались назавтра в казармы. Им роздали мундиры, сделали репетицию — и караул был готов: какой — об этом говорить не стоит. Но стрельбе и здесь учат довольно часто. Батальоны расположены в бараках и имеют среди их плац для домашних учений. Они имеют одну любопытную особенность, отличающую их от тиньцзинских по самой организации. Именно, вместо всякого обоза, при каждом из них состоит по 100 носильщиков, которые обязаны таскать все тяжести, как артилерийские, так и интендантские. Это происходит от того, что провинция Цзян-нань не имеет дорог; в ней есть только тропинки, перерезанные множеством канав, через которые единственными мостами служат лежни из двух досок или каменная плита. Также и артиллерия шанхайская, неорганизованная в батареи, а находящаяся при пехоте, есть не полевая, даже не горная, а ручная: орудия и станки разбираются и переносятся на руках и лишь некоторые перевозятся на вьюках.

Числа китайских регулярных войск я не могу определить с точностью; однако мне известны следующие части: в Пекине восемь батальонов и пять батарей (одна конная); в Тяньцзине три батальона и батарея; в Шанхае и его окрестностях, четыре батальона с артилерийскими при них командами и орудиями; в фу-чжеу-фу три батальона и батарея; в Кантоне — тоже; итого 21 батальон, восемь батарей и четыре команды. Есть, по-видимому, европейски-вооруженные войска и во всех генерал-губернаторствах[3]; но каково их строевое и административное устройство мне неизвестно. Знаю впрочем, что некоторые части этих войск сражались уже с инсургентами в разных местах Китая, особенно в северо-западных провинциях, то с успехом, то неудачно.

О моральных качествах регулярных китайских войск трудно сказать что-нибудь определительное, потому что они еще не были в делах против чужеземцев. Впрочем, из успехов магометан в Шень-си, Гань-су и Юн-нани, вообще говоря, плохо вооруженных, а также из упорства маоцзев в Куй-чжеу видно, что новое оружие и тактика пока мало принесли пользы сынам Срединного Царства, в смысле развития у них воинственности. Оно и понятно. Народ, который веками воспитан так, что для него первая добродетель есть отречение от личной самостоятельности и достоинства в пользу старших летами или чинами, народ, которому не дозволяется иметь оружие в мирное время, потому что гнусное его правительство ежеминутно боится вооруженного бунта притесняемых им подданных, такой народ не может иметь чувства чести, а оно главный моральный двигатель на войне. Впрочем, опыт войны против тайпингов показал, что китайцы могут мужественно сражаться и даже переносить неудачи и лишения; только для этого, по-видимому, необходимо, чтобы они имели европейских вождей. Собственные их начальники, за весьма редкими исключениями, обыкновенно трусы, которые держатся сзади и первые оставляют поле сражения в случае неудачи. Это относится не только к большинству их, но и к избранникам, украшенным собольими хвостами и павлиньими перьями. Никакой теоретической подготовки, т. е. специального военного образования, они не имеют, потому что в целом Китае нет ни одного военно-учебного заведения. От европейских инструкторов они едва узнают уставы и практическое обращение с оружием. ни тактика, ни артиллерия, ни фортификация им неизвестны. Попытки посылать нескольких офицеров и солдат в Европу, именно в Бельгию, имели такие ничтожные размеры, что не могли принести пользы. О собственной стране топографические сведения китайские офицеры должны черпать из старинных иезуитских карт, потому что собственных, на подобие японских, нет. Лучшая современная карта Срединного Царства, изданная в виде атласа хугуанским генерал-губернатором, есть увеличенная копия с, д'Анвиля, с прибавлением кое-каких новых подробностей. Планы отдельных местностей очень несовершенны. Кто поверит, мм. гг., что лучший план Пекина есть тот, который был снят в 1820 годах русскими топографами, а лучшая карта окрестностей столицы — английская, бегло набросанная в 1860 году, во время экспедиции англо-французов?….. Другие вспомогательные сведения, необходимые в наше время военному человеку: военная статистика[4], военная администрация, военная гигиена — неизвестны китайцам и по имени. Самые основные черты стратегии незнакомы их мудрецам, патентованным в схоластической хань-линской академии и занимающим высшие места в правительственной иерархии: доказательство в выборе мест под арсеналы, адмиралтейства и пороховой завод, которые все могут быть захвачены каждым неприятелем, имеющим 5–6 военных судов в Тихом Океане.

Сказав о китайских сухопутных войсках, упомянем о флоте. Он тоже двух разрядов: старого и нового устройства. Старый флот состоит из многочисленных джонок и даже мелких лодок; новый из винтовых канонирских лодок и даже одного винтового судна в 1,300 тонн, да из нескольких пароходов колесных. Относительно старого флота нужно заметить следующее. Его назначение двоякое: собственно боевое — защита торговли от пиратов, и государственно-хозяйственное — перевозка рису из южных провинций в северные, и особливо в Пекин, где все маньчжуры получают от казны жалованье и вообще содержание рисом. Соответственно этому двоякому назначению, а также общему государственному делению на провинции, флот разделяется на флотилии или эскадры, которые имеют следующий состав:

9-й, Кроме того адмиралу северной речной флотилии, живущему в Тяньцзине, подчинены порты в Желтом Море и морские суда: 24 в Щань-буне и шесть в Ляо-дуне. С этими судами все число морских джонок Китая доходит до 918, экипажи которых состоят не менее как из 99,000 человек, а с матросами речных судов до 108,000, исключительно китайцев зеленого, знамени и лишь очень немногих маньчжуров. Большая числительность южных флотов — чже-цзянского, фу-цзяньского и кантонского — показывает, что тут больше всего надобности в защите берегов и плавающих около них торговых судов. И в самом деле, именно здесь мы видим сильнейшее развитие пиратства, этой язвы Китайского Моря. Заметим, впрочем, что разбой на водах Нёбесной Империи совершается не только в море, а и на реках, текущих внутри страны. От того, например, в Шанхае можно видеть очень мелкие лодки, величиною с невский ялик, вооруженные пушками. Они содержат полицию на реках и каналах, соседних Шанхаю. Устья Кантонской Реки также знамениты речным пиратством, которое там стоит под покровительством с одной стороны местных отцов-отечества — чиновников, а с другой известных гуманистов-англичан. Колония последних, Гон-Кон, есть настоящий центр морского разбоя, где пираты запасаются порохом, оружием и даже артиллерийскими орудиями. Под условием не нападать на английские суда, они спокойны от преследования английских крейсеров.

Необходимость противопоставить пиратам более серьезную морскую силу, чем многочисленный, но ничтожный в боевом смысле флот джонок, а также желание правительства положить хоть некоторые границы контрабанде, заставили китайцев образовать в последнее время флот из судов европейской конструкции, исключительно паровых. Сначала попробовали ограничиться постановлением машин на местные джонки, чтоб избежать больших издержек на постройку европейских пароходов, и несколько таких морских ублюдков есть в Кантоне, Фу-чжеу-фу и даже в Шанхае; но теперь джонки окончательно уступили место обыкновенным европейским судам. Из них таможенные крейсерские пароходы, в числе 15-ти или 16-ти, были куплены большею частью с аукциона в Гон-Коне и, конечно, не принадлежат к боевым судам в собственном смысле. С 1869 года началось сооружение собственно-военного китайского флота. Именно, летом этого года, спущена была с верфи в Фу-чжеу-фу канонирская лодка с тремя орудиями, и в октябре того же года она ходила на практическое плавание в море, до Тянь-цзина, где ей делался смотр. Весь экипаж, от капитана до последнего кочегара, были китайцы. Вслед затем, две подобные лодки спущены в Шанхае, а летом 1870 в тамошнем арсенале изготовлено паровое судно в 1,300 тонн, т. е. способное носить 5–6 орудий значительного калибра. Эти зародыши китайского флота могут разростись в хорошее, дерево, если китайское правительство станет настойчиво преследовать поставленную раз цель — создать вполне достаточные средства для обороны берегов империи, которых общая длина достигает до 6,000 верст. Теперь военных судов есть 4 или 5, да 15–16 крейсерских пароходов: это уже успех. А устройство двух морских арсеналов, в Фу-чжеу-фу и Шанхае, стоившее многих миллионов, дает основание думать, что и далее дело сооружения флота пойдет недурно. Так как-эти два учреждения суть лучшее, что представляют нам военные реформы в Китае, то позвольте сказать о них несколько подробностей.

Фу-чжеуский арсенал находится в 10–12 верстах ниже города Фу-чжеу-фу, на реке Мин, в расстоянии от устья 20 или 22 верст. В этом месте река делает изгиб, переходя от юго-восточного направления в северо-восточное. На мысу, у поворота, т. е. на северной стороне реки, и расположен арсенал, которого обширные постройки занимают более 25 десятин земли. Все они кирпичные, на каменных фундаментах; но как грунт нехорош, — влажен, то они недовольно прочны, и уже теперь при работах парового молота дрожат. Обширная литейня, кузницы, плотницкая, канатные, парусные мастерские имеют около 2,200 человек рабочих. При арсенале есть две школы: навигаторская или собственно-морская, где профессоры англичане, и политехническая, где учат французы. Число учеников в 1870 году в обеих школах было до 150. Преподаватели их служат отчасти и, техниками в арсенале, который вообще находится под наблюдением и руководством французских морских инженеров, за исключением хозяйственной части, вверенной китайским чиновникам. Шанхайский арсенал менее обширен, чем фучжеуский, но он имеет не менее разнообразную деятельность: — в нем строятся суда, машины к ним, льются орудия и снаряды, делаются лафеты и, наконец, приготовляется ручное огнестрельное оружие, которого не дедают в Фу-чжеу-фу. Всех рабочих в арсенале до 1,200 человек. Здания арсенала, расположенные верстах в трех от Шанхая, на берегу реки Вампу, выше города, построены частью из камня и кирпича, частью еще из дерева. Средину всего учреждения занимает оружейная фабрика, могущая приготовлять скорострельные ружья Снайдерса[5], и две паровые машины в 120 сил, от которых приводы идут во все соседние мастерские. Паровой молот в арсенале один; но он может выковывать пароходные вялы. Вы видите, мм. гг., что это серьезное европейское учреждение. Притом оно и состоит под управлением европейцев, большею частью англичан, Только хозяйственная часть вверена китайцам, которые заведывают и обширными складами всякого рода материалов. Арсенал потребляет теперь массу железа и меди привозимых из Англии, дерева из Индо-Китая, из Манильи и Манчжурии, парусов из Англии, канатов, красок, смолы и угля — туземных. Китайская смола превосходна: покрытые ею суда походят на лакированные. Притом дерево, употребляемое на постройки судов — тиковое из южной Азии и сосна из Манчжурии — также превосходный строевой материал, почему инженеры предсказывают большую долговечность китайскому флоту. Рабочие, как в Шанхае, так и в Фу-чжеу, все китайцы — народ искусный. Притом, благодаря высокой задельной плате, это люди отборные, которым платить по 20 руб. сер. в месяц нежаль, хотя это цена неслыханная в Китае для каких бы то ни было рабочих, и даже для многих чиновников.

От фучжеуского и шанхайского арсеналов перейдем к нанкинскому и тяньцзинскому. В Нанкине нет морских работ, но есть литейня для пушек и оружейная фабрика. Они только что начали действовать в 1870 году и состояние их мне неизвестно. В Тяньцзине арсенал правильнее назвать артиллерийским деловым двором. Он помещен очень тесно, в бывшем буддийском монастыре, и работает только орудия и лафеты — орудия, впрочем, нарезные и даже заряжающиеся с казны. За то в Тяньцзине есть другое артиллерийское учреждение, очень обширное и, главное, единственное в своем роде в Катае: это пороховой завод, могущий приготовлять около 1½ тонны, т. е. 90 пудов пороха в день или 30,000 пудов в год. Обширное пространство, более трех квадратных верст, верстах в пяти от Тяньцзина, занято зданиями завода, которые все кирпичные и расположены в приличном расстоянии друг от друга, на случай взрыва. Завод обнесен валом со рвом; вода в него проведена особым каналом из реки Пей-хо. Строитель завода американец Мэдоус, а техники — англичане. Из Англии же выписаны машины, которые, в августе 1869 года, когда я был в Тяньцзине, еще не действовали и даже не все были установлены, за исключением тех аппаратов, которые нужны для литрованья селитры. Тяньцзинский пороховой завод вообще капитальное учреждение, долженствующее много подвинуть военное дело в Китае, ибо до сих пор с порохом туземного ручного производства трудно было надеяться на хорошую стрельбу даже из лучшего оружия. Но жаль, что место для такого учреждения выбрано весьма неудачно. Дорога в Тяньцзин, находящийся всего в 80 верстах от моря, очень хорошо известна европейцам; притом этот город — открытый порт, в котором всегда есть несколько европейских военных судов. При первых неприязненных действиях, даже, по английскому обычаю, без объявления войны, он может быть захвачен иностранцами, как и арсеналы шанхайский, фучжеуский и тяньцзинский.

От военно-технических учреждений было бы уместно перейти к обзору разного рода военных запасов, военных больниц, медицинских школ и т. п. Но ничего этого в Китае нет; а по-тому обратимся, в заключение настоящей беседы, к краткому взгляду на китайские укрепления, которые до известной степени могут быть нелишены значения в деле обороны страны. Китайцы, в противоположность японцам, все свои города обносят стенами или валами. Они даже хвалятся состоянием у них фортификации, и некоторые укрепления носили у них долгое время пышный титул «неприступных твердынь», доколе не были взяты европейцами. Я скажу здесь несколько слов о двух важнейших из этих твердынь; о Кантоне на юге и о Дагу на севере. Город Кантон, как видно по карте, лежит у вершины речной дельты, и доступ к нему с моря в прежнее время был затруднен укреплениями в теснине Бокко-Тигрис. Но после войны с англичанами укрепления эти брошены — и не могут быть возобновляемы. Осталась одна собственно городская ограда. Она состоит из высокой — сажени 3½ — каменной стены, длиною в 6–7 верст, и из нескольких отдельных фортов с каменною одеждою, которые занимают соседние высоты па северо-западе и два-три пункта на берегу реки. Город содержит в себе около полумиллиона жителей и сильный гарнизон из китайцев и маньчжуров. Склады продовольствия в нем значительны. За всем тем он держался едва десять дней против англо-французов в 1857 и 1858 годах, несмотря на то, что число союзников не превосходило пяти тысяч. Правда, они ввели в реку сильную эскадру, с 450 орудиями, и бомбардировали укрепления; но это не могло бы послужить поводом к такой скорой сдаче неприступной твердыни, если бы она была в самом деле неприступною. Дело в том, что от одних навесных огней стена в северо-восточной части города была разрушена. Затем англо-французами была сделана высадка на востоке от города; оборонявшиеся в поле войска прогнаны, после довольно, впрочем, храброго сопротивления, и, наконец, сделан штурм, во время которого союзники захватили всю городскую стену, не решаясь, впрочем, спуститься в густо населенный город. Гарнизон, в 12–13 тысяч, исчез через западные ворота; окружающие форты тоже сдались, по невозможности держаться даже против полевой артиллерии.

Другая твердыня, которою и доныне гордятся китайцы, есть форты в Дагу, защищающие вход в реку Хай-хэ. Местоположение их чрезвычайно выгодно для обороны. Морской берег тут мелок и меловат, так что военные суда не могут подходит близко: воды на баре в отлив бывает всего два фута и в прилив не больше 14 футов, Окрестная суша низменна и болотиста, и форты совершенно ею командуют. Они выстроены из сырцового кирпича с глиною и составляют оборонительный фронт длиною около полуверсты. Главное укрепление лежит на южном берегу реки и вооружено более чем 50-ю орудиями, в настоящее время дальгреновскими; на северной стороне Хай-хэ есть фланкирующий форт на десять орудий. Эти орудия расставлены то на особых насыпях, под блиндажами, то в открытых сзади полуказематах, без сводов и с амбразурами, которых щеки одеты досками. В 1858 и 1860 годах форты были дважды взяты англо-французами, и притом прямо штурмом с фронта, следовавшим за непродолжительною канонадою с флота. Несмотря на то, что форты суть укрепления замкнутые с горжи зубчатою стеною, из-за которой очень удобно обороняться пехоте, несмотря на то, что водяные рвы и самое море делают подступ к ним затруднительным, гарнизоны бежали, едва первые европейские солдаты показались, на суше. Того же я полагаю нужно будет ожидать, и теперь, если бы форты Дагу были атакованы, несмотря на дальгреновские орудия.

В прошлый раз, мм. гг., мы говорили о военных силах современная Китая. Вы видели, что силы эти незначительны, что, по причине ложной государственной политики, ложного образования, морального упадка нации и материальной ее бедности, можно сомневаться и в будущем за успешное развитее могущества Небесной Империи. Чтобы эта мысль еще яснее напечатлелась в умах ваших, позвольте мне на этот раз указать на опасности, который могут грозить Китаю извне. Эти опасности измеряются, до известной степени, во-первых вооруженными силами, которые содержатся у пределов Срединного Царства иностранными государствами. Силы эти следующие:

В Китайском Море находятся постоянно эскадры Соединенных Штатов, Франции, Германии и некоторых других государства Конечно, эти эскадры невелики, обыкновенно четыре, пять судов; но при беззащитности берегов Китая, при отсутствии хорошего боевого флота, при открытости для нападения не только простых приморских городов, но и тех, которые имеют важные военные учреждения, легко видеть, что даже малая эскадра может сделать серьезный вред китайцам, такой вред, о каком она не посмеет и думать в Европе. А известная беззастенчивость западно-христианской политики на Востоке, т. е. склонность западных дипломатов при самых мелких недоразумениях употреблять в дело силу, делает положение Китая напряженными, тягостным даже и при столь малых эскадрах.

Но Срединное Царство имеет врага более страшного, чем названная выше морские державы, и, главное, врага безжалостного, неутомимого в своей последовательности. Я говорю про Англию, ту самую Англию, которая покорила соседнюю Индию и вела уже две войны против Китая, чтобы утвердить в нем свое экономическое преобладание и ослабить многочисленный китайский народ распространением среди него опиума. Подрались ли три англичанина с китайцами, которые не хотели пустить их к себе в дом, английский консул требует штрафа в 100,000 долларов и официального извинения со стороны китайских властей, грозя, в случае отказа, бомбардировать Шанхай и истребить 600 джонок с казенным рисом. Поймала ли китайская полиция контрабандистскую джонку под незаконно-поднятым английским флангом — война. И средства Англии в Китайском Море огромны. Она содержала там в 1870 году, среди мира, 32 военные судна, и между ними броненосный фрегат «Ocean» — целую плавучую крепость, неуязвимую для китайской артиллерии. Нет коммерческого порта в Китае, где бы не стояло одного двух английских военных судов на якоре каждую минуту. Мало того: от времени до времени появляются в этих портах так называемые летучие эскадры в шесть и семь кораблей большого ранга. А, наконец, у самых берегов и Небесной Империи, частью даже на них самих, учреждена первоклассная военная станция Англии Гон-Кон, где есть всевозможные запасы морские и сухопутные, равно и войска. Начальник последних имеет в своем распоряжении целые обширные управления: штабное, комиссариатское и пр., которые могут быстро организовать и направлять в дело подкрепления, какие прибудут из соседней Индии. Кроме того, Гон-Кон даже в мирное время есть открытая рана на теле Срединного Царства, язва его истощающая. Здесь снабжаются порохом и оружием все пираты, которые грабят китайские берега; отсюда направляется в разные стороны опиум, который убивает китайский народ нравственно и физически и высасывает из страны огромные суммы денег. Этот враг едва ли одолим для Китая не только при настоящем состоянии военных его дел, но и в близком будущем[6]. Все усилия китайской политики направлены единственно к тому, чтобы не раздражать могущественного противника. Ему предоставлено даже иметь адмиралтейские склады на самой китайской территории, например в Шанхае… Впрочем ту же участь испытывает и Япония: в Иокогаме есть тоже обширные военно-морские запасы англичан, да еще целый батальон солдат с артиллерией.

Другой враг Китая, и тоже исконный, живет у него на севере. Впрочем, мм. гг., это отнюдь не Россия, в дружбе которой нимало не сомневается само китайское правительство. Нет, это враг, которого можно даже считать общим для обоих этих государств, именно степные народы. Кто знаком с историею Востока, тот хорошо знает, какие тяжелые удары некогда наносили Срединному Царству помады внутренней Азии, от которых оно принуждено было, выстроить великую стену, и которые, несмотря на то, не раз завоевывали целый Китай. Периодические волнения степных варваров всегда внушали самые серьезные опасения китайскому правительству, и оно употребляло всевозможные меры, как военные, так и политические, чтобы покорить их себе или, по крайней мере, умиротворить. Стараниями двух даровитых императоров, Кхан-си и Цянь-луня, в XVIII веке, это, наконец, удалось, но далеко не вполне. Современные восстания в Туркестане и Чжунгарии служат лучшим тому доказательством.

Я сказал сейчас, что номады — враг общий у Китая с Россиею. Это совершенно понятно для всякого, кто знает природу кочевых хищников и их способность, после долгого мертвенного покоя, восставать массами, чтобы идти на грабеж стран цивилизованных и богатых, без различия их национальности. С этой точки зрения, говоря о войсках, содержимых Китаем к стороне России, я осмелюсь выразиться, что в большей части случаев войска эти выставлены не против нас, а за нас. Посмотрим же, что это за войска, какова их числительность, организация и проч. Но прежде всего, скажем несколько слов о природе стран, в которых войска расположены, о их населении, которое не все же состоит из кочевников, и о политическом положении самих китайцев на этих окраинах их империи.

Обширное пространство Средней Азии на восток от наших владений в Туркестанском генерал-губернаторстве и Семипалатинской Области, до берегов Усури, резко распадается по самой природе своей на две части. Первая, по Хингану и на восток от него, есть страна лесистая, богато орошенная реками, с почвою увлажаемою дождями, и потому производительною, годною для земледелия. Здесь уже издавна приютилась оседлая жизнь, хотя в обширных лесах живет немало бродячих звероловов. На западе от подгорий Хингана, до самой границы России и мелких туранских ханств, тянутся степи. Эти безжизненные, большею частью гористые пустыни имеют лишь редкие оазисы, где находят корм стада кочевых племен. Да и оазисы скучены преимущественно на севере и на юге, вдоль границ России и собственного Китая; средина же есть самая печальная пустыня, жилище злых духов, по выражению китайцев. В одном месте, в эту пустыню врезывается с запада длинная цепь Небесных Гор, у подошвы которых есть две узкие полосы, верст по 5–7 шириною, годные для культуры; остальное пространство, на север и юг от Тянь-шаня, есть более или менее «голодная» степь. Мы посмотрим сначала на восточную половину Средней Азии, т. е. на Маньчжурию. Четыре судоходные реки: Ляо, Сунгари, Нонни и Хурха орошают ее внутренность; три другие такие же: Ялу-цзян Усури и величавый Амур протекают по границам ее. Горы, особенно на северо-западе и на юге, покрыты пышными лесами; низменности очень пригодны для земледелия и скотоводства. Тунгузское племя жило тут с незапамятных времен и давно образовало в подгорных частях хребта Чань-бо-шаня правильные государства, из которых одному удалось в XVII веке покорить Китай. Мы уже видели в прошлый раз, что при этом завоевании значительная часть маньчжуров была уведена в Китай и там образовала целую поселенную армию, содержащую гарнизоны в главных городах и особенно в Пекине. Взамен этой эмиграции образовался прилив в самую Маньчжурию многочисленных китайских выходцев, так что теперь маньчжурского в этой стране почти-что одно название. Из 12-ти или 13-ти миллионов ее населения одиннадцать наверное китайцы и только один миллион маньчжуров, и то таких, которые уже говорят по-китайски, исповедывают китайскую веру, одеваются по-китайски и вообще ведут образ жизни совершенно тот же, что мирные земледельцы в Срединном Царстве. Маньчжурия притом имеет административное устройство такое же, как в самом Китае: она разделена на три губернии, а эти последние на уезды. Только во внимание к тому, что природное население, т. е. собственно маньчжуры, солоны и дахуры, все состоят в военном сословии, управление губерниями вверено не гражданским чиновникам, а военным генералам (цзянь-цзюням) и офицерам.

Так как почва Маньчжурии производительна и пустых меси еще довольно, то прилив в нее китайских выходцев постоянно увеличивается, и чрез то возрастает политическое ее значение для Небесной Империи вообще. Кроме того, страна эта есть родина царствующей династии, которою она особенно дорожит. Поэтому здесь может быть, действительно, китайские войска стоят не за нас, а против нас. Особенно это можно сказать со времени занятия нами Амура, после которого китайцы стали несколько недоверчивы к нашей дружбе и спешат заселить те части амурского бассейна, которые остались за ними, например уезды Сань-Синский и Хунь-Чуньский. Конечно, их политика в этом случае совершенно рациональная и особенно должно им отдать справедливость в том, что они предпочли колонизацию устройству крепостей и военных постов, как это иногда делается из желания обеспечить за собою владение краем. Войска маньчжурские хота и довольно многочисленны, но ничтожны в боевом отношении, как и туземные войска Китая. Они дурно вооружены, плохо обучены, не имеют европейски-образованных офицеров, и вообще ни в каком отношении для русских, даже рабочих линейных батальонов, не могут быть опасными. Я приведу здесь данные о их числительности и расположении не столько для того, чтобы показать, какие силы маньчжуры имеют на случай войны с нами, сколько для убеждения, что китайское правительство со времен Кхан-си, лешившего нас Амура, хорошо понимало, где нужно ему держать в готовности военные силы.

А. В провинции Шен-цине или Ляо-дуне и Ляо-си.[7]

Б. В провинции Гирин-ула.[8]

В. В провинции Сахалян-ула, т. е. Амурской.[9]

Проследив это росписание по карте, вы видите, мм. гг., что дислокация в северной Маньчжурии, нам пограничной, следует трем главным направлениям. Исходя из общего центра, Гирина, эти три направления расходятся. Одно ведет лас на восток, к устью Тумень-улы, т. е. к северной оконечности Кореи и южной наших теперешних земель в южно-усурийском крае. Важность этого стратегического пути легко понять из конфигурации наших владений между реками Суйфуном и Тумень-улою, представляющих узкую полосу, где однако заключены наши лучшие гавани, и из того, что дорога от Нингуты через Хунь-чунь к морю есть главнейший путь для сбыта произведений юго-восточной Маньчжурии заграницу. Другое направление следует на северо-восток от Гирина, по Сунгари, главному водяному пути, к Маньчжурии и, наконец, третье идет также вдоль большой реки Нонни и потом переходит по кратчайшим расстояниям к Аргуни и Амуру. Если бы очень искусному европейскому стратегу предложить составить самую выгодную дислокацию для обороны Маньчжурии и для перехода из нее к наступательным действиям, он не сделал бы лучшей: такова была проницательность Кхан-си, известного соперника Петра Великого. Кроме сухопутных сил в Маньчжурии, есть еще флотилия джонок в Айгуне, Мергене, Цицикаре и проч.; но эти суда находятся в жалком виде. Мне самому случалось наблюдать амурские джонки в 1858 году: в них можно было видеть насквозь через оба борта. Служба их более транспортная, чем военная. О заведении речных пароходов на Сунгари и Нонни китайцы еще не думают. Это, вероятно, случится лишь тогда, когда англичане, уже прочно утвердившиеся в Нючуанском порте и делающие быстрые экономические завоевания в южной Маньчжурии, перейдут в северную, т. е. пожелают снабжать берега Сунгари и Амура своими товарами, в подрыв нашим, хотя, нужно признаться, что мы и сами не успели еще завести торговлю на Сунгари, да еще в придачу допустили преобладание китайских. торгашей на собственных приамурских рынках, например в Благовещенске, в Константиновской и т. д.

Для ближайшего ознакомления с Маньчжурией, которая, без сомнения, есть лучшее из средне-азиатских владений Китая и важнейшее для нас, я хотел бы распространиться о ней гораздо более; но время мне остающееся слишком коротко, чтобы я мог приводить больше подробностей. Перейду поэтому к соседней на западе Монголии и замечу прежде всего, что значительная часть ее, именно юго-восточная полоса, вдоль Хингана и великой стены, в настоящее время уже утратила прежний характер страны, занятой исключительно варварами-номадами. Напротив, китайская эмиграция обратила ее в местность с господствующею земледельческою промышленностью и тем превосходно парализовала опасность, которая издревле грозила Срединному Царству от соседних монголов. Княжества, или, так называемые, аймаки, между северным изгибом Желтой реки и местом слияния Сунгари и Нонни теперь содержат массы оседлых пришельцев из собственного Китая, под влиянием которых и сами монголы частью взялись за соху. Даже и там, где этого не случилось, номады стали мягче, привыкли к некоторым удобствам, доставляемым культурою, и отчасти привязались к Китаю, если не нравственно, потому что монгол всегда презирает китайца, то экономически. Часть монголов, у самой великой стены, именно чахары, зачислена даже в восьми-знаменное войско, т. е. приравнена маньчжурам, надежнейшей защите Пекина с севера. В крайней к юго-востоку Монголии, в области Чэн-дэ-фу, китайский император имеет свою загородную резиденцию, где еще в 1860 году он спасался от англичан и французов. И ратовавший против последних князь Сан-ко-лин-син имел под своею командою, главным образом, южно-монгольские ополчения. Но по мере того, как из этого уголка Монголии мы будем подвигаться на север и запад, природа, а с нею и жители страны, становятся все более и более неприязненными. Номадов тут сдерживает в покорности Китаю лишь крайняя бедность их, да политика родственных связей и религиозного влияния кутухт и далай-ламы, которые все на жалованье у пекинского двора. Особенно на севере, близ нашей границы, в так называемой Халхе, ненависть монголов к Китаю жива. Халха, нужно заметить, не была завоевана китайцами, но подчинилась им добровольно, из страха чжунгарского царства, которое в XVII и XVIII веках существовало именно в тех местах, где теперь образуются мусульманские владения дунганей; но китайцы не получили права в ней водворяться иначе как в небольшом числе торговых слобод, да и то без семейств. Халха притом подчинена не множеству мелких князьков, с которыми принцип divide et impera (разделяй и властвуй) находит, легкое приложение: нет, она состоит из четырех больших ханств, которых владельцы[10] располагают значительным числом людей. Явись между ними человек с воинственными наклонностями, и они могут напомнить, до некоторой степени, времена Чингизхана, которого первоначальное поприще было именно здесь. Привязанность их к китайскому императорскому дому очень условна, и воспоминания о политической независимости, о диком могуществе, глубоко потрясают их души. Я говорю это по опыту, мне хорошо известному. Когда в 1850 годах шло занятие Амура и можно было опасаться столкновения с Китаем, одному из наших соотечественников удалось говорить с монгольским амбанем-бейсэ в Урге о восстановлении независимости его народа от Срединного Царства — глаза монгола сверкали, и от внутреннего волнения он едва мог говорить. И такое отношение северных монголов к Китаю засвидетельствует, конечно, всякий, кто бывал в этих местностях. Напрасно китайцы дали известную долю самостоятельности северным монголам, установив у них народные сеймы в Улясутае: это была жалкая комедия, которую номады хорошо понимали и которая не скрыла от них жадности и самовластия китайской бюрократии. Трудно, мм, гг., сказать, что теперь может статься с Халхою, когда с запада приближается к ней огонь восстания. Мы уже знаем, что изменники из монголов-халхасцев десятками казнятся в Урге; но едва ли одни казни и даже одни китайские войска в состоянии будут удержать эту страну во власти пекинского сына неба. По-видимому, без нашего содействия не обойдется, и это будет рационально, потому что бурятское население в Забайкалье одноплеменно с населением Халхи, имеет ту же религию и хранит те же воспоминания о прошедших судьбах и о диком величии.

От общих указаний на состояние юго-восточной Монголии и Халхи я мог бы теперь перейти к западу; но позвольте, мм. гг., прежде сказать несколько слов о Монголии вообще. Она простирается от верховьев Желтой реки до берегов Аргуня и от великой стены до южных предгорий Алтая. В этих пределах ее протяжение можно определить в 90,000 квадратных миль; но, несмотря на такую огромность страны, общее число монголов едва ли превосходит два миллиона душ. Это, следовательно, народ сильный не числом, а возможностью волноваться, грабить и уходить безнаказанно в свои пустыни. Конечно, с тех пор как Россия стала прочной ногой в Сибири, можно быть уверенным, что явления в роде чингизхановых нашествий стали невозможны; но за всем тем не только прочно покорить, но и держать в узде монголов трудно. Напрасно китайское правительство дает чины князьям, делает им подарки, чтобы вызывать их в Пекин, на поклоны к себе: оно само открыто сознается, что действительная его власть, например в Хухуноре или даже в Гоби, на севере от Желтой реки, почти ничтожна. И доверять китайской географии, которая дает подробности организации монголов под китайским владычеством, простирающейся, например, до того, что указано, сколько сотен откуда должно выходить на войну, могут только такие оптимисты, каким был наш почтенный синолог Иакинф, наслово веривший китайским официальным данным. Все, чем выражается действительное подданство монголов китайскому богдыхану, есть служба полицейская (в Урге, Кяхте и пр.) и караульная по границе с Россией; да и то она исполняется монголами лишь потому, что они находятся под надзором китайских местных властей, и потому что самая служба выгодна, давая возможность или брать взятки, или торговать с русскими.

Восточная, северная и средняя Монголия и Хухунор, составляющие большую часть этой страны, населены совершенно однородным племенем, монголами собственно; а если и есть небольшие исключения, в роде баргу-бурят и элютов близ берегов Аргуни и Хуан-хэ, то исключения ничтожны по своему числу. Не то придется сказать про западную часть великой средне-азиатской степи, подвластной Китаю. Тут хребты Небесный, Алатау, Тарбагатай, Алтай, Танну, избороздив почву во многих местах, послужили причиною довольно большого разнообразия и в этнографии страны, подобно тому, как это мы видим, например, на Кавказе, в Турции и т. п. Не менее трех основных рас живет в этих местностях: на севере, у верховий Енисея — финно-турецкая, в средине, от Алтая до Тянь-шаня — монгольская, калмыцкой ветви, и на юге, за Тянь-шанем и отчасти в отклонах его — турецкая, уйгурского колена. К этим туземцам «западного края» китайское правительство прибавило еще в течение XVIII и XIX столетий, многочисленных переселенцев из Срединного Царства и из Маньчжурии. Вся эта пестрота казалась в Пекине вернейшим средством к удержанию края во власти, к тому, чтобы в нем не было определенной господствующей национальности. Для вящего достижения цели, многие тысячи туземцев были уведены на восток, многие сотни тысяч умерщвлёны поголовно на месте. Но все было неудачно. Этнографическая пестрота получилась, а государственного единства с преобладанием китайского элемента нет. И также, по-прежнему, обитатели верховий Енисея — сойоты, урянхи, дархаты — остаются сойотами, урянхами и дархатами; также различные отрасли калмыцкого народа — дурботы, элюты, торгоуты и т. д. переносятся с своими шатрами вдоль степи, чуждаясь китайских оседлостей. Я не говорю уже про народы турецкой расы, оседлых малобухарцев, дунганей и кочевых киргизов: эти варвары всегда оставались в живой оппозиции Китаю уже потому, что они мусульмане, а китайцы язычники, и что пекинскому правительству не удалось ни наградами, ни ласками привлечь их вождей или же открытой войной и коварством их истребить в конец.

Коснемся сначала северной половины западного края. Она образует то, что в географиях принято называть Чжунгариею, и что в частности состоит: а) из Илийского края; b) из так называемой северной тянь-шанской линии, от Баркуля и Урумци до Чугучака, ныне разрушенного; с) из калмыцких земель по верхнему Иртышу; d) из калмыцких же гористых и частью лесистых земель по южно-алтайским отклонам, и е) наконец из земель полу-земледельческих, полу-охотничьих финских племен в бассейне верхнего Енисея. Весь этот обширный и разноплеменный край до последних событий управлялся китайцами из трех главных центров: Урумци, Кульджи и Улясутая, где были расположены китайские войска. Но владычество Китая было тут почти фиктивным, за исключением узких полос у подножия гор, где довольно хорошее орошение почвы давало возможность водворить ряд китайских земледельческих, торговых и военных колоний. Все туземное население едва-едва повиновалось китайским властям, часто предаваясь бунтам и грабежам. Особенно илийский бассейн, куда, однако, пекинское правительство переселяло и китайцев, и туркестанцев, и даже маньчжуров, всегда был центром инсурекционных движений. Эти движения повторились и теперь, когда восстание охватило весь запад Небесной Империи, и вероятно надолго, если не навсегда, отторгло от нее Чжунгарию. Восстание это родилось, к северу от Тянь-шаня, в начале 1860-х годов и ныне привело частью к образованию мелких ханств, как в Кульдже, частью к анархии, царствующей в степи на север и восток отсюда. Знамя инсурекции было поднято мусульманами, и жертвами ее стали не только китайские правительственные лица и войска, но так-же земледельческие и правительственные выходцы из Срединного Царства. Около 14,000 последних бежали в наши пределы; другие были истреблены. От поселений маньчжуров, солонов и сибо почти ничего не осталось. Города Урумця, Кульджа, Чугучак и др., лежащие среди взволнованного края и имевшие китайские гарнизоны в особенно устроенных крепостях, были взяты 30-го октября 1870 года; ту же участь испытал Уля-сутай, главный город северной Монголии, а теперь дунгане грозят Урге.

Ниже я скажу, как незначительны были военные силы Китая в западном крае вообще, т. е. в Чжунгарии и Туркестане, и как, следовательно, малы были шансы успеха китайцев с самого начала восстания, несмотря на то, что, конечно, еще в 1862 году, по словам цзяньцзюней, в Кульдже и Урумци, все обстояло благополучно; теперь же перейду к беглому очерку, соседнего Чжунгарии с юга, восточного Туркестана. В 1857 году там началось серьезное волнение, произведенное мусульманскими туземцами турецкой расы, которые пожелали восстановить свою независимость и выдвинули на первое время вождем свирепого и невежественного Валихана-тюря, потомка прежних владетелей Кашгара. В это время, именно в 1858 году, туда был послан наш агент Чокан-Валиханов, молодой офицер из киргизов. С его поездки утвердилось у нас мнение, что восточный Туркестан имеет большое население, что-то в роде б, 10 и даже 30-ти миллионов душ, что следовательно, это страна, могущая образовать сильное государство. Это, мм. гг., положительная ошибка. Кто бывал в Средней Азии тот знает, что места годные под селения находятся там лишь в узких полосах под горами, как, например, у нас в заилийском крае. В Алтышаре эти, полосы должны быть особенно узки, потому что он лежит у южных покатостей Небесных гор иссушаемых солнцем и совершенно Лишенных лесов даже вблизи снежной линии. Легко понять, что полоса в каких-нибудь 5–8 верст шириной хотя бы и в 1,500 верст длины, ее может вмещать более двух или 2½ миллионов душ. И в самом деле по новейшим свидетельствам очевидцев, даже в знаменитом Кашгаре, важнейшем городе Туркестана, есть едва ли каких-нибудь 20,000 душ вместо предполагавшихся 70–90,000. Поэтому говорить о возможности образования тут сильного государства не стоит труда; но образование государства опасного соседям здесь очень возможно, потому что добраться до Туркестана откуда бы то ни было — из Китая, из Индии или из России — нелегко через высокие горы, а влияние политическое на соседние части России и Китая обеспечено для владельцев восточного Туркестана единоплеменностью и единоверием киргизов и других средне-азиатских племен. Китайцы хотя и понимали эту опасность, особенно после бунта 1820-х. годов, но не умели отстранить ее, вследствие конечно, того, что часто сменяемые вонные начальники немогли хорошо всмотреться в истинное состояние края, да и ни о чем больше не думали, как брать взятки и писать в Пекин что все обстоит благополучно. Восстание сначала ограничивалось одним Кашгаром и соседними ему городами; потом, мало по малу распространилось на Яркент, Аксу и, наконец, в последние годы на всю южную подгорную полосу Тянь-шаня, до самого Хами. Китайцы были отовсюду выгнаны, и для них ничего более не осталось как высылать новые армии через, степь, про которую их собственная государственная географии говорит, что она «населена злыми духами», потому что целые караваны иногда засыпаются песком По всей вероятности, возвращения их в Туркестан и не случится особенно после того, как восстание приобрело единого и официального главу в лице Якуб-бека, коканского проходимца, утвердившегося в Кашгаре и простирающего свои виды не только на восточный Туркестан, но и на Чжунгарию. Революция туркестанская находит притом сочувствие в одном неумолимом и могущественном сопернике Китая — в Англии, которая через Индию и Кашемир посылает в Яркент оружие, подобно тому, как это она делает через Афганистан с Бухарою и Хивою. Единственным благоприятным выходом из трудного положения для Китая было бы содействие наше, удар с севера на свирепого и уже враждебного нам Якуб-бека. Эту печальную обязанность нам, вероятно и придется исполнить, хотя бы из чувства самосохранения и сознания своих интересов в ближайшем будущем. Если же смотреть вдаль, то подобный удар на возникающее у пределов наших мусульманское государство, под влиянием Англии, есть для нас необходимост. Только позволительно желать не завоевания страны, в которой средним числом можно построить одно селение на какие-нибудь 500–700 квадратных миль, и которая, следовательно, была бы нам в убыток, а лишь искоренения в ней элементов, враждебных спокойствию в Средней Азии, А затем я готов сказать, что если уж нужно водворить в Туркестане владычество какой-нибудь большой державы, то пусть это будет снова Китай, которого интересы тождественны с нашими в Средней Азии, и которого дружба по этому самому надежна и притом доказана двухвековым миром. Некоторую услугу китайцам мы уже и сделали, выслав в мусартский проход, между Аксу и Кульджею, отряд, который, прерывает военную связь туркестантских инсургентов с илйскими; но это еще не все. Необходимо, по крайней мере, занять еще Урумци, чтоб, как выразился один из просвещенных наших администраторов в этих краях, ударить дунганское восстание в лоб и дать возможность китайцам придти из-за Гоби и найти готовый опорный пункт.

Остановимся, мм, гг., на этих политических данных относительно средне-азиатских владений Китая и обратимся к собственно-военным подробностям относительно всего степного края, причисляемого на картах к Небесной Империи. Я уже упомянул, что силы китайцев были тут всегда невелики; в самом деле, если рассмотреть росписание отрядов в Монголии, Чжунгарии и Турксетане и исключить илийский оазис, то откроется, что на каждые 100 квадратных миль было едва ли 20 солдат, и притом каких? плохо-вооруженных, недисциплинированных, дурно содержимых и приобыкших более заниматься торговлею и земледелием, чем военным искусством. Вот это росписание в том виде, как оно было до начала дунганского восстания:

Илийский край, под начальством цзянь-цзюня в Кульдже:

Тянь-шанские лини, северная и южная; цзянь-цзюнь в Урумци:

Значительная часть этих людей была размещена малыми партиями на постах и, следовательно, могла быть всегда захвачена инсургентами, как то и случалось в действительности. Число таких постов было, например, около Кашгара 16, около Яркента 16, около Аксу 12 и проч. Кроме того, хотя солдаты почти все считались конными, но по большей части не имели лошадей; а между тем, в степях конница — необходимость: иначе неприятеля не настигнешь. У нас, когда гонялись за Кенисарою, то посылали казаков даже о-дву-конь; китайцы же едва ли и половину своего воинства могли посадить на седло, Порядочной артиллерии, ракетных команд, подвижных магазинов и т. п. также, разумеется, не было. Крепостцы, в которых содержались гарнизоны, были ничтожны в фортификационном смысле.

Этим я мог бы, мм. гг., заключить нашу сегодняшнюю беседу, если бы, желая дать хотя общее, но, по возможности, всестороннее понятие о соседних нам частях Китая, не чувствовал надобности утрудить внимание ваше некоторыми подробностями топографическими, именно о дорогах, ведущих из Срединного Царства к нашей границе. Я уже заметил, что по этим дорогам скорее можно ожидать движения от нас в пределы подвластных Катаю земель, чем обратно; следовательно, тем любопытнее нам знать эти пути. Общее их свойство, на которое я хотел бы обратить особенное внимание ваше, состоит в том, что чем они восточнее, тем удобнее для движения войск (за редкими исключениями), ибо, с удалением на запад, Средняя Азия становится все пустыннее и пустыннее. Вот эти дороги:

1. От устья Тумень-улы чрез Хунь-чунь к Нингуте и оттуда в Гирин, дорога колесная, хотя, по китайскому обычаю, плохая; проходит долинами между гор и частью по горам, богатым лесами. Население вдоль дороги оседлое, хотя негустое.

2. От устья Суйфуна вдоль по этой реке и потом через горы в Нингуту: те же особенности.

3. От устья Мурени вдоль по этой реке опять в Нингуту, вьючная дорога, с редким населением.

4. От берегов Усури по рекам Шибхулипу, Думани и Нору — тропинки, ведущие в Сань-син.

5. От станицы Михайло-Семеновской на Амуре по Сунгари до Гирина — путь удобный для пароходов. От устья Хурхи можно ехать в Гирин и прямо, сухим путем, по населенной стране, колесною дорогою. По Хурхе в Нингуту есть только лодочный путь.

6. От Айгуна через Мергень, Цицикар, Бедунэ в Гирин же — почтовая дорога, хорошо населенная и теперь нам подробно известная.

7. От Айгуна через Цицикар же или Бедунэ прямо к Пекину, через восточно-монгольские аймаки — колесные пути.

8. С Аргуни, именно от Цурухайту, плохая колесная дорога, по горам и лесам в Мергэнь.

9. Оттуда же, и такая же, хотя и считающаяся от Хайлара почтовою, дорога в Цицикар.

10. С Аргуни же, именно от Абагайту, мимо озер Далай и Буир и потом вдоль последних отклонов Хингана — дорога степная, но еще богатая водою и травами.

11. От караула Цаган, Улуевскою степью, через Кэрулюн и потом почти прямо по меридиану — кратчайшая дорога из наших владений в Пекин; относительно травы и воды, впрочем, менее удобная, чем предидущая.

12. Дорога с верхних частей Онона через верхние же части Кэрулюна и потом степью в Ду-ши-кхэу и далее в Пекин — вьючная, бедная вфлою, на севере и юге гористая.

13. Кяхто-калганские пути, через Ургу, в числе трех или четырех, все вьючные, бедные водою и травами. По нужде можно иметь двухколесные повозки, но не тяжелые, ибо много песков. Особенно почтовая дорога на Саир-усу и длинна, и богата песчаными степями.

14. Вьючная тропинка из Тункинского края на озеро Косогол и оттуда по реке Селенге.

15. Вьючная дорога из Минусинска через Саян и Танну в Улясутай. Воды, травы и дров в северной половине довольно; южная степь, впрочем, тоже не безводная.

16. От караула Суок, на Алтае, в Кобдо и Улясутай, дорога гористая, степная и нам хорошо известная.

17. Вьючная дорога с поста Чингистая на Черный Иртыш.

18. Вьючные же от озера Зайсана по Черному Иртышу в Кобдо.

Все четыре последние дороги в Улясутае выходят на одну, идущую далее, к станции Саир-усу и Калгану. Это самые длинные степные пути, которые никогда не будут важными в торговом отношении, как бы того желали некоторые. Войска по ним могут ходить только мелкими партиями и лишь с вьючным обозом.

19. От развалин Чугучака на Кур-кара-усу, Урумци и Хами дорога степная, но в большей части протяжения удобная для езды на колесах и более населенная, чем все предидущие, за исключением №№ 5-го и 6-го.

20. Дороги из Семиреченского края через проходы в горах Алатау: Уйген-таш вьючная и Алтын-имель — плохая колесная.

21. Из Верного и укр. Илийского в Кульджу вдоль подгорий и по степи — три пути вьючных и даже колесных.

О путях через Небесный хребет я не буду распространяться, потому что все они плохие горные тропинки и лежат скорее в наших владениях, чем в китайских, а потому не принадлежат к предмету наших бесед.

Полковник М. Венюков.

Из европейских синологов занимались собиранием сведений о военных силах Китая главнейше Уэд, Дерби и наш о. Иоакинф. По разновременности их работ самые данные их не сходятся, как то и естественно. Следующая таблица переведена с китайского Уэдом, теперешним английским поверенным в делах в Пекине.

³ Цян-фын-ин, передовой корпус составляет часть пекинского гарнизона состоит из маньчжуров и монголов, выборных из всех 8-ми знамен. В Пекине содержит караулы у ворот дворца, а в походе составляет авангард.

Ху-кьюн-ин — манчжуры и монголы всех 8-ми знамен, стрелки и кавалеристы в Пекине служат за рассыльных, а не войне за фланкеров.

Мао-ки-ин — самый многочисленный корпус при нем хозяйственные управления всех 8-ми знамен.

Кян-чжуи-ин — легкий корпус которого назначение быть впереди штурмовых колон и служит проводниками.

Хо-хи-ин- артиллеристы из всех 8-ми знамен; на половину в Пекине на половину вне его.

Бу-кью-ин — жандармы, пешие из самых здоровых потомков прислуги новых маньчжурских завоевателей.

Юань-мин-юаньская — дивизия состоит из людей всех 8-ми знамен и всех 3-х наций (манчжуров, монголов и китайцев).

Подробности и дислокации войск в Чжили и Манчжурии будут приведены в обозрении северных окраин китайской империи, пограничных с Россиею.

Из 10,000 ружей, полученных от России. 2,000 были оставлены в Калгане, три в Сюань-хуа-Фу; но где находятся теперь вооруженные ими войска я не знаю; вероятно сражаются против магометан.

Но сухие топографические описания гор, дорог, городов и т. п. находятся в изобилии.

До декабря 1869 года их было сделано всего 300 штук, и несколько тысяч гладкоствольных ружей.

Можно прибавить, что, не ограничиваясь морем, англичане ищут проложить в Китай сухопутную дорогу из Индии. Капитан Купер уже несколько лет пытается пройти с Буремпутера на Ян-цзе-Кин, где расстояние всего 350 или 400 верст.

⁸ Заметим, что настоящие сведения о маньчжурских войсках в Шень-цине резко различаются от помещенных в Военно-Статистическом Сборнике и взятых у о. Иакинфа, который по-видимому смешал провинцию Шень-цин с городом Шень-цином, т. е. Мугденом. Но они весьма близко подходят к обнародованным в 1857 г. профессором Васильевым, у которого я, для избежания ошибок, заимствовал орфографию собственных имен, несколько иную чем у г. Дерби, которому обязан таблицею. Впрочем, и сведения г. Васильева не во всем сходны с настоящими, конечно по случаю разновременности китайских источников, из которых они почерпнуты… То же нужно разуметь и про две остальные провинции.

⁹ При войсках в городе Гирине находятся в небольшом числе речные джонки.

¹⁰ Которые считаются храбрейшими солдатами в Китае и все искусные стрелки-звероловы.

Тусету-хан, Цецен-хан, Джасакту-хан и Соин-ноин.