Башня вздымалась, стремительная, чистая и сияющая, на высоту ста двадцати пяти этажей, считая от уровня улицы до ресторана на крыше. Над ним уходила острием к облакам радио- и телевизионная антенна.

По сравнению с двумя корпусами Всемирного торгового центра, которые стояли поблизости, Башня казалась стройной, тонкой и почти хрупкой. Но своими корнями она глубоко укрепилась в прочной скале, уходя на восемь этажей под землю, а ее заботливо рассчитанное ядро и внешние конструкции имели прочность закаленной стали.

Когда она будет полностью обжита, в ее канцелярии, студии и магазины войдет около пятнадцати тысяч людей; в день она сможет принять свыше двадцати пяти тысяч посетителей.

Ее коммуникации состоят из телефонных, радио- и телевизионных систем, которые работают в подземных этажах и охватывают напрямую или через спутники почти все полушарие.

Она может разговаривать сама с собой, этаж с этажом, от подвала и до сияющего шпиля.

Она вздымалась этаж за этажом, чудо, которое было видно всем.

Огромные краны поднимали стальные конструкции на нужные места и удерживали их там, пока не смолкал безумный грохот клепальных машин и не наставала тишина, свидетельствовавшая, что все закреплено; когда краны заканчивали работу на одном уровне, они начинали поднимать друг друга, как некие разумные чудовища, на новые места, где весь процесс повторялся.

Вместе с ростом каркаса в здание вплетались его жилы, нервы и мускулы: километры кабелей, труб, проводов, отопительные, вентиляционные и кондиционерные каналы, водопроводные и канализационные системы, — и всюду, всюду камеры и мониторы, по которым следили и контролировали внутреннее состояние здания, его здоровье и его жизнь.

Датчики передавали информацию о температуре, о влажности, о давлении и качестве воздуха; вычислительные машины обрабатывали данные, оценивали их и выдавали инструкции, продолжать так же и дальше или что-либо изменить.

В десяти верхних этажах, которые все еще освещены заходящим солнцем, температура выше, чем следует? Увеличить приток холодного кондиционированного воздуха.

Десять нижних этажей, оказавшихся в тени, остывают слишком быстро? Уменьшить приток охлажденного воздуха и к тому же открыть тепловую магистраль.

Здание дышало, управляло своими внутренними системами, спало, как спит человеческое тело: сердце, легкие, остальные органы работали под автоматическим управлением, и без устали пульсировали по нервам импульсы от мозга.

Основным цветом Башни был цвет старого серебра — стальной скелет покрывали плоские панели из оксидированного алюминия; все здание было пронизано десятками тысяч окон из дымчатого закаленного стекла.

Башня стояла на удачном месте и своей высотой доминировала в центре города. Колонны, достигавшие третьего этажа, образовывали у ее подножья полукруглые арки. Огромные двери вели в двухъярусные холлы к лифтам, которые находились в ядре здания, к лестницам, к эскалаторам и к магазинам, находившимся тут же.

Ее придумали, спроектировали и построили люди, относившиеся к ней иногда с любовью, иногда с ненавистью, потому что, как все грандиозные проекты, эта Башня быстро приобрела собственный характер и никто, близко связанный с ней, не мог обойтись без личного к ней отношения.

Очевидно, здесь существует обратная связь. То, что человек создает своими руками или разумом, становится частью его личности.

И вот Башня возвышалась там в свете утра, и ее вершины касались первые лучи солнца, пока весь город еще спал в сумерках; и тысячи людей, которые участвовали в ее создании и строительстве, никогда не смогут забыть этот день.

В эту пятницу на Тауэр-плаза с самого утра уже были сложены штабели полицейских барьеров. Рабочие муниципалитета расставляли их идеально ровными рядами. За барьерами пока никого не было.

Небо было ясным, синим и бескрайним. Легкий ветерок долетал на площадь со стороны бухты, свежий, пахнувший морем. Флаги на площади весело трепетали. Два патрульных, ожидавших прибытия подкреплений, стояли под аркой.

— Слава Богу, что хоть сегодня не будет политики, — сказал постовой Шеннон. — Все эти политические митинги… — он покачал головой. — Некоторые так увлеклись политикой, что просто ужас. Перевод времени, и только.

Он посмотрел вверх, на гордо взметнувшееся ввысь сооружение. — Она едва не достает до неба. Просто подавляет эту людскую суету.

Постовой Барнс ответил:

— Мне нравятся люди, которые ни во что не вмешиваются.

Барнс был негр. Он изучал социологию в университете, ожидал в ближайшее время чина сержанта и мечтал дослужиться как минимум до капитана. Он улыбнулся Шеннону:

— Послушать ирландцев, так все они миролюбивые, терпеливые, спокойные, ласковые, осторожные и терпеть не могут насилия. Но те оба янки, что орудуют в Лондондерри, дружище, совсем не похожи на добрых христиан, а?

— Это только когда их спровоцируют, — ответил Шеннон и при этом постарался примирительно улыбнуться. — Но я не утверждаю, что готовность к провокации не сидит у них внутри как мышь в сыре.

Его улыбка тут же исчезла, потому что к ним подошел какой-то тип.

— Куда, куда?

Позднее выяснилось, что этого человека звали Джон Коннорс. У него была сумка с инструментами. В своих показаниях и Барнс, и Шеннон сошлись на том, что он был в поношенной спецодежде, блестящей алюминиевой каске и что держался заносчиво, как любят вести себя квалифицированные рабочие с людьми, задающими им дурацкие вопросы.

— Как куда? Внутрь! — Коннорс помолчал и снисходительно улыбнулся: — Или вы меня туда не пустите?

В его вопросе звучал неприкрытый вызов.

— Сегодня никто не работает, — сказал Барнс.

— Это я и без вас знаю.

— Так что вам там нужно?

Коннорс вздохнул:

— Я должен сейчас быть дома, в постели. Сегодня у всех выходной, чтобы здесь могли произносить речи, а потом подняться наверх и пить шампанское. Но вместо этого я здесь, потому что меня вызвал шеф, а с ним шутки плохи.

— А что вы собираетесь делать? — Этот вопрос уже задал Барнс.

— Я электрик, — ответил Коннорс. — Вы думаете, что поймете, если я расскажу, что собираюсь делать?

«Скорее всего не пойму», — подумал Барнс. Но дело было не в этом. Проблема состояла в том, что у него были свои инструкции.

«Пойдете туда с Шенноном, — сказал им сержант при разводе на посты, — и смотрите в оба. Там поставят барьеры, никаких неприятностей не предвидится, но… — сержант пожал плечами, как бы говоря: — Сами знаете, как это бывает».

Они знали, как это сейчас бывает: каждое сборище было чревато насилием. Ну ладно, они будут глядеть в оба, но это не означает, что они должны мешать мастерам работать.

— У вас есть удостоверение, приятель? — мирно спросил Барнс.

— А вы что, — возмутился Коннорс — строительный инспектор? Разумеется, у меня есть удостоверение. Я не какая-нибудь шпана.

Он вытащил бумажник и помахал им. Было ли в нем удостоверение, осталось неясным.

— Ну, удовлетворены? — Коннорс спрятал бумажник.

У Шеннона лопнуло терпение:

— Пропусти его!

Но Барнс все еще колебался. Как он потом рассказывал, никаких причин для этого не было, только какое-то странное чувство, а поступки, вызванные такими чувствами, почти всегда бывают неверны.

— Ну так что? — спросил Коннорс. — Черт побери, решайте же, наконец. То, что я торчу здесь, моему шефу…

Шеннон отрезал:

— Проваливайте! — На виске его задергалась жилка. Он повернулся к коллеге:

— У нас нет приказа не пускать людей внутрь, Френк. Пропусти, чтоб его током убило!

Так они это запомнили, и так же выглядели потом их показания.

Солнце стояло уже так высоко, что проникало через лес зданий даже на Тауэр-плаза, где были расставлены полицейские заграждения, разделяющие пространство на две большие половины, между которыми был оставлен проход от тротуара до временного помоста у входа.

— Здесь будут выходить из машин все эти шишки, — сказал постовой Шеннон, — будут одаривать всех улыбками и прошествуют как короли на эстраду…

— Где будут нести всю ту же ерунду, — добавил Барнс. — Будут превозносить родину, Соединенные Штаты Америки, и неукротимые дерзания человечества. И все эти политики притом будут стараться урвать хоть немного голосов… — он запнулся и виновато улыбнулся.

— Ты все это говоришь потому, — тоже улыбаясь предположил Шеннон, — что ты против королей и королев, а я от них просто без ума. Только представь себе, что на земле жили бы только маленькие серенькие людишки, и никаких гигантов, которые в состоянии воплотить свои мечты в реальность, никаких великих событий, остающихся в памяти, никаких величайших зданий, вроде этой Башни, заслоняющей солнце. Что ты скажешь на это, Френк?

— Это было бы к лучшему.

— Ты слишком много смотришь в книги и набираешься из них всяких глупостей.

Движением руки Шеннон обвел сверкающее здание.

— Как бы тебе понравилось принять участие в подобной стройке? В создании такой величественной, ослепительной Башни, устремленной к небу, и увидеть свое имя на бронзовой табличке, где бы на веки веков было записано, что это и твоих рук дело? Как бы тебе это понравилось?

— Генеральный подрядчик, — прочитал Барнс — Бертран Макгроу и компания. — Он уже снова улыбался, на этот раз с нескрываемым весельем. — Эти ирландцы знают толк, а? Думаешь, Макгроу выбился в люди по-честному?

— А ты, образина черномазая?

— А то нет, масса, а то нет!

Они расхохотались.

— Я случайно знаком с Бертом Макгроу, — сказал Шеннон. — Он мужик что надо. В день святого Патрика на Пятой авеню…

— Играет на дудке, да?

— На волынке, — поправил его Шеннон. — Волынка это тебе не рояль, или скрипка и всякая прочая ерунда.

Он помолчал.

— Сегодня днем Берт Макгроу тоже будет здесь. На его месте я обязательно пришел бы, чтобы урвать свою долю славы.

— А я бы лучше куда-нибудь спрятался, — сказал Барнс. И потом добавил: — Чтобы не дразнить Господа и не бояться Божьего гнева. Знаешь, человек стучит по дереву, как бы чего не вышло.

Шеннон на миг задумался, потом рассмеялся:

— Я же говорю, Френк, ты помешался на книжках. Что твой Бог может сделать этому великолепному сооружению?

Ездить в бесшумных лифтах было для Джона Коннорса занятием интересным и почти радостным: его всегда привлекали бесшумно работающие механизмы. А если его будут искать, а рано или поздно начнут, тогда вся эта езда с пересадками и отсыланием пустых кабин то вверх, то вниз по множеству шахт, пожалуй, наилучший способ сбить со следа погоню.

Обычно он хорошо ориентировался в Башне, — то есть в обычный рабочий день. Но понятия не имел, как будет выглядеть здание, когда он окажется в нем, живом и дышащем, совсем один.

Когда в нем никого не было, здание стало похожим на собор — только еще более впечатляющим. Он попытался подобрать сравнение.

«Представь пустой Янки-стадион», — сказал он себе. Слышать, как в коридорах раздаются только твои шаги, видеть сквозь бесконечные ряды окон мир под собой, видеть бескрайний горизонт, понимать, что другого случая совершить задуманное не будет, это было словно возносить молитвы Господу, снова и снова, и сохранить в душе тишину и ожидание чего-то великого.

Когда-то где-то он слышал, наверное на митинге, точно не помнил, но эта фраза запала ему в душу: «Всего несколько решительных людей могут повернуть колесо истории». Это ему понравилось. Звучало очень здорово. Решительные люди… Герои. Это как угнать самолет и выйти сухим из воды. Это как захватить заложников в Олимпийской деревне. Несколько решительных людей. Или всего один. Тогда все будут его слушать. Разгуливать по лестницам, таская за собой сумку с инструментом, ездить в лифтах и ждать — это как прогулка в Луна-парке.

Здесь все дело в электричестве. Электричество в наше время — ключ ко всему. Он вспомнил, как несколько лет назад произошла авария в линии высокого напряжения, и как все, абсолютно все, сразу встало, и как некоторые люди даже подумали, что наступил конец света. Не все, разумеется; раз день в день через девять месяцев во всех родильных домах города начался ажиотаж, значит, некоторые сумели использовать затемнение в своих интересах. Но прежде всего возникла паника, и вот на это и надо рассчитывать.

Коннорс не имел ни электротехнического образования, ни опыта электромонтера, хотя и сумел втереть очки тому черному фараону, но все-таки он когда-то работал в этом здании и знал в общих чертах, как организовано распределение электроэнергии.

На каждом техническом этаже есть так называемый кабельный отсек, и Коннорс при случае улучил несколько минут, чтобы понаблюдать за работой людей из электротехнической фирмы, когда те снимали с кабелей экраны из проволочной плетенки и пластмассовую изоляцию, чтобы подобраться к тем толстым жилам внутри, по которым течет ток.

Он знал, что с помощью понижающих трансформаторов с каждого технического этажа необходимое количество электроэнергии подается в соответствующую вертикальную секцию здания и что там же проходят на следующие технические этажи кабели высокого напряжения, поступающего с соседней электростанции. Как велико это напряжение, он понятия не имел, но думал, что оно достаточно велико, может быть, даже и пятьсот вольт, иначе, зачем бы его понижать?

Его первой мыслью было уничтожить электротехническое оборудование, обслуживающее верхние этажи Башни и тем самым изолировать верхний салон, где будет проходить прием. В его сумке с инструментом лежал восемнадцатидюймовый ломик и немного украденной пластической взрывчатки, которыми, как он думал, сумеет наделать столько дел, что по всей Башне искры полетят, как на 4 июля.

Но чем больше он раздумывал, тем чаще говорил себе, — к чему ограничиваться только верхушкой? Почему не устроить диверсию на основной линии внизу, в недрах здания, где проходят электрические кабели прямо с подстанции? Зачем ходить вокруг да около, если можно шагнуть сразу в дамки? Это была очень лакомая идея.

Достаточно только не попадаться никому на глаза, и ничего сложного не будет. Но нужно приготовиться на случай, если удача вдруг отвернется.

Он открыл сумку с инструментом и вынул ломик, который с одного конца был изогнутым, а с другого — плоским и заостренным. Его спокойно можно было использовать как оружие, и если бы пришлось, Коннорс так бы и сделал.

Берт Макгроу сидел в своем кабинете, из окон которого открывался широкий обзор небоскребов центральной части города. Он строил многие из них. Обычно ему нравился этот вид. В эту минуту, однако, он не был в этом уверен, потому что посреди этой панорамы возвышалась «Башня мира», а то, что рассказал и показал Гиддингс, могло испортить настроение и в такой ясный, солнечный летний день, как сегодня.

Взгляд Макгроу был погружен в копии чертежей с изменениями, которые лежали у него на столе. Макгроу снова взглянул на Гиддингса.

— Что нам, собственно говоря, известно? — спросил он.

В глубине души у него было чувство, что его надежды напрасны, что если даже все тщательно проверят, это неприятное чувство не исчезнет. Но единственное, что человеку остается — это надежда.

— Здесь я вижу кучу бумажек, — сказал он, — но это не оригиналы.

— Вам приходится ходить вокруг да около, — ответил Гиддингс, — и вам это не нравится. Эти четкие ксерокопии доказывают, что халтуру лепили у вас прямо под носом, да и у меня тоже. Сколько изменений проведено, я еще не знаю. Насколько они серьезны, тоже не знаю. А кому и зачем это было нужно, могу только догадываться.

Макгроу встал с кресла и подошел к окну. Были времена, когда с такими проблемами он мог справиться на ходу, или почти на ходу. Сегодня он воспринял новость как удар под дых, и даже в глазах все немного расплывалось. Это случалось не впервые и начинало его беспокоить.

«Тебе нужно сбросить вес, — говорила ему Мери, — ты перегружаешься на работе и уже не молод, Берт Макгроу.

Когда-то ты мог пить целую ночь, гулять напропалую — и прийти домой свежим, как огурчик, ну, почти. Но ты уже не молод. И я уже не молода, что меня огорчает еще больше. Так что не бери в голову».

Мир вокруг перестал качаться, дымка исчезла, и Макгроу отвернулся от окна.

— Здесь везде подпись Ната Вильсона, — сказал он. — Как этот чертов сопляк решился все это подписать?

— Он утверждает, что не подписывал.

— А вы что скажете?

В этом старике была еще уйма энергии.

— Не понимаю, зачем ему это, — ответил Гиддингс. — Что бы он с этого имел? Он мог бы спокойно их отвергнуть, это в его власти. Так для чего рисковать головой?

Макгроу добрался до кресла и сел.

— Гм… Это по меньшей мере непорядок. Судя по бумагам, это здание, это чертовски прекрасное гигантское здание не соответствует проекту, что сулит нам всем множество неприятностей, вплоть до — Господи, избави — до юридических.

— И уйму работы, — сказал Гиддингс. — Стены придется вскрывать. Сечения придется контролировать. — Он покачал головой.

— Сделаем все, что нужно, — отрезал Макгроу.

Он помолчал. Его воинственность исчезла.

— Но сейчас я думаю не об этом. Иногда бедняжка Мери говорит, что я становлюсь суеверен. Но ведь вы знаете, как иногда все ложится в масть — то на работе не сходятся всякие мелочи, то начинается полоса несчастий, то все стоит из-за нехватки материалов, портится погода, начинаются забастовки. — Он вытянул руки, сжал их в кулаки и уставился на них, как на врага. — А бывает, — добавил он после паузы, — этот ужас никогда не кончается. Как будто стройку — Господи, прости — кто-то заколдовал таким заклятьем, что ни один священник не справится.

Он снова помолчал.

— Вы понимаете, что я имею в виду?

Гиддингс снова вспомнил о том, как Пэт Яновский ни с того ни с сего шагнул в пустоту с шестьдесят пятого этажа.

— Понимаю, — ответил он.

Макгроу тяжело вздохнул.

— Мне стыдно признаться, — сказал он, — но в этом городе есть два здания, не буду называть ни одно, ни другое, но оба строил я, куда бы я вообще предпочел не заходить, не то что ездить лифтом.

На мгновение отогнал от себя эту мысль.

— Но оставим, это — не тот случай. — Он выпрямился в кресле, и в его голосе зазвучала решимость: — Почему кто-то затеял эти изменения, вы догадываетесь? — спросил он. — Ну ладно, тогда договаривайте.

— Вам это удовольствия не доставит, — предупредил Гиддингс.

— Ну и черт с ним. — Ярость, которую вдруг ощутил старик, была благородной, чистой, глубокой и сильной. — Нас оставили в дураках, вас как заместителя главного строителя, меня… как меня. Ну, так я хочу знать, кто и почему, черт побери!

Гиддингс пожал плечами.

— Все эти изменения по электрической части.

— Ну и что?

— Насколько я успел выяснить, — продолжал Гиддингс, — результатом этих изменений стало применение худших материалов или меньших сечений. — Потом спросил: — Вам это о чем-нибудь говорит?

Макгроу не колебался ни секунды.

— Кто-то хотел сэкономить, — ответил он.

Снова поднялся с кресла и снова уставился на скрытый дымкой мир за окном. Потом сказал через плечо:

— А тот, кто сэкономил, — на это вы намекаете — это человек, который подписал подряд на электрооборудование?

Снова, как и раньше, окружающее замерло, и дымка исчезла. Макгроу обернулся. Руки спрятал за спину, чтобы скрыть охватившее его напряжение.

— Поль Саймон, — вы на него намекаете?

— Я говорил вам, что это только догадки.

— Это я уже слышал.

— И я предупреждал, что вам это будет не по вкусу.

— Да, — ответил Макгроу другим, спокойным тоном. — Мне это не по вкусу. Мне не доставляет удовольствия, что вы так думаете, и еще меньше, что я сам думаю так же.

Он наконец достал из-за спины свои руки и долго молча рассматривал свои растопыренные подагрические пальцы. Когда он снова взглянул на Гиддингса, лицо его посерело.

— Мы это выясним, Уилл. Даже если мне придется придушить его этими вот руками и измолотить в кашу, выясним. Я вам обещаю. Потом… — Старик не договорил, как будто забыл, что хотел сказать. Устало провел рукой по лицу.

— Потом, — продолжал Гиддингс, как бы не замечая этого, — я попытаюсь выяснить, что нужно предпринять.

Макгроу снова сел в кресло, кивнул:

— Сделайте это, Уилл. И дайте мне знать.

Глубоко вздохнул. Голос его снова звучал в полную силу.

— Мы всегда дорожили своей работой и своей репутацией.

— В этом я никогда не сомневался, — ответил Гиддингс.

Еще долго после ухода Гиддингса Макгроу неподвижно сидел в своем огромном кресле. Он казался старым и усталым, и ему не хотелось делать того, что нужно было делать. Были времена, когда он с ревом вылетел бы из кабинета при одном подозрении, что кто-то устроил такое свинство, кто бы это ни был — брат, сват, черт или ангел. Но старость меняет человека, некоторые принципы становятся не так принципиальны, границы допустимого размываются, и Макгроу был близок отказаться от мысли, что кто-то близкий, кто-то из своих, из семьи, мог допустить такое прегрешение.

Старик гордился Полем Саймоном, своим зятем. Как-никак Саймон был, как раньше говорили, джентльмен, — Эндоуэр, Йель и так далее, не то что уличный мальчишка Макгроу, куда там. И Патти была хорошо принята в его кругу, что давало еще один повод для гордости.

Макгроу с Мери все еще жили в Куинсе, в доме, который Макгроу купил на деньги, полученные за свою первую большую стройку больше тридцати лет назад. Поль с Патти жили в Вестчестере, всего в нескольких милях от них, но совсем в другом мире, чем Макгроу. Если кто-то хранит в сердце великую американскую мечту, что его дети будут жить лучше, чем он, то, когда она исполняется, остается только упасть на колени и благодарить Господа за его доброту.

«Теперь, — сказал себе Макгроу, — возьми к черту телефон и назови своего великолепного зятя мошенником и преступником». Горькая мысль.

Копии извещений на изменения все еще лежали на столе. Он отбросил их рукой, и они зашуршали, как осенние листья.

«Невозможно, чтобы подобное случилось на моей стройке, — подумал Макгроу, — под носом у меня и Гиддингса, под носом у Ната Вильсона. А как же строительные инспекторы? Подкуплены? Или их тоже кто-то одурачил поддельными извещениями?»

Однако факт был на лицо. Это он прочувствовал до мозга костей. Эх, ведь это не впервые, что на большой стройке кое-кто халтурил на своем участке работы или мухлевал с поставками, как наперсточник с шариком, который всегда не там, где ожидаешь.

Накладные и ведомости, наряды и спецификации, даже сами чертежи можно подменить или подделать, можно фальсифицировать работы, которые вообще не проводились, деньги можно передавать и над столом, и под столом, и они могут кое-кому прилипнуть к рукам — трюков таких предостаточно, и Макгроу неоднократно встречался со всеми. Но у него такие непременно вылетали с работы, получив под зад так, что свербило аж между лопатками, а иногда заодно и с несколькими потерянными зубами.

Старика вывел из раздумий звонок телефона. Он недовольно взглянул на него, но потом снял трубку.

— Звонит миссис Саймон, — сказала секретарша.

«Патти еще ничего не знает», — подумал Макгроу.

Черт, ведь он тоже еще точно не знает, на самом ли деле Поль такой засранец, что из-за жадности изгадил всю работу. Это еще нужно доказать, и каждый невиновен, пока нет доказательств его вины. Черта с два.

— Привет, лапушка, — сказал Макгроу в трубку.

— Ты не хочешь пообедать со мной, папа? — Голос Патти был так же молод, свеж и бодр, как и она сама. — Я на вокзале «Гранд Централь», а у Поля какое-то деловое свидание.

— И все твои подруги заняты, — добавил Макгроу, — поэтому ты наконец вспомнила об отце, да?

Один только звук ее голоса смог вызвать у него в душе улыбку и немного успокоить мучившую его боль.

— Для меня это будет маленький праздник, — пошутила Патти. — Ты же знаешь, не будь мамы, я бы вышла замуж только за тебя. — И сама подумала: «Тогда мне не пришлось бы ни о чем жалеть», но ничего не сказала. — Так что не ворчи.

— Хорошо, лапушка, — согласился Макгроу, — мне нужно еще сделать пару звонков. По крайней мере, один обязательно. Ты закажи столик у Мартина. Я скоро буду.

— Я пока чего-нибудь выпью.

Макгроу положил трубку и приказал своей, секретарше:

— Соедините меня с Полем Саймоном, Лаура.

Постарался ждать спокойно. Секретарша доложила:

— Номер мистера Саймона занят. Попробовать еще раз попозже?

«Приговор откладывается? — подумал Макгроу. — Нет, ничего подобного. Это откладывать нельзя».

— Дайте мне его секретаря. — И, услышав приятный женский голос, продолжил: — Передайте Полю, чтобы в половине второго зашел ко мне.

Секретарь заколебалась:

— Мистер Макгроу, у мистера Саймона сегодня весьма насыщенная программа. Он должен…

— Девочка, — ответил Макгроу, — вы просто передайте ему, что я буду ждать.

Повесил трубку, встал с кресла и направился к выходу.

«Несколько приятных минут с Патти, — подумал он, — а потом — что это за слово, которое теперь в моде? — а-а, конфронтация. Вот так».

Выходя, он машинально расправил плечи.

Когда пришла Зиб, Поль Саймон сидел в небольшой нише в дальнем конце ресторанного зала. Она с улыбкой приблизилась к нему, чертовски хороша в короткой юбке, открывавшей сильные стройные ноги, с длинными блестящими волосами; пышная грудь, не стянутая бюстгальтером, задорно покачивалась. Поль встал, и Зиб, как всегда непринужденно, проскользнула вглубь ниши.

— Вообще-то, мне нужно быть не здесь, — сказала она и двумя руками отбросила назад длинные густые волосы, — а копаться в груде бумаг и найти среди этого бреда приличную новеллу, которую не стыдно было бы напечатать. — Она смешно наморщила нос.

— Тем приятнее для меня.

Поль кивнул официанту и заказал напитки — два «мартини» с джином, без льда, очень сухие, очень холодные и с лимонной корочкой. Потом облокотился на стол и улыбнулся Зиб.

— Когда я тебя увижу?

— Ты меня и так видишь.

— Но не так, как хотелось бы. Мне что, объяснить?

— Ты просто типичный отвратительный эгоист.

— И именно это тебе нравится.

Она улыбнулась загадочной, непроницаемой улыбкой, при этом чуть приподнялись уголки ее губ и загорелись огоньки в глазах.

— Дело не только в сексе, — сказала она.

— Ну да?

Зиб снова улыбнулась. Говорить о сексе было забавно, такой приятный интеллигентный треп. Сколько она себя помнит, так было всегда.

— Ну, ты и тип, — ласково сказала она.

— Бывают минуты, когда я сам задумываюсь, что я за тип.

Когда он уходил из конторы, секретарь передала ему указание от Макгроу. Он выслушал и небрежно бросил:

— Позвоните ему еще раз, милочка, и сообщите, что я занят.

— Я уже пыталась это сделать, — ответила девушка. — Но он только повторил: «Передайте, что я его жду».

Что бы мог означать этот невежливый вызов?

— Когда-то, — говорил он в эту минуту, — я думал, что буду образцовым гражданином — школа, Университет, потом какая-нибудь фирма, где я, не перенапрягаясь, отслужу свое.

Зиб внимательно смотрела на него.

— Ну и что?.. — Голос ее звучал очень спокойно.

В этот момент принесли аперитив. Поль приветливо поднял свой бокал и пригубил его.

— Ты не знакома с моим тестем?

— Нат часто рассказывал о нем.

Саймон поставил бокал и внимательно посмотрел на нее. Потом медленно кивнул и поднял глаза.

— Я бы о нем не рассказывал. Мы слишком непохожи. Берт просто старый неотесанный ирландский грубиян.

— А Нат совсем другой. Он просто ягненок, иногда даже слишком. — Зиб нахмурилась. — Не смотри на меня так. Ягненок и есть.

— Чего я меньше всего хочу, — медленно ответил Саймон, глядя ей в глаза, — это спорить с тобой.

— Тогда не говори так.

— Сегодня ты какая-то колючая, а?

— Он мой муж.

— И ты хорошо его знаешь, — кивнул Саймон.

А сам подумал, что она его совсем не знает и, возможно, это к лучшему.

— Ладно, — сказал он, — тогда продолжим о Берте Макгроу, моем уважаемом тесте.

Зиб вдруг блеснула интуицией:

— Ты его боишься, да?

Он отпил «мартини», обдумал ее вопрос и наконец ответил:

— Боюсь.

Он совсем не пытался казаться героем, пожалуй, легче будет добиться своего, если он попытается добиться от Зиб жалости и сочувствия. Он уже не раз с успехом использовал этот прием.

— Ты и я, — сказал он, — просто анахронизмы. Мы были воспитаны с верой, что все мужчины — джентльмены, а все женщины — благородные дамы. Никаких обманов, никаких подлостей, никаких ударов ниже пояса, жизнь, где все играют по правилам.

Он замолчал, чтобы проверить, как это подействовало.

Зиб не была уверена, что правильно поняла мысль Поля, но ей было лестно, что с ней ведут серьезный разговор о серьезных вещах. Редко кто из мужчин так делает. Она и Поль действительно принадлежали к одному кругу, так что с этим она могла согласиться. Кивнула:

— Продолжай.

— По моему, сегодняшние дети смотрят на вещи проще нас, — продолжал Поль. — Им прочтут из Матфея: «И поступайте с другими так, как хотели бы вы, чтобы они поступали с вами!», а они заявляют, что все это бредни, в которые никто давно не верит. Ну это не совсем так. Но люди, которые на виду, те, которым мы завидуем, те, кто, как говорится, добились успеха, в самом деле не всегда руководствуются десятью заповедями, если вообще когда-нибудь их соблюдали.

Зиб показалось, что она поняла.

— Например твой тесть? — спросила она.

— Именно. Берт — провинциальный деляга, это из-за его происхождения. Он мастер крутой схватки, а поскольку берет круче остальных, то ему везет.

Зиб с любопытством взглянула на него через стол.

— А тебе нет?

Он пожал плечами, неожиданно поскромнев.

— Я мелкая сошка. — Его усмешка была с приятной грустинкой. — И Патти вынуждена все время меня подталкивать.

«В известном смысле, — подумал он, — я был прав, сказав, что иногда сам задумываюсь, что я за тип. Я был и остаюсь хамелеоном, способным сливаться со своим окружением. Я умен, хорошо знаю технику, — это неудивительно после полученного мной образования, недурен собой, но этим перечень моих достоинств и ограничивается».

Иногда ему казалось, что его личности недостает какого-то важного компонента, может быть, какого-то недостатка, и поэтому он никогда так и не стал значительной личностью.

— Мне нравится Патти, — сказала Зиб.

— Желаю удачи, — снова улыбнулся он. — Я не шучу, как тебе может показаться. Меня бы не удивило, если бы Патти решила играть на два фронта. Мужчины ее не слишком интересуют. Не исключая меня. — Помолчал и добавил: — Это тебя не шокирует?

— Да нет.

— A-а, эмансипированная женщина!

— Я принимаю вещи такими, какие они есть.

Поль подумал, что в феминистках хуже всего, что они все принимают всерьез и разговаривают одними цитатами.

Зиб пригубила свой «мартини», подняла глаза.

— Я ведь тебя почти не знаю… — Пауза. — Иногда сомневаюсь, знаю ли кого-нибудь вообще. У тебя никогда не бывает такого чувства? Знаешь, как будто ты — никто.

— Очень часто.

Поль показал официанту, что пора принесли следующее блюдо.

Если предстоит предстать перед Бертом Макгроу, то стоит подкрепиться.

— То, что ты сказал о Нате… — начала Зиб.

— Я сказал, что он не слишком отличается от Берта Макгроу.

— Что ты имел в виду?

Поль усмехнулся:

— Это фигура с Дикого Запада. Он научился хорошо маскироваться, но все время то тут, то там что-нибудь выглядывает. «Разговаривая со мной, улыбайтесь, чужеземцы!» И тому подобное.

Зиб покачала головой:

— Ты ошибаешься. Я тебе это уже говорила. Он ягненок, и я была бы рада, будь это не так.

В душе она сказала себе: «Тогда мне не нужны были бы ни ты, ни кто другой. Так что в определенном смысле Нат сам виноват». Эта мысль ее хоть немного утешила.

— Ласточка моя, — сказал Поль, — я тебе кое-что скажу. Смотри, не зайди с ним однажды слишком далеко. Смотри. А теперь давай поедим. Мне нужно успеть на высочайшую аудиенцию.

Берт Макгроу уже вернулся с обеда в свой кабинет, и Поль Саймон, явно чувствовавший себя не в своей тарелке, сидел в низком кожаном кресле для посетителей. «Старик, — говорил себе Поль, — сейчас как раненый медведь, так что лучше вести себя поосторожнее». Он посмотрел на часы.

— Уже половина второго, — сказал он. И с вызовом добавил: — Как вы и приказывали.

— Я обедал с Патти, — начал Макгроу. Он держал себя в руках, но не имел представления, как долго сможет сдержать желание грохнуть кулаком по столу и заорать.

— У меня был ланч с клиентом, — сообщил Поль. Он владел голосом под стать настоящему актеру. — Бизнес идет неплохо.

— В самом деле? — Старик взял со стола толстый конверт копий измененных чертежей, взглянул на него и резко отбросил его так, что тот отлетел Полю на колени. — Тогда посмотри на это.

Он встал с кресла, подошел к окну и остановился спиной к зятю. Тишину огромного кабинета нарушал только шорох бумаг в руках Поля. Наконец тот сказал:

— Ну и что?

Макгроу отвернулся от окна. Он стоял выпрямившись, заложив руки за спину.

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

— Я тебя не понимаю. Что я должен говорить?

— Ты провел эти изменения?

— Разумеется.

— Почему «разумеется»? — Старик повысил голос.

Поль потер висок.

— Я не знаю, что сказать. Почему я не должен был их проводить?

— Потому, — ответил Макгроу, — что ты не какой-нибудь электромонтер с почасовой оплатой. Когда кто-то говорит: «Сделай так», ты всегда вначале спросишь, как и почему. Так что, — Макгроу запнулся, — говори честно, как и что.

В голове Саймона внезапно что-то блеснуло.

— Я попытаюсь, чтобы это не звучало невежливо, — сказал он, — но боюсь, тебе это не понравится.

— К черту, говори как тебе угодно.

Старик уже вернулся в свое огромное кресло и крепко сжал подлокотники.

— Ладно, — начал Поль. — Дело вот в чем. Если кто-то говорит: «Измени здесь», я, как правило, хочу слышать объяснения. Но когда скажет свое слово Иисус Христос, Бен Колдуэлл или его благословенный апостол Нат Вильсон, то я только хватаюсь за пейсы и говорю: «Твоя воля, Господи!» — и все сделано. Спрашивать почему, мне и в голову не приходит. Я ответил на твой вопрос?

Макгроу неторопливо произнес:

— Перестань задираться как мальчишка.

Он посидел молча, задумавшись, все еще взволнованный. Потом сказал:

— Значит ты настаиваешь, что все эти изменения утвердил Нат Вильсон?

На лице Поля читалось удивление.

— Ничего другого мне и в голову не приходило. С какой стати?

— А поскольку ты видел, — продолжал Макгроу, — что эти изменения, как оказалось, позволяют тебе то тут, то там немного сэкономить, и в целом все выливается в неплохую сумму, это давало тебе повод не задавать лишних вопросов, не так ли?

— Мне кажется, ты сам говорил, что дареному коню в зубы не смотрят. — Поль похлопал по бумагам, лежавшим у него на коленях. — Если они хотели в своей башне такую проводку и я, как ты говоришь, мог на этом сэкономить, так зачем же мне возражать?

Макгроу не спешил с ответом.

— Нат Вильсон утверждает, что он здесь не при чем.

Поль переменился в лице, но сказал только:

— Понимаю.

— Что ты понимаешь, а? Уилл Гиддингс тоже не верит, что изменения подписал Вильсон. И Бен Колдуэлл тоже.

— А чему верите вы, дорогой тесть?

В кабинете повисла мертвая тишина. Макгроу уставился на свои руки, неподвижно лежавшие на столе.

— Я думаю, что ты сам вырыл себе яму. — Теперь он глядел Саймону прямо в лицо. — Я думаю, что ты или жулик или болван. У тебя роман с его женой…

— Это тебе Патти сказала?

Макгроу сидел молча и по-прежнему глядел на него.

— Ладно, — через минуту сказал Поль. — Это правда. — Он развел руками. — Ты этого не понимаешь.

— Не понимаю. И не прощаю. — Теперь в нем неудержимо поднималась слепая ярость. — Я старомодный тупой работяга, а ты молодой, ловкий, образованный, из хорошей семьи и все такое, и при этом в тебе что-то воняет, как падаль, что долго лежит на солнце.

— Выбирай выражения, я уже от тебя понаслушался…

— Ты еще вообще ничего не слышал, — сказал Макгроу. — Если посмеешь встать, пока я не кончу, я тебе голову оторву.

Он замолчал. Было слышно только его тяжелое дыхание. С трудом он заставил себя не кричать.

— Зачем Нату Вильсону затевать эти изменения? Объясни мне. Он с них ничего не имеет. Он архитектор. Он и Бен Колдуэлл. Разумеется, главный — Бен, но это ничего не меняет. Они оба утвердили проект электрооборудования, сделанный Льюисом. Зачем же Вильсону что-то менять?

Саймон сидел молча. Ему хотелось встать и уйти, но он боялся. Старик за столом внушал ему страх, как Поль говорил Зиб, потому что не просто угрожал, но и был способен прибегнуть к физическому насилию.

— Я задал тебе вопрос, — сказал Макгроу.

— Ты мне их задал несколько.

— Тогда отвечай на все.

Саймон глубоко вздохнул.

— Нат Вильсон — выскочка.

— Что ты, черт возьми, хочешь сказать?

— Он меня терпеть не может.

Макгроу нахмурился.

— Почему? Потому что ты спишь с его женой, так что ли?

Саймон кивнул. Решил, что будет лучше ничего не говорить.

— Я этому не верю, — сказал Макгроу. — Я его знаю. Знай он, что ты творишь за его спиной, поговорил бы с тобой напрямую и лишил твою рекламную улыбку парочки зубов. Это…

— И он крутит с Патти, — сказал Поль.

Макгроу открыл рот, потом снова закрыл, но челюсть снова отпала. Рот его открывался и закрывался, но из него не вылетало ни звука. Вся кровь отлила от его лица. Макгроу начал лихорадочно хватать ртом воздух, но это не помогало. Глаза его вылезли из орбит. Он попытался поднять руку, но не смог. Бессильно осел в кресле, все еще хватая ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды.

Поль быстро встал. Мгновенье он стоял в нерешительности, потом подбежал к дверям, распахнул их и сказал Лауре:

— Немедленно вызывайте «скорую». По-моему, у него сердечный приступ.

Губернатор никак не мог принять решение, но, как обычно, в конце концов победил здравый смысл. Нигде не сказано, что он, губернатор штата Нью-Йорк, должен предупреждать мэра о своем визите. С другой стороны, зачем лишний раз гладить кого-то против шерсти? А шерсть Боба Рамсея была известна тем, что легко пускала искры.

— Я сейчас в Гарвард-клубе, — позвонил он мэру. — Это достаточно нейтральная почва для выпускника Йеля? Если да, то я вас жду. Выпьем по стаканчику. Я угощаю. Потом можем вместе отправиться на открытие чертовой мечети Говарда Фрэзи.

Мэру города Бобу Рамсею было пятьдесят семь лет, он отличался отменным самочувствием, уже второй срок был мэром этого огромного города и наслаждался каждой минутой, проведенной в этом качестве. В его словаре слово «долг» было напечатано самыми большими буквами.

Губернатор, устроившись в кожаном кресле в углу клубной гостиной, с бокалом «наполеона» под рукой, спросил:

— О чем будем говорить? О братстве людей, которое символизирует «Башня мира»?

Это была излюбленная тема Боба Рамсея. Но Бент Армитейдж умел заземлить самые возвышенные мысли и тема сразу потеряла все свое очарование. Мэр пил черный кофе.

— Я об этом пока еще не задумывался, — сказал он. Это было ошибкой.

Губернатор со своей язвительной улыбочкой был тут как тут:

— Ну, этого не может быть, мой милый. Вы, как Марк Твен, тратите уйму времени на подготовку своих экспромтов. Все мы так делаем. К чему отрицать?

— Я хотел сказать, — упрямо стоял на своем мэр, — что еще не решил окончательно, какими заготовками воспользуюсь.

Губернатор внезапно сменил тему:

— Что вы думаете об этом сооружении?

Рамсей снова занялся кофе, лихорадочно обдумывая, какие ловушки скрыты в этом вопросе.

— Я думаю, все согласятся с тем, что это роскошное сооружение, одна из лучших построек Колдуэлла, может быть, даже венец его творчества.

— Под этим и я подпишусь, — сказал губернатор.

— Она создает новые пространства…

— Которые городу и даром не нужны.

Рамсей неторопливо отпил кофе и отставил чашку.

— Это несправедливо и вообще неверно. Что городу нужно, так это как можно больше подобных прекрасных помещений, — а к ним, разумеется, такую поддержку властей, какая необходима любому городу в этой стране, чтобы выжить.

Для Боба Рамсея это был вопрос веры. Он вызывающе взглянул на губернатора.

— Возможно, — допустил тот и посмотрел на часы. — У нас есть еще немного времени. Попробуем разобраться. Предположим, я выдвину тезис, что большие города, в которых более миллиона жителей, такой же анахронизм, как динозавры. Что бы вы мне ответили?

Мэр надулся, но не ответил.

— Я это серьезно, — продолжал губернатор. — Что бы вы сказали при виде нескольких городов со стотысячным населением, в каждом из которых были бы все необходимые службы, вокруг которых располагались промышленные предприятия и склады, обеспечивающие рабочие места, но без этих ужасных трущоб, без гигантских расходов на пособия по безработице и без вытекающих из них проблем преступности. Вы бы поддержали эту идею?

— Неужели это вы, — удивился мэр, — который постоянно упрекает меня в прожектерстве?

— Тут есть небольшая разница, — возразил губернатор. — Вы ждете манны небесной, чтобы ваш любимчик динозавр не издох с голоду. Я же ищу другую живность, которая позволит нам выжить. — Он сделал паузу и рассмеялся: — Это моя современная версия идеи Джефферсона о буколической цивилизации, которая заменила бы джунгли переполненных городов, которые мы создали и в которых никто не может быть счастлив. — Он снова помолчал. — Разве что один Боб Рамсей.

Мэр тем временем что-то усиленно подсчитывал.

— Это значит раздробить территорию метрополии на сто тридцать одинаковых самостоятельных городов, каждый из которых пошел бы своим путем…

— И стоял бы на своих ногах так же крепко и уверенно, как корова на льду, — закончил за него губернатор и кивнул.

— В борьбе за существование нет ничего дурного. Это придает ясную цель нашей политике.

— Я часто не понимаю, — сказал мэр, — когда вы всерьез, а когда — ради красного словца. А сами вы понимаете?

Губернатор не возражал против подтрунивания над его слабостями, однако ответил:

— На этот раз я совершенно серьезен. Наш город непрерывно нищает, все новая беднота стягивается сюда, а ваша опора — солидные люди среднего класса — покидает его. Не за горами то время, когда у вас останутся только люди, которые живут в пентхаузах и ездят в лимузинах, и люди, живущие в трущобах и совершающие насилие на улицах и в метро. — Губернатор на миг умолк, но уже не улыбался. — Вы можете это отрицать?

Отрицать мэр не мог.

— Но в вашем изложении все абсолютно безнадежно, а это не так. Верните нам часть налогов, которые забирает штат и федеральное правительство, и…

— И, — подхватил губернатор, — вы позаботитесь о новом жилье для граждан с низкими доходами, о новых пособиях по безработице, о новых больницах для неимущих и новых школах для обитателей трущоб. И привлечете этим новых людей, которым все это необходимо. И все проблемы будут нарастать как снежный ком, — вам понадобится больше полиции, чтобы охранять порядок, больше пожарных, больше судей, и тем самым неизбежно еще больше жилья для лиц с низкими доходами, больше пособий по безработице, очередное больничное страхование для неимущих, новые школы в трущобах — и до бесконечности. — Он опять помолчал. — Вы уже перешагнули тот предел, до которого еще можно было рассчитывать овладеть ситуацией.

Мэр сконфуженно молчал.

— Я хочу сказать, — продолжал губернатор, — что наша новая с иголочки, ослепительно прекрасная «Башня мира» совсем не символ прогресса, она символ упадка, это просто еще один динозавр. — Он допил коньяк и вздохнул: — А теперь поедем туда и скажем всем, что здание, которое мы сегодня открываем, — это символ будущего, надежда человечества, величайшее событие с момента изобретения колеса. — Он устало поднялся. — Что еще, черт возьми, мы можем сказать?

Заместитель шефа городской пожарной охраны Тимоти О’Рейли Браун был высокий, костлявый, жилистый мужчина с низкой температурой кипения. Ната он не знал, но знал безупречную репутацию Бена Колдуэлла, а поскольку в городе не было человека, не знавшего о «Башне мира», то Тим Браун в общих чертах понял, о чем речь. Однако уже скоро он сказал Нату:

— То, о чем вы мне рассказываете, — ваше внутреннее дело. У меня нет желания в него вмешиваться. Решайте все сами с Бертом Макгроу.

— Вам, разумеется, виднее, — ответил Нат, — но разве иногда не бывает так, что чтобы закончить в срок уникальное сооружение, перестают обращать внимание на точное соблюдение противопожарных норм или вообще их обходят?

Он старался быть как можно тактичнее. Но все усилия пропали впустую.

— Нет.

— Никогда?

— Я же сказал.

К чертям тогда тактичность!

— Все это чушь, — сказал Нат, — и вы это прекрасно знаете. Большинство инспекторов пожарной профилактики — порядочные люди, как и большинство полицейских, большинство строительных инспекторов и большинство поставщиков, и большинство ошибок, которые случаются, они делают с наилучшими намерениями. — Он помолчал. — Но таковы не все, и вам это прекрасно известно.

Тим Браун ответил:

— Двери прямо за вами. Я не знаю, на что вы намекаете, но не намерен дальше вас слушать. Вон!

Нат не обращал внимания и продолжал.

— Предположим, — сказал он, — предположим, что просто…

— Я сказал — вон!

— А я считаю, что вы не имеете права, — ответил Нат, — и еще представьте тот скандал, который произойдет, если вы меня выставите, а в Башне и в самом деле что-то случится. — И после паузы добавил: — Могут подумать, что у заместителя шефа пожарной охраны Брауна рыльце в пушку, а? Или вам и это не страшно?

Тим Браун уже поднимался с кресла, но тут вдруг снова сел. Ночной кошмар каждого государственного служащего — возможность обвинения в коррупции, что истинного, что ложного. Поэтому Тим Браун заколебался.

— Я никого не обвиняю, — продолжал Нат. — Мне только не хватало обвинения в ущербе чести и достоинства! Но я еще раз хочу сказать, что кто-то, видимо, провел изменения в электрической сети здания, и эти изменения, возможно, снижают запроектированный уровень безопасности, и что если подобные отступления были допущены и в отношении противопожарного оборудования, чтобы не задерживать запланированное открытие, то, если, не дай Бог, что-то случится, — мы все погорим и никто не поможет.

Он откинулся на спинку кресла.

— Возможно, я гоняюсь за призраками. Надеюсь, что так. Теперь можете сказать, что я сумасшедший, и я принесу вам извинения за потерянное время.

Браун все еще молчал, усиленно размышляя. Наконец произнес:

— Чего вы хотите от меня?

— Это ваше дело, но…

— Так не пойдет. Вы приходите сюда, кричите: «Пожар!», а потом умываете руки и отходите в сторону. Вы…

— Если вы перестанете выпендриваться, — ответил Нат, — мы сможем поговорить по существу, но не раньше. — Он встал. — Теперь это ваша забота. — Он направился к дверям.

— Подождите, — задержал его Браун. — Садитесь.

На его лице проступила усталость. Он глубоко вздохнул, пытаясь вернуть самообладание, потом неторопливо сказал:

— У меня больная жена, язва и нехватка пожарных, и это в городе, полном людей, которые плюют на безопасность, которую мы им пытаемся обеспечить, которые думают, что пожарные устройства — это игрушки. Вы знаете, что за последнюю неделю я потерял двоих, — двое ребят лишились жизней только потому, что выехали по ложной тревоге?

Он покачал головой.

— Но ничего. Это мои проблемы.

Он открыл ящик стола, достал пачку сигарет, из одной вытряхнул табак, разорвал ее пополам и со злостью бросил остатки в мусорную корзину. Потом бросил пачку обратно в ящик и сердито захлопнул его.

— Сегодня две недели как я не курю, — объяснил он. Заставил себя успокоиться и добавил: — Попытаемся поговорить спокойно. Чего конкретно вы хотите?

«Это уже лучше», — подумал Нат и начал отсчитывать пункты на пальцах.

— Во-первых, здесь куча копий чертежей с изменениями первоначальных решений, на них моя подпись, но я их не подписывал. Можно предположить, что кому-то эти изменения были выгодны. Джо Льюис, проектант оборудования, как раз пытается выяснить, насколько они серьезны.

— Откуда вы знаете, что они были проведены?

— Нужно предполагать, что были. Ведь вы, пожарники, так считаете? Предполагаете наихудший вариант и пытаетесь с ним бороться. Не все промасленные тряпки самовозгораются, но вы утверждаете, что все они пожароопасны.

Это было правдой, и Тим Браун, который успел немного успокоиться, согласно кивнул.

— Это не мое дело, — заявил Нат, — я только строю догадки, но могу себе представить уйму людей, которые могли что-то пропустить, потому что знали, что в здании никто жить не будет, и еще потому, что знали — сегодняшняя церемония была запланирована давным-давно и ее не отменить. — Он помолчал. — Есть ли давление в гидрантах, на месте ли пожарные рукава, в порядке ли противопожарные двери и не загромождены ли они, работают ли системы пожаротушения и вспомогательные генераторы — не знаю, что здесь по вашей части, а что по части строительного надзора; я думаю, вы работаете заодно.

— Да уж, — Браун устало улыбнулся, — по крайней мере, пытаемся. И с полицией тоже.

— Это следующий вопрос, — продолжал Нат. — Площадь кишит полицейскими. Полагаю, потому, что кто-то боится неприятностей.

«И признайся, — сказал он самому себе, — что у тебя тоже нервы сдают».

Он думал о мигающей сигнализации лифтов, о тихом гуле движущихся тросов, о том, что кто-то свободно разгуливает по пустому зданию.

— В нынешние времена, — ответил Браун, — когда психи бросают бомбы, ни с того ни с сего стреляют в толпу, всегда есть чего бояться. — Он вздохнул. — Ладно, посмотрим, что я смогу выяснить. И постараюсь, чтобы Башня охранялась так надежно, как только можно.

Эти слова воскресили мысль, о которой Нат уже забыл.

— Такое огромное сооружение, — задумчиво сказал он, — несмотря на все защитные системы, заложенные в проекте, несмотря на всю нашу заботу, несмотря на попытки предвидеть все и учесть любые возможные опасности, в сущности, весьма уязвимо, не так ли?

Браун открыл ящик стола, голодным взглядом уставился на пачку сигарет и сердито захлопнул ящик снова.

— Да, — ответил он, — такое огромное сооружение весьма уязвимо. И чем здание больше, тем оно ранимее. Но вы об этом просто никогда не думаете.

— Теперь уже думаем, — сказал Нат.

Назад, к Колдуэллу он шел, как всегда, пешком. Бена Колдуэлла уже не было, он отбыл на торжество в Башне.

Нат прошел в свой кабинет, сел и уставился в чертежи, приколотые к стене.

Он также убеждал себя, что видит призраков, когда с рюкзаком на спине один взбирался в горы и на высоте четырех тысяч метров наткнулся на следы самого большого медведя, которого когда-либо видел, на следы, где ясно были видны длинные кривые когти, прямо кричавшие, что это гризли.

Некоторые утверждают, что гризли уже вымерли, или почти вымерли. Это «почти» не сулило ничего хорошего. Одного гризли более чем достаточно: один гризли — значит всего на одного больше, чем человеку нужно.

Гималайский — совсем другое дело; человек его не трогает, и он сам, если это не медведица с медвежатами, тоже не обращает на человека внимания. Но гигантский горный медведь не знает других правил игры, кроме своих собственных: гризли берет все, что захочет, и страшен в гневе.

Он способен обогнать лошадь и одним ударом лапы прикончить пятилетнего быка. Разыскивая добычу вроде сусликов или кроликов, может одним движением лапы перевернуть камень, непосильный даже для двоих.

Когда люди ловят гризли или его родственника — большого алясского бурого медведя, то никогда, никогда не стреляют, разве что в воздух, иначе, как уверяют те, кто это испытал, будь ружье хоть максимального калибра, гризли все равно до вас доберется, а это — конец. Вот у Ната ружья и не было.

Все это пришло ему в голову, когда на горном склоне, высоко над границей леса, под завывание ветра он увидел те следы. До самого вечера тогда он не мог избавиться от желания оборачиваться во все стороны одновременно, а ночь, проведенная без сна в спальном мешке, была еще хуже; каждый ночной звук, каждое завывание ветра среди камней раздавалось как колокол тревоги, и сон, несмотря на усталость от тяжелого дня, все не приходил.

Когда он проснулся на рассвете и вылез из спального мешка на ледяной горный воздух, в первый момент и не думал о гризли, но тут же увидел невдалеке от места, где спал, его свежие следы. Огромный зверь, наверное, приходил посмотреть, что это за странное существо; несмотря на гигантские размеры, он был тих, как ночная тень; любопытный и ничего не боящийся, он, видимо, потом просто утратил интерес к Нату.

Нат так и не увидел того медведя, но никогда о нем не забывал. В эту минуту, сидя в своем тихом кабинете, он произнес вслух:

— Того человека в Башне я тоже не видел и, пожалуй, никогда не увижу, и может быть, он безвреден, но я этому ни на миг не поверю.

Нат собрался и позвонил Джо Льюису:

— Ну, как результаты?

— Мы не волшебники, — ответил Льюис. — Некоторые изменения придется ввести в компьютер и посмотреть, что случится, если произойдут замыкания здесь и перегрузка там, — то есть события, которых человек не ожидает, но которые нужно принимать в расчет. — После паузы он добавил: — Обычно ты так не нервничаешь.

— А сейчас — да, — ответил Нат. — И если спросите, почему, я не отвечу. Назовем это предчувствием.

Наступила небольшая пауза. Потом Льюис спросил:

— Когда стало известно об изменениях?

— Сегодня утром. Мне принес их Гиддингс.

— Откуда он их взял?

— Не знаю. Возможно, это стоит выяснить.

Номер Гиддингса в Башне не отвечал, и Нат позвонил в контору Фрэзи. Тот уже отправился на церемонию.

— Без виновника торжества оно не начнется, — сказала Летиция Флорес. — Шеф как раз в этот момент выводит свои тра-ля-ля.

Летиция свободно говорила на четырех языках и была исполнительна, как компьютер Джо Льюиса.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Мне нужен Гиддингс. — Не знаете, где он?

— На Третьей авеню, в баре Чарли, — Летиция дала ему адрес. — А еще?

— Если позвонит, — сказал Нат, — передайте, что я его искал.

— Я должна ему сказать, зачем?

Как ни странно, подумал Нат, это ни к чему. На эту проблему они с Гиддингсом, при всех своих предыдущих разногласиях, смотрят одинаково.

— Он и так знает, — сказал он.

Он снова шел пешком, не испытывая никакого напряжения, не ощущая усталости, как будто непрерывно нараставшее нервное напряжение прибавляло ему сил. На этот раз он внимательно смотрел по сторонам.

Третья авеню здорово изменилась за последнее время. Нат уже не застал надземку, которая шла когда-то по Бауэри, и, как ему рассказывали, становилась в летние ночи любимым аттракционом, потому что в открытых освещенных окнах домов проходила пестрая панорама жизни, в том числе такие события, которые обычно не выставляют напоказ. Но именно за несколько последних лет перемены на Третьей авеню как будто ускорились, и то, что было когда-то людским муравейником, превратилось в нежилые конторы и высокие небоскребы, тротуары заполнились людьми ниоткуда, людьми торопливыми, людьми, которые сюда попадают только мимоходом. Вроде него.

Бар Чарли был остатком «давно прошедших дней»: качающиеся двери с названием, гравированным на толстом стекле, массивные стойки и боксы со столиками из темного дерева, запах дыма трубок и сигар и негромкие мужские голоса. Это был бар, где гостей знали и где человек все еще мог спокойно скоротать вечер за кружкой пива и дружеской беседой. Если бы там оказалась Зиб, то при всей эмансипированности ей бы захотелось немедленно выбраться наружу, хотя никто не позволил бы себе даже намека на то, что ей там не место.

Гиддингса он нашел у стойки, со стаканом виски и непочатой кружкой пива, за дружеской беседой с барменом, опиравшимся локтями на пульт.

Гиддингс не был пьян, но в глазах его уже появился хмельной блеск.

— Ну, ну, вы посмотрите, кто к нам пришел, — сказал он. Ты что, заблудился, что ли?

— Умнее ничего не скажешь, Уилл? — Нат повернулся к бармену: — Мне тоже пиво, но без виски. — И снова к Гиддингсу: — Пойдем лучше в бокс. Нужно поговорить.

— О чем?

— Не догадываешься? Я говорил с Джо Льюисом. Его люди засели за компьютеры. В городе я встретился с парнем по фамилии Браун.

— Тим Браун? — Гиддингс насторожился.

Нат кивнул. Взял кружку с пивом и полез в карман.

Гиддингс сказал:

— Нет, это за мой счет. — Соскользнул с табурета. — Чарли Макгоньи. — Нат Вильсон. Мы будем в угловом боксе, Чарли. — И с посудой в руке двинулся вперед.

Пиво было хорошим — холодное, но не ледяное, и мягкое.

Нат сделал большой глоток и отставил кружку.

— При чем тут Тим Браун? — спросил Гиддингс. Пива, стоявшего перед ним, он не замечал.

Все это начинало звучать как затертая пластинка, слова словно утратили свое значение. Нат хотел бы, чтобы это соответствовало действительности.

— Слишком много ошибок, — сказал он. — Вы ведь инженер. Должны понимать. Если что-то случится, тут же должны начать действовать системы безопасности, которые мы предусмотрели в проекте. Он помолчал. — Но что, если их не установили? Или если они не функционируют, потому что пожарные или строительные инспекторы смотрели сквозь пальцы?

Гиддингс встряхнулся, как пес, вылезающий на берег.

— Это вполне возможно, — сказал он. — Но если вы были у Тима Брауна, значит, боитесь пожара. Почему?

Слова Берта Макгроу о зданиях, над которыми висит злой рок, не шли у него из головы, хотя он всячески пытался от этой мысли избавиться.

— Все изменения касались только электрооборудования, — сказал Нат. — И ста десяти вольт хватит, чтобы расплавить сталь. Я в этом убедился, когда сунул нож в тостер и устроил короткое замыкание.

Гиддингс едва заметно кивнул. Он не сводил глаз с Ната.

— А мы используем в Башне тринадцать тысяч восемьсот вольт, а не сто десять…

— Вы думаете о том типе, что катался в лифтах? — Гиддингс задумался. — Но почему? Ради всего святого, скажите мне, почему?

— Не знаю. — Нат не был магом, но предчувствие, которое почти перешло в уверенность, не отпускало. — Вы здоровенный парень, — сказал он, — вам приходилось когда-нибудь подраться в баре?

Гиддингс усмехнулся, но невесело:

— Случалось раз-другой.

— А не было ли это потому, что какой-нибудь упившийся сопляк пожелал продемонстрировать свою удаль и выбрал вас как самого здорового мужика в заведении?

Гиддингс снова задумался:

— Продолжайте.

— Я не знаю, что происходит, — сказал Нат. — Я архитектор. Еще я знаю толк в лошадях, в походах в горы, в горных лыжах и, вообще, в реальных вещах. Но в людях я не очень разбираюсь.

— Продолжайте, — повторил Гиддингс.

— Я не паникер, — сказал Нат. — Но что бывает, когда кто-то отчаивается привлечь наконец внимание к своим проблемам? Он ведь может прийти к выводу, что единственный выход — бомба, и куда он ее подложит?

В самолет — да, это вызовет большой шум, но ведь в маленькие самолеты никто бомб не подкладывает, только в какой-нибудь огромный сверкающий лайнер.

Или в аэровокзал, где полно людей и который знает весь мир, безусловно, не в аэровокзал Тенерборо или Санта-Фе.

Гиддингс взял стакан с виски, но потом нетронутым поставил его на место.

— Ну, тут вы попали пальцем в небо, — проворчал он. И добавил: — По крайней мере, я надеюсь.

— Я тоже надеюсь.

Нат уже казался спокойным, точнее, усталым, что соответствовало действительности.

— Наша Башня — крупнейшее здание в истории. Сегодня все глаза устремлены на нее. Взгляните, — он указал на цветной телевизор, торчавший за пультом.

Телевизор работал, только звук был выключен. На экране была «Башня мира», полицейские кордоны, почетная трибуна, частично уже заполненная сидящими гостями. Гровер Фрэзи с гвоздикой в петлице улыбался и пожимал руки все новым и новым гостям, которые поднимались по ступенькам на трибуну. Играл оркестр; музыка едва долетала до них.

— Вы же не хотели сегодняшнего открытия, — сказал Нат. — Я тоже. Теперь я хочу его еще меньше, но не могу сказать почему. — Он помолчал. — Смотрите!

Телекамера повернулась от трибуны и от гостей к толпе за барьерами. То тут, то там взлетали руки в приветственном взмахе, но камера остановилась на маячивших в толпе плакатах: «Долой войну!» — стояло на одном, «Прекратить бомбардировки!» — требовал следующий.

Камера двигалась дальше, потом остановилась и моментально выделила совсем другой плакат: «Выбрасываете миллионы на этот домину! А как насчет пособий по безработице?»

— Пожалуйста, — сказал Гиддингс. — Горожане неспокойны. В наше время они неспокойны всегда.

Он взял стакан с виски, влил его содержимое в себя и хорошее настроение к нему вернулось.

Камера между тем скользнула назад к лестнице, на трибуну, где как раз появились губернатор с мэром. Они приветствовали толпу. Гиддингс заметил:

— Мне всегда кажется, что политики собрались бы и на открытие сортира, лишь бы поднять свою популярность. — Он уже улыбался. — Но, в конце концов, ничто человеческое им не чуждо.

Нат негромко спросил:

— Как к вам попали извещения на изменения, Уилл? — Он следил, как исчезает с лица Гиддингса улыбка.

— Хотите сказать, что сомневаетесь в их подлинности? — обиделся Гиддингс. В его голосе зазвучала ярость.

— Мне показали копии, — оказал Нат. — А где оригиналы?

— Послушайте, вы…

Нат покачал головой.

— Я уже говорил вам — так не пойдет. Если боитесь отвечать на этот вопрос, так и скажите.

— Боюсь? Еще чего!

— Так где же оригиналы?

Гиддингс поиграл пустым стаканом и только потом ответил:

— Я не знаю. — Он поднял глаза. — И это чистая правда. Просто вчера я получил по почте пакет с ксерокопиями. — И после паузы добавил: — Без обратного адреса. Штемпель почтового отделения на Центральном вокзале. — Он развел огромными ручищами. — Без всякой записки, только копии.

— Снова помолчал. — Видно, кто-то вздумал шутки шутить.

— Вы в самом деле так думаете?

Гиддингс медленно покачал головой:

— Нет.

Постовой Барнс наблюдал за прибывающими гостями и толпой, пока еще стоявшей за барьерами, оглядел всех размахивавших плакатами, оценил степень их серьезности или намеренной абсурдности и сказал:

— Безопасность! Слышал ли ты, Майк, это слово лет десять назад?

— Слово как слово, — ответил Шеннон, как будто эта фраза могла объяснить что угодно. Он знал о достоинствах своей крепкой мужской фигуры и не то чтобы красовался перед барьером, но и не старался быть незаметным.

— Ты, кстати, не только слишком много читаешь, Френк, но и слишком много думаешь.

— Прекратить бомбежки, — прочитал Барнс на ближайшем плакате. — Этот плакат я последний раз видел перед зданием ООН.

— При сегодняшних ценах, — сказал Шеннон, — каждый старается сэкономить, где только можно. На стадионе от матча к матчу я вижу все те же лозунги.

— Ну, не совсем те же, — заметил Барнс. Он улыбался. Они с Майком Шенноном хорошо подходили друг другу, а если между ними существовал разрыв в образовании или даже в интеллекте, так что из этого? Намного важнее такие факторы, как взаимопонимание, доброта и товарищество.

— Ты когда-нибудь был там внутри, Майк?

Шеннон внутри не был. Не то чтобы для него Башня была заурядным зданием и все, хотя мысль такая у него частенько мелькала, но скорее потому, что в городе столько домов и столько небоскребов, что захоти человек все это осмотреть, тут ему и конец придет. Так что лучше уж ограничиться своими, знакомыми местами. Он так и сказал:

— Тебя, Френк, что-то стали привлекать слишком крупные особы. Это не к добру. Что там особенного, внутри этой громады? Что там не так, как везде? — Он помолчал и взглянул вверх. — Кроме того, что она так чертовски высока?

— Там есть центр обеспечения безопасности, — ответил Барнс. Снова то же слово. — Это центр управления, который связан со всеми этажами. Вычислительный центр, который контролирует температуру, влажность и Бог весть что еще по всему зданию. Противопожарные двери на лестнице запираются электроникой, но если что-то случится, электроника же их отопрет. Там есть двухконтурная система пожарной сигнализации, которую можно привести в действие с любого этажа… — Он умолк и слегка улыбнулся.

— А что в этом смешного?

— Когда-то я слышал такой анекдот, — ответил Барнс. — О самолете будущего. Он взлетает из аэропорта Хитроу в Лондоне, убирает шасси, перестраивает крыло для полета со сверхзвуковой скоростью. Потом в динамиках раздается голос:

— Приветствуем вас на борту, дамы и господа. Наш рейс — номер 101 Лондон — Нью-Йорк. Полет будет проходить на высоте двадцати одной тысячи метров со скоростью тысяча пятьсот километров в час; прибытие в аэропорт имени Кеннеди точно в три часа пятьдесят пять минут по Нью-Йоркскому времени. Наш самолет — самый современный в мире. Все операции пилота поручены электронике, учтены все возможности, никакие отказы невозможны, невозможны, невозможны…

Шеннон покачал головой.

— Откуда ты только берешь свои шуточки!

В банкетном зале губернатор с бокалом в руке говорил Гроверу Фрэзи:

— Я ничего не имею против слуг Господних как таковых, но некоторые из них слишком часто умудряются перегнуть палку.

— Вы хотите, чтобы это высказывание стало известно вашим избирателям? — спросил Фрэзи. Он уже немного расслабился, чувствовал себя гораздо лучше и впервые с утра успокоился. Ничего не скажешь, Уилл Гуддингс со своими новостями подействовал на него угнетающе. Но теперь со всех сторон слышались приветствия и поздравления, его подавленное настроение понемногу развеивалось и совсем исчезло.

Удовлетворенно оглядев зал, он сказал:

— Это могло бы вам стоить немало голосов.

— Знаете, — ответил губернатор, — я не уверен, что мне на это не наплевать. В горах на севере Нью-Мексико у меня есть ранчо. Жилой дом стоит на зеленом лугу на высоте две тысячи шестьсот метров над уровнем моря. В ручье там полно форели, а с террасы я вижу четырехкилометровые вершины, с которых никогда не сходит снег.

Он обвел взглядом переполненное помещение.

— Чем дальше, тем больше мне там нравится.

Подозвал ближайшего официанта.

— Будьте добры, принесите еще один «бурбон» с водой.

Потом снова обернулся к Фрэзи.

— С шотландским я уже завязал. Привет, Боб, — обратился он к подошедшему мэру.

— По-моему, все прошло очень хорошо, — начал мэр. — Поздравляю вас, Гровер.

— Ваш спич о братстве всех людей имел большой успех, Боб, — сказал губернатор. — Как я и говорил, вся соль именно в таких тщательно подготовленных экспромтах.

Было время, когда губернатор почти стыдился дразнить Боба Расмея; это было, как говорят на пресловутом Западе, слишком легко — как ловить рыбу в бочке с водой.

— Где же ваша прелестная супруга?

— Там, у окна. — В голосе мэра послышалась нежность. — Она обожает этот вид. Знаете, в ясный день…

— А они еще бывают? — удивился губернатор. — Нет, не то. Я имел в виду совсем другое. «Я имел в виду синее бескрайнее небо и горы, которые ясно видны за полторы сотни километров, и сиреневые сумерки, ложащиеся на них; безмерную тишину и ощущение мира и покоя». — Губернатор вдруг впал в сентиментальность.

— Вы давно женаты, Боб?

— Тридцать пять лет.

— Вы счастливый человек.

Мэр прикинул, что за ловушку приготовил ему губернатор. Но не нашел.

— Да, вы правы.

Он снова посмотрел в сторону своей жены.

— А кто это там с ней? — спросил губернатор.

— Одна из ваших поклонниц, моя свояченица. Ее зовут Бет Ширли. — Мэр улыбнулся. — Интересуетесь?

— Представьте меня, — сказал губернатор.

Она была высока, эта Бет Ширли, со спокойными синими глазами и каштановыми волосами. При знакомстве только кивнула и подождала, пока губернатор выберет тему разговора.

— Единственное, что я о вас знаю, — начал губернатор, — то, что вы свояченица Боба Рамсея и голосуете за лучшего, на мой взгляд, кандидата. Что еще мне стоило бы знать?

Неуверенная улыбка очень шла к ее спокойным глазам.

— Все зависит от того, губернатор, что вы имеете в виду.

— В моем возрасте, — начал тот, но тут же покачал головой.

— Я бы не сказала, что для вас все уже позади, — ответила Бет. Ее улыбка стала шире: — По крайней мере я о вас всегда думала лучше. Так что, пожалуйста, не обманите моих ожиданий.

Губернатор задумался над ее словами. Потом, также улыбнувшись, сказал:

— Ну, думаю, я меньше всего Хотел бы вас разочаровать!

Как ни странно, он говорил правду. Губернатор к своему удивлению почувствовал, что в нем просыпается тот самый бес, который в ребро.

— А если это звучит смешно, — добавил он, — ну и пусть. Мне не впервой быть смешным. Совсем не впервой.

Вокруг них бурлила толпа, но они в эту минуту ощущали себя наедине.

— Ваша способность к самоиронии, — сказала Бет, — это то, что мне в вас всегда нравилось.

Губернатор всегда считал, что жажда лести у людей безгранична.

— Продолжайте, — попросил он.

— Боб Рамсей на самоиронию не способен.

— Тогда ему не стоит заниматься политикой. Президент Соединенных Штатов, к нашей общей беде, тоже воспринимает себя только всерьез.

— Вы тоже могли стать президентом. Ведь вы были близки к этому.

— Я всегда говорю, что быть к чему-то близко годится только при игре в подковку, да и там этого маловато. Президентская кампания — это как рулетка. Мало кто получает даже один шанс, и почти никто — второй. Вот и я попробовал сделать ставку. Второй раз уже не рискну, тем дело и кончится.

Почему сегодня все его мысли о ручье с форелью, которая резвится на перекатах, и об аромате вечнозеленых растений; плывущем в чистом горном воздухе?

— Вы знаете Запад?

— Я училась в Колорадском университете.

— Быть того не может! — «Какие бы силы ни устроили эту случайную встречу, — подумал губернатор, — ей-богу, можно со смеху лопнуть над наивностью людей, мыслящих себя хозяевами своей судьбы».

— Вам знаком север штата Нью-Мексико?

— Я каталась там в горах на лыжах и ездила верхом.

Губернатор глубоко вздохнул.

— Ходите на рыбалку?

— Только на форель. В горных ручьях.

Как раз в этот момент к ним приблизился сенатор Петерс с бокалом шампанского в руке.

— Вы всю жизнь боролись с монополиями, Бент, — сказал сенатор, — а теперь нарушаете собственные принципы.

— Шли бы вы отсюда, Джейк, — вздохнул губернатор. Момент откровенности, кончился. — Но ведь вы все равно не отстанете. Вы никогда не отстанете. Прямо как угрызения совести среди ночи. Мисс Ширли, сенатор Петерс. Говорите, что вам надо, и убирайтесь.

— Вы напали на Боба Рамсея, — сенатор подмигнул.

— Я ему только изложил одну новую идею. Насчет динозавров.

— Боб просто не в себе, если ему кто-то изложит новую идею.

— Мисс Ширли его свояченица, — осторожно заметил губернатор.

Сенатор улыбнулся и кивнул:

— Простите.

Немного помолчал, а затем добавил, будто объясняя:

— Мы с Бентом старые знакомые. Произносим одни и те же речи, хотя и расходящиеся во мнениях по всем пунктам, и он лучший оратор, чем я. Нам удалось закончить один и тот же юридический факультет. У Бента получилось получше, чем у меня. Я обслуживал клиентов в ресторанах и возил тележки с грязной посудой. У Бента оказалось больше фантазии: он открыл прачечную и жил как король.

— В то время как Бобу курс в Йельском университете оплатили родители, — подхватила Бет. Кивком дала понять, что из этого следует.

— Боб любит этот город, — сказал сенатор. — За это я его уважаю. Он так горд этим зданием, как будто сам его построил.

— А вы нет, сенатор?

— Моя милая, — ответил сенатор, — я ведь старомодный идеалист. Если это звучит парадоксально…

— Нет, не звучит, — сказал губернатор. — В профсоюзах то, чего хочет Джейк для своих избирателей, называют «свиными котлетами» — больше зарплату, больше льгот, всего потолще. — Он помолчал. — А не всякие там элегантные хоромы, правда, Джейк?

Сенатор кивнул:

— Боб сказал мне, что вы говорили о стадах динозавров.

Теперь кивнул губернатор, сразу напрягшись:

— Вас это обидело, Джейк? Это ведь и ваш город тоже.

— Нет, не обидело. Вы ведь воевали против этого здания, но часть его принадлежит вам.

— Когда невозможно победить, неплохо хотя бы присоединиться. — Он оскалил в улыбке свои крепкие зубы. — А Гровер умеет быть убедительным.

— Как дела с арендой помещений?

— Насколько я знаю, неплохо. — Эта небольшая ложь не составила губернатору труда.

— Я слышал совсем другое.

— Человек слышит только то, что хочет услышать, Джейк. Этого никто не знает лучше вас.

Сенатор замялся. Возле них как раз проходил официант, и сенатор его остановил.

— Заберите это и дайте мне какого-нибудь приличного виски. — Он поставил бокал шампанского на поднос.

Губернатор спросил:

— О чем, собственно, речь, Джейк?

Сенатор снова замялся.

— Ну, знаете, вот, например, мой коллега Кэри Уайкофф озабочен недугами человечества. Это нормально. Я объяснил ему, что сегодня у нас уже есть средства для борьбы с ними.

Неожиданно он широким взмахом руки обвел весь зал, людей, бар, торопливых официантов, разговоры, смех и тихую музыку, доносившуюся из скрытых динамиков и заглушавшую шум кондиционеров.

— Но мы расходуем эти средства на все это, расходуем на здания, на которых кучка людей заработает большую кучу денег. Или на войну, на оружие, которое будет убивать массу людей…

— Я бы посоветовал вам выпить двойную дозу алка-зельтцера, — сказал губернатор.

Сенатор усмехнулся:

— Вы правы, Бент. Признаю. Но это сильнее меня. «И были осуждены они на смерть, и не было дано им умереть». В школе я никак не мог понять, что имел в виду Драйден. Теперь, пожалуй, понимаю.

— Тогда два алказельтцера и один гастрогель, — сказал губернатор. — Весь газ как рукой снимет.

Сенатор не дал отвлечь себя от темы.

— В том, что вы сегодня сказали Бобу Рамсею, возможно, кое-что было. Смотрите! — На этот раз он указал на широкую полосу окон, сквозь которые открывался вид вниз на меньшие, но все еще гигантские небоскребы на переднем плане, на блестящую гладь реки и на верхнюю часть гавани, которая терялась в заводском дыму, в смоге.

Губернатор ответил, но уже без улыбки:

— Понимаю. Джунгли, да?

— Нам пора сдавать дела, Бент, — сказал сенатор.

Губернатор упрямо выпятил подбородок:

— Кому? Кэри Уайкоффу? Тем, кто марширует и протестует, тем, кто всегда «против» и никогда не «за»?

Губернатор покачал головой. Снова взглянул на страну, которая простиралась перед ним, на ту богатую, огромную, плодородную страну, давшую миру столько нового.

— Да, эти джунгли сотворили мы, не отрицаю. Но при этом мы построили нечто прочное, вечное, вокруг чего сплотился народ. — Он вдруг улыбнулся Бет: — Вам кажется, я говорю как политик? Не отвечайте. Я и есть политик.

— Я бы голосовал за вас, — улыбнулся сенатор. — Это была прекрасная, солидная предвыборная речь, Бент.

Но Бет возразила:

— По-моему, губернатор и в самом деле так думает.

Джейк Петерс кивнул:

— Конечно, думает. Все мы так думаем, моя милая. По крайней мере, большинство из нас. В этом-то и трагедия: в противоречии между верой, убеждениями и поступками. — Он осмотрелся вокруг: — Где же официант с моим виски? Я должен его найти.

Губернатор и Бет стояли молча, и снова как будто кто-то опустил занавес и отделил их от суеты остальных гостей.

Оба они сознавали эту иллюзию и были благодарны ей.

— Когда-то я был женат, — сказал губернатор, как будто это была самая естественная тема для разговора. — Давным-давно.

— Я знаю.

Губернатор приподнял бровь. — Откуда, Бет Ширли?

— Ну, «Кто есть кто». Из статьи о вас. Ее звали Памела Браун, и она умерла в пятьдесят первом году. У вас есть замужняя дочь Джейн, которая живет в Денвере. Она родилась в сорок шестом году…

— Ну что ж, — заметил губернатор, — это примерно тогда же, когда и вы.

— Это что, вопрос? — с улыбкой спросила Бет. — Я родилась на десять лет раньше. — И после паузы: — А в «Кто есть кто» вы меня не найдете, так что я сама расскажу, что тоже была когда-то замужем. Это была катастрофа.

Меня предупреждали, но от предупреждений мало толку, правда? Думаю, что обычно результат бывает как раз противоположный. Я вышла за Джона отчасти и потому, что меня предостерегали, и все произошло именно так, как пророчили, — вместо мужа я получила тридцатилетнего сына.

— Мне очень жаль, — сказал губернатор, улыбаясь неизвестно чему. — А может быть, и нет. Мне очень приятно, что вы стоите и разговариваете со мной.

Тут он увидел, что между столами пробирается Гровер Фрэзи с неуверенной улыбкой на лице.

— Запаситесь терпением, — прошептал губернатор. — Нам хотят помешать. И потом: — Хелло, Гровер!

— Мне нужно поговорить с вами, Бент.

— Но вы и так говорите со мной! — В голосе губернатора не было восторга. — Мисс Ширли. Мистер Фрэзи. Гровер — серый кардинал проекта «Башни века».

— Я серьезно, — сказал Фрэзи. — У нас проблемы. — Он нерешительно взглянул на Бет. — Я бы предпочел…

— Я ухожу, — сказала Бет.

Губернатор взял ее под руку.

— Никуда вы не пойдете. Я вас потом нигде не найду. — Он посмотрел на Фрэзи. — В чем дело? Давайте, Гровер. Перестаньте тянуть резину.

Фрэзи заколебался. Потом наконец сказал:

— У нас где-то пожар. На одном из нижних этажей. Ничего страшного, но в вентиляцию попадает немного дыма; Боб Рамсей как раз звонит начальнику пожарной охраны, так что скоро все будет в порядке.

— А зачем тогда вы это мне говорите, Гровер? — медленно спросил губернатор.

Тут к ним подошел Бен Колдуэлл, изящный и безупречный, как куколка. Лицо его было непроницаемо.

— Я слышал ваш вопрос, — сказал он, обращаясь к губернатору. — Гровер нервничает. Он знает, что в ходе строительства возникли некоторые проблемы. Естественно, он озабочен.

— А вы нет, — констатировал губернатор.

«Он прирожденный руководитель, — подумала Бет, наблюдая за их разговором. — Не теряя времени на мелочи, выясняет суть дела».

Бен Колдуэлл ответил:

— Я не делаю никаких выводов, пока не получу необходимых доказательств, но действительно не вижу поводов для беспокойства. Я знаю возможности этого здания, и какое-то возгорание… — он пожал плечами.

Губернатор взглянул на Фрэзи:

— Вы хотите, чтобы вас взяли за ручку и сказали, что нужно делать? Хорошо. Выполняйте указания начальника пожарной охраны, и если он сочтет нужным безотлагательно очистить помещение, то ради Бога, займитесь этим, пока журналисты…

В этот самый миг совершенно внезапно, как потом утверждали очевидцы, все гигантское сооружение содрогнулось в невообразимой судороге, всюду погас свет, смолкло тихое гудение кондиционеров, оборвалась музыка и наступила мертвая тишина. Где-то раздался тонкий женский визг.

На часах было 16.23.

Пожар, дым от которого проникал в вентиляцию, был небольшим, и в нормальной обстановке его бы быстро потушила автоматика.

Он возник в номере четыреста пятьдесят два на юго-восточной стороне. Помещение уже было снято, и в нем шли отделочные работы. Циммер и Шлосс, дизайнеры по интерьеру, не верили в синтетические краски.

Легкость, с какой маляр отмывает кисти обычной водой с мылом была чем-то просто неприличным. И вообще эти краски не играют!

Поэтому номер четыреста пятьдесят два отделывали обычными масляными красками. Четырехлитровые жестянки с растворителем стояли в комнате на полу под козлами.

Позднее пришли к выводу, что произошло самовозгорание промасленной ветоши. Четыре литра растворителя рванули от жары, и горящая жидкость разлетелась во все стороны.

Тут же сработала спринклерная система, но козлы на некоторое время защитили очаг пожара, и огонь набирал силу; кроме того, водой нелегко потушить горящую жидкость вроде бензина, которая просто расплывается по поверхности и продолжает гореть. Но если бы не неожиданная защита в виде козел, небольшой первоначальный очаг все равно был бы подавлен.

На контрольном пульте внутри здания тут же загорелся аварийный сигнал, но там уже никто не мог его заметить.

Вентиляционные трубы продолжали подавать в номер четыреста пятьдесят два свежий воздух, поставляя пламени кислород.

Занялась свежая покраска на стенах. Потом от непрерывно возраставшей температуры взорвались оставшиеся банки с растворителем.

Вентиляционная система удвоила свои усилия сохранить температуру в помещении, и с нарастающим потоком охлажденного воздуха доставляла все больше кислорода. Дым начал проникать в ее трубопроводы, добравшись в конце концов до вентиляции банкетного зала.

Но до этого момента еще не было реальной опасности, не было, собственно, и серьезной проблемы.

Почти сразу вошли в действие основные системы; вспомогательные были готовы оказать им помощь.

В пожарной команде, расположенной всего в двух кварталах, сработала тревожная сигнализация. Меньше чем за три минуты на месте происшествия уже были два пожарных автомобиля, пробиваясь сквозь поредевшую толпу на площади.

Но толпа стала собираться снова, мешая пожарным. Полицейские, в том числе Шеннон и Барнс, заталкивали зевак за барьеры, которые еще не успели убрать. Удалось навести относительный порядок.

Высоко вверху, на сверкающей стене здания, появилось облачко дыма, безобразным темным пятном выделявшееся на фоне неба. Люди в толпе показывали на него друг другу, нередко, не скрывая злорадства; обнаружив, что и те наверху, сильные мира сего, тоже столкнулись с проблемой, чувствовали странное удовлетворение.

Тяжело раненная Башня корчилась в муках. Некоторое время, где несколько минут, где несколько часов, большая часть ее повреждений не была заметна снаружи, и диагноз мог быть поставлен только путем дедукции.

Произошел взрыв, это было очевидно. Много позднее пиротехники оценят объем повреждений в трансформаторной подстанции и рассчитают силу взрывчатки, которою Коннорс принес в сумке с инструментом.

Пластическую взрывчатку можно транспортировать совершенно безопасно: это серовато-бурая, похожая на замазку масса, которую можно мять, ронять или делать с ней что угодно, при этом она никак не реагирует. Взрыв производят при помощи вложенного внутрь детонатора, срабатывающего от электрического тока. Ее взрывная сила невероятно высока.

Силовые трансформаторы были серьезно повреждены, а поскольку пожар, возникший сразу после взрыва, уничтожил или повредил множество материалов, которые обычно можно было бы подвергнуть обследованию, специалисты Джо Льюиса работали буквально на ощупь, и тем не менее, исходя из известных последствий, сумели реконструировать вероятные причины происшедшего.

В сетях высокого напряжения произошло обширное короткое замыкание, причиной которого несомненно явился упомянутый взрыв. Других объяснений быть не могло.

Последовавший необузданный всплеск энергии перекрыл изоляцию кабелей и, пробив поврежденные трансформаторы, с колоссальной силой обрушился на низковольтную сеть, рассчитанную только на напряжение для электрических лампочек или конторского оборудования.

Этот пробой длился доли секунды. Но этого оказалось достаточно. Результаты не заставили себя ждать, и были они катастрофическими.

Провода раскалились и расплавили изоляцию.

В некоторых местах произошли новые короткие замыкания, искры от которых подожгли облицовку стен, звуковую и тепловую изоляцию, которые были, разумеется, теплостойкими, но не огнеупорными.

Абсолютно несгораемых материалов в природе не существует. Большинство материалов загорается при температуре гораздо низшей, чем, допустим, температура Солнца. Примером этого могут служить Хиросима, Нагасаки или Гамбург.

Во внутренних стенах здания возникли очаги пожара, которые расширялись.

Некоторые из-за недостатка кислорода затухли, оставив в стенах пустоты. Некоторые же проникли в кабели, или пробились к открытым шахтам или вентиляционным тоннелям, где к ним все время поступал свежий воздух; они набирали силу и с гулом мчались дальше, поглощая краску, дерево, драпировки, ковры, покрытия полов, материалы легковоспламеняющиеся и материалы, считавшиеся негорючими.

Тепловые предохранители потолочных систем орошения быстро расплавились, привели в действие автоматику и на некоторое время остановили нараставший пожар.

Но слишком высокая температура привела к парообразованию в водопроводных трубах, так что раньше или позже трубы лопались, и системы пожаротушения переставали работать.

Наступление пожара то тут, то там замедлялось; у многоглавого врага удавалось выиграть отдельные схватки, иногда и целые сражения.

Но, как позднее показали расчеты Джо Льюиса, исход уже с самого начала был предопределен.

В конторе за банкетным залом шеф пожарной охраны продолжал сжимать в руке телефонную трубку. Послушал еще, потом кивнул и сказал:

— Оставайтесь на связи. — Положил трубку. Обвел взглядом помещение. — Они посылают людей верх по лестницам.

По голосу невозможно было понять его отношения к этому.

Губернатор спросил:

— Сколько у них уйдет времени на то, чтобы взобраться на сто двадцать пятый этаж?

Ему никто не ответил. Губернатор кивнул:

— Ладно, тогда придется попытаться самим. — Он замолчал и задумался. — Бен, возьмите трех-четырех официантов. Среди них я видел здоровенных ребят. И займитесь как следует дверьми.

Потом он взглянул на шефа пожарной охраны.

— Если нам удастся открыть одни двери, все будет о’кей? Лестницы будут безопасны по всей длине?

Шеф пожарной охраны заколебался.

Вмешался мэр:

— Да говорите же. Отвечайте!

— Путь вниз должен быть свободен, — сказал тот.

Голос его предательски подрагивал.

— Говорите открыто, — потребовал мэр. — Что вы топчетесь на месте?

Бет Ширли молча смотрела и слушала. «Фигура губернатора все больше выходит на передний план, заслоняя остальных, — говорила она себе. — Ну, не совсем. Сенатор Петерс со своими иногда грубыми, иногда умными и интеллигентными манерами тоже выигрывает при более близком рассмотрении». Это звучит банально, но в критической ситуации резче проявляются и лучшие и худшие черты человека, но она никогда не представляла, как наглядно это может быть.

Шеф пожарной охраны, который все еще колебался, оглянулся на Бет.

— Здесь дама, — сказал он.

Рука губернатора крепче сжала ее локоть.

— Эта дама также заинтересована знать правду, в каком дерьме мы оказались, как и остальные. Хоть вы и жметесь, но я понял так: лестницы не настолько надежный путь к спасению, как мы предполагали. Почему?

— Мои люди на лестницах — у них есть рации — передают, что там полно дыма.

В комнате стало тихо.

— Что это значит? — спросил губернатор. Повернулся к Бену Колдуэллу.

— Не могу сказать, пока не узнаю подробностей, — ответил Колдуэлл. Взглянул на шефа пожарной охраны: — Что вы еще скрываете?

Тот глубоко вздохнул.

— Первый пожар локализован. Сам по себе он не опасен. Но то, что случилось внизу, в силовой подстанции, погубило двоих и, видимо, вызвало пожары, — он развел руками, — по всему зданию.

Гровер Фрэзи возмущенно затряс головой:

— В современном огнестойком здании? Это смешно. Как бы это могло произойти? Вы что-то не так поняли. — Он взглянул на Колдуэлла: — Ведь я прав Бен? Скажите ему.

Колдуэлл ответил:

— Оно не огнестойкое. Негорючее, — это да. Но не кипятитесь, Гровер, пока мы не будем знать все точно. — Он повернулся к шефу пожарной охраны: — Позвоните еще раз. Я хотел бы поговорить с Натом Вильсоном.

Фрэзи сказал:

— Ну вот же оно. Вот вам доказательство. Телефон же работает, значит ток есть. Вы что, не понимаете? — Он обратился к остальным.

Колдуэлл устало ответил:

— У телефона свой источник электроэнергии. Он тут совершенно ни при чем. — Взял трубку. — Нат? — спросил он и нажал кнопку телефонного усилителя.

— Да, мистер Колдуэлл. — Голос Ната глуховато разносился по комнате. — Вы, видимо, хотите знать подробности.

С пожаром на четвертом этаже уже справились. Что произошло внизу, в подвалах, пока неясно, слишком мало там уцелело, чтобы разобраться, но что бы там ни произошло, каким-то загадочным образом это закоротило цепи высокого напряжения, и мы, то есть Джо Льюис, Гиддингс и я, думаем, что в результате произошел пробой на внутренние сети здания, перегрев проводов и воспламенение изоляции.

— А могло бы это объяснить дым на лестницах? — спокойно спросил Колдуэлл.

— По нашему мнению, могло. Пожарные сообщают с лестниц, что в некоторых местах невозможно коснуться стен, так они раскалены. Как обстоят дела за противопожарными дверьми, мы можем только догадываться. — Нат помолчал. — Но, в общем-то, это уже не догадки. Это, к несчастью, печальная действительность. Если придет Саймон, то, возможно, узнаем больше.

Колдуэлл задумался.

— Саймон, — повторил он и снова замолчал. Но потом добавил: — Джо Льюис тоже думает, что мог произойти пробой?

— Да.

Из его краткого ответа были ясны все возможные последствия.

— Но, по-вашему, Саймон… — Колдуэлл запнулся. — Берт Макгроу…

— Берт сейчас в больнице с инфарктом, — ответил Нат. И, осененный внезапной догадкой, добавил: — Это, возможно, тоже на совести Саймона.

Колдуэлл не торопился с ответом.

— Вопрос в том, — наконец сказал он, — стоит ли нам пытаться выломать противопожарные двери или нет. Если…

— Через вентиляцию к вам сильно идет дым?

— Не очень.

— В таком случае, — сказал Нат, — оставьте двери в покое.

Он произнес это уверенным тоном человека, отдающего приказ.

«Еще один, принимающий командование в критический момент», — подумала Бет, хотя никогда в жизни не видела этого человека. Взглянула на губернатора и заметила, как тот понимающе кивнул.

Бен Колдуэлл замер в нерешительности.

Голос Ната продолжал:

— Мы знаем, что на лестницах полно дыма. Ему ничто не мешает подняться и до вашего этажа. Если у вас в зале дыма пока немного, пусть лучше так и будет. Оставьте двери в покое.

— Пожалуй, вы правы, — ответил Колдуэлл.

— Гиддингс, — продолжал Нат, — считает, что двери могут быть завалены радио- и телевизионным оборудованием, предназначенным для шпиля. Говорит, что это не впервой, да и я уже замечал подобное. Если это так, то могут быть завалены и лестницы.

Колдуэлл ехидно ухмыльнулся:

— Обстоятельства, которые в проекте обычно не учитываются, Нат. — Он помолчал. — Прокол за проколом, — он покачал головой.

— Мы связались с армией, — сказал Нат. — Через несколько минут здесь будут вертолеты.

Колдуэлл пожал плечами:

— Это ваша идея, Нат?

— Их вызвал Браун. Заместитель начальника пожарной охраны. Со мной они и разговаривать бы не стали. — Пауза. — Если честно, вряд ли они помогут, но я подумал, пусть хотя бы попробуют.

Колдуэлл снова улыбнулся:

— А вы думайте дальше, Нат.

— Было бы неплохо не занимать эту линию.

Колдуэлл кивнул:

— Вы правы. Тогда пока все. — Он снова обернулся к присутствующим: — Есть какие-либо предложения? Или вопросы?

— Только один, — ответил губернатор. — Как до этого вообще дошло?

Губернатор устало проговорил:

— Ладно. Сейчас нам ничего не остается, как ждать.

— Если тебя везут на казнь, то радуйся, что хоть едешь, — начал Джейк Петерс, но потом покачал головой и добавил: — Куда вы, Бент?

— Я обещал сообщить всем о нашем положении.

Фрэзи начал:

— Ради всего святого! Мы вообще не знаем, так ли все плохо, как они говорят. Так подождите хотя бы, пока не узнаем.

— Гровер! — Голос губернатора стал грозным, улыбка обнажила зубы в волчьем оскале. — Я им обещал! И собираюсь сдержать обещание. — Он помолчал. — К тому же эти люди имеют такое же право знать правду, как и вы. — Он опять помолчал. — Даже большее, потому что никто из них не имеет ничего общего с происшедшим.

— А я имею? — спросил Фрэзи. — Послушайте, Бент…

— Вот, что нам предстоит выяснить, — ответил губернатор. — Посмотрел на Бет Ширли: — Вам не стоит идти со мной.

— Ну уж нет, — ответила она.

Сквозь окна из тонированного стекла все еще проникало достаточно света, но персонал все равно разыскал и зажег новые свечи, разместив их по всему залу.

Губернатор подумал, что это похоже на декорацию для милой и непринужденной вечеринки. Но было и отличие. Когда вошли они с Бет, говор резко стих и потом совсем умолк.

Они вышли на середину зала, и губернатор дал знак официанту, чтобы принесли стул. Взобрался на него и возвысил голос:

— В молодости я привык держать речь, стоя на бочках. Здесь мне хватит и этого.

Он всегда начинал с шутки — кто его давным-давно этому научил? Ну, неважно. Подождал, пока смолк веселый шепот.

— Я обещал вам, что скажу правду, — начал он. — Ситуация выглядит вот как…

Бет смотрела, слушала и говорила себе: «У меня нет права быть с ним. Но смогла бы я уйти? Ответ звучал „нет“».

Пока губернатор говорил, пробежала взглядом по соседним лицам. Большинство из них натянуто улыбались, некоторые недоуменно хмурились, одно или два выглядели растерянно.

Там был молодой конгрессмен Кэрри Уайкофф, с которым ее познакомили. Интересно, так ли он держится, когда его политический противник произносит речь с трибуны конгресса? Казался нервным и напряженным, как будто с трудом сдерживал гневные слова. Не сводил глаз с лица губернатора.

Там была Паола — жена Боба Рамсея, высокая, солидная, непрерывно улыбающаяся, как улыбалась она на тысячах публичных мероприятий и предвыборных митингов. Она перехватила взгляд Бетти и как-то по-детски заговорщицки подмигнула ей. Паоле ситуация явно не казалась серьезной.

Прямо перед губернатором стояли Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций и постоянный представитель Советского Союза в ООН. По их лицам реакцию угадать было невозможно.

Сенатор Петерс, как заметила Бет, вышел в зал, прислонился к стене и погрузился в наблюдение происходящего. «Крепкий, битый, независимый человек», — подумала Бет. Многие годы она часто встречала то в газете, то в журнале статьи, посвященные его успехам или его пристрастиям. Теперь, когда они были знакомы, ее интерес к нему только возрос.

Он занимался орнитологией и был в ней почти профессионалом. Его каталог птиц, обитающих в Вашингтонском регионе, считался образцовым. Был одним из главных инициаторов обновления Аппалачской тропы и прошел все ее три с половиной тысячи километров. Свободно читал на древнегреческом и латыни, говорил по-французски и по-немецки, все с тем же акцентом американского провинциала. Говорили, что держит в голове коллекцию стихотворных эпиграмм чуть ли не на весь Конгресс. Был здесь, почти как Бет, случайно. Или велением судьбы. Это как вам угодно. И он, и Бет оказались здесь, но она-то сюда попала случайно. Как часто слышишь истории о пассажире, опоздавшем на самолет, который разбился сразу после взлета? От этой мысли она содрогнулась. Неужели она уже смирилась с катастрофой?

Снова сосредоточилась на словах губернатора. Тот заканчивал объяснение случившегося.

— Телефоны работают, — сказал он и улыбнулся: — Вот откуда я все знаю. Ничего не выдумал.

На этот раз никакого веселого шепота, да он его и не ожидал. Теперь легкий тон оказался неуместным. Улыбка исчезла с лица губернатора.

— Помощь уже идет к нам. По лестницам с обеих сторон здания поднимаются пожарные. Им предстоит длительное восхождение, как вы понимаете, так что нужно запастись терпением.

Он замолчал. Все ли он сказал? По его мнению, все, ну разве что кроме подходящего заключения.

— Итак, такой сюрприз, разумеется, не планировался, сами понимаете, но со своей стороны, я хочу сказать, что в ожидании, пока наведут порядок, я намерен продолжать развлекаться.

— А если не наведут? — ответом ему была первая реплика Кэрри Уайкоффа. — Что, если порядок так и не наведут, тогда что, губернатор?

Губернатор слез со стула.

— Вас это выбило из колеи, Кэрри, — тихо сказал он. — Член Верховного суда Холмс некогда произнес слова, которые я вам хочу повторить: «Свобода слова не дает права кричать „пожар“ в переполненном театре». А именно это вы и делаете. Для чего? Чтобы обратить на себя внимание?

Конгрессмен покраснел, но не сдавался.

— Люди имеют право знать в чем дело.

— Все это слова, — ответил губернатор. — И как чаще всего бывает, в них есть толика правды, но только толика. Люди, находящиеся здесь, имеют право знать в чем дело, и я им уже сказал. Но они не заслуживают и, я уверен, не желают, чтобы молодой нахальный горлопан, который вещает, как святоша на Юниор Сквер, о грядущем конце света, напугал их до смерти. Проявите хоть каплю того ума, который за вами числится.

Он отошел и направился к Бет. Та уже шла ему навстречу. Взяла за руку.

— Прекрасная вдохновляющая речь, — с улыбкой сказала она. — Я буду голосовать за вас. Как видите, я на ходу учусь, как делается политика.

Губернатор накрыл ее руку своей и легонько пожал.

— Слава Богу, что еще хоть кто-то не разучился смеяться.

Она ожидала, что губернатор вернется в канцелярию, которая в ее глазах стала чем-то вроде главного штаба. Но губернатор не торопился, и Бет поняла, что своим присутствием он хочет внушить людям уверенность. Они вместе переходили от одной группы людей к другой, на мгновение останавливаясь у каждой, если нужно, представляясь и произнося несколько добрых, ничего не значащих слов.

Генеральному секретарю:

— Вальтер, смею вас уверить… — И потом: — Есть одна американская пословица, Вальтер, которая очень подходит к нашей ситуации. — Губернатор, улыбаясь, обвел взглядом зал: — Это чертовски странный способ править паровозом, должен я вам сказать.

Генеральный секретарь тоже ответил ему улыбкой:

— Эту идиому я уже слышал и с сожалением должен согласиться. Тут у нас переполох, как на Пенсильванском вокзале, не так ли?

Некой стареющей актрисе:

— Когда-то был фильм, ну, вы не можете его помнить; он назывался Кинг-Конг, и в нем была огромная горилла, которая взбиралась на Эмпайр Стэйт Билдинг. Так я бы сейчас очень хотел, чтобы появился тот Кинг-Конг. Все-таки разнообразие.

— Вы очень любезны, губернатор, — ответила актриса, — но я не только помню этот фильм, но даже играла в нем небольшую рольку.

Президенту телекомпании:

— Думаете, ваши люди сумеют сделать о нас приличный репортаж, Джон?

— Если нет, — ответил Джон, — то не сносить им головы. — Он улыбнулся: — Из этого нужно сделать фильм, как цивилизация пожирает саму себя. Мы умеем построить самое высокое здание в мире, но придумать, как спасти оттуда людей, не в состоянии. Кстати, здесь нигде нет переносного телевизора на батареях? Или хотя бы радио?

— Хорошая мысль, — ответил губернатор. — Надо что-нибудь найти. Но не для того, — тихо сказал он Бет, увлекая ее вперед, — чтобы показывать всем. Эти ребята устроят роскошное шоу. Думаю, на нас они уже поставили крест.

— А это не так, Бент?

Улыбка губернатора не изменилась, но его рука чуть сильнее сжала ее локоть.

— Боитесь? — спросил он.

— Начинаю бояться.

— И я тоже, — сознался губернатор. — Между нами говоря, я предпочел бы быть сейчас в горах Нью-Мексико, со спиннингом в руке, и заниматься какой-нибудь хитрющей форелью, которая заставила бы меня порядком попотеть.

Все еще улыбаясь, он взглянул на нее.

— И с вами. А если я эгоист и трус, ну что ж. — Он хотел сказать еще что-то, но его перебил высокий седовласый мужчина.

— Это неслыханно, Бент.

«Типичный руководитель», — подумала Бет и чуть не засмеялась, когда ее догадка подтвердилась.

— Вы правы, Поль, — ответил губернатор, — я полностью с вами согласен. Мисс Ширли — Поль Норрис, судья Поль Норрис. — И тем же тоном добавил: — Неслыханно — как раз то слово, Поль. Есть какие-нибудь идеи?

— Господи, я надеюсь, найдется человек, который сможет что-то сделать?

Губернатор кивнул.

— Я полностью с вами согласен. — Его лицо прояснилось. — А вот вам и ответ, Поль. Смотрите, армия.

Он показал на два вертолета, которые снижались, облетая здание.

«Они кажутся такими свободными, — подумала Бет, — такими далекими от этой клетки…»

Губернатор сжал ее руку.

— Ну, боевой дух поднят, теперь можно возвращаться в наш главный штаб.

Сенатор Петерс загородил им дорогу.

— Я останусь здесь, Бент. Если я вам понадоблюсь… — он не договорил, но его мысль была ясной и недвусмысленной. — Моя роль иная, чем у вас. Вы командир, администратор, организатор. Мое место — с людьми, что меня вполне устраивает.

— Мне кажется, — ответил губернатор, — что вы уже не так недовольны нынешним поколением, как раньше, Джейк.

Сенатор обвел взглядом зал. Потом медленно кивнул:

— Держатся отлично. Пока.

«Значит, — подумала Бет, — сенатор тоже предчувствует катастрофу. Мы, как в каком-нибудь романе Толстого, — большой бал накануне смертельной битвы, — как все это абсурдно!»

— Может быть, это и так, — сказал губернатор (Неужели она произнесла все вслух?), — а может быть, и нет. Мы построили всю цивилизацию на постулате: «Будь что будет, наплевать». У других — другие методы. Лично мне никогда не хотелось бить себя в грудь, рвать волосы и скрипеть зубами, а вам? — Он улыбнулся. — Ораторский прием. Знаю, что нет. Поражение…

— Вы когда-нибудь терпели поражение, Бент? — Она хотела знать о нем все, все подробности.

— Множество раз, — ответил губернатор. — В политике, как и в спорте, победы сменяются поражениями. Не то чтобы от этого поражения легче было переносить, но зато они уже не так удивляют.

Когда они вошли в канцелярию, Гровер Фрэзи пил что-то темно-коричневое.

— Вы держали речь перед избирателями, Бент? Открыли им чистую правду и свалили всю вину на кого надо?

Видно, спиртное уже подействовало.

— А на кого, Гровер? — Губернатор присел на край стола. — Этот вопрос я хотел бы выяснить.

Фрэзи, как будто защищаясь, взмахнул рукой:

— Уилл Гиддингс приходил ко мне с какой-то невообразимой абракадаброй, из которой я ничего не понял.

— Это не совсем так, Гровер, — заметил Бен Колдуэлл. — Когда вы мне звонили, вам все было ясно. — Он повернулся к губернатору. — Существуют некие извещения на проведение отступлений от первоначального проекта электрического монтажа в Башне. Они выплыли на свет только сегодня и до этого момента, — он показал на свечи, которые были единственным освещением здания, — мы понятия не имели, проведены фактически эти изменения или нет. Теперь уже нужно предположить, что по крайней мере некоторые из них проведены были.

Губернатор спросил:

— Вы знали, что в этом есть потенциальная опасность? — Он смотрел на Фрэзи.

— Ну что я, инженер, что ли? Перестаньте сваливать все на меня. Когда мне Гиддингс показал эти чертовы изменения, я ему ответил, что в таких делах не разбираюсь.

— А что, — спросил Бен Колдуэлл, — сказал на это Уилл?

— Я уже не помню.

«В критических ситуациях, — подумала Бен, — одни вырастают, другие теряют лицо. Фрэзи, этот ухоженный самодовольный патриций, уже потерял все свое величие и продолжает катиться вниз».

— Вы меня спрашивали, — сказал Колдуэлл, — не стоит ли, по-моему мнению, отменить торжества и прием. Если это была ваша идея, значит вы должны были понять большую часть того, что говорил Гиддингс. Если это была его идея, вы должны были хотя бы частично понять, как это важно.

Холодная, безжалостная логика.

— Что из этого соответствует действительности, Гровер?

Рука Фрэзи дернулась за стаканом. Фрэзи вернул ее обратно.

— Вы сказали, что отменять прием не стоит.

— Вот именно этого я не говорил, — голос Колдуэлла был холоден, как лед. — Я сказал, что реклама — не мой профиль. Это совершенно другое дело, Гровер. Вы…

Тут вмешался губернатор:

— Но вопрос-то был задан, Бен. Хотел ли Гиддингс отменить прием или только думал об этом, совсем не важно. Вы — специалист. Понимали вы потенциальную опасность происходящего?

Вопрос остался висеть в воздухе.

— Мой ответ был совершенно ясен, — сказал Колдуэлл. — И я здесь. Пришел так же, как и все остальные. — Его спокойствие дышало ледяным холодом… — Никто не мог предвидеть, что какой-то хулиган проникнет в подвал и трансформаторную подстанцию. Никто не мог предвидеть пожар на четвертом этаже, который сам по себе означал бы только небольшую неприятность. — Он сделал паузу… — Но все сразу вместе с теми изменениями, которые провели… — Он покачал головой. — Как я уже говорил, произошел ряд трагических совпадений.

— Как далеко они могут завести?

Колдуэлл снова покачал головой.

— Вы спрашиваете меня о вещах, которые выше моего понимания, губернатор.

Здесь в разговор вмешался мэр:

— Именно об этом он вас и спрашивает, Бен. Он хочет вашей оценки, а не безоговорочного заключения.

«И мой шурин, — подумала Бет, — тот Боб, который никогда звезд с неба не хватал, и в нем есть, оказывается, способность к руководству, и он в критической ситуации сохраняет холодную голову и безотчетное желание смотреть правде в глаза — свойства, которые, как я могла убедиться, не часто встречаются и среди мужчин, и среди женщин».

Колдуэлл неторопливо кивнул:

— Да, понимаю. — Он взглянул на шефа пожарной охраны. — Пусть ваши люди скажут, что они обо всем этом думают. Потом я снова свяжусь с Натом Вильсоном.

Голос Брауна глухо забубнил:

— Делаем все, что можем…

— Это не ответ, черт вас возьми, — рявкнул его шеф. — Это вы мне уже говорили, Тим. Я хочу знать ваши успехи и вашу оценку ситуации.

Маленькая заминка, и потом:

— Да хорошего мало, если честно. До вас достать ничем не сможем. Будем подниматься снаружи, сколько получится, потом влезем внутрь и продолжим подъем по лестницам. По каждой лестнице к вам уже взбираются по двое пожарных, по крайней мере пытаются. У них противогазы…

— Много там дыма?

— Достаточно. Как долго продержатся некоторые противопожарные двери, можно только догадываться, какими бы они ни были огнестойкими. Если раскалятся…

— Я знаю, Тим. Продолжайте.

Теперь голос Брауна звучал рассержено:

— Этот Вильсон, сотрудник Колдуэлла, все время настаивает, чтобы мы вызвали Береговую охрану.

— Господи, а это для чего?

— У них есть пушки, которыми выстреливают канат терпящим бедствие кораблям. И он думает, что нужно… — умолк.

— Ну, Вильсон, по крайней мере, шевелит мозгами, — заметил шеф пожарной охраны.

— У него есть еще одна дикая идея…

— Дайте мне его. — Шеф пожарной охраны кивнул Колдуэллу.

— Колдуэлл слушает, Нат, — начал тот. — Что у вас за идея?

— Если мы сможем получить ток с подстанции, — ответил Нат, — а Джо Льюис над этим уже работает, то по временной схеме можно попытаться ввести в действие один из скоростных лифтов. — Пауза. — По крайней мере, хотим попробовать. Нам понадобятся специалисты.

— Их обеспечит Саймон.

Нат изменившимся голосом сказал:

— Да. С Саймоном мне очень нужно поговорить. И о многом.

Колдуэлл повернулся к присутствующим:

— Вы все слышали.

Из динамика снова донесся голос Ната:

— Вертолеты ничем не помогут. Им негде сесть, потому что мешает шпиль.

— Ладно, Нат, — сказал Колдуэлл, — спасибо.

Он еще раз оглядел молчащих коллег.

Первым заговорил губернатор.

— О подобных ситуациях я уже слышал, — начал он. — Но никогда бы не подумал, что сам попаду в такую. — Попытался улыбнуться. — Кто-нибудь хочет сыграть в шахматы?

Было 16.59. С момента взрыва прошло тридцать шесть минут.

Бетон и сталь — что им сделается? Разве они не вечны? Ничего подобного. Башня страдала, и люди, шагавшие вверх по бесконечным лестницам, даже сквозь стальные двери чувствовали горячку ее мук.

Пожарные Денис Хоуард и Лу Старр остановились на тридцатом этаже, чтобы отдохнуть. Дым был не везде, только вот донимала жара, а на этом этаже воздух был чист. Они с радостью сняли противогазы.

— Мама моя родная, — сказал Хоуард. — Ты не чувствуешь себя камикадзе? — Он жадно хватал ртом воздух.

— Я тебе говорил, бросай курить, — ответил Старр. — Смотри, у меня совсем другое дело. — Он сопел и задыхался точно так же, как Хоуард. — Еще девяносто пять этажей, и мы на месте!

С минуту они пыхтели молча. Потом Хоуард спросил:

— Помнишь ту песенку, что мы учили в июле? «Все выше, и выше, и выше…»

Старр устало кивнул:

— Что-то помню.

— Знаешь, — продолжал Хоуард, — я всегда гадал, куда же это «выше». — Он помолчал. — Наверно, это как раз про нас. — Он с тоской взглянул на бесконечный ряд ступеней: — Так что тронулись!

Мэр Рамсей вышел из канцелярии в поисках своей жены. Нашел ее, одиноко стоящую у окон, выходящих на широкую сверкающую реку. Когда подошел, она улыбнулась.

— Ты такой серьезный, Боб, — сказала она. — Действительно все так плохо, как намекал Бент?

— К сожалению, да.

— Ну, вы что-нибудь придумаете.

— Нет. — Мэр покачал головой. — Думать придется специалистам — Бену Колдуэллу, его парню там внизу или Тиму Брауну.

Он помолчал, криво улыбаясь.

— А все приказы будет отдавать Бент, а не я.

— Но это твой город, Боб.

Он снова возразил, покачав головой:

— Бывают минуты, когда человек должен признать чужое превосходство. Тут мне с Бентом не сравниться.

— Это глупости, — нежно улыбнулась Паола. — А если ты не выбросишь из головы такие мысли, я рассержусь. Ты лучше всех, кого я когда-либо знала.

Рамсей помолчал, глядя на реку, словно она его завораживала.

— Бент сегодня обронил одно замечание. Заявил, что это здание — еще одно стадо динозавров. — Он улыбнулся жене: — В этом есть доля правды. Возможно, у меня было слишком много работы и просто не хватило времени это осознать.

— Я тебя не понимаю, Боб.

— Так ли почетно построить что-то крупнейшее в мире? Крупнейшую пирамиду, или корабль, или самое большое здание? Или, если уж зашла речь, самый большой город. Динозавры тоже были крупнейшими, и в этом была их погибель. Это точка зрения Бента.

Он покачал головой:

— Нет, критериями должны быть целесообразность и качество, и прежде всего — необходимость. Нам это нужно? Это в наших силах? Вот два вопроса, которые нужно бы всегда задавать в самом начале и ответы на них записывать несмываемыми чернилами и большими буквами, чтобы не забывались.

— А ты этого не сделал? — спросила Паола.

— Я допустил, что этого не сделал город. Нужно ли ему такое здание? Ответ — нет. Конторских помещений вполне достаточно. Более чем достаточно. И я мог всему этому помешать. Вместо того я оказал всяческую помощь, которую только может предложить мэрия. Другая причина — тщеславие, ну как же, здание, которое поразит весь мир!

— Но так и будет, Боб.

Мэр открыл рот, но передумал и промолчал. Потом только сказал:

— Возможно.

Не имело смысла преждевременно оглашать приговор.

Паола продолжала:

— Тридцать пят лет кое-что да значат, Боб. За эти годы можно как следует узнать человека. Вот я стою с тобой, размышляю и знаю, что у тебя в голове. — Она улыбнулась. — Тут ведь есть телефоны. Мы могли бы воспользоваться одним из них, как ты думаешь?

Мэр нахмурился.

— Мы могли бы позвонить Джилл, — продолжала Паола. — Она хотела посмотреть репортаж об открытии. Будет страшно беспокоиться.

— Это хорошая мысль. — Он уже улыбался той мальчишеской улыбкой, которую так хорошо знали избиратели. — По крайней мере ее успокоим.

— Я не совсем это имела в виду, — ответила Паола.

— Тогда подождем. — Мальчишеская улыбка тут же исчезла. — Нет никаких оснований для паники.

— Для паники нет, Боб, но настало время перестать делать вид, что все идет как надо. Те вертолеты — что они могут? Те пожарные, о которых Бент говорит, что они идут вверх по лестницам… — Паола покачала головой. Ее улыбка была нежной и даже понимающей, но голос выражал несогласие. — Последняя безумная попытка покорения вершины Эвереста — зачем? Чего они хотят достичь?

— Черт возьми, — ответил мэр, — человек так просто не сдается.

— Я тоже не сдаюсь, Боб.

— Возможно, я тебя не понял, — медленно сказал мэр, — но что тогда ты хотела сказать Джилл?

— В основном всякие пустяки.

— И что ты именно хотела сказать?

Паола иронически улыбнулась. Но ее улыбка тут же исчезла. И Паола тихонько ответила:

— О’ревуар. Я хотела бы еще раз услышать ее голос. Хотела, чтобы она слышала наши голоса. Хотела сказать ей, где в нашем огромном доме лежит фамильное серебро — серебро бабушки Джонс. Хотела, чтобы она знала, где некоторые мои драгоценности, часть из них подарил ты, часть в нашей семье уже несколько поколений, — они в сейфе в филиале Ирвинг Траст на углу Сорок второй и Парк-авеню, и что ключ в моем туалетном столике.

А кроме этих материальных проблем, я бы хотела, чтобы она знала, что не обманула наших надежд, хотя и развелась. Чтобы поняла, что мы знаем, каким адом были для нее бесконечные телекамеры, репортеры и микрофоны в доме, из-за которых и для нас, знающих жизнь, было тяжело сохранить реальный взгляд на вещи, а тем более для нее, почти ребенка, с самого начала привыкшей видеть мир как конфетку, которая принадлежит ей, еще до того, как она это заслужила. И что человек все должен заслужить сам.

Хочу, чтобы она была счастлива, чтобы нашла свою судьбу, и потому ей будет лучше, что нас не станет, потому что не будет убежища, куда она может спрятаться, где может плакать и жаловаться.

Но больше всего я хочу, Боб, чтобы она знала то, что есть и всегда было правдой, — что мы ее ужасно любим, что мы счастливы, что она у нас есть и что сейчас, попав в дурацкую западню здесь, наверху, мы думаем только о ней.

Наверняка, ей это немного поможет, прибавит ей больше сил, чем когда-либо до сих пор.

Паола замолчала.

— Это кое-что из тех пустяков, о которых я хотела с ней поговорить, Боб. Или — не стоит?

Мэр взял ее под руку. Голос его звучал нежно.

— Пойдем поищем какой-нибудь телефон, — сказал он.

Зиб уже снова сидела за столом в редакции журнала, но никак не могла сосредоточиться. Было уже поздно, и перед ней все еще лежали груды рукописей, уже прочитанных и рекомендованных к изданию. По большей части это чтение она воспринимала как гимнастику для ума. Но сейчас, в эти минуты, рукописи казались ей никчемными, даже глупыми и — как сейчас говорят — неактуальными.

Но это была неправда. Даже не глядя на их страницы, она знала, что изрядная часть, даже большинство этих историй — о молодых женщинах и их проблемах, а если это не актуально, тогда что же? Ведь она тоже молодая женщина, не так ли? И, слава Богу, наконец стало ясно, что у нее те же проблемы, что и у всех.

Она была воспитана как Зиб Марлоу, это имя что-то значило, и вышла замуж за многообещающего Ната Вильсона из знаменитой фирмы Бена Колдуэлла. Уже эти два обстоятельства выделяли ее из толпы. И не только они.

Она занимала должность литературного редактора в одном из немногих оставшихся общенациональных журналов и хорошо знала свое дело. А ее внешность, ее положение, ее знания и полученное образование тоже были на высшем уровне. И кроме того, по любому другому критерию становилось ясно, что Зиб Марлоу-Вильсон достигла вершины совершенства.

Правда, за исключением тех старомодных понятий о чести, которые всегда считались такими важными. Как быть с ними, дорогая?

Вычеркнем этот вопрос. На него Зиб уже нашла ответ, и именно потому она добилась того, чего добилась.

И кстати, как ни парадоксально, именно здесь, в редакции журнала, определяющего интеллектуальный уровень верхнею среднею класса, она неожиданно нашла повод усомниться в нерушимости своих жизненных принципов. Например, несколько месяцев назад ей понравился рассказ, за который она напрасно билась с Джимом Хендерсоном.

— Бетси, милочка, — сказал тогда Джим, — наши читательницы необычайно интеллигентны, иначе они ничего бы не читали, а сидели, уткнувшись в телевизор. Но вместе с тем они жены и матери, у которых проблемы с домашним бюджетом, с налогами, с родительским комитетом, просто с повседневными мелочами. И большинство из них не заметит, что переживает кризис своего внутреннего «я», даже если он наступит в действительности. Не уверен, заметил бы и я сам. Они — соль нашей земли. Это я с благодарностью признаю. А теперь возьмем эту полную самоанализа историю…

— Вы мне совершенно напрасно даете понять, — сказала Зиб, — что шеф здесь вы. Но ведь это прекрасно написано, актуально, свежо…

— Глупости, — ответил Хендерсон.

Встал с кресла, обошел вокруг стола и снова сел. Он был без пиджака, длинный, худой и безжалостный.

— У меня иногда от тебя голова кругом идет, детка. Как литературный редактор ты — класс, по крайней мере в большинстве случаев. Но как только какой-нибудь литературный агент, вроде Сомса, знающий твои слабости, подсунет тебе нечто подобное, ты тут же начинаешь пускать слюни, хотя не хуже меня знаешь, что это не для нас.

— А должно быть для нас.

— Это тоже ерунда, и ты прекрасно понимаешь, только прикидываешься. Сейчас же отошли это обратно. — Он держал рукопись двумя пальцами, как нечто нечистое.

Зиб в ярости вернулась в свой кабинет и позвонила Сомсу.

— Мне очень жаль, Джон. Рассказ мне очень понравился…

— Хочешь, дорогуша, я угадаю, в чем дело? Он не понравился лорду Хендерсону, и точка. А чего еще можно было ожидать. Не было никаких шансов.

— Так зачем вы мне его вообще посылали?

Джон улыбался. Зиб буквально видела это. На загорелом лице под шапкой седых волос эта улыбка, собиравшая морщины в уголках глаз за стеклами очков, напоминала улыбку типичного английского профессора или литератора-лауреата, уверенного в своей непогрешимости.

— Только для того, чтобы показать, какого уровня литературу мог бы при желании печатать ваш журнал. Для чего же еще, милочка?

В тот день настроение у нее было ни к черту, и она решила, что не даст себя обманывать. Особенно сейчас.

— Ради этого вы не тратили бы свое время, — ответила Зиб. — И мое тоже.

Наступила тишина. Погасла ли его улыбка, утратил ли он хоть на гран самоуверенность?

— Скажу вам откровенно, милочка, — произнес Соме совершено иным тоном. — Я послал вам рассказ, надеясь на один шанс из миллиона, что вы решитесь сделать на него головокружительную ставку и сорвать куш, десятина от которого перепала бы и мне. А теперь я попытаю счастья в другом месте, возможно, в конце концов, и даром отдам, лишь бы взяли. Если моя доля превысит десять долларов вместо ста пятидесяти, на которые я рассчитывал от вас, я буду крайне удивлен.

— Вы, по крайней мере, откровенны, — признала Зиб, хотя, разумеется, могла догадаться, в чем дело. — Скажите мне еще одно. На месте Джима Хендерсона вы бы его купили?

— Упаси Бог! Что вам в голову пришло? Эта историйка сентиментальна, надуманна и напыщенна. Но, как мы уже говорили, в ней есть своя прелесть и в литературном мире она наделала бы немало шума.

Но почему же она так живо переживает все это, ведь прошло столько времени? Потому, сообразила она, что человек никогда не забывает полученных оплеух, хотя и надеется, что их скроет пыль времен. Не выдержав, громко прошептала:

— Чем я тогда вообще занимаюсь? Чем, Бетси?

— Зиб, дорогая, — в дверях стояла редактор Кэти Хирн. — Как ты можешь оставаться спокойной? То здание, которое строил твой драгоценный супруг, трещит по всем швам. Это передают по радио, и Джим к тому же принес переносной телевизор, а ты тут сидишь и работаешь! Держите меня! Ты что, с ума сошла?

«Кэти, — подумала Зиб, — так и осталась девушкой из провинциального городишки на Среднем Западе. Выросла на кукурузе и очарована большим городом. Она толста, из-за этого вечно озабочена, хитра как черт, но пытается это скрывать. О сексе имеет примерно такое же понятие, как самка кролика, но тем не менее от нее исходит аромат цветущей девственности».

— А что, вполне возможно, — ответила Зиб.

Кэти утвердила одну из своих объемистых ягодиц на углу стола Зиб.

— У тебя проблемы, дорогуша? — И тут же добавила: — Разумеется, тут замешан мужчина. Как всегда. — Она покачала головой. — На этот счет есть свои правила. Если твой муж вдруг входит и застает тебя с другим, то должен сказать: «Ах, пардон! Продолжайте, пожалуйста!» И если вы сможете продолжить, получится французская семья.

«Только представить себе в этой роли Ната. Да ты что? Признайся, — сказала себе Зиб, — ты вышла за деревенщину, за настоящего, порядочного, упрямого, неиспорченного крепкого хозяина и отца семейства».

На мгновенье в ней поднялась ярость, которая вспыхнула и тут же погасла.

— Он что, тебе изменяет? — В голосе Кэти звучало сочувствие.

Зиб покачала головой. Длинные волосы закрыли лицо. Она сердито отбросила их назад.

— Нет, даже не это.

— Тогда я тебе советую, — с умным видом произнесла Кэти, — сходить к одному из этих знахарей, пусть выпишет таблетки или исповедует тебя на диванчике.

Она помолчала, потом недовольно спросила:

— Ты, надеюсь, не забеременела или чего-нибудь еще в этом роде?

Зиб снова покачала головой. Снова то же сердитое движение, которым она отбросила волосы назад. Зачем, собственно, она носит такие длинные волосы? Зачем их вообще носят? Потому что это идет? Потому что так велит сегодняшняя мода? Просто смешно.

— Я не беременна. Перестань дурить, Кэти.

— Моя проблема в том, — начала Кэти, — что я в душе мать. Когда была маленькой, я занималась в кружке юных натуралистов. Точно. Думала только о цыплятах, ягнятах и телятах. Просто ночей не спала. Училась готовить, пекла пироги и была совершенно уверена, что в один прекрасный день приедет на белом коне ОН, Посадит меня в седло — если, конечно, поднимет, — и мы вместе отправимся в сторону заходящего солнца, построим дом и заведем семью, и тогда, наконец, буду спать спокойно. Вместо этого я здесь и раздаю бесплатные советы…

— Беги уже, Кэти.

Но Кэти только покачала головой. Обеими руками отбросила волосы за плечи.

— А тебя оставить тут в прострации? Ни за что. Когда человек слишком долго копается в себе, выясняется, что ему там ничего не нравится, вообще ничего. И вся его жизнь, оказывается, — сплошная ошибка, одно недоразумение. Оказывается, все эти годы только тем и занимался, что пытался выяснить, кто он такой, — ну знаешь, как это пишут в романах, — и расковыривал все свои болячки, но в конце концов нашел только жалкое скукожившееся «я», запутавшееся в своей ночной сорочке, и ничего больше, но что еще хуже, это жалкое недоразумение над ним еще и посмеивается.

Она замолчала, чтобы перевести дух.

Зиб ответила медленно и серьезно:

— Да, ты права. Еще и посмеивается.

Кэти некоторое время не знала, что сказать.

— Тяжело тебе будет, девонька. Вам, патрицианским типам, и в голову не приходит мысль об ответственности за собственные неудачи. Он…

— Ты так думаешь, Кэти? — Голос был ее, но звучал, как совершенно чужой, задавая вопрос, о котором Зиб никогда не задумывалась. — Да?

— Ну, все не так плохо, — Кэти иронически усмехнулась, признавая, что преувеличила.

— Но кое-что в этом есть? «Неужели Нат думает так же?»

— Знаешь, — ответила Кэти, — эти девичьи проблемы, — она снова улыбнулась, — мы безоговорочно решали только в нашем лагере в Кикапу, у костра после ужина, и тогда главной проблемой было: «Когда начинать носить бюстгальтер?».

— Я ведь тебя о чем-то просила, Кэти, — сказала Зиб. — Скажи откровенно, что ты обо мне думаешь.

Кэти заколебалась:

— По-моему, ты просто напрашиваешься! — Она помолчала. — Ну ладно. Тогда так: я ходила в школу в сельской местности, куда добрую сотню человек привозили на автобусах. Автобус был единственной возможностью добраться туда — нас свозили каждый день с территории в сто пятьдесят квадратных километров. Где училась ты? В пансионе мисс Икс или миссис Игрек?

Я училась в колледже, название которого ты никогда в жизни не слышала. А ты? Вассар? Или Смитсоновский колледж? Уэлсли колледж? Рэдклифф?

Мой отец ходил в ту же школу, что и я, только не окончил, потому что был кризис и дед оказался без работы, так что отцу пришлось идти работать куда возьмут, чтобы хоть что-то приносить домой. Твой отец закончил Гарвард? Или, может быть, Йель? Меня бы не удивило, если и вас затронул кризис, да так, что осталась всего одна яхта, не больше. Но ваши-то знали, что это временные неприятности, не более, а для моих наступил конец света. Главная разница между тобой и мной в том, что ты, что бы ни делала, все считаешь правильным, потому что другого и быть не может. А я должна раздумывать и проверять каждый шаг, потому что сколько себя помню, Хирны всегда оставались с носом, и я, возможно, буду первой, кому удалось прорваться, но, может быть, их гены во мне только ждут момента, чтобы показать свои когти.

Кэти помолчала.

— В этом и заключается разница в происхождении и культурном уровне.

— Я не знала, Кэти. Мне это никогда и в голову не приходило.

— Но вот чего я не хочу от тебя слышать, — продолжала Кэти, — так это, что я — бедняжка.

— Не услышишь. — Зиб задумалась. — Ты знаешь Ната. Говоришь, он порядочный человек. Нат…

— Он, наконец, плюнул тебе в лицо? — Тон Кэти говорил больше, чем слова.

Зиб подняла голову.

— А ты ожидала, что это случится? Ждала, когда же это произойдет? — Но почему она не чувствует даже обиды?

— Ну, не то чтобы в редакции уже держали пари, — ответила Кэти, — но всем было совершенно ясно, как у вас обстоят дела. — Она встала со стола. — И вот доказательство: там творится Бог весть что, а ты здесь сидишь и читаешь эти бредни.

Наконец-то они дошли до сути, до голой и неприкрытой правды.

— Я думала о себе, — ответила Зиб, и без всякого усилия над собой продолжала: — О том, что происходит в городе, не имела понятия. — И потом еще: — Видно, у меня вошло в привычку думать о себе.

— Да уж, — ответила Кэти и вышла из комнаты.

Маленький приветливый домик в Гарден Сити. Зеленый газон, цветущие белые петунии, баскетбольное кольцо с сеткой на воротах гаража, огромная телевизионная антенна на вершине кирпичной трубы, нацеленная поверх крыши в сторону города.

Жена Пата Харриса открыла ему в облегающих розовых джинсах, в теннисных туфлях того же цвета и в полосатой «под арестанта» футболке. Ее волосы были накручены на синие пластмассовые бигуди. Она была молода, привлекательна и очень хорошо знала об этом.

— Не может быть, какой сюрприз, мистер Саймон! Хотите говорить с Патом?

— Хотел бы. — Поль задействовал свою актерскую улыбочку и старался держаться непринужденно.

— Он там смотрит телевизор. — Она помолчала. — Мы думали, вы будете на открытии «Башни мира», мистер Саймон. Я-то не смотрю, но знаю, что уже началось. Знаете, по дому столько работы, особенно когда Пат дома. Так что проходите. Он будет очень рад вас видеть.

«Сомневаюсь», — сказал себе Поль, но по дороге в обшитую деревом гостиную его улыбка не изменилась. На экране цветного телевизора в массивном футляре пожарные шланги, извивавшиеся на Тауэр-плаза, казались кровеносными сосудами. Звук был приглушен, и голос комментатора едва слышен:

— Мы только что получили сообщение, дамы и господа, что пожар в Башне усиливается. Вся эта катастрофа — потому что все и вправду похоже на катастрофу — кажется просто невероятной. Здание снабжено всеми средствами безопасности, какие только могли архитекторы…

Экран погас, и звук умолк. Пат Харрис, сидевший в кресле, сказал:

— Здравствуйте, шеф. Я так и знал, что вы приедете.

Он положил пульт дистанционного управления на журнальный столик и вскочил с кресла.

— Выпьете?

В его словах слышалось скрытое недружелюбие.

— Неплохая идея, — ответил Поль. Сел и осмотрелся вокруг.

В комнате стояли бар, большой стол для бильярда, длинная, обтянутая искусственной кожей кушетка и к ней такие же кресла, столик с картами и кучкой жетонов, а на стене мишень с торчавшими в яблочке тремя стрелками.

— У вас тут мило, — заметил Поль. Взял стакан, благодарно кивнул, пригубил хорошее шотландское виски — «Чивас Ригал», как ему показалось. — Очень мило.

— Ну! — Пат Харрис был маленьким шустрым человечком. Его беспокойные глаза бдительно следили за лицом Поля.

— Если человек много работает, он любит хорошо пожить. — И после паузы. — Я ведь только исполнитель. Делаю что прикажут.

Поль, не замечая умолкнувшего телевизора, все внимание сосредоточил на Харрисе.

— Вы собираетесь продолжать в том же духе? — спросил он. И, не дождавшись ответа, добавил: — Делать что приказано?

Харрис закурил сигарету и выдохнул облако дыма. С сигаретой во рту занялся разрыванием на части бумажной спички. Движения его были быстрыми и резкими.

— Я как раз об этом думал. — Он мельком улыбнулся, но эта улыбка ни о чем не говорила. — Это странно, но я как раз об этом думал, когда вы шли по лестнице.

Поль медленно и осторожно спросил:

— И к каким выводам вы пришли?

Очередное облако дыма. Харрис наклонился и стряхнул пепел в пепельницу на журнальном столике. Потом снова выпрямился.

— Знаете что, вот, допустим, вы работаете на какого-то парня, понимаете? Он отличный парень, хорошо к вам относится, значит, вы ему чем-то обязаны, так?

— По-моему, это разумный подход, — ответил Поль. — Товарищеский подход, — добавил он.

— С другой стороны, — продолжал Харрис, — понимаете, что я имею в виду? С другой стороны, человек должен подумать и о себе, понимаете? Мы живем в мире, где один пожирает другого. Человек или урвет свое, или отдаст концы. — Он выжидательно замолчал.

— Думаю, что и этот подход в известной мере приемлем, — сказал Поль.

— Для меня это слишком мудрено.

«А мудреные слова опасны, — сказал себе Поль, — потому что звучат двусмысленно». Но не оставалось ничего другого, как не обращать внимания на эти пререкания.

— Ну, а дальше? — спросил он Харриса.

— Как мне кажется, — продолжал Харрис, — человек взвешивает то так, то этак и пытается выяснить, что правильно.

Поль кивнул и отпил виски. Оно вдруг потеряло всякий вкус и начало жечь горло. «Ерунда, просто нервы шалят», — сказал он себе.

— И что вы решили? — как можно спокойнее спросил он.

Харрис взял из пепельницы сигарету, глубоко затянулся и выпустил подряд четыре больших кольца. Только потом заговорил:

— Берт Макгроу сейчас в больнице. Инфаркт. Возможно, не выживет.

Его беспокойные глаза забегали по лицу Поля.

— Не знаю, — ответил Поль. — Сердечный приступ у него был, это да. — Он махнул рукой. — Но мы говорили о вашем решении. Берт сейчас ни при чем.

— Не скажите, — ответил Харрис. — Как подумаю, что уставится на меня налитыми кровью глазами… — Он покачал головой.

— Берт, — продолжал Поль, — мне показывал какие-то извещения на изменения. — Голос его звучал совершенно спокойно. — Спрашивал меня, провели ли мы изменения. Я ответил, что, разумеется, провели, почему бы и нет?

Харрис вытер рот:

— Господи Боже! Так вы сознались!

Поль покачал головой. Наплевать на ту боль в горле. Наплевать на все.

— Эти извещения выплыли наружу, но как, не знаю. Обнаружил их Гиддингс. Берту он ничего не объяснил, собирался ковыряться в стенах, чтобы проверить, так ли это. А я ему мог только подтвердить, что мы, естественно, провели все изменения. Чтобы он взглянул на подпись: «Нат Вильсон», — тот Колдуэллов херувимчик. Могли ли мы усомниться в гласе свыше? — Последние четыре слова он подчеркнул.

Харрис заботливо потушил сигарету. Потом поднял глаза.

— Не знаю, — ответил он. — Вы бросаетесь учеными словами и говорите, что все в порядке, но я не знаю.

Он встал, прошелся по комнате, потом обернулся и вернулся в свое кресло. Упал в него, так что оно даже заскрипело.

— Скажу вам откровенно. Вы отличный парень. Мне уже доводилось работать на таких, что все время так и тянуло дать им в морду, но вы парень что надо.

— Спасибо, — ответил Поль совершенно серьезно.

— Я вам скажу, в чем дело, — продолжал Харрис. — Понимаете, есть две вещи, которые я могу сделать, два выхода. Во-первых, — он загнул палец — могу пойти в мэрию, когда все это кончится, — он показал в сторону телевизора. — Могу сказать: «Господи, да если бы я знал в чем дело, я бы послал его куда подальше». Ну, вроде вас. И еще могу сказать: «Что я мог сделать, он шеф, он инженер, он уверял, что с изменениями все в порядке и извещения подписаны архитектором, а кто я такой, чтобы после этого возражать?»

Наступила тишина. Поль произнес тоном, тщательно скрывавшим его эмоции:

— У вас был только один вопрос, Пат, сколько вам отломится за то, чтобы не задавать вопросов?

— Это утверждаете вы, — ответил Харрис. — А я буду утверждать совсем другое. Я утверждаю, что у меня были вопросы, и могу разыскать двух-трех рабочих, которые это подтвердят, и то, что вы говорили: «Все в порядке, продолжайте», — и я продолжал, так чего бы я ломал себе голову, а?

«Спокойно, — сказал себе Поль, — спокойно».

— А о каком втором выходе вы упомянули?

Харрис не мог усидеть спокойно. Вскочил, снова прошелся по комнате и повернул назад, но в кресло уже не вернулся.

— Вы ведь сказали Макгроу, что провели изменения, потому что получили извещения, подписанные Натом Вильсоном. Ладно. Я могу утверждать то же самое. Могу сказать, что мы вместе ломали над этим голову, но, черт возьми, если контора Колдуэлла хочет, чтобы было сделано, то лучше сделать, хоть стоя раком. Этот Колдуэлл ни с кем не считается, не человек, а ледышка. — Харрис сделал паузу. — Вот такой у нас второй выход.

— Очень хороший выход, — заметил Поль.

Харрис медленно вернулся к креслу. Осторожно уселся.

— Это еще не все, — продолжал он. — Во-первых, остается инспектор Гарри.

— Гарри не будет создавать проблем, — сказал Саймон. — А если будет, то только сам себе. — Он помолчал. — Вы сказали, что это еще не все. Что дальше?.

По лицу Харриса прочитать что-либо было невозможно, это было лицо игрока в покер, оценивающего своего противника.

— Помните того парня, Джимми его звали?

— Нет.

Харрис презрительно усмехнулся.

— Так я и думал. Еще мальчишка, работал в моей бригаде, а вечерами ходил на курсы.

Он умолк и закурил новую сигарету.

— Ему очень не нравились эти изменения. Особенно ему не понравилось решение исключить защитное заземление в сети высокого напряжения. Заявил, что это опасно и что поговорит о нем с Натом Вильсоном.

Он снова помолчал.

— Не хотел слушать ни меня, ни Гарри.

— Ага, — сказал Поль. И все.

— Поговорить с Вильсоном он не успел, — продолжал Харрис, — потому что с ним случилось несчастье. Упал в давке под поезд метро.

Поль снова повторил свое «ага» и потом спросил:

— Но зачем вы это мне говорите? Вас мучает совесть?

На этот раз усмешка Харриса была неподдельной и многозначительной.

— Вы же знаете, что да, — сказал он. — Но если я вас поддержу, то рискую, что вы расколетесь и попытаетесь свалить все на меня.

— Я не собираюсь раскалываться, — ответил Поль. Отпил виски.

Вкус показался ему уже получше.

— Тогда осталась еще одна мелочь, — сказал Харрис. — Что я с этого буду иметь?

— Вы свое уже получили.

Харрис покачал головой.

— Гм… Мне заплатили за работу. Я ее сделал. Теперь речь о другом.

«Я что, не ожидал, что он будет меня шантажировать? — спросил Поль сам себя. — Нет, ожидал, — подумал он, — потому что не чувствую ни злости, ни огорчения, только решимость покончить с этим».

У него не было сомнений, что с Харрисом он сторгуется.

Тот уже улыбался:

— Ну, наконец мы до чего-то договорились!

По лестнице Поль спустился один. В гостиной снова работал телевизор, и Харрис уже полностью погрузился в развертывавшуюся трагедию. Миссис Харрис, которая, любезно улыбаясь, извлекала из волос синие бигуди, Поль сказал: — У вас прекрасный дом.

— Спасибо, большое спасибо. — Ее голос был полон удовлетворения.

— Пат, — продолжал Поль, — счастливый человек.

Когда он отъезжал, к домику Харрисов из-за угла как раз сворачивал полицейский автомобиль. Поль заметил его в зеркале. Патрульная машина остановилась у тротуара против движения. Потом из нее вышли двое полицейских в форме и направились к дверям Харрисов.

Поль поехал дальше.

Они молча шагали в вечерней прохладе, квартал за кварталом, без всякой цели, погруженные каждый в свои мысли.

Наконец остановились, как будто услышав неведомый сигнал, остановились и оглянулись.

Шпиль гигантской Башни отражал последние лучи солнца. Под ним в густевших сумерках светился раскаленный каркас. Уже не казалось, что он корчится в муках. Он казался тлеющими углями, остывавшими в потухшем костре.

— Сержант был прав, — заметил Нат. — Мы сделали все, что могли, но этого оказалось мало. Может быть, мы сделали не все, — тихо добавил он странным тоном. — Может быть…

— Все уже кончено, — ответила Патти. — Не думайте больше об этом и продолжайте свой путь.

— Куда?

— Вперед. — Голос Патти звучал ласково. — Вперед, а не назад. Человеку нельзя возвращаться. — Она помолчала. — Все это уже позади. Все.

И они снова зашагали вперед. Вместе.