Меня зажали со всех сторон, притерли спереди, сзади, сбоку. Когда за мостом стало немного свободнее, я прибавил скорость. Только бы, подумал, успеть убежать, поскорее выбраться из города.

Сначала вдалеке возник нависший над шоссе яркий кружок, ограничительный знак, потом показался серый игрушечный домик, а возле него — несколько изуродованных машин с расплющенными капотами, помятыми боками, разбитыми стеклами. Из домика на асфальт решительно вышел милиционер и резко замахал черно-белым полосатым жезлом. Я притормозил, съехал на обочину, выключил зажигание.

— Ваши документы!

Инспектор вскинул руку к козырьку, оглядел сначала машину, потом меня.

— Почему выезжаете в таком виде на линию?

Я мучительно стараюсь собраться с мыслями и не могу заставить себя сосредоточиться, чтобы внятно объяснить инспектору, почему я ехал теперь, 31 августа 1967 года, на машине по этому опустевшему вдруг шоссе. В силу каких причин и обстоятельств. Куда и зачем…

— Видите ли…

Главное, чтобы получилось правдоподобно. Чтобы он ни в чем не заподозрил меня.

— Видите ли, в поселке Лукино, где я родился, вырос и оставался вплоть до окончания средней школы, до поступления в университет… Я сейчас объясню… что имею в виду… Не подумайте, я не уклоняюсь от прямого ответа. Попытаюсь ответить как можно короче. Мне тридцать лет, женат, дети есть, преподаю специальный курс, веду общественную и научно-исследовательскую работу в области, название которой вряд ли покажется вам интересным…

Вы спрашиваете… Да, вы спрашиваете, почему я выехал в таком виде на линию. Видите ли, в связи с некоторыми обстоятельствами, сильным переутомлением, а также тем, что сегодня 31 августа, дата для меня в некоторой степени очень важная… Я позволил себе этот автопобег — простите, автопробег, который, собственно…

Или он думает, что я пьян?

— Вас смущает вмятина на крыле?

— Предъявите акт.

— Я ударил машину вчера вечером в темноте. Когда ставил…

— Почем я знаю? Может, вы человека сбили.

— Товарищ инспектор!

— Не имели права выезжать на линию с неисправностью.

— Машина исправна.

— А эта вмятина?

— Вот! — мне наконец удается поймать нить. — Именно с намерением ликвидировать вмятину я выехал на линию с неисправностью, поскольку сам не имею достаточной квалификации и жестяным работам не обучался. Надеюсь, что на станции обслуживания, которая находится в нескольких километрах от вашего поста…

— Не имели права, — повторяет инспектор сухо.

Неужели снимет номера и заберет документы?

Мы направляемся к деревянному домику, оборудованному грубосколоченными столом, лавкой. Инспектор из кипы чистых бланков берет один, макает перо в чернильницу, чешет о краешек.

— Извините, товарищ инспектор…

На кончике пера застрял волосок, который необходимо снять, а потом еще раз обмакнуть перо, так как все чернила сошли.

— Мою вину… безусловно, без всяких сомнений достаточно серьезную, я осознаю до конца, и ваше справедливое замечание…

Инспектор переводит задумчивый взгляд с кончика пера на окно, из которого видно прямое шоссе с зеленой разделительной полосой. Маленькие разноцветные жучки беззвучно ползут из города и в город. Постепенно приближаясь, они превращаются в крупных медлительных животных. Скорость не более сорока километров в час.

А из-за горизонта вновь возникают маленькие блестящие панцири. Идет борьба за первые места возле правой кромки шоссе. У дорожного знака игра в перегонки на время прекращается, и машины ведут себя как приодетые образцово-показательные школьники на торжественной линейке. Только зеленая «Волга» упрямо добивается первого места.

Инспектор отрешенно смотрит на дорогу. Что сказать ему? Какие слова позволят объяснить смысл происходящего? Как передать состояние, заимствованное, должно быть, из арсенала пятнадцатилетней юности, — состояние замороженности всех чувств.

Инспектор кладет ручку на стол и выходит из домика неторопливой походкой дирижера большого оркестра. Едва заметный взмах руки — и зеленая «Волга», похожая на кузнечика-богомола, замирает в испуге, словно надеясь, что защитная окраска и неподвижность помогут ей остаться незамеченной.

— Так что, товарищ инспектор?..

Он смотрит удивленно, будто за эти несколько мгновений успел забыть, как я выгляжу, и лицо его выражает недовольство. Я почему-то все еще здесь.

— Забирай документы.

Наконец замечаю, что инспектор лет на пять моложе меня. Он искоса смотрит на зеленую «Волгу», на спешащего к нему водителя и, предвкушая удовольствие, хмурит брови.

— Уезжай, пока не передумал.

Шоссе опустело. Редкие машины попадались навстречу. Когда за спиной послышался нарастающий гул, я подумал, что это тяжелый грузовик пошел на обгон. Взглянул в зеркало, но ничего не увидел, кроме тонущей в дымке ленты шоссе. Звук шел сверху вниз, и вскоре все переднее стекло заслонил идущий на посадку самолет. Рядом был аэродром. Шум авиационных моторов заглушал прочие шумы. Беззвучно подрагивал капот, молчал радиоприемник — в машине царила тишина. Самолет пролетел над лесом и скрылся.

Мелькнул столбик с отметкой 170, слева в окне проплыли поросшие лесом холмы, а впереди наметились контуры высоковольтных электрических линий. Я свернул на проселочную дорогу, которая шла среди леса круто вверх.

Машина карабкалась, круглые листья орешника подступали к окнам и, как рыбы в аквариуме, ткнувшись в стекло, уплывали прочь. Казалось, горе не будет конца. Я услышал сначала перебои в сердце двигателя, едва заметные признаки усталости, затем протяжный рев. Сцепление никуда не годилось. Машина тянула из последних сил, как большое раненое животное, которое не может свалиться где попало и пытается доползти до своего звериного кладбища.

За перевалом, у развилки дорог, начиналось Лукино, граница которого двадцать лет назад, летом сорок седьмого года, была отмечена убийством змеи. Вместе с Сашей Мягковым мы убили выползшую из леса гадюку, дав клятву верности нашей дружбе. За убитую змею нам полагалось отпустить двенадцать грехов.

Каждый раз, подъезжая к Лукину, я испытывал что-то вроде гордости за дом, в котором прожил семнадцать лет. Было особенно отрадно, что он стоит в таком красивом месте, прямо среди леса. По существу, здесь мало что изменилось с тех пор, но не так хорошо я помнил детали, чтобы заметить мелкие перемены. Впечатления последующих лет, наслаиваясь друг на друга, скрыли их вместе с подвигами и проступками двадцатилетней давности. Это напоминало сказку про сундук, зарытый у подножия дуба. В сундуке — утка, в утке — яйцо, в яйце — иголка и жизнь Кощея. Несколько не связанных друг с другом оболочек, внутри которых спрятана хрупкая игла.

И вот я стою под раскидистым деревом, дышу воздухом эдемским, а машина, кобылка моя, пасется рядом. Что еще нужно мне? Чего желать? Я дома, добрался все-таки, здесь и останусь.

А вот и сам дом, спрятанный за забором, за деревьями, за буйной зеленью участка. Я подумываю о том, как бы пробраться к нему незамеченным. Хочу стряхнуть с себя разом неприятности и дрязги последних дней, все эти пустые нескончаемые разговоры, непроходимые, как болотистая местность.

Войти в дом. Влететь, например, в окно второго этажа, чтобы потом спуститься вниз и сесть за стол вместе со всеми, словно никуда не уезжал и ниоткуда не возвращался.

Я все еще не решаюсь открыть калитку, а когда иду по дорожке, то стараюсь не смотреть на дом, чтобы магнетизм взгляда ушел в землю и меня не заметили бы раньше времени.

Мимо сарая, бочки для полива сада, погреба. Мимо двух кустов жасмина у поворота к дому, на которых вместо июньских свадебных цветов звездочки-бонбоньерки, полные семян.

Сад запущен, все заросло травой, сквозь начавшую желтеть зелень просвечивают темные глаза одичавших слив, некоторые из них перезрели и лопнули, так что видна розоватая запекшаяся сердцевина. Большинство яблонь не плодоносит, только одна у заброшенного колодца ломится под тяжестью прозрачных на солнце яблок с румянцем во всю щеку, как у младенцев с мороза и у склеротических стариков.

Две туи рядом с садовой скамейкой, почти не выросшие с тех пор, как я их помню, похожи на нахохлившихся куриц.

И еще одно экзотическое дерево — то ли японское, то ли южноамериканское, посаженное отцом у дорожки к дому. У этого дерева странное имя, которое я никак не могу вспомнить. Кажется, оно созвучно словам «чибис» и «чимабуе». Листья у него узкие и серебристые, ствол гладкий, а цветы в форме расширяющихся трубочек. Сейчас оно стояло без листьев и цветов, с вознесенными к небу голыми ветками. Я дотронулся до ствола. Внизу, у корня, что-то неприятно хрустнуло.

Сквозь капе́ль из водопроводной трубы рядом с крыльцом я слышу три женских голоса, один громкий, раздраженный, наступающий, другой спокойный, как бы уравновешивающий первый, и третий — самый заметный голос бесшабашного и неопытного барабанщика, которому кажется, что чем чаще и сильнее ударяет он в барабан, тем большее впечатление производит его музыка. Голоса на веранде звучат одновременно и неслаженно, как на первой репетиции.

Я вхожу. Ко мне повернуто вполоборота лицо мамы — вопросительное, недоумевающее, невидящее. Рядом, у большого стола, покрытого клетчатой клеенкой, маленькая барабанщица — моя сестрица. Вместо глаз — две черные блестящие пуговицы, мордочка вытянулась в направлении скрипнувшей двери. И наконец, третья фигура стереоскопического цветного крупнозернистого снимка — фигура бабушки. Она смотрит на дверь, то есть на меня, то есть в объектив фотоаппарата, и, как всегда, — от смущения, что ли? — голова откинута назад, нижняя губа капризно наползла на верхнюю. Она, как и мама, получается неестественной на фотографиях.

— Ой! — говорит бабушка, и кадр рушится, мама смотрит и узнает меня, сестричка прячется за ее спину.

— Андрюшенька, дорогой!

— Джаник, как хорошо, — говорит бабушка, раскрывая объятия.

— Мариночка, что же ты?

— Здравствуй, — мямлит наконец сестрица, пятясь в смущении.

Дом наполняется суетой.

— Я сейчас, — говорит бабушка. — Ты голоден, конечно.

— Поешь как следует с дороги, — говорит мама строго.

На ней новое красивое платье, розовое с серым, замечательно сшитое.

— Нравится? — Мама улыбается неживой улыбкой, словно демонстрирует новый фасон в доме моделей. — Кое-кто еще не забывает твою маму. Это мне Роберт из-за границы прислал, — шепчет она, чтобы не услышали бабушка и Марина.

Я пропускаю реплику мимо ушей. Мне не по вкусу выслушивать ее от собственной матери, как не по вкусу косметические мелочи и яркие тряпки, появляющиеся время от времени в ее комнате, — все эти атрибуты загадочной жизни с поклонниками и почитателями, которых я никогда не видел и в существование которых верю только наполовину. Пожалуй, лишь экс-поклонник, писатель Николай Семенович Гривнин, лицо вполне реальное, — единственный, кто связывает для меня фантастических рыцарей моей мамы с жизнью в Лукине.

Бабушка внимательно вглядывается в меня, словно пытается увидеть очень малый предмет и понять, что он собой представляет, но, кажется, так ничего и не может рассмотреть: глаза не выдерживают напряжения и начинают слезиться. Мама тоже смотрит — с любопытством. Взгляд ее быстр и мимолетен, точно она зачем-то хочет запомнить, как я выглядел в эти минуты. По-моему, она довольна, что я приехал в Лукино один, без Кати.

— Расскажи, наконец, о себе, — просит бабушка.

— Меня утвердили в звании доцента.

— В звании доцента? Это, должно быть, хорошо, сынок?

Для мамы все, что связано с моей работой, все эти звания, ученые степени, формулы, колбы — иероглифы китайской азбуки, из которых можно составить лишь одну доступную пониманию европейца фразу: ее сын — «большой ученый, связанный с секретной работой». Слова «большой» и «секретный» наиболее полно определяют солнечную сторону маминых представлений о деловом мире, в котором рядом с большим ученым, ее сыном, живет дипломат Роберт.

Очевидно, лукинский воздух действовал не хуже триоксазина. Нервное напряжение прошло, и мне показалось, что лихорадка наконец спала. Я попал в иной мир и на время забыл неурядицы последних дней. Мне захотелось праздника. Я хвастался перед радостно улыбающимися родственниками своими аспирантами, курсом лекций, который мне поручили читать, еще не написанной монографией, успехом на львовской конференции — всем тем, что сегодня, пожалуй, уже не имело для меня прежнего значения.

— Не слишком ли много для одного человека, сынок? По-моему, ты распыляешься. И лекции, и книга — разве хватит на все сил?

Я знаю почти наверняка, что скажет на это бабушка. И действительно, бабушка говорит:

— Семьдесят лет назад, в тысяча восемьсот девяносто седьмом году, моему отцу приснился сон, будто во дворе нашего дома вырастает большое дерево…

Каждый раз, когда бабушка рассказывает семейное предание о большом дереве, я словно сам вижу цветной сон. Гигантское дерево вырастает во дворе армянского дома в Баку, разрушенного во время погрома тысяча девятьсот восемнадцатого года, — дома с фруктовым садом, где погибли больной отец, которому снился этот сон, мать и две дочери, не пожелавшие оставить его одного и спрятаться у соседей. Третья дочь, Софья, рассказывающая этот сон, осталась в живых, поскольку находилась тогда уже в Петрограде на партийной работе.

— …Отец заснул на террасе перед заходом солнца, и ему приснилось дерево, которое выросло на глазах и стало таким большим, что заслонило весь город. Отец говорил: огромное дерево одним взглядом не охватишь. Он верил в сны, хотя был адвокатом, культурным человеком.

Бабушка поправляет пучок мягких, чуть вьющихся седых волос, из-под которых на висках и сзади пробились черные молодые пряди. Словно ей удалось договориться со временем и начать жить в обратном направлении: от старости к юности.

— …Тогда отец сказал: я знаю, к чему этот сон. Это древо нашего рода, который будет жить, множиться и не прервется вовеки.

Никогда в жизни не снились мне такие прекрасные сны. Вероятно, подобный философический сон может присниться человеку только в старости; только в возрасте, которому свойственны мудрость и созерцательность, можно так смело и необычно истолковать его. Ну а перед тем человек долго сидит на террасе, наблюдает за причудливой игрой света, когда и наяву в неверных контурах облаков может привидеться гигантское дерево.

— Сынок, — спрашивает мама, — значит, теперь, когда тебя утвердили доцентом, с деньгами стало немного легче?

— Да, конечно. Легче, — говорю я, но уже одной бабушке, потому что мама, увлеченная заботами по дому, не выслушав ответа, уходит с веранды.

— В этом году из-за ремонта веранды, крыльца и колодца все вверх дном: полная денежная неразбериха, — говорит бабушка печально. — Долгов наделали. За Машино новое платье еще не расплатились. Но ведь и в самом деле красивое, правда?

Так, неожиданно, без каких-либо усилий с моей стороны, я узнаю тайну Роберта. Мне и в голову не могло прийти, что мама вздумала разыграть или обмануть меня. Просто я столкнулся с одной из ее фантазий, с мифом, настолько слитым с ее повседневной жизнью, что расчленить их было бы невозможно. Подобные фантазии существовали так же реально, «на самом деле», как для древних были реальны боги, живущие в них и вне их одновременно. Я всегда завидовал этой маминой способности.

Бабушка недоуменно смотрела на меня, рассмеявшегося совсем некстати. Я достал бумажник.

— И не думай, — возмутилась она. — Этого еще не хватает! Убери, пожалуйста.

Я настаивал:

— Пусть будет маме подарок от меня. Обычно ей трудно угодить.

— Тогда отдай сам.

— Прошу тебя, заплати за платье. Только чтобы мама не знала.

Наконец-то и я мог выступить в роли графа Монте-Кристо.

В эту минуту мама появляется на пороге, и за ней ее хвост — Маринка.

— Ну как вы там живете? Как малышка?

— Часто вспоминает тебя. Своим друзьям рассказывает, что ее бабушка рисует лучше всех.

— Ради бога, Андрюша. Я не настолько стара. Неужели и в самом деле она называет меня бабушкой? Пусть лучше зовет Машей. В крайнем случае, татик[2]. Но нет, не бабушкой. Я категорически против.

— Так и передам.

— Ты бы как-нибудь привез ее к нам. — Бабушка смотрит на меня с мольбой.

— Конечно, ей хорошо пожить у нас летом, — вторит мама и отводит меня в сторону. — Правда, в этом году, Андрюша, все равно бы ничего не получилось: бабушке с двумя ребятами никак не справиться. А в будущем — что-нибудь придумаем с Лелечкой.

Это ритуал. И родился он вместе с Лелей, моей дочерью, и существует уже пять лет. Ритуал так и называется: «В будущем году что-нибудь придумаем».

— Почему вы не приехали все вместе? — спрашивает бабушка.

— Катя не могла. Она… что-то неважно себя чувствует.

Мама вовремя приходит на помощь.

— Грипп?

— Грипп, — соглашаюсь я поспешно. — В Москве эпидемия.

— И ты оставил ее одну? С ребенком?

— Нет… То есть да, но… Она ходит. У нее легкий грипп, бестемпературный.

На этот раз меня выручает Марина. Она тянет маму за руку, что-то хочет сказать ей по секрету и, к счастью, отвлекает внимание бабушки. Мама раздражается:

— Перестань меня дергать! Тиран, а не девочка.

— Ну, мам, ну послушай. Ну, мам…

Несколько смягчившись, мама наклоняется к Маринкиным губам. Та что-то шепчет, скосив на меня свои черные пуговицы, долго шепчет, словно рассказывает длинную сказку, и, когда не хватает слов, медленно глотает, делает глубокий вдох и продолжает, а может, начинает сызнова.

— Сестра, — говорю, — подойди ко мне. Я тебя почти целый год не видел.

Сестрица перестает шептать, недоверчиво приглядывается, пятится к двери — мол, не на такую напал — и убегает с веранды в сад.

— Дикарка какая-то, — говорит мама раздраженно. — Так и норовит сделать все наперекор. Воистину голубковское отродье.

— Стыдно, Маша. Стыдно так говорить.

— Что за ерунда! Маринка — типичная Турсунян, — замечаю я. — Упряма, как ослик.

— Поневоле Турсунян. Этот подлец не дал ей даже фамилии.

— Зато будет продолжательницей турсуняновского рода. — Конечно, это звучало нелепо. В ней и армянского-то не было ничего: курносая русская девочка, которая, как и я, никогда не узнает армянского языка. Но фамилия, доставшаяся ей в наследство от военных, адвокатов, священников, революционеров, чьи имена записаны в двухтомной книге биографий по-разному прославивших себя армян, когда-нибудь, возможно, польстит ее самолюбию.

— Надеюсь, ты поживешь у нас? — спрашивает мама.

— До конца дней своих.

— Хотя бы несколько дней. Мы подкормим тебя, ты должен окрепнуть. Какой худой ты у меня, бледный. Шутка ли — такая нагрузка!

В далекие каникулярные месяцы университетских лет — едва стоило приехать — всегда выполнялся этот обряд поддержания во мне угасающих жизненных сил.

— Мама, пойдем на этюд, — прошу я.

И ощущение каникулярных дней на мгновение возвращается ко мне опять, едва переступаю я границу нашего сада. Все почти так, как двадцать лет назад. Не хватает мелочи. Может, зеленого лыжного костюма с вытянувшейся после стирки резинкой? Я хочу доподлинно вспомнить, каким было Лукино тогда и как я воспринимал его, но там, где ищу, пусто. Что-то произошло с памятью. Со зрением тоже. Так, если долгое время работать с микроскопом, смотреть в его окуляр, то и после работы глаз по инерции продолжает искать, отмечать и находить мельчайшее, а крупное остается не в фокусе — размытый фон.

То, что случилось со мной, может случиться с каждым. Вы влюбляетесь или, не дай бог, попадаете под трамвай. Вы, вполне нормальный и не слишком уже молодой человек, знающий правила уличного движения, умеющий контролировать свои поступки, флиртовать, пить вино и неизменно знать меру во всем. Или однажды вы с удивлением обнаруживаете, что способны летать по воздуху: странное, восхитительное ощущение.

Почему-то вспоминаете запах мела, свежевытертой школьной доски и фиолетовых чернил, хотя дело происходит не в школе, не в Лукине, не в Москве даже — во Львове, который в июне 1967 года вернул вам детство и юность с их удивительными ощущениями. Все это вы хорошо помните: и мешанину чувств, и сумбур событий тех дней. Помните, что отрешенное, как бы обращенное к вечности лицо девушки из далеких времен, когда понятие о женской красоте было иным, вы нашли прекрасным в силу причин, не вполне понятных доценту кафедры органической химии Андрею Березкину. Что все сказанное друг другу было лишь паролем, с помощью которого вы опознали друг в друге тайных посланцев одной страны. Что, сама того не ведая, она была частью вашей биографии, ибо ваш литературный наставник Н. С. Гривнин оказался для нее не только автором некогда популярной книги, но и своим по сердцу. Что неосуществленные желания, надежды могли осуществиться, нерешенные когда-то вопросы — быть решены благодаря чуду, которое произошло…

Мне часто потом снился этот город, куда я приехал с иными надеждами, чем те, которые он оправдал.

Доклад имел успех. О нем говорили. Автора хвалили, предлагали сотрудничество. Меня узнали, как если бы безуспешно разыскивали все эти десять лет, а теперь я сам явился — пропавший без вести герой. Сказка становилась явью, верность вознаграждалась, порок наказывался.

Если принять во внимание, что все эти годы силою обстоятельств я вынужден был жить, свернувшись в клубок, как еж, то станет ясной расслабляющая сила похвал и отчаянье, которое испытывает несчастное животное, ощутившее в минуту блаженной раскованности прикосновение острых когтей к незащищенному животу.

Нужно еще учесть, что ко времени поездки во Львов я уже лишился двух сотрудников, которых профессор Б. И. Южный перевел на другую тематику. Затем последовало предложение отправить меня на год стажироваться во Францию. Доброе отношение скрывало хорошо продуманное и постепенно осуществляемое намерение закрыть тему. После того как я отказался, одному из оставшихся сотрудников дважды настоятельно рекомендовалась новая должность, предусматривавшая прибавку к зарплате за отреченье, и новая тема. К счастью, меня не предали.

Да, в те теплые, летние дни во Львове мне хотелось полного, необыкновенного, сказочного счастья. Словно мучимый многодневным голодом, я не мог остановиться, пока, ужаснувшись, не понял, чем грозит избыточное насыщение.

В Москве меня ждал неприятный разговор с профессором. Мы сидели в его кабинете, здесь же находился заведующий кафедрой Волнушев — то ли случайно оказавшийся, то ли специально приглашенный Южным.

— Как съездили?

Я не предвидел подвоха и уже находился в странном, отрешенном состоянии, словно меня подготовили к операции, дали наркоз, и теперь, что бы ни делали, я не почувствую боли.

— Тут без вас письмецо пришло, — миролюбиво заметил Южный, многозначительно поглядывая на Волнушева.

Письмо из института фармакологии, куда мы передали образцы нового препарата, кончалось словами: «Дальнейшие испытания не представляются целесообразными». Не исключено, что такое категоричное заключение было написано по подсказке Б. И. Южного — человека в некотором роде всесильного.

— Что будем делать, Андрей Александрович?

Я пожал плечами. Волнушев выжидающе теребил подлокотники кресла. Южный, конечно, соответствующим образом уже подготовил, настроил его. Поэтому, в общем-то, было бесполезно что-либо объяснять им.

— Видите ли, мы не настолько богаты, чтобы в течение многих лет вести тему, истратить уйму средств, а в результате получить крохотную опытную установку и вот такое письмо, из которого следует, что ваша последняя разработка не выдержала лабораторных испытаний. Все животные погибли, не так ли, Борис Иванович?

Южный удовлетворенно кивнул, хотя его лицо хранило скорбное выражение.

— Таким образом, возникает законное сомнение в целесообразности продолжения работ, несмотря на определенную оригинальность тематики.

— Значит, по-вашему, приоритет института, страны не стоят затраченных средств?

— Вы, видимо, не вполне осознаете ту ответственность, которую стремительное развитие жизни, стремительное развитие… накладывает…

Нужно было бы промолчать, но я дал понять, что чувствую ответственность не только перед Борисом Ивановичем. И даже не прежде всего перед ним.

— Риск всегда есть, — сказал я. — Тем более когда никто больше не исследует и даже не предлагает этот класс соединений для фармакологических целей. Можно ведь и не рисковать. Чтобы все заведомо и сразу получалось, достаточно воспроизводить чужие патенты, чем, кстати, большинство и занимается.

Лицо Южного налилось склеротической краской, и я подумал: «Господи, пусть делают со мной что хотят».

Казалось, я не мог более сопротивляться. Готов был поступиться интересами сотрудников, пожертвовать всем, что мы получили, наработали, — сжечь мосты, бежать, лишь бы не вступать в бой, на который уже не хватало сил.

Хотел ли Волнушев примирить нас или только доиграть взятую на себя роль?

— Перед вами живой пример, — сказал он. — Борису Ивановичу, как никому, удается совмещать смелый научный поиск с практическими результатами. Может быть, сама постановка вопроса недостаточно проработана?

— Я уже несколько раз говорил Андрею Александровичу…

Общие, ничего не значащие слова людей, не желающих вникнуть в суть дела, ученых, разговаривающих языком канцеляристов, пытающихся вместо того, чтобы выяснить истину, оправдать заранее продуманные ходы.

Эта беседа в кабинете Южного была недвусмысленным предупреждением, но решения о закрытии темы они не вынесли, словно опасаясь чего-то или кого-то, возможно, проректора по научной работе, который проявлял интерес к теме. Или они ждали момента, когда я сам объявлю о капитуляции?

Мне было все равно. Боль пришла лишь когда наркоз понемногу начал отходить.

Слева от дороги тянутся огороды, сады. Скоро снимать яблоки. Ветки обвисли, кое-где их подперли рогатинами. За заборами идут большие работы, пересаживают клубнику, что-то копают, сгребают опавшие листья и тут же, на дорожках, жгут их.

По другую сторону шоссе тянется железная ограда лукинского Дома творчества. Через писательскую территорию путь к магазину короче, и я вхожу в распахнутые настежь ворота. От сосны к сосне протянута проволока, и на ней укреплен желтый круг с красной поперечной полосой: въезд запрещен. Посторонним въезд запрещен. Вход тоже. Разумеется — посторонним, ибо слева, сразу за знаком — крытая стоянка автомашин. Еще совсем недавно на этом месте была поляна с нежной, светло-зеленой травой. «Пожалуйста, не сливайте воду под навесом», — написано теперь на стене.

Я пошел по дороге, над которой висел «кирпич», по направлению к писательскому дому с белыми колоннами, каменной беседкой у входа и аккуратными цветочными клумбами. Маленький парк подковой охватывал желтое здание. При виде этой архаической архитектуры чувство беспричинного страха вдруг овладело мной. Будто долгие годы, загнанное внутрь, подавленное, забытое, оно росло и развивалось незаметно, а теперь проявилось, вышло наружу. Это был уже снова не я, а некий восьмилетний мальчик, ведущий тягостные переговоры с родителями, исполняя роль беспомощного орудия — подпорки, слишком слабой для того, чтобы удержать разваливающееся строение. Какое-то время, однако, ему все же удавалось служить единственным средством необратимо нарушенной связи между опухшей от слез матерью и отчужденно-мрачным отцом.

Писательский парк пустынен. Только у входа в дом хлопочет тощий, высокий человек, прилаживая к двери новую табличку «Вытирайте ноги». Человек действует крошечной отверткой, пытаясь ввинтить в твердое дерево шуруп, нервничает, и я, кажется, даже вспоминаю его лицо в связи с мягкими ковровыми дорожками на лестницах и в коридорах дома, со всей таинственной атмосферой, писателем Андреем Голубковым и книгой Гайдара, а также с многочисленными невзгодами, постигшими впоследствии наш дом.

И снова я маленький, деревянный Буратино, уже научившийся говорить, но не умеющий уловить таинственной связи между гайдаровской голубой чашкой, дядей Андреем Голубковым, этим домом с колоннами и уходом отца. Мама лежит в слезах, я повторяю отцу жалостливые заклинания и боюсь упустить хотя бы слово — тогда чуда не произойдет — и сгораю от стыда и горя, когда слышу в ответ скрипучее, растягивающее меня, как на дыбе: «Это решено окончательно и бесповоротно». У отца были такие же холодные, чужие, жестокие глаза, как у Голубкова в последние годы его жизни с нами. Глаза неизлечимо больного человека, полные вины, раскаяния и ненависти.

А в школе — десятиминутная беседа с классной руководительницей после звонка. Мягкий, сочувственный взгляд, который принято называть материнским, острый интерес к деталям семейного конфликта, каковой я не мог удовлетворить лишь по неведению. Женская рука на моей стриженой голове покинутого отцом ученика. Можно не готовить уроков — мне делают скидку. Я с успехом играю эту первую в жизни роль травмированного ребенка.

И еще одна забавная роль невольно вспомнилась в связи с предыдущей: роль инфанта с кинжалом на поясе, оружием, достаточно надежным даже в слабых руках. Пьеса называлась «Я уйду к папе» и ставилась на сцене домашнего театра всякий раз, когда положение требовало последнего, решительного довода с моей стороны. Грустные, печальные, тем более жалкие роли были сыграны куда менее выразительно и могли бы в лучшем случае вызвать слезы у сентиментальных зрительниц и испортить косметику на их лицах.

На аллее, ведущей к одному из двух в Лукине продовольственных магазинов, я встретил писателя Н. С. Гривнина.

— Какими судьбами, Андрей?

— Да вот, решил навестить своих.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Жара стояла даже в тенистых аллеях, и не верилось, что это уже начало осени. Я отпустил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— За время, что мы не виделись, вы успели, наверно, написать несколько книг.

— Всего одну, сынок. С годами книги пишутся все медленнее и труднее.

Николай Семенович поправил шляпу на голове, и я отметил про себя, что выглядит он молодцом, а медлительность, с которой он говорил и двигался, свидетельствовала скорее о мудрости, чем о старческой немощи.

— А вы, Андрей, что привезли на этот раз в Лукино? Полный чемодан рукописей?

Он взглянул наверх, где что-то коротко прошуршало. Я тоже поднял голову. Над нами резвилась маленькая рыжая белка с хищной мордочкой и грациозным пепельным пушистым хвостом. Она словно скользила по поверхности волн. Ее игра была чем-то сродни нашему разговору.

Николай Семенович спросил:

— Почему вы такой грустный? Расскажите же о ваших успехах.

Старик посмеивался, и в этом было что-то вызывающее.

— Все хорошо, — сказал я. — В год печатаю не менее пяти вещиц под разными мудреными названиями. Последняя называется «О механизме обрыва кинетической цепи на комплексных ингибиторах».

— Если я правильно понял, вы хотите убедить меня в том, что теперь вас интересует только наука. Но я прекрасно помню, как лет восемь или десять назад вы приносили неплохие рассказы, а такое не может пройти бесследно.

Николай Семенович растянул тонкие сухие губы в искушающую улыбку. Осторожно продвигаясь вперед, он отыскивал наиболее ровную часть дороги.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я слушал как бы со стороны голос десятилетней давности, но безусловного ощущения тех лет, моего 1957 года, не было — лишь случайные куски старой киноленты, вмонтированные в сегодняшний день. Мы свернули налево, в обход дома. Я пытался избавиться от неприятного чувства, которое все усиливалось, а перед глазами продолжала плыть неровная дорожка лукинского парка. Я мысленно проецировал на нее узкие коридоры учреждений, многолюдные аудитории, утлые комнатки солидных редакций, писал на ней свое имя, ученое звание, степень, но снова и снова чувствовал себя робким приготовишкой и заболевал косноязычием.

— Да, Андрей, представьте, Лев Толстой записал как-то в дневнике: «Какой ужас, два дня не писал». Ужас, Андрей. Вы себе можете представить такое? Два дня не писать — это ужас. А сколько дней пропустили вы?

— Восемь лет, — сказал я и почувствовал, что мои слова задели его. — Мне не о чем жалеть. У меня прекрасная специальность.

— Ведь я говорю о призвании! — в сердцах воскликнул Николай Семенович.

— Хорошо, если слово «специальность» вам не по душе, пусть будет — профессия. Посох, на который можно опереться.

— Конечно, литература стара как мир, — согласился Николай Семенович устало. — Что нового можно написать, например, о страстях человеческих? Обо всем прекрасно сказано уже тысячу лет назад. Ракеты, антилюбовь, выращивание эмбрионов в колбах — вот они, ваши новые головокружительные горизонты. В чем видите вы первейшую нужду и потребность нашего, или, если хотите, вашего времени: в том ли, чтобы воспитать или экипировать по последнему слову техники нового человека?

— Отчасти это одно и то же.

Видно, Николай Семенович полагал, что гимназического образования достаточно, чтобы судить о современной науке. Или я рассчитывал, что моих знаний хватит для споров о воспитании?

Следовало предвидеть, что ничего хорошего из нашего двусмысленного разговора не получится. В кажущейся незначительности происходящего я видел опасность, ибо достаточно ведь ничтожного смещения центра тяжести, чтобы вызвать обвал.

Пожалуй, любое чудо земли: любовь к женщине, денежные премии проф. Южного и возможность создать неповторимый мир в искусстве — таит в себе не меньше искушений и опасностей, чем новизна в науке. Однако не будь таких упрямцев, как мои сотрудники, готовые, словно волы, тянуть повозку по хляби не благодаря, но вопреки тому, что наука стала хлебным, выгодным делом, — не будь людей остро чувствующих, влекомых порывом души на край света, — как далеко смог бы уйти в этом случае человек от замкнутого, ограниченного мирка, стремящегося забыть, что самим своим существованием он обязан отклонению от симметрии, отречению от некогда принятых методов, форм, отношений — неизбежному конфликту развития?

— И все-таки вы грустны, Андрей. Скорее всего, вас мучают ненаписанные вещи.

Выйдя на площадку перед домом, мы направились по тому же маршруту.

Николай Семенович спросил:

— Не хватает времени?

— Нет, — возразил я. — Просто не нахожу теперь в этом смысла. Экспериментировать в лаборатории не менее увлекательно, чем писать рассказы.

— Кто бы мог подумать, что к тридцати годам вы станете законченным технократом?

— Должно быть, наследственное, — сказал я.

— Да, конечно. Ваш отец действительно человек сугубо практического склада. — Николай Семенович подумал и неожиданно добавил: — А Голубков — полная ему противоположность. Знаете, Андрей, в ту пору, когда я их знал, в них обоих была самобытность, что-то глубоко индивидуальное, не повторяющееся в других. Несмотря на сухость и безоговорочную приверженность к технике, ваш отец мне по-настоящему нравился. Я поражался и завидовал его неистощимой энергии. Ведь какой сад он вырастил! Вечерами, после работы в Москве, копал, сажал, полол, поливал…

— Да ведь не только этот.

— У него новый сад?

— Вы не поверили бы своим глазам. Весь дом увит виноградом. Осенью со стен свешиваются тугие черные кисти. Я уж не говорю про арбузы, дыни.

— Где ж такой рай? — спросил Николай Семенович. — На Кавказе? В Крыму?

— В районе Нового Иерусалима.

— Вот вам и готовый сюжет!

О чем бы мы ни заговорили, Николай Семенович все сводил к одному.

— Вы давно не были у наших?

— Целую вечность. Сказать правду, мне неловко появляться в вашем доме после истории с Голубковым. Ведь это я двадцать лет назад познакомил его с вашей матушкой. Теперь доля вины лежит и на мне.

— Мама к вам чудесно относится, — сказал я. — Пожалуйста, приходите сегодня.

— К сожалению, не могу. Ко мне должны приехать из города.

— Ну завтра. Хорошо?

Когда мы вновь оказались перед фасадом писательского дома, я спохватился: нужно ведь было успеть в магазин до обеденного перерыва.

Покидая пределы лукинского парка, я заставлял себя не вспоминать мои многолетней давности визиты к Николаю Семеновичу, папки с рукописями, его надежду, мое отчаянье, бесконечные разговоры, замечания, исправления и, наконец, одобрительный отзыв одного из местных писателей о моем рассказе.

«А что, — спрашивал я неизвестно кого, — в самом деле дельфинов может тянуть обратно, на землю?» Задав этот вопрос, я впервые за восемь лет задал второй, не менее странный: что могло бы снова побудить меня к писательству? Поразмыслив, с уверенностью ответил: ничто, но продолжал думать над ним, так как он подкупал своим отвлеченным характером.

Словом, это был один из вопросов, способных возвратить детство и заставить испытать неподдельный восторг. Но теперь-то я прекрасно знал истинную цену такого рода вопросам и ответам.

И все-таки. В добротно отреставрированной картине воспоминаний оставался неясный маленький кусочек: поведение студента химфака Московского университета А. Березкина в период с 1957 по 1959 год и то, к чему бы оно, наверно, привело, если бы не девушка по имени Катя. Березкин познакомился с ней в тот тяжелый для него момент жизни, когда был занят решением проблем, которые носили скорее отвлеченный характер и никак не могли быть причислены к текущим. Студент искал друга, но, не найдя его, по предложению Н. С. Гривнина попробовал воспроизвести на бумаге диалог с воображаемым собеседником, которым каждый раз оказывался, естественно, он сам. В этом мысленном разговоре он говорил о себе в третьем лице и называл своего собеседника Андреем Березкиным. Еще более опрометчивой была попытка вынести первый литературный опыт на суд редакции художественного журнала. Судья-редактор дал понять, что постоянная оглядка на себя является прежде всего признаком бедности впечатлений и не свидетельствует о широте мышления начинающего автора. Таким образом, круг замкнулся, и разомкнуть его помогла девушка Катя. В ту пору самые отчаянные, рискованные мысли блуждали в его голове, поскольку неудачники склонны к преувеличениям. Он нашел в ее лице вполне реального собеседника, получил серьезную профессию, защитил диссертацию и приобрел подержанный автомобиль.

Но случилось так, что однажды он уехал от той, которая стала его женой, и теперь шел по хрустящей под ногами дорожке к продовольственному магазину, чтобы купить бутылку водки и отметить с родственниками день своего тридцатилетия.

Надо отдать профессору должное: он не раз предлагал мировую.

— Если не хотите думать о себе, Андрей Александрович, подумайте о сотрудниках. Им должно быть обидно не получать премий, когда остальные получают. Не занимайтесь донкихотством, спуститесь на землю.

Со временем у нас — я имею в виду нашу группу — выработалось противоядие к искушающим речам профессора. Все знали: обитатели триста сорок третьей комнаты отличаются не только иным стилем жизни (нас называли полуночниками), но и как бы иными представлениями о ценностях и наградах.

После того как Б. И. Южный под благовидным предлогом забрал у меня двух сотрудников, оставшиеся вырыли ров вокруг крепости, и отныне голыми руками нас было не взять. Будто отрешенные от практических забот сегодняшнего дня, мы жили, пожалуй, где-то в грядущем пятнадцатилетии, в 1982 году, тогда как шеф надежно окопался в своем 1952-м. Шестидесятилетний профессор удачно перестроился или совпал со временем, являя собой модный ныне образ руководителя, действующего не с помощью громкоговорителя, но управляющего машиной исключительно экономическими рычагами. И мы, осколки романтической поры, видимо, сильно раздражали его. Наесться, напиться, насытить ближних, купить все, что только можно купить, потребить больше других — и на том закончить свою жизнь? Это было не для нас.

Уже задним числом я пытаюсь понять: что заставляло нас так отчаянно сопротивляться все эти годы под открыто развернутым знаменем, откуда брались силы?

Как ни назвать наше противоборство: борьбой нового со старым, романтики научного поиска с приземленностью умеренного процветания (искусственно затянутого отцветания Б. И. Южного и тутти кванти) — все окажется не вполне точным. Одна Катя, пожалуй, более или менее ясно представляла себе положение вещей, ибо каждый вечер измученный дневной борьбой Лаокоон перелистывал перед ней страницы этого утомительного романа.

О господи, мы жаждали новизны, свежести, открытий! Среди более чем тридцати вполне правоверных учеников и последователей Южного мы, кстати сказать, самая молодая группа лаборатории, ощущали долг перед человечеством, желание, жжение, потребность быть иными. Неверно утверждать, что из этой потребности родилась наша тема. Скорее наоборот. Мы ощущали себя солью земли, забывая о том, что самой землей был как раз Б. И. Южный и его праведные сотрудники.

Еще до поездки во Львов я замечал, как в последнее время что-то происходит с нашим поколением. Будто жили мы каждый сам по себе, растворенные в большом деловом мире, — и вдруг кто-то невидимый протрубил сбор тридцатилетним, мы побежали и стали строиться по росту. Должностной мир менялся на глазах: старики уступали место молодым. К нам приглядывались, нас выдвигали, на нас надеялись. И мы торопились — каждый по-своему.

Тем временем, как иные наши друзья бойко взбирались на близлежащие холмы и холмики и укреплялись там, мы лезли на гору по вертикальной стене. Жизнь гудела где-то внизу, под нами, Южный неистовствовал, уговаривал, угрожал, соблазнял, а мы словно оглохли от высоты.

На львовской конференции я прочитал сорокаминутный доклад, хотя программой в соответствии с нашей старой, прошлогодней заявкой предусматривалось десятиминутное сообщение. Зимой окончился некий затяжной индукционный период в работе — время накопления экспериментальных данных. Как на проявляемой фотографии, начала проступать цельная картина, фрагменты которой писались в течение десяти лет. Словно до сих пор мы владели множеством драгоценных и даже по-своему красивых черепков, а однажды смогли вдруг собрать из них, восстановить разбитый сосуд, не только прекрасный по форме, но и неожиданный по своему назначению. Это произошло в те несколько месяцев, когда отпечатанная программа конференции уже лежала на одном из рабочих столов в нашей триста сорок третьей комнате.

Пора было вступать в большое дело. Пробил наш час. Мы заново подготовили демонстрационный материал — двадцать слайдов, и, приехав во Львов, я думал лишь о том, удастся ли заполучить необходимое для доклада время. Дать его, кажется, мог только один человек, к которому я и решил обратиться.

— Знаете, — сказал он, — всем молодым докладчикам почему-то не хватает времени. В этом сказывается отсутствие дисциплины мышления.

— Вместо частного сообщения мне необходимо сделать общий доклад.

— Во-первых, нужно было думать об этом раньше, а во-вторых, — сказал председатель, — во-вторых, молодой человек, не стоит занимать внимание квалифицированной аудитории в течение часа, когда достаточно десяти минут.

— За это время я берусь доказать вам обоснованность моей просьбы.

Не думаю, что в другое время я или иной на моем месте решился бы разговаривать с академиком подобным образом. Но тогда я чувствовал силу, наше право осчастливить мир и потому, возможно, излишнюю резвость. Скорее из педагогического желания проучить меня за дерзость, нежели из любопытства, председатель присел на одно из боковых сидений в конференц-зале.

— Только самое главное, — сказал он. — И пожалуйста, короче. Нарисуйте, что хотите сказать, — так будет быстрее. К счастью, имеется возможность с помощью двух-трех символов сказать то, на что другим требуются километры слов.

Я нарисовал на листе бумаги несколько схем реакций.

— Укажите условия.

Я сделал это также молча.

— Чем объясняете столь неожиданный результат?

«Нашим ослиным упрямством, — хотел я сказать, ликуя. — Верой в то, во что никто, кроме нас, не верил».

— Особой формой радикального состояния.

— Какой именно?

— Пока не знаю.

— Есть доказательства?

— Да.

— Нарисуйте. Я нарисовал.

— В самом деле. Ваши соединения токсичны?

— Мы преследуем фармакологические цели.

— Простите, вы из какой организации?

Я назвал.

— Г-м.

— Могу ли я надеяться?

— Надеяться на что?

— Что мне дадут время.

— Разумеется. Нужно только посмотреть программу и решить, когда это лучше сделать.

Свой доклад я прочитал на второй день и потом почти не появлялся на заседаниях, потому что все оставшиеся дни мы проводили вдвоем с Ингой. Происходящее в конференц-зале постепенно теряло смысл, я точно проваливался куда-то.

Погода во Львове стояла странная. С утра несколько раз принимался идти дождь, потом светило солнце, улицы подсыхали, и снова дождило.

В левой руке я держал ключ с подвешенной к нему деревянной грушей и поднимался по пологой гостиничной лестнице. На площадке второго этажа меня остановили:

— Вам уведомление на телефонный разговор с Москвой.

Откуда Катя узнала, что я остановился именно в этой гостинице? Может быть я писал ей, а теперь забыл? И зачем ей понадобилось говорить со мной по телефону?.. Что случилось? С Лелей? С ней самой?

Я нашел коридорную.

— Москву ждете?

— Москву, — сказал я.

— Разговор заказан на двадцать два часа.

Если не Катя, то кто?

— Что-то случилось, — сказал я Инге. — Иначе бы она не стала звонить.

Мы стояли в плащах посреди гостиничного номера и весь остаток дня не снимали их ни на улице, ни в помещениях, то ли потому, что забывали, то ли оттого, что, не переставая, лил дождь.

Я думал: «Почему за мои грехи должны расплачиваться ни в чем не повинные и без того обиженные мною люди?»

Инга ходила за мной по пятам, словно боялась, что я могу оступиться и попасть под трамвай.

— Ну, пожалуйста, — говорила она, — пожалуйста, не волнуйся. Что могло произойти? Давай пойдем на почту и позвоним. Ты сам позвонишь ей. Уверяю тебя, ничего не случилось. Вот увидишь, — успокаивала она меня и зябко куталась в плащ, не отпуская моей руки.

Мы снова стояли в мокрых плащах, потом сидели на стульях у телефона.

— Она обычно не звонит тебе, когда ты уезжаешь?

— Нет, иногда я звоню.

В десять не позвонили. Без четверти одиннадцать я звонил на междугородную телефонную станцию. Там ничего не знали об уведомлении. Уведомляла Москва, и знала только Москва.

Коридорная сменилась. Наша старая коридорная передала, что заказан разговор с Москвой то ли на имя Берегового, то ли Березова. Звонили со станции — она не разобрала.

Это была ошибка, вполне очевидная, но меня колотило от страха. Только бы с Леленькой ничего.

Инга положила талон на трехминутный разговор с Москвой и вышла из комнаты. Каким чудом оказался у нее этот талон?

Было бы нелепо звонить в час ночи ни с того ни с сего, будить их. Завтра Кате рано вставать на работу. Может быть, в самом деле ошибка? Что я тогда скажу? Нужно ждать до утра.

Инга вошла в комнату.

— Позвонил?

— Они могут дать Москву не раньше, чем через два часа. Знаешь, — сказал я, — у меня это никак не выходит из головы.

— Я пойду, — сказала она.

Когда в половине восьмого утра меня соединили с Москвой, окончательно выяснилось, что это ошибка. Катя не посылала уведомления.

За дверью проходной предприятия, где работала мама, царил дух обжитого деревенского дома. Справа от узкого коридорчика в глухой, застекленной кабине, освещенной электрической лампой, старик вахтер ел суп из алюминиевой кастрюли. Когда я вошел, он продолжал есть, не обращая на меня внимания, как и подобает человеку, уверенному в безупречности вверенной ему системы охраны, сквозь которую не проскользнет и мышь. Я набрал номер внутреннего телефона.

Этот псевдодемократический мамин стиль, требующий обращаться здесь к ней по имени, каждый раз вызывал во мне протест, но я не нарушил традиции и сказал:

— Машу Турсунян, пожалуйста.

Женский голос на том конце провода помедлил с ответом. Видно, мама сказала, что я приехал, и меня узнали. Потом в телефонную трубку прилетело далекое эхо, и я представил себе, как с галереи, опоясывающей огромный зал, разносится по всему цеху:

— Ма-ша! Турсу-ня-ан! К телефо-ну!

Через открытую дверь проходной я видел кусок асфальтированного двора, небольшой мавританский газон и угол здания, в котором располагались мастерские.

— Это ты? Ты пришел? — Голос у мамы был возбужденный, должно быть, после быстрой ходьбы по крутой винтовой лестнице на галерею. — Почему не поднимаешься, сынок? — Мама говорила очень громко. Меня не покидало ощущение, что это делается не только для меня, но и для кого-то еще, для всех, кто находился рядом с ней и кто мог бы услышать ее на расстоянии. Похоже на разговор между космическим кораблем и Кремлем. Мне хотелось сказать: «Самочувствие отличное, все приборы работают нормально». — Передай трубку вахтеру.

Старик нехотя прервал трапезу. У него были роскошные усы, переходящие в бакенбарды, и когда он сказал: «Дежурный ВОХР художественного комбината слушает», — корпус его выпрямился.

— Пропустите…

Вахтер поморщился, отнял трубку от уха и стал слушать на расстоянии.

— Пропустите, — сказала мама так, что в трубке зазвенело. — К Турсунян.

Я вошел во двор. Запахи производственных мастерских были нанизаны по вертикали, как цветные кольца игрушечной пирамиды. Внизу пахло пиленым деревом, выше — едой, на третьем этаже — столярным клеем и папье-маше, на четвертом стоял чернильный запах анилиновых красок и холста, а на пятом — туши и канцелярии.

То же можно сказать о звуках. Роем электрических пил гудел первый этаж, на втором находился буфет, совмещенный с актовым залом. Там с двенадцати часов слышался лязг посуды и приглушенный гул вентилятора.

Андрей Березкин вспомнил бутерброды и пирожные, съеденные здесь в те далекие дни маминых зарплат, когда они отправлялись «кутить» на второй этаж. Здесь же устраивались елки, которые он не любил из-за пронзительных выкриков массовиков и обязательных для всех игр, которые не увлекали. Он чувствовал, что праздник — это нечто менее яркое и шумное, что ощущение праздника приходит всегда изнутри и его почти невозможно запланировать. Но как сказать это маме? Сияющая, с мороза вбегала она в дом. С огромным трудом удалось достать билет — и было бы чудовищной жестокостью признаться в своем нежелании идти туда.

На третьем этаже всегда было тихо, как и на четвертом, где жили скрытной, внутренней жизнью. В лестничных проемах сохли пропитанные пахучим составом разрезанные холсты, в коридор не проникало иных звуков, кроме слабого, монотонного завывания сквозняка, но стоило открыть дверь — и тебя оглушало далекое эхо. Как паутина гнездилось оно в углах и под потолком, и даже шепот, казалось, рождал гул, который прятался в деревянных переплетениях шатких мостков. Маленькие фигурки людей были разбросаны по всему цветистому полу зала, похожему больше на внутренний вид большой церкви, нежели на оформительский цех производственных мастерских.

Андрей шел мимо платформ с ведрами жидких красок, брошенных кистей, пульверизаторов, по расписанному местами холсту, покрывавшему пол. Мозаика цветных плоскостей и линий рябила в глазах, земля уходила из-под ног, как в самолете, когда тот, разворачиваясь, ложится на крыло.

— Молодец, что пришел, — мама улыбалась, оглядываясь вокруг, словно нас окружало плотное кольцо фотокорреспондентов и она хотела получиться анфас на всех фотографиях.

— Познакомьтесь, мой сын. Узнаешь, Настя? Мой сын.

В ответ вздыхали, улыбались, причитали, и я кланялся, как на сцене. Мама вела меня по залу. Так, должно быть, водил когда-нибудь император победителя-полководца по своему дворцу.

— Сын… — широкий жест в мою сторону. И в ответ на удивленно-восторженный возглас безнадежно махала рукой: мол, отрезанный ломоть, и пренебрежительно-шутливо, но с удовольствием перечисляла немногочисленные мои титулы, безбожно все путая.

В основном мы встречали маминых «девочек». Они называли меня по имени, узнавали, а я смутно, сквозь впечатления минувших лет, припоминал их лица, многих имен не помнил и поэтому часто оказывался в затруднительном положении, мычал что-то неопределенное в ответ и с удивлением отмечал, что они помнят обо мне всякое такое, что сам я почти забыл. Прошедшие годы углубили их черты, изменили цвет волос, но выражения лиц остались прежними, так же как манера говорить и краситься.

— Ты уже видел нашу панораму? — спросила мама.

— Сверху нет, — сказал я. — А внизу ничего нельзя понять. Лучше покажи сначала эскиз.

На маме был темный фартук, о который она вытирала руки, перепачканные ультрамарином. Окантованный эскиз стоял, прислоненный к спинке старого венского стула, посреди зала. Бумага, которой он был оклеен по краям, кое-где задралась, и стекло было испачкано краской. В импровизации на тему Москвы я сразу узнал мамину манеру: луковичные купола церквей, Кремль, автомобили, река, фонари, высотное здание — все это было прочно сцеплено друг с другом, сопряжено, выходило одно из другого и создавало праздничное впечатление города, наполненного глубоким течением жизни.

— Здо́рово, — сказал я.

— У меня есть для тебя почти такой же. А теперь поднимемся.

Мы направились к железной винтовой лестнице. Мне, как и раньше, было странно и страшно идти по расписанному холсту. Казалось, на нем останутся следы грязи, которые будут видны потом.

Навстречу нам по залу шла бывшая мамина ученица, и мы поздоровались как старые знакомые. Еще бы не старые. Сколько лет прошло с тех пор, сколько зим?

— Боже мой, Наташа!

— Вы наверх? — спросила она.

— Хочу показать сыну работу.

Маму позвали в раскрасочную.

— Пошли, — сказала Наташа, — я покажу.

— Ты совсем не изменилась, — сказал я.

Она обернулась, окинула меня взглядом с головы до ног, словно сняла мерку, и я понял, что не ошибся. Наташа не менялась. Несмотря на то, что у глаз и у губ стало больше мелких морщин, сами глаза остались теми же, с поволокой, словно пьяные, а губы — полные и красивые. Портрет довольно банальный, но лучше я все равно не сумел бы описать ее внешность.

— По-моему, это ты, мой милый, совсем не меняешься. Такой же, как в двадцать лет.

— Что ж, — сказал я. — Будем тогда считать официальную часть встречи законченной.

Хотя мне хотелось сказать другое: «Послушай, ведь мы не виделись ужасно давно». Но при этом возникала опасность впасть в сентиментальные воспоминания.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Кстати, как поживает твое семейство? Ты все такой же примерный папа, и Катя по-прежнему не отпускает тебя ни на шаг?

— Не нужно быть любопытной, Наталья.

— Ты зазнался, никогда не зайдешь.

— Я редко бываю в Лукине.

— Маша говорила: стал большим начальником. У тебя, наверно, имеется молоденькая секретарша?

Я живо представил себе нашу триста сорок третью комнату, пропахшую химикатами, лаборантку Валю, всегда усталую от работы, семейных забот, и ответил:

— Секретарша что надо.

Она еще раз взглянула на меня, точно легким движением руки пыталась в рисунке запечатлеть характерный жест, и в ее глазах была жалость. Жалость ко мне — преуспевающему технократу, к машине, занятой производством материальных ценностей. Я несколько раз ловил на себе этот взгляд: непримиримый, сочувствующий, подозрительный.

— Ну вот, — сказала Наташа. — Вот мы и пришли. Теперь смотри.

Мы стояли на мостках в центре зала и, облокотившись на перила, смотрели вниз.

— Ну как?

— Эскиз мне больше нравится.

— Еще бы, — сказала Наташа. — Все пришлось переделать. Сначала расписали, как у Маши на эскизе, в пастельных тонах. Все было хорошо, художникам нравилось. Потом приехали какие-то деятели: церквей много. Ну, церкви — ладно. Забрались наверх. Серо, говорят, тускло. Нужно поярче. А у нас так мягко было, по-весеннему, ты же видел эскиз. Теперь, когда все испортили и нарушили замысел…

Мостки раскачивались от каждого движения, и казалось, вот-вот рухнут или перевернутся, как недогруженная лодка. Я попросил Наташу показать расписанные ею тарелки и доски, о которых слышал от мамы, и мы прошли к галерее, потом миновали несколько дверей и в одну из них вошли. Это была комната отдыха с продавленным диваном у правой стены, на которой висела гипсовая театральная маска. У окна стоял стол, испачканный глиной и красками. Несколько венских стульев безалаберно расставлены по всей комнате. В углах — рулоны ватмана, натянутые на подрамники холсты, обращенные лицом к стене, разный художнический хлам. Я обошел комнату, вдыхая знакомые запахи маминой мастерской.

Когда Наташа отвернулась, чтобы окинуть взглядом свои владения и решить, с чего начать, я заметил самую существенную перемену, которая произошла в ней за эти годы. Ее прекрасная длинная шея была перевита грубыми веревками жил, которые, казалось, душили ее. Это было так ужасно, что горло мое спазматически сжалось и издало странный звук, похожий на стон. Она обернулась, вплотную подошла ко мне. Я поцеловал ее в губы.

— Смотри-ка, теперь это у тебя даже лучше получается.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Наташа поправила волосы, печально усмехнулась, извлекая на свет божий один из расписанных гипсовых дисков: «Сусанна и старцы».

— Сусанна, как ты можешь догадаться, это я.

Она вытерла фартуком пыль с тыльной стороны другого диска и поставила его рядом с первым.

— А это «Лот с дочерьми бежит из Содома».

— Не слишком ли они благообразны для девиц, совративших своего отца?

— Ты, видно, просто не понял этой истории. Они были скромными набожными девушками. Иначе бы их не пощадили и сожгли в городе вместе со всеми.

Наташа показала еще несколько своих работ на досках, в том числе «Одалиску» и импровизацию в серо-зеленых тонах на тему «Обнаженная маха». Ее маха была не женщина, а огромная птица, вокруг которой концентрировалось и обретало зловещие формы сумеречное, тревожное пространство.

У одалиски и у дочерей Лота были грустные глаза, несмотря на фривольный мотив темы и почти гротескный характер поз.

— Это старые вещи, — сказала Наташа. — Я начала делать их, когда еще Коли не было, а теперь он взрослый парень, завтра пойдет в первый класс. Ты ведь даже не знаком с ним.

— Мама говорила, что у тебя сын.

— Ты знал Сашу.

— Сашу?

— Сашу Мягкова. Коля — его сын.

Тут бы нужно было спросить о нем, разузнать о последних годах его жизни, которые, по всей вероятности, были связаны с ней, но что-то удержало меня. Так стыдно мне было потом вспоминать этот скомканный разговор, и я старался убедить себя, что не стал расспрашивать, чтобы не ворошить прошлого. Ради Наташи. Но в действительности, наверно, я боялся быть замешанным в это дело. В чем упрекать себя? Ну дружили — что из того? Мы были детьми тогда, несмышленышами. Мало ли какие наивные клятвы дают в таком возрасте друг другу. Да и что мы смыслили в этой самой «вечной и нерушимой» дружбе? У каждого свой путь, своя дорога. Сколько не виделись. Все забыто. Никаких обязательств. За давностью лет, так сказать…

Вот и ребят подвел. Бежал в трудное для всех нас время. От Южного бежал, а ребят бросил. Может, предав однажды в детстве, не оплатив детские наши долги, мы с еще большей легкостью, будучи взрослыми, отступаем от собственных идеалов, объясняя внешними, не зависящими от нас обстоятельствами собственные наши падения? Я представил себе маленького Сашу Мягкова, бросающего камень. Коротко разбежавшись и сжавшись в комок, словно для того, чтобы вместе с камнем пролететь добрых шестьдесят метров, он едва заметным движением, чудом оставшись на земле, посылал его в небо.

— Ты зашел бы к нам, — сказала Наташа. — Заодно посмотришь остальные работы.

— Как-нибудь в другой раз.

Нет, мне было уже не понять, как десять лет назад из-за этой женщины я мог испытать нечто сходное с тифозной лихорадкой, болезнью довольно диковинной для жителя большого города, но тем не менее реальной, как и больница на Соколиной горе, специализирующаяся на редких инфекционных заболеваниях. Бред, галлюцинации, высокая температура. Несколько дней подряд я решал заведомо нерешимую задачу — рассчитывал, сколько потребуется неопределенной величины кубов для того, чтобы заполнить все пространство голубой в предрассветной мгле больничной палаты. Был уверен, что схожу с ума.

Если же разобраться, источник страданий ничтожен: вы всего лишь выпили воду, загрязненную бациллами, которых можно увидеть только в микроскоп. Вас бросило в жар, у вас лихорадка. Словом, человеку присуща болезнь, как говаривал иезуит Нафта, она-то и делает его человеком. Но вот жар спадает, вы встаете с постели, выписываетесь из больницы…

Дверь в комнату отворилась.

— Вы здесь? — спросила мама. — А я искала. Как тебе понравились Наташины вещи? Она, к сожалению, не хочет серьезно работать.

— Не надо, Маша. Он и так ко мне плохо относится, стал воображалой. Говорит, что девочки его больше не интересуют.

— Сугубо положительный человек. Весь в своего отца.

— Ладно, — сказала Наташа, — я, пожалуй, на время покину вас. Еще увидимся.

Мы остались вдвоем. Я подошел к диванчику, над которым висела гипсовая театральная маска. Какой страх нагоняла она в детстве, какие жуткие навевала сны! Искривленный гримасой рот, пустые, печальные глаза, а теперь — посеревший от времени и покрытый густым слоем пыли, ничего не выражающий кусок гипса.

— Наташка хорошая, добрая, — сказала мама, — талантливая очень, но дура. Впрочем, ей, как и мне, не повезло, — мама равнодушно махнула рукой куда-то назад, словно отмахиваясь от назойливой, постоянно преследующей ее мысли.

Вечером, поднимаясь на второй этаж по крутой деревянной лестнице нашего лукинского дома, я вспоминал комичное лицо сестрички. После каждой выпитой нами с мамой рюмки она бежала наливать воду в свою, истово чокалась и манерами до того напоминала Голубкова, что невозможно было наблюдать за ней без улыбки. На повороте я споткнулся и чуть не упал, прогромыхав на весь дом. Бабушка испуганно вскрикнула.

— Все в порядке, — сказал я, перегнувшись через перила сверху вниз, откуда слышался перезвон вытираемой посуды и мамин саркастический смешок. Она решила, что я пьян.

Последняя ступенька означала преддверие рая.

Я потянулся к выключателю и зажег в коридоре свет. Стены сплошь были расписаны гуашью и темперой, и левая отсвечивала зеленым стеклом аквариума. Вода вкатывалась в открытую дверь дальней комнаты, и две фигуры, мужская и женская, два человека-амфибии скользили в океанских глубинах. Там, где их тела соприкасались с водой, возникало розовое свечение. Эти двое должны были вплыть в комнату, но почему-то медлили вот уже восемь лет, и временами мне начинало казаться, что они плывут против течения и потому остаются на месте.

Эта роспись — мамин подарок на нашу с Катей свадьбу, которой, собственно говоря, не было отчасти из-за того, что мама считала ее преждевременной, но в основном, я думаю, потому, что момент, когда она могла стать праздником, был упущен. Тем не менее после свадебного путешествия, вернее после первой совместной поездки на юг, нас, еще не отмытых от морской соли, встретили эти двое, вплывающие в мою комнату, которую с тех пор стали называть  н а ш е й  комнатой.

Мне не хотелось идти туда. Комната была слишком большой и, пожалуй, самой неуютной в это сумеречное время дня, а старая мебель — этажерка с книгами, продавленное горбатое кресло и кровать — казалась взятой напрокат из другой, чужой мне теперь жизни.

А по правой стене навстречу плывущим шла женщина с девочкой за руку. В перспективе коридора и темного дверного проема их путь казался бесконечным. На женщине был прозрачный хитон, курчавая обнаженная девочка шла чуть позади, держась за материнскую руку и перебивая своими маленькими шажками ее грациозную, танцующую походку. Я удивился сохранности красок на сухой штукатурке — пять лет прошло с тех пор, как мама писала эту композицию, пять неотапливаемых на втором этаже зим и оттаивающих сырых весен.

Тогда она ждала девочку — сын уже был взрослый, почти женатый, эгоистичный, как все мужчины, а девочка — другое дело, девочка ближе матери, так же как она своей — и несправедливая судьба должна улыбнуться ей хотя бы на этот раз. Судьба улыбнулась. По правой стене шли двое, и двое уплывали прочь по левой стене, безответные, безучастные ко всему, готовые исчезнуть в темном провале двери, замыкающем круг с одной стороны, а где-то за спиной круг должен был вторично замкнуться. Он замыкался третьей композицией, которая и была рай.

Мама расписала эту наружную стену своей летней мастерской недавно, но я уже видел ее в прошлый свой приезд: Адам и Ева в раю на фоне ярко-зеленой плодоносящей яблони. Ева протягивает Адаму яблоко — настоящий штрейфлинг, словно только что принесенный из нашего сада в те времена, когда в нем хозяйствовал мой отец. Округлая, стройная Ева бесцеремонно протягивала Адаму яблоко; змей, обвивший дерево, был понятым, и в тишине, почти не нарушаемой далекими голосами внизу, я готов был услышать его искушающий шепот и сразу вспомнил улыбку Н. С. Гривнина. Дьявол выступал здесь представителем той известной силы, которая творит добро в твердом намерении совершить зло. Адам — стушевавшийся, робкий, застыл в неживой, почти скульптурной позе как атрибут библейской сценки, а не ее первый участник.

В этой композиции проявилась вся мамина суть с ее культом матриархата, властным характером и вместе с тем горячим желанием быть «только женщиной, Андрей. Мне надоело… Хочу быть слабой, закрепощенной женщиной. Но о чем говорить? Все Адамы одинаковы — беспомощны, слабы и эгоистичны. Да и мы хороши. Кормим этих негодяев свежими фруктами!».

Ева насмешливо смотрела на плывущих, на женщину с девочкой, все понимала, как подачку протягивала Адаму яблоко и царила.

Я заглянул в мамину мастерскую, летнюю комнату на втором этаже с тремя застекленными стенами и почувствовал знакомый смешанный запах красок, скипидара, клея и грифелей.

(Когда я хочу вспомнить что-либо касающееся жизни в Лукине, то прежде всего вспоминаю этот запах, потому что он начало начал. От него идет все остальное: сад, Дом творчества и далекий гудок поезда в ночной тишине, когда спишь на веранде с открытыми окнами под молчаливое раскачивание сосен и звезд.)

У глухой стены стояло несколько полок с книгами. Три тяжелых тома «Истории искусств» Гнедича с золотистыми корешками переплетов, альбом Фаворского, маленькая открытка с «Атрибутами искусств» Шардена, а рядом — испачканный красками серо-зеленый диванчик, такой же, как в комнате отдыха оформительского цеха.

На диване лежала пачка рисунков фломастером. («Должно быть, варианты эскиза панорамы», — подумал я.) Дома, крыши, скользящие вертикали подъемных кранов, автомобильные фары, улица, снова улица, вывески, толпа. Десятки городских ликов, сюжетов, фрагментов были нарисованы именно здесь, в маленьком, окруженном соснами доме.

Мамины фантазии. Мечты сельского жителя о большом городе. Если бы тогда, еще до войны, студентка архитектурного института, уроженка Москвы Маша Турсунян не приехала в Лукино на каникулы и не встретила бы здесь моего будущего отца, ее жизнь сложилась бы иначе. Не думаю, что при ином стечении обстоятельств она бы осталась жить и работать здесь. Последние ее эскизы окончательно убеждали меня в этом. Новый город, который мама посещала редкими наездами, был на рисунках как бы скорлупой, а под нею угадывались черты старой Москвы. Я помнил ее довольно смутно, однако безошибочно узнавал в маминых работах. Но и в этой скорлупе содержалось больше открытий, чем любой ее житель мог бы обнаружить в натуре. Мама была прирожденным художником, и, конечно, художником городским. Во всяком случае, мне не приходилось видеть у нее столь удачных сельских пейзажей. Следовательно, решил я, мамина жизнь в Лукине была своего рода затворничеством, жертвой. Кому она принесла ее — моему отцу, бабушке, мне?

Я появился на свет в тридцать седьмом году, после того, как бабушке Софье в силу превратностей ее судьбы и профессии был запрещен въезд в Москву и она вынуждена была жить в Лукине до тех пор, пока ее не реабилитировали. Впрочем, тогда шел уже тысяча девятьсот пятьдесят шестой год, и бабушке исполнилось семьдесят четыре года. Может быть, слабость женского характера или случайное стечение обстоятельств определили мамину жизнь? Как бы там ни было, рассматривая мамины наброски, я утверждался в мысли, что она достойна лучшей творческой судьбы.

Я тотчас легко представил себе большой выставочный зал и череду затейливых импровизаций, висящих на стенах в простых деревянных рамах. Почти не верилось, что всего за полгода можно, как бы покинув мысленно Лукино, создать этот городской мир, полный звуков, запахов жизни и той скрытой гармонии, которая ошарашивает и завоевывает тебя так же неизбежно, как внезапно нагрянувшая любовь. Причудливый рисунок, фантастический мамин мир, как и тогда, в июле пятьдесят девятого года, снова убеждали меня в том, что на самом деле, в реальности, все так и есть, как на рисунках, такова истина искусства в самом лучшем, чистом его проявлении, таков порядок вещей. Все же остальное, не совместимое с ним и не вместившееся в него, — наносное. Остальное — ложь, выдумки, слухи.

Да, я отчетливо помнил, как в июле пятьдесят девятого года мама лежала в бреду стрептококковой ангины. Ее голос был тих и спокоен, и потому то, что она говорила, походило не на бред, а скорее на исповедь. Открывая глаза, она не узнавала ни меня, ни бабушки, с которой мы каждый час измеряли температуру ее сгорающего тела в ожидании кризиса. Снова и снова столбик ртути подскакивал почти до предела. Мама смотрела сон вслух: большие чашечные весы, подвешенные в воздухе, почти касались земли, и на одной из чашек весов был я.

— Смотри, мама, какую я штуку придумал, — говорю я в ее сне, отталкиваясь, пытаясь выпрыгнуть, оторваться, но вместо этого взмывая вверх вместе с весами.

— Осторожно, Андрюшенька.

Весы поднимаются выше.

— Видишь меня?

— Почти нет, — говорит мама. — Осторожно, не упади. Я очень волнуюсь.

— А теперь?

— Совсем не вижу. Спускайся.

— А так?

— Умоляю, спустись.

— Зачем?

— Отец передает тебе эти золотые часы.

— Отец?

— Но только тебе не нужно знать его имени. Ты ведь не догадываешься даже…

Что произвело на меня более сильное впечатление: живописные причуды бредовой фантазии или эти часы — реалистическая деталь, которую я сразу узнал и выбрал из всех прочих в качестве смысловой и сюжетной основы сна? Ибо какой бы дырявой ни была память, она сохранит хотя бы след воспоминаний о вещице с защелкивающейся крышкой и о завитушках, оставленных гравером на внутренней ее стороне, поскольку это не просто старомодная безделушка, а семейная реликвия, показанная Николаем Семеновичем лет десять назад в редкую минуту душевной близости, во время очередной мучительной правки одного из первых моих рассказов.

И этот кусочек памяти — как забытое за печкой полено, которое в один прекрасный день вы сунули в топку и поразились, сколь сухим, необычным треском разгорелось оно, озарив темную комнату. Но сегодня было тридцать первое августа — время, не подходящее для топки печей. Да и тогда, в июле пятьдесят девятого года, было неподходящее для этого время.

Снимая компресс с раскаленной маминой головы, я окунал горячий платок в чашку с водой, отжимая его и снова прикладывая ко лбу. В темной комнате душной июльской ночью ее голос был тих. В моем горле стояли слезы. Мне показалось тогда, что мама умирает.

В нашей комнате все осталось по-прежнему: продавленное кресло, железная кровать, колченогий стол со старым номером «Нового мира», читанного в прошлый приезд. Журнал совсем пожелтел от солнца и пыли, а мыши подгрызли его корешок. Однако бумажная труха уже убрана со стола, вообще в комнате чисто, но душно, не мешает открыть окно, что я и сделал, укрепив рамы крючками, чтобы ночью стекла не разбило ветром.

Свет уличного фонаря размазывал по стенам блики, легкие тени скользили по глянцевому крашеному полу. Я переворачивался с боку на бок, не мог заснуть, и жесткой, колючей щетиной, обметавшей щеки, царапал плечо.

Большая луна повисла над мягковским участком.

Я вглядывался в этажерку с книгами и, загадав желание, разыскивал среди утонувших в сумраке переплетов два детгизовских тома Гайдара, подаренных мне Голубковым.

Из окна тянуло запахом далекого костра: то ли кому-то вздумалось ночью жечь мусор на участке, то ли в лесу грибники устраивались на ночевку. За стеной закашляла мама. Я подумал, что утром от всего этого не останется и следа. Восход высветит названия книг, а ночные мысли растают на солнце, как медуза. В комнате, казалось, было дымно, но, подойдя к окну, я не различил ничего, кроме запаха ночи: пахло сыростью, сеном и прелой листвой. Я оставил окно открытым и снова лег.

Я знал, что мне предстоит отбыть срок наказания в той самой комнате, где стены, потолок, пол, даже дверь облицованы зеркальными плитами, чтобы видеть множество отражений. Я буду иметь полную возможность, изучив себя со всех сторон, сделать соответствующие выводы и преодолеть заблуждения.

Когда три месяца назад во Львове я впервые понял, что у меня нет прошлого, а будущее не имеет названия, что заснуть и проснуться можно только с одной мыслью: немедленно увидеть  е е, а остальное уже потеряло смысл, — когда я понял это, то подумал о странном течении времени, благодаря которому неделя оборачивается тысячелетием, а мгновение — жизнью. Неделя оказалась не меньше тех восьми лет, которые связывали меня с другой женщиной и с другим понятием времени. Память тасовала факты и сроки, подключала мой сегодняшний день к каким-то другим дням, связывая их в невероятные комбинации, подобно тому как нажатие кнопки связывает две станции на табло метрополитена цепью горящих лампочек.

Кстати, слово «любить» в словарном своем значении означает «сильную привязанность, начиная от склонности до страсти, сильное хотенье, избранье и предпочтение кого или чего по воле (волею, не рассудком), иногда и вовсе безотчетно и безрассудно». Я не ушел дальше этого. Машина времени сыграла со мной злую шутку, соединив напрямую доцента кафедры органической химии с лукинским юнцом, пишущим рассказы, и растерянного студента — с тридцатилетним отцом семейства.

Возвращаясь к первопричине, я вспомнил, как по дороге из Львова в Москву мы с Ингой ползли на аэросанях по холмистой стране облаков, а когда достигли девяти тысяч метров, обещанных на земле стюардессой, я, как первый раз, был поражен грандиозностью зрелища бесконечных снегов, ослеплен и загипнотизирован непрофильтрованным светом. Мне казалось тогда, что все еще можно не думать о будущем и рассчитывать на чудо.

— В общем, как бы там ни было, — сказала Инга, — но мы не должны причинить зло нашим детям.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Двух слов оказалось достаточно, чтобы уничтожить остатки иллюзии, и между нами словно образовалась пропасть.

А еще совсем недавно, за день до отъезда из Львова, мы вышли на улицу и переулками прошли к небольшой площади, вымощенной плоским булыжником. Площадь была пуста, запущенна, на правой ее стороне лежали песок и щебенка. Там что-то ремонтировали. Колокольня бросала ровную густую тень на мостовую, и мы старались держаться в ее тени.

Я хотел показать Инге, как цветет райское дерево: маленькие розовые цветы и трезубые листья, а издали — кружевной шар на тоненькой ножке. Их было много в прошлый мой приезд сюда и у памятника Мицкевичу, у кафе «Красная Шапочка», где дети пили молочные коктейли, у вокзала и по всему городу. В этот раз мы не встретили ни одного. Потом я вспомнил, что сейчас июнь, а дерево цветет в мае.

На улицах было так чисто, что плиты тротуара казались стерильным полом операционной. Только там, где продавали цветы, было ярко и весело. Мы вышли на площадь, засыпанную листьями и обрезками цветочных стеблей, а навстречу нам с противоположного ее конца двигалось странное существо — тощая, сутулая цыганка с темной, почти негритянской кожей, иссиня-черными волосами, метлой в руках и зловещим профилем бабы-яги. Передвигалась она то прыжками, то крадучись и почти не касаясь метлой земли, так что одним могло показаться, что женщина подметает площадь, другим — что это спустившийся на землю злой дух. Странными были ее огромные глаза — то сверкающие гневом, то гаснущие и равнодушные, с едва теплящимися в них искрами. На какое-то мгновение мне стало не по себе.

Шумная жизнь площади захватила нас.

— Купите розы для девушки!

— Конечно, — сказал я.

Цветочница улыбнулась и принялась вынимать розы из бидона. Капли воды скатывались с шипов на ее старенькое платье.

— Сколько?

Я пожал плечами.

— Вы студенты?

— Да.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Ты с ума сошел, ты сошел с ума, — счастливо улыбаясь, говорила Инга, когда мы спускались к трамвайной линии.

Мы решили не садиться в тряский, словно пораженный пляской святого Витта, трамвайчик и пошли в гору пешком.

— Их тут знаешь сколько? Двадцать шесть — я сосчитала.

— А сколько тебе лет, ты помнишь?

— Девятнадцать, — засмеялась Инга.

— Цветочница действительно приняла нас за студентов.

Я уже знал, что Инге двадцать восемь лет и что у нее сын старше моей Лели.

После того как игра иссякла, Инга много и горько курила. Словно солдат военных времен, она сохраняла окурки, прятала их в коробку, потом докуривала. В маленькой груди ее порой что-то всхлипывало, и тогда она тяжело кашляла. Она тянула эту свою привычку как нечто вынужденное и необходимое, по-хозяйски, как, должно быть, тянула дом, кастрюли — эту заданную изо дня в день неизбежность, которую тем не менее надо как-то преодолеть. Но даже дурная привычка курить много и жадно не делала ее грубее, обыденнее. Я как бы вновь вдыхал школьные запахи — и среди них запретный запах табачного дыма.

К нам подошел человек. В треугольном вырезе расстегнутой тенниски кудрявились волосы.

— Простите, где вы купили такие цветы?

— На площади, — сказал я.

— Там больше нет таких. Мы купили все двадцать шесть, — с ребячливой гордостью сказала Инга.

— Вы из Москвы? Я кивнул.

— Не стоило дарить девушке четное число роз, — сказал незнакомец, обращаясь ко мне. — Живым дарят нечетное.

— Что же делать?

— Не обращайте внимания.

— Можно, мы отдадим вам одну?

— Не стоит. Раз не знали — не имеет значения.

— Не будем связывать это с обычаем.

Он осторожно вдел цветок в петлицу пиджака.

— Вы давно здесь?

— Неделю.

— Свадебное путешествие?

Я хотел сказать: несостоявшееся.

— Мы в командировке, — сказала Инга.

— Нравится Львов?

— Да!

Она тряхнула стриженой головой, откинула волосы со лба и была прекрасна в облегающем ее тоненькую фигуру сером платье.

(«С лицом нежным и трепетным, как у женщин времен войны», — почему-то хочется сказать мне.)

— В городах, особенно красивых, лучше не задерживаться долго. Воспоминания должны быть легкими, почти нереальными, а когда долго живешь, накладывается привычка, и это потом мешает.

— Вы, конечно, были на экскурсии?

— Не люблю я их.

— У нас неплохое экскурсбюро.

— Нет, знаете, нужно так: приехать в незнакомый город, бродить по улицам. Какие-то случайные встречи, открытия, впечатления…

Мы шли по бульвару мимо большой группы серьезных, озабоченных чем-то людей. Было похоже на импровизированный митинг или сходку. Я подумал: может, что-то случилось в мире?

— Это болельщики. Обсуждают футбольные новости. Простите, вы куда сейчас?

— На гору.

— Хотите, можем пойти вместе. Я работаю на телевидении. Как раз на горе.

— Замечательно, — сказала Инга.

— Подниметесь по лестнице и окажетесь на площадке, откуда весь Львов виден с высоты птичьего полета…

Мы свернули с трамвайных путей и по крутой извилистой дороге начали взбираться наверх.

— Посмотрите, вот маленький кусочек Львова. Теперь сюда. Когда листьев нет на деревьях — все видно. Оперный театр тоже. Поднимемся выше… Заметили, какие во Львове дома? Все разные. Если бы я не шел сейчас на работу, то повел бы вас на улицу Коперника…

Во дворе телестудии был небольшой бассейн, и одна из стен двухэтажного здания с сильно потрескавшейся штукатуркой доверху была завита плющом.

На вершине горы находилась площадка с несколькими садовыми скамейками по кругу. Город внизу пах липами. К вечеру он будет пахнуть сырой зеленью. А ночью на когтистые крыши падут прохладные, таинственные запахи Карпат.

Инга спросила:

— Это ведь ничего, что ты подарил мне четное число роз, а?

Я открыл глаза:

— Который час?

— Одиннадцать. Мы уже позавтракали, сынок, не дождались тебя.

Казалось, что мама вошла в комнату только затем, чтобы взять электроплитку, стоявшую в углу рядом с этажеркой.

— Разве сегодня не рабочий день?

— Специально взяла отгул, чтобы побыть с тобой. Ну и рванул ты, сынок! Вчера ведь, кажется, рано легли.

— Я не спал, — зачем-то оправдываюсь я. — Просто лежал с открытыми глазами и смотрел в окно. Только вздремнул на минутку. Так хорошо. Давно не валялся на своей кровати.

— Еще как спал! Без задних ног. Я заходила к тебе час назад. Красивый такой. Во сне ты невероятно похож на своего отца.

И тени вчерашнего нашего с мамой неприятного разговора не проскальзывало в освещенную утренним светом комнату. Мама бросила в мою сторону осторожный взгляд, спросила:

— Я плохо выгляжу?

— Нет, что ты, совсем нет.

— Ну да? — Мамины карие глаза осветились радостью, и вся она преобразилась. — Конечно, ты не хочешь меня огорчать.

— Нет, правда, выглядишь великолепно.

С лестницы доносится легкий и звонкий топот.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Кто там?

— Я.

— Кто?

— Марина Андреевна — вот кто! — говорит сестричка, протягивая для убедительности руки ладонями вверх, совсем как моя дочь, и морща лоб в удивлении от моей недогадливости.

— Доброе утро, — говорю. — Фрейлина хочет присутствовать при одевании короля?

— Никакая я не Фейля. Я Марина. Ты что, не знаешь?

— Знаю.

— А что такое Фейля?

— Почти принцесса.

— Ты разве король? Ты кандидат наук.

— По-твоему, король не может им быть?

— Не обманывай.

— Марина, так не разговаривают со старшими, — говорит мама, стараясь казаться строгой.

— А он не старший.

— Ладно, дочка. Сейчас встану, позавтракаю, и пойдем гулять.

— Какая я тебе дочка?

— Не придирайся к словам, — бормочу я смущенно, — Леля твоя ровесница и тем не менее моя дочь.

— С положением бабушки я почти смирилась, но что Марина — тетя…

— Поедем кататься на машине?

— Хорошо, ступай вниз. Ты знаешь, сегодня к нам обещал зайти Николай Семенович, — говорю я маме. — Встретил его вчера. И виделись-то всего десять минут, но словно не расставались вовсе.

Тон, которым это говорилось, был взят, пожалуй, напрокат из архива пятьдесят шестого года — тон ученика, возвещающего о приходе учителя. Мама заметила это.

— Что ж, поболтать с ним приятно, — сказала она то ли из ревности, то ли из постоянного желания противоречить во всем. — Человек прожил легкую жизнь — ни детей, ни обязанностей. По-моему, ты идеализируешь его. Я ведь не меньше тебя люблю Николая Семеновича, но под старость завести себе молоденькую любовницу…

— Неужели? И хорошенькая она, его героиня?

— Ты имеешь в виду Наташу?

Мама улыбнулась и многозначительно посмотрела на меня.

— Ты разве не знал? — Откуда?

— У них жуткий роман. Только, умоляю, никому. Терпеть не могу сплетен.

— Тогда зачем было говорить мне?

— Ты мой сын.

— Для сплетен это существенно?

— Ты мой сын, — повторила мама упрямо и рассеянно присела на краешек кровати. От нее пахло духами «Только ты». Слава богу, она не расслышала или не придала значения последним моим словам.

— Да, сынок, весь их легкий, современный стиль не по мне. Случайные связи, поверхностные отношения. Я, по правде сказать, довольна, что ты не попал в среду этой публики. По крайней мере теперь у тебя есть настоящее дело, серьезная профессия, хорошая, деловая среда.

(Как раз то, чего так «не хватало» Голубкову, которому в качестве положительного примера мама постоянно приводила моего отца. Так же как и отцу — Голубкова, я думаю.)

— Стать средним ученым или инженером куда ни шло, а посредственностью, писателем второго сорта, как Голубков например, по-моему, это ужасно. — И чтобы не быть голословной, добавила: — Разве не характерно, что он ушел от меня к этой вертихвостке?

— Я совсем не знаю ее, — сказал я.

— Зато я знаю.

И ты не знаешь, — подумал я.

Имя Голубкова неузнаваемо изменило мамино лицо, которое приобрело теперь и сохраняло брезгливое выражение. Она посмотрела мне в глаза, что-то прочла в них. Ее щеки порозовели.

— Ты, конечно, и на этот раз предпочел остаться нейтральным. Да ты просто не любишь меня!

Я сдержался с трудом. Разве не потому приехал я в Лукино, что ты единственная, кого мне хотелось видеть? Не люблю?! Когда ты так говоришь, во мне возникает противодействие, что-то вроде защитного рефлекса, и тогда я поневоле выдвигаю доводы, которые служат печальным подтверждением истинности твоих слов.

— Я не виню тебя, — продолжала мама внешне спокойно. — За это нельзя ни винить, ни осуждать. Только вот что. Я стала замечать, что ты стал другим. — Мама примеряла слово, которое пришлось бы мне впору. — Раньше ты был мечтателем. Ты всегда был внимателен ко мне…

До тех пор пока Голубков жил с нами, и ты не чувствовала себя такой одинокой, — подумал я.

— До тех пор пока ты не сошелся с Екатериной, — сказала мама. Она так и сказала: «сошелся» вместо «женился». В отношении жены она частенько употребляла это слово.

— Да, был другим. Может быть, объяснишь мне, что нужно ей в жизни, кроме этой вашей мебели, платьев, духов, заграничных ночных рубашек? Нет, что ни говори, поразительно обычный, нетворческий характер.

— Будь справедлива, мама. Она любит меня. И потом ты преувеличиваешь. Она совсем другая. Зачем же так?

— Еще бы ей не любить!

Я поймал себя на том, что мне приятно слышать это, хотя мама восприняла мое молчание иначе.

Мой довод «она любит меня» повис, как пыль над местом взрыва.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Помнишь, как она впервые приехала в наш дом и, не стесняясь, стояла передо мной в одном нижнем белье, расчесывала волосы? Учти, она еще не была твоей женой.

Мы как бы и не спорили. Доказательства основывались не на фактах, а на впечатлениях и рассчитаны были лишь на чувства убеждаемого. До сих пор не могу понять, что заставило меня тогда возражать маме.

— И в восемнадцать лет она не побоялась… с тобой. Ты ведь был ее первый мужчина?

Невольно я подумал о том, что мама жила с Голубковым пятнадцать лет в незарегистрированном браке. Но это было скорее ее алиби, чем мое.

— Не обижайся, сынок. Не ты ее выбрал в жены. Она и ее мамочка, которая приносила тебе в больницу цветы, — это они выбрали. Уже тем летом прочно ухватились за тебя. Чутьем угадали, что выйдет из парня толк.

В другой раз я бы, наверно, сказал, что мы с Катей знавали не слишком веселые времена и жили на две стипендии, и толку тогда от меня было немного.

— В то время я еще не знал ее родителей. Ты что-то путаешь.

Лицо мамы стало вдруг безучастным, а выражение глаз рассеянным.

— Поспал бы еще, сынок.

Мама направилась к двери. Никогда не умела она выслушивать ни отца, ни Голубкова, ни меня даже в самые важные, казалось бы, минуты откровения. Тем не менее память ее обладала удивительной способностью впитывать отдельные слова и факты. И через много дней, иногда лет, воспроизводить их в причудливом сочетании со словами, сказанными другими людьми, в другое время, по другому поводу, и из этой разрозненности синтезировался своеобразный мир, лишенный однозначной логической связи событий и оценок.

Я не обижался на маму. Нам бывало порой трудно договориться, понять друг друга. До сих пор я люблю вкус и запах тушенки, а мама терпеть не может. Консервированное мясо напоминает ей тяжелые, голодные годы войны, тогда как мне — счастливые, сытые минуты детства.

Пора вставать. Я сунул ноги в холодные полуботинки и, не завязывая шнурков, подошел к окну. В саду чирикали птахи, легкими штрихами прочерчивали прозрачный воздух жуки. Дрожала на солнце прилипшая к окну паутина, должно быть, порванная мною вчера вечером. За забором, сквозь зелень участка мелькало чье-то яркое платье, слышались голоса и треньканье бидонов. Моя машина, оставленная вчера днем в тени, стояла на солнцепеке. Воздух был теплым и прохладным одновременно, как только что сорванное яблоко — теплым снаружи и прохладным внутри, а подоконник излучал такую сухость, что прикосновение к нему вызывало спазм в горле.

Ни в один из восьми летних каникулярных приездов студенческих и аспирантских лет, ни позже не привозил я с собой в Лукино плохой погоды. Должно быть, могущественный призрак по имени Белая Полоса, от которого в свое время зависела не только погода, но и наша с Сашей Мягковым судьба, все еще покровительствовал мне. Я хорошо помнил один из тех душных июльских дней, когда от жары и безделья плавились мозги, и все игры наскучили, и, чтобы жить дальше, нужно было придумать что-то невероятное, например, встречу с призраком на пыльном заброшенном чердаке, где под накаленной крышей еще жарче, чем внизу, и ты вот-вот упадешь в обморок. И солнечный свет мутным серебристым потоком, разбитым стропилами на несколько полос, проникает сквозь единственное засиженное мухами окно, а рядом с тобой товарищ, которому ты наговариваешь на ухо всякую чертовщину, и он, дрожа от страха, отвечает тем же, и вдруг внизу раздается голос бабушки, зовущий к обеду. Еще мгновение — и игра, сказка, видение разрушено — и, чтобы спасти их — бегом, кубарем вниз.

«Он гнался за нами, ты слышал?» — «Что-то скрипнуло, потом зашевелилось в углу». — «И пошел дым». — «Не дым, а пыль». — «Он сидел там!» — «Дверь мы оставили открытой?» — «Теперь он выйдет и будет мстить. Ведь мы узнали его тайну». — «Кто пойдет закрывать?» — «Ты бежал последним». — «А ты трусишь, да?»

Я старался различить очертания мягковского дома, но кусты акаций с нашей стороны так сильно разрослись, что погребли здание, и оттуда не доносилось ни одного живого звука.

Мягковский сад, казалось, замер, как полная людей и вдруг притихшая на миг аудитория, после того, как ты вел ее по логической лесенке доказательств, и, наконец, до вершины осталось сделать последний шаг — записать последнюю формулу. И такая тишина, когда с мелом в руке ждешь, кто первый поднимет голову от тетради, потом второй, третий, и вот уже пошел по рядам легкий шумок, и нужно, не дожидаясь, пока реакция аудитории станет неуправляемой, сбить его шуткой, разом снять накопленное напряжение и только после этого продолжать, вернее начинать новый подъем.

Кроме того, стоя у окна, я увидел несколько полых, упругих сфер, которые плавали в воздухе и иногда лопались — целая вереница прозрачных, переливающихся шаров разной величины. В одном из них отражался наш сад и дом, в другом — солнце, кусочек подвижного расплавленного металла, а третий тяжело плыл над землей, и в нем выпукло отражались переплеты окон.

— Что ты там делаешь? — услышал я голосок сестрицы.

Она стояла под окном со своим приятелем, по виду школьником (вчера днем она кокетничала с ним у забора), и с бумажных раскисших на концах трубок, которые они держали в руках, скапывала мыльная пена.

— Смотрю на то, как вы пускаете пузыри.

— Этого мальчика зовут Алеша Пурин, — объяснила Марина со смехом. — Ему четыре года и восемь месяцев.

— Очень приятно, — сказал я.

Алеша Пурин шмыгнул носом. Я отступил в глубь комнаты.

Два мыльных шарика плавали на уровне окна, и на их поверхности пульсировали водянистые точки — признак скорой гибели. Я подумал, что этими шарами можно воспользоваться на лекциях в качестве модели возбужденного состояния атома. Что же касается Алеши Пурина, то он напомнил мне курьезный случай этого года. Я торопился на лекцию. Бородатый человек могучего телосложения остановил меня вопросом: как найти нашу лабораторию?

— Третий этаж, — сказал я, и незнакомец удовлетворенно хмыкнул.

— Слушай, паренек, может, знаешь, где Березкин работает? — Он заглянул в шпаргалку. — Андрей Александрович.

— В триста сорок третьей.

— Что, тоже оттуда? — спросил незнакомец с добродушной улыбкой человека, прячущего в кулаке подарочный леденец, давая понять, что замечательная догадка и моя внешность расположили его к долгой, задушевной беседе.

— Подниметесь по этой лестнице, — сказал я, — там найдете. Только придется ждать.

— Диплом делаешь? — продолжал незнакомец. — Я уж два года, как защитил. И тут же справился: — А что, добрый человек этот Андрей Александрович? Я, понимаешь, из Свердловска проконсультироваться приехал. Старый он?

Я подумал: может, мы оба с Алешей такие — непохожие на самих себя жертвы акселерации?

Еще в связи с зыбкой фактурой мыльных шаров я вспомнил сон, который приснился мне под утро и который, если подыскивать эквиваленты, точнее всего назвать «искушением святого Антония». Не итальянским сюрреалистическим «Искушением» начала шестнадцатого века и даже не босховским «Искушением», а «Искушением святого Антония» Калло с апокалипсическими фигурами чудищ и хулиганскими деталями, придающими всей этой мягко нарисованной вещи грустный оттенок. Мне снилось искушение в виде драконов, извергающих ад и пламя, гипертрофированных фигур босховских чудовищ, изображенных чуть ли не в четвертую часть листа, а за всем этим стоял маленький, почти незаметный на рисунке, побеждающий этих чудищ святой человек.

Потом приснилась большая клетка, в которой моя дочь играла в куклы. На клетке висела дощечка с надписью: «Отцовские посещения только по воскресеньям. Совместные прогулки по зоопарку». Сон был страшный, хотя никаких ужасов в нем не было. Я старался не вспоминать его и вообще пытался не думать о вещах, не относящихся к практическим действиям ближайших минут.

В ящике для инструментов я разыскал старую голубковскую бритву и пачку лезвий «Нева». Ума не приложу, как случилось, что они уцелели в нашем доме, подверженном генеральным маминым уборкам, во время которых выбрасывалось огромное количество лишних вещей. За исключением книг, это, должно быть, единственное, что сохранилось от Голубкова. В доме, где полновластно царствовали теперь три женщины, мужчины не оставили заметного следа, и даже посаженный отцом сад пришел в такое состояние, что совершенно потерял свое лицо. Но таким он мне больше нравился: запущенный, дикий, похожий на обветренного далекими ветрами и обросшего горожанина, вернувшегося из глухомани.

Колодезная вода обжигала щеки, отвыкшие от безопасной бритвы. Я понял, что мне не хватает маленького закутка умывальни, чтобы в полной мере насладиться лукинской водой, освященной памятью тех далеких жарких дней, когда мы с Сашей Мягковым устраивали всемирный потоп, разрушавший нами же построенные из песка крепости. Тело быстро высыхало, а потом кожа вновь становилась такой горячей, что больно было дотронуться.

— Скорее одевайся и садись завтракать, а то опять все остынет.

Я подошел к столу, за которым осталась сидеть одна бабушка. Перед ней лежало несколько газет. Судя по неровно заглаженным перегибам, они были уже прочитаны. Я поцеловал мягкие волосы, напоминающие тонкий, прохладный пух, и уселся напротив.

— Пишут о большой химии и о химиках, — сказала бабушка, положив изуродованную подагрой руку поверх газеты.

Раньше, когда я приносил в дом утреннюю корреспонденцию из почтового ящика, прибитого к забору рядом с калиткой, бабушка с готовностью уступала мне первую очередь, и эта жертва, казалось, доставляла ей радость. Если я первым брался за чтение, она еще тише, чем обычно, ходила по дому, наблюдая со стороны, словно пытаясь правильно истолковать выражение моего лица.

«Это ужасно, когда человек замыкается в мире личных переживаний», — любила она повторять, обращаясь то ко мне, то к маме. Под «личными переживаниями» она имела также в виду мою постоянную занятость.

Сама же бабушка, думается, раз и навсегда, еще в начале века, научилась воспринимать газетные новости, частную жизнь и ход истории как нечто цельное и взаимно обусловленное. То есть, хочу я сказать, она всегда, когда требовалось, умела растворить свою судьбу в деле, которым занималась, — это было не жертвой, а потребностью для нее, и потому она как никто другой умела искать и находить в частном целое — почти так же профессионально, как умеет это делать мама, когда окидывает одним взглядом мелкую рябь красочных мазков, соединяя их в одно изображение.

Ей даже как-то удавалось совмещать газетные сообщения, эти большие радости и трагедии, с нашей провинциальной жизнью в Лукине. Ведь мы хорошо знали: бабушка, читающая газеты, и бабушка, суетящаяся у стола, чтобы накормить каждого, кто переступит порог дома, — это все та же любимая наша бабушка Софья. Мамина печаль, Маринкины заботы, мой приезд — и это каким-то образом должно было вместиться в общую картину мира, возникающую перед ней с неизбежным постоянством в тот утренний час, когда, шурша газетными страницами, она склоняется все ниже, чтобы разглядеть мелкоту букв. И когда неловко перевернутая страница, соскользнув с колена, почти неслышно ложится на пол, она наклоняется, чтобы поднять ее. Если же кто-нибудь поспешит опередить бабушку, она неловко улыбнется, словно бы извиняясь.

Но, может, она нарочно роняет газету? Маленькая хитрость воспитателя в надежде, что кто-то обратит внимание на упавший лист. «Вы читали?» — спросит тогда она как бы невзначай, поскольку первое и самое главное, чего ждет бабушка от каждого утра, — это газеты. Мне всегда казалось удивительным: утренняя передача по радио последних известий, тихий звон наушников под подушкой, чтобы не разбудить Марину, досрочно приносят ей то, что часом позже принесет почтальон. Тем не менее еще до завтрака она погружается в мир едва шелестящих от дрожания руки газетных страниц с жадностью путника, утоляющего жажду, черпая в них подкрепление своим угасающим день ото дня силам.

— У тебя, как видно, самая нужная теперь профессия, — говорит бабушка. — Только и пишут о химии. Ты чем сейчас занимаешься?

— Тем же, чем раньше.

— Чем именно?

— Это слишком специально, ты не поймешь.

— Пойму, — обещает бабушка. — Ты ведь связан с практикой, с заводами?

— Да, с фармацевтическим.

— Хороший завод?

Она спрашивает о заводе таким тоном, и выражение лица у нее при этом такое, словно она — официальное лицо, проверяющее состояние дел и научно-технический уровень моей работы. Своим ответом я словно должен заполнить пробелы между черными типографскими значками с тем, чтобы конкретными и яркими жизненными примерами подтвердить правильность получаемой ею из газет информации.

— Главное, что ты связан с людьми. Меня всегда окружали люди. Даже в самые тяжелые годы я не знала одиночества.

— Можно подумать, — заметил я, — что кто-нибудь из нас может жить вне людей.

— Когда человек замыкается в себе…

— Когда ему замыкаться? И как? Человек ежедневно ходит на работу, с утра и до вечера в лаборатории, на лекциях. Он загружен, загроможден делами, а домой приходит — снова дела. Ему не то что замкнуться, вздохнуть некогда.

— Да, — говорит бабушка, — это конечно.

Задумавшись, она намазывает хлеб маслом, и бутербродов на столе уже так много, что одному человеку, даже самому могучему, с ними не справиться, а бабушка продолжает резать хлеб.

— Вот именно, — говорю, — связь с людьми. Без этого как? Но современный человек живет поспешно, не то что получает, а буквально проглатывает образование, торопится все успеть, а если вдруг остановится на минуту, то собьется с ритма, потеряет дыхание, и что-нибудь непременно случится с ним. В семнадцать лет мы уже знаем столько сложных вещей, о которых в ваше время понятия не имели, а вот самое, казалось бы, простое и очевидное, старое как мир едва постигаем к тридцати годам. Мы слишком хорошо знаем, что такое сверхсопряжение в молекулах, и слишком плохо, что на самом деле означают такие слова, как мама, папа, любовь, — слова, о которых нам попросту некогда думать.

— Куда же в таком случае вы спешите?

Бабушка спрашивает: куда? Я вспомнил: Первого мая сорок седьмого или сорок восьмого года, когда по радио передавали парад с Красной площади, когда рев танков, звуки труб и торжественный голос диктора наполняли весельем лукинский наш дом, бабушка сказала, что настанет время, когда изобретут радиоприемник, в котором будет вырезано маленькое окно, и там, на экране, можно будет увидеть все, о чем говорят. Я учился в школе, а бабушка тогда была еще совсем молодой и быстро ходила по дому — тем не менее она сказала, что до того времени доживу только я, а ей уж никак не дожить. Я обещал: и ты доживешь, бабушка. Непременно придумаю такое лекарство, чтобы люди долго жили.

— Куда вы спешите? — спрашивает она теперь.

Может быть, все эти годы я спешил поступить в университет, сдать экзамены, защитить диссертацию, спешил так, что в конце концов работа стала и отдыхом, и развлечением — чуть ли не единственной формой существования — может быть, я бессознательно спешил сдержать слово, изобрести лекарство для бабушки? Ну а другие, те, что меня окружают, мои друзья — куда спешат они? Куда мы спешим все вместе?

Инга!

Я передумал. Мне не нравится роль обвиняемого. Хочу получить роль судьи и надеть мантию.

Пишу тебе из Лукина. Здесь вполне подходящее место для анализа мелочей, которые помогут решить исход «дела» в мою пользу. Лукино стоит на холмах, но такой горы, как во Львове, нет. Много хвойных и смешанных лесов, в которых легко заблудиться, потому что они тянутся на многие километры.

Местные жители говорят, что в этом году много грибов, как перед большими войнами. Ты, конечно, помнишь эти разрушительные войны. Ведь мы знакомы тысячу лет.

Тысячу лет жили первые люди сразу после сотворения мира. Потом бог решил, что они слишком легкомысленны: не стоит так долго им жить. Тысячу лет мы одинаково горячо любили этот мир, полный тайных созвучий, и чем сбивчивее, бестолковее были слова, тем яснее проступал смысл сказанного.

Мы поймали за хвост жар-птицу, которая, как ей и полагалось, улетела. Оставшиеся от нее перья сданы в костюмерную. Ими украсят шляпу актера, исполняющего роль графа Монте-Кристо.

Я собирался написать тебе веселое письмо о Лукине и вспомнил про тростинку, в которую выговаривался болтливый королевский парикмахер. «У короля растут рога», — как-то сказал он, облегчив тем душу. Теперь я втайне надеюсь, что меня определят на место судьи для вынесения ему смертного приговора за разглашение государственной тайны.

В Лукине есть довольно большое озеро, по берегам поросшее камышами. В воде отражаются облака, и сквозь прозрачную воду на дне можно заметить контуры подводного города, а если приглядеться получше — ничего там нет.

Зато есть лодочная пристань с синими лодками, покататься на которых стоит 30 копеек в час. Есть клуб, где по вечерам показывают кино, и два магазина.

Сейчас погода стоит прекрасная, а когда пойдет дождь — на душе станет совсем спокойно. Капли будут стекать по лицу и заползать за воротник.

Ты помнишь? Мы идем по львовскому ночному шоссе в ливень, укрыв головы пиджаком, и твои белые туфли на шпильках — вдрызг.

О Львове я упомянул к слову, по ассоциации с водой лукинского озера. Просто так я не вспоминаю теперь о нем, и это добрый признак. Значит, я почти здоров. Во всяком случае, я нейтрален, как универсальный индикатор, опущенный в дождевую воду.

Инга! В ремарках нашей пьесы сказано, что у судьи должно быть нейтральное лицо. Такое, как у меня сейчас. Еще раз: я  и м е ю  п р а в о  н а  э т у  р о л ь.

Ты должна подтвердить, что у меня было такое лице, когда мы ночью ехали в дождь по Москве. Мы плыли сквозь мрак, и ничего, кроме мелькания стеклоочистителей, не было видно. Когда через сорок дней и сорок ночей дождь кончился и потоп схлынул, я остался один, и теперь мой ковчег — на Араратских горах. Должно быть, это все-таки не случайно, что Ной числится моим родственником по материнской линии. Но зачем-то вскоре после потопа был построен Содом и сожжен за грехи. Если верить мифу, то из всех жителей города спаслись только Лот и две его благочестивые дочери. Они долго жили на Горе, как мы с тобой во Львове. Но в конце концов из всего этого получилось вот что: девицы споили отца и спали с ним по очереди. Не могу понять, зачем понадобилось сначала строить, а потом сжигать Содом.

В Лукине цветут астры, гладиолусы и георгины — печальные цветы упадка летней империи. Писатели пишут книги, художники ходят на службу, а я среди них ни то ни се.

Но я не сказал главного. И сейчас меня манит к себе тот дом с надвинутой на глаза крышей, который глухо и одиноко стоит в карпатских лесах. Чтобы в городе, где нас никто не знает, накупить еды и вина, захватить на непредвиденный случай запасную канистру с бензином и уехать в ночь, и приехать утром в туман, а потом пойти навстречу постепенно проступающему изображению дома, открыть дверь, перенести из машины продукты, вещи и затопить печь.

И тогда война, которую я мысленно веду с тобой и которая является лишь отчаянным актом самозащиты, сменится долгожданным миром, имя которому… (дальше жирно зачеркнуто).

До чего же странно, что этот тихий мальчик Новосельцев непрошеным гостем вторгается в мой сегодняшний день. Два года назад вместе с другими ребятами он пришел в научно-студенческий кружок, которым я руководил по линии НСО, заняв в нем особое место.

Как часто наши симпатии отдаются тому, кто напоминает нам самих себя или близких друзей «тех далеких, невозвратимых лет»! Почти эфемерное (чем именно напоминает?) чувство родства с учеником посещает, наверное, каждого, кто ежегодно наблюдает сотни молодых лиц. Впрочем, сей призрак является к нам не слишком часто, будто опасаясь потерять таинственность и возможность вызвать любовь.

Новосельцев походил на школьника, то есть, как и я, выглядел значительно моложе, но только своих двадцати лет. Одно казалось необычным и странным в том портрете двухлетней давности: спокойные, как бы увядшие глаза. Такие глаза могли принадлежать много пожившему, во всяком случае, много пережившему, человеку (или невинному младенцу), поскольку у мальчишек, которых я помнил, у мальчишек военной поры были другие глаза: озорные, лукавые, гневные. Я хорошо помнил совсем иные лица сверстников, а также тех, кто вернулся в Лукино с войны, и прежде всего ласковые глаза Голубкова. Лицо Новосельцева имело мягкое, расслабленное, какое-то неопределенное выражение.

Я спросил, чем бы он желал заняться, хотя многие преподаватели против того, чтобы с начинающими говорить на равных. Некоторых новичков отпугивает возможность сделать свой первый выбор в науке. Иные, загоревшись, быстро гаснут, и их не видят на кафедре вплоть до начала лабораторных работ, предусмотренных учебным планом. Остаются единицы, и это естественно. Те же, кто изъявляет готовность исполнять приказы и замыслы других, чувствуя себя неуверенно, когда таковых не поступает, составляют впоследствии большую армию тружеников качественно, впрочем, иного рода.

— Пожалуй, я занялся бы синтезом, — отвечал Новосельцев на мой вопрос.

Я предложил провести пробный опыт по прописи, и он быстро, хорошо с ним справился. Пока другие с трудом преодолевали первые учебные рубежи; пока пропускали занятия из-за нехватки времени, а то и вовсе исчезали; пока от начала к концу года число кружковцев стремительно убывало, чтобы вновь подкатить могучим валом следующей осенью; пока происходил естественный отсев, отбор, обогащение породы, Новосельцев делал поразительные успехи. Я знаю цену этим словам применительно к студенту, ибо и мы в свое время, дрожа от нетерпения, вскакивали на коней, неслись во весь опор. За год Новосельцев синтезировал несколько новых веществ, провел одну не описанную в литературе реакцию. Мы предложили с ним новый способ получения труднодоступного вещества, послуживший предметом авторской заявки.

Что ждал я от новоявленного гения: благодарности, верности? Ожидал найти в нем воплощение, некий итог моих трудов, усилий, надежд? Хотел обрести как бы более удачливого, чем сам я, сына, чтобы втайне гордиться его будущей славой? В его годы мне даже не снились такие успехи, и я хотел лишь видеть, как загорятся его глаза, как мы вместе поскачем вперед.

Но он по-прежнему был спокоен, выдержан, тих. Будто предшествующие поколения людей растратили весь свой пыл в боях, трудах, безумствах, ничего ему не оставив. Я так мало узнал о нем за два года совместной работы. У него были молодые сорокалетние родители, и я решил спросить о них, рассчитывая, что, может, хоть эта тема способна высечь искру огня. Он не был скрытен. Казалось, ему нечего скрывать, но и рассказывать о себе нечего. Пожалуй, родители не слишком интересовали его. Это было видно по лицу, безлично-равнодушному разговору. Словно он и не родился вовсе, не произошел, но как отмершая чешуйка коры отслоился от них.

Мне казалось: бледная звезда прилетела к нам из иной галактики, где иначе мыслят, иначе живут и чувствуют. Попроси любого из нашего поколения вспомнить детство с его печным отоплением, игрой в казаки-разбойники, гибелью отцов на войне и приходом с войны веселого человека в кожаной куртке с орденом Красной Звезды на груди. Чего не вспомним, не наплетем!

В последние годы я все чаще встречал студентов со столь же спокойными, чуть флегматичными лицами, будто отрезанными от наших напряженных, озабоченных лиц хлеборезкой — основным орудием булочных времен карточной системы.

Может, война сделала нас такими? Война и то, что было после нее? Может, наше нервное, рвущееся, словно убегающее от последних пуль поколение просто ошалело от горя и радости, от того, что осталось жить? Может, именно заложенная в нас защитительная пружина избыточного действия, порожденный опасностью инстинкт самосохранения заставляли, да и теперь заставляют, жать на всю железку?

— Хочу ходатайствовать перед кафедрой, — сказал я как-то Новосельцеву, — чтобы вас оставили в аспирантуре.

Долго я берег для него этот подарок. Хорошо помню тот весенний день 1959 года, когда примерно теми же словами мне объявили о том же. Что-то бешеное, радостное, сумасшедшее вырывалось тогда из груди, подкатывало к горлу.

Ничего не переменилось в лице Новосельцева. Он даже не отнял рук от штатива, на котором укреплял прибор.

— Спасибо, я подумаю.

И уже по инерции, почти не слыша последней фразы, как человек, у которого взрывом оторвало ногу, но который не осознал еще, что произошло, я продолжил:

— Завершите начатое.

Словно униженно просил об одолжении, а он, все такой же спокойный, невозмутимый, маленький старичок, вежливо отказывал.

— Нужно подумать. Я не уверен, что в учебном институте достаточно современный уровень…

Я едва удержался, чтобы не назвать его сопляком.

— Смотрите, не пожалейте потом.

Видимо, я сказал это зло, потому что Новосельцев недоумевающе смотрел на меня, точно не понимая причины раздражения.

Так ведь и должно быть. Это правильно, убеждал я себя. Они люди другого времени, иной судьбы. Прекрасно, что имеют смелость, возможность, самонадеянность для того, чтобы выбирать, привередничать, искать лучшее, чем позволяли себе мы.

Никогда раньше я не чувствовал, а теперь ощутил ущербность, что ли, свою. Я был как бы вечным мелким служащим, которого обидел делающий блестящую карьеру самовлюбленный юнец. Мне продемонстрировали пример того, как спокойно и величественно, без суеты, с истинным аристократизмом, можно продумывать стратегию собственной жизни.

Ведь и мысли такой не возникало, чтобы отказаться. Что, кроме полной, всепоглощающей благодарности учителям, пригласившим меня во взрослую, достойную жизнь, мог я испытать? Да и решимости бы не хватило отвергнуть протянутую руку.

«Нет, — говорил я себе, — это никак не связано с тем, что мальчик Новосельцев владел педальной автомашиной, о которой мы когда-то не смели даже мечтать».

Может, я злился даже не на студента Новосельцева, а на себя самого. На то, что не могу, не умею быть другим — спокойным, выдержанным, расчетливым. Потому что с Новосельцевым никогда не случится того, что случилось со мной. И это хорошо. На что рассчитывать, как не на будущее, избавленное от наших заблуждений?

Но кто знает, не более ли страшные ошибки подстерегают его?

Я все-таки ждал, что Новосельцев вернется. В этом году он окончил институт и ушел, даже не попрощавшись.

На траве было холодно сидеть, сумерки перешли в ночь. В мерцающем горячем свете вспыхивало в темноте карпатских предгорий ее лицо. Два вздрагивающих пальца держали сигарету. Когда огонек погас, мы провалились в темноту.

— Ну, пожалуйста, — говорила Инга, — расскажи, как ты меня любишь. Так хорошо. Я могу без конца слушать. Поверь, я так устала. Какой тяжелый был этот год. Мы с  н и м  все выясняли, выясняли что-то. Несколько раз он уходил от меня, потом возвращался. Не хватало характера. Умница, порядочный человек, но я его не люблю, Андрей. Все так сложно. У нас сын. Он любит отца, отец его любит. Но и без меня мальчик не может. А я — разве смогу? Он ведь еще совсем маленький… Всему виной, наверно, боязнь привычки. Боюсь привычки жить. Вот и к тебе уже привыкаю. Как быть? Привычка — это страшно, Андрей. Уже не жизнь, а существование. Всегда что-то должно оставаться непредвиденное, случайное. Я часто думаю: почему человек обязательно должен стать взрослым? Эта боязнь сродни болезни. Боюсь, что вещи, каждая из которых — чудо, начнут исчезать, нити, их связывающие, — рваться. Боюсь ослепнуть и оглохнуть. Ведь так страшно, когда жизнь (я не имею в виду дело, работу, скорее все остальное), когда единожды данная жизнь превращается в осмотр достопримечательностей на платной экскурсии…

Очевидно, подобный инфантилизм, искренняя девчоночья игра во взрослую женщину — вообще все, о чем путано говорила Инга Гончарова, было своего рода бегством, уходом в себя, и Березкин смутно припоминал, что сам тоже некогда думал о чем-то подобном. Что это было и когда? Не фрагменты ли диалога десятилетней давности с воображаемым собеседником слушал он в тот вечер?

Теперь он, наверно, писал бы иначе. Хотелось увидеть, почувствовать, представить себе жизнь в целом, ибо ее частные закономерности он изо дня в день постигал в лаборатории.

Березкин думал: что определяет людское родство в первую очередь — биологическое или духовное начало? Ведь должности наших друзей, любимых, наставников — это конкурсные должности, которые не передаются по наследству, а определяются сродством душ и общностью устремлений.

Однако тогда возникал второй вопрос: что в тебе от них, от далеких и близких предков? Откуда все эти любви и привязанности — не предопределены ли они в некотором роде? Не по древней ли картотеке заполняешь ты штаты друзей? Но свобода воли, свобода действий, свобода выбора — как распорядиться ими?

Подоплека подобных рассуждений крылась в растерянном состоянии Березкина. Порой он чувствовал себя деревом, у которого подрублены корни. Из родственников по турсуняновской линии он ни с кем, кроме обитателей лукинского дома, не поддерживал отношений, и ни с кем, кроме отца, по березкинской. Он был абсолютно свободен от родственников, от обязательств перед ними, от их обязательств перед ним, от чувства родства. Ведь его отец и отчим смогли освободить себя от ответственности перед своими детьми — почему бы и ему не чувствовать себя свободным?

Современное космическое чудо: парить в воздухе и быть невесомым. Но потребность в родной душе, в своих корнях, в своей земле, в весомости земного вашего существования приходит как напоминание о долге и бывает столь велика и насущна, что вы бросаете все, срываетесь с насиженных мест и, подобно блуждающим огням, оказываетесь то там, то здесь в поисках надежного пристанища.

В оставленном на заднем сиденье автомобиля портфеле я обнаружил черновики двух статей для «Журнала органической химии», которые собирался посмотреть до возвращения в Москву. Перелистывая страницы, я начал читать с ручкой в руках и не отложил, пока не кончил чтение. Исправляя ошибки и неточности, я подумал, что моим сотрудникам (соавторам фармакологических побед далекого будущего) — умникам, талантам, эрудитам — трудно порой грамотно составить простую фразу на родном языке. В сущности, в чем-то, наверно, все мы очень темные, слабые, беспомощные люди (в том смысле, в каком мама говорит: «Я у тебя такая темная»), а вовсе не всесильные, неуязвимые технократы, какими нас пытаются иногда представить. Нам, конечно, доступно нечто, не доступное другим, но при этом перед лицом важнейших проблем жизни и смерти мы чувствуем себя неоперившимися юнцами.

Странный был день. Теплое, неспокойное утро, в сердцевине которого спрятаны холодные тени осени. Нет привычного и непринужденного ощущения дома. Постоянная тревога, словно забыто и не сделано что-то важное, и поздно что-либо исправить. Точно допустил ошибку во второй корректуре, и большее, что могут для тебя сделать теперь в редакции, это дать исправление опечатки в следующем номере.

Так бывает каждый раз, когда берешься за работу, не уверенный в том, что сможешь довести ее до конца.

Я начал с легкого карандашного наброска единственной в саду плодоносящей яблони, потом наметил заросшую травой клумбу с флоксами, угол нашего дома с водонапорным баком — ту его сторону, из окон которой видна живая изгородь границы с мягковским участком, и несколько сосен, снизу бурых, а сверху светлых и гладких, точно зашкуренных.

Давно не брал я карандаш в руки. Несколько раз стирал, делал новый набросок поверх старого — и так до тех пор, пока окончательно не запутался в беспорядке скрещенных линий и сдвинутых в пространстве форм.

Почему-то никак не удавалось вступить в естественное, дружеское общение с садом, несмотря на то что я искренне хотел этого. Всегда покровительствующий мужчинам нашего дома, он стоял теперь равнодушный, отчужденный и не принимал меня. Может, следовало прийти к нему на свидание не с карандашом, а с лопатой, как это делал в свое время мой отец? Ведь это он посадил и вырастил сад. Но пришла беда. У выбранного участка оказались два застройщика, две творческие индивидуальности, и каждый явился со своим проектом. Вот тогда-то и наступила полная неразбериха, как на фотографии с наложенными негативами, на одном из которых — сад, а на другом — мастерская художницы. Единство замысла было нарушено, и некогда цветущий сад пришел в запустение.

Однако только ли сад и мастерская послужили единственной причиной развода?

В связи с этим, вероятно некстати, я припомнил маленький эпизод: осенним вечером мама надевает пальто и шляпку с вуалью — и контрастирующий с ее мягкими движениями, порывистый, почти мальчишеский жест отца. Мама, видимо, уходит на свидание с Голубковым. Отец просит ее остаться, обещает почти невозможное для него: поездку в Москву, театр, ресторан, консерваторию. Я вспомнил также, как плакал отец, и при мысли об этом, как и тогда, такое ощущение, будто на твоих глазах потрошат человека.

…Да, и сад, и мастерская, конечно, но истина все-таки была спрятана не здесь, а в пограничных районах таких понятий, как нетерпимость, измена, мужская гордость, слезы, которых не прощают, любовь.

Там же следовало искать и причину холодных отношений с отцом, вернее, отношения отца к сыну как к живому и постоянному напоминанию позора и горя, которое принесло явление человека в кожаной куртке с орденом Красной Звезды. Березкин-старший после этого не то чтобы не хотел видеть сына, скорее желал не видеть его, так будет точнее. А все остальное можно было отсечь одним ударом ножа: э т о  р е ш е н о  о к о н ч а т е л ь н о  и  б е с п о в о р о т н о . Что же касается Андрея Березкина, то его отношение к отцу формировалось под девизом «папа нас бросил» и под мелодичный звон голубой чашки. Какая уж тут любовь! Руководствуясь подобными рассуждениями, начинающий судья склонен был оправдать отца и осудить мать, но когда одна чаша весов перевешивала, он испуганно принимался бросать гирьки на другую.

Так, безуспешно пытаясь понять истину, он вел себя беспринципно уже в силу того, что в равной мере был сыном обоих родителей. Аналитический ум Березкина и артистическая натура Турсунян дали в сочетании воистину странный гибрид.

Запутавшись в многочисленных причинах, он отбросил их и рассмотрел следствия. Следствиями являлись одиночество матери и процветающий сад отца в районе Нового Иерусалима. Получалось, что в выигрыше оставался отец, если допустить, что слово «сад» может служить эквивалентом слову «счастье».

В маминых словах «поэтому я ушла от него», сказанных ею сгоряча вчера вечером, было больше правды, чем показалось сначала. Ведь уходит тот, кто делает первый шаг по направлению к человеку в кожаной куртке или к девушке по имени Инга, а побеждает — сделавший второй шаг. Сей шаг принадлежал отцу — и он победил. Голубков сделал оба шага, и тоже победил. При таком освещении дела Андрей Березкин безоговорочно переходил на сторону побежденного, которому могло бы понадобиться, по крайней мере, его участие, а победителям ничего не нужно — с них достаточно и победы.

Да, этот дом любил мужчин. Даже Голубкову, не ударившему для него палец о палец, дом подарил несколько страниц действительно прекрасных — лучшее из того, что он написал.

Так мы сидели в саду, рисовали и размышляли — я и моя сестра.

— Зачем ты делаешь каля-маля?

— Мариночка, — говорю, — мы же договорились: сначала нарисуем, потом будем смотреть, у кого что получилось.

— Ладно.

Потом она спросила:

— Эту яблоню посадил твой папа?

— Да, — сказал я и поймал ее искоса брошенный взгляд.

— А зачем?..

— Что?

— Зачем он ее посадил?

— Глупый вопрос.

Она продолжала глядеть неотрывно.

— У меня тоже есть папа.

— Конечно, — сказал я. — Ты не нажимай так сильно, а то все карандаши поломаешь. Второй раз я не стану чинить.

— Ладно, — сказала Марина. — Он в Африке.

— Кто?

— Мой папа живет в Африке.

Нижняя губа ее чуть наползла на верхнюю, как у бабушки, когда та стесняется или чувствует себя неловко (такой она получается на фотографиях), лоб — точная копия голубковского — наморщился: она ждет от меня каких-то слов, дополнительной информации, которую я не могу ей дать.

(Позже я спросил у мамы, какими судьбами занесло Голубкова в Африку.

— Так уж получилось, сынок. Мы смотрели по телевизору какую-то передачу. Слонов показывали, обезьян, и вдруг она начала задавать эти свои детские вопросы. Нужно было что-то ответить.)

— Он, наверное, стал совсем черным, — сказала Марина.

— Не думаю.

— В Африке все черные.

— Ты слишком много разговариваешь, — сказал я. — Лучше рисуй.

На очереди был вертикальный столитровый водонапорный бак на треноге. Бак рыже-красного цвета, каким красят обычно крыши. Малоприятный цвет, который почти не замечаешь по причине широкой распространенности. Передать акварелью его почти невозможно, но я не мог обойтись без этого бака, лет двадцать пять назад поставленного отцом на прочные железные ноги и время от времени подкрашиваемого Захаром Степановичем Двориным.

Без этого бака не существовало бы, наверно, лукинского дома с торчащей из стены трубой и мелодичными ударами капель по кирпичу. Или же в том, что я не мог обойтись без него, сказалась папина черта характера — пристрастие к инженерии, к точному воспроизведению деталей, наследственная уверенность в том, что лишенная практической основы фантазия означает отход от правды? В данном случае было, пожалуй, именно так, ибо игнорирование такой существенной детали, как водонапорный бак, только из-за того, что мне неприятен его цвет, означало бы выбор легкого пути.

Наконец я подобрал наиболее подходящий цвет. Рядом ложился размытый серый с зелеными наплывами.

Я подумал: как отнесется к этому мама?

Марина почти приникла щекой к альбому и с одной стороны стерла карандаш до самой деревяшки, так что больно было смотреть и невыносимо слышать, как терзал он бумагу.

— Мариночка, — сказал я, — ты себе глаза испортишь.

Она нахмурилась, дернула плечиком — точь-в-точь как моя Леля, но послушалась, села прямо и взяла другой карандаш. До чего же они похожи — тетя и племянница! Я находил общее в нетерпеливом движении их лиц, в рассеянной манере слушать — черты, которые меня раздражали в маме, трогали в бабушке и которые я с удивлением замечал в себе самом.

Как все-таки отнесется к этому мама?

«Вылитый папаша, — скажет она после того, как ошеломляющее известие — мое решение — станет известно ей, и, справившись с ним, добавит: — Жениться в двадцать лет, родить ребенка, потом расходиться — вылитый папаша!»

В глазах ее застынет брезгливое выражение судьи эпохи матриархата.

«Вылитый папаша, — скажет мама, точно давно уже предвидела эту запись в моем генетическом коде: неизбывный порок, наследственное проклятье». Да, именно так скажет она, вне зависимости от своего отношения к Кате, откажется от победы в силу неизбывной женской черты — солидарности с побежденными.

— Мои дети рисуют, — произнесла мама, заходя со спины, и я почувствовал неприятный холодок между лопатками, словно она читала мои мысли, рассматривая этюд.

Я вздрогнул и обернулся.

На какой-то миг время остановилось, как в тот раз на шоссе, когда я почувствовал легкий толчок в спину, словно кто-то сидящий сзади тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел автобус, повисший в воздухе, в сиянии ореола сверкающих на солнце осколков стекла. Мгновение длилось, осколки не оседали, автобус висел в воздухе, чуть завалившись набок, как большой неуклюжий зверь в прыжке, потом вдруг все встало на свои места, чтобы не двигаться до приезда инспектора, а я вышел из помятой машины и некоторое время почти не мог дышать, думал, что отбиты легкие.

И теперь, как моментальный снимок (только снимок не дает ощущения, будто отбиты легкие), мамино лицо — красивое, с безумным взглядом больных одиночеством глаз, снимок, который в тот самый миг, когда оживет, перестанет быть отражением катастрофы, поскольку, что бы там ни было, все позади, и худшего не случится.

— Мама, как ты считаешь? По-моему, у Марины лучше, — неуверенно сказал я, но сестренка не могла оценить моего благородства и принять добровольную капитуляцию, поскольку ее уже не было рядом.

— Дай-ка кисточку, — попросила мама.

Она ополоснула кисть и, не выдавив из нее лишнюю воду, решительно стала смывать краску с листа: хотела свести на нет мою работу. В отместку за принадлежность к роду мужчин? Не знаю уж там за что. Мне было все равно. Этюд не удался — отдельные куски, не собранные воедино. Особенно вываливалось из плоскости листа ржавое пятно водонапорного бака.

В этом мамином стремлении уничтожить сделанное я усматривал следствие ее нервозности и наблюдал за происходящим как бы со стороны, точно инспектор уже приехал и подтвердил, что авария произошла не по моей вине, все формальности позади, и мысль о том, что нужно теперь выправлять крыло или кузов, еще не стала главной. Важно, что никто не погиб и машина на ходу.

Мама последовательно, мазок за мазком по диагонали смывала краску, словно мыла окно, и за ним проступал умытый дождем мир, в котором все еще господствовал летний зеленый цвет, но уже проступал и желтый, главным образом, на земле. Когда все было кончено и мой набросок обрел новую жизнь, мама сказала:

— Вот видишь, совсем другое дело. Нужно мягче. Это же акварель.

— Мама, я хочу тебе что-то сказать.

Неторопливой походкой к нам приближался Николай Семенович Гривнин.

— Как хорошо! — воскликнула мама, искренне обрадовавшись его приходу.

— Все цветете, Машенька.

— Не издевайтесь.

— Немного похудели, вам идет.

— Кого это может интересовать теперь? — лукавит мама, передавая мне кисть. — Как скучно я живу, как неинтересно. Даже вы забыли меня.

— Скучно? Но ведь вы художница, дорогая. Если вам неинтересно жить здесь, придумайте себе что-нибудь еще. Придумайте мир, в котором бы вы хотели жить, и живите себе на здоровье. — Искушающая улыбка, пестрый пиджак букле, ворсистая шляпа с небольшими полями.

Он исподлобья взглянул на дело рук моих.

— Вы предатель, Андрей. Вместо того чтобы сесть за роман, беретесь за краски и карандаши.

— С этим покончено, — сказал я так же твердо, как когда-то говорил мой отец. — Окончательно и бесповоротно.

— Окончательно и бесповоротно? Ну что ж. Мы еще с вами сочтемся. А пока…

Он извлек из-за спины бутылку вина.

— Поставьте-ка в ледник. Будем отмечать день вашего рождения. Как видите, помню. И еще это, — сказал он, передавая второй подарок. — То, что обещал вам вчера. Прочтите вслух дарственную надпись.

На четвертый день после начала львовской конференции мы отправились на экскурсию в Карпаты и через несколько часов по плану должны были одолеть перевал. Я трясся на заднем сиденье старого драндулета, одной из тех машин, которые часто используют в качестве похоронного транспорта. После того как переехали по деревянному мосту мутный и быстрый Стрый, пошел мелкий дождь, а за окнами поплыли сырые низины, заросшие мелкими ирисами.

Вот тогда-то меня и стукнуло. Автобус, который нас обгонял, с глухим ударом рухнул в кювет, туда же свалился прицеп грузовика, шедшего навстречу. Чугунное кольцо, которым крепился прицеп, раскололось. Мне было нечем дышать. Ни вздохнуть, ни выдохнуть — будто что-то заклинило, но голова была ясная, и я мог еще двигаться на том запасе воздуха, который оставался в легких. Я выбрался на волю. Наш автобус почти не пострадал, только в задней части, как раз в том месте, где я сидел, зияла глубокая вмятина, обшивку покоробило, из-под нее сыпались древесные опилки. Меня обступили.

— Сильно ударило?

— Считайте, что повезло.

Несколько человек занялись шофером автобуса. К счастью, машина оказалась без пассажиров. Лицо шофера было в крови, он потерял сознание. С первой попуткой его отправили в больницу. Потом довольно долго ждали милицию и не расходились: думали, вот-вот поедем.

— Прочтите-ка вслух, Андрей, — повторил Николай Семенович.

Я взглянул на портрет в книге, сравнил его с оригиналом и прочитал вслух краткую дарственную подпись:

— Не будем размениваться на годы, — сказал Николай Семенович. — В текущем тысячелетии жду от вас повесть или роман.

— А что, если я не верну долг?

Ни искушающая улыбка Николая Семеновича, ни его манера говорить не действовали более — как яд, к которому успел привыкнуть со временем.

— Полагаю, Андрей, — сказал Николай Семенович, не обращая внимания на мой тон, — надеюсь, что теперь вы захотите написать о своем приезде в Лукино. О вашем саде, об отце и райских кущах, о возвращении в страну детства.

— Хватит вам мучить мальчика, — сказала мама. — Пошли в дом.

Из комнаты на веранду вышла бабушка, смущенная и немного искусственная, как всегда, когда приходят гости, поскольку ей уже трудновато сразу, в одно мгновение, забыть ноющую боль в ноге, только что случившееся головокружение, тяжесть всех своих восьмидесяти пяти лет, быть легкой и приветливой, как пятьдесят пять лет назад в Баку, когда этот молодой человек в шляпе, корреспондент местной газеты, потом режиссер и драматург Рабочего театра приходил к ней в гости. Но и до сих пор по праву старшинства она, протягивая при встрече руку, чуть покровительственным тоном говорит ему:

— Здравствуй, Николай.

«Молодой человек» снимает шляпу, склоняется к ее руке, целует, и что-то робкое, покорное появляется в его лице.

— Как поживаешь, Сонюшка?

— Хорошо, Николай. Я всегда хорошо.

Мягкое выражение лица, несмотря на жесткий характер всей кочевой, неустроенной жизни, редкое выражение в таком возрасте, присущее только самым сильным, добрым, жизнелюбивым, и так трудно определить его словами, подыскать точный эквивалент.

Если же писать о детстве, как считает Николай Семенович, то бабушкин портрет должен занять в будущем повествовании центральное место. Вся сложность, своеобразие подобной задачи в том, что и мамино искусство, и лукинский писатель Н. С. Гривнин, и пишущий эти строки — весь мир, окружающий нас, как в фокусе, сходится в бабушке. Это отзвук ее талантов, страстей, привязанностей, противостояний, генетический кроссворд, который не так-то просто разгадать. Короче говоря, я еще не готов, не знаю, как за это следовало бы взяться. Что-то еще должно прийти ко мне, помочь найти нужные слова. Потребует ли это отречения от родственных чувств, которые сейчас заставляют меня смотреть на нее под определенным углом и видеть в постоянном ракурсе любви и привязанности? Тогда, может, я в самом деле нырну в эту тему, а пока думаю о подступах к ней и о частых наших непримиримых политических спорах.

Мой натиск она выдерживает обычно с достоинством мушкетера, а потом, взволнованная, не спит всю ночь. Я раскаиваюсь жестоко, ощущаю себя почти убийцей, и все-таки мы вновь возвращаемся на прежние орбиты, должно быть оттого, что если свойственно людям любить друг друга, то они непременно доводят свое чувство до исступления, безжалостно бередя раны свои и тех, кого любят. Они вкладывают в свое чувство всю горечь проблем и сомнений, которые составляют основной предмет их духовной жизни.

Именно наши споры убеждают меня в ее совершеннейших человеческих качествах: верности, постоянстве и цельности внутреннего мира, который загадочен для меня, далек от моего собственного, но который я не могу не уважать в ней.

Створки раскрытых окон веранды поскрипывали на ветру, дом временами наполняли влажные садовые запахи, и на какое-то мгновение казалось, что вернулся май, жаркие шары одуванчиков заполонили землю, и скоро придет настоящее лето с ярко-зелеными жирными папоротниками, паутиной и вечерними запахами июньских трав.

— Слышал, какие успехи у нашего Андрея? — спросила бабушка.

Мама потрепала меня по щеке. Жест получился искусственным. Не столько даже фальшивым, сколько совсем неуместным.

Я вышел в сад. Деревья нежились в лучах уже неяркого солнца, боясь шелохнуться. Сад замер. Только над шпалерой кустов возле калитки промелькнула вдруг черная кепка и послышалось монотонное шарканье ног по земле. Я почти догадался, кто это мог быть, когда она пересекла стволы сливовых деревьев, приближаясь к зарослям жасмина.

«Ангел-хранитель, — подумал я. — Старый ангел, исполняющий роль мужчины в этом женском раю».

— Дядя Захар пришел, — шепнула Маринка и добавила по секрету. — Пьяный.

Я долго ждал, когда, наконец, появится обладатель кепки в поле моего зрения, а он все не появлялся, словно бы затаился и тоже ждал. Лишь однообразные звуки, чем-то напоминающие звуки пилы, перепиливающей бревно, свидетельствовали о продолжающемся движении.

Несмотря на однообразный ритм, движение было многолико и возникало в памяти как рука с молотком, заколачивающая гвоздь, устало сложенные на коленях руки. И руки на веслах. Я вспомнил впервые увиденное с лодки озеро, белые лилии и кувшинки, прыжки рыб на засыпающей глади, заходящее солнце, выглядывающее из-за ладони облака, как лампа из-под абажура, скрип днища о камыши и мошкару, точно клубок дыма после выстрела. И рядом дядя Захар на веслах. Все это было каким-то непонятным образом связано теперь со звуком распиливаемого дерева. Отец, как всегда, возился в саду, и обещанное им путешествие по озеру так и не состоялось, если бы не случайный приход дяди Захара по поводу продажи досок, предложение сходить на озеро и неожиданное согласие мамы. И вот мы уже за пределами сада, провожаемые завистливым лаем Дика, которого впоследствии, уже при Голубкове, Захар сам и похоронил.

…Он появился из-за поворота неожиданно — согбенный старик с хитроватым лицом Саваофа, как неожиданно кончается монотонный тоннель и машина вырывается вдруг из темноты на волю со скоростью света при скорости семьдесят километров в час. Никогда не глаженные штаны, стоптанные ботинки, потертый, лоснящийся пиджак с оттопыренными карманами, кепка, которую я помню столько, сколько помню себя, сгорбленная фигура и тяжелая, заикающаяся походка. Словно само время вдавило его лицо внутрь, сморщило, избороздило, как топографическую карту, сетью морщин, окончательно отобрало некогда милостиво данное, но потом растраченное.

— Зачем убежала? — ворчливо сказал он, обращаясь к Марине, словно бранил дочку, а заодно и ко мне: — Здоро́во, Андрей, — точно последний раз мы виделись с ним вчера, и протянул свою грязную, вялую какую-то руку.

Он извлек из карманов маленькие яблочки, которые сорвал, должно быть, в писательском саду, и разложил на скамейке.

— Ешь.

— Запретный плод? — пошутил я.

— У-угощаю, ешь. Как поживаешь?

— Ну, — неопределенно сказал я.

— Все учишься?

— Отучился, Захар Степанович.

— Хочешь высоко на гору залезть, — продолжал он свое. — Учись-учись, большим человеком будешь.

Марина засмеялась. И он засмеялся, показывая обглоданные коричневые корешки зубов.

— Ты извини, я пьяный. Четверку с утра принял и у писателей еще стакан.

— Я так и понял.

— Один пи-исатель угостил. Я у них в ко-отельной работаю. Ше-эстьдесят рубликов в месяц.

Когда он заикался, его голосовые связки издавали ревущий звук, как сорвавшаяся с ноты труба.

— Еще на комбинате восемьдесят рубликов. Ну и кому что надо.

— Хватает?

— Хватает, — сказал он. — А ты?

— Мне тоже хватает.

— В Москве жизнь дорогая, — сказал он озабоченно. — А жилье?

— Кооператив.

— В рассрочку?

— На пятнадцать лет.

— Петля?

— Что?

— Сколько платишь?

— Сорок в месяц.

— Тьфу ты! Петля. Слушай, Андрей, что скажу. Бросай ты все это к черту!

— Мама, дядя Захар пришел… — Чирик-чирик-чирик! Марина бежала к дому.

— Это новое крыльцо вы делали? — спросил я.

— И крыльцо, и колодец. Я их еще у-уговариваю кухню расширить.

— Надо бы.

— Сорок рублей, — покачал он головой.

Захар взглянул на меня трезво и с издевкой, словно до сих пор только притворялся пьяным.

— За пристройку?

— Нет, в месяц.

— Вы все об этом…

— А если здесь жить? Дом есть. Еще, не соврать, лет двадцать пять простоит. Сад есть. Сорок рубликов платить не надо.

— Я уж и то думаю.

— Работу, что ли, себе не найдешь? Вон я тебя шофером к писателям устрою. Хочешь? Рубликов на сто тридцать. И яблоки можно продавать. С этого сада знаешь сколько взять можно? Ужас! Как жить будешь. Барином. Барином жить будешь! — выпалил он убежденно, будто надул резиновый шар, но несколько передул, и шар лопнул.

— Ладно, — сказал я, — подумаю.

— В свою Москву ведь уедешь.

— Не уеду.

— Правильно, Андрюша. Петля ведь?

— Петля.

— И мать с бабкой довольны будут. Верно говорю?

— Верно.

— Плохо одним. Конечно, я им тут помогаю. Но я, Андрей, деньги беру. А денег у них немного. Верно говорю?

— Ангел-хранитель нашего дома, — сказал я, представляя Н. С. Гривнину Захара Степановича.

— Я его знаю, — сказал Захар Степанович. — Он у писателей отдыхает. Здравствуйте, Николай Семенович.

— Работает, — поправил я. — Это Дом творчества, а не дом отдыха.

— Молчу, — проворчал дядя Захар, воровато озираясь. — Что со мной разговаривать?

Мне казалось, он чем-то смущен и поэтому заикается чаще обыкновенного. Плутоватое его лицо стало вдруг глупым и заискивающим, словно среди многих бессмысленных фраз он пытался отыскать ту, которая обеспечила бы ему независимость и свободу, но с отчаянием чувствовал, что его, как бабочку, прикололи к пробке. Пытался махать крыльями, но улететь не мог.

— Ну его к черту!.. — сказал, наконец, беззлобно. — Я читал. Ну его, — повторил он обиженно. — Слушай, Семеныч… Я, конечно, извиняюсь. Я молчу, ко-онечно. Зачем в таком виде изобразил?

— В каком? Ты же положительный герой у меня, — сказал Николай Семенович, двусмысленно улыбаясь. — И ты, и твой сын.

— Крутишь, Семеныч. У, крутишь…

Бедный Захар, подумал я, козел отпущения местных художников. Но старик уже снова хмельно посмеивался, сосал папироску, плевался изжеванной бумагой мундштука, точно выговорился человек, облегчился и вновь чувствовал себя хорошо.

— Послушай, Семеныч, ты за-ачем писателем работаешь?

— А что?

— Дюже не идет. Дюже. Старый ты, страшный.

— Такой уж страшный?

— Ужас какой. Верно говорю. Вот Андрею бы писателем — пошло. Да-а.

— И я ему об этом твержу, — сказал Николай Семенович.

— Правда, Андрей? — обратился ко мне Захар. — Приглашает? И не сомневайся даже — иди.

Он замолчал, подумал про себя, шевеля губами, словно вспоминая старую обиду. Наконец вспомнил:

— Нет, не ходи. Ну их! Лучше шофером.

Тут я услышал переполох в доме.

— Андрей, — крикнула мама. — Андрюшенька, дорогой, мы хлеб забыли купить. К обеду ни куска. Может, сходишь? Но ты, наверное, очень устал. Ладно, сынок, не нужно. Нет, не беспокойся, я сама схожу.

Это обычная мамина просьба. Просьба-альтернатива. Пожалуй, даже приказ. Вежливый ультиматум.

— И я пойду, — заявляет сестра.

— Никуда не пойдешь, — говорит мама почти автоматически, поскольку в той игре, в которую они постоянно играют, на пароль: «я пойду», — существует отзыв: «не пойдешь». И я вмешиваюсь не для того, чтобы разрушить мамину систему воспитания или как-то изменить ее, но лишь потому, что сегодня утром дал Марине слово пойти с ней гулять, и теперь представлялся единственный случай. Позже мы навряд ли выберемся, учитывая, что у нас гость.

— Может, отпустишь ее? — прошу я. — Мы быстро.

— Ладно, — соглашается мама великодушно, — только при условии, что она будет тебя слушаться.

— Обещаешь?

Сестра утвердительно мотнула головой.

Получив вместительную сумку для хлеба и, само собой разумеется, рубль («Бери и не пижонь. Тоже мне богач нашелся»), мы покидали пределы лукинских наших владений.

— На машине поедем? — спросила Марина.

— Здесь же рядом.

— Ну пожалуйста.

— Это не быстрее, чем пешком.

— Пусть.

— Мама будет ругать.

— Ничего.

— Что значит «ничего»?

— Она не узнает, — нашлась Марина.

— А ключ от ворот?

— Он на гвоздике, сейчас принесу.

Я запустил двигатель и, пока разогревался мотор, посмотрел, хорошо ли легла краска на крыло.

— Это твоя машина? — спросила Марина, вернувшись. — Вот ключ.

Вопрос был дипломатического или скорее риторического характера, не знаю уж, что имела она при этом в виду, потому как не первый раз приезжал я на своем «Москвиче» в Лукино.

— Ты уже спрашивала. Я отвечал.

— А кто ее купил?

— Сам и купил.

— Хорошая, — сказала Марина, опасливо поглаживая вздрагивающие лоснящиеся бока.

— Послушная, — сказал я. — В отличие от тебя.

— Подожди меня, — попросила она. — Только не уезжай, ладно?

Я решил, что ей нужно в маленький домик на краю участка, и обещал, что без нее не уеду, а потом смотрел вслед пятилетней, похожей на мою дочь, девочке со стройными ножками, затянутыми в серые колготки, в коротком платьице, с белым бантом в каштановых волосах. Девочке, у которой так мило и женственно двигалась правая рука при ходьбе, и так своенравно оттопыривался мизинец на левой. Должно быть, я даже ревновал ее к тому парню, с которым она будет встречаться лет через десять.

Ждал за воротами в машине, а когда она появилась, ахнул от удивления. На ней было красное вельветовое платье, а все остальное: колготки, туфли, бант, — было прежним. Но какое превращение! Она шла не спеша, исполненная достоинства и сознания собственной красоты, и, действительно, была невероятно хороша в новом наряде. Я подумал, что моя машина слишком скромна для нее. Когда она подошла, я открыл дверцу и не смог сдержать восторженного восклицания:

— Вот это да!

Она ответила смущенной полуулыбкой.

Я предложил:

— Раз уж мы на машине, поедем, пожалуй, на станцию. Там продают более свежий хлеб.

Остановились на обочине асфальтированного круга. У переезда с той и с другой сторон выстроились машины. Их почему-то не пропускали, хотя вот уже минут пять никаких поездов не было.

— Я с тобой, — сказала Марина.

Мы шли по привокзальной площади, взявшись за руки. Две толстухи с ополовиненными мешками семечек плевались шелухой, разлетавшейся по ветру, и, подталкивая друг друга, кивали в нашу сторону. Старичок железнодорожник оглянулся, и я долго чувствовал спиной его любопытный, пристальный взгляд. Яркое платье сестры и мой городской вид делали нас привлекательными для привокзальной публики.

Мы перешли через пути, в маленькой хлебной лавочке, примостившейся у обочины шоссе, купили три горячих, благоухающих хлеба и, довольные столь успешным исходом вылазки, отправились в обратный путь.

Машина успела нагреться на солнце. От нее пахло бензином и теплой резиной, а внутри было душно. Я открыл оба окна и спросил:

— Тебя не продует, когда мы поедем?

Она не ответила.

Тогда я предложил ей отщипнуть кусок от буханки, но она отказалась. В ее отказе почудилось мне что-то странное. Только что, когда мы были в булочной, она с таким нескрываемым вожделением вдыхала духовитый пшеничный запах, что во рту становилось сладко.

— Тебе не напекло голову?

Она лениво покачала головой и отвернулась к окну.

— Если не возражаешь, давай остановимся у почты. Мне надо позвонить. Подождешь?

Она покорно вылезла из машины и, пока мы шли к маленькому неказистому домику с рекламой сберкассы на фасаде, не проронила ни слова.

«Денег накопил — машину купил». Мужчина со стертым лицом жулика протягивал небу сберегательную книжку, как бы призывая его в свидетели защиты, которая попытается доказать, что машина куплена на трудовые доходы.

Я попросил соединить меня с Москвой и наблюдал, как телефонистка ковырялась с бесчисленными штырьками, то выдергивая их, то вставляя в гнезда.

— Симпатичная у вас дочка, — сказала телефонистка. — Москва? Москва говорит! Идите во вторую кабину. Москва? Говорите.

На том конце провода кричали:

— Алло! Плохо слышно. Валя, выключи мотор! Теперь хорошо. Андрей Александрович?

— Добрый день, — сказал я, не узнавая своего почему-то вдруг охрипшего голоса. — Как прошел опыт?

— Лучше, чем ожидали. Выход шестьдесят пять процентов. Но не это главное. Вчера получили два письма. Прекрасные результаты. Высокая эффективность при очень низкой концентрации.

— А как же то?

— Что?

— То письмо.

— Теперь уже неважно.

— Почему?

— Разные организации.

— Ясно.

— В общем, все в порядке.

— Пробовали комбинированный препарат?

— Да.

— С чем сравнивали?

— С фентиазинами. Наши имеют гораздо большую активность.

— Кто-нибудь был у них?

— Сережа.

— Когда?

— Сегодня утром.

— А шеф.

— Нейтрализован.

— В каком смысле?

— Потом объясню.

— Ладно.

— При встрече.

— Я понял.

— Главное, что они заинтересованы.

— Теперь, наверно, нужно связаться со смежниками.

— Все сделаем. Отдыхайте спокойно. Как погода?

— Солнце, жара. Сейчас немного легче.

— А у нас с утра дождь.

— Видно, сюда не дошел.

— Вам звонила днем женщина… Алло! Фу! Что за черт? Вы меня слышите?

— Да-да.

— Звонила женщина. Какое-то странное у нее имя. У меня записано…

— Не нужно, — сказал я поспешно. — Нет-нет, потом.

— Еще главный инженер завода звонил. У них с сырьем не ладится.

— Что именно?

— Он хотел говорить с вами.

— Хорошо, я приеду.

— Отдыхайте спокойно. Вы же в отпуске.

— Я приеду, — сказал я.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

После кабины в помещении почты казалось прохладно. И даже сыро. Я взмок с головы до ног и теперь остывал.

Поворот дороги отвлек меня. На шоссе у водокачки валялся велосипед, рядом лежала перевернутая корзина с грибами, несколько из них было раздавлено и оставило скользкий след на шоссе. Чуть в стороне, в кювете, лежал мотоцикл. Человек пять толпились у места аварии, и я испугался, что Марина может увидеть страшные следы дорожной катастрофы. К счастью, жертв не было. На всякий случай я притормозил, чтобы, если нужно, подвезти пострадавших к больнице, но мне махнули рукой: проезжай!

Слава богу, сказал я, повинуясь обычаю благодарить небо за всех спасенных на дорогах. Казалось, дорожный эпизод не произвел на сестру впечатления, она не задавала вопросов и ничего не сказала, а также молча продолжала смотреть на плывущую за окном линию убаюканного движением далекого леса.

Через пять минут, когда подъехали к дому, я вышел из машины и открыл ворота, а она продолжала сидеть неподвижно и очнулась лишь после того, как я завел машину во двор, в тень естественного гаража между лиственницей и липой.

— Царевна, проснитесь! Приехали. Забирай хлеб, и поживее. Нас ждут.

Она сползла с сиденья, забрала сумку с хлебом и, остановив на мне взгляд, как-то жалко улыбнувшись, сказала:

— Тебя все принимали за моего папу.

— Кто это все?

— Ну все.

— Почему ты решила?

— Я видела.

— Фантазерка, — сказал я и запер машину на ключ.

Она побежала, а я пошел следом за белым бантом, мелькающим среди тщедушных кустов смородины.

Со своего места за обеденным столом я вижу домик, вырезанный бабушкой из куска ватмана: двери, крышу и даже балкон, на котором стоит человечек в красном тюрбане. Марина сказала, что это продавец ковров. Всего несколько прорезей, два-три карандашных штриха, но белый двухэтажный дом — как настоящий. Не просто дом, а далекой давности, тысяча восемьсот какого-то года дом на одной из улиц восточного городка, терпкий аромат которого он излучал.

«Вот откуда у мамы художническое умение так просто и верно передавать характер предметов, — подумал я. — Она не приобрела его вместе с профессиональными навыками, а унаследовала от бабушки Софьи». Не только у Марины этот дом, но и у меня в детстве был прекрасный кукольный театр с куклами из папье-маше, целиком сделанный бабушкиными руками, и вереницы зверей и детей: взявшись за руки, они водили хороводы вокруг елки. Дети, звери и елка были вырезаны из бумаги. Бабушка не любила наводить лоск, пользоваться клеем, и если приходилось соединять две крайние фигурки, чтобы получился хоровод, сшивала их ниткой на скорую руку. То, что нитки были видны, не портило впечатления от всей композиции в целом — напротив, подчеркивало ее безыскусную, непритязательную прелесть.

Мы сидели за непривычно малолюдным обеденным столом на веранде.

— Где Захар Степанович? — спросил я.

— Ушел, — сказала бабушка. — Ни за что не захотел остаться обедать с нами. Он стал нелюдим. Ведь у него, Андрей, большое горе. Несколько месяцев назад сын на мотоцикле разбился. Мастер-краснодеревщик, единственный сын, отцовская гордость…

Где-то колесили сейчас его пыльные, стоптанные башмаки, где-то прикладывался он к «четверке» — столь обычная, будничная для нашей местности картина: пьяный Захар. А может, и не пьяный. Может, у него просто походка такая — тяжелая и заикающаяся.

Это была вторая смерть, о которой я узнал после приезда в Лукино, — причем случайно, за столом, между первым и вторым блюдами. Она почти не произвела на меня впечатления, ибо я никогда раньше не видел погибшего, но от этого стало еще более горько и стыдно: ведь бабушка сказала, что у Захара Степановича Дворина погибла его гордость. Некоторое время все молчали, как бы испытывая чувство всеобщей вины, хотя никто из нас, собственно, не был виноват в том, что произошло. Пока он незримо присутствовал среди нас, я вновь видел его как бы вдавленное лицо и представлял этот последний взмах крыльями бабочки, которая не может улететь. На сей раз кредитор пришел в образе ангела-хранителя, и поначалу я не узнал его.

— Такое несчастье, — сказала мама. — Я всегда волнуюсь, когда ты едешь на машине. Столько случаев на дорогах.

Неловкую паузу прервал Николай Семенович:

— Расскажи, что пишешь сейчас, Сонюшка.

— Должна начать воспоминания о Лукашине, только все некогда, — говорит бабушка, точно оправдываясь. — Просили сдать осенью.

«Вот тебе и свобода, — подумал я. — Еще один ее вариант». В самом деле, человек, казалось бы, свободен: у него персональная пенсия (следовательно, материальная свобода), профессиональное умение писать, но мешает досадная деталь — нет времени. «Потому что Марина», — говорит мама. «Потому что дочь художник, — добавляю я, — и нет мужчины в доме. Потому что ее добрая душа не способна отказать нуждающемуся в помощи». И вот сотни безымянных добрых дел, не зарегистрированных ни в послужном, ни в каком другом реестре. Ходатайства, письма какие-то. Просят сообщить даты, которых не могут разыскать в архиве, — нужен живой свидетель. И живой восьмидесятипятилетний свидетель пишет письма, воюет с Маринкой, на все это тратит массу времени…

Да и возраст, конечно. И силы. В связи с этим у Николая Семеновича возникает естественный вопрос, ответ на который бабушка дает, как бы подойдя к нему с другой стороны. Словно ее спрашивают по-детски нетерпеливо: «Кто в тереме живет?» А она спокойно открывает дверь и предлагает: «Взгляните сами».

— Ничего, зато жизнь моя переполнена, — говорит бабушка.

— Это какой Лукашин? — спрашивает Николай Семенович.

— Председатель Совнаркома Армении в двадцатые годы.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ну хорошо, в восемьдесят пять лет не стать маразматической старухой, сохранить ясность ума — это одно. Но вот что удивительно. Мне никогда не приходила столь обычная в таких случаях мысль — могла ли она когда-то и в самом деле быть молодой хорошенькой женщиной, которую я видел на фотографии девятисотых годов? Это так очевидно для меня: тактичная, тихая бабушка, которая в детстве неистово верила в бога, потом увлеклась астрономией, нашла свое истинное призвание и место в революционном движении, носила в сумочке прокламации, дважды была замужем (мама — дочь от второго брака), в оккупированном англичанами Баку в белой шляпке садилась в поезд вместе с дедом — франтом с внешностью коммерсанта, багаж которого состоял из бомб, патронов и типографского набора. Потом работала редактором журнала, вовремя не разоблачила двух врагов народа, за что была наказана по всей строгости законов того времени. Однако впоследствии выяснилось, что это ошибка — перед ней извинились.

И так всю жизнь. Работа днем, а ночью нужно писать заказную статью или шить рубашку для Машеньки, потом — штанишки для Андрюшеньки, теперь — мастерить игрушки для Мариночки. Неистребимая потребность деятельности, работы, ставшей убеждением, душой, сущностью, без которой немыслимо существование.

— Вы говорите: искусство, — вздохнула мама. — Живите искусством, утешайтесь искусством. А я лишь только обыкновенный исполнитель.

— Все искусство теперь такое, — сказал я.

Бабушка не вмешивалась в разговор.

— Вот откуда в вашем доме исходит разрушающее начало, — воскликнул Николай Семенович, указывая на меня. — Берегитесь его! Этот Березкин из рода Турсунянов готов похоронить цивилизацию.

Он хмыкнул, отчего кожа на губах натянулась, стала гладкой и бескровной, словно после ожога. Как он все-таки постарел!

— В этом отношении у Андрея плохая наследственность, — шутила бабушка. — Вредные гены воинов-разрушителей. Его прапрадед, мой дед, еще в детстве поклялся погубить всех турок.

Мне казалось: каждый за столом говорит о чем-то своем, не прислушиваясь к тому, что говорят другие.

— Слава богу, хоть ты не связал свою жизнь со служанкой, — сказала мама, обращаясь ко мне.

— Теперь нет служанок.

— Тем не менее, — продолжала мама, переиначив смысл сказанного, словно возвращаясь к вчерашнему нашему разговору, — если бы ты даже женился на служанке и бросил ее с ребенком на руках, на порог дома бы тебя не пустила, несмотря на то, что ты мой сын. Уж я бы не стала размазывать кашу по тарелке.

Какая-то птичка на крыльце пела свою однообразную песню.

— Вы преувеличиваете свою праведность, Мария. Но мы отвлеклись. Андрей что-то хотел сказать в связи с Сонюшкиными воспоминаниями о Лукашине.

Я подумал: поговорю с мамой после того, как уйдет Николай Семенович.

— Ничего существенного. Просто вспомнил. О пароходе «Лукашин» Севанского пароходства было написано в очерке Ивана Катаева об Армении.

— Это ведь старый очерк.

— Тридцать третьего или тридцать четвертого года.

Бабушка пожала плечами. Ее смуглые, почти детские губы выражали участие.

«Как странно, — подумал я, — теперь и этот невесть откуда взявшийся пароход связан с будущим воспоминанием об этом вечере».

Сколько так или иначе, прямо или косвенно связанных вещей, лиц и улыбок несет в себе каждый. И все они — вещи и лица — разрозненные и удаленные друг от друга сами по себе, сцеплены между собой в тебе, одно выходит из другого, как дома и улицы на маминых эскизах. Еще я подумал о том, что сказке о сундуке, в котором спрятана утка, не хватает цельности, непрерывности образа. Слишком уж они разъединены и независимы, эти носители жизни Кощеевой: сундук и утка, яйцо и игла. Ведь жизнь — единая сплошность, ни от чего в ней не откажешься, ничего не откинешь, не спрячешь на дне моря.

Марина вмешалась в разговор:

— Бабушка, кого ты больше любишь, Андрея или меня?

Бабушка сначала в растерянности оглядывала сидящих за столом, словно в поисках поддержки, потом нашлась, протянула Марине руку.

— Пять пальцев на руке. Смотри: это ты, мама, Андрей, Катя, Лелечка. Кого могу я больше любить?

— Она так ревнует к тебе, — шепнула бабушка, когда Марина отвернулась и не слышала. — Ей не дает покоя тщеславная мысль о том, что… Видишь ли… Я хочу сказать, у нее большая потребность в тебе, единственном мужчине нашего дома.

— Почему не берете укроп? И ты, Андрей. Почему вы все говорите и ничего не едите?

Я взглянул на бабушку, которая распрямила уставшую, затекшую от постоянной сутулости спину, и понял вдруг, что эта маленькая, слабая, смотрящая сейчас поверх наших голов женщина и есть главная опора этого дома, его «единственный мужчина».

Бабушка долго не выходила замуж. Подпольщики тех лет, особенно немногочисленные женщины, сделавшие своей профессией политику, боялись обременять себя любовью, семьями, дабы ни на миг не отвлечься от великого дела. Порой я чувствую родственность нашего с ней положения с той только разницей, что рано женился, — но как бы мимоходом, почти не отвлекаясь от гонки, в которую нынешний человек включается со школьной скамьи. Для некоторых эта гонка обретает со временем конкретную цель. Для других — и для меня в том числе — она лишь ритм. Но на большой скорости даже такая мелочь, как маленький камень, даже отсутствие сменщика, который успел отдохнуть или просто имеет больший опыт, чем ты (прежде всего я имею в виду отца или того, кто мог бы его заменить), грозит аварией.

Мы вылетаем на скоростные автострады — уверенные в себе, энергичные, сильные, образованные — ибо какая-то сила, сродни той, что мощными толчками сотрясла Россию в начале века, выталкивает нас теперь в жизнь. Не дожидаясь родительских напутствий, одержимые молодостью, мы мчимся, не заботясь о собственной безопасности и, значит, об успехе состязания, хотя, казалось, только о нем и печемся.

Мы мчимся по шоссе ночью и днем, крутим педали в первых рядах. Гром прокатывается над нашими головами, сверкает молния, отражаясь в мокром шоссе, и вот уже кто-то, пораженный гигантским электрическим разрядом, сваливается на обочину и тихо дымится, пока к нему не подоспеют на помощь и не попытаются спасти.

Я вышел ненадолго в сад, а когда вернулся, бабушка и Марина уже сидели перед телевизором на веранде. Экран мерцал, и обе зрительницы были далеко от лукинского дома, отправившись в одно из тех увлекательных путешествий, о которых лет двадцать назад, в мае сорок седьмого или сорок восьмого года, мечтали мы с бабушкой.

Это такое обычное теперь путешествие все-таки оказалось возможным, несмотря на то, что спасительное лекарство для бабушки так и не было изобретено.

Марина обернулась, состроила рожицу. Вполне очевидно, что для нее этот волшебный ящик — одно из развлечений, таких же, каким в свое время был для нас с Сашей Мягковым самокат на трех подшипниках — одном большом и двух поменьше. Но для бабушки и для меня телевизор навсегда останется чудом, хотя вряд ли когда-нибудь мы станем говорить об этом.

Не только телевизор, но и колдовство сентябрьского вечера, будто отраженного в зеркале воспоминаний прошлых лет, чуть заметное колыхание занавески, далекие гудки электричек и расплавленное заходящим солнцем окно — все это нанизалось единственным в своем роде ощущением на ниточку лукинских воспоминаний. Все это вместе взятое, а не отдельные факты и эпизоды, полное и цельное ощущение раскованности и равновесия, реальной возможности постичь язык птиц, диалог поездов и миф о человеческом счастье — все это стало воздухом, средой, атмосферой запоздалого обеда, а затем ужина, на застекленной веранде одного из лукинских домов вечером 1 сентября 1967 года.

За столом сидели Мария, Марина, Андрей, бабушка Софья и писатель Николай Семенович Гривнин, которому когда-нибудь, возможно случайно, придет мысль описать этот закат, дом и семейство. И кто-нибудь из присутствующих, конечно, останется недоволен написанным. Самим фактом такой публикации будут недовольны Березкины-Турсуняны, тем, что, не спросив на то позволения, их использовали в качестве моделей. И в этом проявится лишь природная человеческая непокорность, ибо едва ли кто из выведенных в будущей книге лукинских жителей считается со старым мусульманским запретом изображать человека, поскольку изображаемый, согласно поверью, лишается половины своей силы, той половины, которая похищается дьяволом и переходит на лист бумаги вместе с чертами лица, выражением глаз и застывшей на века позой, которую избрала для него прихотливая фантазия художника.

— Андрюша, — шепнула мама, — ты, конечно, отвезешь Николая Семеновича?

— Конечно, — сказал я, хотя до Дома творчества было рукой подать, дольше выводить машину.

— Он подвезет вас, — сказала мама.

Николай Семенович помедлил с ответом, и мама добавила полушепотом:

— И речи быть не может. Какие пустяки! В свое время вы для него столько сделали, столько уделили ему времени, внимания.

Я чувствовал себя неловко, словно дал понять, что не хочу услужить Николаю Семеновичу, и тем самым вынудил маму оказать на меня давление. Теперь, как и раньше, мне были непонятны эти десантные операции, лишенные всякого стратегического смысла.

— Если вас не очень затруднит, Андрей.

— Мне самому пора двигаться, — сказал я. — Нам по пути.

— Куда, Андрюшенька? Так вдруг… Ты не говорил, что собираешься уехать сегодня. Куда же на ночь глядя?

В глазах бабушки вспыхнул испуг, сменившийся печалью. Словно прощалась она со мной навсегда.

— Остался бы до утра, сынок.

— Срочные дела, — объяснил я. — Нужно торопиться.

До чего долгим и непонятным был этот день, лишенный текущих проблем, действия, новых людей и событий, странный какой-то день, иной не только по образу жизни, но и по образу мыслей.

Как говорит бабушка, в себе самом долго не просуществуешь. Сколь бы ни был велик мир, какие бы связи, привязанности ни соединяли тебя с ним — центр его всегда тем не менее там, где осталось главное дело, обязательства, твоя боль и судьба. Мне не приходилось выбирать, как моему студенту Новосельцеву.

Мы попрощались в спешке, и я вышел в сад. Машина стояла недалеко от ворот, между лиственницей и липой, укрытая их нижними ветвями. Скудные лучи пробивались сквозь кроны деревьев и угасали, не достигая подножий. Солнечная поляна перед воротами превратилась теперь в маленький островок, затягиваемый длинными тенями деревьев, и сад, ставший пустыней, лишенной звуков, был готов поглотить его.

Я вспомнил самые счастливые годы: старенькую пятнадцатиметровую лабораторную комнату с двумя вытяжными шкафами, куда являлся ежедневно, кроме воскресных и праздничных дней, к девяти утра и которую покидал в десять вечера, чтобы, за час добравшись до дома, в двенадцать лечь спать, в семь проснуться, а в девять вновь оказаться в лаборатории. Жизнь была сплошной и цельной. Мы ужинали в институтском буфете, готовили кофе в аппарате Сокслета, затем молча работали каждый на своем месте. Лаборатория заменяла дом и семью. То были годы великих надежд, целиком сформировавшие нас. Потом было уже невозможно иначе.

Я не мог заставить себя отдыхать так, как это понимают мама и Катя, то есть гулять, загорать, читать, ходить в кино, заниматься спортом. Выдерживал обычно несколько дней, после чего, не находя себе места, доставал контрабандно вывезенную из Москвы работу и только тогда успокаивался.

Нет, я отдыхал. Когда Катя говорила: «Ты совсем не отдыхаешь», она, видимо, имела в виду что-то иное. Ей просто казалось, что я как бы обижен и обойден, не получаю от жизни некое общедоступное благо — то, чем все остальные обеспечены и в чем я, собственно, вовсе не нуждался.

Только там, сначала в старой, а потом в нашей новой триста сорок третьей комнате, ровный шум вытяжной вентиляции которой напоминал гул оформительского цеха, где работает мама, я чувствовал себя на коне, во всеоружии, в доспехах и с развернутым знаменем в руках. Чувствовал, что не случайно явился в этот мир, что мое дело — единственно возможная для меня форма общественно полезной жизни.

Когда-то я хотел работать днем и ночью, без отдыха, без перерывов — как бы со стопроцентным коэффициентом полезного действия перевести свое существование в ту достойную человека жизнь, о которой всегда мечтал. Увы — нужно было есть, спать и лечиться от болезней, которые посылала судьба и которые мы сами себе выбирали. Когда-то я думал, что у бога перед людьми имеется только одно преимущество: возможность опровергнуть или хотя бы преодолеть закон термодинамики, предрекающий неизбежность потерь.

Подойдя к машине, я вдохнул смешанный запах бензина и человеческого жилья, погладил по холке кобылку мою, включил зажигание и запустил двигатель.

Из машины я был перенесен на двадцать лет назад, в темную комнату, куда просачивался слабый свет из дверной щели и слышны были приглушенные голоса взрослых. Но нет, это был далекий свет маяка, корабль находился в открытом море, а его единственный пассажир неведомым образом был защищен от превратностей стихии.

— Вы готовы, Андрей?

У калитки стояли мама, сестра, бабушка — все в каких-то застывших, неживых позах, и чуть в стороне от них — Николай Семенович.

Я выехал из ворот, развернулся, остановился рядом с большим раскидистым деревом и, не заглушая двигателя, вышел из машины.

Ворота были распахнуты настежь, дом стоял темный, пустой, словно разграбленный, а его немногочисленные жители, три маленькие женские фигуры, невидящими глазами смотрели на урчащий от нетерпения автомобиль.

Такие глаза бывают у пешеходов, когда они перебегают улицу или провожают машину глазами в ожидании зеленого светофора.

Первой улыбнулась Марина. Она вдруг вырвалась из маминых рук, подпрыгнула и обхватила мою шею. Я почувствовал осторожный поцелуй в щеку.

— Андрей-Берендей, — сказала она, — приезжай к нам поскорей.

Я шлепнул ее по мягкому месту и опустил на землю.

— Счастливо, Андрюша, — сказала бабушка, крепко сжав мою руку слабыми своими руками.

Она сказала это так, будто еще раз хотела напомнить мне сон своего отца о могучем дереве или как учительница, дающая последние наставления любимому ученику. Выпускные экзамены на аттестат зрелости остались позади, я одолел начальный курс наук, прочитал все газеты, и если что-то не усвоил или пропустил — она советовала мне в самые короткие сроки наверстать упущенное. Ведь времени до начала приемных экзаменов оставалось слишком мало.

— Пока, — сказал я, стараясь не затянуть прощанье.

Мама обняла меня, поцеловала несколько раз, и я почувствовал, как левая ее рука ищет мой карман. Мне стало досадно и стыдно оттого, что она, как когда-то, сует мне на прощанье десятку, так жалко ее, прижавшуюся ко мне мокрой от слез щекой, что я растерялся, не нашелся, как поступить, поцеловал ее еще раз и побежал к машине.

Потом ждал, когда подойдет Николай Семенович.

Три фигурки махали руками, я видел их в зеркало, потом одна из них опустила руку и скрылась в калитке, а две другие — совсем маленькая и чуть побольше — продолжали махать, пока я не потерял их из виду.

— Довезите меня только до развилки, — попросил Николай Семенович.

— Здесь?

— Остановите.

— Николай Семенович, — задержал его я, — пожалуйста, навещайте их хотя бы изредка.

— Конечно, Андрей. А вы, в свою очередь, не забывайте о своем долге. Надеюсь, что в следующий свой приезд вы привезете…

В последний раз мелькнула его ухмылка, дверца хлопнула, и я взялся за рычаг передач.

Пункт Б, куда я теперь направлялся, — это дом моего отца в районе Нового Иерусалима. Уже днем я понял, что не смогу избежать этой поездки, но, пожалуй, не ожидал, что она состоится так скоро. Я ехал в Новый Иерусалим на ночь глядя.

Часа через три я был на месте. Залаяла собака. Из дома вышел человек. Он тяжело и медленно шел к калитке, будто нес очень тяжелый груз. По мере того, как он приближался и в темноте сада проступал его силуэт, я узнавал отца. То, что я сказал маме: «Он совсем не постарел», было, очевидно, полуправдой, потому что сейчас, в темноте, еще не видя его лица, я отчетливо слышал перебои в ритмичном звуке шагов — слабость пожилого, усталого организма.

Мы поздоровались. Отец улыбался. В его улыбке проскользнула тень смущения, и поэтому она снова напомнила мне улыбку Саши Мягкова, когда тот однажды сжульничал в одной из наших детских игр. Искусственная, закрытая улыбка — симуляция радости. Впрочем, такой она могла показаться в связи с плохим освещением и тем напряженным состоянием, в котором я все еще находился. Так улыбался отец когда-то при встречах с мамой. Именно так улыбался Саша Мягков задолго до того, как его нашли на железнодорожной платформе отравившимся метиловым спиртом. Улыбка, которую я уловил, не вязалась с крепкой фигурой отца, а фигура не вязалась с теми давно потерявшими цвет гимнастеркой и галифе, которые были теперь на нем и которые я помнил еще по Лукину. Вместе с немногими вещами он забрал с собой эту улыбку и эту старую рабочую одежду.

В глубине сада виднелся сарай, освещенный изнутри электричеством, откуда поступал к калитке тщедушный, рассеянный свет. Ночью за городом освещение таких небольших строений, спрятанных в темных углах, невольно вызывает мысль о карнавале или балаганчике. На участке только один этот сарай был освещен, а основного дома, замаскированного живой стеной виноградных листьев, кустами и темнотой, почти не было видно.

Пока мы шли к сараю, отец продолжал улыбаться одними губами, отчего щеки сбились в плотные шарики, и время от времени повторял:

— Ну, как вы там?

Я отвечал:

— Все по-прежнему. Все хорошо, — и читал в его лице нетерпение. — Наверное, оторвал тебя от работы?

Я избегал называть его отцом или папой — в этих словах чудилась мне фальшь — и обращался безлично: т ы.

— Ничего, — сказал он, и комочки еще энергичнее запрыгали на лице, будто кто-то особенно старался, дергая их за невидимые нити. — Как мама?

— По-прежнему.

— Бабушка еще жива?

— Жива.

Тот, кто со стороны мог видеть нас, наверняка получил бы удовольствие от этого поистине театрального зрелища: этакий городской хлыщ в узконосых туфлях и труженик в рабочей одежде. На самом деле, несмотря на внешнюю несхожесть, мы стояли на одной социальной ступеньке — отец и сын, инженер и преподаватель. Тем не менее он с недоверием поглядывал на мой костюм, его коробили отдельные мои слова, которые, я знаю, он считал чересчур мудреными, и вообще, будучи сторонником простоты во всем, он, по-моему, где-то в душе не мог примириться с тем, что я и есть его сын.

Видимо, причину нынешнего моего положения он стал бы искать в испорченности, тогда как я склонен скорее отнести ее к беззащитности.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Собака лаяла не переставая, рвалась с цепи при виде чужого, и нам пришлось обойти ее конуру стороной. Отец прикрикнул, но пес, не послушавшись, продолжал надрываться. Мы вошли в сарай. У правой стены стоял верстак, на котором лежали молоток, рубанки, стамески, наполовину обструганный столбик в метр высотой, а пол был завален белыми стружками, мягко шуршащими под ногами.

— Ты садись, — сказал отец, поправил старую пилотку на голове и взял в руки рубанок.

Я сел на табуретку, стоящую в углу мастерской, и заметил, как успокоились его щеки, каким свободным и блаженным стало вдруг выражение лица, словно издерганному отсутствием табака курильщику дали наконец сигарету. Я не смог найти более удачного сравнения, когда увидел столь разительную перемену, хотя отец никогда не курил и пил не больше благовоспитанных барышень девятнадцатого столетия. Казалось, каждая минута, потерянная для работы, доставляла ему невыносимое страдание. Точно человек, которого мучают по ночам кошмары, он пытался работать как можно больше, чтобы подольше не ложиться в постель, устать и не видеть снов.

Все-таки в Лукине он был другим. В его движениях, в выражении лица было больше силы и достоинства. Правда, с тех пор прошло более двадцати лет. Он сильно постарел. Жалел ли он о том, что некогда обрубил «окончательно и бесповоротно»? Не думаю. Скорее всего, сожалению он предпочел заботу о своем обрубке, который нужно было постоянно массировать, дабы тот не разболелся всерьез. И он массировал, строгал столбики, каковые в дальнейшем намеревался забить по периметру участка, протянув между ними тонкие нити. Замысел означал хитроумную систему защиты сада от воров с электрической сигнализацией, со звонком и загорающимися электрическими лампочками — что-то похожее на детскую игру.

С тщательностью, всегда ему свойственной, отец поочередно двумя рубанками строгал дерево, довольный тем, что я не мешал работать и не задавал лишних вопросов. У меня их попросту не было, и я, в свою очередь, был благодарен отцу, в них не нуждавшемуся.

Равномерные звуки снимаемой стружки усыпляли. Тело одеревенело от продолжительного неподвижного сидения на табурете, и все ощущения покинули его, точно тебе на лицо надели маску с наркозом и теперь наступала общая анестезия: ты уже начал сбиваться со счета, который заставляла вести дающая наркоз сестра.

Очнувшись от дремы в тот момент, когда отец перестал строгать и отложил рубанок, я почувствовал слабость и прилив тошнотворной сентиментальности: мираж, что я снова дома и что этот сильный пожилой человек, рассматривающий на свет по касательной, ровный ли получился столбик, — мой отец. Мой отец! Я могу ему все рассказать, поплакать на его плече, могу, наконец, остаться здесь навсегда. Но волна довольно быстро схлынула, муть осела.

— Рад, что повидал тебя, — сказал я, вставая. — Теперь поеду. Пора.

— Ты приехал в неудачное время, — сказал отец. — Сейчас темно, а то бы показал тебе несколько новых яблонь. Впрочем, пошли. Есть с собой какая-нибудь тара?

— Нет, — сказал я. — Ничего такого нет.

Отец озабоченно покачал головой, вышел из сарая и через некоторое время вернулся с небольшим холщовым мешком.

— Пошли.

Мы вышли в сад. Перед тем как покинуть сарай, он повернул выключатель у входа, и на участке в разных местах зажглись лампы. Теперь сад излучал голубоватое сияние, что делало ощущение карнавала полным. Картина была прекрасной, загадочной и жутковатой одновременно. Освещенный в мрачноватой темноте поселка сад, призрачные тени, четкие, увеличенные контуры отдельных листьев. Трансцендентное представление, единственным автором и исполнителем которого был мой отец. Его ассистенты: вторая жена и сын — мой младший брат — были сейчас в Москве, а он приехал в Новый Иерусалим после работы, чтобы ускорить строительство оборонительной системы из ниток и дать мне это незапланированное представление.

Как, должно быть, страшно ночевать здесь одному! Впрочем, когда ноет обрубок и надо спешить со строительством оборонительной системы, не страшнее ли находиться среди людей в шумном, многонаселенном городе, среди тех, кто не знал тебя в тот период, когда ты был цел и не искалечен?

Я хочу лишь сказать, что пепелище на месте катастрофы невозможно скрыть от внимательного и заинтересованного в истине наблюдателя даже плодоносящим садом. Нет-нет да и потянет сырым запахом разрушения и долетит до тебя и сядет на одежду несколько седых, легких хлопьев того, что некогда было жизнью.

Навряд ли сегодня я смог бы предложить отцу способ избежать минувшего несчастья и остаться целым. Я знал только, что ему не повезло когда-то, что он проиграл, оказался слишком слабым или слишком сильным, что иногда дает одинаковый результат.

Впрочем, я снова утрирую.

Мы двинулись в глубь сада, пролезая под ветками яблонь и иногда сбивая головами плоды, которые, скатываясь по спине, глухо падали на землю.

— Ты посмотри, сколько паданцев в этом году, — говорил отец. — Хотя в целом урожай неплохой.

Он нагнулся и без лишней суеты, обстоятельно стал собирать в мешок валявшиеся на земле яблоки. Я помогал ему.

Среди упавших яблок попадались и хорошие, но большинство было поражено червями. Мы довольно быстро наполнили мешок, и, когда я выпрямился, на уровне глаз оказалась мощная ветвь на подпорке, усыпанная большими, крепкими плодами. Я невольно залюбовался ею.

Отец заметил, куда я смотрю, отвел взгляд в сторону и сказал:

— Видишь ли, Андрей, сначала нужно использовать паданцы. А эти могут еще повисеть.

— Разумеется, — сказал я, испытывая привычное чувство скованности.

Он попросту забыл, что вчера был день моего рождения, иначе бы непременно расщедрился на несколько этих, с ветки. Впрочем, зачем мне они — и те, и эти — куда я их дену? Но у отца было такое довольное лицо, что я не решился огорчить его, не приняв подарка.

Собака, на время утихшая, вновь залаяла, когда хозяин пошел проводить меня до калитки. Свет был выключен, сад погрузился в темноту, и лишь сарайчик светился всеми своими щелями.

— Только вот что, — сказал он на прощанье, минуту помявшись, — не забудь вернуть тару. Мешки бывают нужны здесь.

Его лицо вновь изобразило улыбку, щеки сжались в комочки, но на сей раз маска носила следы глубокой печали и недоговоренности, словно последние слова были сказаны помимо его воли.

Детская страсть наша, непостижимые для зрелого ума мечты! В восемь лет мы надеемся стать пастухом или летчиком, в десять — клоуном, в семнадцать — поэтом. В двадцать два мы становимся обладателями вполне уважаемой, солидной профессии, и что остается от них, от бесплодных детских мечтаний?

О, мы достигаем высот, недосягаемых для юного воображения: поднимаемся высоко в гору, выше, чем пасут свои стада пастухи, парим над холмистой страной облаков и пишем для избранных — нас понимают лишь посвященные в таинство ремесла. Мы летим к далеким звездам и хватаем их с неба, едва протянув руку. Мы набиваем ими полные карманы — все нам кажется мало. Нужно заполучить еще вон ту звезду. И снова протягиваем руку, пытаемся схватить, но в руке непривычно пусто. Мы не рассчитали дистанцию: та звезда гораздо дальше, вне пределов досягаемости.

И, промахнувшись однажды, испытав предательское сомнение, мы чувствуем, как неумолимо начинаем терять высоту, падать на землю. Впрочем, и это для нас не впервые. Привычно дергаем за кольцо парашюта. Что-то там не срабатывает? Дергаем кольцо запасного. Вновь неудача? Тогда надежда только на чудо. Ну что ж — нас спасает чудо, дублирующая система, отработанная еще в детстве, когда мы собирались играть в комедии и репетировали одну из самых смешных комедийных ролей. Вспомнив ее, мы начинаем смеяться, а засмеявшись, пробуждаемся от страшного сна.

Сколько еще лет и столетий намерено человечество накапливать жизненный опыт, ничему, собственно, не учась? Когда наконец смертный человек поймет, что только труды, предназначенные для нынешних и будущих поколений, дадут ему возможность перевоплотиться в нечто большее, чем позволяют физические законы материального мира? Когда он, грешный, научится жить в ином временном и пространственном измерении, дабы стать навсегда бессмертным?

В двенадцатом часу ночи Андрей Березкин покинул квартиру Голубкова и сел в свой автомобиль. У первого светофора он свернул налево и по узкой улочке, стесненной небольшими домами, спустился к реке. На противоположном ее берегу огней было мало, а на том, где он находился, было светло, и вода в легкой ряби огней лежала тиха и спокойна.

Мысли его блуждали. То он вдруг вспоминал, что забыл в Лукине эскиз, подаренный ему мамой перед отъездом, и пугался, что не найдет его там, где оставил. Мама могла случайно выбросить лист во время очередной уборки, вновь кому-нибудь подарить, или какое-то другое стихийное бедствие грозило навсегда поглотить рисунок фломастером: купола церквей, мосты, уличные фонари на тонких, как у одуванчиков, ножках. То он принимался думать об остальных подарках: о книге Николая Семеновича и о мешке паданцев из сада отца.

Автомобиль миновал высотный дом, въехал под мост. Все приглушенные обычно звуки теперь сконцентрировались, точно пропущенные через усилитель. Гул мотора, работа колес, движение воздуха — миллион колебаний, существование которых незаметно, как биение пульса, насытили пространство. На мгновение Березкина оглушило эхо, и машину вынесло в тишину.

С набережной он повернул на полупустынную улицу и, въезжая во двор, включил ближний свет.

На случайно сохранившейся фотографии для институтской стенной газеты запечатлен редкостный, можно даже сказать, трогательный момент: радостно улыбающийся Максим Брониславович Френовский горячо пожимает руку Виктору Алексеевичу Базанову. Потом они не раз улыбались друг другу в разное время, по разным поводам, но такой вот открытой улыбки Максима Брониславовича я что-то не могу больше припомнить, сколько ни напрягаю память. Со свойственной многим фотолюбителям скрупулезностью я торопливо нацарапал на обороте тупым карандашом: «М. Б. Фр. поздравляет В. А. Баз.». Дата свидетельствует о том, что фотография сделана тринадцать лет назад.

Не думаю, что этот снимок — одна из удачных моих работ, но сохранил ведь и даже надписал. Видно, сама судьба так распорядилась, вручила конец нитки от увесистого клубка, который наматывали многие люди в течение долгих лет и который теперь мне суждено размотать хотя бы потому, что фигура Базанова — одна из ярчайших, значительнейших в моей жизни.

Я не был его другом и порой испытывал зависть к тем, кто знал Виктора лучше. Не этой ли завистью, далеко не всегда осознанной, объясняется моя давняя, покрытая пеплом времени любовь к его многострадальной жене, красавице Ларисе? Он изменял ей, вел себя так, будто ее не существовало. Отдавая Базанову должное, я до сих пор считаю, что он оказался недостоин Ларисы. Но был ли более достоин я, исступленный соперник, о существовании которого он, скорее всего, даже не подозревал?

— Алик, я люблю его больше жизни. Он мой крест: мое счастье и горе.

Это она мне еще тогда говорила, лет восемь-десять назад. Базанов имел все, о чем только мог мечтать любой из нашего круга. Разумеется, я исключаю из понятия «наш круг» тех, кто смеялся, улюлюкал, трусовато кидал в него каменьями из-за угла, движимый то ли черной завистью, то ли глупостью. Но мы-то знали ему цену, и тогда, пожалуй, ничуть не меньше, чем теперь. Только в ту пору он выглядел чересчур уж удачливым. Какими непрозорливыми, какими слепыми мы оказались!

А из старшего поколения настоящую цену Базанову изначально знал только один человек в институте: Максим Брониславович Френовский. Он вполне оценил Базанова в тот знаменательный день их встречи, когда еще не защитивший кандидатской диссертации двадцатичетырехлетний молодой человек пришел в лабораторию на собеседование. Молчаливый, немногословный, осторожный, сильный и властный Френовский, по существу премьер теневого институтского правительства, решил принять Виктора в свою лабораторию руководителем группы. Роковая, непростительная ошибка! Френовский чего-то недооценил, недоучел. Его безошибочный, поистине звериный инстинкт за долгие годы жизни и работы в институте в первый и последний раз так предательски подвел его. Короче, он не должен был давать согласия. Не Базанову, конечно. Искушенный политик не пообещал ему ничего определенного. Но себе самому он, видимо, такое согласие дал в первый же день их встречи.

— Он попросил рассказать о работе и принялся рассматривать меня так пристально, — говорил впоследствии Базанов, — что было не по себе. Буквально сверлил взглядом. Паршивое ощущение. Я распинался, а он только слушал. Неподвижное, застывшее лицо. Лишь дужки очков поблескивают. И чем дольше он молчит, тем бестолковее я объясняю. Какой-то словесный понос. Видишь ли, Алик, мне все казалось, что он чего-то недопонимает. Я разжевывал, вдавался в ненужные подробности, а он вылавливал те слова, которые позволяли узнать обо мне больше, чем знаю я сам. Вдруг я понял: он не слушает. Так нехорошо внутри стало, холодно. Макс — гипнотизер, это я тебе точно говорю. Вышел от него весь выжатый, потный. Страшное дело. Нет, решил, ну его к черту. Пусть профессор мой обижается — не пойду, откажусь. И все-таки пошел. Зачем? Не знаю. В другой раз он был уже милым, простым, обаятельным. Ты знаешь, он умеет. Обещал полную свободу действий, вякнул что-то одобрительное насчет моей последней публикации. Ну, я и поддался, дурак. Что ни говори, первое впечатление о человеке самое верное.

В такой сбивчивой, кстати, типичной для Базанова манере он рассказал мне историю их первой встречи и потом не раз повторял ее.

Базанов любил повторяться. Это было в его духе. Повторяя, он как бы объяснял самому себе не вполне еще ясное.

— Знаешь, он гораздо хитрее меня. Сущий дьявол. В его присутствии я чувствую себя мышонком, кроликом, которого он вот-вот проглотит.

Не нахожу, что на фотографии тринадцатилетней давности улыбающийся Френовский имеет что-либо общее с удавом. Точно так же верхом нелепости показалось бы сравнение улыбающегося великана Базанова с кроликом. Тем более — с мышонком. Уж скорее это премьеры двух сильных, независимых государств.

Худенький, стареющий Френовский был из тех любящих власть и богатство правителей, для которых дороже всего послушание безоговорочно преданных им граждан. Хозяин замкнутого, хорошо организованного в экономическом, техническом и военном отношении тоталитарного мирка с отлаженной и безупречно скрытой от посторонних глаз системой принуждения, поощрения, оповещения и связи, человек осторожный, со своей идеей и тщательно замаскированным темпераментом, Френовский мог, при необходимости, пожертвовать собой. В конце концов, он и пожертвовал. Во имя чего?

Фотография слишком маленькая, никаких других фотографий Максима Брониславовича той поры не сохранилось, а внешность сломленного, перенесшего два обширных инфаркта старика, которого время от времени я все еще встречаю в институте, говорит совсем о другом. На первый взгляд, он почти не переменился, если не считать выражения глаз: ныне я читаю в них только боль, затравленность и равнодушие.

Да, каждый из этих обменивающихся радостным рукопожатием премьеров получил свое. Можно ли сказать: по заслугам? Хотя кое-кто в институте именно так говорит теперь о Френовском, потому что удав стал безопасен.

Меня всегда (а теперь особенно) больше интересовала личность кролика (мышонка), который, несмотря на свою внушительную комплекцию (занимает добрую половину фотографии), вовсе не выглядит перекормленным, вялым и неповоротливым. Следует уточнить: если это и кролик, то какой-то особой, невиданной, гигантской породы. Он ли выбрал направление своих исследований или новоявленный бог «термодинамической химии» позвал его в назначенный час? Фанатическая уверенность в собственной правоте пришла к нему, пожалуй, несколько позже — как противодействие сомнениям окружающих и тем враждебным силам, которые поблескивающий на фотографии металлической оправой очков премьер-камикадзе направил против него. (У них, участников дружеского рукопожатия, даже очки совершенно разные. У Базанова — крупная темная пластмассовая оправа.)

Или уже тогда, на торжественном собрании лаборатории, Максим Брониславович начал наступление на Базанова? Трудно сказать, было ли связано то рукопожатие с награждением Виктора Почетной грамотой, вручением денежной премии или объявлением его победителем социалистического соревнования. Ясно, однако, что кролика поднимали, дабы потом, отпустив, разбить насмерть об острые скалы. Френовский был опытным, искушенным, масштабным политиком. Вот только развернуться ему было трудновато на чрезвычайно тесном, неудобном для больших политиков плацдарме научной лаборатории. С кем он работал? Откуда постоянное чувство неудовлетворенности? Из двадцати трех человек лишь базановские сотрудники, Рыбочкин и Верижников, вместе со своим руководителем составляли все мужское население лаборатории.

А в группе Виктора соотношение было иным. Признаться, у меня сложилось впечатление, что именно это обстоятельство привело к тому, что единственная поначалу сотрудница базановской группы вскоре стала его любовницей. Не стану называть ее имени. Как и многие другие, кто подобно мелким рыбешкам огибал этот каменный подводный массив, не терзая себя напрасным намерением перевернуть или хотя бы стронуть его с места, она практически не имела отношения к базановской судьбе.

Он любил, его тоже любили. Влюбчивость Базанова была, пожалуй, напрямую связана с подверженностью его натуры всякого рода увлечениям, которые он не умел контролировать, сдерживать, подавлять. Не умел или не хотел? Это в равной мере касалось мужчин и женщин, работы и развлечений. Неуемный темперамент в сочетании с непредсказуемыми ассоциативными перескоками с предмета на предмет, составлявшими едва ли не основную отличительную черту его таланта, неожиданно, можно даже сказать внезапно, приводили Базанова к скоротечным любовным связям, о которых он, наверно, даже не помышлял. Во всяком случае, я бы не удивился, узнав, что роман с сотрудницей начался за письменным столом, а отправным пунктом послужил лист бумаги с несколькими ужасающе корявыми химическими знаками, почему-либо ввергнувшими его в состояние крайнего возбуждения, требовавшего немедленной разрядки. Собственно, дальнейшая близость была лишь чем-то вроде продолжения духовной, интеллектуальной, человеческой или кажущейся ему таковой близости, а постель — только новым местом общения, куда волею обстоятельств переносился давно начатый разговор (точнее, непрекращающийся монолог) о все той же «термодинамической химии». Впрочем, слова значили для него так мало. В отличие от всех нас, простых смертных, он ворочал целыми континентами идей, образами, порой совершенно отвлеченными или, во всяком случае, в высшей степени неожиданными. Я думаю, в нем жил больше художник, нежели ученый, и только замечательные результаты, им достигнутые, мешают утверждать, что он занялся не своим делом.

Не случайно столь стремительным оказалось их сближение с Ваней Капустиным, в чью мастерскую я его однажды привел. Многочисленные скульптурные портреты Базанова, им сделанные, как и те фотографии, которые удалось раздобыть, служат теперь для меня объектом мучительных размышлений: что такое Базанов? Чем стал он для нас и чем были мы для него — все вместе и каждый в отдельности? Чем были для него женщины, с которыми он изменял своей бедной жене, и сотрудники, ради которых он забывал женщин. И какую роль сыграла в его жизни Верочка Касандрова — первая любовь, недостижимая мечта и боль отроческих дней. Непримечательное, ничего не обещавшее, ничем не проявившее себя во взрослой жизни существо, чье имя достойно упоминания лишь в связи с одним ее воистину провидческим высказыванием той поры, когда эта посредственная ученица московской школы покорила сердце будущего профессора. Несомненно, уже первый в базановской жизни порыв действенного идеализма вознес ее на недосягаемую высоту. Вполне очевидно также, что Верочка побывала в поднебесье, ничего при этом не поняв и даже не почувствовав.

После уроков Витя Базанов поджидал Верочку в школьной раздевалке, медленно натягивая на себя пальто, несчетное число раз проверяя содержимое портфеля, иногда специально забывая в классе учебник или тетрадь. А когда медлить с уходом становилось невозможно, он решительно направлялся к выходу, доходил до угла переулка и там с самым сосредоточенным видом принимался расхаживать то по одной, то по другой стороне улицы, так что у случайных прохожих, с чьим мнением о себе юный идеалист, конечно же, наверняка считался, этот его кольцевой маршрут не должен был вызвать подозрений. Он как бы шел то из школы (первая смена), то в школу (вторая смена), все время оставаясь практически на одном месте.

Дождавшись Верочку, он тайно провожал ее до дома, следуя всякий раз на значительном расстоянии, чтобы остаться незамеченным, смотрел ей вслед, с замирающим сердцем проходил мимо подъезда, в котором она скрывалась, и отправлялся домой, умиротворенный, счастливый и несчастный одновременно.

Он был первый  т а к о й  в их классе. Единственный. В их классе с другими  э т о г о  пока не случалось.

Об  э т о м  узнали. Его выследили. Над ним смеялись. Грозили избить. Почему? За что? Он оказался не как все, откололся — вот за что. У одних были сильные кулаки, у других — хорошая успеваемость, а он вдруг заполучил  э т о  — ни за что ни про что. Ему говорили: «Дурак Базанов, за девчонкой бегает». Кто-нибудь, вроде нашего Бунцева, писал на доске: «Базанов — Касандрова», забирался на парту, приседал, как обезьяна Чита из трофейного кинофильма «Тарзан», и нелепо размахивал руками. Ему говорили: «Ты дождешься, Базанов, ты получишь».

Кончилось тем, что целая компания стала провожать Верочку до дома — собезьянничали! — не делая, впрочем, из этого тайны. Без стеснения заговаривали с ней, приглашали в кино и вообще вели себя так, будто они  о т к р ы л и  Верочку. А когда Базанов решил наконец объясниться и начал донимать ее ревностью, четырнадцатилетняя Верочка произнесла ту самую фразу.

— Смотри, Базанов, ты плохо кончишь, — кокетливо сказала она.

В тот злосчастный день, в пятницу, когда мы ехали втроем на такси по сумрачной, мокрой осенней Москве, сие высказывание школьной подружки вспомнил и со смешком повторил сорокалетний человек, к которому оно некогда относилось. К сожалению, нет ни одной фотографии, подтверждающей эти воистину пророческие слова, если не считать снимка на лестнице, о существовании которого знаю я один.

Неожиданно мне удалось собрать много базановских фотографий. Несколько лет подряд я не расставался со старенькой довоенной «лейкой», подаренной мне отцом, ни в институте, ни дома, ни на улице. Долгое время я состоял бессменным фотокорреспондентом нашей институтской стенной газеты. «Лейка», к которой все настолько привыкли, что перестали замечать, висела на груди поверх халата весь рабочий день как неотъемлемая принадлежность моей личности. Мои снимки в газете, как и специальные фотомонтажи, которые приравнивались к очередному выпуску, пользовались успехом и поощрялись руководством, поскольку не только «повышали качество стенной печати», как было написано в одной из врученных мне грамот, но и позволяли перевыполнить план выпуска газет, что вызывало бурное одобрение заинтересованных и ответственных лиц. Впрочем, я взял себе за правило не рыскать по институту в поисках сюжетов, а снимать лишь то, с чем естественно сталкивался как старший научный сотрудник.

Я настолько свыкся с болтающейся на коротком ремешке «лейкой», что, разгуливая по театральному фойе (это случалось редко) или направляясь в гости (гораздо чаще), ловил себя на мысли, что мне чего-то недостает, и испытывал какое-то беспокойство, будто что-то потерял или забыл. Даже шея уставала, лишенная привычной нагрузки.

Часто снимать приходилось в помещении. При постоянно взведенном затворе и пленке высокой чувствительности требовалась секунда, чтобы подготовиться к съемке. Одно время я увлекался репродуцированием, добивался эффектов, многократно переснимая, кадрируя, увеличивая или уменьшая снимки. Благодаря фотографии я познакомился с Капустиным.

На одной из московских выставок молодых художников меня поразила небольшая глиняная скульптура парящей в воздухе человеческой фигуры. Скульптура называлась «Летящий Икар». Я снял «Икара» крупным планом, воспользовавшись насадкой, потом решил снять еще раз, в ином ракурсе. Ко мне подошел низкорослый бородатый мужичок. Я отвернулся. Терпеть не могу знакомиться на выставках, тем более вступать в бесплодные дискуссии. Человек кряхтел, мялся, пока наконец не задал вопрос, которого я всегда страшусь. Нравится ли мне «Летящий Икар»? Я искренне ответил, что название так себе, а скульптура нравится.

— Н-да, — согласился он и смущенно поскреб затылок. — Название-то я сам придумал. И работа моя.

Мужичонка был то ли с Севера, то ли с Волги: о́кал. Мы обменялись телефонами (он жил теперь в Москве). При случае я обещал передать ему снимки.

На контрастной фотографии в натуральную величину скульптура представляла собой нечто в высшей степени невыразительное: какой-то комок грязи, выброшенный на обочину проселочной дороги колесом тяжелого грузовика. Я рассматривал ее и недоумевал, почему она мне понравилась. Но, сильно увеличив снимок, я сделал неожиданное открытие, которое побудило впоследствии все чаще прибегать к непомерному увеличению — в том числе и фрагментов известной сцены рукопожатия, к которой я возвращался не раз. Подбирая с помощью пробных отпечатков нужную выдержку, я с изумлением наблюдал, как в проявителе постепенно проступало изображение мерцающего лунного пейзажа. Это были фрагменты фрагмента, которые почему-то волновали меня.

Когда я купил две пачки «мимозы» — большие плоские пакеты песочного цвета с небольшими красивыми наклейками, у меня и в мыслях не было делать отпечатки такого формата. Ведь ничего не стоило разре́зать огромные листы до нужных, обычных размеров. Мне также повезло, что бумага оказалась фактурная (это в значительной степени усилило эффект) и малоконтрастная. Делая большой отпечаток — во весь лист, — я не навел как следует на резкость объектив увеличителя, изображение оказалось размытым, и неопределенность выражения лица летящего Икара получила теперь новое воплощение, как бы перейдя из содержания в форму, в размытый фон, в иную неясность.

Лист не помещался в ванночке. Приходилось частями погружать его в мылкий, тепловатый раствор. Первое, что я увидел, — плотно закрытые глаза Икара. Скорее всего, глаза возникли на этом маленьком, прямо-таки крошечном лице в результате фотографических наложений. Нечто вроде миража. Лицо Икара казалось спокойным, я бы сказал, мертвенно-спокойным. Глиняная фигурка, которая вполне бы уместилась на ладони взрослого человека, была укреплена наклонно. Взлетая в небо, Икар смотрел вниз, тогда как отпечатанный фрагмент воспринимался более естественно в перевернутом виде. Икар падал. Я видел падающего Икара.

На фотографии — Базанов-мальчик с духовым ружьем в руке. Снимок сделан на балконе. Сквозь полукружье решетки видны дома, кусок двора с дровяными сараями, капот «Победы», допотопная овощная лавка в подвале. Время, которое не спутаешь ни с каким другим: начало пятидесятых. Примерно тогда же, когда Базанов стал владельцем новенького, пахнущего маслом ружья и увесистой коробки со свинцовыми пульками, отец подарил мне трофейную «лейку», у которой оказался великолепный, даже по нынешним понятиям, объектив — особенно для портретных съемок.

Сначала мальчик Базанов стрелял в мишень, укрепленную на доске. Из комнаты в комнату, через открытую дверь. Соседи не жаловались: старый дом, толстые стены, прекрасная звукоизоляция. В бумажную мишень стрелял, это понятно. Во что еще? Целиться с балкона нельзя. Увидят люди, сообщат в милицию — добром не кончится. Можно из форточки. По кирпичным трубам, железным крышам. Только как узнать, что попал в цель? Что-то должно разбиться, упасть. Стекла бить? Постыдные мысли.

Но ружье не уберет, не спрячет до лета, до поездки на дачу, подальше от глаз, от соблазна стрелять. Потому что уже тогда: неумение сдержаться, обдумать последствия, взвесить все «за» и «против». Как ураган: если понесло — ничто не удержит. И рад бы остановиться, да куда там!

Взгляд мальчика падает на антенну с маленьким живым комочком на ней. Легчайший ветер ворошит легкие воробьиные перья.

Базанов-мальчик любит птиц, вообще все живое. Обычно с возрастом человек мягчает, становится более чувствительным и жалостливым, но если ему от бога дана такая способность, то она проявляется с детства, с младых ногтей.

Младой ноготь Базанова на спусковом крючке пневматического ружья. Он любуется ликованием птичьей жизни через прорезь прицела и, конечно, не собирается убивать. Скорее уж защитит. Был даже случай, когда Базанов-мальчик сбежал из дома, проклиная жестокость взрослых, купивших живую курицу на базаре. Намеревался стать вегетарианцем, но почему-то не стал. Любил жену — и зачем-то изменял ей. Любил детей — и почти не уделял им внимания. Вообще не сделал в своей жизни ничего, что собирался сделать. Хотел стать артистом — стал ученым. Шел всегда до конца, но не в ту сторону, куда собирался идти.

Того воробья он все-таки убил. Палец сам надавил, когда мушка совпала с прорезью и оказалась под целью. Убил, потому что убить было невозможно — слишком далеко находилась антенна. Просто так выстрелил.

С ним всегда творилось что-то странное, непонятное: целился в недостижимое, невозможное и попадал шутя. Не только ему самому, но и окружающим казалось — случайно.

Комочек подпрыгнул и свалился камнем. Подхваченное ветром перо медленно опустилось на крышу. Он помнил об этом всю жизнь. Раскаивался. Многократно рассказывал, как о собственном преступлении, с различными, иногда взаимоисключающими подробностями. Как и все, что он обычно рассказывал. Что-то помнил, что-то присочинял, излишне драматизируя.

Мрачные стороны бытия, беды, несчастья придавливали его к земле, делали жалким, слабым, беспомощным. Похороны даже посторонних людей совершенно выбивали его из колеи. Он любил жизнь во всех ее проявлениях и боялся, избегал соприкосновений со смертью.

Не могу поручиться, что во время считанных семейных прогулок его дети веселились и дурачились больше, нежели он сам. Это был человек утра, яркого солнца. Радость возвращала ему талант, благородство и щедрость, как солнце возвращает земле жизнь. Его переполняла любовь, и он готов был дарить ее первому встречному. Это-то и настораживало окружающих. Раз он ласков, значит, ему что-то надо. Дружелюбен — заискивает. Добр — подкупает. Словом, скучный набор проверенных и перепроверенных аргументов, имевших единственный недостаток — неприменимость к тому, кто выпадал из общего правила.

Боюсь, что Базанов был приспособлен и приспосабливал себя не к той жизни, которой жил. С его умом, но с иным характером, вернее, иной натурой он бы десять раз приноровился к умнейшему Максиму Брониславовичу, ибо ничего не хотел для себя лично, кроме, возможно, свободы. Трудность здесь заключалась в том, что Базанову требовалась не видимость свободы, которую Максим Брониславович ему бы с радостью дал, но реальная свобода.

Он работал с полной отдачей, рвался вперед, совсем не заботясь о том, какое впечатление на Френовского это произведет. Вполне очевидно, что показное усердие больше бы удовлетворило начальника, хотя Базанов на его место не метил и его, этого места, не хотел. Френовский ошибался уже тогда и не раз ошибался впоследствии, поскольку не знал, к чему на самом деле стремится Базанов, а главное — что его непослушный сотрудник никогда не добивается того, чего действительно хочет. Это было уравнение, по крайней мере, с двумя, а то и более неизвестными.

Но в определенном отношении Максим Брониславович повел себя умнее, чем сам мог предположить. С л у ч а й н о  умнее. В этом они, такие разные, оказались с Базановым схожи. Ибо, несмотря на нежелание Базанова занять место начальника лаборатории, он его все-таки занял. Так же, как  д е й с т в и т е л ь н о  не хотел войны с Френовским, не желал двух его обширных инфарктов и собственной гибели. Последнее столь очевидно, что не нуждается в доказательствах. Движущей и одновременно губительной силой в этой войне были гордость, самолюбие, тщеславие, непонимание, стечение обстоятельств.

М. Б. Френовский не любил случайностей, избегал их. И угодно же было судьбе именно случайностью посрамить его. Сколько раз он целился, стрелял и не попадал в Базанова, скорее всего, потому, что целился по ошибке не в реального противника, а в то, что он считал Базановым, но что на самом деле не было им. А тут, целиком проиграв, отстраненный от должности, он случайно извлек на свет божий старое, заржавленное ружье, которое случайно выстрелило, и пуля (совсем по-базановски) случайно попала в самое сердце жертвы. Всего же обиднее для М. Б., что ружье было не его и спусковой крючок нажимал не он.

Не хватает нескольких фотографий, которые следовало бы поместить рядом с фотографией вооруженного пневматическим ружьем бесстрашного Базанова-мальчика. Да и эта не вполне верно передает характер будущего профессора, научного светила. На самом деле страх хорошо был знаком ему. До двенадцати лет Базанов не мог оставаться один в пустой квартире или в темной комнате, мучительно боялся потерять родителей, а также быть изгнанным из школы за неуспеваемость. Учился средне и через силу. Он сам говорил: его способности, темперамент, умственные и физические силы были придавлены, приглушены, словно кто-то установил в нем ограничитель жизни, скорости и энергии, посадил в клетку, запер на замок. Он отчаянно зубрил, из последних сил тянул лямку, но приобретаемые знания не становились  е г о  знаниями. До базановского сознания доносился лишь слабый, отдаленный, беспорядочный шум, и мало что застревало в ячейках настороженно-возбужденной памяти, отторгающей все инородное. Титанические усилия не соответствовали скромным результатам. Вызванный к доске, он терялся, робел, выглядел нелепым и безнадежно смешным.

Он всегда жил на грани страха, что когда-нибудь не выдержит, сорвется, его выгонят, отправят работать на завод, и вся жизнь пройдет у отчаянно визжащего станка — точно такого, какой стоял в школьном подвале и назывался ДИП-200. На этом старом, списанном станке работали мальчики во время уроков труда.

В детстве он часто видел во сне маленького, суетливого человека с лисьим лицом, сидящего на причале и длинным шестом отталкивающего лодку, на которой он, Витя Базанов, пытался пристать к берегу. Стоило гребцу, смирившись с судьбой, дать течению унести лодку на достаточное расстояние, как человек превращался в безобидного дачника с удочкой. Но попытка вернуться всякий раз превращала мирного дачника в жестокого, безжалостного монстра.

Мальчик Базанов учился в восьмом или девятом классе (время, к которому относится фотография с духовым ружьем), когда человек на причале исчез из его снов, проворно изрубив перед тем свой шест маленьким, острым топориком. Так же вдруг, неожиданно для родителей, учителей и самого себя, Базанов стал одним из первых учеников. Он больше не любил Верочку. В душе все сгорело, и даже для печали не осталось места. Тем временем младший брат Володя, не ведая тревог и сомнений, успешно заканчивал третий класс.

Впрочем, успехи Виктора не были безусловными и всеобъемлющими. Он без труда, оригинально, по-своему решал сложные задачи, но застревал на самых простых вещах. С годами становилось все более очевидным, что  п р о с т о е  дается Базанову труднее, чем сложное. Это обстоятельство настораживало, сбивало с толку учителей.

В один из весенних дней бурного празднования докторской защиты мы, помнится, отправились с Виктором в магазин, оставив полон дом гостей.

— Алик, — сказал он по дороге, взяв меня за руку. — Это моя школа.

Стоя у школьной ограды, сильный, уверенный в себе, благополучный Базанов, видимо, только для того и напрягал память, чтобы вернуть робкое ощущение неустойчивого мальчишества, которое когда-то безраздельно владело им, всю остроту школьных запахов снега, асфальта, оттаивающей земли. У него был такой вид, будто он силился застегнуть на последнюю дырку тугой ремешок ранца. Потом снял очки и смиренно уставился неподвижным взглядом в стену школьного здания, точно надеясь, что в одно мгновение прояснится и сделается предельно контрастным мир близорукого человека.

Принялся вдруг рассказывать, как вместе с другими работал в этом школьном саду на уроках ботаники, таскал на носилках землю к стене, где между окнами первого этажа осколком кирпича было нацарапано слово «дурак». Возле  д у р а к а  землю просеивали через сетку, отделяли от камней и вновь разносили по участку.

Отвечавшая за полезные насаждения учительница ботаники была женой старого учителя физики Георгия Семеновича, или просто Жоры, который отправлял в сад нескольких учеников с каждого своего урока, точно посылал цветы молодой супруге, а сам высовывался из окна четвертого этажа, дабы лишний раз полюбоваться ею, побыть с нею вместе под предлогом проверки того, не намерены ли посланные им цветы увильнуть от работы.

Жора, — рассказывал Базанов, — мог провисеть в окне добрую треть урока, демонстрируя классу всегда развязанные тесемки белья из-под задравшейся брючины. Стоявшему в это время у доски так же трудно было удержаться от того, чтобы не начать строить рожи, как и заметить  в о з в р а щ е н и е  Жоры. Захлебывающийся от двойного комического эффекта класс возвещал несчастному его судьбу.

— Ну что? — хрипел Жора. — Садись, па́ра.

Жора слыл богом. Он легко ставил  п а р ы  одним, пятерки другим, то и другое третьим, тогда как годовые четверки почти гарантировали получение отличных оценок на институтских вступительных экзаменах по физике. О Жоре ходили легенды, — говорил Базанов и тут же признавался, что от школьных уроков физики в памяти остались лишь болтающиеся тесемки белья учителя и дружный смех класса. Бог был старым, неряшливым человеком, возможно, последним из богов, пожелавших жить на земле и подвизаться на учительском поприще. Учительницы химии Базанов не помнил. Даже имени.

— Вон, — сквозь прутья ограды тянул руку Базанов. — Там был  д у р а к.

Потом начались странные институтские годы, в чем-то сходные с годами школьного прозябания. Он снова завидовал тем, кто на лету схватывал смысл и содержание лекций, для кого успех сдачи зачетов, коллоквиумов и экзаменов находился в прямой зависимости от добросовестности посещения занятий. Как он сам потом говорил, будто в горле у него застрял кусок, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. В одиночку, отчаянно боролся студент Базанов за жизнь, не веря, что кто-либо способен ему помочь.

Тем временем в группе, куда был зачислен Базанов, под руководством студента Январева и еще нескольких активистов стала налаживаться общественная жизнь. Одно из первых своих собраний студенты посвятили «проработке» Базанова, обнаружив в его поведении некое опасное сходство с поведением знакомых со школьной скамьи, скорее отрицательных, чем положительных, литературных героев. Печоринский индивидуализм, онегинское высокомерие и чайльдгарольдова печаль были осуждены в нем как несостоятельная в наши дни попытка «изобразить из себя гения». Именно такую формулировку сохранил протокол.

Следовательно, первыми, кто увидел Базанова  н а с к в о з ь, оказались студенты, единодушно посоветовавшие товарищу пересмотреть неправильное, недостойное поведение. Вторым был институтский преподаватель, доцент кафедры физики, маленький, артистического склада человек по фамилии Пичугин. Глядя прямо в глаза приготовившемуся отвечать студенту, он заявил, что не станет экзаменовать его, дабы не тратить попусту время, а сразу поставит «отлично», поскольку студент Базанов, которого он, доцент Пичугин, видит насквозь, будто это не студент вовсе, но тонкое, прозрачное стеклышко, талантлив и трудолюбив, и этих двух качеств, по его, доцента Пичугина, мнению, вполне достаточно, чтобы молодой человек оправдал самые оптимистические прогнозы.

Под пристальным взглядом пророка студент Базанов решительно проглотил застрявший ком и почувствовал, как птица выпорхнула у него из груди. То сладкое, томительное мгновение вобрало в себя нечто жуткое, колдовское, необъяснимое.

Впрочем, упомянутого доцента Базанов встретил только на третьем курсе, а до того его безрадостные дни протекали в чертежных кабинетах, наполненных монотонным верещанием ламп мертвого света, в кисло пахнущих химических и наэлектризованных физических лабораториях. Каторга зачетов, экзаменов и коллоквиумов казалась ему пожизненной, безысходной. Его сознание было порабощено тысячью скучных значков, написанных и бесследно стертых с поцарапанных досок.

Встреча с Пичугиным совпала по времени с загадочным процессом, который сам Базанов однажды определил как «прорыв из небытия в бытие», — выражение, использованное в связи с удачными испытаниями очистительной установки, сконструированной Игорем Рыбочкиным. Он вдруг снова, как некогда в школе, вырвался вперед и быстро набрал высоту. Все трудности, горести, неподъемная тяжесть знаний вновь оказались преодолены. «Базанов-отличник», «Базанов-свой-парень» и, наконец, «Базанов-талант», — в таких не запротоколированных на этот раз формулировках выразилось общестуденческое признание его заслуг. Что касается наиболее активного общественника — студента Январева, то он во всех отчетных докладах непосредственно соотносил успехи, достигнутые студентом Базановым, с той большой разъяснительной и воспитательной работой, которую с самого начала проводил заботливый студенческий коллектив.

Впоследствии начальник отдела Январев выскажется даже в том духе, что не только «Базанов-свой-парень», но и Базанов-ученый был воспитан и взлелеян исключительно студенческим коллективом, возглавляемым на общественных началах лично им, студентом-общественником Январевым.

«Прорыв из небытия в бытие» сопровождался как бы изменением угла зрения студента Базанова, а также связанным с этим — изменением видимых пропорций всего окружающего. Так, некогда казавшаяся значительной фигура Январева оказалась вполне рядовой и даже мелковатой в сравнении с фигурами нескольких молчунов-акселератов, не только не принимавших участия в осуждении новоявленного «гения», но и теперь, в пору «прорыва», ни разу не высказавших суетливой готовности восторженно приветствовать нового лидера.

Если для Январева решимость Базанова начать войну с Френовским была лишь рецидивом старой студенческой болезни, борьбе с которой он отдал столько сил, то будущий профессор воспринимал, видимо, такие резкие перепады уровней в сообщающихся сосудах своей судьбы, внезапные переходы от состояния мира к состоянию войны, от счастья к несчастью как нечто неотвратимое, непредсказуемое, подобное вулканическим извержениям; неизменно обжигающим окружающих и его самого.

Почти через двадцать лет после окончания студентом Базановым достопамятных факультативных исследований в области термодинамики растворов, проводимых под руководством доцента Пичугина, профессор Базанов скажет нашему общему другу Ване Капустину, что его, Базанова, жизнь волею обстоятельств была подчинена как бы единому замыслу и что в означенном единстве, центральным моментом которого является, конечно, развитая им теория, заложена очень малая доля усилий для выбора того или иного направления действий. Короче, Базанову якобы было предопределено стать «отцом термодинамической химии», и он поступал в своей жизни так, а не иначе лишь в силу долгое время им самим не осознаваемого предназначения.

— Я тебя понимаю, Витя, — с самым серьезным видом говорил на это Капустин, а я про себя думал: господи, какие дети, какая все это чепуха.

Базанов никогда не утверждал, что исследования студенческой поры увлекали его; они были продиктованы скорее предусмотрительностью, чем еще не пробудившейся страстью к науке. Факультативные работы избавляли от необходимости сдавать коллоквиумы, а в конце года — делать курсовую по физической химии.

Базанов сидел себе с учебником на коленях в институтском сквере, а в это время лавочка поплыла, ноги студента оторвались от земли; он и не заметил, как пышная зелень земли сменилась скудной, мелкой растительностью, поросшими мхом камнями, в тепло лета ворвались струи горного воздуха, приятно охладив молодое, разгоряченное тело. Вдруг он обнаружил, что парит высоко в поднебесье. Под ним — люди, машины, земля, его маленькое прошлое, способное, кажется, уместиться на детской ладони. Воздух становился все более прохладным и наконец стал ледяным. Зуб на зуб не попадал. Он оказался совершенно не подготовлен к такому путешествию.

По окончании института Базанова оставили в аспирантуре. Профессор Музыкантов предложил ему тему, совсем не связанную с термодинамикой растворов. Начав работать в новой области, Базанов поспешил разыскать заросшую осокой протоку, по которой ему удалось перебраться в знакомые воды термодинамики. Необходимость поддерживать постоянную связь между двумя озерами — тем, куда пустил его плавать профессор, и тем, куда он пробрался сам, можно сказать, без спросу, придала в дальнейшем всей его деятельности необычный, авантюрный, странный характер, видимо, и в самом деле предопределивший появление «термодинамической химии».

Это была случайность, утверждали потом некоторые. Счастливая случайность, ничего больше. Базанову повезло. Обидно, что повезло именно ему, а не кому-нибудь более достойному. Он родился в рубашке. Впрочем, ни профессор, ни аспирант не могли предвидеть, к чему в конце концов приведет работа над темой, от которой никто не ждал выдающихся результатов. Потребовалось несколько лет, чтобы Базанов окончательно понял, куда занесла его «счастливая случайность». Остальные поняли это гораздо позже.

Сегодня фигура профессора Музыкантова может быть оценена, в общем-то, как заурядная. Конечно, Базанов считается его учеником, и это по сей день придает профессору определенный вес. Я бы даже сказал, шарм. Справедливости ради стоит отметить, что был он, вероятно, лучшим из реально возможных для аспиранта Базанова руководителей. Никого из ярких в науке фигур в институте к тому времени уже не осталось. Институт давным-давно миновал пору расцвета.

Всем нам, окончившим разные аспирантуры у разных профессоров, многое видится теперь иначе, чем в годы горячей аспирантской молодости, когда без руля и ветрил нас носило кого по малой, кого по большой воде. Человек мягкий, умный, интеллигентный, профессор Музыкантов не угнетал своих аспирантов мелочной опекой, давая им в полной мере хлебнуть ветра свободы. Едва ли не ей одной обязано своим возникновением новое научное направление, развитое Базановым.

Аспиранты были предоставлены самим себе, могли являться или не являться в лабораторию, приходить и уходить, когда вздумается, да и заниматься, собственно, чем вздумается. Как и всякий другой человек его положения, пастырь был слишком занят, чтобы вспоминать о существовании своего стада в период, отделяющий одну аттестацию от другой. Лучшими аспирантами считались те, которые доставляли меньше хлопот, не беспокоили, не отрывали драгоценное время, целиком поглощенное текущими делами кафедры, книгами, которые он писал, журналом, который редактировал, дачей, которую реконструировал, квартирой, которую ремонтировал, машиной, которую продавал, и машиной, которую покупал, а также друзьями, знакомыми и другими людьми его круга, которых профессор в силу душевной склонности или деловой необходимости встречал, провожал, развлекал, с которыми он беседовал, спорил, поддерживал отношения. Кроме того, насколько помнится, профессор Музыкантов в то время состоял членом нескольких ученых советов, ВАКа, каких-то нескончаемых институтских, межведомственных и международных комиссий. Ему достаточно было знать общее число аспирантов, тогда как последних вполне устраивала широкая профессорская спина, за которой одновременно надежно укрывалась дюжина домогающихся кандидатских степеней молодцов и молодиц. Что и говорить, такой была и остается наиболее распространенная форма «трудового соглашения» между руководителем и его подопечными. А вот от микрошефа, чье руководство зачастую влечет за собой лишь ограничение степеней свободы и потерю последнего шанса на профессорское внимание, судьба Базанова избавила. С ним бы, пожалуй, было легче защитить диссертацию, но не стать личностью в науке.

Уже за одну свободу должен был бесконечно благодарить Базанов своего руководителя. Именно дух свободы вознес его столь высоко. При том, что начинал он, можно сказать, с нуля. Защитившиеся (в их числе и Базанов) пополняли ряды многочисленной «школы» профессора Музыкантова, хотя слово «школа» вряд ли самое удачное для обозначения группы беспризорников. Кто-то, выброшенный из лодки посреди озера, выплывал, разом научившись держаться на поверхности, кто-то тонул. Пловцам недоставало систематической подготовки, ежедневных тренировок, бесед, занятий со знающими, многоопытными учителями. Им ориентира не хватало, магнита, магического поля личности мастера. Уцелевшие пловцы обучали друг друга, терлись друг о друга, как мелкая галька, которую гоняет из стороны в сторону и обкатывает морская волна.

Слишком легко и поверхностно закреплялись «школьники» на научной почве, чтобы в дальнейшем чувствовать себя уверенно, независимо от силы и направления ветра. Большинству суждено было застрять между большой наукой и ее глухой провинциальной окраиной. Те же, кто когда-то рвались в аспирантуру из престижных соображений, для кого это была единственная возможность «зацепиться» за Москву, продолжали проявлять неуемную активность, вполне соответствующую классическому закону химических взаимодействий: чем неустойчивее — тем активнее, чем более реакционноспособен — тем менее избирателен.

Мог ли ученик найти своего учителя, подмастерье — мастера, как находил его некогда молодой человек, желающий научиться науке жизни, искусству и ремеслу? Что могло служить ему верным компасом: газеты? журналы? книги? школьные учителя? Откуда ему было знать, до какой лаборатории или мастерской он должен дойти, доехать, доплыть, если мастер, назначенный в учителя, уже не владел секретами мастерства, если он стал таким же массовым, рядовым явлением, как и неоперившиеся школяры? И способно ли было казенное учреждение не то чтобы заменить, но хотя бы смутно напомнить ученику желанную атмосферу  д о м а, где он захотел бы провести большую часть отпущенных ему дней?

В ординарной и, скорее всего, действительно малозначительной базановской теме заключалась, однако, возможность разностороннего подхода к проблеме. Свобода базановских аспирантских лет обеспечивалась мудрым профессорским опытом, согласно которому не тема формирует ученого, но аспирант по мере превращения в ученого формирует и формулирует тему своих исследований. Ведь аспирантура не канатная дорога, гарантирующая перевоз с подножья на вершину.

Когда доцент Пичугин пристально вглядывался в Базанова, собираясь поставить оценку без экзамена, он, вероятно, уже видел ту высоту, на которую должно было занести талантливого студента. Возглавляемые Январевым сокурсники, предупреждавшие Базанова о нежелательных последствиях его поведения, словно собственной кожей чувствовали нестерпимый холод той высоты.

Бедный Январев! Бедный начальник отдела, которому снова, совсем как в студенческие годы, пришлось проводить кропотливую систематическую воспитательную работу по приведению в чувство  о к о н ч а т е л ь н о  з а з н а в ш е г о с я  г е н и я.

С Ларисой я познакомился в шестьдесят пятом или шестьдесят шестом году у них в доме, куда мы зашли днем после встречи какого-то заморского главы государства, отстояв и отмахав положенное время флажками у закрепленного за нашим институтом пятьдесят шестого столба. Был я, был Рыбочкин, сотрудница Базанова — та самая, имени которой мне не хочется называть, и, кажется, кто-то еще. Незадолго до того родители Базанова купили себе кооперативную квартиру на Юго-Западе, а эту, трехкомнатную, оставили молодым.

Помнится, допотопный дух дома произвел на меня неизгладимое впечатление. Огромный, пахнущий старостью подъезд, широкие ступени пологой лестницы, сумрак и обтянутая металлической сеткой уродливая клеть лифта, занимающего часть пролета. Будто во время войны в дом угодила тяжелая, неразорвавшаяся бомба и пробила его насквозь, от крыши до основания. Квартира находилась на седьмом этаже.

Видно, подъезд, лифт, лестница показались такими еще потому, что служили преддверием встречи с Ларисой, которая в моем представлении была заискивающей перед мужем дурнушкой, пребывающей в постоянном страхе и унижении. Ведь Виктор подчас даже не скрывал от нас, людей посторонних, своих любовных связей, и это, конечно, настраивало на определенный лад. Уже одно присутствие в нашей компании базановской любовницы говорило о многом.

Легко представить мое удивление, когда дверь открыла этакая королева с ниспадающими на плечи вьющимися рыжеватыми волосами и огромным, как на фаюмских портретах, разрезом светло-зеленых глаз. Серый свитер туго облегал ее безупречно стройную, высокую фигуру, меж тонкими, чуткими пальцами дымилась сигарета. Я тотчас отметил, что глаза у нее разные: правый — чуть более темный, печальный, как-то тревожно искрящийся, а левый — совсем светлый. Он излучал нежность, спокойствие, доброту и поистине детскую безмятежность. Лариса просто, дружески и даже несколько покровительственно улыбнулась мне, а могучая рука Базанова подтолкнула к порогу:

— Заходи, Алик.

Мы вошли с какими-то глупыми шуточками. Хлопнула дверь. В глубине квартиры захныкал малыш. Лариса торопливо погасила сигарету, сказала:

— Потише, пожалуйста, — и пошла успокаивать разбуженного Павлика.

Комната, где мы оказались, да и вся квартира, как я убедился позже, носила следы ее неустанных забот. Стол, ваза с единственным цветком, стулья, книжные полки. Ничего лишнего, неестественного, как и в ее, Ларисиной, внешности. Базанов, пожалуй, выглядел здесь в большей степени гостем, нежели любой из нас.

Как-то он сказал:

— Я чувствую себя дома, точно во дворце. А ведь я родился и привык жить в хижине.

Балкон, на который мы вышли, был именно тот, где мальчик Базанов лет десять — пятнадцать назад позировал с духовым ружьем перед объективом фотоаппарата. Позже, сопоставляя первое свое впечатление с той фотографией, я пришел к выводу, что городской пейзаж, на фоне которого запечатлен воинственный мальчик, почти не изменился, но тогда я не знал о существовании фотографии и мое непосредственное впечатление от панорамы, открывавшейся с балкона базановской квартиры, никак не связывалось с пятидесятыми годами, с ароматом тех лет. Овощной лавки во дворе уже не было, хотя сам подвальчик еще существовал. Не было дровяных сараев и ничего другого на их месте, но и без них двор не казался просторным.

Поначалу я решил, что базановское высказывание о хижине и дворце объясняется как бы принадлежностью их с Ларисой к разным эпохам, мирам.

Скоро она вернулась от Павлика и, увидев извлеченные Рыбочкиным из портфеля бутылки, тотчас отправилась на кухню готовить еду.

Вряд ли Базанов предупредил ее о нашем приходе. Мы были не те гости, с которыми церемонятся. К тому же предупреждать о чем-либо Базанов не умел и не любил. Еще час назад он сам не знал, где окажется.

Виктор пригласил всех на кухню, но Лариса то ли показала, то ли приказала едва заметным движением: здесь. Она накроет стол в столовой. И суетящийся Базанов разом успокоился, угомонился, уселся в кресло, будто одного ее легкого жеста было достаточно, чтобы выпустить из него весь избыточный пар.

Я пытался понять, как воспринимает Лариса базановскую сотрудницу, ибо, по всем признакам, она, как и мы с Рыбочкиным, впервые посещала этот дом. Даже если Лариса ни о чем не догадывалась, простое женское любопытство, чутье жены должно было насторожить ее. Ничего похожего! Или эта женщина так уверена в себе, подумал я, так самонадеянна, что и мысли не допускает о возможности существования соперницы?

Их дом казался обителью благополучия. Обеспеченный муж, квартира, красавица жена, прехорошенький сын (в тот же день мы получили возможность познакомиться с Павликом, когда он проснулся). Базанов сидел рядом со своей пассией, иногда, забываясь, клал руку ей на плечо, что не выходило, впрочем, из рамок его обычного, всегда свободного поведения. Ничто не менялось при этом в лице Ларисы. У них, видно, каждый жил своей жизнью. У него любовницы — у нее любовники. Они давно играют в эту игру, научившись не испытывать ни угрызений совести, ни стыда. Во всяком случае, такое объяснение выглядело наиболее правдоподобным.

Выяснилось, что она работает книжным редактором. Я всегда трепетал перед людьми, причастными к печатному слову. Разгоряченное вином воображение позволяло уже по-новому истолковать благосклонность, с которой Лариса взглянула на меня при встрече. Предложу-ка я ей сделать портрет, подумал я, тем более, что Базанов со свойственной ему восторженностью уже пропел за столом хвалу моим способностям фотографа. Воспрянув духом, я ждал только момента, чтобы очутиться с Ларисой наедине.

Встали из-за стола, включили музыку, и я первый пригласил ее танцевать. Вот тогда-то, пожалуй, и началось сумасшествие, которое, наподобие лихорадки, било меня в течение многих лет. Я понял, что погиб, в тот самый миг, когда она положила руку мне на плечо, а я коснулся ее тонкой, послушной талии.

Музыка кончилась. Я не успел сказать ей ни слова.

Потом танцевал с базановской любовницей, равнодушно льнувшей ко мне во время танца. В общем-то она никогда мне не нравилась. И что в ней Виктор нашел? Двигался я, как заводная игрушка, но все-таки сумел взять себя в руки, усилием воли выйти из состояния столбняка и вновь с самым беззаботным видом, хотя и несколько поспешно, направился к Ларисе, чтобы пригласить ее танцевать. На этот раз она не могла не почувствовать, что нравится мне. Слова, с помощью которых я расставлял свой нехитрый силок, находились сами собой. Она тотчас согласилась на мое предложение, чуть, впрочем, откорректировав его. Дело в том, что ей очень хотелось иметь снимки сына. Профессиональные фотографы в фотоателье снимают, как правило, бездарно, а ей обидно, что Павлик вырастет и у нее не будет ни одной его детской фотокарточки.

— Конечно, Лариса, что за разговор. Конечно, сниму Павлика. Выберем светлый, солнечный день, я приеду к вам, и целую пленку — на одного Павлика. Чудесный мальчик. Уверен, он хорошо получится… Но вторую пленку, Лариса, мне бы хотелось потратить на вас. Все-таки я немного художник, хотя такое утверждение может показаться вам самонадеянным, даже смешным. Вы — замечательная модель. Мне непременно хочется сделать ваш портрет. И вам, думаю, будет приятно иметь хорошую фотографию…

Так пел я, пока самым что ни на есть старомодным образом, с отведенными в сторону руками, мы толклись на одном месте.

Она согласно кивала:

— Конечно, приятно.

— Только, пожалуйста, чтобы никого больше — только мы. Каждый лишний человек отвлекает, мешает сосредоточиться. Я имею в виду Виктора. Пусть его в это время не будет дома.

Она со смехом ответила:

— Его почти никогда не бывает.

— Я позвоню на днях.

Ни малейших сомнений, никаких заблуждений на ее счет у меня теперь не было.

Я позвонил, договорились о встрече.

— Павлик спит.

Ну и ладно, сначала поснимаю ее.

— Когда придете?

— Да вот сейчас, я тут неподалеку.

Прилетел на такси, а потом медленно поднимался пешком на седьмой этаж, огибая зловещую клеть лифта, уходившую вниз, в бездну, в никуда.

Сердце бешено колотилось, будто оно и было тем мотором, который примчал меня к дому Базанова.

Опасаясь разбудить Павлика, я едва нажал кнопку звонка. В тот короткий промежуток времени, который предшествовал вдруг заполнившему весь лестничный пролет стуку ее направляющихся к двери шагов, я вспомнил, как Лариса танцевала с Рыбочкиным — верным базановским сотрудником, единственным, кто оставался рядом с ним от начала и до конца. Она улыбалась ему так же ласково и открыто, как улыбалась мне. Нужно ли было теперь, когда оставались считанные секунды до нашей встречи, ревновать ее к положительному во всех отношениях Рыбочкину, который наверняка не знал иных женщин, кроме своей жены? Для сомнений не было времени: каблучки стучали совсем рядом. Это незначительное воспоминание придало мне решимости.

Лариса открыла дверь и, не дожидаясь приветственных слов, приложила палец к губам. Она была чем-то встревожена, возбуждена и одета ярче, чем в предыдущий раз. Глаза блестели, пальцы нервно перекатывали сигарету.

Мы прошли в изолированную, светлую комнату, наиболее удаленную от той, где спал Павлик, сели на диван. Я попытался снять крышку с объектива. Крышка снималась туго — специально, чтобы не потерять. Я ведь никогда не носил аппарат в футляре.

Рука дрожала, пальцы не слушались. Я знал, что не смогу поймать ее лицо в видоискатель. Она печально смотрела на меня и, кажется, все понимала.

В отчаянии я схватил ее за руки. Не отведя рук, она все с тем же печальным выражением покорности продолжала смотреть мне прямо в глаза. Будто мы оба терпели крушение и уже ничто не могло нас спасти. Мы поднялись с дивана одновременно. Я притянул ее к себе и поцеловал в щеку. Потом в губы. Она слабо ответила. Я тыкался спекшимися губами в ее лицо, все сильнее прижимая к себе. Она слабо вскрикнула. Я забыл снять фотоаппарат с груди и сделал ей больно. Досадливо сдернул ремешок с шеи.

Лариса стояла все так же недвижно, но теперь ее глаза были опущены.

Я приблизился, стал расстегивать на ней кофточку. Не могу вспомнить, сколько длилось это безумие.

Внезапно она отстранилась, рухнула на диван, уронила голову. Длинные рыжие волосы, рассыпавшись, закрыли лицо. Она сидела, не шелохнувшись, не дыша, словно сраженная молнией. Я испуганно взял ее за плечи, повернул к себе, увидел мокрое от слез лицо, размазавшуюся по щекам тушь и залепетал что-то бессвязное. Казалось, она не слушала и стала вдруг так далека, что мне сделалось страшно.

Поднявшись, Лариса торопливо вышла из комнаты, но вскоре вернулась. Никакого беспорядка в одежде, и только глаза, особенно правый, блестели сильнее, чем прежде. Спросила, как ни в чем не бывало:

— Ну что?

Достала новую сигарету из пачки. Я зажег спичку. Рука не дрожала. Все было пусто внутри.

— Прости меня.

Она подавилась дымом, закашлялась.

— Думала, это меня спасет, защитит. Не получилось. — Она жестом предупредила мое движение, устремленное к ней. — Ну и хорошо. Для нас двоих лучше. Даже отомстить не могу, — сказала она тихо, будто была одна в комнате, и я заметил горькие складки в уголках ее губ.

— За ту девицу, что пришла тогда с нами?

— И за нее тоже. Ох, как много их, этих девиц.

Она продолжала смотреть в точку перед собой, отвела волосы со лба, и некоторое время мы просидели молча. Нужно было встать и уйти, но вместо этого мне взбрело в голову сказать:

— Значит, я не нравлюсь тебе.

— Разве в этом дело! — она загородила лицо, как бы для того только, чтобы скрыть смущенную улыбку.

— Будь у меня такая жена, я бы носил ее на руках.

— Ты женат?

— Разошелся.

— Скоро Павлик проснется. Ты правда будешь его снимать?

Сколько раз приходил я потом в их дом со своей старенькой «лейкой»! Снимал Павлика, ее, их вдвоем. С ничем не объяснимым упорством и постоянством приходил, снимал, уходил. Павлик-крошка. Павлик-мальчик. Павлик-школьник. Безуспешно добивался ее несколько лет. Потом смирился, однако снимать приходил по-прежнему — раз или два в году.

То, чего я так поначалу боялся, случилось: мы стали друзьями. Она поверяла мне свои горести, жаловалась, советовалась. По-прежнему любила Базанова, а он по-прежнему ей изменял.

Как-то разоткровенничалась:

— Знаешь, Алик, иногда бывают такие плохие дни, когда очень хочется влюбиться, потерять голову. Но не получается. Меня хватает на полчаса. Все хорошо, сидим, разговариваем, а потом вдруг — фьють! — и он, мой собеседник, становится таким маленьким, как если бинокль перевернуть. И что-то он там говорит, старается, а мне уже невыносимо скучно. Не слышу, не слушаю. С Витей никогда не бывает такого. Можем вместе пробыть неразлучно день, месяц, десять лет…

С годами она совсем не менялась: все такая же юная, красивая, стройная. Даже когда у них родился второй ребенок — девочка.

Я очень жалел Ларису. Любовь перешла в жалость. Ведь должна же она во что-то переходить.

На мое категорическое: «Он не имеет права так мучить тебя» — она однажды ответила: «Я счастлива с ним».

Их невозможно было понять. Ненормальные или сделанные из какого-то особого теста люди.

Если Лариса заболевала, он сходил с ума, ездил на рынок, покупал цветы, стоял в очередях, доставал какие-то экзотические лекарства. Когда выздоравливала — заводил очередную интрижку. Или Базанова просто не хватало на постоянную, большую любовь, какая выпала на его долю? Эта любовь требовала от него невозможного — гораздо больше, чем он был в состоянии ей дать. Или, пытаясь ослабить груз счастья, он так же спасался, движимый инстинктом самосохранения, как попробовала однажды спастись Лариса, предприняв неудачную попытку изменить мужу?

Волею обстоятельств Базанов весь оказался в деле, в своих научных фантазиях и теориях, в обнаруженном им эффекте, в борьбе с Френовским, и чувство вины перед той, которую он «любил больше жизни», в силу какой-то парадоксальной логики, бросало этого неуемного человека в объятия случайных женщин. Будто он пытался избавиться от этого чувства, усугубляя его. Вполне возможно, что, не начнись истощающая последние силы, бессмысленная, многолетняя война с Френовским, Виктор не припадал бы с бездумной поспешностью к таким более чем сомнительным в целебном отношении источникам.

По существу, он был очень цельным человеком, постоянным в своих увлечениях. Просто ему слишком повезло с женой, работой, с победой над сильным противником, с талантом, дарованным судьбой. Слишком много всего, достойного его недюжинных сил, встретилось на его пути, и он не смог, не имел возможности сделать разумный выбор. Его не хватило на все.

От красного света устают, потом начинают болеть глаза. В ванной комнате душно и жарко. Груды мокрых обрезков — пробных отпечатков. Когда переваливает за полночь, то особенно раздражает это шлепанье мокрого о мокрое, бумаги о бумагу. За четыре часа раковина обросла фотографической тиной, какими-то отвратительными существами полуживотного происхождения. Чередование черного и белого усиливает ощущение грязи, кладбища, сплошь состоящего из фотофрагментов. Человеческие лица, деревья, дома, застолья, чьи-то улыбки, наклоны корпуса, уши, глаза, куски глины, мрамора, чего-то неясного, размытого, тревожащего своей непонятностью, неохватностью.

Три пленки целиком посвящены теме: Базанов — Капустин — мастерская Капустина. Известный скульптор Капустин — известный ученый Базанов. Может быть, даже великий. Скорее всего, так и есть, хотя «великий» — слишком уж подозрительное слово в отношении сверстника, которого знаешь много лет и видел, что называется, в разных видах. Голое, фальшивое, ненаполненное слово, задавленное осыпями бытовых мелочей, раздражающих частностей. Завалы пустой породы погребают для современников того единственного, может быть, человека, которого, не жалея сил и средств, будут откапывать гуманисты грядущих веков, возможно, также не успевающие за суетой текущих дел обратить свой взор на тех, кто живет рядом. Да и кто подскажет, на кого именно следует его обратить? Полную ясность вносят итоги, а их так долго приходится ждать. Вот и оказывается: то рано еще, то слишком поздно.

У нас в институте ни среди старых, ни среди молодых не было, да и до сих пор нет человека, который обладал бы творческим потенциалом, соизмеримым с потенциалом Базанова. С кем-то он перекидывался парой слов, вместе ходил в столовую, обсуждал институтские новости. Были добросовестные, способные, даже по-своему талантливые, любящие его и любимые им сотрудники. Был, наконец, Френовский — достойный противник. И ни одного достойного друга, соратника — никого, кто помог бы разрешить долгие сомнения, связанные с мучительными исканиями, кто согрел бы, поддержал.

Базанов был щедрым источником идей, которые мало кого волновали, неожиданных решений, для осуществления которых не хватало рабочих рук, и не оказалось рядом другого, соизмеримого с базановским, источника энергии, способного в нужный момент восстановить, восполнить иссякший запас. «Он был лишен нужной ему среды», — утверждал Романовский. Видимо, в этих словах заключена немалая доля истины, ибо Витя Базанов постоянно тосковал о людях, которые могли бы его понять, часто принимал миражи за настоящие озера, а когда находил наконец реальный источник и пил из него, то никогда не задумывался о возможных последствиях.

Меня не удивляет, что Базанов и Капустин так быстро сошлись. Внешняя сдержанность их отношений не могла меня обмануть. Они нуждались друг в друге, мучили и любили друг друга, пытаясь утолить ту духовную жажду, которую испытывал каждый. Однако три пленки настораживающе однообразных снимков заставляют задуматься теперь и о том, чем обернулась их дружба. Не знаю как Капустин, но Базанов находился под сильным его влиянием. Пути подхода, которыми пользовался при решении своих проблем скульптор, удивительным образом совпадали с теми путями, на которых будущий «отец термодинамической химии» уже получил первые необыкновенные результаты. Могло ли это не поразить, не подкупить такого легко увлекающегося человека, как Виктор Базанов? Каждый говорил о своем, переводя непонятное на доступный, близкий обоим язык ассоциаций. Капустин весьма успешно развил эту «переводческую способность», если учесть его стремительный рост, признаваемый всеми. Базанов же был неуправляем, ни в чем не знал меры. И в этом тоже. Он распалил свою фантазию настолько, что потерял всякий контроль над ней. Земля больше не интересовала его. Разумная пропорция логического и ассоциативного была со временем нарушена, и Базанова стремительно, с угрожающей скоростью понесло к опасной черте. Те кризисы, которые он время от времени переживал и из которых Ларисе с трудом удавалось его вытаскивать, были опасным симптомом.

Впрочем, он был опьянен, окрылен своими открытиями, сделанными, пожалуй, не без подспудного влияния встреч, разговоров, полуночных чаепитий в капустинской мастерской. Он верил в свой метод, ибо тот давал наглядные, ощутимые практические результаты.

Почти убежден, однако, что самую дорогую цену Базанов заплатил именно за практические результаты. Все подвластное логике тысячелетиями накопленного опыта культуры, бытия оказалось подавлено, угнетено в нем тем сулящим великолепные успехи интуитивным, случайным, против которого он восставал, боролся, но которому в конце концов, точно Фауст черту, уступил свою душу.

Его кризисы, обмороки, сердечная болезнь — не являлись ли они результатом предельного истощения нервной системы? Ничуть не иронизируя над «эффектом Базанова», я бы назвал их «вторым» или «побочным эффектом Базанова», следствием сложного комплекса воздействий, которые, хотя бы в общих чертах, я пытаюсь теперь оценить, просматривая сотни негативов различного содержания.

Я воспринимаю их такими, какие они есть, и не ищу в них скрытого смысла. Увлечения фотоэффектами, усложненной фотографической техникой настораживают меня в не меньшей степени, чем базановский метод, который незримо для его создателя формировался в гостеприимно приютившей его скульптурной мастерской. Вот почему я ограничиваюсь старенькой, надежной «лейкой». Она верно служит уже второму, а бог даст, послужит и третьему поколению фотографов.

Единственное, что я до сих пор позволяю себе, — это сильное увеличение (иногда непомерное), в чем сказывается, видимо, базановское влияние. Впрочем, подобное отступление от  п р о с т о т ы,  е с т е с т в е н н о с т и  и  п о х о ж е с т и  является лишь данью традиционному аналитическому приему, которым я впервые воспользовался в моих ранних фотоопытах с капустинским «Икаром».

Воспитание кадров по доктору Базанову. Как-то надо осветить и эту сторону его деятельности. Воспитание любовью. Так и тянет на неуместные, злые шутки. Ведь у него и в самом деле была своя, совершенно особая система воспитания, точнее — система подготовки творческих кадров. Правда, маловато учеников прошли его курс: один-единственный Рыбочкин. Все тот же Рыбочкин. Одни не успели завершить его, другие не выдержали — сбежали. Дали себя переманить. Соблазнить. Запугать или уговорить. Причина в данном случае несущественна.

Если бы удалось через сети базановской системы пропустить несколько десятков выпускников вузов, то улов наверняка оказался бы превосходный. Только крупная рыба. Только отборная. Во всяком случае, за учеников школы профессора Базанова можно было бы не беспокоиться. Если не он сам, то они бы обессмертили его имя.

Формально учениками можно считать и тех, кто слушал его лекции, кто под его руководством или покровительством защитил диссертации. В последние годы многие аспиранты и соискатели стремились попасть к нему хотя бы только затем, чтобы написать на титульном листе имя Базанова. Со свойственной ему широтой и неразборчивостью он никому не отказывал. Но и студентов и этих соискателей можно назвать учениками лишь условно. Все они были разбросаны по разным институтам, а  с и с т е м а  предназначалась для сотрудников, находившихся рядом. В непосредственной близости, непосредственном подчинении.

Конечно, и в своей педагогической системе Базанов оставался Базановым, с присущей ему непомерностью, полной несоотнесенностью требований с реальным положением дел. Ему бы тихо сидеть под крылом Френовского, медленно, но верно делать свое дело, холить своих малочисленных сотрудников, добиваться для них премий, чтобы они молились на благодетеля и не помышляли о лучшей доле. Тогда бы и Френовскому труднее было найти управу на них.

Вместо этого Базанов установил в своей группе поистине драконовские порядки. Он считал, что дает молодому научному сотруднику прекрасную тему, возможность заниматься тем, чем никто еще не занимался. Речь идет о большой настоящей работе, со временем о ней узнает весь мир. И удивится. И воздаст должное. Но для этого придется безвылазно сидеть в лаборатории. Окончание работы не должно совпадать с официальным окончанием рабочего дня. «Я нахожусь в лаборатории допоздна — и ты находись допоздна. Я уйду — ты оставайся. Никакого повышения зарплаты вплоть до того момента, пока гора не будет сдвинута с места. Никаких премий. Наша группа занимается совершенно не нужной институту тематикой. Пройдут годы — и только ею, возможно, будет заниматься институт. (Как в воду смотрел.) Цель творчества — самоотдача, — любил повторять Базанов, и это была скорее собственная его мысль, чем цитата. — Ни о чем больше не думай, если хочешь уцелеть как ученый. Успех придет, раз ему суждено прийти».

Всем он говорил примерно одно и то же, даже тем, кому говорить подобные вещи казалось заведомо бесполезно. Демократический принцип соблюдался неукоснительно.

Но и сотрудникам, для которых выдвигаемые им условия и обещанные перспективы в силу разных причин могли показаться приемлемыми, было недостаточно одного честного слова. (Что значило для них слово Базанова?) Тут вера была нужна, а молодым людям (почти таким же молодым, как сам Базанов) требовались реальные гарантии. Никаких гарантий Базанов дать не мог. Не умел. Да и не хотел, пожалуй.

В последние годы, когда институт стал ориентироваться на разрабатываемую Базановым тематику, когда все вокруг так неузнаваемо изменилось, перемешалось, как при хорошем шторме, — не то что слово, один благосклонный профессорский взгляд служил вполне достаточной, надежной гарантией.

Но кто ему верил тогда? Все было так зыбко, неопределенно, неустойчиво. О чем говорить? О каких великих свершениях? Участь самого Базанова висела на волоске, а бритва находилась в опытных руках Максима Брониславовича Френовского, которого боялся, уважал и слушался весь институт.

Рыбочкин оказался единственным. Почему именно он?

Передо мной снимок: Базанов, Рыбочкин, Гарышев, еще несколько человек сфотографированы на фоне степи и гор. Кажется, они испытывали тогда первую опытную установку, сконструированную на основе обнаруженного эффекта. Горы слабо вырисовываются вдали. Степь. Жара. Мы случайно оказались вместе в командировке. Приезжал я совсем по другим делам. Игорь Рыбочкин рядом с Базановым. Гарышев в стороне. Теперь, когда Игорь стал начальником лаборатории и тематика по разработке перспективных очистительных систем целиком перешла к нему, у них с Гарышевым установились нормальные, деловые отношения, а тогда он его терпеть не мог. Открытых столкновений не было, но неприязнь чувствовалась во всем.

Такая стояла жара, что даже вечерами жизнь казалась невыносимой. Будто тебя посадили в стеклянную банку и закрыли крышкой. От духоты гудел каждый палец, ныл всякий нерв, звенело в ушах, любое движение причиняло мученья, — словом, организм, сопротивляясь, существовал на пределе своих возможностей. Пожалуй, это было состояние, противоположное невесомости: азиатский зной навешивал на человека пудовые гири.

Душ спасал ненадолго. Смоченная простыня высыхала прежде, чем человек успевал заснуть.

Стальной солдат Рыбочкин тоже мучился, хотя и не показывал вида. Жара так жара. Надо — значит, надо.

Жара, степь, маленький городок, а тут еще восточная музыка по вечерам: на одной ноте, часами, без конца, — будто жилы из тебя вытягивают. Окно закрыть невозможно, а во дворе до часу ночи нардами стучат, точно гвозди в тело вколачивают, и это несносное: а-а-а-а-а-а…

С ума сойти можно.

Отношение к местному колориту и музыке у нас с Рыбочкиным совпадало. Мы жили в одном номере, а Базанов — совершенно отдельно. Не только потому, что на другом этаже.

Ему нравилось все: музыка, жара, фрукты, обеды в заводской столовой, на которые я смотреть не мог, и даже, пожалуй, мухи, кружившие над раскаленной тарелкой с жирным борщом, не слишком раздражали его. Базанов отмахивался от них, исполненный ленивого добродушия. Удивляюсь, как только мог он там жить с его комплекцией, с, видимо, уже тогда не очень здоровым сердцем.

Всю неделю я обходился одними помидорами, огурцами, хлебом и чаем, имевшим в тех условиях особое значение. Возвращаясь с работы, мы с Рыбочкиным открывали дверь на балкон, опускали маленькие электрические кипятильники в стаканы с водой, заваривали чай и сидели часов до двенадцати. Первые два стакана выпивали жадно, один за другим, затем — все с большими интервалами.

Хотя нам не нравилась та музыка, наши разговоры во время чаепитий были чем-то сродни ей: без конца, ни о чем, на одной ноте. Рыбочкин помешивал ложечкой чай, а я, скажем, говорил:

— Ну и жара.

Когда последняя чаинка в его стакане оседала на дно, он передавал ложку мне, и тогда я мешал, пока чай не осядет, а он говорил:

— Да, жарко.

Рыбочкин захватил с собой из Москвы не только ложку, но и нож, соль, нитки, иголку, даже хлеб — все, что можно было с собой привезти, на любой случай жизни. Овощи на базаре были прекрасные, дешевые, тут и выбирать нечего, но он непременно должен был обойти всех, прежде чем сделать выбор.

Однажды в разговоре я упомянул имя Гарышева. Рыбочкин долго думал о чем-то, дул на кипяток, потом вдруг сказал:

— Жулик он, — и замолчал надолго.

Из него не удалось больше вытянуть ни слова.

Почему рядом с Базановым оказался Рыбочкин, а не кто-то другой? Более несхожих людей нужно еще поискать. Даже внешне они выглядели комичной парой: Гулливер и лилипут. Тонкий и толстый.

Базанов был артист, краснобай, натура широкая, безудержная. Фантазер, в некотором роде романтик. Разбрасывался, грешил, царил. Игорь же наоборот: весь собранный, правильный, тихий, серьезный, сдержанный. Базанов был скорее идеалистом, человеком порыва, мечты, а Рыбочкин — практиком, реалистом до мозга костей.

Особенно тогда, на душной и пыльной азиатской земле, их разность бросалась в глаза. Базанов то восторгался окружающей природой, то часами слушал чужую музыку, то замыкался в себе, становился сух, подчеркнуто независим и вежлив, элитарен, а по отношению к Рыбочкину, для которого эта поездка была рядовой работой, протекающей в трудных климатических условиях, — ироничен и даже насмешлив. Поддразнивал Рыбочкина, хвалил то, что особенно не нравилось ему, и объяснялось это, как понял я позже, желанием открыть глаза, поднять, подтянуть, так сказать, Рыбочкина до своего уровня.

Рыбочкин был несдвигаем, несгибаемо тверд и упрям. Он знал цену труду, не брезговал черновой работой, не раз во время испытаний выпадавшей на его долю, и было в его отношении к Базанову нечто от покровительства старой няни, наблюдающей за расшалившимся дитятком, готовым злоупотребить ее добротой.

Я бы даже сказал, что Базанов и Рыбочкин были характерами-антагонистами, если бы не знал, что они проработали бок о бок более десяти лет, что Рыбочкин сполна хлебнул базановской системы воспитания творческих кадров, включая безденежье, каторжную работу по сдвиганию глыбы, которую, может, не под силу сдвинуть и десятерым, а главное — о том мужестве и постоянстве, которыми он неизменно отличался все годы жестокой войны с Максимом Брониславовичем Френовским. Пожалуй, именно школа базановского воспитания и многолетняя изнурительная война на краю гибели сделали Рыбочкина таким, каким я узнал его во время ежедневных наших чаепитий в номере новой гостиницы пыльного, изнемогающего от зноя и музыки азиатского городка.

Базанову было трудно жить и работать с Рыбочкиным, как и Рыбочкину, я полагаю, было невыносимо трудно жить и работать рядом с Базановым. Судьба едва ли не случайно свела их и по неведомым, непостижимым причинам не разводила все эти десять лет.

Как только они ни разу не сорвались, не бросились друг на друга с кулаками?

Рыбочкин не скрывал, что относится к теоретической работе, которой, по существу, только и занимался Базанов, как к чему-то, может, и важному, когда речь идет о защите диссертации, но в высшей мере сомнительному в основном, главном, практическом отношении. Теорий может быть много, — считал он, — и все они от игры праздного ума, а вот машину, которая бы дело делала, поди-ка построй. И эксперименты в колбах хороши, когда они нацелены на создание все той же полезной машины, а без такого прицела эксперименты мало чего стоят. Теория — это в некотором роде что-то второстепенное, хотя, конечно, и без нее нельзя, а вот реальное дело — оно всегда дело.

Базанов придерживался противоположной точки зрения. Он был твердо уверен, что все решает теория, новое явление, эффект, добротная разработка которых позволит создать пять, десять, сто аппаратов, машин и устройств разного назначения. Теория — это основа основ.

Словом, ум Рыбочкина концентрировался в его талантливых руках, тогда как ум Базанова находился там, где ему, базановскому уму, полагалось быть. В голове? В сердце? Или, может, в душе? Применительно к Базанову не так-то просто однозначно ответить на этот вопрос.

Да, он был одинок, бесконечно одинок в своих исканиях, во всем том, что требовало не только ума, таланта, способностей, но и поддержки, веры, единомыслия. В одиночку пришлось поднимать ему непомерный груз.

Среди просмотренных негативов нет ни одного, где бы они были сняты вдвоем. И у Ларисы такой фотографии не оказалось. Неужели я никогда не снимал их вместе? Кажется невероятным: фотография с Френовским есть, а с Рыбочкиным, его единственным учеником, помощником, соратником по борьбе, — нет. Есть отдельная фотография Рыбочкина и даже парная фотография Рыбочкина и базановской любовницы, верности которой хватило ненадолго, — в самый разгар войны она перешла работать в другой институт. Нет только их вдвоем, прославленных победителей Френовского, соавторов нескольких десятков публикаций.

Казенные фотографии: для паспорта, пропуска, в дело — никуда не годятся. Базанов на них — «сундук», туповатый малый. Рыбочкин на подобных фотографиях выглядит, пожалуй, благообразнее.

А вот новые базановские сотрудники последней поры на групповой, тоже казенной, фотографии напоминают беззаботных птах. Лишь нескольких я знаю по именам и фамилиям. Сравнение с птичьим вольером напрашивается само собой даже не потому, что среди них много молодежи (у Базанова всегда работала только молодежь), но, прежде всего, из-за сопоставления этих лиц с лицами двух ветеранов, едва не затерявшихся на снимке. Несмотря на мелкость деталей, контраст разителен. Печальный, находящийся как бы уже не с ними, молодыми, Базанов и маленький, заметно поседевший Рыбочкин.

В компании снимавшихся несколько хорошеньких девушек, но я не знаю, успел ли Базанов втянуть их в свою систему, подвергая риску (или счастью?) з а б е р е м е н е т ь, понести от него. Более точного слова не могу подобрать. Именно так, мне кажется, чувствовал, так поступал и мыслил Базанов, когда речь шла о близких женщинах и мужчинах или о ближайших — учениках. Просто в отношениях с женщинами все кончалось наиболее естественным образом.

Он стремился продолжить в них свою жизнь. Раздать себя. Породить, разбудить в них творческое начало и оплодотворить его неповторимостью своей личности. Он  ж а ж д а л  учеников, учениц. Ему было что передать им. Его грызла постоянная неудовлетворенность, ненасытность. Возможно, ситуация усугублялась тем, что единственный ученик Рыбочкин не стал его, базановским, продолжением. «Отец термодинамической химии» страдал от неосуществленности своего самого заветного замысла — создать школу. Пожалуй, его многочисленные женщины — это тоже нечто вроде «побочного эффекта Базанова».

В нем было что-то от прирожденного проповедника. Его отягощал некий избыток духовных и физических сил, от которого не было иного освобождения, как переход в тела и души других людей, подчас случайных, с которыми сталкивала его жизнь. Всевозможные отклонения, бессмысленная «побочность» его поступков были обусловлены как раз невозможностью передать себя тем, для кого он был предназначен.

Если даже последние «ученицы» Базанова и не находились в этом его лабораторном вольере, то нет сомнений, что они все-таки существовали. Иначе бы доведенная до предела Лариса не решилась на тот последний, отчаянный шаг, после которого все так быстро пришло к развязке. Эта ее вторая попытка «спастись» оказалась, к сожалению, более удачной, чем первая, — может, именно потому, что на сей раз она спасала не столько себя, сколько пыталась вылечить шоком своего несчастного мужа. С расстояния прошедших дней ее поступок выглядит мелким, ничтожным, беспомощным, хотя, признаться, я ничего не знаю о том человеке, который оказался удачливее или несчастливее меня. Возможно, он и не был для нее одним лишь слепым орудием мести.

Разбирая многочисленные базановские фотографии, я испытываю великое искушение отпечатать их все в едином масштабе, совместить множество лиц в одном и посмотреть, что из этого получится. Каким будет портрет? К чему он окажется ближе: к ангелу, дьяволу, обыкновенному взрослому человеку или к мальчику с ружьем на контрастном снимке начала пятидесятых годов?

Поиски неизбежно возвращают меня к личности Максима Брониславовича Френовского. Пытаясь разобраться в этом чрезвычайно запутанном деле, начав копать, я понял, что меня интересует все, связанное с ним, с его родителями, женой, детьми, внуками, которых он так любил, с его детством и юностью, а главное — с тем периодом, который выпадает на самую плодотворную в деловом отношении полосу его жизни.

Время основного, решительного рывка приходится у Френовского на годы войны, а подготовки к нему — на предвоенные годы. Они с Базановым в разное время окончили один институт. К этому следует присовокупить, что Френовский не был на фронте и что семейная база для вышеозначенного рывка (профессорский сын) имелась. И способностями бог не обидел. Тем более — честолюбием.

Но была война, был маленький химический завод, откуда не брали на фронт, и определенные обстоятельства, лепившие мягкую глину, формировавшие характер, вырабатывавшие систему ценностей и стиль поведения.

Как-то, еще в пору их добрых отношений, Максим Брониславович признался Базанову:

— Вам, Виктор Алексеевич, вашему поколению повезло куда больше, чем нам. Вы не пережили войны, и нас еще не учили тому, чему уже вас учили.

Признавая лучшую профессиональную подготовку двадцатипятилетнего кандидата наук, Френовский пытался как бы самооправдаться, выявить главную причину того, почему он защитил кандидатскую диссертацию только в сорок шесть лет. На самом деле существовало много разных причин, объективных и субъективных. Была цель завоевать прочное положение, был соблазн сразу занять высокооплачиваемую должность — и своя за них расплата. На долю Максима Брониславовича выпала не одна война, а три по меньшей мере, причем последние две — исключительно междоусобного характера. Словом, как и Базанов, он добился того, чего добивался, и заплатил по всем счетам.

Молодому Френовскому прежде всего необходимо было установить нужные связи, отыскать и обеспечить доступ к надежному рычагу, который смог бы в дальнейшем поднять его на должную высоту. Самой подходящей оказалась должность начальника лаборатории в отраслевом научно-исследовательском институте, которую он в конце концов получил. Помимо прочего, ему приходилось думать не только о себе, но и о любимой жене, о маленькой дочери. Он не хотел и не мог терять времени даром, не желал ждать, смиряться, пребывать долгие годы в скромном положении домогающегося ученой степени аспиранта. К тому же наука не очень интересовала его. Он чувствовал в себе недюжинные силы, осознавал свое превосходство над теми, кто работал рядом. Потребность повелевать и властвовать постепенно становилась жизненно необходимой. Он верил, что на этом пути его ждет успех. Он играл и выигрывал. Казалось, что обретаемый капитал обладает чудесной способностью расти сам по себе, будто является частью живой природы — могучим, щедро плодоносящим деревом. Он умел добиваться премий, всякого рода вознаграждений для себя и для тех, кто был ему нужен. От него зависели многие — практически все, кто такими способностями не обладал. Он получил свободный доступ в директорский кабинет. Уже проявлял способности стратега. Уже приносил институту ощутимую прибыль — во всяком случае, только так можно было истолковать характер финансовых сводок, подытоживающих работу его лаборатории. Политические игры стали его страстью, все остальное — средствами ее утоления.

Может, и выиграл бы в конце концов Максим Брониславович, но слишком уж затянулись игры. Годы шли, времена менялись. Он защитил кандидатскую, занял прочное положение институтского «премьера» и стал думать о докторской диссертации.

Тут он столкнулся с непреодолимой трудностью. Руководитель его кандидатской работы, уважаемый профессор, как-то сказал:

— Забудь о докторской, Макс. Ты не ученый. Никогда им не был и уже никогда не станешь. Кандидатская-то твоя мало что стоит.

Максим Брониславович не послушался доброго совета. Обиделся, озлился, нагрубил профессору.

— Ты не защитишь докторской, — повторил профессор.

— Посмотрим, — сказал Максим Брониславович, ослепительно блеснув металлической оправой очков.

Еще лет пять потребовалось Максиму Брониславовичу, чтобы выжить уважаемого профессора из института. На это ушли время и силы. Появилось много врагов — в основном из учеников и сторонников профессора. Когда путь оказался расчищен, подоспел срок прийти в институт Базанову. Френовскому рекомендовал его знакомый, профессор Музыкантов. Максим Брониславович принял на работу Виктора, конечно, не для того, чтобы с его помощью окончательно разгромить рассеянные войска противника. Он бы и сам с этим справился. Тем не менее участие молодого человека в «военных операциях» казалось Максиму Брониславовичу желательным и даже необходимым актом, подтверждением безоговорочной преданности, условием дальнейшего развития их отношений. Случилось же так, что с выходом на сцену Базанова Максим Брониславович был вовлечен в новую долголетнюю бесперспективную на этот раз для него войну.

Старый профессор оказался прав: Френовский не защитил докторскую диссертацию. Может, поэтому он так ревниво воспринимал базановские успехи, которыми тот уже поначалу не был склонен делиться со своим начальником.

А Максим Брониславович тоже хотел стать учителем, иметь свою школу. Он много знал, много умел. Хотел найти в Базанове верного последователя, воспитать достойного помощника-сына, но Базанову оказалось это ненадобно. Со свойственной молодости безжалостностью и самонадеянностью он пожелал сам выбрать свой путь. Вместо сообщника оказался конкурентом. Уж не на место ли Максима Брониславовича он все-таки метил?

Позже кто-то из посторонних, попытавшись вникнуть в суть их конфликта, воскликнул:

— Тут все ясно! Этот Френовский просто импотент.

Эдипов комплекс был налицо. Любовь обернулась враждой. Любование сидящей на крыше птичкой кончилось ее гибелью. Невозможное становилось возможным, возможное — недосягаемым.

Прав оказался старый профессор, но и Френовский в своих опасениях оказался прав: Базанов стал-таки начальником лаборатории, занял его место. Прав был Рыбочкин в своем постоянстве: он выиграл, несмотря ни на что. В самом что ни на есть практическом, реальном, наиболее ценимом им смысле выиграл. Вопреки очевидности, логике, тому, наконец, что стал учеником Базанова, будучи полной ему противоположностью.

Разумеется, Базанов — нетипичная, странная фигура. Потому и фигура, что нетипичен. Ведь базановское открытие, вся его неожиданная теория начались с того, что однажды он обнаружил нарушение привычного хода химической реакции. Обнаружил, обратил внимание и стал изучать. Базанов остановился там, где другой бы мимо прошел. Задержался на одной из тех едва заметных развилок, мимо которых большинство из нас, одержимых всегдашним «некогда», бездумно пробегает изо дня в день, из года в год. Что остановило его именно у этой тропы, ведущей к столь редкостному в наши дни «чистому», натуральному, не организованному никем успеху, а не рядом с любой другой, каких тысячи и которые никуда не ведут?

Случай? Да. Везение? Несомненно. Но и что-то еще. Может быть, интуиция?

Почему-то его, Базанова, выбрал случай, а не Гарышева, не меня. Именно такого могучего парня, как Базанов, — с открытым лицом, огромным лбом, царственно закинутыми назад русыми волосами. Такого, кому жизнь отпустила достаточно сил, чтобы прорваться сквозь непреодолимые дебри и достичь цели. Кто бы другой, из тех, кого я знаю, смог вытерпеть многолетнее хлестание веток по лицу, царапанье сучьев, голод, одиночество, страх, жажду?

Откуда случай и время знают, кого выбрать в помощники? К сожалению, им важна только цель, исходный и конечный пункт, начальное и конечное термодинамическое состояние системы. Остальное их не интересует.

Несколько фотографий, не мной на этот раз сделанных: Базанов за границей. Вот он в Берлине вместе с другими нашими делегатами. Сзади видна башня с шаром наверху. На обороте фотографии базановским почерком: «Берлин, Александерплатц, Международный симпозиум». Базанов в демисезонном пальто. Все без головных уборов. Улыбаются в объектив.

Еще один снимок (Базанов один) сделан во дворе старинного европейского университета. Черепичная крыша, водосток в виде дракона с раскрытой пастью и надпись: «В этом университете то ли Фауст учился, то ли Лютер запустил чернильницей в черта».

В последние годы он много ездил. Как-то сказал:

— Никуда больше не поеду, надоело. Сесть бы за стол и работать. И чтобы никто не мешал.

Дома условий для работы не было: двое детей, жена, — а на службе отвлекала текучка: ученые советы, совещания, посетители. Многие из проблем, которыми он занимался в период войны с Френовским, в значительной степени оказались решены, оставались мелочи. Мелочи его не устраивали. Весовая базановская категория требовала поднятия больших тяжестей. Сверхтяжестей. Он мучился оттого, что не мог тотчас подступиться к новой проблеме, соизмеримой с эффектом, который когда-то открыл. Полагаю, что Виктор сознательно пошел на то, чтобы назвать свою вновь организованную лабораторию лабораторией поисковых исследований. Сам себя поставил в жесткие рамки, сжег мосты. Впрочем, можно посмотреть на это и с другой стороны: решил обеспечить себе легкую жизнь. Перед Рыбочкиным сделал вид, что его вынудили к такому решению.

Он всегда хотел заниматься новым. Особенно после защиты докторской диссертации. Чем-нибудь принципиально иным по сравнению с тем, чем занимался раньше. Когда бушевала война, было мало сотрудников, он работал как мощная электростанция. А теперь, когда стал профессором, получил возможность руководить большим коллективом, всеобщее признание и уважение, то есть, казалось бы, все необходимые для полноценной работы условия, ему не удавалось сделать рывок вперед, стать новым Базановым. Какая-то душевная лень сковала его, ослабила зрение. Он не находил больше новых «развилок».

Страдание с некоторых пор было постоянно написано на его лице, поскольку он не умел скрывать своих чувств. Улыбался на фотографиях, ездил за границу, выступал с докладами, лекциями, оппонировал на защите диссертации — и страдал. Тосковал по молодости, по прошлому, когда все у него получалось. По той поре, когда он чувствовал себя воистину молодым, свободным, несмотря ни на что. Учрежденческая суета, поездки, обязанности — все это стало не причиной, а скорее поводом, оправданием, хотя и мало для него утешительным. Явись муза, все бы отодвинул своей могучей рукой, как грязную посуду — прочь, в сторону.

Но вместо этого без конца повторял:

— Никуда не хочу ехать.

И уезжал. Выступал. Пожинал лавры успеха, который уже не мог не казаться чем-то бесконечно давним, далеким, почти к нему не относящимся.

Муза не являлась. Оставила. Забыла. Может, он потому и болел? Может, даже в большей степени из-за этого, чем из-за безмерной усталости, измученности от борьбы с Френовским, всех тех трудностей и неурядиц, какие выпали на его долю.

Может, до прихода музы оставались считанные дни? Она ведь никогда не уведомляет о своем приходе.

Его раздражало недовольство Рыбочкина новым направлением работ лаборатории. Он жаждал нового не только для себя, но и для него, Рыбочкина, для всех, в ком живы ум, сердце, талант и кто еще не собирается на пенсию.

Рыбочкин же в затее с лабораторией поисковых исследований усматривал лишь пустой каприз, блажь, проявление неутолимого базановского тщеславия, ибо проблема создания новых очистительных установок, даже опытных образцов, была еще не решена, и кому, как не им, первопроходцам, следовало ее решать. Они легли костьми не для того, чтобы плодами их труда воспользовались другие — те, кто вовремя сориентировался и теперь спешил отхватить себе от их пирога кусок пожирнее.

С одной стороны, Базанова раздражало подобное непонимание, с другой — всеобщее понимание, признание, умильное к нему отношение, пришедшее на смену язвительным насмешкам, камням в спину, равнодушию. Он и сам не знал, чего хочет, только чувствовал какую-то несправедливость, фальшь, насилие над личностью. Его па́рили в баньке успеха, разжижали мозги лестью, то есть по-прежнему убивали, но только теперь с помощью иных средств.

Ему бы просто отвлечься, как следует отдохнуть, выспаться, набраться сил. Но он умел только работать, как вол, мучиться, покорять сердца женщин, безжалостно расходовать себя. Лариса рассказывала, что без дела он не мог просуществовать и двух дней.

— Как загнанный тигр начинал вдруг бросаться на людей. В основном на меня, конечно. Так что, собираясь в отпуск, я ему всякий раз напоминала взять с собой работу. Он смеялся: «Ты же не любишь, когда я работаю во время отдыха». Но иначе с ним сладу не было в течение месяца. Я засовывала в чемодан пачку бумаги и брала ту ручку, которую он особенно любил. Знаешь, как он написал свою главную формулу? Мы сидели вечером на кухне, пили чай. Павлик спал. О чем-то говорили. Да, вспомнила: о фильме. Там были удивительно сняты шумящие на ветру деревья. Листья, блики, небо — и ничего больше. Сидим, обсуждаем фильм, он шутит, смеется. Вдруг замолчал, взгляд остановился. Я испугалась. «Витенька, что с тобой? Тебе нехорошо?» Он словно проснулся, рассеянно взглянул на меня, вскочил и выбежал из кухни. Я за ним. Он сел за стол и что-то записал. Тогда я успокоилась.

На одной из фотографий Базанов на фоне костела — прямой, серьезный, руки по швам. Очки, полнота, солидность. Похож на кюре, выходящего из церкви после очередной проповеди. Остальные фотографии заграничного цикла куда менее выразительны.

Пытаясь понять причины его кризиса и перебирая в памяти свои собственные впечатления, то, что говорила о нем Лариса, он сам, Рыбочкин, я прихожу к выводу, что это тягостное состояние было не столько следствием творческих неудач, сколько их источником. Не наличие живой, важной работы служило условием его устойчивого душевного состояния, а как раз наоборот. Когда он был на подъеме, идеи, замыслы возникали и осуществлялись как бы помимо его воли. Открывались неисчерпаемые источники сил, желаний, энтузиазма. Существовала и какая-то обратная связь, но главные регуляторы, пусковые устройства, шлюзы находились, безусловно, в нем. Он сам по себе был лабораторией, заводом, плотиной.

Если бы он знал собственное устройство так же хорошо, как придуманную им теорию! Если бы кто-нибудь другой, имевший на него влияние, так бы его знал.

Мы пришли работать в институт почти одновременно. Его отдельность, отъединенность от других сразу бросалась в глаза. Потом он как-то затерялся в толпе. Или это только казалось? Со временем мы просто привыкли к нему.

Одна из первых наших встреч произошла на субботнике, шла весенняя уборка институтского двора. Я носился с аппаратом по территории, делал снимки для экстренного фотовыпуска, орудовал лопатой, таскал носилки с мусором.

Для фотогазеты требовались различные сюжеты: деловые, патетические, юмористические. Не ощущалось недостатка ни в смехе, ни в энтузиазме. Наш дружный молодой муравейник, предводительствуемый старшими муравьями-лидерами, был полон искреннего, естественного желания уложиться в возможно короткий срок. Наглядным отрицательным примером бросалась в глаза фигура, которая в одиночку, не торопясь, собирала какие-то щепки, бумажки и чуть ли не по одной носила их в общую кучу. Медлительность, а также несоразмерность внушительной внешности и совершаемой работы, которую участник нашего субботника выполнял с видимым неудовольствием, казались вызывающими.

Почему я все-таки не сделал тот снимок? У Базанова был жалкий, печальный вид. Скорее не лодыря и бездельника, а ослепленной, ходящей по кругу лошади, смирившейся со своей судьбой.

Позже его не раз упрекали в недостаточной активности, предлагали взять на себя какую-нибудь нагрузку, он отказывался или соглашался, но никогда не умел делать как следует то, что принято называть общественной работой. Отчасти это вредило ему и, соответственно, помогало Френовскому. В самый критический, опасный для Базанова момент он совсем отошел от такого рода деятельности.

Несколько лет спустя венценосному профессору тактично напомнили, что, мол, теперь, когда все его неприятности (всепонимающая улыбка) позади, нет никаких (разумеется, ранее весьма уважительных) причин уклоняться от общественных нагрузок, которые должен нести и несет каждый в меру своих способностей. Когда к Базанову пришли с этим, он ответил:

— Моя основная работа и есть общественная деятельность.

Ему заметили, что все, мол, работают и тем не менее находят же время, возможности, силы. Тогда он уточнил:

— То, чем мы занимаемся, — высшая форма общественной деятельности, — и не пожелал пускаться в дальнейшие объяснения.

Он умел так отвечать — с налету, дерзко, как бы и не о нем вовсе шла речь, а о ком-то другом. И ничего. Ему все сходило с рук. Другому бы не сошло, а ему сходило. Его оставляли в покое, не отягощали уговорами, не отнимали драгоценное время, которое резко начало падать для него в цене.

От него ждали новых научных свершений, а как раз их, этих свершений, не было. И об этом на всем белом свете знал он один. Окружающим казалось: свершает. Или: вот-вот свершит. А он ничего не свершал и, кажется, ни на что уже не надеялся. В этом заключалась главная его беда. Но только если раньше тот же Максим Брониславович торопил с практическими результатами, то теперь его никто не торопил — ни с практическими, ни с теоретическими. Потому что по опыту, тем же Базановым преподанному, знали: новое не рождается сразу, по плану, за один год. Оно должно отстояться, созреть.

Его не подгоняли бы, пожалуй, еще лет десять. Разработка очистительных сооружений, основанных на открытом Базановым принципе, обеспечивала тематикой едва ли не весь институт. Как нефтяной шейх, Виктор мог жить на одни проценты с дохода.

Его не то что не подстегивали — можно сказать, призывали к самой что ни на есть умеренной, спокойной жизни. Базанов ее заслужил. Представительство, консультации, отзывы, его квалифицированное, авторитетное мнение по тому или иному вопросу — разве этого недостаточно? В конце концов, «Лаборатория поисковых исследований» — только название. Конечно, чем-нибудь он непременно займется, не сможет сидеть без дела. Но кому нужна еще одна непонятная, заумная теория, когда не вполне ясно, что делать с этой? Ее одной хватит институту на много лет вперед. Кому нужно столько детей в наш век угрозы демографического взрыва?

Так что не торопили его не из каких-либо отвлеченно гуманных, альтруистических, но исключительно из деловых, практических соображений. Никто не заставлял спешить, кроме одного человека — его самого.

Возможно, я несколько преувеличиваю, хотя в главном, пожалуй, прав: его не мучили, он мучил сам себя.

Базанов хотел иметь много «детей», но наш институт заведомо не смог бы их всех трудоустроить. Уйти в другой, скажем, академический институт он тоже не мог. Здесь были его корни, судьба, его единственный ученик Рыбочкин и единственный враг Френовский. Да и кто бы дал ему лабораторию в Академии? Опять придется биться, доказывать, отстаивать. Перед кем? Зачем? Откуда брать силы?

Ему нужен был весь мир, а понять его могло всего несколько специалистов. Пусть даже несколько десятков специалистов — что это для него? Базановскому нутру, незаурядной личности с наклонностями пророка было невыносимо тесно в замкнутом пространстве конкретной темы, реальной цели. Ему было невмоготу от самого себя, от любых ограничений.

Когда мы оказались вместе в жарком, пустынном краю, где они с Рыбочкиным испытывали установку, Базанов повел себя странно. Часами разгуливал с непокрытой головой под палящим солнцем, когда все живое пряталось в тень, забивалось в прохладные щели, и чудо, что его тогда не хватил удар. Казалось, он получал физическое удовольствие от неистовства солнца, от музыки — этого тягучего воплощения стихии бесконечного, оттого, что и выжженную землю, и ходящих по ней людей, и гомонящих в зелени редких деревьев птиц — что все это нельзя ни понять, ни постичь, ни определить словом. Можно только приобщиться или не приобщиться, принять или не принять, слиться или не слиться.

— Кому нужна вся эта бравада? — урезонивал я его.

— Да мне хорошо, — отвечал он, запрокидывал голову, довольно щурился, точно подставляя лицо под освежающий солнечный душ.

Рыбочкин его уговаривал:

— Виктор Алексеевич, кончайте. Нам тут покойнички не нужны.

— Сами вы покойнички, — мрачнел Базанов. — Даже не понимаете, до чего все это прекрасно.

— Ну да, — возражал Рыбочкин, — прекрасно. Как в аду.

— Там гораздо хуже, — совершенно серьезно, будто о чем-то вполне знакомом, говорил Базанов.

Вечером иногда заходил к нам выпить чаю.

— Вот это другое дело, — встречал его Рыбочкин, — а то ходит по пеклу, как во сне, будто рассудка лишился.

Таких шуток Базанов не любил. Терпеть не мог, когда его хлопали по плечу. Выпивал чай и уходил молча, с холодной маской на лице.

Нет, я неточно выразился. Какая там маска! Зачем ему? Нежный надевает маску жестокости, чтобы кто-то ненароком не догадался, не задел уязвимое, не сделал больно. В ком пробудилась робкая способность мыслить, спешит надеть шутовскую маску. Пусть лучше смеются над смешным, чем над убогостью малой мысли. Чуткие к слову, но опять-таки робко чуткие, становятся косноязычными, неразговорчивыми как бы потому только, что боятся осквернить своим неумением прекрасный язык, а на самом деле — чтобы придать некую таинственность своей личности. Человек носит одну или несколько масок и не замечает, как они срастаются с ним, как средства защиты постепенно подменяют то, что изначально должны были защищать. Нежный становится жестоким, романтик — желчным скептиком, разговорчивый — молчуном, и за ним, за этим молчанием, порой ничего не скрывается, никаких драгоценных кладов, волшебных замков, райских кущ.

Базанов — сильный человек, который рано стал сильным. Базанов — это человек без масок. Однажды он сказал, что каждому из нас, живущих на земле, отпущены природой примерно одинаковые энергетические запасы, только по-разному они, эти запасы, распределены относительно линии жизни. Я так понял. У одних — это почти прямая. Равномерно, без взлетов и падений, расходуемая жизнь. У других — волнистая. У третьих — как пила: весь талант этих людей уходит в малые зубья — вверх-вниз, вверх-вниз. Артистические натуры, донжуаны, классические неудачники. Но жизненная энергетика может быть распределена и по-другому, хотя площадь под линией останется та же. Вот она тянется по территории детства, ползет почти по самой оси, экономя каждый миллиметр высоты, а потом вдруг резко пошла вверх. Таким высоко взлетать и глубоко падать.

Всем отпущено поровну. У всех одинаковые запасы. Как это характерно для Базанова! Он действительно так думал. Демократ. Аристократ. Люмпен-пролетарий.

Если Базанов прав, то нужно говорить не о гениальной личности, а о гениальном состоянии личности. Ведь каждая долгая жизнь содержит много прямых, волнистых и ломаных. А когда жизнь коротка и вся — пик? Как бенгальский огонь сгорела в лихорадочном блеске — и нет ее.

Что бы там ни говорили, Базанов не был человеком с болезненным складом души. Здоровущий был мужик. Любому из нас дал бы сто очков вперед.

Еще одна фотография. Верижников — базановский сотрудник периода войны с Френовским. Черные, взлохмаченные волосы, толстые губы, широкоскулое лицо, отчаянно пристальный взгляд. Во всяком случае, именно таким запечатлен на фотографии инженер Верижников, молодой специалист.

После окончания вуза его направили по распределению в наш институт. Кочевал по разным отделам, то не уживаясь, то не находя дела по душе. Однажды Базанова спросили:

— Вам нужен сотрудник?

— Нужен.

— Тогда берите.

Так распорядилась специалистом Верижниковым судьба. Так распорядилась она Базановым.

В комнату постучали, и молодой человек, робко переступив порог, тихо сказал:

— Здрассте.

Базанову пришлись по душе его скромность, вдумчивость, осторожность в суждениях, способность смотреть на вещи по-своему. Виктор сторонился ординарно мыслящих людей, быстро уставал от них, пресыщался, в этом они с Ларисой оказались схожи. Только не знаю, в каких уж там фантомов превращались его скучные собеседники, через какой воображаемый перевернутый бинокль он на них смотрел.

Очень скоро Базанов убедился, что как экспериментатор Верижников обладает рядом драгоценных качеств: аккуратностью, тщательностью подготовки и проведения опытов, критическим отношением к полученным результатам. Он верил, что именно такого склада люди способны обнаружить тропинки, в конце которых как раз и находятся волшебные клады. К тому же Верижников не считался со временем, задерживался допоздна, много читал, то есть вполне отвечал основным требованиям базановской системы. Он не был женат, на женщин реагировал сдержанно и даже, пожалуй, избегал их.

Вот и прекрасно, — решил Базанов. — Лучшего желать не приходится. Правда, новый сотрудник не сработался с Рыбочкиным, но это дело житейское, уладится как-нибудь. С божьей помощью, как любил выражаться Рыбочкин.

Верижникову поручалась опытная проверка и широкое исследование эффекта, предсказанного Базановым на основе более ранних расчетов и экспериментов.

Это был достаточно ограниченный в то время круг химических реакций, чутко реагирующих на релаксационные характеристики среды. Базановская гипотеза предсказывала возможность подбора таких крайних условий, при которых тот или иной процесс мог подавляться или, наоборот, ускоряться одними и теми же веществами, взятыми в одинаковой концентрации. То есть, по Базанову, ничего не стоило превратить плюс в минус, лед — в пламя.

Верижников имел склонность, опять-таки поощряемую поначалу Базановым, многократно проверять собственные результаты. За год было сделано несколько впечатляющих опытов, целиком подтвердивших гипотезу. Каждый опыт воспроизводился, и у Базанова не возникало сомнений в том, что пора двигаться дальше. А у Верижникова сомнения оставались.

Их поджимали сроки, дергал Френовский. Они снова и снова обсуждали полученные результаты, приходили к согласию, к тому, что пора ставить новые опыты, а через неделю вновь выяснялось, что двигаться дальше нет никакой возможности. Верижников опять сомневался. И вновь упорствовал. Еще раз совещались, достигали договоренности, но все повторялось сначала. Колеса крутились на одном месте, машина буксовала, время шло. Терпение Базанова и его доброе отношение к новому сотруднику иссякали.

— Что вас теперь останавливает?

Верижников молчал.

— Я вас спрашиваю.

— Многое.

— Что именно?

— Все неясно.

— То есть как? — взрывался Базанов.

Верижников молчал.

— Вы ведь сами убедились. Десятки опытов. Воспроизводимость хорошая.

Верижников молчал.

— Так есть, по-вашему, эффект или нет?

— Кто его знает…

— Несите рабочий журнал и графики.

Приносил.

— Здесь, — тыкал Базанов пальцем, — есть эффект?

— Вроде бы.

— А здесь?

Молчал.

— Есть, — отвечал за него Базанов. — И здесь. И здесь.

Верижников молчал.

— Тогда в чем сомневаетесь?

Верижников молчал, краснел, пыжился.

— В чем?! — срывался Базанов.

— Во всем, — тихо отвечал Верижников.

— Не устраивает тема?

Верижников молчал.

— В чем дело?

Верижников молчал.

— Завтра же начинайте новый эксперимент. Записывайте условия!

Записывал.

— Вопросы есть?

Молчал.

— В ваших интересах скорее продвинуть дело.

— Какие у меня интересы? Все занимаются одним и тем же.

— Кто это все?

— Рыбочкин.

Вот оно что! Базанов объяснял, доказывал: совсем другим занимается Рыбочкин.

— Поняли?

Опускал голову.

Базанов снова объяснял, терпеливо, вразумительно:

— Вы путаете разные вещи. Действительно, и Рыбочкин, и я, все мы занимаемся в некотором роде одним и тем же. Одна группа, одна проблема. Но ведь какая! Конца-края ей нет. Материала не на один десяток диссертаций.

Верижников врезал замок в ящик своего стола. Приходил — открывал, уходил — запирал. Обедать — ящик на ключ, в уборную — тоже. Прятал записи от постороннего глаза. Сначала только записи. Потом образцы. Потом химическую посуду, приборы и реактивы, чтобы никто, кроме него, не мог с ними работать. Завел отдельное хозяйство, чего никогда раньше в группе не было.

На очередной вопрос Базанова — «Как дела?» — ответил: «Спасибо», чем окончательно вывел шефа из равновесия.

— Я спрашиваю: как дела? — взревел Базанов.

— Ничего.

— Принесите рабочий журнал.

Приносил.

— Что сделали за последние две недели?

Аккуратные записи: «Мыл посуду», «Работал на овощебазе». Дальше несколько непонятных значков. Шифр. Снова шифр. Не только постороннему — Базанову не разобрать.

— Расскажите.

— Там написано.

— Не понимаю.

— Мыл посуду.

— Вижу. Что еще?

— Лаборантки нет, приходится самому.

— У Рыбочкина тоже нет лаборантки.

— Так то у Рыбочкина.

— Чем он хуже вас?

— Он знает, зачем работает.

— А вы?

Молчание.

Это была восточная музыка без конца. Та, которая когда-то так нравилась Базанову.

— Чем еще занимались, кроме мытья посуды?

— На овощной базе работал.

— Вы что, издеваетесь?

— Нет, — тихо говорил Верижников, — отвечаю на ваш вопрос.

Вот уж кто был полной противоположностью Рыбочкину! Тот крупно работал, норовисто, с размахом, а этот — ножичком ковырял, и все в одном месте. Трудился, старался, десятки экспериментов, но без толку — в пустоту, в бездну, в песок. Его направленные, казалось бы, в одну точку усилия рассасывались куда-то, растекались, как капля по промокашке. Увязал в деталях, аккуратно расщеплял каждую своим маленьким ножичком. Одна деталь превращалась в десять других. Каждую из новых вновь расщеплял. И так без конца. Стержня в нем не было. Цели не чувствовал.

Свое хозяйство, недоверие к Рыбочкину, ювелирная работа, запирание ящика — все это ежедневно подливало масла в огонь, которым горел Базанов и, разумеется, Рыбочкин. Времени в обрез, нужно тянуть из последних сил, а тут этот тип, озабоченный тем, как разделить шкуру неубитого медведя. Мелкие стычки с Рыбочкиным, споры с руководителем о том, кому тащить газовый баллон — ему или Рыбочкину.

— Пусть женщины принесут.

Они более свободны.

— Вам не стыдно, Верижников? Женщины понесут шестидесятикилограммовый баллон?

— Они здоровее меня. Сколько я трачу сил на работу — и сколько они. Если я заболею, обо мне заботиться некому.

Раскраснеется. Глаза злые. Ох, как люто ненавидел он женщин!

— Хорошо, я сам принесу. Игорь, пошли.

— Несите.

Это был вызов.

Как-то Верижников сказал:

— Максим Брониславович считает вашу тему бесперспективной.

«Максим Брониславович», «в а ш у  тему». Это было уже что-то новое.

Несколько раз Базанов заставал Верижникова в кабинете Френовского. Они наедине беседовали о чем-то. При его появлении замолкали. Раньше не придавал значения, а вот теперь вспомнил.

Видимо, Френовский чем-то зацепил Верижникова, запугал, задобрил, что-то пообещал. Это он умел, как никто другой.

Потом наступило время, когда Френовский начал отбирать у Базанова сотрудников, растаскивать группу. Верижников продолжал работать. Его он не трогал.

Фронт имел свою передовую линию и свои тылы. В стратегическом замысле Френовского Верижникову отводилась роль пятой колонны. Во всяком случае, Игорь Рыбочкин рассказывал мне именно так. Вряд ли он ошибался. Многое, что не должно было выйти за пределы группы, становилось известно Френовскому. Верижников вел себя вызывающе, но порядка не нарушал. Выполнял все, что требовал от него Базанов. До буквы. До точки. При этом работа не двигалась с места. Такой, видимо, была установка Френовского.

До сих пор не могу до конца понять Верижникова, истинных, практических, так сказать, причин его лютой ненависти. Зависть? Болезнь? Биологическая несовместимость? Многие считали виноватым Базанова с его эксцентричным характером. Люди у него не приживались. Люди от него уходили. Тихого, безобидного Верижникова он подавлял. С Френовским, пожилым, уважаемым человеком, руководителем лаборатории, предоставившим ему все условия для работы, — воевал. Только Рыбочкин не умещался в эту схему. И поэтому кое-кого он тоже стал раздражать.

Слухи о дурных человеческих качествах Базанова распространялись, страсти накалялись. Шла война. Снаружи — Френовский, внутри — Верижников. Ни лишнего, неосторожного слова. Постоянно нацеленный в спину нож. Представляю себе их с Игорем тогдашнее состояние. Ни слабости, ни усталости обнаружить. Не дай-то бог.

Верижников саботировал по всем правилам. Видно, Френовский ловко его окрутил. Товарищ работал на совесть, во имя  б у д у щ е г о.

О каком будущем могла идти речь? Трудился, засиживался по вечерам, шифровал в своем рабочем журнале и по-прежнему чувствовал себя несчастным, всеми обиженным. Однако за Френовского держался крепко.

Что мог пообещать ему Максим Брониславович? Какие золотые горы? Умный ведь был человек. Предусмотрительный. Не стал бы он делать серьезную ставку на Верижникова. Он видел дальше, чем другие. Гораздо дальше. Чем он потрафил Верижникову? Что сказал?

«Работай, — наверно, сказал. — Копи материал. Все пригодится. Настанет час. Вот прогоним твоего обидчика, который все, что ты сделал, хочет Рыбочкину отдать, а тебя сделаем руководителем группы».

Или Верижников изначально был подсадной уткой? Теперь, конечно, не докопаешься. К тому же я не припомню, война уже началась или только готовилась, когда Верижников пришел в базановскую группу. Вряд ли Френовский  с д е л а л  его таким. Скорее, в о с п о л ь з о в а л с я  им, таким.

Думаю, неверие было основной составляющей личности этого человека. Ни в себя не верил Верижников, ни в Базанова, ни даже, наверное, в Максима Брониславовича Френовского. Просто Максим Брониславович предлагал ему нечто  р е а л ь н о е, а когда нет веры, что остается? Реальная конъюнктура. Реальные обещания. Реальная зарплата. Реальный страх перед жизнью.

Что стало бы с Верижниковым, если бы победил Френовский, а не Базанов? Нет сомнений, что Френовский брезгливо бы отбросил его от себя. Верижников годился только на одноразовое использование. Надолго Максиму Брониславовичу требовались такие, как Базанов: люди веры, люди успеха.

Но победил не Френовский — Базанов, которому и в голову не пришло сводить счеты с Верижниковым. Благородство? Не знаю. Неужели Виктор сумел забыть наглую, надутую физиономию Верижникова, откровенно ждущего гибели тех, с кем рядом он жил и работал? Не хотел вспоминать прошлое? Скорее всего. Война кончилась, ночное затемнение отменено, войска оттянуты от линии фронта.

— Как дела? — привычно спрашивает Верижникова новый заведующий лабораторией.

Тот поспешно бежит за рабочим журналом, раскрывает, показывает. До чего жалкий, заискивающий вид! Куда девались былая дерзость, сатанинское упрямство, затаенное торжество, предвкушение возмездия? Я хорошо помню Верижникова этой поры, человека без веры. Ее по-прежнему нет у него. Теперь — тем более. Не осталось ни капли. Были сильный покровитель Максим Брониславович и маленькая надежда на изменения к лучшему. Но вот и надеяться больше не на кого, не на что. Ради чего старался? Где справедливость? Раньше, по крайней мере, в собственные способности экспериментатора верил, а теперь испарилась последняя вера в себя. В свою предусмотрительность, дальновидность. Потеря веры, как и ее обретение, — цепной процесс. Самоускоряющийся. Остатки верижниковской личности деструктировали на глазах. На дне сосуда кипели, не выкипая, полное бессилие и неверие.

Погибал Верижников, шел ко дну у всех на виду. Если раньше на вопрос Базанова, хочет ли он работать в группе, Верижников отвечал, что работать будет, даже если этого не хочет он, Виктор Алексеевич Базанов, то теперь — смиренно и безропотно:

— Как знаете, Виктор Алексеевич. Вам виднее.

Базанову действительно было виднее, и для Верижникова все кончилось, пожалуй, наилучшим для него образом. Точно так же, как и началось. При организации в институте очередного подразделения его новому руководителю был задан вопрос:

— Вам нужны сотрудники?

— Очень нужны.

— Так и быть, переведем к вам одного, поможем.

В жизни Верижникова за все эти годы ничего не переменилось. Он по-прежнему рядовой инженер, только теперь работает в другой группе. Несколько постарел, обрюзг, а в остальном — никаких изменений.

Лариса ревновала мужа к Капустину. Ей не нравилась их дружба, не нравился сам Капустин, которого она считала циником и развратником. С некоторых пор Базанов стал ходить в скульптурную мастерскую тайком от жены, и эта вынужденная таинственность еще больше придавала подобным визитам предосудительный оттенок.

Лариса явно преувеличивала и склонность Ивана к разгульной жизни, и пагубное, как ей казалось, влияние на Виктора. Насколько серьезные были у нее основания для беспокойства? Пили они при встречах преимущественно чай, и я почти уверен, что ни с одной из своих любовниц Базанов не познакомился в капустинской мастерской. Ларису, видимо, пугала уже та непреодолимая сила, которая влекла Базанова на Рождественский бульвар. Он уверял, что любит ее, но предпочитал проводить немногие свободные часы не с ней, а со скульптором. Лариса искала  р е а л ь н ы е  причины для  т а к о г о  поведения Виктора и не находила их. Чем более решительно протестовал он против возводимой на друга напраслины, тем больше росли ее подозрения. Все неприятности шли от него, Капустина, из его мастерской, этого «грязного притона».

Повод для столь решительного определения был самый ничтожный. Зайдя как-то утром случайно или по какому-то пустяковому делу к Капустину, она застала его «с какой-то полураздетой девкой». Базанов попытался было смягчить раздражение жены, но это «выгораживание» лишь окончательно погубило Капустина в ее глазах.

Поскольку до второй моей женитьбы я был завсегдатаем капустинской мастерской, то берусь утверждать с полной определенностью: если и было в их встречах и спорах нечто  п а г у б н о е, то совсем в ином смысле, чем тот, который вкладывала в это слово Лариса.

Прошлой весной, в тот переломный во многих отношениях, полный событиями и переменами год гибели Виктора, мне улыбнулось счастье. Я встретил женщину, которая перевернула мою жизнь, вдохнула смысл в одинокое мое существование. Не прошло и четырех месяцев, как мы стали мужем и женой. Никогда не думал, что в нашем возрасте человека можно узнать быстрее, чем в ранней молодости. Пожалуй, лишь жизненный опыт и то, что приходит, видимо, лишь с годами и что в данном случае я бы назвал осознанным доверием, сделали мое счастье фантастическим и реальным одновременно. Только теперь я понял, что единственным источником той убежденности, с которой Виктор отстаивал право на собственный путь, были вера и любовь. Но если Базанова нес на своих крыльях его большой талант ученого, то меня поднимает ввысь другой, может, более скромный, неожиданно открывшийся талант, который я бы определил как способность любить. Скоро я стану отцом, и это вселяет новые надежды, увеличивает мое и без того безмерное счастье. Зная, сколько опасностей его подстерегает, я из суеверия ни с кем не делюсь своей радостью. Перед глазами неотступно стоит печальный пример, заставляющий быть осторожным, немногословным и даже, пожалуй, скрытным.

Теперь мы редко видимся с Капустиным, однако то время, о котором идет речь, было годами неприкаянного одиночества, и я чуть ли не каждую неделю приходил в мастерскую, иногда заставая там Виктора. Их многое объединяло, они питали и обогащали друг друга творчески, но зачастую из-за пустяков вспыхивающие споры носили столь жаркий, ожесточенный характер, что поневоле казалось: две эти сильные, свободолюбивые личности принадлежат все-таки к разным кланам, между которыми нет и не может быть полного мира.

Однажды, видимо уже в пору торжества базановских научных идей, у них зашел разговор о будущем. Я молчал. Меня не спрашивали. Это был обмен мнениями двух титанов.

— Ты погляди, — говорил Капустин, — деревня гибнет, национальный характер гибнет. Безличие прет. Что осталось? Новые обычаи хотите в одночасье завести? Разве так можно? Что это, огурцы, которые в парниках выращивают? Такое сотни лет готовится, во многих поколениях вызревает. Обрубить-то нехитрое дело, а ты поди создай.

Эти слова были обращены не только к Базанову и даже, может, не столько к нему, сколько ко всей враждебной капустинскому гуманизму научно-технической олигархии, к которой принадлежал его друг.

— Оно вон шло откуда, — Капустин загребал рукой, точно собирался зацепить стоящую на полке вазочку в форме обнаженного женского торса. Рука тянулась и не дотягивалась до вазочки.

— Все это мы слышали, — отмахивался Базанов, — патриархальная деревня, бревна, лапти, кислые щи. А сам в Москве живешь.

— С удовольствием бы не жил.

— Ну и уезжай в свою деревню.

— Вот вы уже как! — нервно теребил бородку Капустин. Опять-таки было не вполне ясно, кого он имел в виду, употребляя местоимение «вы».

— Ты ведь сам говоришь: с удовольствием.

— Поди поживи в деревне.

— Не хочу я там жить. Не люблю деревню.

— Вот и стыдно. Все мы из деревни вышли.

— Я, — гудел Базанов, — не из деревни.

— У тебя душа не болит. Сыто живешь. Ни у кого из вас душа не болит. Наплевать вам на народ. Что с ним будет, что станет.

— Народ? — налегал животом на неподатливый стол Базанов. — Ты кого имеешь в виду?

— Сам-то хоть раз в деревне бывал? — ожесточался Капустин.

— Бывал, — отвечал Базанов, черпая решительность в тех далеких днях, когда его мальчиком вместе с братом Володей вывозили на лето за город.

— Что знаешь ты о деревне?

— Знаю. Видел. Прекрасные люди, замечательная природа.

— Все ерничаешь, — покрывался красными пятнами Капустин. — На твоем месте я бы задумался.

— О чем? Ты смотри… Ты смотри, — хватал ртом воздух Базанов, не в силах выразить свое возмущение капустинской интонацией.

— О том, как над природой издеваетесь, леса выводите, озера травите, рыбу губите в реках. О том бы народе подумал, который вас на своем горбу вытянул и, между прочим, до сих пор кормит. Хлеб-то вы делать еще не научились.

— Учимся.

— О душе бы народной подумал.

— Разумеется, — рассмеялся Базанов, — о душе народной одни вы печетесь. Душа — это ваш департамент. — И вновь словечко «вы» обретало какой-то странный, неясный, отвлеченный характер. — Вы ведь и думали, и болели о ней всегда, о душе. Не так ли? Берегли, холили, взращивали, лелеяли. Почему же теперь и чем именно она вам не подходит? А? Вы, сеятели разумного, доброго, вечного, лепили свои скульптуры, писали картины, сочиняли книги, статьи, выступали с трибун, учили, воспитывали, защищали душу народную от разных бед, лженаук, лжеучений, ужасов. От генетики, кибернетики. Разоблачали по мере сил, клеймили позором. Вспомни-ка, Ваня. Или тогда еще слишком маленький был?

— Все в одну кучу валишь. При чем тут это?

Капустин досадливо морщился.

— При том, Ваня, что и скульптуры твои, и моя кибернетика, наши умные и глупые статьи, вырубленные леса, гибель озер и душ человеческих, химические ожоги почвы и не знаю уж какие там ожоги души все это одно.

— Вот уж извини. Гляди-ко, — в возбуждении Капустин поднимался из-за стола. Базанов — следом. — Как ловко все объяснил. Вы виноваты. И мы виноваты. Нет ни правых у него ни неправых. Ты дерьмо с медом не смешивай. Русский мужик ничего такого не делал. Он хлеб сеял.

— Русский мужик, — смеялся Базанов. — Русский мужик! Ты лучше прикинь, сколько людей теперь в городах живет. Сколько на науку и технику работает. Сколько в деревне техники? Ты посчитай. Русский мужик! Ты что же, и себя к русским мужикам причисляешь?

— А ты как думал?

— Остальных маэстро тоже?

— Ты не сбивай. Знаю, что говорю. Я из мужиков вышел.

— К кому причислишь меня?

— Тебя я к русским мужикам не причисляю, — мрачно заметил Капустин. — Ты вон одними иностранными словами сыплешь. Какой ты мужик? Хотя конечно, — потупившись, тихо добавил он, — и ты можешь проснуться для настоящей жизни. Ты ведь спишь сейчас. Национальный характер в тебе спит.

— Ну, уморил! — веселился Базанов. — Я сплю — ты бодрствуешь.

— Так ведь без земли, без корней никакая культура немыслима. Растет-то оттуда.

— Наука, значит, не культура?

— Другое.

— Отчего же?

— Конечно, тоже к культуре отношение имеет, — подумав, уступил Капустин.

— Ну вот. Я, например, исходил из работ английских исследователей. А побег, как видишь, вырос здесь, в России. И ссылаются теперь на наши работы, об англичанах не вспоминают.

— В искусстве такое невозможно.

— Почему?

— Невозможно — и все. Тут уж дай мне судить.

— А твой «Икар»?

— Прекратим разговор, — лицо Капустина налилось кровью. — Все равно не договоримся.

Так всякий раз они обрывали спор и вновь возвращались к нему после нескольких чашек чая — на улице, в комнатке наверху или в самой мастерской среди сырой глины, скульптур и необработанных кусков камня.

— Ты пойми: язык, культура — это память нации, ее разум. Без них вся жизнь наперекосяк. Сейчас-то черт знает что делается. А завтра? Скажи, что завтра будет.

— И во всем, значит, виноваты ученые, треклятые технари, — подзадоривал его Базанов. — Построили самолеты, связали разные страны, создали города, в которых поселились люди разных национальностей. А тут еще научно-исследовательские институты и статьи на «языках», ни одной нации в целом вообще не доступных.

Базанов наступал. Капустин не принимал его доводов. Возразить по существу он не мог, и потому в нем появлялось нечто от загнанного зверька, который, прекратив бегство, сам начинает нападать в расчете запугать противника.

— Ничего не может быть хуже усредненного, исковерканного, общегородского языка. Сплошные штампы.

— Иностранное слово! — подлавливал его Базанов.

— Ладно. Ты, конечно, человек ученый. Рассуждаешь ловко, мне за тобой не угнаться. Я вот в чем вижу опасность: люди привыкают к  н и к а к о м у  я з ы к у,  к  н и к а к о м у  искусству. Сами становятся  н и к а к и м и.

— Это ясно. Это ясно, — соглашался Базанов. — Но не кажется ли тебе, что неприятие общекультурных ценностей приводит к другой опасности, к насилию над личностью? Откуда такая нетерпимость? Только потому не хочешь согласиться, что заведомо решил не соглашаться. Я многое готов принять. Да, но только как часть общей проблемы. Мои возражения тоже следует понимать как одну из возможных точек зрения. О чем речь? О двух сторонах одной медали. Национальная стихия? Хорошо. Сколько их? Что ни народ, то своя стихия. Каждая хочет сохранить себя. Инстинкт. Ясно. А тут такой сильный магнит включен. Их тянет друг к другу. И отталкивает. И никто не должен победить… Понять друг друга нужно. Что же, по-твоему, разагитируй ты меня в пух и прах, и я «проснусь» для  н а с т о я щ е й  жизни? Да я просто не смогу работать в лаборатории. Только и всего.

Устав ходить друг за другом по тесному чердачку, они спускались в мастерскую. Я шел следом, чувствуя себя в незавидной роли сопровождающего лица.

— Вот гляди, — метался Капустин от работы к работе. — Говорят: современно, смело, — а ведь не понимают, откуда это идет. Откуда все. Откуда? — орал Капустин, ввинчивая ладонь в воздух и опуская ее, будто лопатой землю копал — все глубже и глубже.

За этим жестом последовал щелчок моего фотоаппарата.

В каком-то смысле позиция Вани Капустина мне близка. Видимо, действительно следует добраться до самой сути, чтобы понять, что мы такое есть и что за прошлое, которому суждено предопределить будущее, заложено в нас. Не поняв этого, нельзя найти своего места в жизни. Можно вскапывать там, где копают все, но на тех общих грядках, в лучшем случае, взойдут лишь скороспелые однолетки. Нужно отыскать единственную точку, где глубоко под землей временем и природой запрятано зерно, в котором заключены все наши возможности. Тут и случайность много значит, и особый талант — что-то родственное таланту водоискателя, чувствующего воду на глубине. Здесь копать, — говорит он себе и действительно находит воду.

Здесь копать, — сказал себе однажды Базанов и стал физикохимиком. Здесь копать, — сказал он себе и раскопал нечто удивительное.

Почему мы с Рыбочкиным оказались глухи к той восточной музыке, которая так тронула базановский слух? Потому что у нас более узкий диапазон возможностей? Потому что Базанов раскопал в себе то, что не удалось раскопать нам?

А родные, знакомые мотивы? Почему они волнуют всех? Потому что легко затрагивают в нас нечто поверхностное, легко возбудимое?

Сегодня я снова думаю об этом, отбирая самые выразительные фотографии. С ними просто: никаких иностранных слов, чужеродных форм, языковых барьеров. Но мне бы хотелось, чтобы те, кто придут на выставку, посвященную памяти Виктора Базанова, все-таки ощутили  к о р н е в о й  смысл моих поисков.

Светом и тенью, контрастом, мерой увеличения, соседством тех или иных изображений можно довольно точно передать мысль, ощущение. И тот, кто зряч, увидит. Корни не так просто скрыть. Разве нужно доказывать, что ты — это ты и принадлежишь этой земле, а не какой-то другой?

Я просматриваю негативы, перебираю пленки, надрезаю перфорацию у кадров, которыми займусь в ближайший выходной. Ищу единственный угол зрения, при котором падающий свет, преломившись, высветит темное, углубит светлое, в результате чего возникнет живое, объемное изображение. Пойманный, угаданный угол, эта тонкая игра со светом, заставляет изображение мерцать, переливаться, — и вот уже деревья шумят на ветру, люди улыбаются, фигурки движутся. Это настоящий магический кинематограф.

На фотографиях жизнь замирает, останавливается, засушивается на века, как цветок в книге или мушка в янтарной смоле. Негатив же, рассматриваемый как позитив, таит в себе множество неожиданностей. Кажется, что еще не все выявлено, завершено, что деревьям — шуметь, жизни — длиться, что впереди неограниченный запас не предусмотренного природой, похищенного у Хроноса, запутавшегося в тончайшей сетке фотоэмульсии времени, равного бесконечности.

Улыбается Базанов. Улыбается Френовский. Лаской, молодостью и красотой светятся огромные глаза Ларисы. Наивно-недоумевающее лицо Верижникова. Он еще поймет, найдет, поверит. У него все впереди. Как у Игоря Рыбочкина. Или у Павлика. Как у капустинских скульптур, не попавших в музеи. Впереди у всего и у всех — бесконечность.

Но дрогнула вдруг рука, сбился угол, умерло, померкло изображение. То, что еще мгновение назад было жизнью, улыбкой, движеньем, превратилось в мертвенные гримасы — равнодушные, печальные, злые. Все так стремительно переменилось. Светлое стало темным, четкое — размытым. И вот, словно рентгенолог, просматривающий многие метры флюорографических снимков чьих-то грудных клеток, ты задерживаешь взгляд на тех из них, где видны явные признаки неизлечимой болезни, и как профессионал почти непроизвольно отмечаешь про себя: этому осталось не больше двух лет, этому — год, а этому — всего ничего.

На одной из переснятых фотографий — базановские родители, на другой — портрет его бабушки по материнской линии. Его я не буду давать на выставку. Переснял только для себя. Невозможно было не переснять. Тонкое, породистое лицо, обладающее непонятной гипнотической силой, — нечто родственное портретам леонардовских женщин. Возможно, к непосредственному восприятию примешивается то немногое, что я знаю о ней, преимущественно от Ларисы. Фотография сделана в 1914 году в Москве. Чем-то женщина на фотографии напоминает Ларису: гордая, прямая осанка в сочетании с природным изяществом. Здесь ей не более двадцати. Я почти никогда не ошибаюсь в возрасте, нужно только внимательно присмотреться. Чаще всего выдают глаза, их выражение.

Эта базановская бабушка — из аристократок. Получила воспитание в каком-то закрытом пансионе, вышла замуж (Лариса, помнится, говорила: за статского советника). Потом революция, все вверх дном, кто-то бежит из России, кто-то остается. Они с мужем и двумя детьми остались. Бедствовали. Она сама мыла полы, стирала — вообще переносила лишения с редкостной в ее положении легкостью. Большинство ее подруг и знакомых из буржуазных семей страдали, нищенствовали, злобствовали, погибали. Их убивала потеря былых привилегий — незачем стало жить.

Она не грустила о прошлом, словно тот устроенный быт, которого она была теперь лишена, мало что для нее значил. Муж, служивший мелким государственным чиновником, вскоре заболел и умер.

Она опять вышла замуж — на этот раз за пролетария. Новый муж занимал высокий пост. Базановская мать по документам считалась его дочерью, но на самом деле (об этом Базанов знал) родилась от случайной связи с обрусевшим французом. Но и этот брак оказался недолгим, непрочным. Неуемный темперамент в сочетании с неиссякающим любопытством и бесстрашием сводил ее со многими людьми. Увлекалась, влюблялась. Дети росли без присмотра.

Она в совершенстве знала несколько языков, печатала на машинке по-русски, французски, немецки, искренне считала справедливой революцию, лишившую привилегий тех, кто жил за чужой счет.

Началась Отечественная война — новые несчастья, неустроенность, изнурительный труд. Что-то сломалось в ней, не выдержало. Она покончила жизнь самоубийством, оставив трех, к тому времени уже взрослых детей.

Старшая дочь Лена, став драматической актрисой, вышла замуж за инженера, родители которого считали их неподходящей парой. Еще жива была мать, но она ничего не знала, поскольку отправилась в очередное свадебное путешествие да так и застряла в чужом городе.

Через год у Лены родился мальчик, которого назвали Витей. Таково было ее желание — назвать сына в честь окруженного романтической дымкой детской памяти тайного ее отца Викто́ра.

Сей «победитель» долгое время ничем не проявлял себя. Второй муж матери относился к Леночке как к родной дочери, но, очевидно, не только это было главной причиной нежелания любвеобильной, своенравной матушки поддерживать отношения с Викто́ром и позволять ему видеться с ребенком. Она охладела, разочаровалась в нем.

Все-таки однажды, в конце двадцатых годов, встреча отца и дочери состоялась. Лена не знала, что это ее родной отец, все открылось лишь незадолго до войны, когда она сама ждала ребенка, Виктора II. Они с матерью расставались, как оказалось, на этот раз навсегда. То ли предчувствуя, что ей немного осталось жить, то ли повинуясь иному движению души, мать поведала дочери тайну ее рождения.

— Если что случится со мной, а тебе потребуется помощь, знай: у тебя есть отец.

Тогда-то она и вспомнила тот странный звонок из гостиницы «Националь», где остановился приехавший из Ленинграда «старый мамин знакомый» — именно так он представился. Мамы, как обычно, дома не было, знакомый уезжал через несколько часов, хотел что-то передать ей и попросил встретиться у подъезда. Девочка спустилась вниз, как было договорено. Подъехала машина. Ей навстречу бросился огромного роста, роскошно по тем временам одетый мужчина. Тут же, на улице, принялся ее целовать, приговаривая:

— Ах, как выросла, какая красивая стала. Знаешь что, давай-ка поедем сейчас ко мне. Ненадолго. Еще есть немного времени. Ты расскажешь, как вы живете, как мама. А потом я велю шоферу отвезти тебя.

— Видишь ли, — рассказывала она потом сыну с гордостью, — я сразу почувствовала к нему такое доверие, что, не колеблясь, села в машину. Думаю, не только я его, он тоже видел меня впервые. Как он меня узнал? На улице крутилось несколько соседских девочек моего возраста, но он направился сразу ко мне, даже ни на кого не взглянув.

Они приехали, поднялись по лестнице («замечательный номер, очевидно, «люкс»). Новый знакомый, словно забыв о том, что ему скоро уезжать, подробно расспрашивал девочку о ее жизни, гладил по голове, целовал («вообще вел себя очень странно»).

— Но мне все это почему-то казалось тогда естественным, само собой разумеющимся. Он так ничего и не передал для мамы, но даже это не насторожило. Потащил меня в магазины, одел с головы до ног, купил платье, туфли дорогие, каких у меня никогда не было, какие-то мелочи. Все это он объяснял тем, что они с мамой очень хорошие, старые знакомые. Потом мы отправились обедать в ресторан — сроду не ела столько вкусного… Я волновалась, что поезд уйдет. Он смеялся, шутил, успокаивал: подумаешь, поезд — можно купить билет на другой. Когда мы расставались, у него в глазах стояли слезы. Мама потом мне сказала: «Взяла с него честное слово, что он никогда не вторгнется в мою жизнь». Чего она боялась? Мама была человеком с трудной, изломанной судьбой. Видно, он очень ее любил и меня любил, но зачем-то дал маме честное слово и до конца держал его.

Поскольку семье инженера Базанова не нравилась жена сына, начинали они жизнь трудно, в крошечном закутке коммунальной квартиры. Молодой Базанов оказался способным инженером, быстро выдвинулся. Им дали трехкомнатную квартиру, где и родился Виктор.

Семейная жизнь базановских родителей складывалась не слишком счастливо. (На старой фотографии, как, впрочем, и на большинстве других семейных фотографий, они выглядят благополучной, любящей парой.) Отношения в семье стали портиться скоро. После рождения второго ребенка мать Виктора по настоянию мужа бросила театр и никак не могла примирить свое призвание актрисы с ролью домохозяйки. (Младший базановский брат Володя — маленький, щуплый блондин — стал заурядным инженером, из тех, кто постоянно сетует на судьбу, ничего не делая для того, чтобы ее изменить. Иногда я встречал его в доме Виктора.) Через несколько лет совместной жизни мать и отец Базанова почувствовали, что они — люди разного склада, темперамента, уровня и характера культуры. Как-то мать призналась Виктору или Ларисе, что скоропалительно вышла замуж из-за полного одиночества, сиротства. Натура увлекающаяся, горячая, она была полной противоположностью мужу — человеку суховатому, рассудительному и прижимистому.

Был период, когда назревал развод, но она, ни на миг не забывая о собственной горестной судьбе брошенного ребенка, постаралась подавить в себе мечты об иной жизни, целиком отдалась мужу, детям, заботам о них. В результате стала сумасшедшей матерью, клушей.

В свою страсть к детям она вкладывала неистово не только себя, но, казалось, и ту любовь, которую недополучила от собственных родителей. Заставила мужа купить кооперативную квартиру, боялась, что они, старики, помешают семейному счастью молодых. Ежедневно звонила Виктору, боготворила Ларису, долгое время находившуюся, по-моему, под сильным ее влиянием. Неженатому базановскому брату, малахольному Володе, тоже купили квартиру, однокомнатную.

Когда родился Павлик, Елена Викторовна и вовсе «сошла с ума». (Всем известная как Елена Ивановна, мать Виктора вдруг на старости лет повелела называть ее Еленой Викторовной, что поначалу вызвало сильное недоумение окружающих и неудовольствие мужа, во всем ценившего порядок и точность.) Маленький Павлик вызвал в этой быстро стареющей женщине такую бурю чувств, что даже Виктора подобная опека тревожила и смущала.

Елена Викторовна носилась из конца в конец необъятной Москвы с сумками и авоськами, каждый день привозила свежие продукты, детское питание, игрушки, одежду. При этом успевала сделать домашние дела, наполнить едой холодильник в Володиной квартире и вернуться к приходу с работы собственного мужа, которого тоже нужно было кормить, обстирывать и обглаживать.

Видимо, именно это ее неумеренное детолюбие и неуемная энергия, которой хватало на троих, сгубили в Володе всякую инициативу, сделали его неудачником и брюзгой. Может, и Виктор бы стал таким, если бы внешняя материальная сторона жизни занимала его чуть больше, вернее, если бы он вообще уделял ей какое-либо внимание. Ему всегда было безразлично, есть ли в доме еда, чистая у него рубашка или грязная, хватит ли денег до конца месяца. Обо всем приходилось помнить и заботиться Ларисе. Она снаряжала его по утрам, как последнего недотепу.

— Витя, у тебя есть деньги?

Лезет в бумажник, роется.

— Ни рубля.

— Возьми.

Брал.

— Почему так мало?

— Достаточно.

— Вдруг какую-нибудь девушку захочется на такси отвезти или пойти в ресторан, — шутила она.

— Не говори глупостей.

— Бери, бери.

И он брал, подвозил девушек, ходил с ними в рестораны.

Может, вздумай она держать его, что называется, в ежовых рукавицах, то и не подвоз-ил бы, и не ходил. Впрочем, Виктор был слишком свободолюбив и независим. Вряд ли бы это помогло.

Сначала у Елены Викторовны появился внук Павлик, потом — внучка Людочка. Сначала она работала за троих — теперь приходилось работать за четверых. А время шло, силы убывали. Уже болело сердце. И в больнице успела побывать. (Как раз в период наших с Ларисой и Павликом гуляний на бульварах, походов в музей.) Она тяжело переживала неприятности Виктора на работе, а его докторская и болезнь окончательно доконали ее. Она почти не могла выходить из дому. Теперь уже Ларисе приходилось выкраивать время, чтобы снабжать ее продуктами и всем необходимым.

Базанов-старший тоже сдал. И тоже сердце. Как-то вдруг, ни с того ни с сего, неожиданно. Врачи посоветовали уйти на пенсию, иначе никаких гарантий. Буквально на глазах эти сильные люди превратились в беспомощных стариков.

Лариса разрывалась между двумя домами. Виктор то болел, то находился в командировке, то пропадал в институте или просиживал ночи «у этого подонка» Капустина. Работу свою Лариса ни за что не хотела оставить (свое дело, суверенная жизнь). Даже меня теперь не было рядом или хотя бы поблизости. Я отходил, отходил, пока не отошел совсем. Появлялся в их доме все реже. Какие там прогулки, бульвары — у нее минуты свободной не было. Только снимал иногда. Это по-прежнему доставляло ей тихую, почти детскую радость.

Маленькая иллюзия, приятный самообман. Все хорошо, Алик ее не забывает, она, как и раньше, нравится мужчинам, пусть Виктор всегда помнит об этом. Ему должно быть приятно, что у него  т а к а я  жена.

Поспешно вытирала кухонным полотенцем мокрые руки, скидывала фартук, суетилась перед зеркалом, прихорашивала детей.

— Взгляни-ка, сейчас оттуда вылетит птичка.

Птичка предназначалась для маленькой Людочки. Павлик снисходительно улыбался. Дядя Алик нажимал блестящую кнопку.

— Так, еще раз.

— А птичка где?

— Сейчас вылетит.

— Где птичка?

— Ты разве не заметила? Выпорхнула и улетела в форточку.

Непременный, традиционный чай. (Дядя Алик всегда любил сладкое.)

— А фотографии когда будут? — прорезающимся баском спрашивает Павлик.

— Как только напечатаю, принесу.

Чай, фотографии, семейное застолье с чужим дядей. Не с чужим, конечно. Со  с в о и м  дядей Аликом. Совсем своим. Своим в доску.

Прихожу с аппаратом, снимаю, пьем чай. Потом приношу фотографии, снова пьем чай, ухожу. И так до конца. До самого.

Базанов на кафедре. Базанов читает лекцию. За границей? У нас? Что за лекция? Судя по написанному на доске, лекция посвящена «термодинамической химии».

Какое необычное у Виктора лицо на этой фотографии! Словно не говорит, а поет. У такого певца должен быть прямо-таки шаляпинский голос. У него, впрочем, и был такой. Потому и пел.

Если вспомнить, с чего начиналась эта его научная работа, то становится просто смешно: с пустого случая, с чепухи. Когда оформляли документацию на поисковое исследование, Виктор не подозревал, какие результаты получит. Однако такой же вот независимый, гордый вид уверенного в себе человека был у него всегда. Будто в Базанове давно уже сидело его открытие, только до поры до времени он ничего об этом не знал. То есть знал, что сидит, но не знал, ч т о  именно.

Мудрый Максим Брониславович предложил:

— Попытайтесь, Виктор Алексеевич, в самом общем виде сформулировать тему поиска. Чтобы нам не стеснять себя узкими рамками. Да и отчитываться будет проще. Кто знает, как дело пойдет. Потом, когда что-то нащупаете, можно будет привязать тему к какой-нибудь практической разработке, — скажем, к очистительным установкам.

Так что впервые «термодинамическую химию», которой тогда не существовало, и установки, которыми издавна занимался наш институт, связал между собой Максим Брониславович Френовский.

Иногда мне кажется, что приди Базанов в другой институт, в иную лабораторию и предложи ему другой начальник то же самое — возможно широко сформулировать тему поиска, связав ее в дальнейшем пусть даже не с очистительными установками, а с чем-либо иным, — то можно быть совершенно уверенным, что Базанов пришел бы к тому же, к своей «термодинамической химии». Потому что она  и з н а ч а л ь н о  жила в нем. И с практикой бы ее связал. С помощью Рыбочкина, конечно. Базанов и Рыбочкин — удивительно удачное сочетание, что там ни говори.

До Базанова псевдогетерогенные реакции у нас никто серьезно не изучал. Полагали, что подобными вещами должны заниматься в академических институтах, а мы — лишь использовать накопленный опыт. Не было у нас такой традиции, да и условий для проведения подобных работ не было. Максим Брониславович первым решился, хотя, конечно, им руководило не только и даже, пожалуй, не столько понимание того обстоятельства, что без серьезных научных исследований мы всегда будем топтаться на одном месте, сидеть в тухлом болоте, создавая видимость активной работы, демонстрировать достижения двадцатилетней давности, получать премии, поощрять показуху. Вряд ли теневой премьер желал изменить порядки в своем государстве: он просто хотел, чтобы иллюзия активной работы стала еще более убедительной, демонстрация достижений — яркой, премии — внушительными. Разумеется, он не предполагал, что дело зайдет так далеко. Или все-таки надеялся защитить с помощью Базанова докторскую диссертацию? Если институт и мог ожидать перемен, то лишь в том смысле, какой вкладывал в слово «перемены» Максим Брониславович Френовский.

Думаю, что ко времени нашего знакомства Базанов уже прочитал ту самую статью Голдсмита, о которой столько потом говорил всем и всюду. А вернувшись как-то из очередной зарубежной поездки, он в свойственной ему манере рассказывал об их встрече на конференции.

— Представь: сухощавый старик, прямой, как жердь. Величественный. Только это и бросилось в глаза. Мне говорят: «Профессор Голдсмит». Ему называют мою фамилию. Пожимаем друг другу руки. У старика сухая, шершавая ладонь. Пахнет одеколоном. Он первым прореагировал. Такой, знаешь, живчик с острыми глазками. Жмет мою руку, не отпускает. Тот, кто нас знакомил, продолжает тараторить по-английски. Старик улыбается, вежливо поглядывает на него, на меня, вдруг говорит: «Я внимательно слежу за прекрасными работами мистера Базанова». Что-то в этом духе. Тут только до меня доходит: бог мой, тот самый Голдсмит! Я его так и спросил: «Неужели вы и есть тот самый?» Старик не понял. Ему объяснили. Удивляется: «Меня знают в Советском Союзе?» Он еще спрашивает! Вся моя проблема вышла, по существу, из одной его публикации. «Мне лестно, — говорит, — слышать. Рад, если старая моя работа чем-то помогла вам, но я занимаюсь теперь другим». Он без всякого энтузиазма воспринял мои комплименты, думая, вероятно, что я их расточаю из вежливости. Тем не менее предложил спуститься в бар и выпить за знакомство. Бар оказался закрыт. Мы даже не выпили вместе! — с негодованием завершил Базанов свой рассказ.

Не сомневаюсь, что своего  в е л и к о г о  Голдсмита Базанов попросту выдумал, как выдумал Капустин существование связи между «Эротом поверженным» и оттиском базановской статьи с гистерезисной петлей. Хотя оттиск действительно оказался испачканным глиной и хранил на полях беглый карандашный набросок скульптора. Во всяком случае, имя этого ученого я слышал только от Базанова, его работ не читал и даже не встречал. Почти невероятная для  в е л и к о г о  ученого ситуация, даже если сделать скидку на неосведомленность тех, кто не является узким специалистом в области термодинамики растворов. Все это лишний раз доказывает широту и щедрость базановской натуры, его умение видеть то, чего не замечают другие. Существование Голдсмита подтверждает лишь имеющаяся на него ссылка в одной из первых базановских статей — той самой, которая каким-то образом вдохновила Капустина на создание «Эрота поверженного».

Значит, Голдсмит все-таки существовал! И может, еще существует?

Глядя на фотографию потерянного, как во сне разгуливающего по институтскому двору Базанова, неуклюже наклоняющегося за щепкой, можно подумать, что Голдсмит — фамилия сказочной красавицы, о которой безнадежно вздыхает незадачливый юноша в очках.

Прежде чем перейти к групповым фотографиям (окружение Базанова, его, так сказать, широкие связи с институтской и пр. общественностью), я должен отобрать из имеющихся одиночный портрет Рыбочкина (первый аспирант, первый и, увы, единственный представитель базановской школы, его преемник). На всех фотографиях Рыбочкин находится при деле, у вытяжного шкафа. Для выставки как раз нужен работающий, трудолюбивый Рыбочкин, именно такой, какой он на самом деле. Таким он получился на всех фотографиях. Удивительно, почему нет других. Ведь отрывался же он иногда от своих колб, термостатов, реостатов. Подходил, шутил, мы перекидывались двумя-тремя фразами.

Если не знать Игоря Рыбочкина, может сложиться впечатление, что он специально изображает из себя трудягу. Наморщенный лоб, жесткий взгляд, неизменно направленный на какой-нибудь лабораторный прибор. Герой труда. Стахановец, берегущий минутку. Разумеется, он хотел получиться на фотографиях самим собой. А получалось фальшиво.

Видно, Игорю требовалось еще меньше времени, чем мне, чтобы подготовиться к съемке. Застать его врасплох оказалось невозможно. Нацеленный объектив угадывается во всех снимках по напряженному, неестественному выражению лица. Нефотогеничная личность.

Иногда казалось, что труд не доставляет Рыбочкину такого же удовольствия, как Базанову, хотя оба они любили работать, испытывали прямо-таки физиологическую потребность в труде. Но когда Базанову удавалось свести концы с концами, истолковать очередной опыт, он был на седьмом небе, размахивал руками, шумел, сиял, а Рыбочкин в дни своих удач становился еще более молчаливым и печальным. Радовался ли он? Конечно радовался. Но радость переходила в состояние глубокой сосредоточенности. Он словно боялся спугнуть свое счастье, сглазить. Работать он умел и в работе был сильным, уверенным в себе. Другие состояния сулили много опасностей, перед которыми он мог спасовать. Уж так оказался устроен Рыбочкин. Особенно напряженно и неуверенно чувствовал он себя с женщинами. То, что в наш первый визит к Базанову Игорь решился танцевать с Ларисой, следует расценить как величайшее геройство с его стороны.

Рыбочкина просто было переспорить, но нелегко убедить. Надежным оружием ему служило молчаливое упрямство. В шумной компании он становился скованным. Шутливое заигрывание женщин расценивал как покушение или насмешку. Так оно и было на самом деле, женщины очень чутки к подобного рода настороженности мужчин.

Женился он рано, но не на той, которую любил, потому что та вышла замуж за другого. В день, когда Рыбочкину объявили об этом, он пригласил в кино малознакомую девушку, привел ее домой, оставил на ночь, а утром сделал предложение, которое было принято. Жена родила сына, похожего на Рыбочкина как две капли воды. Инженерской зарплаты семье не хватало, жена стала уговаривать Игоря поискать более высокооплачиваемую работу. Рыбочкин объяснил, что у него интересная тема, хорошая перспектива и к тому же война с Френовским — как он оставит Базанова одного? Жена вполне резонно посоветовала ему пожалеть семью, вместо того чтобы жалеть какого-то Базанова, который еще неизвестно чем отплатит ему, Рыбочкину, за его преданность. Рыбочкин попросил жену довольствоваться имеющимся.

Когда уговоры не помогли, началась систематическая пилка, но Рыбочкин был сделан из твердого материала: его не так-то легко оказалось перепилить. При том положении, в каком находилась их группа, повысить Рыбочкину зарплату Базанов не мог. Улучшить материальное положение Рыбочкина был в состоянии только один человек — Френовский. И он бы наверняка пошел навстречу, поскольку вовремя понял, что Рыбочкин — это не Верижников. И согласился бы на любые условия Рыбочкина, пожелай тот их предъявить. Встал бы на голову, чтобы добиться для него невозможного. Это Верижникова можно было надуть, заморочить голову обещаниями. Рыбочкин для таких игр не годился. Заполучая Рыбочкина, Максим Брониславович сразу убивал двух зайцев, но не убил ни одного, поскольку Рыбочкин отказался вести с Френовским переговоры на эту тему. О попытках Френовского заполучить его Игорь так и не рассказал Базанову. В результате для Максима Брониславовича Рыбочкин стал врагом № 2, вторым после Виктора. Сопротивление Рыбочкина было уже не протестом одиночки, но участием в организованном бунте.

— Запомни, Игорь, — сказал ему как-то Френовский, — работая здесь, ты никогда не защитишь диссертацию.

Собственно, Максим Брониславович лишь повторил пророческие слова старого профессора, сказанные некогда ему самому.

Но на этот раз пророчество не сбылось. Рыбочкин защитил диссертацию и даже стал заведующим лабораторией, по числу сотрудников значительно превышающей бывшую лабораторию Френовского, которого в связи с переменой институтского климата, по состоянию здоровья и по собственному желанию, разумеется, перевели на должность руководителя группы, состоящей из трех человек. После долгих размышлений в дирекции над тем, чем же должно заниматься вновь созданное подразделение, решили, что оно будет дополнительным оперативным звеном между главком и институтом. Таким образом, группа Максима Брониславовича стала чем-то вроде группы по особым поручениям, зондеркоманды или маленькой пожарной команды, в чьи обязанности вменялось тушить время от времени загорающиеся урны с ненужными бумагами. Надо же было придумать для бывшего теневого премьера пристойное занятие.

Вплоть до защиты Рыбочкиным диссертации я не мог понять, почему в течение всех этих трудных лет он не разошелся со своей ворчливой женой. Почему не ушел от нее после очередной пилки? Почему, наконец, она не ушла после очередного его отказа подыскать себе более высокооплачиваемую работу? Абсолютное большинство тех, с кем я учился в институте, кто рано женился или вышел замуж, давно развелись, создали новые семьи, а некоторые за это время несколько раз успели поменять спутников жизни. И какие были пары! Какая любовь! Жить не могли друг без друга. На лекциях сидели, взявшись за руки.

Рыбочкин (его историю поведал мне человек, с которым Игорь учился на одном факультете) как бы насильно себя женил, назло той, которая предпочла другого. Рыбочкина  н а с и л ь н о  женили обстоятельства, как в старину порой женили своих детей родители.

Перед мысленным моим взором проходит целая череда браков по любви, счастливых, по всем признакам, браков, кончившихся полным, зачастую грубым разрывом. Так быстро почему-то эти прекрасные весенние цветы превратились в кучу гниющей органики.

Случай Рыбочкина озадачивал с двух сторон: семейной и производственной. С одной стороны, не совсем понятно, какая могучая сила удерживала его подле Базанова, чье положение в институте долгие годы оставалось неустойчивым. С другой — что держало его подле женщины, на которой он женился  н е  п о  л ю б в и? Конечно, у Рыбочкина был сын, но кого в наши дни это остановит?

Внутренний голос постоянно подводит меня. Если я заблудился в чужом городе и мне нужно идти, скажем, направо, то я обязательно пойду налево. Но стоит не послушаться внутреннего голоса и пойти в противоположном направлении, как выясняется, что на этот раз внутренний голос не обманывал. Мое представление о людях, почти всегда ошибочно. Сколь редко удавалось сказать себе потом: именно таким (такой) я себе его (ее) представлял!

Мое знакомство с Галей (так звали Игореву жену) состоялось в день празднования Рыбочкиным защиты диссертации. Видно, из соображений экономии он решил устроить вечеринку дома, а не в ресторане. Оппоненты и члены ученого совета вежливо отказались принять участие в пиршестве. (Еще не прошел первый испуг, вызванный ваковскими нововведениями.)

Образ сварливой жены, мещанки, отхватившей себе по счастливой случайности  т а к о г о  парня, был безнадежно разрушен в первую же минуту знакомства. Прежний недоуменный вопрос пришлось изменить на прямо противоположный: как это Рыбочкину удалось жениться на  т а к о й  женщине? Впрочем, — подумал я, — Галя знала, за кого выходила замуж. Ей одной ночи хватило, чтобы узнать о нем  в с е, что желательно знать будущей жене о своем муже. Рыбочкин, конечно, был тем фундаментом, который выдержит  л ю б у ю  нагрузку, любую многоэтажность семейной надстройки. Но как выдержала ее она?

Мы уселись за красивый праздничный стол в этом гостеприимном, радушном доме. Вроде как у Ларисы. Однако казавшееся естественным для базановской жены было неожиданно для той, что жила рядом с Рыбочкиным. Даже мелькнула мысль, что две эти до сих пор, кажется, не знакомые друг с другом женщины все трудные годы, подобно мощным магнитам, удерживали своих мужей в поле взаимного притяжения. Несомненно, Игорь рассказывал Гале о своих институтских делах: о Базанове, Френовском, Верижникове. Конечно, она нервничала. Наверняка жаловалась на нехватку денег. Конца войне не видно, в любую минуту их группу могут разогнать, и тогда Игорю придется начинать заново. А годы идут, сын подрастает.

Пили за виновника торжества, за его руководителя, за оппонентов, за присутствующих и за тех, «кто в море». Галя сидела рядом со своим молчаливым мужем, время от времени поднималась из-за стола, что-то приносила, уносила, хотя основную работу делали другие. Размахивал руками Базанов, шумели гости, а она, как девочка после причастия, впервые допущенная в общество взрослых, возбужденно поглядывала по сторонам, смущалась, радовалась, сияла.

Нет, — хотелось мне крикнуть, — никогда не пилила она Игоря! Да и какой он ей муж? Какая она жена? Девочка, невеста. Замолчите! Оторвитесь от своих тарелок и рюмок. Взгляните, какое у нее лицо. Разве такие лица случается видеть вам каждый день?

Я встал. За столом продолжали шуметь, смеяться, чокаться, выпивать. Наконец меня заметил Базанов, конечно же председательствовавший на этом вечере.

— Тише! — по-хозяйски прикрикнул он на разошедшихся гостей и постучал ножом по бутылке. — Алик! Давай!

Волна голосов пошла на убыль, зарокотал отлив, прошуршали камушки на берегу, и все смолкло. В наступившей тишине я произнес что-то очень обычное, стандартное, из банкета в банкет повторяемое, — про жену Рыбочкина, без которой, мол, неизвестно, защитил ли бы он свою диссертацию, про то, что, может, не его, а ее прежде следует поздравить с защитой. И ничего — о девочке-невесте, о сияющих глазах, которые выдавали ее с головой, проливая свет на мучившую меня тайну. Она  т а к  любила Рыбочкина, как только может любить жена, прожившая со своим нелегким мужем долгую, трудную жизнь.

Потянулись рюмки, раздались возгласы: «Примите наши поздравления!», «За вас, Галя!»

— Молодец, Алик, — хлопал меня по плечу Базанов. — Хоть один мужчина нашелся.

— Я благодарна Виктору Алексеевичу, — призналась мне потом Галя (мы стояли вдвоем, зажатые в угол танцующими). — Игорь такой человек. Вы сами знаете. Без помощи Виктора Алексеевича ему бы трудно пришлось. Игорь всегда в него верил, столько о нем хорошего рассказывал. Ведь не всем так везет с руководителями, правда?

При чем это? — подумал я. — Рядом с такой женщиной последний дурак способен на чудеса. Но Игорь не дурак. Да вы ему цену не знаете, милая Галя. С другим руководителем он бы еще быстрее диссертацию защитил.

Я понимал, что несправедлив к Базанову, но меня понесло с чудовищным ускорением — в бесконечность ее широко распахнутых глаз. Со мной иногда случалось: я терял ощущение времени и реальности. Каждому из них, моих по-разному удачливых сослуживцев, выпало редкое счастье, и внезапные вспышки, когда я готов был бог знает на какие глупости, объяснялись, видимо, чувством зависти, ослеплением ярким светом, направляемым всякий раз не на меня. Не хватало только поцеловать ее на глазах у мужа.

Мы стояли с Галей в углу, у окна, за которым открывалась постепенно поглощаемая ночью городская панорама. Первые ряды бесконечного лабиринта панельных построек начинались прямо через дорогу. Они лепились на пологом склоне, вывернутом, точно лопасть пропеллера. Городской пейзаж напоминал построенную в пустыне гигантскую промышленную установку. Я чувствовал себя пассажиром Аэрофлота, навсегда оставившим где-то там, далеко позади, единственный на белом свете по-старомодному уютный дом, где меня любят, понимают и ждут.

— Чему улыбаетесь? — спросила Галя.

— Вспомнил, как мы с вашим мужем и с Виктором Алексеевичем ехали однажды по пустыне. Он не рассказывал?

— Нет.

— Ехали ночью. Звезды до самого горизонта. Пустота. Шофер остановил машину, заглушил мотор, мы вышли и увидели, что земля маленькая и круглая, а человек — песчинка.

— Страшно?

— Не то чтобы страшно.

К нам подошел Рыбочкин.

— Я рассказываю Гале о том, как мы ездили в пустыню.

— Было дело, — настороженно заметил Рыбочкин.

Столь отвлеченный характер разговора, который я вел с его женой, вряд ли пришелся ему по вкусу. Видимо, он что-то заподозрил. Попытку  п о к у ш е н и я. Мы с Галей слишком долго разговаривали.

— Поехал бы снова? — на всякий случай спросил я.

— А на фиг?

— Ну, мало ли. В командировку.

— Запросто.

Передо мной стоял стареющий представитель дворовой шпаны, каким Рыбочкин, несмотря на остепененное положение, по-прежнему становился всякий раз, когда число собеседников превышало одного.

— Говорят, пустыня тянет к себе.

— Может, какого дурака и тянет, — добил последние остатки нашего лирического настроения Рыбочкин.

Как она все-таки могла жить с этим кретином? Пусть он тысячу раз надежен и предан. Как можно с ним жить?

— Мне бы хоть раз побывать там.

— Побываете, — пообещал я. — Попросите Игоря взять вас как-нибудь с собой.

Рыбочкин затянулся сигаретой (обычно он не курил, только когда выпьет, в компании), жестом собственника, охраняющего от порчи цветок, отогнал дым от Гали и, слава богу, на этот раз промолчал. Сына отправили к бабушке, в комнате разрешалось курить.

Если бы мужем ее был не Рыбочкин и мы не отмечали сегодня его защиту, я, честное слово, сам бы предложил Гале поехать в далекий, не знающий прохлады южный городок — в страну несмолкающей музыки, которая, может, сумела бы не только успокоить, примирить с жизнью, но и сделать нас более счастливыми.

Особенно не любил Рыбочкин рассуждений об искусстве — вообще любых разговоров на эту тему, если только речь не шла о конкретном сюжете книги или картины. Я бы не сказал, что он оставался равнодушным. Напротив, такие разговоры действовали на Рыбочкина как красное на быка. Кем бы они ни велись, он однозначно воспринимал их направленность: они велись  п р о т и в  него. Тем не менее такие разговоры постоянно происходили в его присутствии, поскольку Рыбочкин  в с е г д а  находился в комнате, на своем рабочем месте, а Базанов всегда говорил о том, что его занимало в данное время, в частности о тех проблемах, которые он выносил из капустинской мастерской.

Виктор знал эту особенность Игоря, но всякий раз затевал с ним спор. То ли забывал, то ли не мог сдержаться.

Рыбочкин изо всех сил старался отвечать вежливо, но губы его при этом упрямо сжимались, взгляд становился непроницаемым. Словом, базановская несдержанность постоянно таила в себе угрозу  п о к у ш е н и я  на его, Рыбочкина, суверенные права экспериментатора, человека земного и реалистически мыслящего. Нужно было знать виртуозную способность Виктора связывать между собой разнородные понятия и предметы, чтобы понять причину аллергической реакции, которой крепкий организм Рыбочкина отвечал на подобные провокации. П о к у ш е н и е, исходящее от Базанова, выступало в утонченной (и поэтому наиболее опасной) форме  и с к у ш е н и я, желания заразить Рыбочкина тем, чем он вовсе не хотел заражаться. Руководитель и его сотрудник оказались людьми разных культур, различных душевных состояний. Каждый из них прочно обосновался на своей территории и ни за что не желал покидать ее. Если Рыбочкин превосходил Базанова в повседневном, истовом своем труде и размеренном образе жизни, то Базанов, безусловно, был выше Рыбочкина во всем, что касалось наиболее общих проблем бытия. Рыбочкин был скромен, сдержан, обладал обостренным чувством собственного достоинства и питал отвращение ко всякого рода фальши и лжи, а Базанов отличался размахом, начитанностью, восприимчивостью к новым идеям и никогда не затухающим любопытством.

Окажись у Базанова десяток-другой разных учеников, его всегда избыточный педагогический темперамент нашел бы для себя вполне достойный выход и применение, распределился наиболее разумным образом. Он бы не стал пичкать несчастного Рыбочкина тем, в чем нуждались, видимо, другие, увы, не попавшие в число его сотрудников.

Так они мучили друг друга и мучились сами. Победи Базанов, то есть преодолей он, переломи Рыбочкина — и еще неизвестно, чем бы кончилась война с Френовским. То есть известно чем: поражением. Ведь практические результаты, сместившие долговременное равновесие сил в их пользу, были получены Рыбочкиным, которого Базанов тщетно пытался перевоспитать. Так что в определенном смысле всеми этими разговорами, стремлением перестроить практичную натуру Рыбочкина по своему, я бы сказал, романтическому образу и подобию Базанов пилил сук, на котором надежно сидел, готовил себе верную гибель. Но жажда учеников, потребность в родственной душе, желание продолжения — кто осмелится поставить все это в упрек Виктору Базанову?

Теперь многое легче увидеть, понять. Войну с Френовским помогла выиграть не только верность Рыбочкина Базанову, но и верность его самому себе.

Не будь войны, зачем понадобилась бы Игорю маска  с т а л ь н о г о  с о л д а т а, которая со временем так приросла к лицу, что теперь ее, пожалуй, не отодрать? Все  п о к у ш е н и я  и  и с к у ш е н и я, от кого бы они ни исходили, он отражал с отчаянным упорством. Это был условный рефлекс. Все романтическое, туманное, в практическом отношении неясное, сомнительное он крушил на своем пути с отчаянной решимостью десятилетнего воина, врывающегося с прутиком в высокие заросли крапивы. Какое-то чутье постоянно подсказывало ему, что лишь реальной, вещественной силой, чем-то сугубо практическим можно одолеть вражескую силу. Возможно, гораздо раньше Базанова он понял, что в той войне, которая свалилась на них, живыми в плен не берут и не заключают длительного перемирия. Либо они победят, либо победят их. И все, что мешало двигаться вперед и побеждать, все чувствительное, нежное, тонкое, способное сомневаться, томиться, — короче, все, что ограничивало его не беспредельные силы, он подавлял в себе с мужеством нерассуждающего бойца.

Он подавлял в себе как раз то, что для Базанова, возможно, было единственным источником  е г о, Базанова, силы и мужества, что позволяло  е м у, Базанову, продвигаться вперед и громить неприятеля.

До чего они были разные! Единственное, что их объединяло, — это великая внутренняя энергия. Каждый смог обнаружить ее в себе и выявить в полной мере, не разменяв на пустяки. Их характеры усугублялись и крепли на этой войне в той же мере, в какой изменялись от взаимодействия друг с другом.

Но в дни, когда стреляли пушки, и позже, когда защищался Рыбочкин и мы праздновали это замечательное во многих отношениях событие, я не учитывал того, что Базанов и Рыбочкин не были такими. Они  с т а л и  такими. Такими их сделала война, и мирное время было уже не в состоянии что-либо изменить. Железо остыло и больше не поддавалось ковке.

Союз Базанова и Рыбочкина перевернул институт вверх дном, перемешал все слои, вызвал к жизни новые силы, чей приход казался немыслимым еще несколько лет назад. Почти каждый из нашего поколения что-нибудь да получил в результате этой победы: Январев и Валеев — отделы, Базанов, Гарышев, Меткин и Крепышев — лаборатории. Даже меня выделили в отдельный сектор.

Постепенно многое прояснилось, случайное отделилось от неизбежного, осознанное — от стихийного, и характеры главных участников событий воспринимаются теперь, в перспективе времени, несколько иначе, чем виделись в пороховом дыму сражений. Тогда в стычках Базанова с Рыбочкиным я чаще принимал сторону Виктора. Мне претила не только агрессивная позиция Рыбочкина, но и стиль, с помощью которого эта позиция отстаивалась.

Стоит закрыть глаза, и из пульсирующей красноватыми отблесками темноты выплывают две маленькие, как на живом негативе, фигурки, одна из которых в возбуждении размахивает руками, а другая — невидящим взглядом разглядывает содержимое колбы, ковыряет стеклянной палочкой, будто для того только, чтобы всем своим видом выказать презрительное отношение к затеянному разговору. Движущаяся фигурка напоминает распустившего хвост голубя, выделывающего круги возле неприступной голубки. Я вижу только пыль, вылетающую из-под хвоста, и след на земле, похожий на след скрепера.

Звуки и образы расщепляются в памяти. Базанова, рассуждающего о том, что наука — такое же древнее искусство улавливать гармонию, объективно присущую живой и неживой природе, как и скульптура, музыка, литература, я лучше вижу, тогда как редко подающего реплики Рыбочкина — его знаменитое: «Сочинять стихи и музыку хорошо на сытый желудок» — слышу совершенно ясно и отчетливо.

«Искусство, — вдруг поддерживает его Базанов, — повинно во многих недугах современной жизни. Может, наука с ее надежной системой ценностей является сегодня единственным страховочным тросиком, который, в случае падения, спасет нынешнего человека, идущего по канату над пропастью».

И уже вне всякой связи с Рыбочкиным память, как шум далекой волны, доносит до слуха базановские слова: «Я чувствую себя темным, необразованным, мало знающим человеком, отставшим от требований времени. Когда-нибудь это погубит меня».

Особенно странно подобные признания звучали в соседстве с замечаниями Рыбочкина, но Базанов редко соотносил свои высказывания с теми, для кого они предназначались.

Если Виктор, даже греша риторикой, был всегда самим собой, то Игорь, казалось, постоянно играл кого-то другого. Поначалу за вызывающей мальчишеской бравадой мне чудился иной человек, но позже я убедился, что это не так. Он совсем не умел притворяться. Разумеется, не без влияния Базанова, Рыбочкин менялся, оставаясь в главном все тем же.

Злые языки утверждали, будто и он повинен в том, что случилось с Виктором, но в это трудно поверить.

Да, в их совместной жизни был трудный момент. Это произошло вскоре после победы над Френовским и защиты Рыбочкиным диссертации. Связанную с прикладными аспектами проблемы тематику с молчаливого согласия Базанова передали Гарышеву. Было бы наивно утверждать: у Базанова ее отобрали, — хотя сам Виктор иногда представлял это именно так. На самом деле, столкнувшись с первыми же практическими трудностями, походив по инстанциям в связи с внедрением установки, он просто пришел к выводу, что вся эта деятельность не для него. Понял, что не приспособлен к такой жизни. Слишком привык быть независимым, чтобы снова идти в первый класс, менять характер, привычки — вообще начинать заново. Да и зачем? Ради чего?

Освободившись от организационных забот, от требований, связанных с внедрением, Базанов оставил за собой только научную работу. Так возникла лаборатория поисковых исследований. Так возникла трещина в отношениях между учителем и учеником. Базанов стал заведующим лабораторией поисковых исследований, а Рыбочкин остался старшим научным сотрудником. То, что Рыбочкин в поте лица своего сеял многие годы, предстояло жать другим.

Уйти к Гарышеву? В каком-то смысле Игорь был поставлен Базановым в безвыходное положение. И даже при всем том мог ли Рыбочкин желать его гибели?

«Знаешь, Алик, — сказал однажды Базанов, — у меня такое чувство, что я никому не нужен. Раньше не нужен был потому, что Макс хотел от меня избавиться, а теперь — потому что его уже никто не боится».

Сложность ситуации, в которой оказалась базановская группа, долгое время усугублялась отсутствием связей с заводами. Френовский, конечно, делал все от него зависящее, чтобы не «пустить» Базанова ни на одно из предприятий, с которыми в процессе многолетнего сотрудничества у него установились дружеские, тесные отношения. Максим Брониславович умел находить выходы из сложных ситуаций, помогать советами, составлять и подписывать от имени института нужные заводу письма, то есть обладал высокой деловой культурой, если можно так выразиться. Все эти качества, как и совместные заявки на изобретения, приносящие авторам немалый доход, связывали заводчан с Френовским прочными узами, которые было не под силу разорвать никаким научным новациям, никаким новым принципам и теориям, во всяком случае, до тех пор, пока премьер теневого институтского правительства оставался на своем посту.

В ту азиатскую командировку, где предполагалось испытать опытную очистительную установку, Базанова и Рыбочкина направил Френовский. Первый этап войны остался позади: созданная Рыбочкиным лабораторная очистительная установка работала, и с этим надлежало считаться.

Нет, Максим Брониславович не препятствовал созданию нового, не ставил личные интересы выше общественных. Напротив, всячески способствовал усилиям базановской группы завершить начатое. Наконец-то Базанов послушался, повернулся лицом к практике. Наконец получены первые практические результаты, которых, собственно, и добивался Френовский. Ведь если разобраться, то все претензии Максима Брониславовича сводились именно к этому — к ускорению темпа работ и к получению практических результатов.

Перелом в войне наступил, часовой механизм взрывного устройства был включен. По расчету Максима Брониславовича, мина должна была сработать примерно через полгода, когда выяснится невозможность выполнения очередного этапа базановской темы и наступит пора подвести окончательные итоги. Как следствие подведения итогов — закрытие темы. Потом останется только засыпать оставшуюся от взрыва воронку землей и пройтись граблями, чтобы ничто не напоминало о прошлом.

Итак, Базанов и Рыбочкин собирались отправиться на юг с целью опробовать идею на практике. Френовский сам занимался оформлением их командировок, ходил в дирекцию, в бухгалтерию, в общий отдел, так что его заинтересованность в работе и в этой поездке на завод была видна всем и каждому.

Во время очередного вечернего чаепития в номере гостиницы Рыбочкин рассказывал:

— Мы едва выбрались сюда. Не давали денег на командировку. Френовский целую неделю выбивал.

— Деньги в институте были, — сказал я.

— Может, в других отделах.

— А у вас почему не было?

Рыбочкин пожимал плечами.

— Ты сам узнавал?

— Мне-то зачем?

Испытания прошли успешно. Когда вернулись в Москву, Максим Брониславович встретил их дружелюбно и непринужденно.

— Как съездили, Виктор Алексеевич?

— Кажется, удачно.

— Жарко, наверно?

— Тридцать восемь в тени.

— Ай-яй-яй! Заключение завода привезли?

— Они вышлют в наш адрес.

— Когда?

— Обещали через неделю.

На том и расстались.

Прошел месяц. Никакого письма. Однажды Рыбочкин сообщил Базанову: прибыл главный инженер завода, сидит в кабинете Френовского, о чем-то они совещаются вот уже около двух часов.

— Может, заглянете, поинтересуетесь, как там наши дела?

Базанов идет к Френовскому. При его появлении разговор Максима Брониславовича с главным инженером замирает.

— Я занят, Виктор Алексеевич. Чуть позже.

— Мне бы, собственно, не только с вами…

— Мы скоро кончим.

— Когда зайти?

— Позвоню.

Не позвонил. Само собой разумеется. Базанов зашел минут через сорок, в кабинете уже никого не было. Рыбочкин бросился на поиски главного инженера. Бегал по всему институту. Не нашел.

Вернулся Френовский. Озабоченный. Рассеянный. Даже как будто расстроенный.

— А я вам собрался звонить. Что-нибудь срочное?

— Хотел выяснить, почему не присылают письмо.

— Кстати, — Максим Брониславович снял очки и усталым движением потер веки, — что-то они не очень довольны результатами. Ничего не получается.

— Как? Мы вместе пробовали. Все было в порядке.

— В порядке? — голос Максима Брониславовича таил сомнение. — Они утверждают другое.

— Почему же не пригласили меня?

— Он очень спешил. Да вы не волнуйтесь, напишут.

Написали. Завод отказывался осваивать предложенную технологию. Френовский ходил с этим письмом по всему институту. Как бы ненароком показывал товарищам. На его столе оно лежало на самом видном, почетном месте.

— Я должен выяснить, Максим Брониславович, в чем тут дело. Рыбочкину или мне необходимо срочно отправиться на завод.

— Сейчас, Виктор Алексеевич, в институте нет денег.

— Деньги есть, я узнавал.

— Есть, но не для вас, — повысил голос Френовский. — Свои вы еще когда истратили. Мы дважды переносили сроки. И потом, Виктор Алексеевич, поздно. Раньше нужно было выяснять.

В тот день они просидели с Рыбочкиным в лаборатории допоздна, выкурив несчетное количество сигарет. Ночью у Базанова случился первый сердечный приступ.

На следующее утром Рыбочкин подал заявление об очередном отпуске. Просил две недели.

— Нет, Игорь, отпуск не полагается разбивать, — сказал ему Максим Брониславович. — Если хочешь, бери целиком. Куда это ты собрался в такое время?

— Отдыхать, — коротко ответил Рыбочкин и переписал заявление.

— Далеко уезжаешь? — поинтересовался Максим Брониславович.

— Далеко. — Рыбочкин неопределенно махнул рукой в сторону окна. — На юг.

— Не вовремя, — поморщился Максим Брониславович. — Вам скоро отчет сдавать. Кстати, где Виктор Алексеевич?

— Заболел.

— Что с ним? — участливо спросил Френовский.

— Кажется, простудился.

— Что-то молодежь пошла нынче хлипкая.

— Бывает.

— Ну-ну, — миролюбиво согласился Максим Брониславович, подписывая заявление об отпуске.

Через две недели Рыбочкин появился в институте. Первый, кто встретил его на лестнице, был Френовский.

— Что так рано вернулся? — спросил он.

— Отдохнул.

— Я ведь тебе сказал: отпуск разбивать не полагается.

— Своих навестить зашел.

Максим Брониславович ничего не ответил. Сверкнула золотистая оправа очков. Они разошлись.

— Бог мой, даже загорел! — обнял его Базанов.

— Вот, — сказал Рыбочкин, доставая из портфеля письмо.

Базанов пробежал текст глазами.

— Ну молодец, Игорь. Как удалось?

— Плевое дело. Больше всего боялся, что они свяжутся с Френовским по телефону.

— Подписать такое письмо после того, первого?

— Решили, что Френовский переиграл, раз я приехал.

— С главным инженером говорил?

— Да. И опытную партию получил в их присутствии.

Потом разразился скандал. Френовский настаивал, чтобы на Базанова и Рыбочкина наложили административные взыскания. За нарушение трудовой дисциплины. За самовольство. Но никакого нарушения не было. Рыбочкин находился в очередном отпуске. Он мог отдыхать там, где ему хотелось, и так, как считал нужным.

Поневоле стало известно, н а  ч т о  Рыбочкин вынужден был потратить очередной отпуск и  к т о  отказал ему в командировке. Выяснилось, что командировочные деньги в институте были и лишь от Максима Брониславовича зависело решение вопроса.

Колесо запущенной Френовским машины закрутилось в обратную сторону. Политическая ситуация в институте менялась на глазах. Пришел новый заместитель директора. С Базановым уже здоровались на лестницах и в коридорах. Наиболее предусмотрительные даже руку жали, заискивающе улыбались и почтительно раскланивались. Базанова начинали бояться. И уважать.

Второй этап войны выиграли базановцы. Заведенные часы адской машины продолжали стучать — теперь уже под кабинетом премьера теневого правительства.

Однако до конца войны было далеко. Еще седина не посеребрила голову доблестного Игоря Рыбочкина, еще Базанов не получил причитающийся ему микроинфаркт, а Френовский — свой первый обширный инфаркт, еще таким зыбким казался достигнутый успех. Пройдет несколько лет, и профессор Базанов признается в минуту усталости:

— Знаешь, Алик, совсем не осталось сил жить. Все у нас хорошо, а вот сил не осталось.

Трудности с заводами продолжались. Кто скажет теперь, какую часть этих трудностей отнести за счет деятельности Френовского, какую — за счет нежелания заводов рисковать, связывая свою судьбу с новым и неизведанным, и какая доля приходилась на отсутствие у Базанова деловой жилки. Ведь лозунги о техническом прогрессе — одно, а заинтересованность в этом прогрессе отдельных заводов, лиц, сторонних организаций — совсем другое. Да и сам технический прогресс может идти в разных направлениях. Технический прогресс — это те же люди. С одними легко работать, с другими — трудно. Вот приходит на завод человек с готовой авторской заявкой — но пока без фамилий авторов — и говорит, что реализация этого предложения требует минимальных усилий, а экономический эффект можно насчитать огромный. Ты только подними шлагбаум, пропусти человека на завод. Он же за это возьмет тебя в долю, впишет в число соавторов.

Другие являются с претензиями, с глобальными идеями, которые требуют существенных перестроек, а главное — суеты. Много работы, документации, затрат, согласований, сложностей.

Можно, конечно, доказать и заставить — не мытьем, так катаньем. Но кому это нужно? Одному-двум авторам, в деле непосредственно заинтересованным? И ведь на всякое действие найдется противодействие — поди преодолей его. Годы уходят, здоровье, жизнь — и ладно, если за  п р е о д о л е н и е м,  в н е д р е н и е м, рытьем окопов, траншей и бегом в атаку с винтовкой наперевес просматривается цель твоей жизни. А если задачи шире, цель выше, если автомобиль и загородный домик с участком — не единственный и даже не главный предмет твоих вожделений?

На войне не рассуждают, а просто роют окопы и идут в атаку. Но в мирные дни правом выбора пользуются по своему усмотрению.

Я не хочу этим сказать, что победа над Френовским даровала Базанову мир и свободный выбор. Его выбор был обусловлен талантом — читал ли он лекции, посвященные «термодинамической химии», работал ли за письменным столом, — а также слабостью, изношенностью, что ли, той части его личности, которой едва хватило на то, чтобы выиграть войну. Он был совершенно неприспособлен к ней.

Ужас в глазах профессора Базанова на фотографии, увеличенной до натуральных размеров, вызвало пустяковое, можно сказать, обстоятельство, связанное с тем, что в заводских условиях не удалось наладить точную регулировку температуры. Выход казался очевидным: заказать специальные устройства. Нет, не реальный страх перед реально безвыходной ситуацией, тут было что-то другое. Некий усиленный до чудовищных размеров сигнал, пришедший издалека и болезненно воспринятый той избитой, истонченной, кровоточащей тканью, которая отказывалась выдержать малейшую нагрузку. Именно теперь, когда все самое тяжелое осталось позади, вернулся из небытия страх школьника перед экзаменами или постоянный страх студента, уверенного почему-то, что в следующем семестре его непременно отчислят из института за неуспеваемость.

— Знаешь, Алик, совсем не осталось сил. Жизнь вроде налаживается, а сил не осталось. Раньше каждая мелочь возбуждала, тревожила, настораживала. Бывало, выпадет снег, и что-то поднимается изнутри, вот-вот перельется. Такое странное состояние. А теперь — мертвое море, и никакого будущего. Раньше весь мир сопротивлялся. Думалось: одолеть бы его, чего-то достигнуть, добиться — и начнется настоящая жизнь. Скажи, где она? Мир расслабился, сдался. Бери, владей — только зачем? Я чувствую себя побежденным, Алик. Только, ради бога, не утешай, не говори, что это временно. Я сам себя так утешаю, но это неправда. Я выжат, выхолощен, ни на что больше не годен. Все обесцвечено, лишено вкуса, запаха, смысла. Еще одна теория? Очередной эффект? Да кому он нужен? Ну, хорошо, — говоришь себе. — Есть ли у тебя какие-нибудь желания? Их больше нет, Алик. Не осталось.

Мне кажется, базановский организм навсегда запомнил болевые приемы Френовского, состоящие из переносов этапов плана, угроз закрытия темы, и теперь любое затруднение вызывало в нем поистине рефлекторную болезненную реакцию, не устранимую никакими разумными доводами. Виктор походил на молодого человека из прошлого, по принуждению женатого на старой нелюбимой женщине. Брак отбил у него не только все желания и чувства к существам противоположного пола, но с некоторых пор само слово «любовь» заставляло в смертельном страхе сжиматься бедное сердце.

А Рыбочкин считал, что шеф «прошляпил» тему, упустил. Гарышев воспользовался случаем и оттяпал лакомый кусок — давно покушался. Вот у кого вынужденный  п е р е н о с  э т а п а  не вызвал бы не только болезненной реакции — вообще каких-либо эмоций. У Рыбочкина, пожалуй, тоже. И хотя Игорь готов был единолично заниматься практическими вопросами, за тему в целом все равно отвечал бы Базанов, она бы  в и с е л а  на нем, а его в прошлом могучая шея уже не выдерживала даже пустяковой нагрузки.

Во многих отношениях доведение до логического завершения собственной разработки проще и очевиднее той работы, которую Базанов взвалил на себя, взявшись за организацию лаборатории поисковых исследований. Однако, отравленный успехом, он полагал, что излечить его в состоянии лишь еще больший научный успех. Создавалась ситуация, из которой не было  п р а к т и ч е с к о г о  выхода.

— Ах, Алик, так хочется успеть сделать что-то еще.

Один из зачастивших в институт корреспондентов спросил его, сколь радостно ощущать себя автором новой, многообещающей теории.

— Радость непродолжительна, — ответил Базанов. — Только в самом начале и в конце, когда ставишь последнюю точку. Потом все уходит куда-то. Я бы посоветовал молодым людям как следует подумать, прежде чем устремляться в науку. Это не столько профессия, обеспечивающая существование, сколько крест, который несешь, подчас не зная, во имя чего. И потом от этого некуда деться. Стоит только начать.

Корреспондент записывал, согласно кивая. Интервью не опубликовали. Я присутствовал как член редколлегии институтской газеты и сопровождающее лицо. В течение двух-трех лет Виктор Базанов оставался бессменным кумиром нашей стенной печати.

Со временем у него появилось несколько аспирантов, и среди них — совсем юный русский мальчик с армянской фамилией Брутян. Жизнь в новой лаборатории со стороны выглядела весьма оживленной. Коллоквиумы, диссертации, статьи. Виктора пригласили в учебный институт читать лекции. Он много ездил, выступал с докладами. Ванечка Брутян тем временем брал быка за рога. Через полгода принес шефу написанную по результатам проделанных экспериментов статью.

Базанов несколько дней ходил возбужденный, радостный.

— Вот настоящий талант, Алик. Дал ему тему, а у него пошло по-другому. За несколько месяцев сделал такое… Прекрасная работа. Сам я уже ни на что не гожусь.

— Ведь это твоя идея. Направление — твое.

Базанов усмехнулся.

— Пусть думает, что все сделал сам, — заметил он не без гордости. — Для него сейчас это важно.

Бедный Виктор!

Занятие наукой он воспринимал как служение. Но служение кому? Чему? И терпеть не мог выспренних слов, вроде: «он служил своему народу и человечеству».

Удивительная вещь. Особенно светлое чувство вызывают во мне воспоминания о бесконечных базановских монологах, некогда утомлявших своей расплывчатостью. Реальная жизнь, повседневные проблемы были гораздо грубее и проще, чем те, которые целиком поглощали Базанова. Нас заботили неустроенность личной жизни, отсутствие денег, квартирные проблемы, семейные неурядицы, производственные конфликты. Базанов же всегда оказывался баловнем судьбы — всегда и во всем. Мог позволить себе жить в облаках, не опускаясь на грешную землю. Он и грешил легко, без надрыва, то есть пользовался и здесь неизвестно за что данными ему привилегиями. Многих это раздражало, но кто бы признался, что завидует ему?

Чему было завидовать? Он страдал и мучился больше любого из нас, только не выплескивал свои настроения на окружающих в виде жалоб, ожесточения, злости, приступов недружелюбия, меланхолии. Они обретали у него внешне обманчивые формы рассеянности, монологов на отвлеченные темы, увлечений случайными женщинами. Ну и, конечно, главное дело его жизни — о, эта обманчивая легкость! — было выстрадано им до конца. Единственным человеком, кто телепатически  ч у в с т в о в а л  Виктора безошибочно точно даже на расстоянии, была Лариса. Сопоставляя некоторые известные мне и наверняка не известные ей факты, я прихожу к выводу, что причины частых, так беспокоивших Базанова недомоганий жены, сопровождающихся подчас весьма зловещими симптомами, таились не в ней, а в нем. Она стала как бы второй его нервной системой, селезенкой, печенью, легкими, которые в критические моменты брали на себя непосильную для нежного существа нагрузку.

Разбирая фотографии, я ловлю себя на мысли, что хочу создать идеальный образ Базанова. Идеальное начало было в нем, пожалуй, наиболее выразительным, привлекательным, и с моей стороны это не попытка идеализации, а стремление выявить самое характерное и существенное в его натуре.

Идеальный. В капустинской мастерской не было более ругательного слова. Казалось, всем своим творчеством скульптор предостерегал от таящихся в нем опасностей. Мне же хотелось выявить в Базанове именно «идеальное», что могло бы послужить в некотором роде примером будущему. Боюсь, однако, что уже тем, кто придет нам на смену, этот пример покажется пыльным анахронизмом, не несущим в себе ничего жизненно важного, — только мертвым слепком истории, отголоском пустой риторики, которой так злоупотреблял порой наш бедный товарищ.

Институтские перемены последних лет, в том числе организация новой базановской лаборатории, сопровождались обновлением кадрового состава. Ребята из технических училищ, провалившиеся на вступительных вузовских экзаменах выпускники школ, стажеры и практиканты заполнили институтские комнаты, коридоры, курилки. Лаборатории и отделы постепенно превращались в площадки молодняка. Пришла совсем иная публика. Дело, конечно, не в джинсах, не в длинных волосах мальчиков и не в степени прокуренности семнадцатилетних девочек. Все они или почти все были неправдоподобно молоды, тихи и недисциплинированны. Опаздывали на работу, исчезали среди дня, являясь как ни в чем не бывало, а на замечания вежливо и покорно отвечали:

— Извините, пожалуйста.

Их прощали, им объясняли, их воспитывали. Они со всем соглашались и поступали по-своему. На них писали докладные записки, грозили увольнением, однако это не слишком беспокоило молодых людей. Твердили свое:

— Извините.

Пожалуй, самое удивительное заключалось в том, что их невозможно было обидеть, нащупать слабое место, задеть. Зацепить их разум, совесть и самолюбие. Они признавали свою вину, но не делали никаких позитивных выводов. Как цветок, придавленный камнем, изгибает свой стебель, чтобы, приспособившись к новым условиям, продолжать расти вверх, так и многие из этих ребят воспринимали наши выговоры как некое досадное препятствие, которое ни при каких условиях не могло помешать им тянуться к солнцу. Они приносили с собой на работу кассетные магнитофоны, набивались во время обеденного перерыва в одну из комнат и млели под звуки музыки, которая заменяла им даже еду. В изнуряюще монотонных мелодиях они, казалось, черпали силы и обретали смысл собственного существования.

Им было все равно, где «балдеть». Не этим ли объяснялось то спокойствие и равнодушие, с каким дети-цветы выслушивали наши окрики, замечания, угрозы?

Они безропотно трудились на овощных базах, отправлялись по разнарядке в колхоз, делали любую другую работу, содержательную и бессмысленную, — с одинаковым выражением отчуждения и покорности на лице. Готовы были подчиниться первой встречной силе, не интересуясь, какие побуждения ею движут. Их не смущала собственная беспомощность, и ничто не свидетельствовало об их желании научиться работать лучше.

Одно время меня изводила девица, которой целый день непрестанно звонили по телефону юные, вежливые голоса. Девица договаривалась о каких-то «дисках» и «ти́кетах» на какие-то концерты поп-музыки в Москве и в других городах, куда они вылетали целыми стаями с субботы на воскресенье, выезжали автобусами, а в понедельник являлись на работу только к обеду.

— Извините, пожалуйста.

Возмущенный, я шел к Базанову советоваться, но оказывалось, что и у него работает такая же девочка, и ей целый день звонят, и она посещает концерты в других городах. Откуда они брали деньги, силы, уверенность в будущем?

Конечно, разные попадались ребята; базановский любимец Ванечка Брутян был ненамного их старше. Встречались и серьезные, трудолюбивые, перспективные, но дети-цветы, составляющие некую новую разновидность, прежде всего обращали на себя внимание, доставляли особенно много хлопот.

Кроме музыки они потихоньку занимались куплей-продажей («толка́нием») каких-то импортных мелочей, но не потому, что испытывали жажду накопительства. Им просто нужны были деньги, чтобы жить так, как хотелось, как они успели привыкнуть. Подторговывать, «толкать вещи» было для них столь же естественно, как тянуться к солнцу.

Ни разу не слышал, чтобы они разговаривали о политике, литературе, даже о музыке, которую так любили. О стычках с родителями, обеспокоенными свободным образом жизни отпрысков, дети-цветы сообщали друг другу с той же равнодушно-убийственной интонацией, с какой произносили свое неизменное:

— Извините, пожалуйста.

Как-то я оказался случайным свидетелем разговора двух девушек. Они обсуждали свои дела, не стесняясь моего присутствия. Словно меня не существовало. Это так, видимо, следовало понимать: у них не бывает секретов друг от друга, от родителей и даже от посторонних. Дословно передать тот разговор невозможно. В данном случае я чувствовал себя иностранцем, который в общих чертах понимает, о чем идет речь на чужом языке, но сам объясняться не умеет.

— Мать скандал устроила, — примерно так начала одна. — Утром крик подняла: где была? Я ей: у Коли. У какого еще Коли?

— Ты разве все с Колей? — поинтересовалась другая.

— Нет, — заулыбалась красотка. — Просто мы с Сашей остались у Коли. У него большая квартира. Ну вот. Почему, кричит, дома не ночевала? Я ей: ты-то всегда дома ночуешь? Она и заткнулась.

Они знали, что я слышу. Одна из них работает в моем секторе. Я был для них тумбой, письменным столом, вытяжным шкафом. Отвратительное ощущение. На целый день был выбит из колеи. Что делать? Либо я должен бросить все и заняться воспитанием девчонки, не отпуская ее от себя ни на шаг, либо гнать в шею. Кроме нее у меня еще восемь сотрудников. Душеспасительные беседы не помогают. Выгнать тоже не могу: найти людей сейчас сложно. Отберут ставку, и кого тогда посылать на стройку, в колхоз, на овощебазу?

Иногда становится страшно. На фоне разговоров капустинских приятелей-бородачей о засилии ученых-рационалистов, губителей природы и человеческих душ, расцветают дети-цветы, и я с опаской жду, чем кончится это вселенское озеленение.

Праздников оказалось недостаточно. В конце четвертого дня, погибая от усталости, мы ползали со Светланой по полу, усыпанному обрезками, не в силах прекратить это изнурительное занятие. Точно заядлые картежники или алкоголики, мы говорили друг другу: вот эту — и все. Эта последняя. А потом кто-нибудь вытаскивал из груды рассыпанных снимков фотографию Базанова-мальчика, или капустинского «Икара», или женский портрет.

— Кто это? — спрашивала Светлана.

— Ты не знаешь.

— Все-таки?

— Моя первая жена.

Вместе с новыми извлечениями приходили свежие идеи, требующие немедленного воплощения.

— Давай еще эту, а то забудем.

— Мы завтра утром не встанем.

Что и говорить, такая игра захватывает. Ощущаешь себя не только создателем новой реальности, но и вершителем чужих судеб. В твоей власти свести одних и развести других, выставить одного в смешном, другого в печальном свете, переиграть проигранную игру, восстановить попранную справедливость. Особенно хорошо играть в такие игры, если ты не был когда-то живым их участником.

— Алик!

— Да, милая.

— Кто этот величественный старик?

— Романовский.

— Кто?..

Через несколько дней после совместного с Романовским чаепития у Базановых позвонил Капустин:

— Не знаешь, куда Витька пропал? На работе никто не подходит, дома тоже не могу поймать. Его благоверная меня не жалует. Нет его! — и трубку бросает.

— Он в Новосибирск улетел. В командировку.

— Надолго?

— Кажется, дней на десять.

Капустин покряхтел, посопел в трубку, потом произнес разочарованно:

— Тогда хоть ты приезжай.

— Что-нибудь стряслось?

Капустин только хмыкнул в ответ. Я почувствовал себя задетым.

— Ладно, как-нибудь.

— Не как-нибудь, а сегодня. Сейчас. Буду ждать в мастерской.

Создан новый шедевр, — решил я. — Капустину не терпится показать избранному кругу зрителей. За неимением таковых сгодится и Алик Телешев. Сукин сын, — думал я. — Кто познакомил тебя с Базановым?

Дверь мастерской долго никто не открывал. Наконец раздались ухающие по деревянным мосткам шаги, щелкнул замок, на пороге возник Капустин. Он кривил губы в усмешке, подтягивая штаны.

— Черт, так и знал, что именно сейчас позвонишь. Стоило только в сортир пойти. Садись вот, читай.

Он протянул рассыпающиеся листы, которые некогда были книгой.

— Завтра должен вернуть. Витьке хотел показать, но раз его нет, читай ты. Потом перескажешь.

— Сам не можешь?

— Читай, читай, — усмехнулся он.

Книга оказалась старинная, без начала и конца. Странная смесь «правдивых историй» и наукообразного трактата, посвященного истории открытия загадочного «чешуйчатого» вещества, обладающего магическими свойствами. Уцелевший текст начинался словами «пошел Фарлаф на Карпово болото», я запомнил их в связи с новой капустинской скульптурой «Фарлаф на Карповом болоте».

В отличие от раннего «Икара», лицо Фарлафа было тщательно вылеплено из глины и чем-то походило на «Портрет доктора химических наук, профессора В. А. Базанова», но только сильно уменьшенный. Между прочим, почти все аллегорические мужские персонажи капустинских скульптур напоминали Витю. Фарлаф стоял по колено в болотной жиже, держа в пригоршне добытые с превеликим трудом чудотворные «чешуйки», о которых говорилось в книге. Они могли вылечить любое заболевание, дать женщине способность рожать четырех детей в год, а мужчине — необыкновенную силу, спасти народ от моровой язвы, воскресить тех, кто умер, но не погребен. Только Фарлафу ничем не могли помочь, и его постепенно засасывала болотная топь.

— Ну, Ваня, — сказал я, перелистав страницы, — из-за какой-то книжки заставил меня ехать через всю Москву.

— Ты почитай, почитай, ученый человек, — тряс головой Капустин.

— Сегодня ведь не первое апреля.

— Семнадцатое мая, — взглянул Капустин на календарь.

За историей Фарлафа следовал рассказ о простодушном, отважном Ионе. Безымянный автор подробно описал трудности, встречающиеся на его пути, все искушения и беды, само преодоление которых стоило дороже любых волшебных чешуек, необходимых бедному Ионе лишь затем, чтобы разбогатеть и жениться на царской дочке.

— Вот она, ваша химия. Вся как есть тут.

Капустин улыбался и, довольный, поглаживал бороду.

— Не знаешь, что с Витькой? Неприятности опять? Заходил тут как-то, жаловался. Это ведь ясно, — тянул чай из блюдца Капустин. — Меня тоже не понимают. Ругают — не понимают, хвалят — не понимают. Что привычно, то замечают, а до остального никому дела нет. Времени у людей не хватает, чтобы подумать. Все несутся куда-то, спешат. У вас-то, поди, все определеннее. Хоть что-то доказать можно.

— У нас можно доказать почти все.

Институт, как и природа, переживал счастливые дни — бурные, переломные, какие все реже почему-то выдаются в средней нашей полосе весной, на переходе от зимы к лету.

Базанов успешно защитил диссертацию. Холодный, колючий ветер раздул облака, затих, небо прояснилось, выглянуло солнце. Полезли из начавшей оттаивать земли подснежники. Люди сняли головные уборы, расстегнули пальто. Празднично, там и тут, мелькали разноцветные шары, бумажные цветы, китайские фонарики Толпы демонстрантов запрудили центральные улицы Ракеты, поднимаемые ввысь восторженным «ура» мальчишек. Опадающие лепестки диковинных цветов на черном бархате неба. Совсем как в детстве — чистые, простые радости.

Всеобщая доброжелательность, благостная расслабленность — всем хорошо. И Базанову, и Рыбочкину, который без затруднений защитит теперь свою кандидатскую. Хорошо Романовскому, дожившему до торжества справедливости. Хорошо Валееву и Меткину. Шлагбаум поднят — они первыми проедут по гладкому, без единой выбоины шоссе на своих только что купленных автомобилях. Институтский народ ходит с веселыми лицами: вместе с весной пришло тепло, надежда на перемены к лучшему.

Наступило то промежуточное, равновесное состояние, когда новое уже народилось, а старое  е щ е  не ушло. Новое почувствовало себя победителем, старое смирилось со своей печальной участью. Наступило затишье в преддверии долгожданного, прочного мира.

Уходящее пока продолжало держать на себе основной груз жизни, но теперь уже незаметно, ненавязчиво, как бы с тыльной, невидимой стороны, ибо фасад здания, его парадный вход с атлантами, и черный ход, подле которого издавна резвились кухаркины дети, как бы поменялись местами. Атланты, причисленные новым поколением к архитектурным излишествам, сохраняемые, впрочем, в неприкосновенности из соображений практической пользы, продолжали удерживать на своих могучих плечах украшенные затейливой лепниной и росписями этажи, соединенные помпезными беломраморными лестницами, а хозяевами дома постепенно становились те, кто в былые времена и думать не смел о приближении к парадному подъезду.

Сочетание оставшейся от прошлого красоты, прочности, респектабельности и великолепия с  т о р ж е с т в о м  с п р а в е д л и в о с т и  давало ни с чем не сравнимое, легкое чувство радости. Уверенный в безусловной своей правоте победитель вызывал всеобщее ликование, ибо разве не победа нового над старым есть тот двигатель, который приводит в движение машину всеобщего блага?

И правда, радовались. Правда, надеялись. Хорошие, многообещающие стояли дни. Утром, подходя к институту, я всякий раз невольно задирал голову, и огромное здание, две его стены, сходящиеся в искаженный перспективой угол, напоминали высоко задранный нос океанского корабля.

Если заводские трудности вызывали в Базанове непреодолимое чувство страха, подобное тому, какое испытывал он в отношении школьного токарного станка ДИП-200, то деловые письма, сочинять которые он не любил и не умел, приводили его порой в бешенство — особенно после памятного визита в главк. Письма писал Рыбочкин, а Базанов визировал, не читая.

— Все равно бесполезно, — ворчал он, отшвыривая листок. И как бы между прочим справлялся: — Это о чем?

Рыбочкин коротко передавал суть письма, сочинял следующее, отвечал на очередное, составлял график работы сотрудников на овощебазе. Постепенно выполнение всех административных обязанностей в лаборатории легло на плечи Игоря. Базанов ездил за границу, Базанов болел, Базанов лечился, Базанов переживал творческий кризис, а Игорь вкалывал.

Но поначалу с присущим ему энтузиазмом профессор сам взялся «пробить» оборудование для новой лаборатории. Имевшееся годилось лишь для исследований, которые они, по существу, уже завершили, — для снятия верхнего слоя, сладкой пенки, получившей впоследствии название «эффекта Базанова». Дальше со старым оборудованием делать было нечего, поскольку открытия второй «термодинамической химии» не предвиделось. Заказывать приборы обычным путем значило ждать несколько лет (причем, скорее всего, безрезультатно). Нужно было не ждать, а брать, добывать, выгрызать зубами. Для этого имелись определенные, предусмотренные существующим порядком возможности.

Подготовив проект соответствующего письма, Базанов отдал его на визу Январеву, потом — заместителю директора. Заместитель директора потребовал визы начальника отдела снабжения. Начальник отдела снабжения не стал подписывать без визы руководителя группы контрольно-измерительных приборов. Потом начались замечания, исправления — в каждой инстанции свои, — и всякий раз проект письма неизменно возвращался к Базанову, который исправлял, дополнял, перепечатывал, вновь отдавал на визы.

Поскольку эта столь привычная для любого из нас деятельность доводила его до белого каления, он портил отношения с разными людьми, злился, шел напролом, упорствовал, усугубляя этим многие трудности. В результате тратил полтора месяца на то, что другой сделал бы в два дня. Кто-то уходил в отпуск, болел, и получить подпись без предыдущей визы оказывалось невозможно.

Полтора месяца! Базановскому возмущению не было предела. Советов он не слушал, кричал, кипел, свои неудачи объяснял нежеланием «лизать начальственные зады».

Наконец письмо ушло в главк для получения заключительной визы. Базанов несколько раз пытался навести справки по телефону, но безуспешно. Через несколько дней они вместе с Январевым поехали в главк. Кроме секретарши, почти уверенной в том, что неподписанное письмо вместе с замечаниями и вопросами руководства было на днях возвращено в институт, никто не знал о его судьбе. Розыски перенесли в институт, однако и там письма не нашли. Январев посоветовал Базанову заново написать обоснование и, не выпуская его из рук, собрать все необходимые подписи.

И вот с новым уже письмом Базанов явился к начальнику отдела материально-технического снабжения главка товарищу Удальцову, который первым должен был поставить на втором экземпляре подготовленного документа свою подпись. Товарищ оказался пожилым гражданином с гладким лицом и аккуратно подстриженными жесткими усиками. Оторвав руку от письменного стола, который был пуст, если не считать двух телефонов, перекидного календаря и шариковой ручки, торчащей из пластмассового сооружения, изображающего спутник Земли, и картинно вывернув ее ладонью вверх, товарищ Удальцов указал на один из стульев, придвинутых к длинному, покрытому зеленым сукном столу заседаний, сам же чуть боком устроился в кресле.

Пока Базанов излагал суть дела, товарищ Удальцов разглядывал посетителя, точно некое экзотическое существо, чудом объявившееся в этих краях. Он сразу понял, что речь идет о столь же мелком, сколь и хлопотливом деле, и потому беззвучно барабанил пальцами по столу, словно бы подгонял мысль рассказчика, но время от времени его рука вдруг успокаивалась, настороженно замирала, и тогда он с не меньшим любопытством начинал разглядывать свою руку.

Просмотрев письмо, товарищ Удальцов потянулся к кнопке, укрепленной на столешнице.

— Почему, однако, — обратился он к посетителю, — в письме указана потребность в приборах только по вашему институту?

— Почему? — не понял Базанов.

— Мы-то — главк, — озабоченно пошевелил усами товарищ Удальцов. — Мы обязаны обеспечить потребность всей отрасли. Вы уверены, что такие приборы никому, кроме вас, не нужны?

— Не уверен, — ответил Базанов.

— Вот видите! — воскликнул тов. Удальцов, удовлетворенный таким признанием. — Мы должны запрашивать потребность по всей отрасли в целом.

— Пожалуйста, запрашивайте.

— А какова эта потребность?

— Откуда мне знать?

— Вашим товарищам, отвечающим за техническое вооружение отрасли, — объяснил Удальцов, — следовало детально проработать этот вопрос.

— Они завизировали письмо.

— Завизировать мало. Нужно указать общую потребность.

Начальник отдела укоризненно покачал головой и переменил позу, перевалившись на другой бок.

— Разве не главк, — пробовал возразить Базанов, — должен знать общую потребность?

Колесо событий остановилось и уже готово было закрутиться в обратную сторону, то есть в сторону возвращения Базанова в родной институт, но в это время дверь отворилась и на пороге появился плотный человек с тоненьким, до отчаянья туго затянутым узлом галстука и сильно высовывающимися из рукавов мятыми манжетами.

— Пройдите с товарищем Шаповым, — предложил хозяин кабинета, передавая проект базановского письма вновь прибывшему. — Он вам и займется.

Подслеповатый коридор привел их в другую комнату примерно таких же размеров, но только здесь среди заваленных бумагами столов работало человек десять. Несколько женщин самозабвенно стучало на пишущих машинках, за двумя столами временно никто не сидел, хотя, судя по брошенным второпях ручкам, сумкам и кошелькам, они тоже были обитаемы.

Тов. Шапов повел посетителя к окну, в дальний конец комнаты, и на какое-то мгновение профессор ощутил себя провинившимся школьником, во время дежурства которого из класса на перемене исчез учительский стул. В данном случае тов. Шапов выступал в роли учителя, ведущего дежурного Базанова на чердак, ибо стул бесследно пропал, его нигде не было, а найти было необходимо во что бы то ни стало, ибо если в пропаже стула виноват не дежуривший ученик, то, само собой, виноват учитель. Поэтому они отправились на чердак, где среди паутины и ненужного хлама удалось обнаружить несколько поломанных стульев, покрытых давним, густым слоем пыли. Учитель предложил опознать исчезнувший стул, а поскольку ученик Базанов онемел от полной растерянности, пригрозил, что отведет к директору и вызовет родителей, если Базанов тотчас не признается в содеянном. Мальчик впервые оказался на школьном чердаке. У него и в мыслях не было такого намерения — проникнуть за маленькую дверь, к которой вела пожарная лестница. Там постоянно висел замок, в настоящее время вместе с вставленным в него ключом находящийся в руке учителя Шапова. Здесь не могло быть их стула, поскольку стул пропал только что, но учитель настаивал, и Базанов робко указал на ближайший обломок. Учитель протер обнаруженный им на боковине инвентарный номер, прочитал его вслух, после чего они спустились в учительскую, чтобы третьеклассник Базанов собственноручно подписал составленный Шаповым акт, в котором им, школьником Базановым, удостоверялось, что искомый стул был  о б н а р у ж е н  р а з л о м а н н ы м  н а  ч а с т и. Это давало возможность учителю Шапову не платить за исчезнувший стул, тогда как  д е л о  о  в о з м е щ е н и и  у б ы т к о в, связанных с поломкой и порчей школьного имущества, передавалось на рассмотрение руководству школы, за чем должно было последовать привлечение к ответственности родителей дежурного Базанова, который, как следовало из всего выясненного учителем Шаповым, был виноват не только в нерадивости, но и в прямом соучастии. Как же на самом деле звали того учителя? Может, и правда — Шапов?

Примерно так рассказывал Базанов о своей встрече с помощником начальника отдела материально-технического снабжения тов. Шаповым.

— Он говорит: присаживайтесь, — а мне вдруг почудилось, что это тот самый стул, обнаруженный на школьном чердаке  р а з л о м а н н ы м  н а  ч а с т и.

Стул стоял рядом со столом, за которым, склонив голову набок, прыщавый молодой человек заполнял графы большого листка-сводки, лежавшего поверх стопки других, точно таких же. К этому столу был придвинут другой, более новый. Вместе два стола напоминали катамаран или тандем. Или заводской пресс старого образца. Ловко изогнувшись, товарищ Шапов проскользнул по узкому проходу, едва коснувшись полы базановского плаща. Главк не имел гардероба и располагался в здании постройки начала 50-х годов, занятом большим количеством подобных учреждений.

С удивительной легкостью, столь не соответствовавшей преклонному возрасту и фигуре, тов. Шапов проделал сложное телодвижение, с изяществом, напоминавшим движение челнока в чреве швейной машины, оказался на своем рабочем месте у стены и уже читал проект привезенного Базановым письма, вытянув перед собой руки в несвежих манжетах, скрепленных на запястьях огромными сверкающими запонками. Он морщил лоб, откидывался, встряхивал сгибающийся лист, потом положил перед собой письмо, погладил его обеими руками и уставился на Базанова хитрыми, смеющимися глазками.

— Это по каким же, интересно, фондам проходить будет? — лукаво спросил он.

Устыдившись собственного невежества, Базанов решил смириться с участью не приготовившего урок ученика.

— Я в этом не понимаю, — признался он. — Мне приборы нужны…

— А фамилия ваша, простите?

Базановская фамилия ни о чем не говорила Шапову.

— Так-так. Это, конечно, не ваш вопрос, — закивал Шапов, словно собираясь объяснить незнакомцу, что тот заблудился, что идти надо совсем в другую сторону. — Этим должно заниматься институтское снабжение.

— Пустое дело, — Базанов безнадежно махнул рукой.

— Конечно, — согласился Шапов. — Вы непосредственно заинтересованное лицо. У нас впервые?

Базанов неопределенно пожал плечами.

— Строго говоря, это не наш вопрос.

— А чей?

Вместо ответа Шапов спросил тихо:

— Вам ведь только завизировать? Анатолий, — обратился он к прыщавому молодому человеку, — проверь все позиции по письму.

Анатолий протянул руку через стол, принял бумагу, и тотчас какие-то другие люди окружили товарища Шапова, засосали, поглотили всей своей шумной, подвижной, многоликой массой.

— Одну минуту, — вежливо уведомил Базанова Анатолий. — Сейчас я вами займусь.

Он дописал строчку в графе, но в это время его позвали к телефону. Разговор был долгий, деловой, Анатолий несколько раз клал трубку на стол, рылся в бумагах, говорил кому-то на другом конце провода: «Тонн двадцать я тебе дам», открывал сейф, доставал документы, водил пальцем по графику, укрепленному кнопками на стене.

Потом подошли какие-то женщины с кипами каких-то бумаг.

— Извините, — вспомнил о Базанове Анатолий, — я должен их отпустить. Они опаздывают на самолет.

Всесильный профессор чувствовал себя так, будто по нему, безвольному, растерянному, раздавленному, взад-вперед ходил тяжелый каток. Контраст между тем, что он знал, умел, мог в своей лаборатории и здесь, среди занятых, поглощенных своими делами людей, для которых он представлял лишь досадную помеху, казался разительным и непостижимым. Этот юноша Анатолий, который в другой ситуации краснел бы, робел и пыжился, пытаясь ответить профессору на экзамене, здесь, в вышестоящем, руководящем учреждении, владел какими-то чудесными, недоступными профессорскому пониманию искусством и властью.

Наконец Анатолий взял письмо и, заглядывая в него, принялся перелистывать нечто похожее на амбарную книгу. Он поставил шариковой ручкой галочку, написал прямо на первом драгоценном экземпляре письма несколько слов и сказал:

— Вы проходите у меня только по одной позиции. Сотрудницы, которая занимается другими позициями, сейчас нет. Оставьте письмо и позвоните мне завтра по этому телефону. Спросите Шарашкова.

— Шарашков это вы? — поинтересовался Базанов.

— Шарашков это я.

Назавтра Базанов звонил с утра. Шарашков вышел. Шарашков будет чуть позже. Базанов звонил каждые четверть часа до тех пор, пока ему не сообщили, что Шарашков уехал в другой главк и его сегодня не будет.

Не удалось застать Шарашкова и на следующий день. Когда Базанов дозвонился, Шарашков сразу узнал его:

— А, привет, это вы! Не вышла еще та сотрудница. Заболела. Вы уж потерпите немного.

Дольше терпел.

Потом, когда сотрудница вышла на работу, выяснилось, что ждать ее возвращения не требовалось. Анатолий просил Базанова снова приехать (или кого-нибудь прислать), чтобы перепечатать письмо в соответствии с той правкой, которую он, Анатолий Шарашков, счел необходимым произвести.

— У вас что, напечатать некому?

— Сейчас некому, — признался Анатолий. — Запарка, все заняты, печатать совсем некому. Если хотите, ждите. Но вы ведь просили побыстрее.

Письмо перепечатали, завизировали у кого требовалось, вновь отправили в главк, но почему-то оно опять вернулось в институт вместе с запиской, содержащей вопрос, который уже задавал Базанову начальник отдела материально-технического снабжения тов. Удальцов: какова потребность в заказываемом оборудовании по главку в целом? Ответить на этот вопрос не мог никто: ни главк, ни институт.

Да что там говорить, Базанов был совершенно не приспособлен к такого рода деятельности, она вызывала у него нечто похожее на сенную лихорадку с кашлем, насморком и слезами. Отсюда преувеличения, подозрительное отношение к любым деловым бумагам. Ведь доставали же другие начальники лабораторий то, что им было нужно. И письма писали. И в главк ездили.

Базановская кампания, связанная с приобретением лабораторного оборудования, совпала, с эпопеей общеинститутского масштаба под названием «Рафинит».

Почему так остро переживал Виктор то, что у других вообще не вызывало никаких чувств? Ведь он умел быть не только стойким, но и жестоким, прямо-таки твердокаменным — с той же Ларисой, которая его обожала, с Френовским, который его ненавидел. Почему какие-то мелкие чиновники или чьи-то чужие грехи (разработкой «Рафинита» наш институт никогда не занимался) могли свалить его с ног? Или сказывалась накопленная годами усталость?

Идея создания очистительной системы «Рафинит» первоначально возникла в воображении трех специалистов: инженера Радлова, главного инженера Филоненко и начальника лаборатории Нитшулера. Дитя появилось на свет в те далекие дни, когда мы с Базановым начинали свою трудовую деятельность. Если я что-то и слышал раньше о «Рафините» от бывшего заведующего нашего отдела И. Ю. Булле, то Базанов, сдается мне, узнал о ней только на заседании ученого совета, где заслушивался ход и итоги выполнения многолетних работ.

Некогда у главного инженера предприятия один из цехов оказался под угрозой закрытия из-за обилия ядовитых сточных вод. Возникла мысль обратиться за помощью в научно-исследовательский институт, где работал его знакомый — некто Нитшулер. Сам Филоненко ничего не мог сделать, поскольку не был специалистом по очистке сточных вод, как, впрочем, и Нитшулер. Звено Филоненко — Нитшулер возникло лишь потому, что Нитшулер знал такого специалиста — человека по фамилии Радлов. В задачу Радлова входило добавление нескольких конструктивных практических соображений к принципиальной идее соавторов, вернее, к их желанию помочь производству. Нитшулер рассчитал экономическую эффективность будущей разработки, а Филоненко связался с коллегами на других заводах. Когда выяснили число заинтересованных лиц и подсчитали экономию ценных металлов, они поняли, что пришло их время.

Только бы не подвел Радлов. Но Радлов — увы! — подвел. Набросав эскиз будущей установки, каждый узел которой требовал тщательных расчетов и экспериментальной проверки, Радлов скоропостижно скончался, оставив жену, двух взрослых детей и первые две буквы названия будущего проекта — «Ра». Поскольку горшки обжигают не боги, а люди, то соавтором Радлова — Филоненко («фи») и Нитшулеру («нит») — предстояло не только перенести тушью на ватманский лист черновой эскиз проекта, но и обойти с ним все инстанции, дабы доказать необходимость работ по созданию очистительной системы «Рафинит». Многочисленными вопросительными знаками, поставленными Радловым на схеме, решили не перегружать чертеж и не вносить их в объяснительную записку, ибо это могло сильно затормозить финансирование новой темы. Словом, избавленное от досадных мелочей предложение выглядело теперь настолько убедительно, будто речь шла не о заманчивой идее, а о готовом проекте.

Когда Базанов спросил, сколько стоила вся разработка, Филоненко — единственный из присутствовавших на ученом совете авторов (с годами их число, как и число соисполнителей, увеличивалось) — не смог определенно ответить на этот вопрос. Ответил кто-то другой. Цифра произвела столь сильное впечатление, что по залу прокатился ропот.

Работа кочевала из ведомства в ведомство, умирала и воскресала благодаря усилиям энтузиастов. О ней забывали и вспоминали тогда, когда она требовала новых источников финансирования. Последний всплеск интереса к «Рафиниту» совпал с началом кампании по охране окружающей среды. Именно на этот период приходятся основные затраты (примерно в пятьдесят раз большие, чем на все базановские работы), ибо Нитшулер, добравшись с обновленным ватманским листом до самых верхов, убедил их в том, что решение может быть найдено лишь путем строительства крупной промышленной дорогостоящей установки и доведения отдельных узлов по мере необходимости.

Система «Рафинит» занимала на заводе огромные производственные площади, но так и не работала.

На ученом совете проблема рассматривалась впервые, не обсуждаться научной общественностью она уже не могла — пришел срок платить по выданным много лет назад векселям.

Оказалось, что даже при доведении установки до идеального уровня, о котором пока не приходилось мечтать, ее работа будет не прибыльна, как полагали когда-то, а убыточна. За эти годы на руководимом тов. Филоненко заводе были поставлены другие установки, дававшие не менее высокое качество очистки, чем ожидалось от «Рафинита». Но прибыли считают люди. Убытки — тоже. И если человек в чем-то заинтересован, он может посчитать чуть иначе, чем незаинтересованный, ибо арифметику, арифмометры и счетные машины придумали тоже люди. Они придумали методики, по которым производят расчет эффективности. И премии. И авторские вознаграждения.

Итак, установки не было. Как и денег, на нее потраченных. Походило на мистику, кошмарный сон. Установки «Рафинит» не существовало даже как ошибки, что и подтвердил ученый совет. Ведь если «Рафинит» ошибка, то должен же был ее кто-то допустить, а виновных быть не могло. Если виновны соавторы, то куда смотрели те, кто разрешил и финансировал эту работу? А если виноваты финансисты, то на чьи верховные головы должен опуститься меч правосудия? И можно ли поручиться, что прежде не полетят головы тех, кто пожелает разыскать виновных? Как говорится, чего вернуть нельзя, о том и горевать стыдно. А людей жалко. Себя жалко. Председатель совета предложил дать авторам время закончить экспериментальную проверку установки «Рафинит» и сам голосовал за это предложение. Профессор Базанов тоже голосовал «за». Дело спускали на тормозах.

В один из тех дней Базанов вернулся с работы домой, лег на диван, отвернулся лицом к стене и пролежал без малого месяц. Это был его первый микроинфаркт.

В последние наши с Виктором совместные посещения капустинской мастерской их споры носили особенно ожесточенный характер. Базанов возбуждался до крайности и даже по дороге домой все никак не мог успокоиться. Шумел, размахивал руками, орал на всю улицу.

— Все мы рвемся куда-то, требуем для себя привилегий, предъявляем непомерные претензии. А чего нам на самом деле не хватает? Культуры. Натащили кусков, устроили свалку. Каждый в свой карман тянет. Цельной культуры нет. Нет ее! Словно забыли о пройденном человечеством пути. Равняемся друг на друга, вместо того чтобы тянуться к вершинам. Не деньги, не должности нам нужны — элементарная культура.

И это Базанов! Если ему недоставало культуры, то что говорить об остальных? О Январеве, Гарышеве, Меткине, Валееве, Крепышеве — о том новом поколении институтских руководителей, которое так решительно заявило о себе в последнее время и о котором старик Романовский сказал как-то в сердцах: «воинствующая недокультура». Рыбочкин держал свою линию: «Хорошо рассуждать на сытый желудок». Виктора эта фраза приводила в бешенство.

— Грубо чувствуем. Примитивно мыслим. Забыли, что такое добро. Ведем себя, как дикари. Когда-нибудь за все это придется дорого заплатить. Уже платим. Знаете, кто мы? Рыбы, выброшенные на берег.

Как легко догадаться, это продолжение базановского монолога. Его категорический стиль периода войны с Френовским. Позже он не сказал бы так. Вообще в последнее время Базанов сделался молчалив, мягок, лоялен, точно поддерживал себя исключительно с помощью успокоительных средств. В черные времена он напоминал ретивого бычка, ловко отражающего удары и всегда готового к нападению, но когда жизнь отпустила его, даровала свободу, деньги, власть, он все чаще выглядел вялым, покорным, словно придушенным. Какая-то обесцвеченность появилась в лице и в глазах. Сорокалетний мужчина выглядел обессилевшим, измученным болезнями старцем, с трудом несущим бремя прожитых лет.

Иногда, по давней памяти, он вдруг взбрыкивал, говорил что-нибудь резкое, принимался ухаживать за женщинами, но это был уже не тот Базанов, совсем не тот. Микроинфаркт, связанные с ним осложнения, головокружения, обмороки, спутанность мыслей. Ему требовался основательный, длительный отдых. Один раз в году он ездил лечиться в санаторий — необходимая, но, видимо, недостаточная мера.

Когда 29-ю лабораторию М. Б. Френовского преобразовали в 21-ю лабораторию поисковых исследований, значительно увеличив ее за счет сокращения числа лабораторий в отделе с девяти до семи (Калабина и Вектурова проводили на пенсию под предлогом укрупнения подразделений), Базанов вместо радости испытал полную растерянность, будто ждал совсем иного. Будто затраченные усилия и конечные результаты столь не соответствовали друг другу, что он не мог даже уловить между ними реальной связи.

Сдавливавшее шею ярмо, к которому он долго, мучительно привыкал, сначала воспитало, а затем поддерживало в нем упорство и ненависть — главные источники силы той поры. Теперь ему некого было ненавидеть. Он пытался расслабиться и рухнул, не выдержал релаксации. Наверняка все его болезни были от этого.

Пример Базанова лишний раз подтверждает, что коренным образом менять свой образ жизни в сорок лет так же опасно, как в восемьдесят пять переселяться из одной части света в другую, как в любом возрасте стремительно погружаться на большую глубину, а потом резко всплывать на поверхность. Не выдерживают барабанные перепонки, вскипает кровь, наступает паралич, глухота, гибель.

Возможно, в сложившихся обстоятельствах имелся только один способ уцелеть, остаться сильным и уверенным в себе — это путь Френовского. Но не Виктора.

Я прокручиваю ленту времени лет на десять назад. Большой компанией мы являемся в его дом и застаем родителей — Елену Викторовну и Алексея Степановича, а также младшего брата Володю. День рождения, судя по всему, хотя Базанов тщательно конспирируется.

— Какой там повод! Не выдумывайте. Просто хорошая погода — вот и весь повод. Всегда приятно видеть старых друзей.

Наверно, и близким строго-настрого повелел: никаких упоминаний о дне рождения. Сама мысль, что люди в поисках подарка станут, высунув язык, носиться по магазинам или почувствуют себя неловко теперь, явившись с пустыми руками, была ему неприятна.

Все-таки постепенно прорывается, обнаруживается. Правда, по-прежнему никто не произносит нежелательных для Базанова слов, никто не поздравляет, но все чего-то желают.

Елена Викторовна — счастья:

— Тебе, сынок, твоей семье: Ларисе, Павлику.

Володя, как всегда, бесцветно:

— Старик! Будь здоров!

Алексей Степанович:

— Присоединяюсь. Мой отец, твой дед, говаривал, что счастлив может быть только тот, кто в своем деле первый.

Лариса:

— Желаю, Витенька, победить. Знаешь, что я имею в виду. — (Это знал не только Виктор, но и все сидящие за столом.) — Ты победишь, я верю.

Кто-то пропел:

— Чтоб со скорою побе-е-дой…

Кто-то, уже изрядно набравшись:

— Виктор — значит «победитель».

Игорь Рыбочкин, с присущим ему лаконизмом:

— Виктор Алексеевич!

Базанов:

— За нас!

Звон рюмок, несмолкающий шум голосов. Пили за победу, желали победы, ждали ее, и вот она наконец пришла. Явилась во всем своем блеске.

— Знаешь, Алик, иногда мне кажется, что я прожил не одну, а несколько жизней.

Насчет  н е с к о л ь к и х  жизней он явно преувеличивал. Всего две. Одну до победы, другую после. И обе лежали теперь передо мной на столе. Жизнь в фотографиях.

Не только его. Моя — тоже.

Фотографии разных людей — это и ты сам, отраженный в чьих-то глазах, улыбках, нахмуренных бровях, неестественных позах. Разные люди по-разному смотрят на тебя, нажимающего кнопку затвора. И потом в невидимом фокусе, в вынесенной за пределы фотографии точке сопересечений разнообразных взглядов различаешь собственное изображение, точно интерференционную картину, возникшую благодаря множеству световых наложений, или как подвешенный к дирижаблю портрет, вспыхивающий чудесным ночным видением в послевоенном праздничном небе, пронизанном острыми спицами прожекторов.

Из записей В. А. Базанова.

«…Как они могли рассчитать среднестатистические характеристики ансамблей коротких несамопересекающихся цепей… машинные эксперименты проводили методом Монте-Карло с помощью техники «скользящей змеи», предусматривающей случайные смещения для звеньев, находящихся вблизи «головы» цепи… При самопересечениях «голова» и «хвост» меняются местами. Это повторяется со мной в последнее время все чаще. И здесь, в санатории, тоже. Мучительно пытаешься дотянуться до какого-то предмета и не можешь. Пальцы не слушаются, скользят… В блоке полимерные цепи все-таки можно моделировать блужданиями второго порядка…

Мой новый сосед по комнате спрашивает:

— Неужели вас по-прежнему интересуют те абстрактные вещи, которыми вы занимались там?

Он приехал вчера, поздно вечером. Поведение вновь прибывающих больных в какой-то мере отражает истинное состояние их здоровья. Но тут важно именно первое впечатление.

— Тридцать книг, которые я написал и опубликовал, — все, что сделал, кажется сейчас таким пустым, мелким и незначительным, что…

— Неплохой вид, — перебил я его, глядя в окно.

— А? Да. Море видно.

— Вам понравится.

— Мне недолго осталось любоваться морским пейзажем. Вы-то, в вашем возрасте, как сюда попали?

— На общих основаниях.

— На общих основаниях в этот санаторий не попадают. — Сосед заметил на тумбочке монографию Дюльмажа. — Имеете какое-то отношение к технике?

— Я научный работник.

Он окинул меня быстрым взглядом.

— Директор института?

— Заведующий лабораторией.

— Моя фамилия Иванов. Она вам, конечно, ни о чем не говорит. — Он на мгновение замолк в робкой надежде, что я его опровергну. — Бенедикт Яковлевич Иванов.

Мы пожали друг другу руки. Иванов взял со стола переводную монографию Дюльмажа, раскрыл наугад и прочитал по складам вслух:

— «Термодинамическая пертурбационная теория разделения фаз». Слишком сложно! — Он решительно захлопнул книгу. — Когда попадаешь в этот водоворот, начинаешь понимать, что в сравнении с жизнью все остальное — ничто. У вас какой диагноз?

— Маленький инфаркт.

— Вы молодец.

— Мне здесь хорошо, — сказал я. — Оборудовать бы маленькую лабораторию и работать в свое удовольствие.

— Это возможно?

— Вряд ли. Акты экспертизы некому оформлять.

Писатель не оценил шутку.

— В школе физика наводила на меня ужас и смертельную тоску.

Я охотно верил.

— Представляете, меня здесь узнали, — радостно сообщил Иванов. — Правда странно, когда тебя узнают незнакомые люди? За завтраком молодой человек попросил автограф. Примерно вашего возраста. Журналист-международник.

— Бунцев?

— Вы его знаете?

— Бунцева знают все.

Удивительная личность. Первый набрасывается на приезжающего, утоляет минутный интерес, тотчас охладевает и отправляется на поиски свежих впечатлений. Единственное исключение — моя бывшая соседка по столу Эльвира.

— Кто ваш лечащий врач?

— Доктор Земскова.

— У меня тоже. Милая женщина.

Кажется, мы обменялись всей необходимой информацией.

— Пойду погуляю. Вы остаетесь?

— Да, хочу написать письмо. Скажите, почта далеко?

— Рядом. Почта, магазин, море — все рядом. Если уйдете, оставьте ключ у дежурной.

Это желание писать письма, столь острое в первое время, скоро проходит. Неделя-другая — и уже никаких писем. Мы решительно отделены от находящихся вне стен этого солидного сердечно-сосудистого учреждения. Кто верит в выздоровление, кто не верит, но те и другие навсегда расстались с прошлым, получив взамен место в комфортабельном санатории и надежду на новую жизнь. Возможно, причина — не только болезнь. Возможно, причина и следствие, как «голова» и «хвост» молекулярной цепи в случае самопересечений, поменялись местами. Вопрос в том, сколько потребуется энергии, чтобы выжить. И хватит ли ее?

Я спустился по ковровой дорожке лестницы в нижний холл, весь зеленый от растений, и по боковому застекленному коридору, тянущемуся вдоль западной стены главного корпуса, направился к выходу в сторону моря. До обеда оставалось минут сорок.

Странные мысли, навеянные чтением третьей главы монографии Дюльмажа, появлением писателя Иванова, моделью свободносочлененной цепи с распределением конфигураций в пространстве, отвечающим условию Кирквуда, и впечатлением от ярко освещенной солнцем пористой поверхности стен, роились в голове. В рамках подхода Перрена, времена ослабления анизотропных свойств для жесткого эллипсоида могли быть представлены суммой времен релаксации, связанных, в свою очередь, с коэффициентами вращательной диффузии и временами вращательной релаксации, обусловленными…

Цепь скользила, скользила, и сердце замирало в груди.

— Виктор Алексеевич, добрый день.

— Добрый день, доктор.

— Как себя чувствуете?

— Прекрасно. Когда разрешите купаться?

— В следующем году.

— Не раньше?

— Вряд ли.

— Зачем тогда построили санаторий у моря?

— Не ожидали, что в нем будете лечиться вы.

— А остальным можно?

— Кому можно, тот купается.

— Например, моему новому соседу, писателю Иванову?

— Тоже нельзя.

— Утешили.

— Зайдите ко мне завтра утром. До завтрака, пожалуйста.

— Хорошо.

— Гимнастику не пропускаете?

— Что вы! Я ведь служащий, дисциплинированный человек.

Поговорили. Расстались. Исчезла в глубине коридора фигура доктора Земсковой.

Я прошел по теневой стороне парковой аллеи почти до конца и никого не встретил. Море было беззвучно. Голубел его лоскуток в просвете между деревьями.

Если интегрировать уравнение Перрена, то для различных аксиальных отношений можно получить выражения… можно получить…

Сердце стучало с сумасшедшей скоростью, как мотор перевернувшейся кверху колесами машины. Совершенно впустую, понапрасну крутились колеса.

Не могу, разучился, ни на что больше не годен. Вот уже скоро два года. Самое большое, на что способны врачи, это составить выписку из истории болезни, нашпигованную латинскими названиями, одного количества которых вполне достаточно, чтобы убить слона.

Убить слона, продлить время релаксации, свести к нулю потенциал взаимодействия Леннарда-Джонса, от которого теперь никакого толка, никакой пользы…

Я почувствовал сильное жжение в груди, головокружение и слабость. Испугался, что опять потеряю сознание. Последний раз это случилось перед отъездом. Даже не понял тогда, что произошло. Открыл глаза и обнаружил, что лежу на полу. Не хватает свалиться на дорожке парка.

Добрел до лавочки, сел. Лоб покрылся холодной испариной. Между этим и тем стала ощутима граница — туго натянутая пленка. Потерял точку опоры, навалился всей тяжестью. Стоило ей порваться, и я бы рухнул туда. Но пленка выдержала. Ветерок холодил тело.

Я боялся пошевелиться, испытывая теперь только слабость, страх и жалкое состояние беспомощности.

Просидел на скамейке, наверное, полчаса. Никого вокруг. Гнусная тусклость садовых ваз, клумб, цветов, пирамидальных тополей постепенно переплавлялась в тихое очарованье южной природы, в волнующе строгую геометрию парковой архитектуры. Будто кто-то тер пальцем по мокрой рыхлой бумаге, снимал слой за слоем, пока под грязными катышками не обнаружилась яркая переводная картинка. Голубело море, краснели цветы, желтел песок под ногами.

Отпустило. Стало легче дышать. Лоб высох. Подсохла рубашка. В воздухе вновь потеплело.

Я поднялся и медленно побрел к столовой.

За нашим столом пустовало только мое место. Полоса солнечного света, обычно лежавшая на скатерти, пока мы ждали официантку, и по диагонали разделявшая ее как бы на две половины — женскую и мужскую, теперь сползла на пол.

— Что-то вы сегодня опаздываете.

Старая большевичка Клавдия Николаевна Ярлыкова, соседка слева, укоризненно качала головой.

Место уехавшей вчера Эльвиры напротив меня заняла новая девушка. Ее прямые рыжеватые волосы были заплетены в толстую короткую косу, огромные, как у косули, глаза тонко обведены тушью. Потупившись, она ела совершенно бесшумно, точно боялась обратить на себя внимание.

Клавдия Николаевна поджимала губы, глядя на ее туго обтянутую кофточкой грудь, а мой сосед справа, ответственный работник министерства Серафим Гаврилович Хвостик, оживленно болтал, чего с ним обычно не случалось.

— Мы тут на ваш компот покушались, — дежурно шутил и посмеивался он.

Я удивился, не обнаружив Бунцева рядом. Но не только Бунцева — в столовой вообще, кроме нас, никого не осталось.

Точно в пламени пожара, светились за окнами осенние деревья парка. Раскалялась земля, полыхало небо, и только двойные стекла, казалось, мешали услышать шорох опаляемых листьев, потрескивание сгорающих сучьев.

— У нас новая соседка.

Серафим Гаврилович поерзал на стуле.

— Ее зовут Оля.

Заместительница Эльвиры подняла глаза от тарелки, взглянула на меня, едва заметно улыбнулась, не размыкая губ.

— А это, — продолжал он знакомить нас, — Виктор Алексеевич, доктор наук, профессор.

Последние слова Серафим Гаврилович произнес с особым удовольствием, будто они и ему придавали дополнительный вес.

— Так что за нашим столом находится теперь самый юный пациент санатория.

— И самый старый, — добавила Клавдия Николаевна, с трудом вставая со стула. — Эх, что-то засиделись мы нынче.

Серафим Гаврилович тоже поднялся.

— Приятного аппетита! Правда, компот сегодня невкусный. Иначе бы я съел и свой и ваш. По рассеянности. Ха-ха!

— Так и видишь его в большом кабинете за огромным письменным столом, — сказал я, когда Клавдия Николаевна и Серафим Гаврилович отошли.

Оля снова подняла на меня свои огромные глаза.

— Серафим Гаврилович — ответственный работник министерства.

— Бывший, — заметила Эльвирина заместительница.

У нее оказался приятный, чистый голос.

— То есть как?

— Он на пенсии.

— С чего вы взяли?

Оля не ответила. Только теперь я увидел на безымянном пальце ее правой руки массивное, старинное кольцо, похожее на обручальное.

Компот действительно оказался водянистым. Мы поднялись из-за стола. Джинсы плотно обтягивали ее маленький зад, облегали узкие бедра и далее свободно спадали вдоль стройных, длинных ног. У нее была фигура богини.

— Как это вы умудрились, милая Ольга, попасть в сию печальную обитель? — задал я вопрос, который должен был задавать ей каждый.

— Почти случайно. Мое сердце в порядке.

Мы вышли на свежий воздух. Касаясь разогретых каменных плит, солнечные лучи вскипали, точно масло бросали на раскаленную сковородку или разогретый утюг касался влажной материи.

— Где же вас поселили?

— Там. — Она указала на главный корпус.

— Значит, мы живем рядом. Я на третьем этаже. А вы?

— Тоже.

— Приятная неожиданность. С какой-нибудь древней старушкой?

— Одна.

Она недоуменно пожала плечами.

Чья-нибудь дочка, — подумал я. — Этого достаточно, чтобы в девятнадцать лет ездить по санаториям со здоровым сердцем и жить в отдельной комнате.

— Да, — сказала Ольга с улыбкой, точно читая мои мысли. — Вы угадали. Мой отец занимает ответственный пост. Но, в отличие от нашего соседа по столу, он — реальная, действующая фигура.

— Почему вы решили, что Серафим Гаврилович — не действующая фигура?

— Здесь все такие.

— Как вы легко судите о людях!..

— Не волнуйтесь. Вам нельзя. Хотите повторения приступа?

— Все-то вы знаете, — буркнул я.

Девушка опустила глаза. Мне показалось, что она смущена.

— Думаете, зачем пыжится наш сосед, изображая из себя большого начальника? — спросила она. — Почему так уверена в себе Клавдия Николаевна? Чем они живут и почему так долго?

Я смотрел на нее с недоумением и растерянностью.

— Единственное, что может защитить человека от болезней и смерти, это способность радоваться жизни и не требовать от нее слишком много.

— Я вижу, вы решили научить меня уму-разуму.

— По-моему, вы в этом нуждаетесь.

Я рассмеялся.

— Ах, какая мудрая, многоопытная женщина! Интересно, сколько вам лет?

— Нетактичный вопрос.

— Да вы мне в дочки годитесь. Я вот не скрываю свой возраст.

— Вам еще рано.

— И не собираюсь…

— Мужчине это не нужно.

— Знаете, о чем я сейчас подумал? Вы совсем не та, за кого себя выдаете.

Она взглянула насмешливо.

— Вы переодетый врач. Или медсестра из фантастического рассказа о самоубийцах, которых отправляют в лучший мир самым что ни на есть комфортабельным образом. Ну, не сердитесь… Вы слишком молоды и красивы, чтобы обижаться на глупые шутки старика.

Слово «старик» развеселило Ольгу. Она дурашливо покачала головой, и хвостик ее рыжей косы метнулся из-за плеча.

— Ох уж, старик… Вы просто перетрудились, перенапряглись и потому оказались здесь. Нельзя опережать самого себя.

Есть нечто жутковатое в том, когда юное существо начинает читать твою жизнь точно по книге. Я уже давно отвык, что меня можно экзаменовать, изучать, учить.

— И пожалуйста, имейте в виду, — сказала Ольга, как бы продолжая ход мыслей, — мне безразлично, что вы профессор. Это не самое интересное.

— Ясно! — воскликнул я. — Вы не врач, а переодетая небожительница. Не признаете земной иерархии.

Ее лицо и правда напоминало одно древнее изображение, которое я видел в берлинском музее.

— У вас есть что-то общее с Кибелой.

Она метнула в мою сторону настороженный взгляд и ничего не ответила.

Нам навстречу по дорожке шел озабоченный Бунцев. Он даже споткнулся, заметив нас.

— Привет!

Бунцев во все глаза рассматривал мою спутницу.

— Познакомьтесь, — сказал я без всякого энтузиазма. — Алексей Бунцев. А это Оля.

Бунцев поклонился преувеличенно вежливо.

— Ну и умеешь ты устраиваться! — Его глаза восхищенно сияли. — Во время моей последней поездки на Мадагаскар…

— Учти, Оле это не интересно.

— Откуда ты знаешь?

— Она повидала весь мир.

— Такая очаровательная женщина… — Бунцев рвался с привязи, как истомившийся королевский дог. — Где-то я вас уже встречал. Вы не с телевидения? Постойте. Ну да. Два года назад, когда нас, представителей прессы, сажали в «боинг»…

— Что слышно об Эльвире? — вновь перебил я его. — Прислала она тебе телеграмму?

Бунцев понял, что от него хотят избавиться.

— Пока нет. Ну ладно, привет, пойду мерить температуру.

— До вечера.

Бунцев стремительно направился к корпусу. Постоянная спешка была образом его жизни. Запрети ему врачи спешить, он бы просто умер от сердечной недостаточности.

— Я тоже пойду, — сказала Ольга.

— Какой ваш номер?

— Встретимся за ужином.

Я вернулся в парк, по которому там и здесь прогуливались после обеда больные. Ходили по трое, парами, в одиночку, прислушиваясь к работе своего сердца. Каждый его удар был выигран ими у жизни. Кто знает, сколько инфарктов, инсультов, стенокардии было связано с непосильным трудом в лаборатории, за письменным столом и сколько сердец надорвали — как конверты с деловыми письмами — походя, между прочим, в спешке, или как режут автогеном металлический лист — медленно, равномерно и почти незаметно до тех пор, пока кусок металла под силой собственной тяжести не рухнет с грохотом на асфальт.

Парк и главный корпус, построенный недавно, содержались в безукоризненном порядке. Подстриженные газоны, кусты, не прекращающееся цветение роз, ровные дорожки. Нигде, даже на задворках, не валялось ржавых водопроводных труб, железобетонных блоков, рассыпанных кирпичей. И хотя все радовало глаз, успокаивало, вселяло уверенность, излюбленной темой Серафима Гавриловича Хвостика была критика нашего санатория. Неисправимый брюзга, он отыскивал массу мелких неудобств и недостатков, противопоставляя им достоинства санатория, в котором лечился прежде, пытался доказать, что лучшее — враг хорошего, что можно и должно стремиться к лучшему и в следующем году надо бы постараться попасть именно в тот, еще более комфортабельный санаторий.

Клавдия Николаевна возражала Серафиму Гавриловичу, каждый раз вспоминая бытовые условия времен гражданской и Великой Отечественной, подчеркивая собственную неприхотливость, непритязательность и необязательность даже тех удобств, которые ей были предоставлены здесь.

Санаторский клуб в это время дня пустовал. На зеленом сукне бильярда лежали беспорядочно рассыпанные шары. Одиноко горел глазок игрального автомата. Я вытащил из кармана пригоршню монет, нашел пятнадцатикопеечную и опустил в щель. Экран засветился. По левой стороне шоссе проплыл силуэт легкового автомобиля. Нужно было нажать на педаль и поворачивать руль то вправо, то влево, чтобы, обгоняя попутные машины, не столкнуться со встречными. Левостороннее движение — и никакого обзора. Я был не приспособлен к этой игре, или игра была не приспособлена ко мне. Бег барабана, имитирующего бесконечный путь с пунктирной разделительной полосой, прекратился, свет померк, шум мотора замолк. Жалкая, плоская тень автомобиля прилепилась к воображаемому шоссе, точно мокрый окурок к асфальту.

Вернувшись в палату, я застал соседа за письменным столом.

— Где пропадали? — поднял он голову.

— Гулял.

— А я все с письмом мучаюсь. Проклятые профессиональные навыки. Легче рассказ написать, чем простое письмо.

Я лег поверх одеяла. Кровь загудела в кончиках пальцев.

— Напишете здесь свою тридцать первую книгу.

— Нет, — замотал головой Иванов. — Повторяться не хочется, а нового не могу. Исписался. Беда в том, что я ничего, кроме этого, не умею.

Сосед в раздражении скомкал лист и бросил в корзину.

— Так не хотелось ехать. Домашние настояли.

Иванов перехватил мой взгляд. На тумбочке рядом с его кроватью лежали две книги.

— Хотите почитать? Не советую. Лучше — классику. То, что успело стать классикой.

Время близилось к полднику. Я не заметил, как заснул, а когда проснулся, Иванова в комнате не было. Смеркалось. Лоскут далекого моря за окном серебрился у горизонта. Часы показывали без четверти семь. Организм жил как заведенный — от обеда до ужина. Проспать невозможно. Всякий раз срабатывает внутренний будильник. Девять утра, два часа дня, семь вечера.

Я вошел в ванну, пахнущую аптекой, открутил два зеркально сверкающих крана, умылся под сильной струей, стекавшей в стерильной белизны раковину, и уже через пять минут шагал привычным путем по дорожке, которая была началом маршрута № 2, отмеченного колышками с голубыми указателями.

Столовая шумела, наполнялась принаряженными людьми. После ужина многие отправлялись в клуб, на прогулку или в Чайный домик, где продавали всякие вкусные вещи.

Клавдия Николаевна сдержанно ответила на мое приветствие, продолжая шептаться с какой-то ехидной старушкой, которая тотчас удалилась, едва Ольга приблизилась к нашему столу.

Я невольно вздрогнул, увидев, как она подходила к застекленной двери, открывала ее и потом шла между столиками, издали улыбаясь мне. На ней было светлое платье, простое и элегантное, а волосы, стянутые на затылке черной ленточкой, рассыпались рыжим хвостом. Теперь она напоминала скромную девушку-пансионерку из прошлого века.

Ужин прошел в напряженном молчании, которое не удалось разрядить даже Серафиму Гавриловичу. Чувствовалось, что Клавдия Николаевна не в себе, и причина этого как-то связана с новой нашей соседкой по столу. Мне казалось, она видела нас с Ольгой прогуливающимися по парку после обеда. Теперь она с неприязнью поглядывала в нашу сторону и вся дрожала, точно лошадь, учуявшая запах волка.

Когда мы остались за столом одни, я спросил у Ольги, не собирается ли она идти в кино. Нет, она не собиралась.

— Может, погуляем?

Мы пересекли столовую, сопровождаемые то ли завистливыми, то ли любопытствующими взглядами санаторской публики. Раньше я что-то не замечал столь повышенного внимания к моей персоне.

— На вас все смотрят, — сказал я.

— На нас, — поправила она насмешливо.

Выйдя на площадку перед столовой, мы какое-то время колебались, куда идти: по маршруту № 2 или в сторону лечебного корпуса, соединенного переходом с нашим жильем.

— Давайте уйдем подальше, — предложил я. — Иначе не миновать встречи с Бунцевым.

— Мы его больше не встретим.

— Вы уверены?

— Да.

Меня поразило это ее «да», сказанное без тени сомнения.

— Вы плохо знаете Бунцева.

Я оглянулся, надеясь увидеть его где-нибудь поблизости, но на площадке уже никого не было. Как быстро все разошлись! Еще мгновенье назад мы находились в плотном окружении, под неусыпными взглядами, и вот — никого.

— Разве кино уже началось? — спросил я, взглянув на часы, и не заметил, не запомнил, даже не обратил внимания на положение стрелок.

Мы вошли в парк, непривычно пустынный в этот вечерний час.

— Знаете, Оля, — сказал я, — мы все давно не верим в чудеса, но сегодня, по-моему, происходит что-то чудесное.

Неопределенно улыбнувшись, она продолжала идти рядом, рассеянно глядя перед собой, и чуть заметный румянец покрыл ее щеки. Ее рука коснулась моего плеча. На месте обручального находилось теперь кольцо с красным камнем, удерживаемым четырьмя золотыми львиными лапами. Мне показалось, что это то же кольцо. Возможно, днем оно перевернулось на пальце. Камень то вспыхивал, разгорался ярким внутренним светом, то угасал, словно перегорев, и тогда ничем не отличался от других, обычных камней.

Быстро стемнело. Мы оказались в той части парка, где я никогда не бывал. Узкие дорожки то и дело поворачивали в сторону, петляли, пересекались с другими.

Я взял ее за руки, потом обнял, привлек к себе.

— Не надо, — сказала она, отстраняясь.

И вдруг — совсем весело, почти озорно:

— Нет, профессор, я не лягу с вами в постель.

Меня словно холодной водой окатили. Она смотрела прямо в глаза, не мигая.

— Мало вам одного инфаркта? Хотите опять устремиться в опасное будущее? Не искушайте судьбу. Научитесь брать у нее только то, что она дает.

— Мне ничего не нужно.

— К сожалению, это не так. Ваши желания непомерны. Они заставили вас страдать. И вот результат: вы попали в больницу, потом в санаторий.

— Один мой знакомый признался, что всю жизнь занимался своим делом лишь потому, что ничего другого не умел.

Мы стояли под раскидистым деревом. В темноте ее светлое платье казалось совсем белым, а кольцо на руке — вновь гладким, сплошным.

— Несчастный Иванов! Но пусть, — добавила Ольга, словно решившись на что-то. — Пусть его пример послужит вам уроком и предостережением.

Я ничему больше не удивлялся. Ни тому, что она угадала и назвала фамилию моего соседа, ни этому неправдоподобному свечению ее лица в темноте.

— Уроки не идут мне впрок.

— Что ж вы хотите?

— Остаться самим собой.

— А еще? Договаривайте.

Я снова попытался ее обнять.

— Только не сегодня.

— Сейчас.

— Нет! — вскрикнула она. — Нет, непослушный профессор. Завтрашний вечер ничем не хуже сегодняшнего.

— Значит, завтра?

Она медлила с ответом. Я ждал.

— Да.

Лицо ее стало печальным и даже испуганным.

— Хорошо, в это же время у вас.

— У меня нельзя. Я не один.

— До завтра, — едва слышно произнесла она, и мне снова стало не по себе.

Она исчезла за ближайшим поворотом дороги.

Было не слишком поздно. Возле подъезда толпился народ. В вестибюле образовалась очередь у междугородного телефона-автомата. По цветному телевизору показывали какой-то фильм. Среди зрителей я заметил Бунцева. В креслах рядом с лестницей сидели Клавдия Николаевна и та самая старушка, которая подходила сегодня к нашему столу. Они были увлечены беседой. Проходя мимо, я уловил обрывок разговора:

— …когда в двадцать четвертом году его привезли в Москву…

Конец фразы утонул в телевизионном гуле.

Я поднялся на третий этаж. Дверь оказалась заперта. По-видимому, Иванов еще не вернулся. Дежурная отдала мне ключ со смущенной, виноватой какой-то улыбкой.

Я перелистал книги, лежавшие на тумбочке соседа, взял монографию Дюльмажа и лег поверх одеяла. В пятой главе излагались странные результаты, их нельзя было объяснить известными кинетическими схемами.

Начальные скорости сохранялись постоянными при увеличении макроскопической вязкости системы в сотни раз. К сожалению, я был лишен здесь возможности посмотреть оригинальную работу Брукса, на которую ссылался Дюльмаж.

На клочке бумаги написал: «Скорость обрыва лимитируется не сегментальной, а трансляционной подвижностью. Проверить! Причиной может явиться «эффект сетки» или «эффект отлова» молекул, обладающих наибольшей энергией».

Вложив записку в книгу на странице, где обсуждалась работа Брукса, я почувствовал слабый внутренний ток, будто во мне забил животворный родник и целебная влага побежала по жилам. Даже не верилось. Точно так было перед тем, как мы обнаружили эффект, решительно продвинувший вперед всю проблему. Из суеверия не стал больше думать об этом.

Разделся, умылся, погасил свет и лег, не запирая дверь. Когда Иванов придет, ему не понадобится меня будить. Загулял писатель.

Я заснул как убитый. Не слышал, как пришел Иванов и как он ушел прежде, чем я успел проснуться. Его постель оказалась аккуратно застелена. Утренний моцион, — решил я. — Прогулка перед завтраком, который нужно еще заработать. Здесь многие придерживались этого правила.

«Завтра» наступило. Я чувствовал сердце, но не как обычно. Оно радостно стучало, и кровь стучала в висках. Вдруг показалось, что я окончательно выздоровел. Ведь многие болезни со временем проходят сами собой. Может, и время моей миновало? Разве не известны чудесные случаи исцелений?

Вспомнил: меня ждет доктор Земскова. Здоровому человеку незачем идти к доктору, но если у него все обстоит хорошо, можно сказать, замечательно, он становится настолько щедрым, доброжелательным, великодушным, что готов пойти к доктору только потому, что доктор его ждет.

Худенькая, маленькая, профессионально приветливая блондинка встретила меня в своем кабинете.

— Как себя чувствуете, Виктор Алексеевич?

— Спасибо, прекрасно, — ответил я, в который раз удивляясь ее способности запоминать наши имена.

Она улыбнулась ободряюще-строго, но в ее улыбке я уловил настороженность.

— Разденьтесь, я вас послушаю.

— Надеюсь, сегодня вы разрешите мне даже поплавать в море или хотя бы разок окунуться, — болтал я, стягивая рубашку.

— Посмотрим, как будете себя вести, — пошутила она в ответ. — Ближе, пожалуйста. Не дышите.

Я затаил дыхание.

— Дышите нормально.

Открытое окно кабинета, находящегося рядом с переходом из лечебного корпуса в жилой, выходило на клумбу с розами, которые едва не дотягивались до подоконника на своих голых, колючих стеблях. Молоденькая сестра в хрустящем от крахмала, чистоты и свежести белом халате сладко зевала. Я видел в стекле отражение ее хорошенького порочного личика и не сомневался, что она неплохо проводит время. Ей хотелось на море, в парк или в постель, но ее рабочий день только начался.

— Болей в области сердца или спины не было? — Доктор Земскова усталым движением освободила уши от трубки.

— Вчера, — сказал я, — перед самым обедом. Как обычно, ничего особенного.

— Люсенька, кардиограмму, срочно, — обратилась она к сестре.

— Зачем? — запротестовал я. — Если надеетесь найти что-нибудь неладное у человека с таким самочувствием, тогда всякая нормальная жизнь — это сплошной инфаркт.

— Нужно проверить, — ответила доктор Земскова. — А вот бодрое настроение, — это замечательно.

— Доверяете какой-то машине больше, чем человеку. Я же говорю: чувствую себя хорошо.

— Узнай, Люсенька, они начали работать?

Доктор Земскова была неумолима.

— Работают, — вернулась Люся.

— С кардиограммой ко мне, — распорядилась доктор Земскова. Мы с Люсей отправились в конец коридора.

Пока снимали кардиограмму, Люся оставалась со мной.

— Подождите, — промурлыкала она, унося узкую полоску миллиметровки.

Я сидел на краешке больничного топчана и чувствовал, как испаряются остатки влаги в тех местах, куда прикладывали электроды. Люся долго не возвращалась.

Наконец дверь распахнулась. Люся, Земскова и еще какой-то врач решительно направились ко мне. Два загорелых парня в белых халатах и шапочках остались у входа со сложенными на груди руками.

— Виктор Алексеевич, — торжественно обратилась ко мне доктор Земскова, — придется вас на какое-то время задержать.

— Плохая кардиограмма?

Она прикрыла глаза и несколько раз кивнула, то ли сочувствуя, то ли подчеркивая торжественный характер момента.

— Но, может, это как раз то, что нужно? Для других плохая — для меня хорошая, нормальная кардиограмма. Вы ведь не знаете, какая была десять лет назад. С чем сравниваете? Согласитесь, важно, с чем сравнивать.

— Виктор Алексеевич! — Земскова сложила руки в крепком рукопожатии. — Представьте себе, я приду к вам в лабораторию и стану давать советы. Как вы к этому отнесетесь?

— А что произошло?

— Ничего страшного. Полежите недельку, там видно будет.

И она снова профессионально улыбнулась.

— Ложитесь на каталку, вас отвезут.

— Я сам дойду.

— Ложитесь.

Ее ласковая интонация окончательно убила меня. Я ощутил какую-то безнадежность и полную беззащитность.

— То, что немного плохо себя вчера чувствовал, ничего не значит. Из меня уходила болезнь, — малодушно пролепетал я.

— Долго еще вас уговаривать?

— Хорошо. Только я хотел бы предупредить соседа по комнате. Чтобы не волновался.

Мне необходимо было увидеть Олю.

Все трое многозначительно переглянулись. Молодцы-санитары стояли с непроницаемыми лицами центурионов.

— Предупредят без вас.

— Мне нужно ему что-то сказать.

— Мы передадим.

— У меня личное дело.

Они снова переглянулись, и доктор Земскова сказала:

— Вы кого имеете в виду?

— Моего соседа по комнате. Иванова.

— Ах, этого… Так ведь он уехал.

Она лгала с лучезарной улыбкой на лице.

— Как уехал? Куда?

— Домой. У него там что-то случилось.

— Когда?

— Вчера, — сказал мужчина-врач. — Вчера вечером.

— А вещи? — спросил я.

— Что вещи?

— Мы ведь жили с ним в одной комнате. Вы этого не учли.

Я встал с топчана, отстранил бросившуюся ко мне Земскову, по-видимому решившую, что я надумал бежать, лег на каталку и закрыл глаза.

Меня повезли по длинному коридору. Только теперь я сообразил, зачем жилой корпус соединен внутренним переходом с лечебным.

— Вот и хорошо, — уплывал куда-то назад голос доктора Земсковой.

Меня поместили в отдельную палату. Пришла сестра и сделала укол. Лекарство подействовало мгновенно. Небо в окне почернело и понеслось мне навстречу. Потом сдавило грудь, я потерял сознание.

Когда проснулся, в комнате было темно. У изголовья нащупал кнопку звонка. Дверь бесшумно открылась.

— Звали? — шепотом спросила сестра.

— Скажите, давно я здесь?

— Мое дежурство только началось. Сейчас посмотрю в журнале.

Она вернулась и сообщила:

— Вы поступили вчера в девять ноль-ноль.

— А сейчас?

— Тоже девять, но только вечера.

Я попробовал подняться и не смог. Все тело одеревенело. Откинулся на подушку, чувствуя, как лоб и спина покрылись испариной.

— Вам нельзя делать резких движений, — испугалась сестра. — Если судно, то я подам.

Шло время. Я потерял счет дням. Теперь казалось, что за стенами лечебного корпуса жизни вовсе не существует.

Когда мне разрешили вернуться, дни стали совсем короткие.

За обеденным столом по-прежнему сидели Серафим Гаврилович и Клавдия Николаевна, а третье место занимала та самая ехидная старушка — новая подруга Клавдии Николаевны.

Я поздоровался. Они ответили вразнобой. Никто меня ни о чем не спрашивал, точно мы расстались вчера.

— А где наша юная соседка?

— Соседка? — удивилась Клавдия Николаевна. — Какая соседка?

Серафим Гаврилович в это время просил официантку сменить кофе с молоком на чай.

Со мной сыграли гнусную комедию, но разве я не добровольно лег на каталку и позволил сделать укол? Впрочем, что я мог? Их было пятеро, не считая той, которая снимала кардиограмму. Прорваться? Выпрыгнуть в окно? Не соглашаться до последнего? Ведь никакого насилия не было с их стороны».

— Павлик?

— Здравствуйте, дядя Алик.

— Как дела?

— Нормально.

— Как мама?

— Вроде ничего.

— Я хотел спросить, что ты знаешь о Кибеле?

— Вы имеете в виду фригийскую богиню?

— Вот именно. Ты у нас главный специалист по таким делам.

В трубке воцарилось молчание.

— Прочитали записки отца?

— Да.

— Он очень болел. Мы многого не знали. Наверное, зря я вам дал.

— Мне бы не хотелось, чтобы когда-нибудь ты пожалел об этом.

— Из всех друзей вы самый близкий нашей семье человек.

— Спасибо, Павлик. Твою просьбу я выполнил. Сделал выписки и теперь передам их Рыбочкину. Так расскажи о Кибеле. Или это долго?

— Нет, почему же, пожалуйста.

— Хотя бы в общих чертах.

— На одном из горельефов Пергамского алтаря она изображена верхом на льве. Помните? Иногда ее отождествляли с Адрастеей, богиней кары и возмездия. Но вообще-то Кибела — мать всего живущего на земле. Богиня, возрождающая умершую природу и дарующая плодородие. Только папа этого не знал. Скорее всего, случайно запомнил имя Кибелы. Он иногда любил вставить словечко, ему самому непонятное. Играл такими словами, как кошка с мышкой: подбросит — поймает. А сам смеется, довольный.

— Так что Кибела?

В трубке зашуршало.

— Алло!

— Да, слушаю.

— Что именно вас интересует, дядя Алик?

— Все, что знаешь.

— Ладно, постараюсь вспомнить. Значит, так. Кибела полюбила юношу. На охоте его смертельно ранил вепрь, а она умолила богов вернуть ему жизнь. Существует несколько вариантов легенды.

— Что?

— Плохо слышно?

— Аппарат барахлит. Нет, ничего.

— Вы слушаете?

— Да.

— Он изменил ей, решил жениться на простой девушке. Богиня не простила. Она явилась на свадьбу и наслала на всех безумие. Юноша тоже сошел с ума, убежал в горы, оскопил себя и умер в мучениях. После смерти возлюбленного Кибела учредила траурный праздник его памяти. Пожалуй, все.

— Значит, сначала воскресила, потом убила?

— Примерно такой же миф об Адонисе, который должен был проводить треть года у богини любви, треть — у владычицы преисподней, а остальным временем распоряжаться по своему усмотрению. Когда он погиб на охоте, из капель крови выросли розы.

— Он тоже был возлюбленным Кибелы?

— Нет.

— Кстати, записная книжка отца сохранилась?

— Да, она у меня.

— Может, взглянешь на букву «Б»? Бунцев.

— Дядя Алик, вы напрасно принимаете всерьез. Он был очень болен. Им владела навязчивая идея, вернее, фантазия…

— Дело в том, Павлик, что с неким Бунцевым мы когда-то учились вместе. Что, если это тот самый?

— Просто мистика.

— Так ты посмотришь? Бунцев.

Павлик отложил трубку, а я подумал: почему раньше мне не приходила в голову такая мысль? Мальчик по фамилии Бунцев действительно учился в нашем классе, но имени его я не помнил.

— Есть! — раздался в трубке голос Павлика. — Нашел. Бунцев Алексей Константинович. Москва. Вы запишете?

Я был обескуражен не меньше Базанова-младшего.

— Слушаю, Павлик.

Он продиктовал номер.

— Зашел бы как-нибудь к нам.

— Теперь после сессии.

— Как Ирочка?

— Мы решили пожениться, дядя Алик.

— Вот это новость! Что ж ты молчал? Поздравляю. А мама?

— Согласилась. Убедил ее, что так будет легче учиться: не надо бегать на свидания.

— Пригласишь на свадьбу?

— Обязательно. В молодежную компанию, если не возражаете.

— Не возражаю, — сказал я. — И даже польщен.

Несколько раз я звонил по телефону, который дал Павлик. Никто не снимал трубку. То ли номер был записан неверно, то ли его успели переменить, то ли журналист-международник А. К. Бунцев находился в долгосрочной командировке. Даже обращался на телефонную станцию, но нет, номер не меняли.

Я уже потерял всякую надежду, когда вдруг однажды длинные гудки прервал женский голос:

— Алексея Константиновича? Сейчас. Леша! — прозвучало в невидимой глубине неведомой комнаты.

От волнения я запутал телефонный шнур. Неужели тот самый Бунцев?

— Слушаю, — проворковало в трубке, и я узнал, угадал, услышал далекое, знакомое эхо.

— Слушаю!

Затвор щелкнул, шторка хлопнула, закрылась, и теперь в том голосе не было уже ничего, что напоминало бы изрезанные перочинным ножиком черные крышки парт и коричневые пупырчатые спинки скамеек.

— Алексей Константинович?

— Да.

— Говорит Телешев.

Больше я ничего не успел сказать и перевел дыхание, чтобы по порядку объяснить А. К. Бунцеву причину моего звонка.

— Алик? — услышал я. — Телка?

— Да, Бубенец, это я.

— Не может быть!

— Представь себе.

— Откуда узнал телефон?

— Долго объяснять.

— Невероятно. Ты где?

— В Москве. Никуда, в отличие от тебя, надолго не уезжал.

— Живешь там же?

— Переехал в новый район.

— Как нашел меня? Кто дал телефон?

— Услышал во сне.

— Ну, Телка, ты даешь.

— Как самочувствие, Леша?

— Спасибо, неплохо. А у тебя?

— Как сердце?

— Пламенный мотор. — Он осекся. — Постой-ка, ты и это знаешь?

— Я знаю о тебе, Бубенец, больше, чем ты сам.

— Несчастный интриган. Откуда?

— Разведка доносит.

— Надо встретиться.

— Надо.

— Давай в Домжуре.

— Где?

— В Доме журналистов.

— Как угодно.

— Только еще раз созвонимся, ладно? Я недавно приехал, масса дел накопилась. Тебе можно куда-нибудь звякнуть?

Он записал телефон и обещал объявиться дня через два. Прошла неделя. Я снова набрал номер А. К. Бунцева.

— Телка, дорогой, молодец, что позвонил. Я потерял бумажку с телефоном.

— Чтобы ее найти, понадобилось бы еще лет двадцать.

— Не обижайся. Давай не откладывать. Слышишь?

Бунцев говорил это таким укоризненным, даже осуждающим тоном, будто не я позвонил ему.

— Сегодня вечером, — сказал я.

— Сегодня не могу.

Его голос вдруг сник и погас, как догоревшая спичка.

— Завтра.

— Завтра?

— Да.

Во время последовавшей затем паузы Бунцев, казалось, перебирал в памяти, как четки, час за часом свое расписание на завтра.

— Неужели и завтра занят?

— Постой, постой…

Я пытался представить себе, чем должен быть занят человек, чтобы не найти времени для встречи со своим двадцатилетней давности прошлым.

— Или не очень хочешь?

— Ты что! Очень хочу. Завтра в десять устроит?

— В десять утра?

— Вечера, конечно.

— Я ведь служу, Бунцев. Рано хожу на работу. В десять вечера для меня поздновато. В одиннадцать я спать ложусь.

— Старик, хотя бы ненадолго, — уговаривал Бунцев. — В одиннадцать у меня деловое свидание. Посидим полчасика, а то когда еще соберемся.

— Встретишь меня?

— Где?

— Не знаю. У входа. Меня ведь не пустят.

— Договорились. В десять у входа в Домжур. Лады́?

Разумеется, он опоздал. Разумеется, мы расстались за полночь, и на следующее утро я с превеликим трудом открыл глаза, но ничуть не жалею о нашей встрече.

Сорокалетний Бунцев оказался коренастым, подвижным мужчиной с крепкой головой и изрядной лысиной. Тем не менее я сразу узнал в нем Алешу Бунцева, крикуна и заводилу, как кошка вспрыгивающего во время перемены на парту со скомканной мокрой тряпкой в руке, чтобы запустить ею в кого-нибудь, по-обезьяньи размахивающего руками, хрипло, пронзительно, как попугай, кричащего: «Ла́жа, ребята. Ла́жа!» — и ни разу не попавшего на выволочку к директору школы. Бубенец, или просто Лажа, одинаково умел выкидывать подобные номера, избегать наказания, хорошо учиться и, начиная с восьмого или девятого класса, переть, как танк, в сторону Института международных отношений. Его любимыми писателями были писатели модные, но и их он, кажется, не читал, а только просматривал, знакомился настолько, чтобы при случае суметь сказать что-нибудь. Его знания, в сравнении со знаниями других медалистов нашего класса, были, пожалуй, более обширны (кинематограф, спорт, музыка, литература, живопись, политика, медицина с сексологическим уклоном и т. п.), но и более мелки, поверхностны и уж совсем не усвоены, критически не переварены им. Они были для него примерно тем же, чем для женщин косметика, — украшением на один день. Его суждения не отличались оригинальностью, и даже то необычное, непривычное, странное, что он сообщал нам, было необычным, непривычным и странным только для нас. Для тех, у кого Бубенец эти суждения заимствовал (он хорошо знал английский), они представляли собой, наверно, такое же общее место. Несмотря на бьющую через край энергию, которой хватило бы на троих, он казался человеком пресным, разговаривать с ним было скучно, хотя наши девочки сходили по нему с ума.

Впрочем, такую оценку вряд ли можно считать справедливой. Ведь это взрослый человек судит о мальчике, который был когда-то его сверстником, и потому судит пристрастно. На самом деле Лажа (чаще мы звали его так) возбуждал почтительную зависть у тех, кто выбрал для себя более скромную профессию, и я не могу понять, почему международники представлялись в те школьные годы недосягаемо значительными личностями.

В присутствии девочек он чувствовал себя свободно, рискованно шутил, рассказывал анекдоты, то есть вел себя как совершенно взрослый, тертый, тронутый ржавчиной циничного отношения к жизни человек, то есть как мы, остальные, осмеливались вести себя гораздо позже, много лет спустя.

Теперь за ресторанным столиком я слушал его рассказы о зарубежных поездках, о встречах со знаменитыми людьми, о давнем знакомстве с Сильваной Пампанини, которая подарила ему фотографию с надписью «Браво, Алеша». Эта надпись могла означать что угодно, да и рассказал Бунцев эту историю так, чтобы я думал об их с Сильваной отношениях что угодно. Он говорил безостановочно и сам объяснял этот монологический характер своего поведения профессиональной привычкой много писать и говорить («прямо в эфир») о чем угодно и сколь угодно долго, то есть совсем иначе, чем может говорить обычный человек, ибо, как утверждал Бунцев, ему приходилось бывать в таких переделках, что не дай бог никому, но он выходил из них с честью именно благодаря удивительной способности говорить обо всем и ни о чем, что в определенных обстоятельствах является, безусловно, неоценимым даром.

— Прилетал самолет с высоким гостем, — рассказывал Бунцев. — У меня подготовлен текст. Дали эфир. Все рассчитано, я говорю в микрофон, кто-то заглядывает в рубку, машет рукой: летят! «И вот, — говорю в микрофон, — встречающие увидели в небе легкую стальную птицу. Самолет приближается…» А самолета нет и в помине. Такая накладка вышла. Что делать? Подготовленный текст на исходе. Вижу — лист с дерева упал на стекло кабины. И я начал: «Падают листья с деревьев. Осень. Вспоминаю осень тысяча девятьсот…» И так далее. Минут десять неизвестно о чем. Семь потов сошло. Ну, думаю, все, если сейчас не прилетят — конец, скандал. Ничего больше не могу придумать. Самолета нет, а я говорю, говорю… Понял тогда, что могу двадцать четыре часа вещать в эфир на любую тему. Наконец летят. «Самолет идет на посадку», — и дальше что надо. А потом я ушел из радио.

Невидимый счетчик отщелкивал секунды, минуты, часы, и я опасался, что на то расстояние, которое отделяет начало нашей встречи от ее конца, не хватит окошек в счетчике. Выскакивали черные и красные цифры, Бунцев рассказывал о себе, мы шли по ночной Москве, и я думал о том, что если у него будет и впредь шалить сердце и он не доживет до ста лет, то лишь потому, что слишком поздно ложился спать.

Мы прошли вдоль бульвара до Никитских ворот, у кинотеатра «Повторного фильма» свернули направо и по пустынной улице Герцена спустились к ярко освещенной Моховой.

То ли от выпитого вина, то ли от рассказов Бунцева я чувствовал себя так, точно мы не шли, а летели над городом. Моховая, набережная, мост, Красная площадь. Это странное ощущение совместного пребывания не в двадцатилетней истории нашей разлуки и даже не на поверхности нынешней жизни, но над ней, над пеной ее, долго не покидало меня. Наше бесконечное хождение по Москве из-за того, что я не решался прервать Бунцева, напоминало вялый полет чаек, сносимых ветром то в одну, то в другую сторону.

Я попытался перевести разговор на наших одноклассников, Бубенец живо откликнулся. Из памяти выплыли давно забытые имена тех, кто когда-то целиком заполнял нашу школьную, классную и внеклассную, жизнь: Цырлин, Рысаев, Афоничев, Вырыпаев, Великохатько. Мы мели по сусекам памяти, радовались каждой извлеченной из небытия фамилии, а потом месили тесто, рассказывали, кто что о ком знал, и пекли колобок, который был судьбой поколения; каждый из нас в отдельности и мы оба несли ее в себе.

Из мрака ночи, точно выхваченный лучом прожектора участок стены с барельефами, возникал какой-то Миша Ужинов или Дима Чекалов. Луч медленно полз по ровной, сплошной поверхности — и это был просто фон, ничем не примечательный континуум жизни, сотни забытых дней, десятки забытых имен и лиц. А потом новое изображение, новые воспоминания, дошедшие до кого-то слухи, что Мишку, пьяного, сбила пригородная электричка, а самый яркий наш ученик Дима, знающий в совершенстве шесть языков, прозябает в редакции какого-то малозаметного журнальчика. Получалось, что мы с Бунцевым едва ли не самые удачливые из выпуска, хотя в параллельных классах, насколько известно, имелись артист, два доктора наук и даже, кажется, один член-корреспондент.

Удивительно пустынной стала по вечерам Москва. Переполненная днем и опустошенная ночью. Еще лет двадцать назад улица Горького допоздна была полна гуляющими; не теми, кто куда-то спешил, устремлялся в магазины, вставал в очереди, а просто гуляющими, бескорыстными почитателями вечерней Москвы. Почти не было приезжих. Только обитатели близлежащих улиц и переулков, а также несколько праздных физиономий у Центрального телеграфа. Теперь вечера и просторные, пустынные воскресенья, когда закрыта большая часть магазинов, принадлежали редким прохожим и иностранным туристам. Но, может, мне это только кажется? Я давно переехал из центра и являюсь сюда редким гостем.

Мы перешли улицу на красный свет. Когда ступили на тротуар, я спросил:

— Тебе говорит о чем-нибудь фамилия Базанов?

Бунцев задумался.

— Ах, Базанов. Такой здоровый, в очках.

Все-таки у него была память профессионального журналиста.

— Как будто ученый или что-то в этом роде.

— Профессор. Химик.

— Помню. Мы познакомились в санатории. У него, кажется, было что-то серьезное. Так это он тебе мой телефон дал?

— Его уже нет, Бубенец.

Бунцев оглянулся, будто не узнавая улицы, по которой мы шли.

— М-да, — сказал он. — Сердце?

На Пушкинской площади часы показывали два часа ночи. Через пять часов вставать, идти на работу. Бунцев предложил:

— Давай заедем ко мне, выпьем кофе. Все равно на такси.

— Нам в разные стороны.

Я остановил машину с зеленым огоньком, но водитель заявил, что едет к Речному вокзалу. Ни Бунцеву, ни мне было не по пути.

В ожидании попутного транспорта мы снова вернулись к нашим одноклассникам.

— Димке просто не повезло. Он не попал в струю. С его-то знанием языков…

Замечание Бунцева о тихом, «тюкнутом» Диме Чекалове, не попавшем в струю. Я так отчетливо представил себе этого длиннорукого планериста и сам планер: неуклюжее покачивание крыльев, медленное, неумолимое снижение и асимптотически бесконечное приближение к земле. А рядом со мной ловил такси другой планерист, удачно попавший в струю, в восходящий поток, и потому изведавший радость парения. К этим двум возбужденная бессонницей фантазия присоединяла тот самолет с высоким гостем, который Бунцев долгое время удерживал в воздухе одной лишь силой воображения. Он сам признался, что самолет летел ровно столько, сколько длился восходящий словесный поток.

Пожалуй, Бунцев и Чекалов представляли собой в некотором отношении родственные характеры: оба зависели от силы и направления  п о т о к а. Хотя их судьбы сложились по-разному и сами они казались такими разными: один — без руля и ветрил, другой — человек-мотор, — но, если разобраться, все это одна видимость.

Они оба были людьми  б е з  м о т о р а, только один обладал быстрой реакцией, безошибочным чутьем, умением попасть в струю, а другой нет. Ни у Бунцева, ни у Чекалова, мне кажется, не было  с и л ы  т я г и, собственного направления движения. Они летели туда, куда их нес ветер: одного — к земле, другого — к облакам.

— Когда вы виделись в последний раз? — спросил я.

— Ты о ком?

— О Базанове.

— Год назад. Чуть больше.

— Теперь-то ты как?

— У меня, Алик, ничего серьезного. Просто переутомился, перебои начались, аритмия, ну и отправили.

— Можешь рассказать о ваших встречах?

— Зачем, Телка? — рассмеялся Бунцев.

— Он был моим другом, — сказал я.

— Да мы почти не общались. Очень поверхностно. Там одно старье, а мы примерно одного возраста. Вот и… Еще одна женщина была, но тоже не первой свежести.

— Как ее звали? — спросил я, почувствовав ком в горле.

— Ну, старик… — он смерил меня насмешливым взглядом. — Ее звали Эльвирой.

— Красивая женщина?

— Ничего.

Не обращая внимания на наши призывы, одинокая «Волга» промчалась мимо на огромной скорости.

— Скажи, за время вашего пребывания никто в санатории не умирал?

— Не знаю, — сказал Бубенец. — Не слышал.

— Бенедикт Яковлевич Иванов. Писатель. Что ты знаешь о нем?

— Ничего.

— Он дарил тебе свою книгу?

— Не помню.

— Еще вопрос.

— Погоди, — перебил меня Бунцев. — Что это все значит?

— Это значит, дорогой Алексей Константинович, что Базанов погиб при весьма загадочных обстоятельствах… Мне поручено расследовать причины его гибели.

— Тебе?..

— Я работаю в уголовном розыске.

— Неплохо. Но я-то при чем?

— Ты должен подробно рассказать о днях вашего совместного пребывания в санатории.

— Мы почти не были знакомы.

— А почему в его записной книжке оказался твой телефон?

— Фу ты! — Бунцев с ужасом смотрел на меня, будто перед ним на расстоянии вытянутой руки плавала в воздухе шаровая молния. — Ты просто разыгрываешь меня.

Я не ответил.

Тогда он достал толстую растрепанную записную книжку, полистал и решительно протянул ее мне в раскрытом виде, придавливая ногтем:

— Читай!

Я прочитал: «Базанов Виктор Алексеевич».

— Что это?

— Моя записная книжка. Его телефон. В санатории многие обменивались телефонами. Я знать о нем ничего не знаю.

— Посмотри на «Х» — попросил я. — Хвостик Серафим Гаврилович.

Он открыл на нужной странице.

— Нет такого.

— Теперь на «Я». Клавдия Николаевна Ярлыкова.

— Тоже нет.

— А на «И»? Иванов.

Мне доставляло непонятное удовольствие мучить его.

Бунцев вдруг успокоился, спрятал книжку, застегнул верхнюю пуговицу пальто.

— Глупо, старик. Я вычислил. Ни в каком уголовном розыске ты не работаешь. Если тебя интересует писатель Иванов, проще найти его координаты в справочнике.

— В справочнике такой писатель не значится. Никто о таком не слышал. Ивановы есть, но с другими инициалами.

— Так что тебе еще рассказать? Была там у нас молодая красавица. Появилась и исчезла. «При загадочных обстоятельствах». Как и твой Базанов, который пытался, кажется, за ней ухаживать. По-моему, приезжала навестить кого-то.

— Ты познакомился с ней?

Бунцев совершенно пришел в себя, хмель выдуло ветром, и теперь он больше интересовался свободными такси, чем моими вопросами.

— Как ее звали?

— Что?

— Как звали ее?

Бубенец бросился навстречу зеленому огоньку. Машина остановилась. Бунцев нагнулся к окошку, выпрямился, помахал мне рукой. Когда я подошел, он театрально распахнул заднюю дверцу такси.

— А ты? — спросил я.

— Поеду на следующем.

— Так как же ее звали?

Он захлопнул дверцу.

— Ольга, — скорее угадал по движению губ, чем расслышал я через закрытое окно.

А может, он крикнул: «пока»?

Машина тронулась.

Базанова считали удачником, баловнем судьбы. Даже когда он начал болеть, это мнение не переменилось. Виктор продолжал оставаться в наших глазах могучим гигантом с бычьей шеей, рассчитанной природой на долгую, безотказную работу. Каждый в глубине души был уверен, что он доживет до ста лет и переживет любого из нас.

В свое время Верижников довольно точно высказал то, что у многих вертелось на языке. В ответ на очередной базановский призыв работать более энергично он заметил:

— Вам легко говорить, Виктор Алексеевич.

— Почему?

— Везет вам. Все у вас есть, все дастся легко.

— Мне? Везет? — взорвался Базанов. — Это называется везет? Конечно, можно распустить нюни, жаловаться на судьбу и ничего не делать для того, чтобы ее изменить. Мне везет! — возмущенно хлопнул он себя по колену. — Несчастным быть легко.

Когда он вернулся из санатория, «железная пятерка» уже чувствовала себя полновластным хозяином положения. Стариков на руководящих постах почти не осталось. Романовского, Ласкина, Наживина и Мороховца отправили на пенсию. Френовский вот-вот должен был последовать за ними.

На одной из послеотпускных фотографий осени позапрошлого года Базанов снят в окружении некоторых представителей «новой волны». Пьют чай, улыбаются в объектив. В тот последний раз Базанов отсутствовал около двух месяцев — обычный срок отпуска, тогда как после первого микроинфаркта его не было в институте месяцев пять. Разбирательство на ученом совете, связанное с очистительной системой «Рафинит», было теперь не столько забыто, сколько переосмыслено в сознании новых властителей институтских судеб. Уходящее за горизонт смутное время окрасило факты в иные тона. Если раньше слово «Рафинит» произносилось только в ругательном смысле, как пример безответственности и бесхозяйственности, то теперь оно порождало сентиментальные воспоминания о том времени, когда люди работали с размахом. Выявившиеся дополнительно обстоятельства, свидетельствующие о тесной идейной и экономической связи с комплексной проблемой «Рафинит» таких сотрудников института, как Френовский, Кривонищенко, Грингер и некоторые другие, придавали нынешнему отношению к этим делам давно минувших дней лишь привкус приятной горечи, подобно тому, как ложка горьковатого рябинового варенья придает особую прелесть мясу рябчика или куропатки. Деликатные эти обстоятельства, послужившие одной из скрытых причин массовых уходов на пенсию и обширного инфаркта у Максима Брониславовича, выплыли наружу только после заседания ученого совета, и потому «железная пятерка» не успела использовать их для грядущей победы. Зато теперь, в зависимости от ситуации, в связи с которой вспоминали о «Рафините», причастность бывшего премьера теневого правительства и его министров воспринимались как лишнее подтверждение того, что замысел сам по себе мало что стоит. Лишь люди, его выполняющие, определяют успех или неуспех работы, ее полезность или бесполезность. Отсюда следовало важное допущение, хотя и не произносимое вслух первое время, но уже тогда настойчиво и последовательно внедряемое в общественное сознание. Суть этого допущения сводилась к следующему: если новые, молодые силы возьмутся за решение подобной большой комплексной задачи, то ее успех будет обеспечен. Никакие внешние, объективные обстоятельства (с одной стороны, на ошибках учатся, с другой — все меняется к лучшему) и никакие субъективные (вместо неквалифицированных Филоненко, Нитшулера и других — «новая волна») не смогут теперь помешать выполнению грандиозного замысла.

Грандиозный замысел был нужен «новой волне». Ох как нужен. Следовало показать себя перед главком и министерством, «освоить» новые миллионы рублей, приложить еще не растраченную энергию к важному, многообещающему делу. И что замечательно: некую будущую систему, которую, видимо, следовало назвать «Базанит» по имени первооткрывателя эффекта, они могли создать на совершенно новой научной основе.

Вряд ли эта идея пришла в голову кому-нибудь одному. Бравшая власть в свои руки «железная пятерка» заранее беспокоилась о будущем и мыслила как единый организм. Разумеется, возглавить и координировать работы по «Базаниту» предполагалось поручить профессору Базанову, который к моменту возникновения идеи еще не был профессором, но уже был доктором.

«Базанит» — звучало неплохо в связи с происшедшими в институте изменениями, уходом на пенсию Кривонищенко, смещением Френовского, переменами в руководстве. «Базанит» был очень кстати, поскольку старое знамя выгорело, выцвело и уже ни у кого не вызывало энтузиазма. Название годилось и для газеты, и для журнала, для АПН, для постороннего слуха и для слуха руководства всех рангов. Словом, «Базанит» было то, что нужно.

Начинали с малого: прощупывали почву, пытались выяснить отношение Базанова к коллективной затее. Доктор повел себя странно, даже агрессивно, видно превратно поняв, откуда тянется нить.

— Мало вам «Рафинита».

— Вот те на! Зачем же так? — досадливо возражали ему. — Ведь твой принцип собираемся положить в основу. Или ты уже не веришь в него?

— Верю, не верю, — пожимал плечами Базанов. — Как будто в этом дело.

— Тогда в чем?

— Нет условий для производства мембран. Потребности пока нет в столь дорогой и сложной аппаратуре. Производство бы отдельных установок наладить.

— Зачем смешивать одно с другим? Лет на пять тему откроем. За пять лет сколько всего изменится — ого-го!

— Через пять лет будут мембраны? — спрашивает Базанов и не получает ответа.

Вместо этого ему говорят:

— Подадим заявку в министерство. Устроим совещание на уровне заместителей министров.

— Сначала бы получить их принципиальное согласие, оценить реальную потребность.

— Согласие на что, Виктор Алексеевич? Промышленные мембраны можно требовать под что-то конкретное. Придется параллельно решать много разных вопросов: сырьевых, производственных, научных.

— Кто скажет, что такая система нужна? — возражает Базанов.

— Мы скажем.

Дополнительных доказательств того, что Базанов категорически не желает связываться с новой темой, не требовалось. Пресытился? Боится? Устал? Они не понимали его так же, как не понимал когда-то Френовский. В долгосрочном плане разработки новой системы был свой резон, своя логика и практическая выгода. В случае неудачи они едва ли чем рисковали. Через пять лет многое в системе планирования и финансирования изменится, как постоянно менялось все эти годы. В крайнем случае, продлят тему еще на пять лет. Десять лет спокойно жить — разве это мало? Для учреждения — астрономический срок. А вдруг получится?

Но Базанов уперся. Пробовали и так, и этак — безрезультатно. Обращаться в министерство с официальным запросом рискованно. Что, если некто, несведущий, но ответственный, скажет: через десять лет не понадобится такая система? И такая производительность. Поди потом докажи обратное. Ладно, пусть не через десять. А через пятнадцать? Самих же и заставят ответить. Кто знает наверняка? Никто. Чтобы знать, нужно учиться в школе, которую еще не построили. Всякий кроссворд требует совпадения соответствующих букв в соответствующих словах, расположенных по вертикали и горизонтали. Чтобы все сходилось, совпадало, совмещалось, нужно то, чего пока нет. И не перевернет ли время задачу с ног на голову: не установка для  ч е г о - т о, а что-то  д л я  у с т а н о в к и? Разве не переворачивались именно так многие проблемы?

Впрочем, люди и машины, созданные людьми, и машины, созданные машинами, — те, которым надлежит ответить на поставленные вопросы, через пять — десять — пятнадцать лет будут иными. Ответить на вопрос, понадобится ли через некое неопределенное время система «Рафинит», или система «Базанит», или любая другая, помогут не точные знания, раз их нет, а непоколебимая уверенность в том, что «Базанит» необходим.

Однако не было такой веры в Базанове, не было уверенности, и «железная пятерка» тотчас это почувствовала. Безошибочным чутьем уловила, что Базанов  н е  в е р и т  в то, во что верит она. Не помогать — скорее мешать станет, противодействовать, из каких-то малопонятных пока соображений, сконцентрированных в невразумительной фразе, тогда же им оброненной:

— Не нужно хорошее дело  п о г а н и т ь.

Прекрасный, жирный кусок лежал на тарелке и оставался недосягаемым. Пока тему курировал Базанов, ничего нельзя было сделать. Но Базанов мог бы заняться чем-нибудь другим.

Вот и решили — все вместе, вкупе с Базановым, — что пока попытаются что-то проверить, уточнить, вне плана, потихоньку-полегоньку сдвинуть проблему с места, а там видно будет. Время покажет.

Если не ошибаюсь, именно тогда начались у Виктора неполадки на заводе. Сроки его поджимали, соисполнители наседали, и страх, который кто-то из «железной пятерки» уловил однажды в глазах Базанова, служил им теперь надежным ориентиром. Базанова, как непослушного мальчика, взяли за руку, отвели и поставили в угол, лицом к стене, и углом этим стала должность начальника специально для него организованной лаборатории, а стеной — ее название: «Лаборатория поисковых исследований».

Два, казалось бы, совершенно независимых процесса совпали по направлению: с одной стороны, Базанова-мальчика вели в угол, с другой — он сам уходил от страха перед производственными трудностями, грозившими ему, профессору Базанову, административными неприятностями. Его психика уже отказывалась переносить их, тогда как «железная пятерка» отлично справлялась с любыми трудностями, неприятностями, распоряжениями, приказами, как дружная колония полезных для человека бактерий усваивает не нужные ему органические остатки или как современные машины измельчают, а затем перерабатывают любые отходы. Принимать на себя, амортизировать, рассасывать, увязывать неувязки, разрубать гордиевы узлы — стало основной, если не единственной, функцией «железной пятерки». Она прекрасно исполняла такую работу, и вряд ли кто мог конкурировать с ней на этом сложном, с годами все расширяющемся поприще.

Разумеется, такого рода деятельность требовала не только известных навыков, но и определенного склада характера, высокого предела прочности на сжатие и разрыв, обеспечиваемого стальной оболочкой и простотой внутреннего устройства. Как в летном или космическом деле, так и здесь не столько человек выбирал профессию, сколько профессия выбирала тех, кто отвечал, по крайней мере, основным ее требованиям. И уже невозможно определить, что здесь было первично и что вторично: отходы цивилизации или уничтожающие их полезные бактерии. И в чем, собственно, состояла польза, в том ли, что возникали отходы, или в том, что они исправно уничтожались.

Пища «железной пятерки» не годилась для Базанова, отторгалась его не приспособленным к столь грубой еде организмом, вызывала отравление. Несмотря на могучую комплекцию, он оказался неженкой. Вряд ли такой человек представлял для нынешнего института какую-либо ценность. И хотя еще жила в народной памяти излюбленная фраза Романовского «Позолота сотрется — свиная кожа остается», все большее число молодых сотрудников старалось брать пример с «железной пятерки», закаляя и тренируя свой организм, желудок и печень, привыкая к новой пище. В ряде случаев такие тренировки и такая деятельность, связанные с утилизацией вторичных и даже третичных продуктов переработки, превращались в самоцель, становились самостоятельной профессией, высокооплачиваемой и ценимой.

Естественно, возникал вопрос, откуда будут браться в дальнейшем научные идеи — питательные вещества техники, если все большая часть институтского населения вздумает заниматься лишь перемалыванием чужих идей. Ибо ведь это только слова, что можно кормиться бумагой, политикой, шахматной игрой, открытием темы «Базанит», закрытием темы «Рафинит» и тому подобной продукцией.

Но «железная пятерка», как в свое время Максим Брониславович Френовский со своим теневым правительством, умудрялась-таки существовать на доходы, которые приносили игры с ведомостями, актами, протоколами, письмами. Эти игры на деньги чаще всего традиционно вуалировались такими словами, как «общественное благо», «государственная польза», «далекая перспектива», ибо формула «государство — это мы» понималась, видимо, слишком узко и чересчур буквально.

К тому времени, когда Базанов был поставлен в угол, то есть стал заведующим лабораторией поисковых исследований, надобность связывать открытие темы по новой системе очистительных устройств с его именем отпала сама собой. Все чаще стали выдвигаться на первый план некоторые детали, ставящие под сомнение приоритет Базанова и его группы. Уже поговаривали, что идея наиболее важной для института практической части работы принадлежала Максиму Брониславовичу Френовскому и Станиславу Ксенофонтовичу Кривонищенко. Они, как известно, давно пеклись о расширении исследований в этой области, понимали их важность, своевременность, привлекали сотрудников других отделов. Так говорили те, кто успел почувствовать, куда ветер дует, а Лева Меткин, Валеев, Январев, Крепышев и Г. В. Гарышев согласно и даже печально кивали, как бы с чувством глубокой благодарности вспоминая тех, кто положил жизнь и здоровье на алтарь науки, прогресса и счастья будущих поколений.

Если бы Рыбочкин впоследствии круто не поговорил с ними, не припугнул, не высказал все, чего раньше, до его утверждения в должности завлаба, не мог высказать, кто знает, во что бы вылилась эта затея. Пришел час, когда Рыбочкин сказал:

— Или прекращайте такие разговоры, ребята, или я устрою грандиозный скандал, дойду до начальства главка, до заместителя министра и выше, если потребуется. Ведь у вас рыльце в пушку. Я докажу, как дважды два — четыре, чем, когда, кто из вас занимался раньше и чем занимается теперь. Я, ребята, некоторые вещи лучше вас знаю и помню, и письма кое-какие сохранились, и факты имеются, которых вам не опровергнуть. Так что выбирайте: война или мир.

«Железная пятерка» испугалась. «Железная пятерка» предпочла мир. Слова Рыбочкина задели, ранили ее нежную, добрую душу. Она восприняла их с искренним недоумением и даже с обидой.

— Да ты что, Игорь, белены объелся? Мы же против Френовского воевали, Базанова поддерживали. Не нужны нам ваши установки. Мы ведь ради идеи, ради пользы дела. Хочешь, сам ими занимайся. Только рады будем.

— Хочу, — сказал Рыбочкин.

Очевидно, такой решительный, отчаянный вид был у этого молчуна, всегда спокойного, уравновешенного, невозмутимого, что «железная пятерка» поняла: он своего не отдаст, пойдет до конца. «Железная пятерка» струсила, насторожилась, попыталась договориться, чтобы не упустить своей доли участия, а вопрос о том, что отныне проблемой будет командовать Рыбочкин и никто другой, решился, таким образом, сам собой.

У Игоря имелись все основания идти ва-банк. Вместе с очистительными установками нового типа, которые он начал разрабатывать в ту далекую пору, когда даже Базанов определенно не знал, какой практической пользы можно ждать от проводимых ими исследований, вместе с верой в торжество справедливости он терял свое прошлое и соответственно будущее. Это была уже не борьба за сферы влияния, за успех, за власть. Рыбочкин боролся за жизнь. Сам ход событий подвергал его угрозе медленной гибели в условиях безвоздушного пространства лаборатории поисковых исследований.

«Железная пятерка» отдала Рыбочкину принадлежавшее ему по праву. «Железная пятерка» любила и ценила силу. Она помогла Рыбочкину переименовать и переориентировать мертворожденную лабораторию, приблизив ее к тому кратеру, где бурлила и клокотала обжигающе горячая, ослепительно яркая, прекрасная жизнь. Из всей лаборатории только Ваня Брутян и Юра Кормилицын с сотрудниками продолжали заниматься отвлеченными исследованиями. Остальные работали на сегодняшний день.

Итак, они столковались. Было бы глупо не столковаться. Рыбочкин и «железная пятерка» были реалистами — деловыми, практически мыслящими людьми. Это как раз и отличало их от Базанова, который в некотором отношении не укладывался в современную жизнь. Может, этот терзаемый противоречиями неисправимый идеалист потому и явился затравкой, своеобычным центром кристаллизации будущего, которое, даст бог, еще проявит себя в учениках младших классов его школы — Ване Брутяне и Юре Кормилицыне.

Было в Базанове что-то от магистра, старого мастера, учителя, представителя уважаемого цеха. Профессия не стала для него способом зарабатывать себе на жизнь. Словно по счастливому совпадению, она давала ему средства существования без всяких усилий с его стороны. И если бы завтра Базанову перестали платить зарплату, он узнал бы об этом, вероятно, от собственной жены, которой не хватило денег дотянуть до конца месяца. Работа для Базанова находилась не в привычной сфере производства-потребления, а была целиком перенесена в иную, духовную сферу, что делало удачливого профессора совершенно нежизненной фигурой в нашем институте.

Удивительнее всего, что этот идеалист создал нечто в высшей степени реальное, ибо только  р е а л ь н ы м  могла интересоваться «железная пятерка», только на  р е а л ь н о е  покушаться и притязать. С другой стороны, выдвинутый ловкими, по-житейски мыслящими людьми проект новой темы по созданию конкретных устройств для практических целей оказался фикцией, миражом. Почему же усилия «железной пятерки», не принесшей в эту жизнь и не обещающей оставить после себя ничего существенного, кажутся многим из нас такими  р е а л ь н ы м и  в сравнении с эфемерными усилиями тех, кто не обладает воловьей базановской шеей и потому не способен стать ни автором новых идей, ни нового научного направления?

— Это дикое стадо, — шумел когда-то Романовский, — вытаптывает на своем пути все.

Но худо ли, бедно — «железная пятерка» справлялась с институтскими делами, рассасывала напряжения. Кто-то ведь должен исполнять эту работу. И если не они, то кто?

Перед уходом на пенсию Романовский устроил нечто вроде веселых поминок — с выпивкой, закусками, фруктами, сладостями, причем главным и единственным источником веселья был он сам. Часов с десяти утра его сотрудницы ходили по институту и приглашали желающих проводить Валентина Петровича на заслуженный отдых.

К началу обеденного перерыва комната Романовского наполнилась людьми, не поместившиеся образовали внушительную толпу в коридоре.

— Заходите, заходите, что же вы? — шумел он, хотя в комнату не то что войти, втиснуться было нельзя.

— Да не беспокойтесь, — смущались у дверей, а он продолжал настаивать:

— Заходите!

Тянулись руки с химическими стаканами, булькало разливаемое вино, розовели носы, бронзовела щека виновника торжества.

— Валентин Петрович, дорогой!

Увлажнялись глаза стариков, не находили себе места молодые, провозглашались тосты, кто-то пробирался сквозь гудящую толпу, чтобы лично приветствовать дорогого Валентина Петровича. Валеев произнес официальную прощальную речь, в которой было все необходимое: и сожаление по поводу ухода из института одного из ветеранов, опытного сотрудника, принципиального человека, старшего товарища, высоко ценимого и горячо любимого всеми присутствующими, и надежда на то, что он не порвет деловых и дружеских связей с коллективом, и просьба не забывать, и желание почаще видеть, и т. д., и т. п. Речь была горячо поддержана захмелевшим Январевым, который по-пьяному бессильно разводил руками и улыбался. Он безуспешно пытался установить тишину, чтобы всенародно наконец заявить (едва ли его услышала треть присутствующих), что он, Январев, считает себя учеником Валентина Петровича. Крепышев и Лева Меткин высоко подняли свои стаканы над головами и решительно выпили до дна. Романовскому подарили электрический самовар, который он тоже высоко поднял над головой под одобрительный гул толпы.

Вина не хватило, в дело пошел спирт. Обеденный перерыв давно кончился, но не расходились, и только толпа в коридоре рассосалась, что дало возможность закрыть дверь.

— Вовремя надо уходить, — отвечал Романовский на теплые речи, и голос его не дрожал, и чувствовалось, что это не показное веселье, а истинное, будто что-то навсегда оборвалось в человеке и больше не мучило, не тревожило, не болело.

Всхлипывали по углам престарелые ровесницы. Кто двадцать, кто тридцать лет проработал в институте вместе с Валентином Петровичем.

— Вот что я вам скажу, — обращался к ним хозяин комнаты, прежде чем навсегда покинуть ее. — Нужно молодым место уступать. Давайте! — загребал он свободной рукой, как бы приглашая остающихся старцев следовать за собой. — Повышенное давление рано или поздно приводит к инсульту. Повышенное внутреннее напряжение — к инфаркту. Инсульт или инфаркт — вот что нас преждевременно ждет, если мы не прислушаемся к голосу разума и вовремя не отступим, не подадимся в тыл. Напряжение свое дело сделает. Где тонко, там и порвется.

Разбавленный спирт плескался, тек по руке. Присутствующие робко переглядывались. Молодые начальники изображали оживленную беседу, делали вид, что не слышат, не слушают.

— Я о старости говорю, дорогие товарищи. А вы о чем думали?

Послышались сдержанные смешки. Кто-то сказал:

— Не надо бы ему…

— Молодежь легко приспосабливается к высокому давлению, а для стариков повышенное давление опасно.

Был ли то камень в базановский огород? Романовский еще когда говорил:

— Или брать все в свои руки, или уходить. Другого пути нет. Да будь я, Виктор Алексеевич, на вашем месте, в ваших летах…

А у Виктора все тогда было. С ним советовались, считались. Его боялись. Думали, станет мстить, вспоминать прошлое. Он вел себя, как и прежде, но многие не доверяли этому внешнему, видимому постоянству. Разве бывает так, чтобы человеку представилась возможность получить реальную власть, а он отказался и даже не делал попыток воспользоваться ею? Люди с опаской поглядывали в его сторону. Он ничего не требовал, — значит, хитрил, выжидал удобный момент. Значит, не такой был простак этот Базанов, каким хотел казаться. Он оставался по-прежнему неясен — это-то и пугало.

Став ответственным исполнителем ответственной темы, Базанов получил реальную власть над каждым из членов «железной пятерки» — соисполнителями по этой теме. Он мог открывать и закрывать этапы, карать и миловать, подкармливать или морить голодом тот или иной отдел. Он вел себя вежливо, лояльно, никого не ущемлял, ни на кого не жаловался, покрывал чужие неудачи — вообще проявлял чрезвычайный либерализм. Все ждали, когда молодой хозяин покажет истинное свое лицо. Ведь зачем-то выбился человек наверх, пробился сквозь почти непреодолимый заслон.

Но когда все «испытательные» сроки прошли и стало очевидно, что другим Базанов не будет, что-то сломалось в общественном сознании, и почтительное отношение к Базанову резко переменилось. Словно вздох разочарования вырвался из общей груди. Люди думали: грозный рыцарь пришел к ним с мечом — заискивали перед ним, заласкивали, надеялись, что окружит себя любимцами, возвысит над теми, кого пожелает поставить на колени.

Базанов не выламывал рук, не учинял разносов, не требовал безусловного повиновения, не заводил фаворитов, и людям, привыкшим к гораздо более крутому, строгому, официальному обращению, его мягкость представлялась мягкотелостью, вежливость — слабостью, желание оградить от неприятностей — беспринципностью. Все это приводило к некоторому одряблению натруженных мышц, привыкших оказывать постоянное сопротивление, разжижению мозгов, не занятых постоянным продумыванием игровых комбинаций. Жизнь становилась вялой, скучной, еда — несоленой, питье — невкусным. Нужно было направить освободившиеся силы и способности на что-то еще, но ни к чему другому они приспособлены не были. Следовало переучиваться, менять отношение к жизни, вырабатывать новую систему ценностей — а это был труд не одного года и, может, не одного поколения.

Не ладилось на заводе. Не ладилось у Гарышева. Приходилось переносить этап. Гарышев признавал: да, недоучли, недоработали, но в этом не только наша вина. Куда смотрел ответственный исполнитель? Почему не давил? Мы ведем не одну эту тему. У нас много тем. Гарышев получил щелчок по носу, Базанову как ответственному исполнителю поставили на вид. Потом Крепышев вдруг отказался отвечать за невыполнение своего этапа, сославшись на то, что им не была завизирована одна из плановых карточек. И хотя все, включая Крепышева, знали, что та часть работы была с ним согласована, формально Крепышев оказался прав. Свою лепту внес и Лева Меткин.

Били по слабым местам. По самым чувствительным. Машина разваливалась, становилась неуправляемой.

— Наши соисполнители — другие отделы, — оправдывался Базанов. — Не могу я им приказывать.

— Не приказывать, а своевременно реагировать, — поправлял его кто-то из верховного руководства.

— Что же, писать докладные записки? Жаловаться? Ведь Крепышев обещал выполнить этап в срок.

— Где его подпись?

— Он заверял, что не подведет.

— Это где-нибудь зафиксировано?

— Я поверил честному слову.

— Вы должны были, Виктор Алексеевич, более ответственно подойти к этому вопросу, — выговаривали ему. — Быть осмотрительнее, что ли. Иначе вас в два счета под монастырь подведут.

Быть осмотрительнее не получалось. Теперь на него давили со всех сторон Гарышев, Крепышев, Меткин, Валеев. В школьные наши годы это называлось «давить масло» или «устроить темную», «облом».

— Все исполнители равноответственны, — пробовал отбиваться Базанов. — При чем тут я, если они не выполняют?

— Вы — ответственный исполнитель и отвечаете за тему.

— Если они ни за что не отвечают, зачем существует институт? Зачем тогда другие отделы?

— Они тоже отвечают, но голову снимут с вас.

Ему подсказывали, как нужно себя вести: жестко, твердо, неумолимо. Он оставался глух к добрым советам. Впрочем, иногда его пронимало. Шел к Валееву, исполненный самых решительных намерений, стучал кулаком по столу, требовал. Размахивал своим деревянным интеллигентским мечом, всякий раз ударяя по железу. Меч отскакивал, не причиняя вреда.

Он даже не умел как следует отшлепать по мягкому месту. Любой школьник сделал бы это гораздо лучше. Базановская неуклюжесть в таких делах не поддается описанию.

Базанов попал в ловушку, капкан. Становилось все более очевидно, что он не годится на роль лидера. Зачем институту доктор, не способный взять власть в свои руки или, по крайней мере, приносить реальный, ощутимый доход? Пожалуй, сила его и мощь несколько преувеличены. Он оказался слабым, совсем не тем, за кого его принимали.

Тогда-то и пришла мысль задвинуть Базанова «в угол», создать лабораторию поисковых исследований. Тему, с которой он не справлялся, передали Гарышеву, и дело быстро пошло на лад. Во всяком случае, с формальной стороны — никаких придирок. Институт теперь получал большие премии за досрочное выполнение планов, особо отличившиеся выдвигались на доску Почета, хотя реально, фактически ровным счетом ничего не изменилось: не ускорилось, не улучшилось, не наладилось.

Если не хватало заводского оборудования, оформлялись соответствующие акты, снимающие ответственность с института, закрывался один этап, открывался другой, и виновными оказывались  д р у г и е. Проблемы решались посредством писем, отсрочек, вовремя оформленных корректировок, а когда складывалось особо трудное положение, отбирали у других, подчас еще более нуждающихся, путем «умелого» подписания разных бумаг у разных начальников разных ведомств.

Когда Базанову дали лабораторию, многие решили, что он получает  с в о й  к у с о к  основного участника раздела мира, которым еще недавно владели спроваженные на пенсию старики. Почти все мы, новые, принадлежали поколению, надежно хранящему в памяти муляжные, иллюзорные прелести витрин военного и послевоенного детства: лоснящиеся лаком окороки из папье-маше, засыпанные мукой бутылки для молока, яблоки и помидоры из воска. Базанов не заглядывал в витрины, видно, уже тогда, подавно не смотрел на них теперь, тогда как институтское большинство, порой даже неосознанно, по-прежнему исходило из понятия своего куска.

Базанов  д о л ж е н  б ы л  получить свою долю, потому что каждый из «железной пятерки» ее получил. Тут действовал неумолимый закон, соблюдалась определенная этика. По отношению к Виктору представители «железной пятерки» являли собой не столько злое, сколько мелкотравчатое начало. Эти ребята навсегда остались изголодавшимися пацанами, хотя я не уверен, что жизнь Гарышева в казахских степях и Левы Меткина в Саратове была более голодной, чем жизнь Виктора в Москве. Просто они были как бы иной породы — устроены иначе. И вот, предпочитая реальные ценности нереальным, то есть таким, какие нельзя пощупать руками, они постепенно свели свою служебную деятельность к мистике сводок, рапортов, цифр. Может, и сами не заметили, как отошли от  р е а л ь н ы х  д е л, требующих с годами все больших усилий?

Но уже появлялись и такие, кому «мешали работать» научные отделы, возглавляемые представителями «железной пятерки». Новый заведующий отделом технико-экономических исследований Басевич шутил:

— Без вас жилось бы куда легче.

Мы сидели на очередном заседании ученого совета и скучали, пока счетная комиссия подсчитывала голоса.

— На нашей шее сидите, — сказал Крепышев. — Лева, объясни.

— Прекрасно без вас обойдемся. По крайней мере, никаких неприятностей с планом.

— Нечего возразить! — рассмеялся Меткин.

— Пора превращать институт в контору? — спросил Валеев.

— А что плохого?

— Только травите нас своей химией, — включился в разговор Копылов (лаборатория перспективного планирования).

Эта коллективная шутка казалась довольно зловещей.

Незадолго до открытия выставки мне пришла мысль показать вместе с фотографиями несколько скульптурных портретов Виктора. Я полагал, что черно-белые фотографии выиграют от соседства со скульптурой, как и скульптура выигрывает от соприкосновения с живым. Недаром так хорошо смотрятся каменные фигуры в парке, в саду или на лужайке перед домом.

С Капустиным мы договорились по телефону. Его основное условие: за каждую мраморную, бронзовую, глиняную голову я отвечаю собственной головой. Учитывая художественную ценность и изрядный вес груза, в скульптурную мастерскую отправились вчетвером (одно такси, каждому по голове). Кроме меня, поехали Рыбочкин, Брутян и Крепышев как представитель новой администрации, ответственный за выставки и конференции.

С утра небо хмурилось, мрачнело, а днем разразилась гроза. Точно само небо предостерегало или бурно приветствовало нас. Молнии непрестанно били в расселины между домами — этими нагромождениями городской каменоломни, удары грома загоняли сверкающие лезвия в землю, будто боги, впав в детство, играли «в ножички», зачем-то выбрав для этого участок нашей мало приспособленной для подобных игр густонаселенной местности.

— Целый год прошел, надо же, — сказал Крепышев.

Разговора не получалось.

— Кто бы мог предположить? Такой молодой…

Я подумал: неужели и вправду для тебя это оказалось неожиданностью?

— Хороший был мужик. Все его любили. За исключением некоторых. Большинство, в общем-то, всегда на стороне справедливости.

— Еще бы!

Крепышев настороженно глянул в мою сторону. Я вспомнил базановское: «от него пахнет мылом и ординарностью». Мы сидели рядом на заднем сиденье. Ничем таким от него не «пахло». Скорее, конем-тяжеловозом.

До конца пути никто не проронил больше ни слова.

— Погодка-то, а? — хмыкнул Иван, впуская нас.

Крепышев вошел первым, за ним — Рыбочкин и Брутян. Я замыкал шествие.

Хозяин повел нас на чердачок и усадил за стол. Что-то вроде пресс-конференции. Я представил членов делегации. Помолчали. Капустин обвел гостей долгим, бесцеремонным, изучающим взглядом. Спросил, обращаясь ко мне:

— Чаю?

— Не беспокойтесь, — Крепышев откашлялся. — Мы ненадолго.

Среди сослуживцев я один чувствовал себя здесь как дома.

— Может, покажешь работы?

— Да, пожалуйста, — горячо поддержал меня Ванечка.

Крепышев переглянулся с Рыбочкиным и молчаливо осудил Брутяна, осмелившегося высказать пожелание, не согласованное с руководством. Он выпростал из рукава запястье с часами, как бы давая понять, что рабочее время не слишком удобно тратить на всякие пустяки, но тотчас смягчился, рассудив, видимо, что поскольку скульптор идет навстречу пожеланию нашей организации, то и нам, конечно, следует уважить его, пойти навстречу. К тому же дождь. Объективный, так сказать, фактор. Заметив этот жест Крепышева, Капустин мог подумать, что гости боятся злоупотребить вниманием маэстро.

Только Ванечка Брутян искренне обрадовался моей просьбе. Рыбочкина и Крепышева, по-моему, томило предчувствие впустую потраченного времени. Вот если бы мы пошли в ресторан и просидели там часа три в винно-табачном угаре — тогда другое дело. А тут — по делу приехали, к какому-то скульптору. Малоизвестному. Вон сколько их развелось — художников, скульпторов, поэтов. Не перечесть.

Да кто они такие, эти нынешние служители муз? Обыкновенные люди, а если разобраться, то в некотором отношении даже ниже нас, героев научно-технической революции, которых они должны развлекать, забавлять, ублажать, обслуживать. Конечно, культурно обслужить — большое искусство, но ведь мы платим за это, дорогие товарищи. За культурное, качественное обслуживание мы платим кровными своими, честным трудом заработанными деньгами.

Я, конечно, преувеличиваю, отчасти высказывая капустинские обиды, отчасти — базановские. Споры — спорами, но в этом они сходились. Общие обиды объединяли их. Точнее, нас.

Когда-то невменяемые поклонницы знаменитых певцов платили швейцару за то, чтобы постоять в галошах кумира. Высококультурная европейская разъяренная толпа почитателей уже готова растерзать на нем одежду и его самого, дабы заполучить пуговицу на память. Несметная толпа людей, ни разу до того не побывавших в музее, изнывает от желания поглядеть на Мону Лизу. Почему именно на нее? Почему этих новоявленных почитателей искусства не интересуют выставленные по соседству копии микеланджеловских скульптур или барельефы Пергамского алтаря? Они настолько искушены, что их эстетическое чувство могут утолить только подлинники? Но отчего тогда они не впадают в экстаз при виде капустинских скульптур? Толпа взыскует святых мощей, опустевшие реликварии требуют заполнения. Соединение вседоступности, равнодушия, неутолимой жажды потребления и самоутверждения с не ведающей стыда самоуверенностью дает удивительный в медицинском отношении результат: отслаивается сетчатка глаза, человек перестает видеть. Культура отрывается от естественных корней, от естественных человеческих желаний и устремлений. Знание теряет самое себя, превращается в свою противоположность. Все перемешивается, переворачивается, беспорядочно движется, как в космическом безвоздушном пространстве.

Примерно так пояснял Базанов свою мысль о том, что всем нам не хватает культуры.

— Вокруг только и говорят о том, что повысился средний культурный уровень. Конечно, культура стала доступнее, этого нельзя отрицать, но что-то случилось с нашим отношением к ней. Оно слишком обыденно, что ли, слишком редко вызывает глубоко личные переживания. Ты не согласен, Алик? Я не могу как следует объяснить, но только знаю: всем нам катастрофически не хватает культуры. Мы задыхаемся от ее недостатка. Время, в которое мы вступили, требует гораздо большей культуры, чем та, которой обладаем. Старые запасы неисчерпаемы — привыкли мы говорить, — а новых с избытком хватит и на следующие поколения. Это чушь, Алик! Мы разучились радоваться труду. Отвыкаем от натуральной пищи, одежды, от натуральных мыслей. Ваня Капустин во всем винит цивилизацию, развитие науки и техники. А на самом деле причины вот где, — бил себя в грудь Базанов. — Мы настолько развращены привычкой пользоваться непомерными масштабами, что уже не ощущаем их реальность. Пристрастились к играм, утратили способность производить первичный продукт, и просто диву даешься, как еще живы. Назад пути нет. Вопрос в том, скоро ли и насколько решительно мы сможем продвинуться вперед.

Нередко затянувшиеся монологи о «термодинамической химии» выливались у Виктора в подобные рассуждения, за которыми, как правило, следовало возвращение к сугубо специальным физико-химическим проблемам.

— Культура — не свод знаний, правил, законов. Культура — это динамика постижения, способность формировать мысль, — говорил Базанов. — И пора, наконец, восстановить уважительное отношение к разуму.

— А чувства? — спрашивал я. — Как быть с ними?

— Разум и чувство — в некотором роде совершенно одно и то же, — невозмутимо отвечал он.

Спорить было бесполезно, тем более, что подобного рода замечания, требующие обстоятельных аргументов, произносились им между прочим, в качестве перекидного мостика, по которому он легко перебегал от предмета к предмету.

Почему подобные разговоры Базанов вел именно со мной? Я выслушивал его молча, без возражений, тогда как страдальческое выражение на лице Рыбочкина вряд ли располагало к откровенности.

…Рыбочкин первым поднялся из-за стола, как только понял, что наше с Брутяном предложение осмотреть мастерскую принято.

— Ну что, — сказал Капустин, — пошли.

Мы спустились по деревянным ступеням. Глаза Ванечки Брутяна сияли. Он пребывал в ожидании неизвестного, неведомого — то есть в том возбужденно-приподнятом состоянии, которое уже испытал однажды, начав свое увлекательное путешествие по необозримым просторам открытого им мира.

— Вы бы нам объяснили, — нарушил молчание Крепышев.

Ванечка Брутян отстал, а мы вчетвером, включая Капустина, двигались в авангарде и уже достигли середины мастерской. Крепышев нетерпеливо крутил головой, пытаясь уловить тенденцию, главную линию. Так он осматривал какой-нибудь цех предприятия в составе очередной авторитетной комиссии. Было в его наигранно заинтересованном взгляде что-то начальственное, снисходительное и одновременно — совершенно беспомощное.

— Что объяснять-то? — не понял Капустин.

— Ваше творчество. Что вы хотели сказать?

— Сказать? — поморщился Капустин. — Я только лепить хочу.

Можно себе представить и нужно было видеть, как скис он от этого вопроса. Ничего, пусть обе высокие стороны немного привыкнут друг к другу, — решил я и не стал вмешиваться в разговор.

— Ну как же, — не унимался Крепышев. — Чувствуется, что вы пессимистически смотрите на мир.

— Чего? — прикинулся дурачком Капустин, раздраженно комкая в кулаке бороденку.

— Не верите в человека. В силу его и возможности.

— Как это?

— Люди у вас какие-то тощие, изможденные.

— Довели, значит.

— Кого?

— Людей.

— Кто довел?

— Вы. Вы и довели со своей химией, — зло отвечал Капустин.

Сейчас он нас прогонит, подумал я и поспешил сосредоточить общее внимание на новом базановском портрете. Капустин делал его по памяти, только недавно закончил.

Портрет представлял собой маску. Когда обходишь ее вокруг, то анфас хитроватого сластолюбивого старца сменяется профилем страстотерпца. Еще поворот — и перед зрителем возникает лицо всемогущего владыки. А под другим углом зрения вы уже видите лик юного атлета. Это было что-то новое в сравнении со свободной, небрежно-резковатой манерой, свойственной последним капустинским вещам.

— Ну как? — спросил я у Рыбочкина, подведя его к тому месту, откуда базановский портрет более всего имел сходство с оригиналом.

Он ответил неопределенно.

Капустин о чем-то беседовал с Брутяном. Глаза у Ванечки продолжали блестеть, как у влюбленной девушки.

— Ты что имеешь в виду? — спросил я.

— Не похож, — тихо подошел и вмешался Крепышев.

— Как раз похож, — возразил Рыбочкин. — Только не это главное.

Новая должность шла Рыбочкину на пользу. В интонации его голоса я улавливал базановские нотки. Отдельные слова, их сочетания были тоже базановские. Раскованность, способность быть откровенным и многое другое, чему Рыбочкин так отчаянно сопротивлялся, постепенно проникали в него помимо желания, воли, и теперь некогда враждебное ему, чужеродное начало стало почти естественным. Этим влиянием можно объяснить мирную нынешнюю жизнь Вани Брутяна. Обстановка в лаборатории и ее независимое положение в институте давали основание надеяться, что путь этого молодого таланта будет не столь тернистым, как у его бывшего шефа и у шефа нынешнего.

— Мы бы, Иван, — подошел я к Капустину, — хотели взять четыре портрета. «Голову Базанова», «Портрет печального человека», этот, последний, если ты, конечно, не возражаешь, и какой-нибудь еще.

Капустин поискал глазами:

— Вот.

Увы, это был далеко не «Белый Базанов». Капустин вырезал его из камня электрической фрезой.

Как представитель администрации, Крепышев настойчиво подводил нас к мысли о замене «Портрета печального человека» чем-нибудь более жизнеутверждающим. Я попросил его не вмешиваться, предупредив, что можно испортить все дело. Крепышев смирился и даже выслушал, не перебивая, пространные, восторженные рассуждения Ванечки Брутяна по поводу только что увиденных работ. Выпив на голодный желудок водки, этот представитель «железной пятерки» совершенно размяк, ибо был сделан не из железа, а из того же податливого, не слишком прочного вещества, что и все мы. Лишь в определенной ситуации, при взаимодействии с определенного сорта людьми Крепышев превращался в некое подобие танка, сминающего все на своем пути. Такое перевоплощение было сродни «эффекту Базанова». Попадая в узкий интервал термодинамических значений, ничем не примечательная система вдруг проявляла свойства сильного ускорителя или, наоборот, замедлителя реакции, тогда как любое отклонение возвращало ей все признаки заурядности.

Кажется, в тот день нашего посещения скульптурной мастерской Рыбочкин сказал фразу, заставившую меня содрогнуться именно потому, что она была произнесена им, Игорем Рыбочкиным.

— Правда, — сказал Игорь, — всегда на стороне силы.

— Почему же тогда, — поинтересовался я, — ты не переметнулся в свое время к Максиму Брониславовичу?

— Сила была не на его стороне.

— А теперь, — спросил я, — почему ты не с  н и м и? Ведь  о н и  победили.

— Победили? Они пришли на готовое.

— Кого в таком случае ты считаешь сильным? Себя самого? Базанова?

— Его.

— Даже теперь?

Рыбочкин кивнул.

— Даже теперь? — переспросил я, пораженный.

— Пока другой силы что-то не видно, — философически заметил Рыбочкин.

Долго не мог понять, почему Игорь все эти годы так ненавидел Гарышева. То, что они оказались конкурентами, лишь отчасти проясняло неясное. Конкуренцию Рыбочкину составлял не только Гарышев, но и Лева Меткин, и Крепышев. Идея целиком передать технологическую часть работы в лабораторию Гарышева принадлежала Базанову. Из всей «железной пятерки» Базанов предпочел его как самого тихого, скромного и интеллигентного представителя новой когорты, локтями пробивавшей себе путь к месту под солнцем.

На глазах тех, кто, по крайней мере, лет на пять был старше Кормилицына и Брутяна, происходил яркий во внешних своих проявлениях процесс, который я бы сравнил с затягиванием и распылением струи пульверизатором. Создаваемое разряжение заставляло жидкость подниматься по трубке, разбиваться на мельчайшие капли и образовывать нечто вроде искрящегося ореола.

Постепенно приобретало как бы двойной смысл, оттенок сомнительной добродетели и слово «культура». «Истинно» культурными считались уже не те, кто извинялся, случайно толкнув прохожего, кто что-то читал, знал, умел, но обладатели невидимых алмазов, рассыпанных в глухих недрах невозделанных душ. Культурный ценз был вытеснен и отменен всеобщим правом, а правда, как не без основания заметил Рыбочкин, все чаще оказывалась на стороне силы. Слово «культура» вместе с оговоркой «так называемая» стало употребляться для обозначения чего-то фальшивого, обременительного, тормозящего естественный ход вещей, тогда как создаваемый новой струей вакуум поднимал наверх незрелые, несформировавшиеся, еще находящиеся во власти рефлексов, но вместе с тем полные желания «дерзать» души.

Многие прыгнули тогда выше своих возможностей. Так сложились обстоятельства. Даже не мечтая ни о чем подобном, оказавшись наверху, они мертвой хваткой вцепились в доставшиеся им кресла. Это многое объясняет.

Пожалуй, именно то, что было симпатично в Гарышеве Базанову, оказалось особенно ненавистно Рыбочкину. Мягкие манеры и тихость конкурента он воспринимал как маску, а из всех видов масок эта была ему наиболее отвратительна. Как и Гарышев, интеллигент в первом поколении Игорь Рыбочкин собирал свой «багаж» по крупицам, ощупью, наугад, тайком от всех, с неимоверными трудностями и сомнениями, тогда как гладкость и тихость Гарышева, прикрывающая его «железную сущность», грозили обратить в прах затраченные усилия, а его самого, Рыбочкина, подвести к грани крушения, катастрофы. Если именно эта мягкость и эта вежливость — цель, то зачем мучительные преодоления и поиски? Так что высказывание Рыбочкина о взаимосвязи правды и силы я готов воспринимать как рецидив былого упрека Базанову, польстившемуся на внешнее и обманчивое.

Если Базанов выбрал в качестве преемника не откровенно «железного» Меткина, не примитивного Крепышева, но мягкого, вежливого Гарышева, то не означало ли это, что и в самом Базанове, за которым все эти годы он, Рыбочкин, шел в огонь и в воду, было много внешнего, напускного — той же интеллигентской дешевки, которая заставляла содрогаться и негодовать честное сердце воина? Не оказался ли голым король? Не получил ли простодушный солдат в награду за безупречную службу черта в придачу к серебряной табакерке? Вот чего, наверно, опасался и недопонимал Рыбочкин, обдумывая свою предыдущую жизнь.

Минутная усталость и равнодушие Базанова обернулись для Игоря сосредоточеньем множества вопросов, ядром, сутью всего, что произошло, происходило и должно было произойти с ним. Рыбочкин не желал протянуть руку дружбы Гарышеву, купившему индульгенцию на украденные деньги — те самые, которые были накоплены Рыбочкиным в течение многих лет честного труда.

Даже поместив себя мысленно на место Игоря, я не мог бы испытать к Гарышеву тех сильных чувств, которые постоянно испытывал он. Впрочем, что касается неумеренных, непомерных, но тщательно скрываемых эмоций, то Игорь с Гарышевым были чем-то схожи. Как, впрочем, и с Френовским. Вообще стоило им сделать несколько шагов друг другу навстречу — и через год-другой они забрали бы всю власть. Только этого почему-то не произошло. Френовский и Базанов, ступив на путь вражды, пошли до конца. Никакие соображения выгоды, практической пользы не брались в расчет. Что касается чудаковатой пары Базанов — Рыбочкин, то она, мне сдается, прошла курс дополнительного обучения за круглым столом, под звон лат и риторических рассуждений о долге.

Да, Базанов получил лабораторию. И Рыбочкин в конце концов тоже. Но если соизмерить затраченные ими усилия с усилиями тех, кто в результате стал хозяином целого института, то окажется, что в чисто практическом отношении коэффициент полезного действия этих «наездников в латах» ничтожен. С таким коэффициентом рабы строили свои пирамиды.

«Железная пятерка» тоже, конечно, недаром ела свой кусок пирога, но потратила при этом не слишком много сил. Господи, как несложно стало обеспечить себе безбедное существование! Более чем сносное. Более чем умеренное. Административные игры, обвешивание граждан, чаевые в ресторанах, благодарственные, поощрительные, премиальные. Зачем что-то придумывать, с кем-то спорить, ссориться, воевать?

Во времена Максима Брониславовича кандидат наук был заметной фигурой. А теперь? Мной нередко овладевает искушение спросить у молодых людей, впервые попадающих в научную лабораторию: чего вы хотите от жизни? Если денег, то ищите другое место. Если славы — уходите в спорт. Почему вас так много? Неужели вас всех тянет к исследовательской работе? Кому нужна наука, если она не нужна вам? Лишь бессмысленная зачастую в практическом, житейском отношении тяга к определенному образу жизни, тихому, уединенному, сосредоточенному, может служить вам сегодня достаточным оправданием. Уже не говорю о том, удастся ли вам сделать в науке что-либо существенное. Не верьте журналистам: за последние пятьсот лет характер работы ученого почти не переменился. Ученых по-прежнему мало, но только теперь они чаще теряются в непомерно разросшейся толпе околонаучной публики. Пусть не вводят вас в заблуждение и сладостное искушение чьи-то звания и высокие должности. С равным успехом многие из этих людей могли бы заведовать продуктовым складом, птицефермой или крупным универмагом. Наука никогда не была их единственным призванием. Очутившись в научной среде, вы, к сожалению, очень скоро это узнаете, хотя лучше бы вам этого вовсе не знать. Более того. Если вы и в самом деле окажетесь настоящими учеными, то есть людьми, способными увидеть в обыкновенном необыкновенное, то обнаружите, что талант резко уживается с административным преуспеянием, что для достижения административных постов нужны вовсе не научные — другие способности, среди которых не последнее место занимают способности делать карьеру, причем выигрывают и побеждают лишь те, кто такими способностями обладает.

В который раз я пытаюсь мысленно воссоздать историю молодого человека, приехавшего в Москву из далеких казахских степей, полного самых благих намерений: получить высшее образование, чего-то добиться в жизни. Г. В. Гарышев в меру способен, усидчив и трудолюбив. В отличие от Базанова, случай не сталкивает его в институте ни с доцентом Пичугиным, ни с профессором Музыкантовым, а для того чтобы стать учеником Базанова, чем-то вроде Рыбочкина, Брутяна или Кормилицына, он просто-напросто поспешил родиться. Словом, как сказал бы Верижников, ему не повезло. По той или иной причине муза не явилась к Гарышеву в образе «термодинамической химии», во-первых, потому, что она не является к каждому, а во-вторых, потому, что уже отдала предпочтение другому. Единственный для Гарышева вариант остаться в науке — это поступить так, как несколько позже поступит Кормилицын: постараться на любых условиях перейти работать в базановскую группу. Если потребуется мыть полы, то и полы мыть. Сказано: на любых. Как ученый он бы от этого только выиграл. Несомненно.

Но тут на жизненном пути Г. В. Гарышева возникают две неясные, таинственные фигуры — М. Б. Френовский и С. К. Кривонищенко.

— Вон, — говорит одна из них, — видишь, идет человек?

— Вижу, — говорит Г. В.

— Знаешь куда?

— Нет.

— Клад там зарыт, золото, серебро.

— А-а-а, — говорит Г. В.

— Пусть идет?

— Конечно.

— Все равно не дойдет.

— Почему? — удивляется Г. В.

— Потому что, — неопределенно замечает одна из фигур.

— Лишнего не спрашивай, — советует другая. — Мы тебе короче путь покажем. Чем ты хуже? Ты человек трудолюбивый, способный, пускай тебе клад достанется. Лучше, чем никому. Он все равно не дойдет.

Таинственные фигуры исчезли, оставив Г. В. наедине с собой. Какую трудную задачу они ему задали! «Чем ты хуже?» Правда, чем? Кто возьмет на себя смелость ответить на этот вопрос?

Не было ничего — и вдруг реальная цель, и путь указан. Базанов не брат ему, не близкий человек. Чем он лучше? И душу взамен не потребовали — добрые люди. Да и Базанов как будто не прочь отдать клад Г. В. Гарышеву, сам говорит, что рубля в день ему хватит вполне. Ему бы только путь найти, протоптать тропу.

Произошла маленькая подмена: выбор пути, сделанный Гарышевым-школьником, сменился выбором цели, и выбор этот был сделан Гарышевым-мужчиной, чей возраст уже не оставлял надежд на чудо. Если мальчик Гарышев, не задумываясь, перешел бы работать в группу Базанова, то Гарышев-мужчина продолжал задавать себе мучительный вопрос: чем я хуже тех, других, кому папа с мамой помогли встать на ноги, кто занимает посты, владеет, имеет, получает?

Новоиспеченного ученого потянула к себе бутафория успеха. Конкретный характер мышления взял верх над, увы, недоразвитым абстрактным мышлением, способным руководствоваться иной иерархией ценностей.

Гарышев — обыкновенный, в меру способный человек, «свой парень». Из тех, кто громогласно заявляет, что ни за какие блага не изменит родному углу, и устремляется в большую жизнь, чтобы, проклиная ее суету, толчею, непомерный темп жизни и «бездуховность», прочно осесть там, дабы не оказаться  х у ж е  д р у г и х. Из тех, что из-за недостатка знаний чувствуют себя неуверенно и оттого бросаются в крайности, становятся максималистами в попытке быстрого и надежного закрепления своих корней на новой почве. Попав в новую среду, начинают с проклятий, а кончают тем, что пытаются всеми силами приспособить ее к себе, а не себя к ней. Им не дороги ее традиции, ибо очень скоро они начинают чувствовать себя новыми хозяевами и полновластными владыками. «Не боги горшки обжигают». Жажда самоутверждения пьянит такого человека, как голодного — мысль о куске хлеба, он с завистью и презрением смотрит на тех, кто уже утолил голод и в своих жизненных устремлениях продвинулся дальше. Свято место пусто не бывает. Возникшее разряжение в полном соответствии с известным законом физики поднимает все выше поверхностные слои, распыляет их и создает нечто похожее на мираж — ореол искрящихся, сверкающих на солнце капель.

Беда в том, что заурядных людей такой судьбы гораздо больше, чем талантливых, которые даже недостаток знаний умеют обращать на пользу своим способностям. Глаз такого человека не пресыщен, ум не утомлен схоластикой, он способен удивляться, что есть верный признак одаренности. Разница между тем, что он знает и хочет узнать, создает то тяговое усилие, которое способно раскрутить неповоротливое колесо турбины, сдвинуть с места непомерно груженный воз. Но пока обнаружатся его способности, он уже вкусит радости «сладкой» жизни, машина его претензий, амбиций уже будет запущена на полную мощность, затраченные усилия не дадут отступить. Он пойдет до конца, чтобы удержаться, остаться, получить должность. Потому что златые врата открыты для всех, и почему другой, а не он должен войти в них. Что-то всегда мешает ему ощутить разницу между «хотеть» и «мочь», «мочь» и «иметь право», уловить различие между сиюминутным и общим, большим смыслом его маленьких действий. Ему кажется, что он первый, что опыт, культура тысячелетий — это и есть та маленькая культура, та местная почва, на которой он вырос, а иная культура в практическом отношении ему не нужна, она ничего не стоит, ибо и без нее он всего достигнет. Такой нувориш быстро перестает учиться, понимая, что не знания, не обретенный кругозор, не широта мышления, которая дается лишь ценой больших усилий, длительного вгрызания в глубины научных пород, позволяет ему продвинуться вперед. Другие зубы. Другое  в г р ы з а н и е.

Если бы Рыбочкин захотел объяснить природу своей неприязни к Гарышеву, он воспользовался бы, полагаю, иными словами. Как, впрочем, и Базанов, который вдруг начинал ни с того ни с сего горячо рассуждать о «воинствующей недокультуре» или о том, что «больше всего нам не хватает культуры».

По существу я пытаюсь теперь лишь воссоздать, восстановить содержание и характер давних споров, которые время от времени вспыхивали и бушевали в капустинской мастерской.

Наш друг скульптор отстаивал тезис о невозможности нормальной жизни вне корневой системы привязанностей, уподобляя современный город урагану, вырывающему из земли все живое. Он, говорил Капустин, обезличивает человека, смешивает языки, традиции и тем самым воплощает страшное пророчество о вавилонской башне.

— Ты гляди-ко, Виктор, разве это жизнь?

— Ну и возвращайся, Ваня, туда, откуда приехал. Чего мучаешься? — отвечал на это Базанов.

— И уехал бы.

— Вот и уезжай.

— Ты меня в расчет не бери, — серчал Капустин. — Я — особый случай. Если бы где еще мог работать, уехал, не задумываясь.

— То-то и оно, — ловил его на слове Базанов. — Мастерская, публика, почитатели, Худфонд — и опять, получается, большой город. Опять тебе жизни нет.

— С тобой как говорить? — терзал бородку Капустин. — Я про Фому, а он про Ерему. Здесь у вас мельтешенье одно. Все кружится, вертится, варится, и люди какие-то суматошные.

— Это у вас мельтешенье, а не у нас, — осаживал его Базанов. — У вас в глазах, маэстро. Вы росли среди девственной, медлительной природы, где жизнь тянется черепашьим шагом, а видимые изменения происходят в полном соответствии с переменой времен года. Ваши глаза и уши приспособлены к иному, они не желают воспринимать то, что с легкостью воспринимаем мы, выросшие среди автомобилей, асфальта, бульваров, людской толпы. Не видите той красоты, которую умеем мы замечать, вам чуждо многое из того, что дорого нам. Не замечаете и не понимаете городской природы. А мне, скажем, противопоказано долгое пребывание среди молчаливых просторов, на меня нагоняет тоску и уныние деревенская тишина. Я заболеваю в деревне, как ты заболеваешь в городе. И почему моя болезнь — это болезнь, а твоя — здоровье? Я просто не еду в деревню, коли себя там неловко чувствую, а вот ты едешь в город, да еще со своим уставом, со своими претензиями. Там нет таких благоприятных условий, какие есть здесь, в городе, — говоришь ты. Потому, мол, я и приехал. Другие едут. Но ведь и мы, городские, можем начать хныкать, плакаться каждому, что вот, мол, вынуждены губить свое здоровье, дышать отравленным воздухом, а все потому, что там, в деревне, нет человеческой жизни: домов больших нет, осенью — грязь непролазная, зимой — тишина оглушительная, такая, что с ума сойти можно. Каждый из нас, Ваня, если на такую позицию встать, найдет сотни аргументов для того, чтобы грызться друг с другом как кошка с собакой.

— Или наоборот, — хмыкнул в усы Капустин.

— Или наоборот, — соглашался Базанов. — Все очень просто, дорогой мэтр. Вас, сторонников патриархальной жизни, к сатанинскому огню тянет. Ты извини.

— Чего уж.

— Ваши потребности переросли возможности Размахаевки. Вот и мечетесь, как бабочки, летите на свет, обжигаетесь, испытываете боль, страх. Но свет, раскаленное стекло лампы тут ни при чем. Сами виноваты. Обжегшись, начинаете тосковать о ночной прохладе тех мест, откуда прилетели. Тут бы и улететь, но куда там!

— Получается, вам — свет и тепло, нам — холод и грязь. Вкалывайте себе в деревне, а мы тут…

— Да, Ваня, так получается, вы там — мы тут. И если уж решил сняться с насиженных мест, если у тебя тяга непреодолимая, призвание, талант, страсть, изволь явиться смиренным иноком. Имей уважение к той другой среде и традициям — да-да, не улыбайся, могу повторить: среде и традициям, которые тоже создавались не одно столетие. Не позволяй своей растерянности и недомоганию, вызванному акклиматизацией, превратиться в желание приспособить, переделать по своему образу и подобию.

— Забываешь, — едко замечал Капустин. — Нынешние горожане — бывшие крестьяне.

— Прибереги для кого-нибудь еще эту сказочку.

Капустин вскакивал из-за стола, сотрясая сжатыми кулаками. Слова застревали у него в горле:

— Не могу с тобой говорить. Все ты по полочкам раскладываешь. Мыслишь, как машина какая-то. Не прав ты, все не так, а доказать не могу. Трудно. Слов нет. Сердце чувствует, а как объяснить, не знаю.

С «железной пятеркой» я встречался почти ежедневно в столовой в обеденный перерыв. В отличие от Френовского, который держался особняком, никогда не афишируя близости своих отношений с членами возглавляемого им теневого правительства, «железная пятерка» держалась стаей, напоказ выставляя свое единство, сплоченность и монолитность. Вместе обедали, отмечали праздники, проводили отпуск, а по выходным дням ездили на лыжах или в лес за грибами. Вместе определяли внешнюю и внутреннюю политику института. Такая на редкость слаженная образовалась команда — пять человек. Один занимал очередь, остальные подходили позже, и столовская публика, разумеется, не роптала. Помнится, только старик Романовский поднимал шум.

Базанов часто присоединялся к «железной пятерке» или она присоединялась к нему — в зависимости от того, кто приходил раньше. Бывало, уже по пути из главного корпуса «пятерка» превращалась в «семерку», «восьмерку», «девятку», и когда такой взвод входил в зал, все, сидящие за столиками, провожали его долгим, полным настороженности и любопытства взглядом. Посетителям столовой было небезынтересно знать, кто сегодня седьмой, восьмой, девятый член этой компании. Шестым в течение продолжительного времени оставался В. А. Базанов. Рыбочкин в столовую не ходил. Обед ему заменял пакет молока, который, по старой привычке, он выпивал на своем рабочем месте.

Да, стук каблуков входящих в столовую крупным, размеренным шагом центурионов не мог не производить сильного впечатления. Чуть впереди шли Базанов, Валеев и Январев, за ними — Гарышев, Крепышев, Меткин. Всегда в такой последовательности.

Огромный Базанов, рослый, тонкогубый Валеев с крепким подбородком и профилем, как бы пародирующим известный профиль Наполеона, массивный Январев с трясущимися под легкой тенниской грудями, высокий, изящный Гарышев, единственный, кто почти неслышно ступал по паркету, грубо сколоченный, лысеющий Крепышев и Лева Меткин с острым взглядом снайпера, идущие по просторному залу столовой, являли собой незабываемое, внушительное зрелище.

В тот последний день рабочей недели седьмым оказался я. Это был не единственный случай, когда мы обедали вместе, но, по возможности, я старался держаться в стороне. Двадцать минут стояния в очереди с «железной пятеркой» совершенно выводили меня из равновесия. Удивляюсь Базанову, его поистине непостижимой всеядности. Впрочем, Виктор больше молчал и, кажется, даже не прислушивался к общему разговору. В столовую он ходил с ними скорее по привычке, за компанию. Выглядел он неважно, хотя недавно вернулся из санатория. Сквозь загоревшую кожу проступала бледность, глаза были тусклые, а раньше в них постоянно плясали искорки озорного огня. Для окружающих он продолжал оставаться процветающим профессором. В самом деле, чем он мог быть недоволен? При его-то зарплате. При его положении в институте.

«Железная пятерка» обсуждала очередную вылазку за грибами. Ездили на машине Левы Меткина, реже — на валеевской. У остальных машин не было. Крепышев все свои сбережения вкладывал в дачный участок, Январев пока только мечтал о нем. Послушаешь их — и такое впечатление, что люди живут исключительно там, на дачных участках, в своих автомобилях, а здесь, в институте, находятся на отхожем промысле. Если она и существовала для них, институтская жизнь, которой они отдавали большую часть времени и сил, то как жестокая необходимость. Нет, не измученные заботами они сбегали за город, чтобы на мгновенье забыться, расслабиться на лоне природы. Их мысли, душа всегда находились там. Там была их настоящая, желанная, счастливая жизнь, их родина. Сюда они возвращались только по необходимости — пополнить недостающий запас горючего. Даже цифра «пять», я думаю, была не случайна — это предельное вместе с шофером количество пассажиров, которое помещалось в новеньком «Москвиче» Левы Меткина.

Но кроме дач, которые нужно достраивать и ремонтировать, автомобилей, которые нужно покупать и заправлять горюче-смазочными материалами, существовали честолюбие, которое нужно постоянно утолять, и энергия, которую нужно постоянно расходовать.

Имей мы сегодня в институте руководителей, живущих научными интересами столь же естественно, как жил Базанов своей «термодинамической химией», и обладай они культурой, о которой он только мечтал, сколько важных дел сдвинулось бы с мертвой точки, сколько бы появилось новых имен и идей.

Только где их взять, таких идеальных? Как поднять, воспитать в одночасье их разум и дух?

Стоя в очереди подле «железной (чуть не сказал «великолепной») пятерки», я и сам немного ощущал себя всесильным ковбоем. Почтительно-опасливые взгляды окружающих выпадали и на мою долю.

— Опять не уложимся в обеденный перерыв, — сетовал Крепышев.

Мы стояли в конце хвоста, особенно длинного по пятницам и понедельникам, будто большинство обедало только в эти дни.

— Э, да сегодня пятница, братцы!

— Только сообразил?

Смех, шутки, похлопывания по плечу.

Они не играли в «начальников» — вот что было самой привлекательной их чертой. Открытые, простые ребята — подходи любой.

Вряд ли кто из старожилов мог вспомнить Френовского, Кривонищенко или Грингера сидящими за общепитовским столиком. Правда, каждый из них имел возможность обедать дома, поскольку жил рядом, но дело, конечно, не в этом. Просто члены бывшего правительства старались избегать ситуаций, грозящих затушевать грань, отделяющую их от простой публики. И хотя «железная пятерка» оказалась чужда кастовых предрассудков, воспитанный в старых традициях институтский народ долгое время с большим подозрением относился к идее стирания этой грани.

Но время шло. Кое-кто из удержавшихся в институте «бывших» уже обедал в столовой вместе со всеми, кто-то решался заговорить с центурионами между делом, на ходу, в коридоре, садился в их автомобили, откликаясь на предложение довезти до метро. Словом, на смену тайному правительству Френовского пришли люди, удачно противопоставившие старому стилю свой, новый, современный стиль. Некоторые методы они переняли у предшественников, но стиль, безусловно, был новый. Они свободно болтали в столовской очереди, в открытую договаривались о разделе сфер влияния, открыто предупреждали своих противников, которых почти не осталось, о грозящих им бедах, хотя в особо ответственных случаях использовали все те же тонкие, хорошо отработанные и зарекомендовавшие себя, безотказно срабатывающие, замаскированные приемы.

— Надо подносы взять, — сказал Валеев.

Нетрудно догадаться, к кому относилась эта реплика. Подносы всегда приносил «седьмой», «восьмой» или «девятый». Я подошел к столику, взял семь чистых подносов и вернулся в очередь.

— Завтра поедем? — спросил Лева.

— Поздно.

— В прошлый раз не поехали, — сказал Лева, — а сосед целую корзину привез.

— Их уже две недели назад не было.

— Так ведь потеплело…

Могут спросить: почему не  в ы, хорошие, наверху, а  о н и, плохие? Почему не вы, умные, все понимающие, руководите ими, а они, глупые, бездарные, как вы утверждаете, вами руководят? Вы все только критикуете и тихонько недовольство свое выражаете, а почему сами в стороне?

Что ответить на это? Пожалуй, только одно: не можем сами. Не знаем как, не умеем. Нет еще среди нас таких, кто бы мог. Базанов? Но ведь он был совсем для этого не приспособлен. Базанов — прирожденный исследователь. У него мозг устроен совершенно иначе. Рыбочкин? Прекрасный работник, но какой из него администратор? На Брутяна и Кормилицына еще меньше надежд. Я? Тоже не могу. Не хочу. Боюсь. У меня больной желудок, слабые нервы, я не сумею отрелаксировать такое количество напряжений. Вот если бы структура жизни стала тоньше, еда деликатней, а нагрузки — менее грубыми, тогда попытался бы, может, попробовал.

Какая чушь лезет в голову! Может, потому, что пятница — канун  т о г о дня?

Не нужно отчаиваться, — говорил я себе, — то, в чем мы сегодня так нуждаемся, постепенно дойдет, накопится, созреет. Как яблонька вырастет и даст плоды. А пока слишком маленькая она, вот и не плодоносит. Груш, слив, рябины полно, а яблок совсем нет. Бывают же такие неурожайные годы.

Не то чтобы Базанов, Рыбочкин или я дали себе зарок не играть в определенные игры. Базанов пытался. Было у него такое поползновение. В последнее время он почти ничего не читал, не следил за журналами, и меня удивило упоминание о монографии Дюльмажа в его санаторных записках. Он словно бы решил стать как все, ничем не отличаться от Крепышева, Левы Меткина, Валеева. Как ребенок, пытающийся подражать взрослым, Виктор начал с того, что перестал заходить в читальный зал, и это лишний раз подтверждало наивность намерений многоопытного профессора. В институтской библиотеке занимались обычно аспиранты и научные сотрудники, начинающие свою карьеру, надеющиеся что-то узнать, чего-то достичь, руководители групп и старшие научные сотрудники, непосредственно отвечающие за темы. Руководители отделов, лабораторий, никто из тех, кто призван был осуществлять общее руководство, обычно читальным залом не пользовались. Не потому, что ленились. Просто им было не нужно. Довольствовались неиссякающим потоком материалов, попадающих в кабинет на рабочий стол в виде аннотаций, отчетов, проспектов зарубежных фирм, — теми плавающими сверху пенками, которые позволяют судить обо всем, ничего не зная, держать нос по ветру.

А его неудачная, нелепая попытка организовать отдел? Базанова словно подменили. Вдруг развил бурную деятельность, толкался в дирекции, мелькал там и здесь, заискивал, выпускал когти, суетился. Словно речь шла о последней попытке выжить, выстоять, взять у жизни свое. Бессмысленный реванш, ничего ему не сулящий. Будто до конца хотел из себя вытравить себя самого.

В роли администратора Виктор выглядел комически, и, кажется, не одному мне было ясно, что после всего случившегося, после создания штрафной лаборатории поисковых исследований его затея обречена на провал. Пожалуй, это понимали все, кроме Базанова. Он был полон энтузиазма. Или продуманно шел на самоуничтожение во имя воскрешения в новом качестве?

Как-то я высказал сомнение по поводу базановской идеи заняться координацией работ, связанных с очистительными установками. Как он набросился на меня! Мы ждали троллейбуса на остановке, потом с трудом влезли в него, нас прижало друг к другу, и в таком состоянии ехали до самого метро. Тем временем, привлекая всеобщее внимание, вызывая насмешливые взгляды рядом стоящих, Виктор на весь троллейбус произносил свой монолог.

— Должен же кто-то взять это на себя. Вы чистоплюйством занимаетесь, а дело — ни с места. Хотите чистенькими остаться. Не я, не ты — кто тогда? Какой-нибудь рвущийся к должности карьерист? Мы сами себя губим, отстраняясь от неотложных дел. Перепоручаем другим, сваливаем вину, не желаем взять ответственность на себя.

К кому он обращался? К кому относилось его «вы»? К нему самому, вчерашнему? В такие минуты задавать вопросы было бесполезно. Хорошо еще, что не жестикулировал, — слишком тесно стояли.

— Т а м, — почти кричал он, — должны сидеть порядочные, знающие люди.

Дернулся, пытаясь освободить руку, чтобы показать, где это «там».

— Ты не сможешь совмещать научную работу с административной, — возразил я.

— И не надо! — воскликнул он. — Сегодня нужно  э т о. Организация решает все.

Я не верил своим ушам.

— Неверие в собственные силы, Алик, идет от паршивой интеллигентской щепетильности, от дурного воспитания. Кто-то внушил нам, что ученым быть почетно, чиновником — зазорно. Теперь ученых хоть пруд пруди, а толковых чиновников — раз-два и обчелся. В жизни, Алик, как на войне. В атаку идти — иди в атаку. Из пушки стрелять — стреляй. Умеешь, не умеешь — все равно стреляй, если больше некому. Есть слово  н у ж н о. Ты понимаешь? Мы должны быть готовы ко всему, даже к смене профессии.

Все сказанное противоречило тому, что говорил он прежде. Все, кроме темперамента, душевного жара, горящих глаз. Давненько я не видел его таким. Пожалуй, со времен победы над Френовским.

Никаким заведующим отделом его, конечно, не сделали. Да и сама мысль о создании подобного отдела, легким туманом повитав в воздухе, рассеялась без следа. Базанов утих, смирился, снова погрузился в научную работу, целые дни безвыходно проводил у себя в лаборатории.

Слава богу, что не сделали. Это еще больше укоротило бы его и без того краткую жизнь. Взявшись не за свое дело, он получил бы еще один инфаркт. Его уже ни на что не хватало. Он спрессовал свою жизнь до предела, до состояния сверхплотного вещества и, исчерпав отведенный запас энергии, вновь превратился в робкого мальчика, одержимого беспричинными страхами. Здесь не столько удивляет возврат человека в детство, сколько прочность тех стен, разрушение которых потребовало столь крупных энергетических затрат.

Комок в горле: пятница. Канун  т о г о  дня.

— В прошлый сезон я на сто десятом километре отличные подосиновики брал, — говорит Крепышев.

Его лицо лоснится от пота. Глаза маслянисто светятся. В столовой жарко и душно.

— Надо же! — сглатывает слюну Январев.

…Причастен, непричастен — какое может быть оправдание? За подносами бегал, чувствовал себя ковбоем, слушал всю эту чушь. Но ведь и он стоял рядом. И он слушал…

Как на ленте магнитофонной, память записала все.

— Виктор, зайди ко мне после обеда, — говорит Январев, доставая со дна стакана вареный урюк. — По поводу твоего письма в министерство. Нужно переговорить.

— А как с программой двустороннего сотрудничества? — спрашиваю я.

— Еще вчера подписал.

Мы одеваемся, выходим из столовой. Дергается стеклянная дверь, пропуская одного, второго, третьего, — и вот уже болтается, отпущенная последним, как на сильном ветру.

Капает с козырька. Дождь только что кончился. Порывы ветра комкают и морщинят поверхность луж. Идем кромкой вот уже месяца три как разрытой канавы. Январев с Валеевым впереди, за ними — мы с Базановым, за нами — остальные. Листьев на деревьях почти не осталось. Кругом глина, грязь. Ветер дует в лицо, доносит обрывки фраз. Несколько раз повторяется фамилия Саши Авгонова, нового заведующего лабораторией ОП. Я напрягаю слух, но Январев с Валеевым говорят тихо, и смысл разговора остается неясным.

Переходим канаву по доскам, ступаем на чистый асфальт. Нас догоняют Крепышев, Меткин, Гарышев.

Валеев говорит:

— Если он и дальше будет проявлять самостоятельность…

— Они зашились со своими преобразователями… Телешева спроси…

Ветер уносит конец январевской фразы. Мы догоняем их. Интуитивно чувствую: над Сашей Авгоновым собираются тучи.

— Меня не интересуют детали, — отвечает Валеев на какое-то замечание Январева.

— Ты не прав. Он свой парень.

Тонкие губы Валеева-Наполеона расползаются в жесткую полуулыбку.

— Кто? — спрашивает Лева Меткин.

— Авгонов, — не смущаясь моим присутствием, отвечает Валеев.

Или он специально говорит это при мне, рассчитывая, что я передам? Своего рода неофициальное предупреждение. Предуведомление, направляемое с третьим лицом. «Свой парень» — единственная гарантия безопасности Саши Авгонова.

— Ладно, — равнодушно кивает Меткин.

Его тоже не интересуют детали. Никого из них не интересуют детали.

Они уже «работают». Обеденный перерыв кончился. Это сразу чувствуется. Твердый шаг, идут в ногу.

— Алик, — раздается вдруг рядом голос Базанова, впервые за весь обеденный перерыв. — Лариса прислала фотографию, просила, если можно, сделать несколько отпечатков. Родители просят, родственники.

— Хорошо, зайду по пути. Мне все равно к начальству.

— Можешь забрать программу, — говорит Январев. — Я еще с вечера подписал.

У Базанова растерянный вид. Будто что-то забыл, потерял или ждет неприятностей. Таким он приехал из санатория. Таким я увидел его впервые давным-давно на институтском субботнике. Неловкий, неуклюжий рядом с «железной пятеркой», марширующей как на параде.

— Воронежцы с ума посходили.

— Мостов?

— Вся их компания. Совершенно зарвались.

— Их теперь не обойдешь.

— Мафия!

— Раньше нужно было думать.

— Кто знал?

— Уже давно свою линию гнут.

— Мафия, мафия…

— Сегодня в два у директора, не забудьте.

— Он разве вернулся из Штатов?

— Живешь в облаках, — шутит Валеев.

— Просто это настолько не заметно, что не бросается в глаза, — шуткой на шутку отвечает Меткин.

В его словах есть доля истины. И немалая. Ходят упорные слухи о переменах в руководстве. Возможным претендентом на пост директора называют Валеева. В министерстве нынешнего директора ценят, считают, что он наладил работу в институте, перерос свою должность и теперь пойдет на повышение. Дай ему бог. Хороший человек. Поддержал Базанова, выдвинул на руководящие посты молодежь. Причем сам, по собственной инициативе, прежде чем выдвижения такого рода приобрели характер массовой кампании в других институтах, ведомствах, министерствах. Почувствовал, угадал дух времени.

Да, происходили разительные перемены. Тут как-то новая сотрудница отдела стандартизации принесла мне на визу несколько документов. Один из них оказался не по адресу.

— Кому передать? — спросила девушка.

— Френовскому.

— Это кто такой?

Еще лет пять назад ее вопрос был бы невозможен. Что-то менялось необратимо. Для девушки из отдела стандартизации Френовского уже не существовало. Время шло и как проливной дождь размывало следы истории.

Я пытаюсь мысленно поставить на место «железной пятерки» других, но ничего не получается. Некем их заменить. Они — самые сильные, самые подходящие. Наш нынешний директор, видно, понял это раньше других. Еще когда они были мальчиками, фигурами тихими, незаметными. Понял и то, что на Базанова рассчитывать не приходится. Базанов самоустранился, и директор оставил его в покое. Умный, мудрый директор.

Мы вошли в главный корпус, задержались с Базановым в гардеробе, а остальные направились к лифту, поскольку раздевались каждый у себя.

— Почему у профессора до сих пор нет кабинета? — спросил я.

— Все обещают, — ответил Виктор. — Хотя кабинет мне не особенно нужен.

В комнате, где в то время по-прежнему работали Рыбочкин, Брутян, а по вечерам — странного вида молодой человек, оказавшийся впоследствии Юрой Кормилицыным, Базанов достал из портфеля фотографию Ларисы с детьми и протянул мне. На обратной стороне даты не значилось.

— Постараюсь разыскать, — сказал я, — но проще сделать новые снимки. Вы завтра с утра что делаете?

— Завтра с утра? — переспросил Базанов, и я заметил в его глазах мучительное напряжение, желание вспомнить, сообразить, чем таким важным или, напротив, пустячным собирается он заняться завтра с утра. — Пожалуй, ничего.

— Могу зайти, поснимать Ларису с детьми.

Он не ответил. Потом вдруг набросился на меня:

— Приходи непременно. Будем рады. Что-то давно не был у нас.

Я развел руками.

— М-да, — сказал Базанов задумчиво. — По-моему, ты недолюбливаешь наших ребят.

— Ребят? — не понял я.

— В сущности, они неплохие. Всякий по-своему, — продолжал Базанов, подперев щеку рукой. — С каждым в отдельности поговоришь — такие симпатичные парни. Валеев. Гарышев. Меткин. Куда им, бедным, деться, если Мостов на них давит?

Я не уловил иронии в его голосе.

— Объективно Мостов прав, — сказал я. — Он дела требует.

— Я десять лет занимался делом, — усмехнулся Базанов, — а все кричали: «Бездельник!» Теперь вот ничем не занимаюсь, никому не нужен — и полный порядок, никто слова худого не скажет.

— Это ты не нужен?

— Ребята постепенно отходят от меня. Пишут статьи, о которых я узнаю от посторонних. Даже им я больше не нужен.

— Надоела «термодинамическая химия»?

— Нет. Они всю жизнь теперь будут ею заниматься. Не только они: их сотрудники, сотрудники сотрудников. Просто решили обходиться без меня.

— Кому они без тебя нужны? В тебе их корни.

Базанов сморщился, сощурился, точно я был ослепительно ярким солнцем.

— Знаешь что, Алик, — он глубоко вздохнул, взглянул на меня с удивлением и даже с нежностью.

Его глаза слезились, как у старика. И как старик на котенка, щенка или на малого, неразумного ребенка — так он смотрел на меня.

— Вот что: к начальнику отдела пошли.

Очистительная система «Базанит», или как там ее собирались назвать, была не такой уж бредовой затеей, а идея ее создания, подобно идее «Рафинита», возникла не совсем на пустом месте. Лет десять — пятнадцать назад усиленно копали в тех краях англичане, потом американцы, потом дело как будто заглохло, сообщения в журналах стали более редкими, приезжавшие из-за границы специалисты рассказывали, что фирма нашла систему невыгодной и отказалась от ее производства. Финансирование по проблеме «Рафинит» в той же мере стимулировалось сообщениями об активном ведении такого рода работ за рубежом, в какой одним из решающих аргументов для ее закрытия, вернее, «спускания на тормозах» явились сведения о прекращении этих работ за границей. «Не дураки же американцы», — звучали институтские голоса разума, и трудно было с ними не согласиться.

Однако американская фирма, опубликовавшая некогда первые сообщения, все-таки создала хотя и дорогую, но весьма перспективную систему огромной производительности. С ее помощью впору было извлекать золото из морской воды.

Начало разработки американской «Системы Q», как ее обозначали в каталогах, совпадало с публикацией первых базановских сообщений экспериментального характера. Будто только этих работ и ждали. Словно одного этого винтика не хватало, чтобы машина, на создание которой затратили огромные средства, вдруг заработала.

Впрочем, все эти с некоторым запозданием достигнувшие института сведения не превращали аферу, связанную с проблемой «Рафинит», как и ту, которой позже помешали сначала Базанов, потом Рыбочкин, в некое героическое, хотя и окончившееся неудачей предприятие. Возможно, идея инженера Радлова была не только ценной, но и пионерской. Никаких сомнений не вызывает новаторский характер установки, разработанной Игорем Рыбочкиным на основе «эффекта Базанова». Однако система потому и система, что посеянное одними выращивают другие. Семена инженера Радлова взращивали Филоненко и Нитшулер, а за осуществление идеи «Базанита» смело бралась «железная пятерка», чей неизменный принцип «не боги горшки обжигают» не слишком, наверно, годился для таких разработок. Хорошей или плохой была идея сама по себе? Пусть даже замечательной. Но какими реальными возможностями для выполнения программы располагали ответственные исполнители? Чтобы «Рафинит» или «Базанит» стал «Системой Ку» и, возможно, даже гораздо раньше, чем «Система Q» ею стала, требовались золотые руки и головы, уникальная техника, безупречно отлаженное взаимодействие групп, лабораторий, отделов, опытное производство, работающее, как часовой механизм. Основной же была и оставалась проблема организации, решить которую Базанов оказался неспособен. Вот если бы удалось соединить воедино волевые качества «железной пятерки», исследовательский талант Базанова, «золотые руки» Рыбочкина, причем соединить не механически, а в строго определенной, одному богу ведомой пропорции, мы бы такое создали, что куда там «Системе Q» со всеми ее преимуществами. Я говорю с уверенностью живого свидетеля невозможного — во всяком случае, в нашем институте  п р а к т и ч е с к и  невозможного. За десять лет маленькая базановская группа не только разработала новый теоретический принцип, но и создала установку, которая работала! На фоне третьесортных поделочных работ, ведущихся во всех подразделениях института и обеспечивающих его основной доход, это выглядело чудом — манной небесной, летающей тарелкой, вдруг приземлившейся подле стоянки легковых автомобилей у главного корпуса.

И не потому сложно было создать собственную «Систему Q», что не хватало золотых голов, рук, уникального оборудования. Просто всего этого не существовало в едином, сплавленном, хорошо организованном виде. Поэтому, чтобы реально создать «Рафинит» или «Базанит», нашему институту потребовался бы гений, герой, для которого это стало бы целью и смыслом жизни, как для Базанова — разработанная им теория. Однако такой гений не явился. Возможно, не ведая о своем высоком призвании, он тихо и незаметно трудился в каком-нибудь ином достойном учреждении.

С некоторых пор обсуждали целесообразность воспроизведения американской «Системы Q». Вернувшийся из Америки директор назначил совещание с заведующими отделов и лабораторий. Полный сильных впечатлений от «Системы Q», работу которой он видел собственными глазами, директор хотел получить вразумительный ответ на вопрос: почему такая система до сих пор не создана у нас? Американцы, заметил директор (Гарышев подробно рассказал мне о совещании), основывались на результатах исследований профессора Базанова.

— Они поздравили меня!

Директор раздраженно стукнул ладонью по столу.

— Мы предложили создать свою систему, — рассказывал Гарышев, — но поскольку никто не смог назвать конкретных сроков, встал вопрос о покупке установки за рубежом.

Словом, дело было положено в долгий ящик, тем более долгий, что со дня на день ожидали смены директора. Проблему поручили рассмотреть специальной комиссии с участием Базанова. Совещание затянулось, и когда вечером Январев позвонил Базанову по местному телефону, видимо, для того только, чтобы сообщить о директорском решении, Виктора в лаборатории не оказалось. Телефонную трубку снял Кормилицын и сообщил, что Виктор Алексеевич ушел домой минут сорок назад. Значит, Январев звонил около шести, потому что мы с Виктором ушли из института ровно в пять. В перекидном календаре Январева среди текущих дел на понедельник значилось: переговорить с В. А. Базановым.

В пять мы вышли из института, а до того, во втором часу, перед самым совещанием, вместе пошли к Январеву.

Теперь важен каждый кадр.

Мы входим в приемную.

— У себя? — спрашивает Базанов.

Секретарша кивает.

— Один?

— Там товарищ из другой организации.

— Давно?

— Он сам недавно пришел.

Разумеется, недавно. Обедали вместе.

Базанов распахивает дверь. Из-за его широкой спины, которая почти целиком занимает дверной проем, я вижу верхнюю часть фигуры не по годам обрюзгшего Январева, его удивленный взгляд, будто вспышка магния застигла его врасплох, точно он увидел вдруг лицо убийцы, наведенное револьверное дуло.

Рядом с огромным столом заведующего отделом примостилась на стуле посетительница — субтильное существо. Морщины в уголках глаз, увядающие губы и особенно руки выдают ее возраст. Руки свидетельствуют о возрасте точнее, чем паспорт. Ей сорок три, плюс-минус два года. Ее огромные, то ли накрашенные, то ли приклеенные ресницы взлетают. Она тоже испуганно смотрит на Базанова, но в ее испуге другое — женское. Ловлю себя на мысли: как он нравится женщинам! Почему он им так нравится?

— Я скоро освобожусь.

Голос Январева звучит приглушенно. В нем — просьба отсрочить выстрел, обещание выполнить все условия. Начальственной интонации не получилось. Базанов прикрывает дверь. Январев обращается к посетительнице с каким-то вопросом. Дверь закрыта не до конца.

Немое кино. Женщина что-то записывает, кивает, благодарит, жмет руку.

— Уходит, — говорю я.

Базанов рывком поднимается с кресла. Куда делись растерянность, медлительность, сонливость? Эта женщина понравилась ему, не иначе, — думаю про себя. Но я ошибся: он ее не заметил, в дверях чуть не сшиб с ног. И теперь смотрит не на нее — на меня.

— Пошли, Алик.

— Я подожду.

— Идем, идем!

Хватает меня за руку, словно решительная мамаша — соблазнителя, похитившего дочь. И уже с порога, не дав Январеву слова вымолвить:

— Так почему ты не завизировал мое письмо?

— Садитесь.

Январев пытается сбить пену, погасить огонь.

— Присаживайтесь, товарищи, — говорит Январев и перебирает бумаги у себя на столе. — Твое письмо я не завизировал потому, что оно неверно составлено. Жаловаться в министерство на главк, да еще в таком тоне…

— Они, сукины дети, лучшего тона не заслуживают.

— Ну-ну, разошелся. Вот, Алик, твоя программа.

— Погоди, — останавливает меня Базанов, — ты мне еще нужен.

— Я подожду в приемной.

— Посиди пять минут здесь, — говорит Базанов в раздражении.

Я нужен ему как свидетель? Максим Брониславович никогда не вел ответственных разговоров без свидетелей.

— Значит, не будешь визировать?

— Предлагаю другую редакцию.

Январев спокоен. Прекрасно держится. Начальник.

— Меня не нужно редактировать, — говорит Базанов, еще более раздражаясь. — Я вышел из этого возраста.

Он лезет на рожон. Видно невооруженным глазом.

— Лучше несколько изменить формулировки, — невозмутимо отвечает Январев. — Можно обратиться в министерство с просьбой, но не с жалобой.

— С жалобой. Именно с жалобой. Сколько они меня за нос водили с этим проклятым оборудованием!

— Чего от них ждать, Витя? — Январев берет другой тон. — Чиновники. Письмо не поможет. Только испортим отношения с главком. Хочешь, сам пойди в министерство. Ты — профессор, тебя должны выслушать, принять меры.

— Ни в какое министерство я не пойду. Нужно официальное письмо от института. Тянут они резину?

— Тянут.

— Без них я купить оборудование не могу?

— Не можешь.

— Тогда какого черта? Ведь это форменное вредительство.

— Такие дела иначе делаются.

Январев поджимает губы, чувствует себя в своей стихии. Конечно, Базанов не прав. Письмо ничего не даст — уйдет к тем людям, на которых Базанов собирается жаловаться. Весь его раж — пустое мальчишество. Только наивный человек может рассчитывать на действенность такого письма.

— Хорошо. Поехали в министерство.

— Жаловаться бесполезно.

— Почему? — на ровном месте взрывается Базанов. — Что ты из меня дурака делаешь? В институте ногами пинал. При Френовском. Теперь…

— Я пойду, — тихо говорю я, но Базанов больно хватает за руку, усаживает на место.

— Думаешь, я забыл? Твои подлости. Твой путь наверх. Теперь ты сидишь, раздувшись от самодовольства, в этом кресле, отращиваешь зад, вместо того чтобы носиться по министерствам, главкам, разгонять к черту всю эту шайку-лейку, выбивать оборудование. Ведь ты ничего не производишь, Январев. Тебе платят зарплату только за то, чтобы ты организовал работу как следует. Работа у нас поставлена из рук вон плохо. Вся твоя занятость ничего не стоит, если у меня больше года нет необходимых орудий производства. Я должен писать какие-то бумажки, справки, объяснительные записки. Ты спихиваешь на меня дела, даже о существовании которых я не должен знать. Ты поручаешь мне, я — Рыбочкину, Рыбочкин делает сам или поручает кому-то из своих сотрудников — и это дорога в никуда, Январев. Тем более, что бумажки твои годятся только на подтирку. Они нужны для того, чтобы ты и тебе подобные спокойно сидели в своих креслах. Через год о них не вспомнит никто. Главное, все заняты, все при деле. Я хочу жаловаться в министерство на бездельников, а ты меня не поддерживаешь, боишься потерять свое место. Подумай, Январев, какой это, в сущности, абсурд, какая короткая штука жизнь и как страшно прийти в нее человеком, а уйти — паразитом. И как рано все начинается, как цепляется одно за другое и как быстро наступает момент, когда уже некуда деться. Почему, Январев, нам не суждено даже простое товарищество? Мы кончали один институт, учились на одном курсе, и после всего ты мог пойти вместе с Френовским к директору, чтобы жаловаться на меня, требовать выговора только из собственной трусости и еще, может, потому, что я оказался удачливее тебя. Да признай же ты наконец это, признай и забудь, иначе зависть погубит тебя, сожжет дотла. Мы, конечно, равны, как говорится, перед богом и перед законом, но здесь, Январев, в этом институте, если ты не достанешь для меня нужного оборудования, ты просто окажешься лишним человеком и сделаешь лишним меня. Только не говори, что я не один в твоем отделе, что тебе и без меня хватает забот. Почему ты всегда не любил меня? Почему теперь не хочешь помочь?

Я не знал, куда девать руки, ноги. Мне показалось, что Базанов сошел с ума. Его горящий, вдохновенный взгляд выдавал дикую ярость. Кажется, Январев тоже понял, что он не в себе. В первое мгновение он схватил ртом воздух, но затем, наморщив лоб, стал внимательно слушать, сосредоточенно вертя в толстых, коротких пальцах красный карандаш. Потом спросил:

— Разве все это время ты работал один? Коллектив не помогал тебе?

Не ожидал от него такой выдержки.

— Больше других мне помогал Максим Брониславович Френовский. И еще ты.

— Спасибо за откровенность. — Голос Январева чуть дрогнул, но не повысился. — Во всяком случае, стараюсь делать то, что в моих силах.

— Тебе не хочется дать мне в зубы?

Базанов задиристо взглянул на начальника. Январев оставил в покое карандаш, и долго, целую вечность, они, не мигая, смотрели друг другу в глаза.

— Нет, — ответил Январев, — не хочется.

— Неужели?

Они снова смотрели друг на друга, не отрываясь.

— Извини, Витя. Два часа. Мне нужно к директору.

Не знаю, что ощущал Базанов, но я чувствовал, что попал в крупную неприятность. Только этого не хватало: стать свидетелем подобного объяснения. Базанову хотелось разрядиться в моем присутствии, его не интересовало, хотелось ли этого мне. Ему взбрело в голову дать при свидетеле пощечину одному из «железной пятерки», в качестве свидетеля он выбрал меня. Неплохо, Алик, совсем неплохо. Ну и влип же ты.

— Как тебе это понравилось? — спросил Базанов, когда мы вышли в коридор.

Кажется, он не испытывал даже неловкости.

— Пожалуй, я был там лишним.

— Не хотелось говорить с глазу на глаз. С ним — бессмысленно.

— А теперь? — спросил я.

— Самое печальное, — вздохнул Базанов, — что он все о себе знает. Если бы заблуждался! Если бы можно было открыть глаза, развеять иллюзии! Он знает все о себе, о тебе, обо мне, все обо всем. Он неглупый парень. Это делает его неуязвимым.

— На что ты рассчитывал? — спросил я.

— Ни на что. Просто сорвался. Но как я ему врезал — скажи!

Нас догоняли чьи-то торопливые шаги.

— Виктор Алексеевич!

Мы оглянулись одновременно. Недавняя январевская посетительница, хлопая длинными ресницами, сдерживая глуповатую улыбку, сказала:

— Меня к вам направили. Моя фамилия Брыкина.

Она наконец улыбнулась, показав испачканные яркой помадой зубы.

— Не верю в дурную природу людей, — сказал я в тот день Базанову.

— Твое счастье, — усмехнулся он.

Конечно, каждый во что-то верит или не верит ни во что и потом сполна расплачивается за веру свою и неверие.

Если я видел «железную пятерку» в столь неприглядном свете, то лишь потому, что пытался взглянуть на нее с позиций «идеальной», чистой науки, глазами покойного профессора, и оценить ее деятельность в сопоставлении с судьбой этого трудного, талантливого, необычного человека. В самом деле, новая администрация не слишком милостиво отнеслась к Базанову, которому суждено было стать звездой первой величины на нашем затянутом мелкими тучками небосклоне.

В свое время Базанов оказался на высоте положения и на своем месте, а звездный час тех, других, пробил позже. Они не совпали, что называется, по фазе. Их интересы на определенном этапе разошлись — отсюда все остальное.

Люди разные. Особенно сильные, способные, талантливые. Люди героического склада выявляют себя в исключительных, крайних, трагических обстоятельствах. В других условиях они навсегда останутся неудачниками, возмутителями общественного спокойствия, а то и просто серыми, неприметными личностями. Война делает их героями. Есть люди противоположного склада. Под гнетом избыточных внешних нагрузок они теряют свое «я», становятся робкими, беспомощными, жалкими, но в иных ситуациях способны обнаружить в себе и раскрыть какой-нибудь талант. Все дело, наверное, в соответствии личности и среды, личности и обстоятельств, в которые она попадает.

Базанов еще не был доктором, когда у нас на работе организовали автобусную экскурсию в Переславль-Залесский. Уже накануне я чувствовал себя неважно, болел живот, но поехал со всеми. В дороге растрясло, боли усилились, в глазах мутилось, тошнило, еле доехал.

На свежем воздухе я немного пришел в себя. Дело было весной, трава вылезла, птицы чирикали, появились первые одуванчики. Отправились осматривать какие-то достопримечательности, и здесь, у старых стен, меня прихватило как следует. Точно пуля попала в живот. Я схватился за стену и очнулся уже на земле.

Заметили, заохали, всполошились.

— Что с тобой, Алик? — подскочил Базанов.

— Живот, — сказал я.

— Что делать?

— Сходить в кусты, — посоветовал Крепышев.

Я покачал головой. Лица у женщин были кисло-сладкие, сострадающие.

— Может, пройдет.

Не проходило. Боль то ослабевала, то усиливалась. Промежутки между приступами сокращались.

— В Москву его надо везти.

Кажется, это сказал Гарышев. Точно, он.

Теперь болело постоянно. Тупо, монотонно.

— Как везти? — суетился Базанов.

Из всех экскурсантов он был мне, пожалуй, наиболее близким человеком. Во всяком случае, ни с кем другим я не расхаживал столько по институтским коридорам. Никому другому он не выкладывал столько соображений, связанных с теоретическими его изысканиями. Так что искать машину, видимо, предстояло ему. И ехать со мной тоже. А возвращаться в Москву, не посмотрев Переславля-Залесского, Базанову ох как не хотелось. Он не умел скрывать своих чувств и желаний. Точно у ребенка, огорчение было написано у него на лице. Он ценил искусство. Ему, конечно, важнее и полезнее было побывать на этой экскурсии, чем любому из нас.

— Может, не нужно? — робко возразил я.

— Здесь где-нибудь есть больница?

Я уловил огонек надежды в базановских глазах.

— А если аппендицит?

— В Москву его!

Это снова сказал не Базанов — кто-то из окружающих. Лицо Виктора мелькало уже во вторых, в третьих рядах. Он жадно оглядывался, смотрел на небо, на цветущие одуванчики, рассеянно улыбался и время от времени озабоченно поглядывал в мою сторону.

— Вы идите, — распорядился Крепышев. — Чего здесь стоять всем?

— Да, — сказал я, — не обращайте внимания.

Водитель нашего автобуса предложил Гарышеву подкинуть его к шоссе, чтобы найти машину. Гарышев залез в пустой автобус, и они уехали. Остальные отправились осматривать окрестности. Крепышев остался.

Я сидел на обломке какой-то плиты. Слабость была во всем теле. Болел живот. Подташнивало.

Потом меня вырвало, но легче не стало. Все горело внутри. Голова раскалывалась, точно кто-то ударял по темени топориком. Прицелится, взмахнет, ударит. Потом еще и еще раз.

Автобус вернулся без Гарышева.

Каждые десять минут меня рвало, покуда не вывернуло наизнанку. Помирал я. Рвать уже было нечем. Начался озноб. Крепышев снял куртку, накинул мне на плечи.

— Потерпи.

— Куда я поеду в таком виде?

— В Москву. Один здесь, что ли, останешься? Да и нам далеко передачи тебе возить, — шутил Крепышев. — Ел-то сегодня что?

— Только чай.

— Это аппендицит.

Когда на дороге показалась машина, я был уже совсем хорош. Краше в гроб кладут.

Подъехал пикап, из него вышли двое. Крепышев подошел к ним. Водитель пикапа вдруг заупрямился:

— Я бы с удовольствием. Времени нет. Слишком далеко.

— Ты посмотри на него!

Видно, на шоссе они не обо всем договорились. Гарышев не сказал, что нужно везти в Москву.

— Ты ж говорил: в больницу.

— В больницу, в больницу. В Москву. У него там жена и трое детей.

Трое детей поколебали волю водителя.

Я по-прежнему корчился на земле, накрытый крепышевской курткой. Жизнь постепенно покидала меня, а мужчины рядом продолжали спорить.

— Пять рублей, — торговался Крепышев.

— Не могу. Поймите вы…

— У тебя дети есть?

— Что?

— Хорошо, десять.

Водитель направился к машине.

— Поехали, — подмигнул Крепышев.

Меня взяли под руки и загрузили в машину. Гарышев сел рядом с шофером.

— Вместе поедем, — сказал Крепышев.

— Зачем?

— Если тащить придется.

— Ничего, сам дойдет.

Они говорили обо мне, как о неодушевленном предмете. Обсуждали технические детали.

— Давайте, — торопил водитель, — я спешу.

Крепышев устроился подле меня. Машина тронулась.

Через несколько лет мы еще раз оказались рядом, на заднем сиденье автомобиля. Только ехали не в больницу, а в капустинскую мастерскую.

Меня оперировали в тот же день. Это был действительно аппендицит. Гнойный. В самый раз приехали. Могли бы и опоздать.

Ни Крепышев, ни Гарышев не навещали меня в больнице. Зато Базанов как-то прислал яблоки и записку, которую я храню до сих пор.

Я даже разволновался. Тут же принялся сочинять ответ. Базанов меня не забыл. Он был рядом, внизу, в вестибюле, вместе с родственниками других больных. Я спешил закончить ответ к возвращению нянечки, разносящей передачи. Благодарил за яблоки, за внимание.

Нянечка принесла мою записку обратно. Базанов ушел, не стал ждать.

«В нашей жизни все так быстро меняется», — писал Базанов. Мне же казалось, что в ней ничего не меняется, что она однообразна до одури.

Было время, когда меня преследовала навязчивая мысль о счастье. Молил судьбу дать его мне, а там — будь что будет. Только в молодости можно так смело закладывать душу судьбе, у которой, к сожалению, прекрасная память. Рано или поздно она вспоминает о зароке, и тогда приходится платить.

Когда-то казалось, что все мое счастье заключено в Ларисе. Я думал о ней непрестанно, сходил с ума, она снилась мне по ночам, преследовала всюду. За счастье с ней я готов был заплатить жизнью. Когда появилась Светлана, я уже боялся думать о ней так, а просто взял за руку и привел в свой дом.

Я сделался настолько мудрым, что мог теперь все объяснить, все оправдать. Одно — тем, что жизнь меняется слишком быстро и мы не поспеваем за ней. Другое — отсутствием перемен.

Обвиняя «железную пятерку» в причастности к тому, что случилось с Базановым, я вспоминал, как эти ребята везли меня в больницу в Москву, пока Базанов наслаждался красотами древнерусской архитектуры. Стараясь быть объективным, чувствовал, что несправедлив к тем, кого пытался судить. Карты путались, я перестал понимать связь событий, потерял способность отделять причины от следствий. В голове воцарился хаос, а в душе — смятение и растерянность.

Я вновь хотел ощутить волнение, которое испытывал десять лет назад при встречах с Ларисой, но там, где могло сохраниться чувство, остался лишь пепел, пустырь. Я надеялся увидеть воочию, как погибает мир, потерявший творца, выдающуюся личность, но не заметил никаких перемен, кроме одной: краски пожухли, изображение стерлось, стало невыразительным.

С этого, собственно, и началась другая моя болезнь.

Сначала она сказала:

— Моя фамилия Брыкина.

И только потом назвала свою девичью фамилию: Касандрова.

Верочка Касандрова, в замужестве Брыкина. В тот памятный день, в пятницу, я впервые услышал ее имя, впервые увидел ее. Надо же было так распорядиться судьбе, так подогнать вплотную события, чтобы именно теперь произошла эта встреча Базанова со школьной любовью, отодвинутой двадцатипятилетием взрослой жизни в зазеркальную, миражную даль. Прорицательница, колдунья, бывшая москвичка, рядовая сотрудница одного из сотен научно-исследовательских институтов, забравшихся в самые отдаленные уголки, получивших самые невероятные названия, явилась в тот день к Базанову под каким-то невинным предлогом. Стареющая кокетка, она пришла, видимо, лишь затем, чтобы одним своим появлением напомнить о том четверть века назад, в минуту девчоночьего торжества, сорвавшемся с ее губ пророчестве, которое только и могли породить куриные ее мозги:

— Ты плохо кончишь, Базанов.

И это говорила будущему профессору и научному светиле девчонка, примечательная лишь смазливой мордочкой! И почему-то ведь не пришло ей в голову сказать: «рано». Или: «глупо». Или как-то еще. Она сказала: «плохо». Такие вещи не забываются. Такое определение невозможно спутать.

Она явилась неожиданно в обличий старой школьной приятельницы, пораженной встречей, растерянная, растроганная. Она светилась радостью и, еще не узнанная, заискивала перед Базановым, ибо теперь стало совершенно ясно, кто есть она и кто есть он, и никем другим они уже не могли успеть стать.

— Вера? — Базанов отпрянул, точно у него перед носом прогромыхал грузовик. — Вера! — воскликнул он. — Верочка!

Он взял ее за руки, долго тряс их. Казалось, все его прошлое, детство и юность, все лучшее, что в них было, разом предстало перед ним в образе этой изрядно потертой жизнью командированной крашеной блондинки с перепачканными помадой зубами.

Имело ли значение название города, откуда она приехала, и организации, направившей ее в наш институт, количество детей, профессия мужа? Имело ли все это значение в сравнении с тем фактом, что на моих глазах профессор вновь превратился в мальчика, стал лепетать что-то бессвязное, то есть опять стал сумасшедшим, хотя и несколько иным, менее буйным, чем тот, которого минуту назад я видел в кабинете Январева?

— Познакомься, Алик, это Вера, мы учились в школе. Представляешь, какая неожиданная встреча! Что мы стоим? Пойдем ко мне.

Моя попытка незаметно исчезнуть не удалась.

— Все спешишь, спешишь…

— Работа, — сказал я.

— Никуда твоя работа не денется.

Он снова удерживал меня, будто боялся теперь остаться наедине со своим прошлым. Мы вошли в базановскую комнату.

— Снял бы нас, Алик. Пожалуйста.

— К сожалению, пленка кончилась.

— Ты ведь не сегодня уезжаешь? — обратился он к Вере.

— Сегодня, — сказала она, нервно улыбаясь, покусывая губы, хлопая ресницами. — Сегодня ночью. Я уже неделю в Москве. Побывала в нескольких институтах. Ваш — последний.

— Ну как же, Алик? Как нет пленки? Можно ее где-то достать?

Вдруг его осенило:

— Давай ровно в пять встретимся у проходной. Вместе заедем в магазин, купим пленку.

Как всегда, даже не спросил, могу ли я посвятить им сегодняшний вечер. Светлана будет ждать меня сразу после работы. По пятницам я не задерживаюсь. Впрочем, на то, чтобы купить пленку и щелкнуть их раз-другой, не уйдет много времени.

— В пять у проходной, — напомнил Базанов.

Он устало облокотился на письменный стол и как-то разом сник. После возвращения из санатория его иногда одолевали подобные приступы меланхолии. Еще минуту назад — огонь в глазах, стремительный жест, решительный взгляд, и тут же — апатия, полное равнодушие.

Я тогда плохо себе представлял, что творилось с Базановым, какой ураган коснулся его души. Его глаза все чаще походили на зеркало, которое ничего не отражало. На пустое зеркало или на сожженное поле, где ничего не росло. Заносимые ветром семена по-прежнему пытались прорасти, полевые цветы — зацвести, но невидимый огонь-суховей сжигал все живое. Ростки ссыхались, поникали, гибли, готовые раскрыться цветы желтели, сгорали, оставляя ничтожную горстку золы. Невидимый огонь пожирал все.

Когда я вышел из института, они уже ждали. Такая симпатичная парочка.

Быстро темнело, тускло-серые облака, казалось, навсегда обложили небо. Только теперь я сообразил, какой глупой оказалась наша затея.

— Съемка отменяется.

— Забыл аппарат?

— Погода неподходящая. А также время дня.

— Темно, что ли?

— Конечно. Зайдите лучше в фотоателье.

Вас там, голубчиков, лихо отделают, — подумал я. — Верочка склонит головку к твоему плечу, а ты, при твоей нефотогеничной внешности, получишься этаким бегемотом.

— Разве обязательно фотографироваться на улице? — спросил Базанов.

Мы стояли среди людского потока, хлещущего из дверей проходной. Нас обходили, толкали, оглядывали. С неба моросило. Выходящие из подъезда привычным движением выбрасывали вперед руку с зонтиком, над головами вспыхивали разноцветные купола.

— Ты при искусственном свете можешь снимать?

— Смотря какая пленка.

— Садись вперед, — приказал Базанов, открывая заднюю дверцу неизвестно откуда взявшегося такси.

— Куда поедем? — спросил шофер.

— Куда? — повторил вопрос профессор.

— На улицу Горького. Фотомагазин рядом с глазной больницей.

Сзади повозились и успокоились. Машина переваливалась с боку на бок. Мы переезжали трамвайные пути.

— По Садовому? — спросил шофер.

Я надеялся, что ответит Базанов, но Базанову было не до того.

— …А ведь говорила…

— Кто?

— Ты.

— Не может быть.

— Да.

— Глупые…

— Давайте по Садовому, — сказал я.

Водитель включил стеклоочиститель, несколько раз пикнул струйками чистой воды на лобовое стекло, и панорама города прояснилась.

Уже потом, читая базановские записи, сделанные в санатории, я вспоминал эту езду в автомобиле, возбужденный шепот на заднем сиденье и все, что произошло после. На какое-то мгновение прошлое, видимо, показалось Базанову спасительным кругом, брошенным судьбой, чтобы помочь выбраться из кризиса, очередного приступа депрессии. Да, депрессии. Впоследствии мне пришлось беседовать с лечащим врачом. Он-то и употребил это слово.

Верочка Брыкина. Все базановские женщины, включая эту, чем-то напоминали друг друга. Были среди них умные и глупые, простые и интеллигентные, одни могли служить пародией на других, иные — идеалом, но все они словно восходили к одному прототипу, фантастическому существу, сплавленному из пороков и добродетелей, прекрасного и безобразного, сильного и слабого, юного и дряхлого, грубого и утонченного, драгоценного и дешевого. Они должны были дать ему то, что не смогла ни одна в отдельности: утолить одиночество, возродить из пепла, окропить животворной водой.

На заднем сиденье шептали:

— Жору помнишь?

— Всегда гонял меня к «дураку»…

— Александр Александрович умер.

— Давно?

— Давно.

У Зала Чайковского свернули направо и остановились рядом с подземным переходом. Я вышел, они остались.

Магазин был полон. Толкались, протискивались к прилавку, но сдержанно, как бы вполсилы. Один пришел купить, другой — постоять, посмотреть, подышать этим воздухом. Знатоки обменивались репликами, новички прислушивались, кто-то вмешивался в разговор, задавал вопросы. Здесь текла обособленная, отдельная жизнь. В простенках висели фотографии, рекламирующие немецкую пленку, бумагу и аппараты, хотя ни то, ни другое, ни третье не нуждалось в рекламе.

Продавалась только отечественная пленка малой чувствительности. Я вернулся ни с чем.

— А где, Алик, еще может быть?

Я пожал плечами.

— В ГУМ, — распорядился Базанов.

Перед Пушкинской площадью такси задержал светофор. Перенесенный в новое место бронзовый Пушкин, у подножья которого я когда-то лепил снежки, с завистью посматривал в сторону Тверского бульвара. Исчезли два кинотеатра (в одном из них я смотрел первый свой фильм), аптека, шашлычная, пивной бар, переоборудованный лет пятнадцать назад в молочное кафе. На их месте возник сквер, построили новое здание «Известий», и маленькая, домашняя, уютная площадь Пушкина стала совсем другой.

Мы катили по улице Горького. Вниз. Моссовет, памятник Юрию Долгорукому. Телеграф, всякий раз иллюминируемый праздничной памятью детства. Высотная гостиница, возникшая на месте стареньких домов безвозвратно ушедших лет.

Остановились на улице 25-го Октября.

— Подождите, — сказал я.

— Конечно, подождем, — ответил Базанов, хотя обращался я не к нему — к водителю: таксисты не любят ждать.

В ГУМе удалось купить нужную пленку. Базанов радовался как мальчишка.

— Я же говорил!

Он говорил…

Обсуждали, куда ехать ужинать.

— В ресторане не поснимаешь. Или можно, Алик?

— Сегодня везде много народу. Пятница.

— Есть предложение, — сказала Верочка, — поехать ко мне в гостиницу. У меня отдельный номер. Так получилось, что…

Она еще долго объясняла, почему так получилось, жеманничала, строила из себя скромницу, хотя я с первого взгляда ее раскусил, и зря она только старалась.

— В гостиницу! — ликовал Базанов.

Отпустив такси, мы устремились в ГУМ. Базанов покупал вино, фрукты, шоколад, какую-то рыбу, консервы — широко, по-купечески много, с базановским размахом. Верочка сдерживала его, хватала за рукав, довольно хихикала. Чем дальше, тем меньше она мне нравилась. Оставалось лишь удивляться базановскому энтузиазму, даже с учетом того, что они вместе учились в школе и более двадцати лет не виделись. Виктор явно был не в себе. Как пьяный, хотя мы не успели выпить ни капли. Словно вздумал переиграть проигранную игру, наверстать упущенное.

Не составляло труда предсказать последствия нынешней его веселости. Для автора «термодинамической химии», эстета, восхищающегося монотонной восточной музыкой и древнерусской архитектурой, завтрашнее похмелье должно стать невыносимым, горьким, постыдным, тогда как неразборчивому, всеядному, обладающему луженым желудком, слоновьей кожей и бычьей шеей Базанову, которого мне неоднократно приходилось видеть и довольно хорошо знать, достаточно пятиминутного душа, чтобы забыть обо всем.

В памяти, как заклинание, звучало ранее им сказанное:

— Нам всем не хватает культуры.

И дальше:

— Я не говорю: образования. Скорее — способности к восприятию нового, тяги к знанию, не сулящей прямой выгоды, к достоинству и простой человеческой порядочности. Это и есть истинная культура. Она, Алик, закрепляется памятью поколений и даже передается по наследству! Побеседуй с иным ветхозаветным старцем. Откуда глубина, точность, необычность суждений? Такого ни один университет не даст. Что ни говори, в одном Капустин прав: культуру не отделишь от естественного чувства истории, от устойчивого ощущения времени. Иначе человек над собой не властен. Вырванный из исторической непрерывности, он не может ни быть, ни стать культурным. Нам остается рассчитывать только на будущее. И путь один — работать на него. Осознать это как долг и необходимость, ощутить как живую потребность. Лишь в этом случае из зерна что-то вырастет.

…Нас закрутила, завертела толпа. Базанову понадобились цветы, много цветов для Верочки Касандровой-Брыкиной, и уже на другом такси мы носились по городу до тех пор, пока профессорское желание не было удовлетворено. Потом поехали в гостиницу.

Помню: женщина с огромным букетом цветов. Мы с Базановым идем следом по коридору. И ни швейцара, ни портье, вообще ни одной живой души, словно здесь никто не жил.

Что за гостиница? В каком районе мы оказались? Родившись и прожив в Москве сорок лет, я почти не знаю ее, только несколько улиц, где когда-то стоял наш дом, где живу теперь и работаю. Этот необозримо разросшийся на наших глазах город-гигант, непостижимое множество непонятно как и зачем слепленных друг с другом городов мне так и не удалось узнать и теперь уж, наверно, никогда не удастся, тем более что с годами потребность в новых впечатлениях ослабевает.

Мы вошли в просторный, дорогой, с претензией обставленный номер. Он так соответствовал духу временной его хозяйки и той охапке цветов, которой были заняты теперь ее руки, что я невольно улыбнулся и принялся включать весь имеющийся свет.

— Ну как, — интересовался Базанов, — хватит тебе?

Света было достаточно.

Вера разбирала провизию, извлеченную из наших портфелей, ставила в воду цветы, Базанов открывал вино, а я разгуливал по комнате, приподнимал и опускал козырек настольной лампы, передвигал ее с места на место, пытался свинтить абажур с торшера, словом, готовился к съемке.

И вот они сидят рядышком на зеленом диванчике — этакой весенней лужайке — мальчик Базанов и девочка Вера Касандрова. Я ловлю видоискателем их повзрослевшие, обработанные временем лица: благородные очертания базановского лица, которое на фотографии непременно получится одутловатым и простоватым (совсем не таким, каким я вижу его теперь), и раскрашенное, пустенькое личико Верочки, которую фотография заметно улучшит, сделает строже и выразительнее. Я приближаю к ним аппарат, навожу на резкость с помощью допотопного, приставного дальномера: пусть в объектив попадут только их лица. Потом сниму так, чтобы в кадре поместились подаренные Базановым цветы, вино, шоколад, фрукты. Все это создаст некое обрамление — вроде тех рамок с виньетками и стандартно-трогательными надписями вроде: «Люби и помни», которые в огромном количестве изготавливали предприимчивые фотографы сразу после войны, когда мы учились в начальных классах. Цветы, фрукты, губы Верочки и порозовевшие от нескольких рюмок спиртного щеки Базанова вполне соответствовали оптимистическому духу фотографических портретов ушедших, незабываемых лет. (Позже мной не раз овладевало искушение раскрасить несколько базановских фотографий специально для тех, кто считал его счастливчиком, баловнем судьбы, победителем в духе нового времени.)

Кажется, я много выпил в тот вечер, «лейка» дрожала в руках, я никак не мог поймать в кадр лицо Верочки, навести на резкость.

Разморенные вином, Базанов и Верочка любезничали, пожирали друг друга глазами, готовы были, кажется, с ногами залезть на диван или улечься в постель и фотографа заодно прихватить с собой, поскольку времени до отхода поезда оставалось все меньше.

Кружилась голова, звенело в ушах. Я сказал, что мне пора. Базанов даже не обернулся, как будто меня уже не было в комнате.

Я накинул плащ, взял свой портфель, пробормотал «пока» — и отправился в путешествие по запутанным коридорам, которые вывели меня к узкой, полутемной лестнице. Не встретив ни души, я оказался в глухом колодце двора жилого дома, вышел через арку на улицу, увидел свободное такси, остановил его, сел и назвал шоферу адрес.

— Ну и хорош же ты был вчера, — сказала Светлана.

Я лежал с открытыми глазами, пытаясь сообразить, что со мной, где я, какое нынче число и день недели. Сквозь неплотно прикрытые шторы виднелся кусочек чистого неба.

— Извини, — сказал я, виновато вздохнув. — Перебрал вчера.

— Перебрал? Вечером ты уверял, что задержался на работе, смертельно устал, и у тебя был такой вид, будто черти возили на тебе кирпичи.

— Это уж точно!

Вспомнил: сегодня суббота, я дома, все хорошо. Голова была ясная, легкая. Очень хотелось есть.

— Добрался до постели и сразу уснул.

Светлана дурашливо завертела головой. Ее волосы рассыпались по подушке. Я поцеловал ее.

— Погоди, — шепнула она, коснувшись горячей рукой моего плеча.

Когда она вернулась, я окончательно проснулся.

…Был полный, ослепительно яркий день. Даже не верилось, что на дворе поздняя осень. Будто природа напрягла все силы, стараясь выглядеть сегодня красивой и молодой, чтобы как следует, по-праздничному проститься с летним теплом.

— Светочка! Хочу есть! Если не накормишь сию же секунду, съем тебя.

— Еще раз? — засмеялась она. — Вчера заснул, как сурок…

Я подошел к окну и раздвинул шторы.

— Господи, какое солнце! После завтрака пойдем гулять. Хорошо? До самого вечера, пока не собьемся с ног.

— Давай перенесем на завтра, — попросила она.

— Почему? Неизвестно еще, какая будет погода.

— Тогда после обеда. Мне нужно уйти.

— А вернешься когда?

— Часа через три.

— Ладно. Я тоже уйду.

— Куда?

— Неважно.

— Дурачок, я к парикмахерше.

— Обязательно сегодня?

— Понимаешь, договорилась.

— Но завтра, учти, при любой погоде.

— Обещаю.

Это было излюбленное наше занятие — бродить по бульварам, по старым московским улочкам. Ни Светлану, ни меня не тянуло в лес, за город, в духоту электричек, в безалаберное бездорожье, которым перемежаются засиженные дачниками места. Нам было хорошо вдвоем именно в городе, где прошли наше детство и молодость, среди пешеходов, машин, домов, под этим небом, этими деревьями. С возрастом особенно остро чувствуешь прелесть того, к чему привык, полнее ощущаешь естественность существования там, где вырос. В то последнее счастливое утро я думал: добровольно покинуть родные места человек может лишь в случае, если жизнь его прошла в глухом одиночестве, среди непонимания, зависти, недоброжелательства. Если маленькая его родина оказалась не доброй матерью, а злой мачехой. Прав Базанов. Какое ничтожное, третьестепенное значение в сравнении с главным имеют городские удобства и неудобства деревенские, свежий воздух полей и загрязненный — городских магистралей.

Из дома вышли вместе. На груди болталась «лейка», в карман плаща я сунул чистую пленку с кассетой. Светлана села в автобус, а я пошел пешком.

Субботняя толчея подхватила и понесла меня к станции метро. Люди не спеша обходили близлежащие молочные, булочные, продовольственные, винные и «диеты». Завтра, в воскресенье, город как будто вымрет, особенно центральные улицы, где небольшие старые дома и много магазинов. Тротуары очистятся, как от листьев деревья, и город обнажит, обнаружит лишенное суетности и мельтешения истинное свое лицо.

Солнце слабо грело, но спина чувствовала тепло. От метро до базановского дома я тоже шел пешком, с некоторых пор разлюбив не только дальние путешествия, но и всякого рода транспорт. Меня стесняют и подавляют железные коробки, в которые я должен залезть, чтобы с неестественно большой скоростью перенестись из одного места в другое. Куда спешить? Что дает монотонное мелькание за окном?

Лошадь громко цокала копытами по асфальтированной мостовой. Возница в надвинутой на уши кепке с неподвижно застывшим кнутом в руках время от времени хлопал вожжами по крупу лошади, и она чуть прибавляла шаг. Цоканье копыт, телега с древесными опилками на бесшумном резиновом ходу, возница, явившийся из канувших в Лету времен, — все было так необычно, что я сделал несколько снимков этого, возможно, последнего в Москве реликтового транспорта.

Телега двигалась по теневой стороне улицы. Я снимал с выдержкой одна пятисотая и диафрагмой двадцать два. Возница даже не взглянул в мою сторону. Он ехал по дороге прошлого, когда меня просто не существовало.

Входя в подъезд базановского дома, я все еще слышал удаляющийся стук лошадиных копыт. В подъезде пахло кошками, затхлой штукатуркой и ржавым железом. Наш с Базановым ровесник, его дом, казался не по годам ветхим, неопрятным, заброшенным. Лифт был занят: горела красная лампочка. Я прислушивался к затихающему стуку копыт.

Где-то под крышей ровно гудел мотор. Лифт трогался, проходил этаж или два, останавливался, щелкал, а красная лампочка продолжала гореть. То ли баловались дети, то ли шел ремонт. Я постучал ладонью по железной двери. Раскатистый звук полетел наверх, по клети, обтянутой металлической сеткой, как наполненный легким газом шар. На какое-то время лифт замер. Сверху не доносилось ни звука. Я ждал. Потом лифт снова тронулся, остановился, кто-то вышел из него, не закрыв двери, вернулся и переехал на следующий этаж.

Ждать бесполезно. Нужно идти пешком.

Снопы солнечного света, рассеченные переплетами окон, падали в лестничный пролет, рассеивались металлической сеткой шахты и зависали над тем обширным пространством, которое отделяло лифт от перил лестницы. Потолки в доме были высокие, путь с этажа на этаж — длинным, не то что в новых домах. Далеко внизу, как в пропасти, виднелось дно вымощенного плиткой лестничного колодца.

В это время из-под левой моей руки словно бы выпорхнула огромная птица. Свет на мгновение померк, я инстинктивно дернулся в сторону от перил, схватил аппарат, точно предохраняя его от удара, и по инерции пробежал несколько ступенек.

От восстановившегося светового потока из окна меня отделяла клеть шахты, в которой вдруг что-то стукнуло, точно кабина дошла до предела и ударилась в крышу дома. Или где-то захлопнулась дверь от сквозняка. Я не понял, откуда звук. Взглянул на нижнее окно, решив, что голубь залетел в подъезд и теперь бьется о стекло: увеличенная расстоянием тень могла занять половину пролета.

Окно было пыльным, пустым и безжизненным.

Мотор продолжал тихо гудеть на холостом ходу. Красная лампочка горела на всех этажах.

Открыла Лариса. Взвинченная, возбужденная, растерянная. Павлик «куда-то закатился с самого утра», дочку она вчера отвезла к бабушке, а Виктор скоро вернется, он в магазин пошел.

— Вот, поснимать вас хочу, — показал я на «лейку» и заметил, что объектив не закрыт.

— Раздевайся.

Я скинул ремешок аппарата с шеи, взглянул на диск с делениями, показывающими число отснятых кадров, тронул ручку перемотки и вдруг обнаружил: затвор не взведен. Старею, — подумал. — Даже на привычки уже рассчитывать не приходится. Ранний склероз.

— Раздевайся, что же ты?

Я с чувством облегчения нащупал в кармане крышку от объектива (слава богу, хоть не потерял), повесил плащ, достал новую пленку и переложил ее в карман пиджака.

Лариса металась по комнате, открывала какие-то дверцы, переставляла вещи, будто у нее было срочное дело, но она забыла, какое именно.

Я принялся перематывать пленку.

— Алик, — бросилась она ко мне. — Посоветуй, что делать. Я измучилась, запуталась, у меня нет больше сил.

— Что случилось?

— Вчера он опять пропадал неизвестно где. У меня как сердце чувствовало. Ты знаешь, я всегда прощала ему, а тут нашло: нет, не могу больше. Тоже ведь не железная. Сколько лет, Алик, и все одно и то же. Отвезла Людочку к Елене Викторовне, в десять ушла. Мне позвонили, пригласили — в общем, неважно, — ушла. Пусть, думала, он тоже хоть раз почувствует. Домой вернулась ночью, а его нет. Где он? Что с ним? Извелась вся. Пришел под утро. Я накричала на него. Он себя губит, у него сердце слабое. Алик, ему нельзя вести такую жизнь. И меня в гроб сводит. Сказала, что больше терпеть не намерена, что есть человек, который давно меня любит. Уйду к нему. Если, сказала, ты намерен губить себя, то я не хочу в сорок стать древней старухой. Могла бы уже сегодня не возвращаться. Пойми, Алик, уже все испробовала. Он человеческих слов не понимает. Как еще можно? Думала: сейчас ударит меня, хотя за всю жизнь пальцем не тронул. Нет. Только сказал: «Поступай, как знаешь», — и ушел спать. Сегодня утром встает как ни в чем не бывало. «Пойду в магазин». — «Иди». Ушел вот. Что теперь будет? Он не любит меня, Алик. Все кончено.

Она зарыдала, закрыла лицо руками.

— Напрасно ты так, — пытался я ее успокоить. — Мы вместе были у Капустина. Засиделись.

В дверь позвонили.

— Это он! — вскрикнула она, поспешно вытерла слезы и пошла открывать, а я вынул из аппарата отснятую пленку, стал заряжать новую.

Щелкнул замок. В прихожей послышались голоса, будто явилась большая компания. Потом я услышал истошный, монотонный, нечеловеческий крик. Даже не понял сразу, что это кричит Лариса. Бросился в прихожую и увидел ее, вырывающуюся из рук Романовского, еще нескольких незнакомых людей, мужчин и женщин.

— Убили. Его убили, — заплетающимся языком, как помешанный, повторял Романовский. — Там, — хватал он меня за рукав, — там Виктор Алексеевич, — и тыкал указательным пальцем себе под ноги.

Когда спустились вниз, то увидели Виктора. Он лежал на каменном полу у самого лифта лицом вниз. Мы с Романовским попытались перевернуть его. Он был еще теплым, но таким тяжелым и податливым, будто ему переломало все кости. Кто-то принес простыню и накрыл тело.

Мы прошли потом всю лестницу сверху донизу, чтобы самим убедиться, мог ли это быть просто несчастный случай. На площадке шестого этажа перильца оказались чуть ниже. Если бы Виктору стало вдруг плохо, он мог навалиться на перила, перевеситься и упасть вниз. На остальных этажах — нет, а здесь — пожалуй, если принять во внимание его рост. Обмороки часто случались с ним в последнее время. Очевидно, он все-таки находился тогда без сознания, иначе, падая с большой высоты, закричал бы. Безусловный рефлекс. Так говорил его лечащий врач.

Крика никто не слышал.

Лифт. Осталось неясным, имел ли какое-нибудь отношение ко всему этому лифт. Первой увидела Виктора соседка с седьмого этажа. Она хотела спуститься вниз, но лифт не работал, и она пошла пешком. На шестом этаже обнаружила открытую дверь шахты. Подумала, кто-то забыл закрыть. Спустилась в лифте и тут, на полу, увидела его. Ей показалось сначала, что пьяный, но потом увидела кровь, поднялась наверх, сообщила Романовскому, подняла тревогу.

Могло быть так. Базанов спускался вниз, почувствовал себя плохо, захотел вернуться домой. Случайно нажал кнопку шестого этажа. Вышел, потерял сознание, упал на перила. Я сам слышал: лифт останавливался несколько раз.

Как еще? Он мог подняться до своего этажа. Почувствовал себя лучше, решил, что ничего страшного. Снова вошел в лифт. По дороге опять ему стало плохо. Нажал «стоп», а затем, ошибочно, — кнопку шестого этажа.

— На шестом легче перелезть через перила, — твердил Романовский.

То, что он не оставил никаких распоряжений, никакой записки, даже не привел в порядок свои дела, — все это свидетельствовало в пользу несчастного случая. Официальное заключение было: несчастный случай.

Тогда же я заболел. Буквально на следующий день. Попал в больницу. На работе решили, что Базанов был моим близким другом, отсюда — нервное расстройство, но это, скорее всего, просто совпадение. Всю субботу я чувствовал себя вполне сносно.

Когда месяца два спустя проявил ту самую пленку, то увидел, что получилось четыре кадра — три темных, один светлый. Темные кадры оказались снимками лошадиной повозки. Чувствительность пленки была, пожалуй, слишком высока. Ведь я снимал с минимальной выдержкой и при самой маленькой диафрагме.

Светлый негатив сильно отличался от остальных. Что-то неясное, смазанное. Четвертый снимок лошадиной повозки? Вряд ли. Во-первых, при такой выдержке получить изображение не в фокусе почти невозможно, а во-вторых, как объяснить то, что при одинаковом освещении снимки такие разные? После лошадиной повозки я ничего не снимал. Если бы не границы кадра — хорошо выявленный прямоугольник, — естественно было предположить, что это засвеченный конец пленки. «Прогоняя» все негативы, так или иначе связанные с Базановым, я сделал с него пробный отпечаток.

На маленьком, сильно засвеченном клочке фотобумаги опять-таки ничего нельзя было разобрать. Я бросил его сначала на край раковины, в общую кучу, потом поднес к свету и принялся разглядывать. Нечто бесформенное в чем-то бесплотном. Снимок из космоса. Земля на фоне бескрайнего неба.

Еще один отпечаток я сделал с меньшей выдержкой. Земля сдвинулась. Кусок бумаги лег на иной фрагмент снимка. Светлая часть — небо — казалась уже неоднородной: стали заметны сгущения, тени, намеки на силуэты размытых предметов. Стоило пожертвовать половиной большого листа бумаги, чтобы захватить основную часть кадра.

Когда в ванночке с проявителем начали проступать контуры снимка, я подумал, что это старая фотография капустинского «Икара». По мере проявления все более различимыми становились очертания человеческого лица и тела в полете и пупырчатая структура капелек глины.

Не оставалось сомнений: это была сильно увеличенная голова «Икара», которого давным-давно я снимал на выставке произведений молодых скульпторов. Закрытые глаза, плотно сжатые губы, устремленность в небо. Только вдруг угаданные на первом плане перила лестницы заставили меня вздрогнуть и вспомнить все подробности того мгновения, когда черная птица вылетела из-под моей руки. Я инстинктивно схватился за аппарат, отпрыгнул в сторону, услышал далекий, глухой звук и посмотрел на нижнее окно, не бьется ли о стекло случайно залетевший в подъезд голубь.

Снова и снова вижу это лицо, летящее над землей. Оно всякий раз неожиданно возникает передо мной, и тогда начинает щекотать пятки от ощущения высоты, легкости и полета. Базанов беззвучно летит над землей, разрывая паутину лет, преодолевая необозримые пространства, устремляясь к какой-то неведомой цели.

Я никому не показывал этой фотографии.