В книгу вошли лирико-драматическая повесть «Записки больного» и два трагикомических романа из цикла «Куда не взлететь жаворонку». Все три новых повествования продолжают тему первой, ранее опубликованной части цикла «Иллюзии» и, являясь самостоятельными, дают в то же время начало следующей книге цикла. Публикуемые произведения сосредоточены на проблемах и судьбах интеллигенции, истоках причин нынешнего ее положения в обществе, на роли интеллектуального начала в современном мире.
Тем, чем мы были
и что мы сегодня,
Завтра не будем уже.
Удивительное время ночь. Непостижимое состояние души. Весь космос — ночь, вся вселенная, и маленькая планета Земля особенно остро ощущает себя ее родственной частью, когда в гигантской бездонной реторте начинается размывание густого дегтя, обращение тотальной тьмы в робкое трепетанье грядущего утра. Летнее же небо, обрызганное каплями расплавленного фосфора, вмещает всю ту в единый миг распыленную изначальным взрывом материю, из крупицы которой возникли эти звезды, леса, океаны и, конечно, сама эта ночь с ее чарующими ароматами.
Все меняется постоянно и неотвратимо. День угасает, ночь превращается в утро. Род приходит и род уходит, и даже Земля не пребудет вовеки.
Осуществляя таинственные метаморфозы, ночь рождает причудливые видения, великие откровения и обманы. Уже не существующие звезды все еще тревожат нас своим призрачным светом. Кому-то снятся дурные сны. Кому-то не спится в его душной спальне. В чьем-то окне зажигаются свечи.
И вот является на зов слуга — как бы для того только, чтобы найти в тронном зале обезглавленное тело короля. Онемев от страха, слуга бежит в ужасе. На место происшествия спешит первый министр и обнаруживает на полу окровавленную корону. Прибегают другие люди замка. Все видят одно и то же, все дают одинаковые, согласующиеся друг с другом показания в суде: король мертв, его злодейски убили. А потом вдруг выясняется, что король жив. И даже не ранен.
Пройдет несколько столетий, и, сверяя письменные свидетельства очевидцев, психологи, социологи, историки будут ломать голову, как такое могло случиться. Они станут искать причины в массовом гипнозе, в коллективной аберрации, в недостатке информации. Ведь непонятное всегда тревожит, и нет другого средства унять тревогу, как убедить себя в том, что ты овладел истиной.
Увы, так будет всегда, пока ночь всесильна. Ее нельзя изгнать ни государственными установлениями, ни тысячью горящих свечей, ни ослепительным светом прожекторов, когда оплавленные сверкающими блестками акробаты затевают излюбленные свои ночные икарийские игры — лежа на обшитых красным бархатом лежаках-снарядах, с ног на ноги перебрасывают партнеров, выполняющих в воздухе головокружительные трюки.
Что там гудит наверху? Что мигает, посылая в пустое пространство тоскливые сигналы бедствия? Что за странный светящийся след? Самолет потерялся во мраке. Хвост гибнущей кометы предвещает несчастье. Звезда погасла. Инопланетный корабль устремился к Земле. Но что тогда наши страсти, сомнения, страхи в сравнении со всепоглощающей ночью? И что эта ночь без них?
Частица ночи живет в каждом, откликаясь на зов великой стихии. Только утро способно рассеять ночной дурман. Лишь день, дарующий надежду страждущему, заставляет забыть о вселенском мраке.
В понедельник, второго июля, распаленное буйством лета Лунино облетела ужасная, всех поразившая весть: сотрудник одной из проблемных лабораторий Института химии Аскольд Таганков погиб во время проведения эксперимента при весьма загадочных обстоятельствах. Во время или сразу после. Возможно, спустя какое-то время.
В первую очередь, разумеется, проверили наличие собственноручной подписи А. Таганкова в журнале регистрации лиц, ознакомленных с соответствующими инструкциями, и своевременность прохождения всеми сотрудниками лаборатории инструктажа по технике безопасности. Никаких нарушений, естественно, не было. Индивидуальные средства защиты оказались на месте в пригодном для незамедлительного употребления виде. Однако пострадавший почему-то ими не воспользовался, и оставалось совершенно неясным, что же на самом деле произошло.
Отдел техники безопасности, поддержанный руководством института, настоял на том, чтобы химические вещества, с которыми велась работа в лаборатории профессора Степанова, незамедлительно подверглись тщательному обследованию с точки зрения их воздействия на человеческий организм. Речь, собственно, шла о веществах двух типов — фосфорсодержащих кротонах и серосодержащих кетенах. Кротоны изучались в рамках многолетней традиционной тематики лаборатории, а к работам с кетенами приступили всего несколько лет назад.
Упомянутый отдел, взявший на себя заботу не только о здоровье специалистов, но и об охране окружающей среды, занимал утопавший в зелени небольшой флигелек. Строгие ряды аккуратно подвязанных к колышкам гладиолусов, анютины глазки, бегонии, томимые извечным сладострастием лилии с мокнущими пестиками и много других цветов, чьи названия сразу и не выговоришь, были выращены трудами любителей-энтузиастов, сотрудников отдела. В результате у самого флигелька и вокруг образовался особенный микроклимат, в некотором роде образец той атмосферы, которую надлежало создать в каждом рабочем подразделении института. Даже деловые бумаги, побывавшие в отделе техники безопасности, попахивали цветами.
Третьего июля, то есть на следующий день после случившегося, около десяти часов утра в комнату, где именно и произошла трагедия, явился некто Праведников Никодим Агрикалчевич — весьма энергичный, крепкого сложения товарищ средних лет, чтобы на месте происшествия опросить старшего научного сотрудника Валерия Николаевича Ласточку, временно исполняющего обязанности заведующего лабораторией, и младшего научного сотрудника Гурия Михайловича Каледина. Оба они последними видели Таганкова на рабочем месте.
Невысокий сухощавый голубоглазый блондин с дурашливыми манерами подростка, большой жизнелюб и страстотерпец, мечтатель и человек себе на уме, Ласточка, даже в качестве временного начальника, выглядел несколько нелепо рядом с рослым жилистым Калединым, мельком взглянув на которого только и подумаешь: какой же он все-таки недобрый! Если на голове старшего научного сотрудника неизменно торчал растрепанный пушистый хохолок, поминутно приминаемый и приглаживаемый, то густая, темная прядь над высоким шишкастым лбом и изборожденное глубокими морщинами лицо Каледина казались отлитыми из тяжелой бронзы. Подвижные желваки на резко очерченных скулах точно маленькие жернова ходили туда-сюда, будто пытаясь перемолоть крупные и мелкие неприятности, по злой иронии судьбы всюду подстерегавшие Гурия Михайловича. Он сильно сутулился и выглядел гораздо старше своих тридцати семи лет. Случалось, что оба сотрудника вместе отправлялись в командировку, и тогда молоденькая кассирша лунинского транспортного агентства выписывала «папаше» Каледину билет на нижнюю полку, а «молодому человеку» Ласточке неизменно доставалась верхняя. На самом же деле Гурий не являлся папашей ни в коей мере и ни в каком смысле, чего уж никак нельзя сказать о Валерии Николаевиче Ласточке.
Остальные обитатели комнаты не были свидетелями драматического события. Лаборантки в тот злополучный понедельник работали на овощной базе, а руководитель лаборатории, профессор Сергей Сергеевич Степанов, вместе со своей аспиранткой Инной Коллеговой еще накануне, в воскресенье, отправился на научную конференцию в Приэльбрусье.
— Так что вы можете сказать? — обратился к научным сотрудникам товарищ Праведников, раскрыв совсем новую, хрустнувшую на сгибе записную книжку.
— Об Аскольде? Исключительно добросовестный, способный парень. Пришел к нам после окончания института…
Ласточка только на минуту задумался и уже продолжал тем невозмутимым, будничным тоном, каким сообщают о человеке, сию минуту и то лишь ненадолго покинувшем помещение:
— У нас он вполне успешно работал с кротонами…
— Ты объясни — почему, — прервал его Гурий.
— Почему? — как бы не понял замечания Валерий Николаевич.
— Потому что с кетенами ему не дали, — сквозь зубы процедил Гурий.
Посетитель явно раздражал его.
— Да что вас, собственно, интересует, Никодим Агрикалчевич?
Хохолок трепетал на затылке. Сквознячок был изрядный. Гудела вытяжная вентиляция. Позванивали на искусственном ветру подвешенные к проволочкам пластины из алюминиевой фольги.
— Ну всякие там недоразумения, столкновения, конфликты… Как случилось, что Таганкова не стало? Что его нет рядом с вами…
— Триэс житья ему не давал, — бешено скосив глаз, снова отрезал Гурий.
— Триэс? — встрепенулся посетитель.
— Видите ли, мы называем так нашего шефа, — поспешил смягчить ситуацию Ласточка, осуждающе взглянув на товарища. — Живем мы дружно, и все это не совсем так. Вернее, совсем не так. Погоди, Гурий…
Горьковатые химические испарения, насквозь пропитавшие комнату, целиком подавляли чуть сладковатый запах цветущих лип, просачивающийся из институтского парка сквозь открытую фрамугу окна.
— Ближе к вечеру, — рассказывал Ласточка, — перед самым концом рабочего дня мы услышали, как у Аскольда что-то упало…
— Как же, упало! Просто взял и шарахнул колбу о кафель. Хватит, сказал, надоело.
— Так и сказал? — оживился и как бы даже чему-то обрадовался посетитель, сверля глазами-буравчиками говорящего. — А что именно, не уточнил?
— Да все осточертело! — рявкнул Каледин. — Эта история с Инной. Кротоны. Кетены. Безденежье. Вообще, сколько можно?
— Преувеличиваешь, — возразил Ласточка.
— А по-моему, он молодец.
Никодим Агрикалчевич Праведников своим четким мелким почерком записывал все новые данные.
— Помолчи, Гурий. Очень прошу. Не то говоришь. Во-первых, не колбу, а пипетку… Случайно… Никакого скандала. Что ты в самом деле? Подумаешь. С кем не бывает? Устал человек. Конец рабочего дня. В отпуск пора. Ну а потом… Потом вымыл руки, снял халат и ушел.
Ласточка задумчиво посмотрел на открытую фрамугу, чем-то напоминавшую взведенную мышеловку.
— Как? Прямо туда? — удивился Никодим Агрикалчевич.
На его загорелой, похожей на спелый орех лысине выступила испарина, левая бровь поднялась.
Каледин кивнул в ту же сторону, как бы подтверждая слова сотрудника.
Посетитель отер пот чистым, аккуратно сложенным носовым платком и с недоверием взглянул на затянутое металлической сеткой окно, выходившее в институтский сад. Ничего, впрочем, примечательного, кроме нескольких белых бабочек, порхавших снаружи, он не заметил.
Ласточка улыбался открыто и дружелюбно. Каледин смотрел исподлобья. Нехорошо, тревожно, на одной ноте вызванивали приготовленные для опытов алюминиевые пластинки.
Никодим Агрикалчевич как-то вдруг заторопился, несколько раз поблагодарил сотрудников и попятился к двери. Покинув лабораторию, он тут же направился к начальнику отдела информации Кирикиасу, который сразу принял его. Их беседа продолжалась не менее часа. После этого начальник отдела информации, в свою очередь, поспешил к вышестоящему начальнику, заведующему отделением Белотелову Самсону Григорьевичу и тоже о чем-то долго, подробно с ним говорил. Скорее всего, на Самсоне Григорьевиче дело не кончилось, и последний выходил с докладом по этому важному вопросу к еще более высокому институтскому руководству. Так или иначе, в результате всех состоявшихся бесед, совещаний, докладов и обстоятельных обсуждений, Институт химии обратился в Институт токсикологии с убедительной просьбой провести в кратчайшие сроки медико-биологическое исследование направляемых на экспертизу веществ.
Аскольд Таганков ушел из жизни лаборатории тихо, почти незаметно. С его уходом, однако, в институте стало твориться что-то неладное. Странные явления можно было наблюдать и на институтской территории. Так, над одним из маленьких холмиков на опушке леса, рядом с Машинным залом, местные жители вдруг обнаружили непонятные ночные свечения. Холмик тут же прозвали «Аскольдовой могилой».
Не раз особая комиссия направлялась туда с приборами, похожими на велосипедные насосы — только вместо резиновых шлангов в них вставлялись тонкие стеклянные трубочки. Специалисты ходили вокруг холмика и все фукали своими насосами, но содержимое градуированных трубочек так и не изменило своего цвета. Это означало, что никаких вредных испарений кротонового, кетенового или другого известного науке химического характера в ощутимых количествах из «Аскольдовой могилы» не выделялось. И когда уполномоченные, не солоно хлебавши, возвращались в институт, кое-кто, посмеиваясь, показывал им вслед пальцем: «Ишь чего захотели в свои насосы поймать!»
Кто-то вспомнил, что последняя аттестационная комиссия отметила как недостаток излишнюю скромность и застенчивость Таганкова. Это дало повод утверждать, что Аскольда погубили не столько кротоны или кетены (здесь мнения разделились), сколько отмеченные комиссией — и вполне справедливо! — самые неподходящие для современного служащего, свойства его натуры.
Из отчета Института токсикологии о результатах испытаний переданных веществ на крысах выяснилось следующее. Даже небольшие дозы фосфорсодержащих кротонов, с которыми сотрудники степановской лаборатории работали многие годы, оказались смертельными для всех подопытных животных, а те крысы, что были подвергнуты действию малоизученных серосодержащих кетенов, остались живы. Мало того. После соответствующей химической обработки самок поочередно подсаживали в клетку к самцу, и в 60 случаях из 100 (рекордно высокая цифра! — отмечалось в отчете) спаривание происходило в первую же ночь после подсадки, в 26 случаях — на вторую, в 12 — на третью, а в двух оставшихся — на четвертую ночь. Последующее пребывание в одной клетке с этим самцом не оказывало влияния на течение наступившей беременности. Однако стоило пересадить самку к другому партнеру в первые пять дней после оплодотворения, как беременность прекращалась и начиналась течка, во время которой происходило спаривание и новое оплодотворение. В примечании указывалось, что для прекращения беременности у большинства самок крыс не требовалось даже непосредственного контакта с другим самцом: одного его запаха было достаточно!
Вместе с сопроводительным письмом отчет пришел на имя заместителя директора института по научной работе тов. Крупнова Владимира Васильевича и с резолюцией «К сведению. Прошу переговорить» поступил к заведующему отделением тов. Белотелову С. Г. Далее отчет и письмо с пометкой «Прошу подготовить решение» перекочевали по нисходящей в приемную начальника отдела Сироты И. Л. Размашисто приписав в свободном углу письма «Прошу принять к сведению и доложить об исполнении», Игорь Леонидович, как и следовало, переадресовал документы заведующему лабораторией т. Степанову С. С, к тому времени уже вернувшемуся из Приэльбрусья. Сергей Сергеевич передал материалы своим сотрудникам, а те, что называется, обсудив и посоветовавшись, предложили кротоновую тематику вообще закрыть.
Считалось, что во главу угла тут положены соображения техники безопасности, хотя на самом деле кротонами никто не хотел заниматься лишь из-за того, что проблема в научном отношении давно себя исчерпала. Зато все горячо были заинтересованы в расширении новой перспективной кетеновой тематики. Не разделяя мнения сотрудников о токсичности кротонов, Сергей Сергеевич всячески одобрял и поддерживал их интерес к кетенам, однако у Игоря Леонидовича Сироты именно кетеновое направление вызвало самые серьезные возражения.
— Если они так сильно действуют на крыс, — сказал он Сергею Сергеевичу, — то ведь могут и на людей…
— В смысле размножения?
— В любом смысле, — не принял шутки начальник, продолговатое лицо которого напоминало чуть покосившийся растянутый ноль.
Посеянное Сиротой сомнение дало свои всходы. Сначала Кирикиас и Белотелов, а за ними заместитель директора по науке Крупнов стали настаивать на закрытии обеих тем.
— Мало нам неприятностей!
Интересно, что именно так высказался Самсон Григорьевич Белотелов задолго до событий, речь о которых впереди. Его и в самом деле ждали крупные неприятности, но были ли они связаны с кетенами — бог знает. Сейчас нам важно отметить другой, пусть менее известный, но куда более существенный факт: до глубокой осени у открытой фрамуги окна той комнаты, где произошел несчастный случай, продолжали кружиться бабочки. Они бились о сетку, подлетали к самой щели, замирали на мгновение в сладостной истоме, порхали поблизости, словно приходя в себя от только что пережитого наслаждения, и вновь устремлялись к окну, оставляя на ржавой проволоке следы пыльцы. А снизу, из институтского парка, казалось, будто кто-то выбросил из окна мелкие клочки бумаги, трепещущие в восходящем потоке теплого воздуха. Только никто почему-то не замечал, что это безостановочное кружение происходит лишь возле одного окна; никому не казалось это ни странным, ни удивительным.
Когда Сергей Сергеевич воскресным утром садился в самолет, следующий до Минеральных Вод, у него было такое ощущение, будто он покидал Лунино навсегда. Глаза слезились от ветра, гуляющего по полю аэродрома, в уголках скопился белый налет, и чувствовал он себя совершенно больным. Ровно через год, день в день, отправляясь с женой на юг, профессор Степанов попытается и не сможет вспомнить то свое состояние, вновь пережить тревогу тех быстротечных, бесконечных, удивительных дней. Бесформенные обрывки переживаний, обесцвеченные временем осколки ярких впечатлений смешаются в нечто совсем уже для него ненужное, постороннее, лишенное способности не только волновать, но даже восстановить в памяти тот крошечный обрывок нескольких июльских дней — яркую точку, в которой сосредоточилась вся его жизнь. Как и теперь, он будет чувствовать себя совершенно изношенным, будто неизлечимый недуг вконец подточил его силы. Ни надежд, ни желаний — ничего, кроме смертельной усталости и равнодушия. Еще недавно тщеславие служило ему путеводной звездой, но звезда померкла, и уже невозможно было различить ее призрачный свет.
В тридцать три года Сергей Сергеевич стал профессором химии, а всего через десять лет вынужден был признаться себе, что совершенно выдохся. Он повидал мир, добился успеха, по-прежнему был привязан к своей лаборатории и сотрудникам, однако возможность познать природу еще нескольких химических реакций более не вдохновляла его. Видно, в какой-то момент он перенапрягся, перекрутил гайку, и процесс разрушительного старения души принял необратимый характер.
— Где наши места? — близоруко щурясь, спросил Сергей Сергеевич у своей аспирантки.
— Дальше, в самом хвосте, — ответила Инна.
Она шла следом, упираясь взглядом в его коротко стриженный затылок, неловкую костлявую фигуру, и думала о чем-то своем.
Сергей Сергеевич привычно протискивался по проходу, выставив перед собой туго набитый портфель. Профессору приходилось часто летать — не то что его романтически настроенному, юному однофамильцу, с которым у нынешнего Сергея Сергеевича было так мало общего. Нет, он не тосковал о прежнем Степанове, об ушедших годах, упущенных возможностях — просто чувствовал, что профессорская, внешне благополучная его жизнь, исчерпав себя, подходит к концу. Вопрос лишь в том, как долго выдержит все еще сильный пока его организм. И пусть сам Сергей Сергеевич не придавал большого значения зловещим симптомам неведомого недуга, спасти его теперь могло только чудо, а не строгий режим, на котором настаивала жена, и не куча предписанных врачами лекарств.
— Вот здесь, — сказала Инна.
Или это его жена Дина сказала год спустя?
Все смешалось, спуталось в его голове — тот год и нынешний, Дина и Инна, жена, не жена… И когда некто, низко наклонившись, обратился к нему с какой-то пустяковой просьбой, профессор испуганно забормотал слова оправдания: к сожалению, он тоже не один, но всегда готов уступить место пожилой супружеской чете… Язык не слушался, привычно выбалтывая бессмысленные слова. Мысль ускользала. Дикое, нереальное состояние… Он поймал на себе недоумевающий, обиженный взгляд женщины… От всего окружающего его отделял прозрачный, звуконепроницаемый колпак. Он плохо видел, слышал, соображал. Кажется, все уладилось. Пожилой пассажир принес извинения. Кто-то другой уступил свое место.
Теперь они тоже летели на юг, но только не в Приэльбрусье, а к морю. Тогда… Теперь… Он проваливался, цеплялся за обрывки воспоминаний, пытаясь приостановить мучительное падение, приступ дурноты. На какой-то миг отпустило. Он нагнулся к жене.
— Помнишь, как в прошлом году…
— В прошлом? Нет, Сереженька, это не со мной.
Ее горькая усмешка.
— Ты просто забыла.
На самом деле это он забыл.
Постепенно память как-то восстанавливалась, благополучно доставляя Сергея Сергеевича в тот странный, необычный во всех отношениях день — 1 июля. Рядом в кресле сидела Инна. Впервые они вместе отправлялись в командировку. Раньше он брал с собой Валеру Ласточку или Гурия, реже — Аскольда. А теперь вот пришел ее черед.
Облака за стеклом иллюминатора, оставаясь сплошным, неохватным морем, едва заметно меняли свои очертания. Изломанные контуры замка превращались то в линии гор, то в головы безобразных драконов. Подсвечиваемые солнцем неясные лики, загадочные и таинственные, постепенно становились бессмысленными нагромождениями, обломками вселенской катастрофы.
Приподнявшись с кресла, Сергей Сергеевич приблизил лицо к иллюминатору, за которым вырастали все эти фантомы. От неожиданности Инна вздрогнула, будто испугавшись чего-то. Их тела соприкоснулись, и Сергей Сергеевич вдруг ощутил сильные толчки ее сердца.
Он снова сел, откинулся на опущенную спинку, закрыл глаза, а Инна, сжавшись в комок и затаившись, будто дикий зверек в норе, продолжала смотреть вниз, сквозь иллюминатор.
Земли не было видно, и до конца полета они не сказали друг другу ни слова.
Тогда же, в июле, отдел информации Института химии принял на работу молодого сотрудника. Это заурядное, в общем-то, событие имело одну существенную особенность: фамилия вновь поступившего была Таганков, имя — Аскольд. Совпадение фамилий у обоих Аскольдов, а главное — некоторых внешних черт, среди которых в первую очередь следует отметить ярко-рыжие волосы, немало способствовало угасанию нездорового интереса к ненужным пересудам, порожденным неуместным замечанием Ласточки в беседе с утренним посетителем проблемной лаборатории об уходе товарища якобы через форточку. Правда, некоторые вместо «ушел» говорили «сгорел», что вносило еще большую путаницу, но вскоре сам факт присутствия в отделе информации Аскольда Таганкова позволил здравомыслящим однозначно интерпретировать случившееся как обычный внутриинститутский перевод. Сам собою ослаб интерес и к «Аскольдовой могиле».
Таганкова приняли в отдел информации на должность старшего инженера, пообещав в будущем подключить к разработке новой системы переводов научно-технической литературы, но пока руководство имело на него другие виды.
В свое время, когда небольшая группа переводчиков перестала справляться с возросшим количеством заказов научных подразделений, Институт химии за безналичный расчет приобрел у Института электронно-вычислительной техники старую машину для переводов ШМОТ-2. Потом появились другие, более совершенные, и для них был построен специальный Машинный зал, где все сверкало, призывно светилось, затаенно подмигивало, загадочно потрескивало. И хотя в связи с организацией Единого центра переводов целесообразность существования в Институте химии столь развитого отдела информации кое-кому могла показаться спорной, всеведущий Самсон Григорьевич Белотелов, в чьем подчинении находился и отдел информации, придерживался на сей счет старого мудрого правила, понятного, пожалуй, даже и не знающему латыни: Bis dat qui cito dat — то есть: вдвойне дает тот, кто дает скоро. Никакой Единый центр, конечно, не мог обеспечить такой скорости переводов, какой добивались обслуживающие институт информаторы.
Первым же указал на исключительное значение оперативной информации академик Скипетров — Пал Палыч, как в лицо и заглазно называли его. Краткое деловое «ч» на конце произносимого имени то и дело сменялось подобострастным, игривым, шуршащим, многолико шипяще-урчащим звуком: Пал Палыч-чшш… «Пал Палыч считает». «Пал Палыч советует». «Так решил Пал Палыч». И ежели случалось кому-то в это время подойти к группе шушукающихся, он, бывало, слышал только: «чшш!..» — и обижался порой не на шутку, принимая это «чшш!..» за сигнал остальным замолчать, проявить разумную осторожность и должную бдительность.
Собственно, Пал Палыч как раз и настоял на приглашении в институт сначала одного, потом нескольких переводчиков-референтов. Произошло это несколько десятилетий назад, но немногочисленные старожилы до сих пор еще добрым словом поминали те золотые дни. Едва начавший седеть кандидат наук и заведующий лабораторией, возможно уже профессор, Скипетров вел в институте самую ответственную, щедро финансируемую тему, важность которой, к сожалению, давно смыли годы. Уже тогда перед будущим академиком и институтским кормильцем открывались любые двери. Лабораторию обеспечивали всем необходимым — вернее, он сам от имени и по поручению Института с заведомым избытком, на зависть другим лабораториям, обеспечивал ее.
Переводчики-референты снабжали Пал Палыча коротенькими аннотациями статей из иностранных научно-технических журналов, а чем-либо заинтересовавшие его сообщения переводили целиком, поскольку сам Пал Палыч иностранными языками не владел. Впрочем, этого никак нельзя было предположить, знакомясь с любым из отчетов лаборатории, содержащих уйму литературных ссылок едва ли не на всех европейских языках. Секретность работы требовала, чтобы переводы существовали только в одном экземпляре, дабы исключить утечку информации. Передавать какие-либо из них другим подразделениям без ведома Пал Палыча категорически запрещалось. Поступавшие материалы он бегло просматривал, делал выписки на отдельных листках, запирал переводы в служебный сейф, а листки раздавал сотрудникам в качестве плана действий на ближайшее время. Поскольку Институт химии в то время один из немногих получал валютные журналы по подписке, а Пал Палыч был единственным начальником, на которого работал созданный отдел информации, то его лаборатория в научном отношении вскоре оказалась как бы вне конкуренции.
Сами же работы скипетровцев и их продолжателей превратились в некое подобие переводов с языка мировой науки на язык науки отечественной. Все труднее сторонним специалистам становилось отделять оригиналы от копий, определять, в каком случае Пал Палыч «переводит» зарубежных коллег и в каком они «переводят» Пал Палыча. Когда же количество статей, написанных в соавторстве с академиком Скипетровым, перевалило за полтысячи, вопросы приоритета, оригинальности и качества исследований как-то сами собой отошли на второй план и утонули в безграничном море информации, порожденном узеньким поначалу ручейком ведомственных переводов. На поверхности остались только большие заслуги Пал Палыча едва ли не во всех областях отечественной химии, что и отмечалось неизменно в торжественные дни юбилеев, награждений, выдвижений, присуждений.
Постепенно и другие сотрудники института, среди которых находился уже сын Пал Палыча, Сережа, получили возможность беспрепятственно пользоваться услугами переводчиков. Отдел информации рос вместе с потоком выполняемых переводов, пока не почувствовал в себе силы проводить вполне самостоятельные исследования. Вот тогда-то и появились в институте первые электронно-вычислительные машины, а в относительно немногочисленном поначалу отделе информации учредили ряд лабораторий, самой большой из которых стала лаборатория перевода и машинной техники — сокращенно ЛПИМТ — во главе с уже знакомым нам контрольным редактором Никодимом Агрикалчевичем Праведниковым.
В лаборатории этой работали три знаменитых аса, три кита, можно сказать, переводческого дела, каждый из которых представлял собственное научное направление. Старший, то есть наиболее старый из них, Борис Сидорович Княгинин, был типичным представителем классической традиции. Идеологически противостоял ему, одновременно как бы и дополняя, Андрей Аркадьевич Сумм — пятидесятилетний реформатор всего переводческого дела в Институте химии. Третий же, Иван Федорович Тютчин, не только в возрастном, но и в функциональном, так сказать, отношении представлял собою некое промежуточное звено, нечто вроде соединительной шестеренки, и трудно даже предположить, как без него могли бы взаимодействовать в качестве составных частей одной машины новатор Андрей Аркадьевич и консерватор Борис Сидорович.
Здесь же работал и некто Непышневский — молчаливый, словно бы постоянно чем-то недовольный физик-теоретик преклонных лет. Его присутствие в отделе информации объяснялось тем, что никто больше не захотел предоставить ему профессиональное убежище после очередной институтской реорганизации то ли из-за его неуживчивого характера, то ли из-за невозможности позволить себе роскошь содержать собственного штатного теоретика. Главной его задачей и прямой обязанностью в отделе было не мешать работать остальным, и потому большую часть времени он проводил в парке, бродя по аллеям, гуляя в лесу, чертя на земле или на снегу, в зависимости от времени года, какие-то формулы, символы, знаки. Своими теоретическими изысканиями и соображениями Непышневский раз в году делился с директором, а раз в три года — с одной из секций научно-технического совета, которая, ничего в том не понимая, всегда утверждала его устные отчеты единогласно.
Младший переводчик Алексей Коллегов — муж Инны, аспирантки профессора Степанова, и молодые инженеры Орленко, Голубенко, Оводенко, которых постоянно путали из-за сходства фамилий и даже манеры держаться, — все они тоже работали в ЛПИМТ. Поскольку лаборатория считалась развивающейся, ее кадровый состав постоянно увеличивался, и частью этой политики был прием нового сотрудника Таганкова.
Кроме ЛПИМТ, стремительно размножавшийся простым делением отдел информации уже включал в себя к этому времени группу отечественной информации, лабораторию единичного размножения, библиографическую группу, группу международного сотрудничества, лабораторию поиска и развития, лабораторию управления, а также лабораторию перспективных разработок, непосредственно возглавляемую начальником отдела Вигеном Германовичем Кирикиасом — человеком сдержанным, но решительным, из породы тех начальников, что мягко стелют — жестко спать.
Окна комнат переводчиков выходили в парк, в корпусе напротив помещались химики, однако из-за деревьев, его заслонявших, информаторы при всем желании не могли видеть бабочек, с фанатичной неотступностью круживших возле постоянно открытой фрамуги степановской лаборатории.
За оградой, рядом со зданием аэропорта, запускали и глушили свои мощные двигатели самолеты. Они тяжело трогались с места, медленно уползали по асфальтированной дорожке, словно древние ящеры, раздраженные бесцеремонным присутствием отчаянно глупых мелких животных, всех этих гомо сапиенс, за которыми и гоняться-то было унизительно, разве что немного попугать. Сердитое рычание перерастало в оглушительный рев, чудовище медленно разворачивалось, коротко разбегалось, неожиданно отрывалось от земли и отправлялось восвояси — гордое, неприкаянное, чуждое стадному инстинкту, прекрасное в своем одиночестве. Умчавшегося тотчас сменял другой монстр, который тоже ревел, трясся, вибрировал в потоках горячего воздуха, им же самим распаляемого, и от этого по всей земле гулял сухой ветер, витал приторный запах неотработанного горючего.
Самолеты улетали и возвращались. Иссякнув, отчаявшись снова подняться в воздух, очередной крылатый гигант, эта парализованная незримым врагом неимоверных размеров личинка, утих, замер в смертельной истоме. И тотчас вокруг началась поначалу робкая, затем все более оживленная возня. Мелкие фигурки пассажиров, вывалившись из зияющей в серебристом брюхе дыры, рассыпались по полю и, будто почуявшие еще лучшее лакомство муравьи, устремились к застекленному павильону.
Здесь тоже было шумно, но, пожалуй, меньше, чем в самолете, пахло ароматической эссенцией и разогретой электрической изоляцией. Возле же буфетных стоек специфический самолетный запах окончательно растворялся в назойливом аромате кофе и свежих булочек.
— Нас должны встретить, — сказал Триэс, оглядывая толпу, которая медленно текла по проходу.
Чемоданы. Корзины. Сумки. Мелькали обнаженные плечи, туго обтянутые джинсами бедра, высокие каблуки, крепкие шеи мужчин, загорелые руки женщин с рубиновыми миндалинами ногтей, цветные майки, не столько прикрывающие наготу, сколько подчеркивающие каждый мускул, всякую складку, изгиб. Пассажиры местных авиалиний излучали здоровье, свободу и счастье. Там и тут подобные каменным изваяниям женщины, совсем не похожие на тех, кто только что прилетел или, напротив, собирался улететь, продавали завернутые в целлофан букеты роз.
Среди всего этого невообразимого гула Сергей Сергеевич почувствовал себя иностранцем. Он оказался на незнакомом аэродроме в незнакомой стране, среди непонятных указателей, надписей и людей, объясняющихся на неведомом наречии. Он даже вдруг растерялся и теперь рассеянно выискивал глазами тех, кто привычно успокоил бы его, сказав, что машина подана, гостиница заказана и где-то его давно уже ждут.
Инна никогда не видела шефа таким. Ее настороженность в самолете уступила место также ничем вроде не объяснимой жалости к этому преуспевающему человеку, у которого, по общепринятым представлениям, было все. Женским чутьем, нимало тому сама удивившись, она уловила в Сергее Сергеевиче нечто такое, о чем не догадывались, может, ни его пустенькая, молодящаяся жена Дина, ни хитроумный Ласточка, ценивший в профессоре прежде всего залог собственных научных успехов, ни смешной, неловкий Аскольд с его наивными идеалами и бредовыми научными идеями, ни самоуверенный Гурий. Перебрав в памяти ближайших сотрудников и общих знакомых, она пришла к неожиданному выводу, что Сергея Сергеевича, наверно, никто даже и не знает как следует. Коротко, по моде двадцатилетней давности, остриженные волосы с проседью, правильные, но уже начавшие стираться черты, размеренные, мягкие жесты — и только в глазах затаился бешеный порыв, загнанный в бесконечную глубину зрачков.
— Вы тут постойте, милая, — нарочито шутливым тоном старомодного человека сказал Триэс, опуская свой тяжелый портфель на каменный пол рядом с ее чемоданом, — а я поищу встречающих.
— Должно быть, мы слишком рано приехали?
Сергей Сергеевич не ответил, но опять как-то странно, по-новому, взглянул на Инну. Будто с недоверием прислушиваясь к неведомому процессу, происходившему в нем, он смутно осознавал себя уже не профессором Степановым, не Сергеем Сергеевичем, а кем-то гораздо более независимым и молодым. Его серый финский костюм, голубая кипрская рубашка, модный чешский галстук, купленные заботливой женой, и даже собственная чуть расслабленная походка — все это стало чужим, внутренне он уже не соответствовал своему внешнему стандартному облику.
Оставив аспирантку сторожить вещи, Триэс отправился навстречу людскому потоку, состоящему из множества моментальных фотографий лиц, тел, многообразных плотских форм, в которые могла бы, пожалуй, теперь перелиться и его исчерпавшая себя жизнь. Вот девушка с длинными распущенными волосами призывно взглянула на него. На белой просвечивающей майке, точно на туго натянутом лозунге, написано было одно только слово, начертанное крупными буквами по-английски: «Любовь». Вдруг ожили репродукторы. Какие-то трубы прорвало в вышине огромного, наполненного гудением зала, и звуки схлестнулись, гася и усиливая друг друга. Загремели литавры, монотонно забормотало, как на заупокойной мессе. Ничего нельзя было разобрать. Только хрипы. Шепот. ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ПОСАДКА… ШШШ… СЧАСТЛИВ… СЛЕДУЮЩИМ РЕЙСОМ… КХХХ!.. СЧАСТЛИВ ЛИШЬ ТОТ… И никакой возможности уловить конец фразы.
Словно в сомнамбулическом сне, он дважды обошел зал ожидания, прежде чем вернулся к Инне.
— Оказывается, нас никто не встречает, — сообщил Сергей Сергеевич почему-то даже радостно.
— Ну да, сегодня воскресенье… К сожалению, других билетов не было…
— Тем лучше.
Он прервал ее, нетерпеливо схватив цепкими пальцами выше локтя.
— Тем лучше! Доберемся своим ходом. Предлагаю переодеться и сдать вещи. Кто-нибудь их потом привезет. А пока… Вы — в комнату для девочек, ну а я соответственно… Встречаемся через четверть часа.
Уже минут через пять на нем были летние спортивные брюки, ковбойка с короткими рукавами, и, ожидая Инну в условленном месте, он с нетерпением поглядывал на часы.
Легкая и стремительная, она появилась наконец в проходе между креслами, на которых дремали, читали, ели и просто сидели люди. Сергей Сергеевич поднял руку. Инна заметила, кивнула на ходу. Кого она ему так напоминала? Очаровательного зверя. Осторожного зверька. Ламу? Пуму? Пугливую тонконогую косулю?
Из камеры хранения они отправились в ресторан. Официант принес меню.
— И еще приготовьте нам что-нибудь с собой, — вальяжно откинувшись на спинку стула, распорядился Триэс — Курицу. Хлеб. Зелень…
Инна искоса поглядывала то на раскрепощенного, освободившегося от стесняющей одежды Триэса, то на старательно записывающего заказ официанта, и ей казалось, что журавль, которого она так долго выискивала в небе, вот-вот превратится в синицу и даже, возможно, сядет ей на руку.
Уже четыре года минуло с тех пор, как она перешла из конструкторского бюро в Институт химии с твердым намерением избрать путь современной деловой женщины, сделать карьеру. Когда-то она хотела быть художницей, актрисой, но все эти неясные детские мечтания быстро разметала жизнь. Теперь ей предстояло обрести полную материальную и моральную независимость, защитить диссертацию. Не то чтобы ее властно притягивала наука или терзала одержимость какой-то идеей. Просто это был, с ее точки зрения, самый реальный для нее путь к самостоятельности. На свой счет она не питала никаких иллюзий, не считала себя особенно умной, способной или образованной. Но ведь сколько ей довелось видеть вокруг таких же обыкновенных женщин, ставших без веских на то оснований кандидатами и докторами наук! Самое главное, как показывал ее жизненный опыт, заключалось не в таланте какого-то особого рода, а в решительности, твердости характера, постоянном напоре, да и на привлекательную внешность свою, говоря откровенно, она делала не последнюю ставку.
Приблизительно с такими представлениями о жизни и о своем месте в ней Инна Коллегова впервые переступила порог степановской лаборатории. Будущий руководитель во время первой же их встречи повел речь о кетенах (ими тогда только начинали заниматься) и, без всякого даже намека с ее стороны, упомянул о вполне реальной, на его взгляд, возможности сделать по данной теме мало сказать хорошую — замечательную диссертацию. Инна ничего не поняла во всей этой химии, но предпочла согласно кивать, изображая полное единомыслие, а молодой профессор, окрыленный таким пониманием, все более распалялся, что дало Инне лишнюю возможность убедиться в собственной правоте и проницательности.
Однако, когда ею были получены первые обнадеживающие результаты, Триэс, казалось, утратил к любимой аспирантке всякий интерес. Он уже не шутил, не улыбался, не ободрял, не вел обстоятельных, ставших для нее с некоторых пор необходимыми бесед о предстоящей д и с с е р т а ц и и. Более того. Он едва теперь здоровался, часто вовсе не замечал, рассеянно отвечал на вопросы. Словно бы, всего от нее добившись, он стал тяготиться ею.
Такой неожиданный поворот обескуражил Инну. Ее взгляды на жизнь мало переменились, и значит, за полным равнодушием шефа она должна была искать и находить нечто, подрывающее ее веру в собственные возможности. Да-да, ею пренебрегли!
Вдруг навалилось страшное одиночество. По существу, до нее вообще никому дела не было. Например, для Валеры Ласточки, который едва смотрел в ее сторону, носился с идеей самоусовершенствования и устраивал периодические голодовки, ее как бы вовсе не существовало. Женоненавистник Гурий? С ним не то что дружить — подойти страшно. Оставался Аскольд, нежный, заботливый, умненький мальчик. Скучнейшая технологическая работа с кротонами его не устраивала. Он занимался ею лишь постольку, поскольку никому другому шеф не сумел навязать эту тему. У Аскольда были уже собственные научные идеи, он щедро делился ими, когда они ходили обедать вдвоем или по пути к ее дому, но когда Инна поняла, что Аскольд влюблен, влюблен в нее по уши, что совсем не профессор, а этот чудак добивается ее расположения, она долго и нервно смеялась.
Триэса все реже видели в лаборатории. Ласточка уверял, что у него творческий кризис. Когда же Инна вернулась в июне из отпуска, она просто не узнала Сергея Сергеевича — до того он осунулся, побледнел, постарел даже.
И вот он сидел теперь перед нею за столом в аэропортовском ресторане, оживленный, полный сил, как бы разом вдруг преобразившийся. Официант не только тщательно упаковал заказанные припасы, но и толково объяснил, как им лучше добраться до места.
На стоянке такси они обнаружили унылую очередь. Постояли, подождали, поняли, что это надолго. Рядом, за зеленым газоном, дымил отходящий «икарус». Заметив бегущих, водитель притормозил. Они вскочили на подножку. Хватаясь за спинки кресел, чтобы не упасть, прошли в самый конец автобуса, где как раз оставалось два свободных места между девушкой, которую Триэс сразу узнал по длинным волосам и маркировочной надписи на груди, и каким-то бородачом. Девушку обнимал кудрявый весельчак, обладатель синей перкалевой куртки с надписью «Санни бой», окруженной пляшущими языками оранжевого пламени. Другой рукой Санни прижимал к себе бесцветную молодую девицу в кофточке, сплошь испещренной мелкими надписями, напоминающими татуировку индейцев. Будто кто-то, упражняя руку, до одури писал на ткани слабым раствором марганцовки латинскими буквами одно и то же слово — «дарлинг». Молодежная компания занимала весь хвост автобуса, только самая оживленная из женщин выглядела заметно старше. Наваливаясь из-за автобусной болтанки то на соседа справа, то на соседа слева своим внушительным бюстом, она не смолкала ни на минуту, довольно прочно удерживая всеобщее внимание и тщетно пытаясь натянуть короткую юбку на круглые, крутые колени.
Свежий ветерок выдул застоявшуюся духоту, за окнами все быстрее проносилась неровная кромка шоссе, и вот уже «икарус» обогнал несколько попутных легковых машин.
— Далеко? — спросил, обращаясь к новеньким, Санни Синяя куртка, продолжая тискать девиц.
— До развилки, — ответил Триэс.
— Отдыхать?
Его бесцеремонный взгляд, поначалу лишь несколько задержавшись, окончательно прилип к Инне.
— Меня зовут Саня. Ее, — встряхнул он девушку с длинными волосами, — Люба. Та — Дарья…
— Я догадался, — сказал Триэс.
Люба глуповато хихикнула, разом потеряв все свое обаяние.
— Это, — небрежно кивнул Саня в сторону старшей, — Клара. Моя законная.
Триэс отвел взгляд. Синяя куртка спросил:
— А тебя как?
С отчаянной ясностью Сергей Сергеевич вдруг вновь ощутил себя профессором. Что-то застряло в горле, но он проглотил комок.
— Мы с тобой тезки, Саня, — сказал Триэс, слегка передернувшись внутренне от непривычки обращаться к незнакомому человеку на «ты». — Я тоже солнечный.
— Прелестно! — воскликнула Клара с чувством, на этот раз всем телом устремившись к Триэсу.
Ее почему-то несказанно взволновало и обрадовало обнаружившееся сходство имен.
Под мерное бормотание двигателя Триэс задремал. Звуки голосов постепенно угасли, и неясные видения сменились бессвязными картинами лунинской жизни, домашними и учрежденческими. То он плутал по лесу, то обсуждал с Ласточкой результаты последних опытов, торопливо писал на доске какие-то формулы, потом увидел заплаканное лицо жены, с ужасом наблюдающей за летящим по воздуху Аскольдом Таганковым, у которого вместо рук были крылья. Ласточка требовал прекратить безобразие, тогда как Гурий Каледин стер написанное с доски и принялся мыть тряпку под краном. Голос Ласточки оборвался на полуслове. Все стихло. Таганков исчез. Самого же Сергея Сергеевича, чуть покачивая, понесло наверх…
Автобус стоял на обочине. Задевая вещами поручни кресел, пассажиры двигались по проходу.
— Приехали?
— Приехали, приехали…
— Это развилка, — сказала Инна.
Вышли на разогретый асфальт. Шоссе пролегало среди зеленых предгорий и перелесков. За удаляющимся автобусом влачился обрубленный хвост дыма. Стоял полный день. Воздух был свеж, душист и недвижен.
— Вам куда дальше? — спросил Саня Синяя куртка.
Триэс неопределенно махнул рукой вдоль дороги.
Они попробовали остановить попутку, но для такой большой компании, сгрудившейся вокруг скинутых на землю рюкзаков, оказалось трудно найти транспорт.
Шоссе в сторону Приэльбрусья делало большую петлю, и тут же, у развилки, начиналась тропинка, дающая пешеходам возможность, срезав путь, выгадать несколько километров.
— Пойдем, — сказал Триэс. — Пройдемся.
— Пешком! — воскликнула Клара, теребя на груди пуговицу кармашка с фирменной надписью «Pony». Цветом и покроем ее платье имело определенное сходство с военной формой. — Это прелестно!
Остальные никак не откликнулись на их уход.
Тропинка полого стекала в сочную высокую траву, и вскоре они остались одни, сопровождаемые неумолкающим стрекотанием кузнечиков. Разительная перемена, чем-то схожая, пожалуй, с волшебным возвращением в детство или, может, в еще более раннее, счастливое состояние, полное отрешение от ставшего вдруг непосильным груза условностей, освобождение от всего, что годами опутывало тело, сковывало дух, лишая его первозданных, естественных очертаний, сделали Сергея Сергеевича таким легким, что уже малого разбега по небольшому склону оказалось достаточно, чтобы оторваться от земли и ощутить невесомость. Он летел над землей, а рядом с ним порхало нежное существо, которое он собирался то ли настигнуть, то ли защитить от неумолимой беды.
Стремительно пролетев над узкой, вытоптанной полоской земли, они неожиданно, будто кем-то куда-то влекомые, потеряли равновесие и ориентацию, их резко отнесло в сторону, занесло в какие-то дебри, густые заросли, и теперь трава шумела уже не внизу, а вокруг — будто ее косили.
Пушистые верхушки соцветий, взметнувшиеся облачка пыльцы, все необозримое зеленое пространство по-прежнему летело навстречу, но теперь звенело и шуршало так, точно нос лодки врезался в заросли хвоща, и причиной тому было новое превращение. Сергей Сергеевич уже не парил, а бежал, перемещаясь легкими пружинистыми прыжками, разрывая грудью переплетения стеблей и листьев. Теперь его вел по следу едва уловимый шорох, что слышался впереди. Чуткие ноздри улавливали душные, пронзительные запахи лета, и к ним примешивался, все более усиливаясь, прекрасный, вожделенный запах живого. Мощным прыжком, в котором сосредоточились вся его ловкость, голод и злость, он настиг свою жертву. Его враг оказался, однако, слишком сильным и очень опасным. Он был, конечно, чужим, из другой породы зверей, но и в то же время — как бы одновременно — это был почему-то он сам. Так он обнимал и душил почти не сопротивляющееся поверженное тело, утонувшее в обезумевшем цветении трав, все более убеждаясь в том, что это совсем не победа. Напротив. Это был собственный его конец. Он зачем-то боролся с самим собой, и кто-то еще отчаянно боролся с ним. Оба теперь были заодно в стремлении к противоборству и гибели. Совсем близко он видел плотно сомкнутые, чуть подрагивающие ресницы, чувствовал на спине властные ладони, прижимающие его к земле, а на шее, лице ощущал жаркое, прерывистое дыхание хищно оскаленного рта. И вот когда, совершенно обессилев, он понял, что погиб, когда последние признаки жизненной активности покидали непослушную, отяжелевшую плоть, охватившие его руки ослабли, ресницы в последний раз дрогнули, и он со смешанным чувством ужаса и внезапного освобождения почувствовал прикосновение чьих-то холодеющих губ.
— Пустите! — прошептала Инна, поднимаясь с земли. — Что вы наделали? Не смотрите же, отвернитесь. Ну!
Он тоже поднялся. Все окружающее казалось нереальным. Это был уже не он. Это была не она. Они оба умерли, оставшись навечно лежать в примятой траве, лишившейся вдруг всякого запаха.
Оглянувшись, Сергей Сергеевич встретил ее взгляд, подошел в нерешительности. Инна печально вздохнула, как бы ему сострадая, грустно улыбнулась, провела ладонью по жестким его волосам. Так они простояли целую вечность, открытые солнцу и ветру, опустошенные, растерянные, беззащитные, подвластные неведомой судьбе.
Сначала послышались далекие голоса, потом из-за холма показалась небольшая процессия.
— Кажется, это снова они.
— Только их не хватает…
Беглецов заметили. Синяя куртка, точно пиратский флаг, взметнулась над головой колонны.
— Привет!
— Привет.
— Догнали все-таки. Решили тоже пешком.
Крупногабаритное лицо Сани лоснилось от пота. Где-то на недосягаемой высоте в вылинявшем от зноя небе пел жаворонок; его монотонной песни не было конца.
Все вместе они спустились к небольшому ручью. Компания решила сделать привал. Триэс облегченно вздохнул.
— Счастливо оставаться.
— Да вы что! — запротестовал Синяя куртка.
— Правда, оставайтесь, — вяло пролепетала Люба.
— У нас, между прочим, все есть. Закусим, отдохнем…
Клара игриво-бесцеремонно подхватила Триэса под руку, но он решительно отстранился и зашагал прочь. Инна, чем-то как будто напуганная, робко последовала за ним.
В течение некоторого времени из-за темной извилистой полоски зелени, обозначившей русло ручья, еще доносились неясные звуки неразличимых голосов, какие-то разрозненные, бессвязные их осколки. Вдоль берега они дошли до шаткого мостика, перебрались через ручей и стали подниматься на холм.
Когда Инна и Сергей Сергеевич вновь оказались на шоссе, пульсирующий огненный шар солнца коснулся линии горизонта, а когда достигли гостиницы «Приэльбрусье», день окончательно погас.
Экстренное внеочередное расширенное заседание Президиума научно-технического совета Института химии назначили на понедельник. Двадцать девятого июня, в пятницу, секретарша звонила из дирекции начальникам отделов и сообщала фамилии тех, чье присутствие считалось обязательным. Любого рода отлучки, отгулы, командировки отменялись. Вызвали даже некоторых отпускников, оказавшихся в пределах досягаемости. Все эти строгости в первую очередь касались сотрудников отдела информации, так что Вигену Германовичу Кирикиасу пришлось изрядно поволноваться в тот последний рабочий день недели.
Но ни лихорадочная деятельность, ни общая институтская наэлектризованность не отражались на чистом, деловом, размеренном существовании утопающей в декоративной зелени директорской приемной. Многочисленные вееролистные, зубчатые, круглолистные и игольчатые представители флоры, включая два недоразвитых лимонных деревца на широком мраморном подоконнике, продолжали не только выделять огромное количество кислорода, но и поглощать все вредные излучения, колебания, шумы, коим неизбежно подвергается даже самый совершенный учрежденческий организм. Царящая здесь, в жизненно важном центре, оранжерейная атмосфера, весьма полезная для здоровья, влияла также самым благоприятным образом на течение всех институтских дел. Когда молчали телефоны на столе секретаря, можно было услышать полет мухи, если только ей удавалось случайно проскользнуть в приемную. Никаким сверхсрочным и архиважным заседаниям не дано было нарушить этот олимпийский покой и безупречный порядок. Утром, днем, вечером невозмутимая секретарша, всегда одинаково аккуратно одетая и накрашенная, подавала в мельхиоровом подстаканнике с выпуклым изображением трех богатырей неизменный директорский чай, и только дважды в день она же носила в кабинет напротив чай его заместителю, Владимиру Васильевичу Крупнову. Также, по одной ей ведомому расписанию, она поливала из специально изготовленной в механической мастерской маленькой лейки прихотливые зеленые насаждения.
Несмотря на неоднократные и настойчивые просьбы не опаздывать, к десяти часам утра в просторном замдиректорском кабинете, переоборудованном из старого зала, собралось лишь несколько человек. Ученый секретарь нервничал, звонил по телефону, и это продолжалось до тех пор, пока магические слова «есть кворум» не были произнесены.
Тогда со своего председательского места, не спеша, упираясь в кожаные подлокотники венецианского старого кресла, поднялся Владимир Васильевич Крупнов и предложил присутствующим открыть заседание, связанное с рассмотрением направленности работ отдела информации.
— Не нужно объяснять, — сказал он в кратком вступительном слове, — какое значение для повышения эффективности всех сторон деятельности института приобрели эти работы в связи с новой системой, находящей все более широкое применение не только у нас, но и в объединениях смежников…
Виген Германович Кирикиас как главный виновник нынешнего совещания сидел по правую руку от председателя, потупив взор, и поглаживал указательным пальцем тыльную сторону ладони, будто там у него образовалась бородавка, папула или припухлость, каковую он собирался ликвидировать теперь с помощью обыкновенного массажа. Голова, плечи, вся его небольшая, но плотно сбитая фигура более всего напоминали, пожалуй, железный короб, однажды по неосторожности попавший под пресс. После широкого внедрения так называемых «дискретных переводов», разработанных в его отделе, Виген Германович превратился в одно из самых влиятельных институтских лиц, продолжая, впрочем, оставаться таким же тихим, скромным и незаметным, как прежде. За это его ценили, уважали и боялись. Внештатники боялись, что рано или поздно он заменит их штатными сотрудниками, состоящие в штате — конкуренции со стороны более опытных и авторитетных внештатных переводчиков. Начальники других отделов опасались его влияния на руководство института, а само руководство в лице заместителя директора по научной работе Владимира Васильевича Крупнова неотступно преследовала мысль об угрозе превращения отдела информации в самостоятельный институт. Тем не менее необходимость срочно составить и отправить в вышестоящие организации согласованные проекты нескольких заказ-нарядов вынудила его в экстренном порядке провести внеочередное заседание и произнести те в некотором роде проникновенные слова, которые он произнес. Как-никак все последние годы отдел информации приносил институту огромные доходы, покрывавшие финансирование большей части проводимых исследований. Его опыт пытались перенять многие, но пока отдел Вигена Германовича находился все-таки на недосягаемой высоте, и другие организации охотно заключали с Институтом химии хозяйственные договоры на солидные суммы для решения постоянно возникающих проблем и вопросов, обусловленных стремительным развитием научной мысли.
— Товарищи! Есть предложение начать с обсуждения организационных моментов, а затем перейти к рассмотрению научно-технической стороны дела. — Владимир Васильевич насупил брови, набычил голову в преддверии ответственного рабочего момента. — Какие, товарищи, будут мнения? Ты как считаешь, Виген Германович?
Кирикиас поднял глаза. В его спокойном взгляде, устремленном на заместителя директора, можно было прочитать лишь полную покорность верховной воле начальства, хотя все материалы для заседания готовил он и настоял на включение в первые пункты повестки заседания именно этих организационных вопросов тоже он.
— Как вы считаете, — тихо ответил Виген Германович.
Заместитель директора удовлетворенно кивнул. Он проинформировал товарищей о трудностях, которые постоянно испытывает отдел в связи с резким увеличением объема работ, и предложил в пределах институтского фонда заработной платы изыскать возможность укрепить подразделение Вигена Германовича кадрами, для чего перевести в отдел информации нескольких сотрудников из других отделов.
— Какие будут соображения?
В кабинете воцарилась звенящая тишина. Собравшиеся понимали, что вопрос уже решен, и никто не хотел высовываться, дабы не привлечь внимания к своему отделу.
— Если все товарищи согласны, — выждал надлежащую паузу председатель, — то не будет, я думаю, возражений и в части второго вопроса — о переводе отдела информации из группы вспомогательных в группу основных научно-исследовательских подразделений. Тем более, — добавил он, делая при этом над собой некоторое усилие, — что отдел фактически таковым и является.
— Одобрить! — выкрикнул с места начальник отдела Сирота.
Сидящие за длинным столом напротив друг друга члены Президиума и приглашенные задвигались, зашумели, будто разом вдруг ощутив неловкость изначально принятых поз и как бы подтверждая справедливость вывода, очевидного для всех и каждого.
— Вот наглядный пример, — откликнулся на живой голос заместитель директора. — Кетеновая тематика, ведущаяся в отделе Сироты… Сергей Сергеевич!.. Где Степанов?
— В командировке.
— Я ведь предупреждал: все командировки отложить.
Сирота угрюмо кивнул. Замечание было по существу и в то же время совершенно бессмысленно: не отменять же конференцию в Приэльбрусье.
Владимир Васильевич завершил прерванную мысль. Ее суть заключалась в том, что популярная ныне кетеновая тематика зародилась как раз в недрах отдела информации. Кетены привлекли внимание исследователей лишь благодаря дискретному переводу с немецкого, квалифицированно выполненному в отделе товарища Кирикиаса.
Слушая все это, Виген Германович продолжал то ковырять, то разглаживать ладонь, будто все еще не отваживаясь на более решительные меры для удаления не дающей покоя припухлости.
Засим следовали сообщения по основным направлениям работ, чтобы дать возможность Президиуму принять решение о ходе дальнейшего развития так называемой Лунинской системы переводов, уже получившей заслуженное признание.
Докладчиков было трое. Выступивший первым старший лингвист ЛПИМТ Борис Сидорович Княгинин, тяжеловесный кудлатый старик, сделал мучительную попытку встать, но едва заметный жест товарища Крупнова позволил ему говорить сидя. Борис Сидорович только кхекнул на это, пожевал губами, подергал пористым в малиновых прожилках носом и поправил очки.
— В своем сообщении, — на весь кабинет загремел его бас, заставивший кое-кого даже вздрогнуть, — я не стану касаться задач машинного перевода, выходящих за пределы собственно лингвистики…
Старик поперхнулся, кашлянул раз-другой, задохнулся, засипел и тотчас зашелся в стонах, всхлипывании, клокотании. Божья кара, очередной раз посланная небом злостному курильщику, отняла значительную часть отведенного для доклада времени. Когда же Бориса Сидоровича наконец отпустило и можно было продолжать, члены Президиума чувствовали себя не менее изнуренными, чем сам Борис Сидорович.
— Круг деятельности, охватывающий понятие «перевод», велик и обширен…
С тревогой приглядываясь к Борису Сидоровичу, присутствующие боялись повторения приступа.
— Мы вынуждены, как вы знаете, переводить стрелки часов, перемещаясь с востока на запад и с запада на восток, или железнодорожные стрелки при переводе поезда с одних путей на другие. Переводим мысли, поступки, намерения и события на язык слов, взаимоотношений, действий. Переводим деньги по почте или на сберкнижку…
Вдруг в широко раскрытый рот Бориса Сидоровича вновь со свистом устремился воздух, и где-то там, в груди, начал надуваться ужасный пузырь. Все замерли. Однако обошлось, приступ не повторился.
— Задумаемся же о том пределе, той мере приближения перевода к подлиннику…
Старший лингвист ЛПИМТ сделал многозначительную паузу, исподлобья и не без сарказма взглянул на сидящего визави Андрея Аркадьевича Сумма, сморщил лицо, все в старческих угрях, громко отпил несколько глотков воды из пододвинутого кем-то стакана и продолжал:
— Было бы крайне неразумно при разработке новой системы возвращаться ко временам так называемого склонения на наши нравы, когда переводчики сатир Буало, например, превращали Париж в Москву, другие переносили действие из одного времени в другое, а третьи так и вовсе переименовывали небезызвестную «Ленору» Бюргера то в Людмилу, то в Ольгу…
Нина Павловна, тощая, маленькая женщина с желчным лицом, представлявшая на заседании интересы технического отдела, заерзала на своем стуле и недобро взглянула на Бориса Сидоровича, всем своим видом давая понять, что вводная часть затянулась и пора переходить к существу вопроса. Поговаривали, что она приходится дальней родственницей покойному академику Скипетрову.
— Иные же переводчики, — отложил в сторону дрожащей рукой один из шуршащих листков доклада Борис Сидорович, — я имею в виду, разумеется, только тех, кто не прибегает к сознательным искажениям, а добросовестно пытается перенести читателя в обстановку других эпох… так вот, некоторые переводчики, к сожалению, сами перебираются туда с большим трудом. И потому под беретом, осененным перьями, мы нередко узнаем голову, причесанную в современной парикмахерской, иные романтические героини получают воспитание в нынешней школе с продленным днем, а государственные люди шестнадцатого столетия мыслят столь же неинтересно, как какие-нибудь современные обозреватели «Литературной газеты»…
Последние слова лингвиста вызвали заметное оживление. При этом кто-то вспомнил недавно опубликованную в районной газете заметку, посвященную Лунинской системе переводов, кто-то усмотрел двусмысленный намек в выражении «государственные люди», а докладчик уже углубился в анализ страданий писателей, уязвленных жалкими переводами. Целый его пассаж был посвящен Пушкину, впадавшему в бессильный гнев от упреков в неблагодарности по поводу исправлений и улучшений его текстов переводчиком, взявшим на себя труд «сократить длинноты и облагородить некоторые слишком уж обыкновенные украшения». Дальнейшее сводилось к отстаиванию необходимости использовать для новой машинной идеологии единственно правильный принцип перевода — «слово в слово».
Борис Сидорович прихлопнул ладонью последний лежавший перед ним листок и на вопрос председателя: «вы кончили?» — только упрямо тряхнул головой.
— Кто следующий? — обратился к собравшимся Владимир Васильевич.
Его взгляд, пробежав по лицам, точно луч прожектора, остановился на товарище Кирикиасе. Но тут донеслось совсем с другой стороны:
— Разрешите мне.
— Прошу внимания! Слово Андрею Аркадьевичу Сумму.
В отличие от апологета «дословного перевода» Бориса Сидоровича, Андрей Аркадьевич принадлежал к артистическому типу переводчиков-импровизаторов и потому начал свое выступление в полемическом тоне, противопоставив буквализму предшественника свободные правила свободных ассоциаций, которые, по его утверждению, только и могли сообщить гибкость машинной идеологии в современных условиях
— Как сказано у Вергилия: «Quadrupedante putrem sonitu quatit ungula campum»…
С первой же фразы богатый модуляциями, выразительный голос Андрея Аркадьевича, его капризно-чувственные губы на бледном худом лице, свидетельствующие о необычном сочетании жизнелюбия и аскетизма, покорили присутствующих.
— Переводится это так: «Топотом звонких копыт сотрясается рыхлое поле». Стихи Вергилия тотчас пришли мне на память, когда в уже упоминавшейся сегодня научной статье я столкнулся с термином «ядерный квадрупольный», созвучным вергилиевскому quadrupedante…
Тут Андрей Аркадьевич вынужден был откровенно признаться, что до сих пор не понимает, да и не стремится, по совести говоря, понять значение сложного физического термина. Лишь интуитивно ощущаемое сродство энергий побудило его использовать строку из «Энеиды» в качестве и н т е р а п т о р а — искусственной вставки, ритмической паузы, если угодно.
— О плодотворности принципа спонтанности применительно к
На мгновение Андрей Аркадьевич замешкался.
— Кетенов, — подсказал кто-то из соседей.
— Да, кетенов, благодарю вас…
Виген Германович сожалел, что докладчики выступают сидя. Это невольно снижало общее впечатление. Никто не мог увидеть и оценить его сотрудников в полный, так сказать, рост.
— Несомненно, — продолжал Андрей Аркадьевич, — дословный перевод лишает восприятие оригинала должной активности, делая его тем самым и не совсем точным. Что касается переводов пушкинских стихов на французский, на которых останавливался уважаемый Борис Сидорович, то они страдают прежде всего от неспособности вместить в себя должный энергетический заряд…
Убедительно возразив оппоненту, Андрей Аркадьевич перешел к демонстрации наглядных примеров, и тогда участники заседания получили редкостную возможность с помощью звуков, похожих на журчание горного источника — всех этих «ле», «конклаве», «ассамбле», «сур ламе» в блестящем исполнении Андрея Аркадьевича, — убедиться в том, что никакое количество использованных переводчиком-французом «пуров», «сюров» и «приеров» не способно передать весь напор, выразить глубинный смысл простой пушкинской фразы: «Собором положили В последний раз отведать силу просьбы Над скорбною правителя душой».
Очевидная пассивность членов Президиума, принявших без возражений все эти доводы, породили гневную реплику с места и решительный протест Бориса Сидоровича. Одной мощью своих голосовых связок он как бы стряхнул оцепенение со слушателей, откинул наброшенную Андреем Аркадьевичем гипнотическую сеть.
— Че-пу-ха!
— Ближе к делу! — выкрикнула с дальнего края стола Нина Павловна. — Какой экономический эффект даст предлагаемая система в сравнении с существующей? И вообще что это такое —
— Нина Павловна, — призывая к порядку, постучал карандашом по столу председательствующий. — Вопросы потом. Пусть товарищи кончат.
При этом лицо его приобрело хитроватое, даже плутовское выражение, глаза яростно заблестели, а подвижные морщинки в углах губ обрели подобие как бы затаенной, но и очевидной для всех улыбки, словно заместитель директора вполне разделял серьезные опасения Нины Павловны и сам в скором времени собирался задать подобный вопрос.
Не привыкшая церемониться с теми, кто не ходил перед нею, как говорили, «на цырлах», что могло означать и «на цыпочках», и производное от zierlich-manierlich, Нина Павловна демонстративно отвернулась. Она терпеть не могла «образованных», не боялась начальства, знала свое дело и умела сводить даже те концы нитей институтского планирования, которые не удавалось свести воедино всей электронно-вычислительной технике товарища Кирикиаса. Один из немногих в институте действительно незаменимых работников, Нина Павловна подписывала в министерстве сотни необходимых документов, связанных с планом, знала главные входы и запасные выходы сложнейших лабиринтов управленческих структур, и можно было только поражаться, как удавалось этой маленькой женщине держать на своих хрупких плечах финансовую судьбу огромного научно-исследовательского учреждения.
— Хочу напомнить, — обратился, казалось, уже к ней одной Андрей Аркадьевич, — что
Никто не шелохнулся. От монотонного гудения кондиционера закладывало уши. Волшебная сеть была снова наброшена. В наэлектризованном воздухе витал целый рой незримых вопросов, однако никто не решался их задать.
— Можно? — обратился наконец к ведущему Игорь Леонидович Сирота. Получив разрешение, он еще более вытянул свое от природы вытянутое лицо, обратив его в сторону докладчика. — Вы тут рассказывали о художественных переводах. Но это, как говорится, область от нас далекая…
Послышались облегченные вздохи, покашливание, смешки, громкий шепот, словно сеть, накинутая Андреем Аркадьевичем, оказалась лишь кружевной тенью, оптическим обманом, теперь окончательно разоблаченным.
— Нельзя ли поближе к химии? — окончательно сформулировал свое возражение Игорь Леонидович.
— Да ведь нет существенной разницы…
— Извиняюсь. Не понял. Тогда что же такое, по-вашему, вся эта система?..
Конь так и плясал, так и рвался от нетерпения, но заместитель директора института Владимир Васильевич, как и подобает опытному наезднику, не отпускал до поры до времени узды, уже не в силах, впрочем, скрыть собственной радости.
— Товарищи, — обратился он к присутствующим, открыто улыбнувшись на этот раз Нине Павловне. — Мы с вами работаем, — отнес он подальше от глаз недавно подаренные ему побывавшими в институте японскими делегатами черные электронные, со множеством чудесных секретов, часы на левом запястье. — Так… Работаем мы без малого два часа. Какие будут предложения?
— Перерыв!.. Перекур!.. — раздалось с разных сторон.
— Нина Павловна! — ласково и в то же время настойчиво звал Виген Германович Кирикиас. — Нина Павловна!
Когда же Нина Павловна заметила наконец его чуть припухшую, поднятую над головами и обращенную к ней ладонь, Виген Германович приветливо сказал:
— Вы бы зашли к нам в отдел, Нина Павловна. Мы вам популярно объясним, что такое
Закончив выступление, Андрей Аркадьевич послал записку Вигену Германовичу. Тот, прочитав ее, склонился к Владимиру Васильевичу и что-то зашептал, пока другие, воспользовавшись паузой, шумели, ратуя за перерыв. Заседание, однако, решено было продолжить. Постукивание карандаша председателя по столу восстановило порядок.
— Товарищ Сумм вынужден срочно уехать. У него билет на самолет. Отпустим его?
— Отпустим, — один за всех ответил Виген Германович.
Андрей Аркадьевич поклонился и вышел, а председательствующий предоставил слово последнему докладчику, Ивану Федоровичу Тютчину, человеку и специалисту в определенном смысле не менее известному, чем предыдущие ораторы.
В прошлом корифей в арахнологии, науке о пауках, которую нередко почему-то путают с анерологией и археологией, Иван Федорович уже в зрелые годы увлекся теорией перевода, подготовил к печати книгу «Стиль языка — личность автора» и наконец волею обстоятельств оказался в Институте химии. Новая страсть, однако, не ослепила Ивана Федоровича. Он любил повторять, что перевод с одного языка на другой подобен гобелену с изнанки: хотя узор и фактура видны, обилие нитей делает их менее явственными, и нет той четкости, тех красок, которыми мы можем любоваться на лицевой стороне. «Переводчики — это предатели», — говаривал он, иногда возражая Борису Сидоровичу, иногда целиком соглашаясь с ним. Требование «точности», однако, он обычно заменял необходимостью «адекватности», а запальчивые выступления Андрея Аркадьевича о преимуществах вольного перевода старался гасить сентенциями об ограничениях морального порядка, обусловленных сомнительным правом на эту вольность.
По своей комплекции, возрасту и даже месту за столом Президиума Иван Федорович занимал промежуточное положение между массивным Борисом Сидоровичем Княгининым, проспавшим все его выступление, и преждевременно покинувшим заседание худощавым Андреем Аркадьевичем. Промежуточным, как уже говорилось, было и отношение Ивана Федоровича к обсуждаемой машинной идеологии, что выразилось, с одной стороны, в определении им перевода как «смерти понимания», с другой — в цитировании известного высказывания Квинтилиана: «Легче сделать больше, нежели то же», против чего, хотя внутренне и не совсем согласившись, никто из присутствующих, включая Нину Павловну и начальника отдела Сироту, как-то не осмелился возразить.
Несмотря на отвлеченный характер выступлений, в течение всего заседания хозяин кабинета Владимир Васильевич Крупнов испытывал истинную радость и гордость садовника, вдыхающего аромат взращенного им сада. «Как вырос уровень, — думал он. — Какой славный путь прошли мы за последние двадцать лет». Из всего сказанного за этим столом, не исключая даже непонятных слов и неясных выражений, смысл которых несколько прояснил, правда, товарищ Кирикиас в обобщающем выступлении, Владимир Васильевич после тщательного умозрительного анализа сделал для себя следующие выводы. Во-первых, отдел информации не намерен пока выделяться в самостоятельный институт. Во-вторых, необходимо срочно пополнить кадровый состав отдела молодыми специалистами химиками, чтобы надежнее связать его с общей проблематикой института и нацелить на решение наиболее важных в практическом отношении химико-технологических задач.
Как научный руководитель института Владимир Васильевич все же ощущал некую неудовлетворенность, причина которой крылась в оставшемся без ответа вопросе Нины Павловны, своевременно подхваченном Сиротой. Вот уже несколько лет отдел вел работы, связанные с так называемым дискретным переводом. Купили дорогое оборудование, с каждым годом увеличивали объем финансирования. Газеты писали о новой Лунинской системе переводов, и некоторые вполне авторитетные товарищи, включая того же Сироту, благожелательно отзывались о ней. Но что собой представляла эта система, Владимир Васильевич, к сожалению, знал очень приблизительно. В свое время было недосуг переговорить с Вигеном Германовичем, а теперь, когда дело зашло слишком далеко, было неловко спрашивать.
Вопрос Нины Павловны «что такое дискретный перевод?» прозвучал как нельзя кстати, и в конце заседания Владимир Васильевич шутливым тоном, как бы желая взбодрить уставших товарищей, попросил Вигена Германовича ответить на него. Мол, нельзя же оставлять без внимания даже такие, пусть совсем простые, даже наивные, хорошо понятные нам с тобой вопросы общественности. Лицо его при этом энергично задвигалось, мускулы запрыгали, а сияющие, устремленные на всех и ни на кого в отдельности глаза снова приобрели лукавое выражение, из коего невозможно было понять, над кем, собственно, он посмеивается — над Ниной Павловной или над начальником отдела информации товарищем Кирикиасом.
Виген Германович поднялся со своего стула, нервно дернул плечом, откашлялся в кулак.
— Представим себе сплошной, с каждым годом увеличивающийся поток научно-технической информации, — начал он, осторожно вытянув перед собой руку и медленно отводя ее в сторону. — Журналы, книги, брошюры, рекламные проспекты, патенты… — Тут поднялась и другая рука, обозначив ширину потока. — Отсеем информацию, не относящуюся непосредственно к тематике нашего института. — Виген Германович сблизил ладони. — Как извлечь из оставшейся наиболее ценное, достойное изучения?
После такого вступления Виген Германович рассказал о забавном случае, с которого, пожалуй, все и началось. В один из переводов вкралась ошибка: машинистка впечатала кусок из другой статьи. Контрольный редактор не заметил и подписал. Потом явился возмущенный заказчик. Машинистку лишили квартальной премии, контрольному редактору поставили на вид, и пока выясняли, кто виноват в случившемся, писали докладные записки, люди смеялись над абракадаброй, передавали друг другу текст, вклеивали еще более нелепые абзацы и строчки. Тем бы и кончилось, если бы кого-то не осенила совершенно неожиданная светлая научная идея, непосредственно связанная с темой злополучной статьи. Жалобщики явились в отдел информации извиняться и благодарить, машинистку выдвинули на Доску почета, контрольного редактора премировали, в отдел приняли специалистов высокой квалификации и поставили дело на широкую ногу.
— Чужеродные элементы, специально вводимые теперь в текст, — продолжал своим тихим голосом Виген Германович, — назвали «интерапторами», сам же перевод получил название «дискретного».
Удовлетворив таким образом любопытство Нины Павловны, Виген Германович заверил собравшихся, что с освоением новой электронно-вычислительной техники отдел сможет полностью реализовать открывшиеся перед ним возможности, резко повысить производительность труда и за два месяца, если понадобится, осуществить дискретный перевод всей годовой книжной продукции, а за два квартала — содержимого Национальной парижской библиотеки.
Владимир Васильевич слушал с напряженным вниманием. Его взгляд, давно уже обеспокоенный чем-то, упирался то в стену, то в потолок, устремлялся в окно, где серебрилась под солнцем листва. Но ничего этого он, впрочем, не видел — ни стен, ни потолка, ни листьев. Весь обратившись в слух, Владимир Васильевич в малейших изменениях интонации, в сдержанных жестах Вигена Германовича пытался уловить главное.
Упоминание о парижской библиотеке сразу не понравилось ему. Кажется, ничего особенного — пример как пример. Однако многолетний опыт руководящей работы подсказывал: библиотека выплыла неспроста. Настроение у Владимира Васильевича резко переменилось, точно цвет индикаторной бумажки, опущенной в кислую среду, и это означало не просто негативную реакцию заместителя директора, но нечто куда более существенное. «Хочет все-таки отделиться», — с глухой неприязнью подумал он.
Тем временем заседание близилось к концу. Зачитали проект решения, подготовленный Вигеном Германовичем. Голосовать не стали, утвердили единогласно, предложив поработать надлитературным стилем и уточнить некоторые формулировки.
— Иван Федорович! — задержал Владимир Васильевич уже направившегося к дверям Тютчина. — Будь добр. Самсону Григорьевичу Белотелову исполняется пятьдесят лет. Напиши адрес.
— Да я почти и не знаком с Самсоном Григорьевичем…
— Ты у нас мастер слова.
— Простите, но адрес… Я, право, не умею…
— Сделаем, Владимир Васильевич, не беспокойтесь, — прервал беспомощный лепет сотрудника вовремя подоспевший начальник отдела.
— Спасибо, Виген Германович.
— Ну что вы, это наша прямая обязанность.
Направляясь к выходу, Виген Германович Кирикиас ободряюще положил мягкую свою ладонь на плечо седовласого Ивана Федоровича: эка, мол, невидаль — адрес…
— А за тобой, Игорь Леонидович, одна единица для отдела информации, — обратился заместитель директора к Сироте. — Подыщи молодого, способного, знающего язык.
У самых дверей замдиректорского кабинета Игоря Леонидовича перехватил Ласточка.
— Вы к себе?
— Чуть позже.
— Тогда подпишите, пожалуйста.
Игорь Леонидович приложил заявку на перевод к пупырчатой стене, расписался коряво и бледно. Ручка в таком положении отказывалась функционировать нормально.
— Да, вот что, — возвращая Ласточке подписанный бланк, как бы между прочим вспомнил начальник отдела. — Пусть Таганков зайдет ко мне. Скажи ему. Ровно в четыре.
В этот день, 2 июля, над Лунином собиралась гроза. С севера надвинулась огромная туча, но что-то мешало ей подойти ближе. Точно Илья-пророк, прогуливаясь со своим свирепым псом, встретил знакомого небожителя, они разговорились, а глупое животное, изнывая от безделья, то отпускало, то натягивало тяжелую цепь, пытаясь увлечь за собою хозяина. Цепь гремела, и, если судить по масштабам земного времени, продолжалось это не менее часа. Примерно столько же времени люди, собираясь на работу, мучились сомнениями: брать или не брать зонт, надевать или не надевать плащ. С одной стороны — туча, с другой — авторитетные заверения синоптиков, что осадков не ожидается.
Когда первый раз громыхнуло, Валерий Николаевич Ласточка уже заканчивал свой завтрак, состоявший, как обычно, из яйца всмятку, куска черного хлеба и чашки чая без сахара. Его молодая заботливая жена, мать их шестилетнего сына и трехлетней дочери, подсунула ему еще бутерброд с сыром, но Валерий Николаевич сделал вид, что не заметил, сосредоточился на чае и заторопился, поглядывая на часы:
— Уже половина.
— Твои спешат. Ешь спокойно.
— Больше не хочу.
— Так ведь ноги протянешь.
— Я себя прекрасно чувствую.
— Объясни, что такое яйцо для взрослого мужчины…
— Вполне достаточно.
— Это ненормально, Валера, — с укором произнесла она. — Дома ничего не ешь. Днем-то хоть обедаешь? Щупленький стал, будто ребенок. Травишься там у себя. Поди покажись врачу.
— Я совершенно здоров, — несколько натянуто улыбнулся Валерий Николаевич, поднимаясь из-за стола.
— Вас как кормят?
— В столовых, дорогая моя, почти всегда кормят плохо, и это хорошо: лишнего не съешь. Много есть вредно.
— Ладно, — безнадежно вздохнула жена, — иди.
Она поправила выбившийся из-под пиджака расстегнутый воротничок рубашки, один конец которого, как и непослушный хохолок на голове, постоянно торчал вверх. Попыталась пригладить волосы: разумеется, безуспешно. Несмотря на значительную разницу в возрасте — ей недавно исполнилось двадцать семь, — она испытывала к мужу теперь уже в основном материнские чувства.
— Опять допоздна?
— Как получится. Мы сейчас остались втроем. Просторно, тихо, никакой суеты. Работать одно удовольствие.
Она же с тревогой вглядывалась в его осунувшееся лицо.
— Ты выглядишь плохо.
— Честное слово, напрасно беспокоишься.
— Раньше, по крайней мере, ел нормально.
— Годы, — печально пошутил Валерий Николаевич. — После сорока потребности сокращаются.
Она слушала с недоверием.
— Ну пока!
— А зонт? — донеслось вслед. — Возьми зонт, Валера. Дождь будет.
— Никакого дождя не будет, — решительно возразил Валерий Николаевич.
Лес подступал к самому лабораторному корпусу. Утреннее солнце, которое так и не сумела закрыть туча, светило по-летнему ярко. Трава между деревьями казалась мягкой и нежной, а в тенистых местах — сочной, густой и прохладной. По пути на работу Валерий Николаевич наслаждался природой, тонким дрожанием мошкары, волшебным перетеканием пятен света, одуряющим запахом ожидающих грозу сосен. В такие минуты хотелось верить и надеяться, что все горести его поначалу не слишком удачно сложившейся жизни навсегда остались позади.
Двенадцатиэтажный панельный дом другого научного сотрудника степановской лаборатории, Гурия Михайловича Каледина, находился в северо-западной части Лунина и стоял на пустом, ровном, хотя и несколько возвышенном месте.
Ежедневно, кроме выходных, будильник исправно будил Гурия Михайловича, терпеливо сносил удар его крепкой ладони по кнопке звонка, после чего смиренно продолжал отстукивать время. При любых обстоятельствах он готов был служить на совесть своему вечно грубому, злому, несправедливому хозяину.
Вот и теперь с именем черта, сорвавшимся с пересохших губ, Гурий Михайлович открыл глаза, нащупал босыми ногами тапочки, в одних трусах поднялся во весь свой внушительный рост и пошел слоняться из угла в угол, как бы затем только, чтобы окончательно проснуться и вспомнить, почему вдруг оказался здесь, в холостяцкой однокомнатной квартире с унылым видом на лабораторный корпус из окна.
Когда-то он имел несчастье полюбить и жениться, но три года назад обрел свободу вместе с твердой уверенностью в том, что жизнь кое-чему его научила. Уж таким ангелом казалась поначалу женщина, которую он любил. Теперь же все, что принято называть хорошим воспитанием, человеческим обаянием, женской привлекательностью, действовало на него как красное на быка. Разочаровавшись в самом дорогом, Гурий Михайлович почувствовал вдруг неожиданное облегчение. Одиночество было лучше, чем непонимание, постоянные нервотрепки, хитрость, неверность, корысть, обман.
Нежелание проявлять гибкость в отношениях с людьми снискало ему репутацию человека трудного и неуживчивого. После окончания института с отличием он пришел работать в институт одновременно с Триэсом и с тех пор прозябал в должности младшего научного сотрудника. Нет, не умел он заискивать, клонить голову перед начальством. Да и не хотел. Всегда резал правду в глаза. И кого только не повысили за это время!.. Гурий не сомневался, однако, что его час наступит. Знал истинную цену физическим своим возможностям и научным. В честном открытом бою свалит любого. Кажется, в институте уже поняли, что он сделан из прочного материала. Ведь и Триэс жал на него, и Ласточка уговаривал, а сделать ничего не смогли. Так что кротонами в конце концов пришлось заниматься Аскольду. Тоже влип ни за что бедняга…
Гурий включил радиоприемник, достал из холодильника и шваркнул на раскаленную сковородку увесистую отбивную. Капли горячего масла брызнули во все стороны. Он едва успел отскочить. Пока жарилось мясо и грелся чайник, Гурий достал хлеб, поставил на стол единственную имевшуюся в доме большую тарелку, умылся, оделся, убрал постель и вернулся на кухню с таким агрессивным видом, будто кто-то был виноват в том, что завтрак еще не готов.
Только после сытной еды Гурий Михайлович несколько подобрел. Прежде чем отправиться на работу, он со снисходительной усмешкой выслушал заверения проникновенного женского голоса по радио, обещавшего на сегодня теплую, ясную погоду без осадков, и демонстративно бросил складной зонтик в бездонный поношенный свой портфель, где без труда умещались и недельный запас продовольствия, и дюжина бутылок пива, и маленькая библиотека — едва ли не все сведения по органической химии, накопленные любознательным человечеством за долгую историю.
О третьем же сотруднике лаборатории, Аскольде Таганкове, можно сказать и того меньше. По окончании Московского университета он добровольно поехал работать в Институт химии к черту на кулички, что удивило многих, поскольку его, единственного выпускника, оставляли в университетской аспирантуре. Было ли это романтическим порывом души или осознанным желанием немедля заняться большой наукой, так и осталось загадкой для окружающих. Еще студентом Аскольд испытал страсть прирожденного исследователя, но решительность его первого шага свел на нет весь ход последующих событий. Как и многих других выпускников, Аскольда ожидал сокрушительный крах студенческих иллюзий, учрежденческая рутина, многолетний застой. Тем не менее он не утратил способности думать, и случалось, былая страсть вспыхивала в нем как рецидив старой болезни. В такие часы и минуты им овладевали какие-то бредовые, полуфантастические идеи смелых химических превращений, которыми просто не с кем было даже только поделиться, ибо шеф, к сожалению, был постоянно слишком занят, чтобы вникать в эти проблемы по существу, а каждый из остальных научных сотрудников слишком поглощен собственными заботами, чтобы разделить беспочвенный энтузиазм молодого коллеги.
В то утро Аскольд, как и Гурий Каледин, не проспал положенного часа, но, в отличие от Гурия, проснулся без будильника, позавтракал не плотно и не легко, то есть как обычно, снял с вешалки привезенный еще из Москвы плащ «болонью», чтобы взять с собой, однако в последнюю минуту что-то отвлекло его — и в результате он ушел из дома с пустыми руками, о чем мог нисколько не сожалеть, ибо плащ ему и в самом деле совсем не понадобился.
Что следует отметить особо, так это отрадный во всех отношениях факт своевременной явки на работу 2 июля всех сотрудников лаборатории, несмотря на временное отсутствие ее заведующего. Даже обычно опаздывающие лаборантки не опоздали, поскольку их в этот день просто не было.
В половине десятого раздался звонок из дирекции. Ласточка ответил, что Сергей Сергеевич в командировке. Последовало то ли удивленное, то ли возмущенное:
— Как же так?!
— Вчера улетел.
В трубке коротко запиликало.
Затем Валерий Николаевич отправился подписать заявку на перевод, но начальника отдела не оказалось на месте. Поймал он его лишь после обеда возле кабинета заместителя директора, где только что окончилось расширенное заседание Президиума научно-технического совета. Игорь Леонидович тут же, в коридоре, поставил свою неразборчивую подпись на бланке и велел прислать к нему Таганкова.
Валерий Николаевич сразу насторожился. Вздрогнул хохолок на макушке. Если у Сироты возник какой-то вопрос к сотруднику их лаборатории по служебной необходимости, то говорить прежде всего следовало с ним, Ласточкой, на время отсутствия Сергея Сергеевича исполняющим обязанности заведующего. Однако просьбу начальства он Аскольду, естественно, передал.
Не позднее половины шестого Таганков вернулся от Игоря Леонидовича. В семнадцать сорок или около того (Валерий Николаевич не догадался взглянуть на часы) отключили вытяжную вентиляцию. Минуту спустя в наступившей тишине что-то хрустнуло и зазвенело.
— Надоело! К черту! — послышался какой-то придушенный голос Аскольда.
— Что случилось? — спросил Валерий Николаевич.
— Невозможно работать.
— Тягу сейчас включат.
— То кротоны проклятые, — точно в бреду забормотал Аскольд, — а теперь еще это…
Дрожащими руками он расстегнул на груди траченный кислотой халат, весь в желтых пятнах химикалий, и принялся выдергивать руки из рукавов, неловко выворачивая локти. Движения его были замедленны и несогласованны. Пошатываясь, подошел к умывальнику, вымыл руки, и, пока вытирал их, комкая мятое вафельное полотенце, его исполненный нечеловеческой тоски взгляд был устремлен в окно, возле которого уже порхали и кружились неутомимые белокрылые бабочки.
Открыв глаза, Триэс с недоумением огляделся. Он сидел почему-то в глубоком, мягком, обтянутом искусственной кожей кресле в чрезвычайно неудобной позе. Тело затекло, холодные мурашки сбегали по плечам и спине, шея болела. Прямо напротив, в нескольких шагах, тянулась стойка. Чуть правее таблички с надписью «Администратор», укрепленной на тонкой хромированной подставке, возвышалось нечто непонятное — то ли крупное осиное гнездо, то ли небольшой муравейник. В одной из дальних ниш обширного холла бойкие молодые люди в темных костюмах и при галстуках прилаживали узкий длинный плакат «Привет участникам конференции!»
События минувшего дня воспринимались как сон. Уже затемно они добрались до гостиницы «Приэльбрусье», однако с ночлегом сразу возникли сложности. Им сообщили, что расселением участников конференции будет заниматься Организационный комитет, делегаты начнут приезжать завтра, а сегодня никто знать ничего не знает и поселить их в гостинице невозможно. Лишь после длительных настойчивых уговоров откуда-то был извлечен список участников. Фамилию Инны вскоре удалось разыскать, его же — не оказалось. Правда, какой-то Степанов числился в списке, но с другими инициалами и из другого города. Инне выдали ключ от номера, а Триэс вынужден был довольствоваться удобствами вестибюля.
Буфет пока не работал, зато газетный киоск функционировал вовсю. Утреннее оживление становилось все более заметным. Даже муравьиная горка зашевелилась: ею оказалась пышная прическа сменяющейся администраторши.
Справившись у молодых людей, Триэс узнал, что представители Оргкомитета прибудут в гостиницу только часам к девяти. Он купил свежие газеты, но не мог сосредоточиться на чтении. Голова кружилась от голода, недосыпания и вчерашнего лазанья по горам. Какое-то неясное впечатление преследовало его. Точно сквозь уменьшительное стекло бинокля, он видел свое прошлое как ничтожно мелкую, неинтересную картинку, на которой к тому же почти ничего нельзя разобрать. Это было нечто вроде крошечной фотографии интерференционной картины, когда световые волны то гасят, то усиливают друг друга.
Чередование темных и светлых полос, существование как бы множества маленьких стихий в одной, всегда почему-то ассоциировалось у Сергея Сергеевича с самой общей картиной жизни и даже — как частный случай с его отношением к собственной профессии. Порой он любил ее самозабвенно, и тогда остальные радости меркли, отступали на второй план. То вдруг начинал внушать себе, что занялся не своим делом. Что это была не любовь, а временное увлечение. Тогда он проклинал свое лабораторное затворничество, желания его постепенно угасали, творческая потенция иссякала, все щедро отпущенное природой, казалось, было растрачено в пух и прах, оставалось только смириться с преждевременной старостью и перепоручить заботу о дальнейшем своем пребывании на земле милостивой судьбе и надежде, что она не заставит страдать его слишком долго. Он не рассчитывал найти понимание у окружающих, которые, наверное, не догадывались даже об истинном его возрасте. Впрочем, он и сам его толком не знал. Часто ему давали на вид меньше лет, чем ощущал его уставший, изношенный организм, иногда больше — и эти несоответствия, словно перепады температур, расшатывали усвоенные некогда представления о непрерывности пространства и однонаправленном течении времени.
Не подлежало сомнению, что одновременно в нем жили умудренный жизненным опытом мужчина, полубезумный старец и неразумный юноша, никогда не способные примириться друг с другом. Сосуществуя по необходимости бок о бок в атмосфере постоянных подозрений, склок, недоброжелательства, они замышляли один против другого всевозможные козни и преступления. Любое препирательство перерастало в потасовку. Юноша внезапным ударом сбивал с ног своего взрослого соперника, легко справлялся со стариком и только тогда обретал желанную свободу, без которой не мыслил своего существования. Когда же поверженный, но не покорившийся противник приходил в себя, он по справедливости брал верх над обидчиком и властвовал до тех пор, пока однажды забытый всеми старик, неслышно подкравшийся под покровом ночи, не связывал коварно обоих спящих. Затем все начиналось снова: Содом и Гоморра, ад, рай, чистилище. Зловонные испарения серы, цветочный запах кетенов, стерильный — наркоза и медикаментов.
Будто дикарь, едва улавливающий связь между фазами луны и некими переменами в природе, Триэс и теперь не мог понять до конца, являлись ли его профессиональные успехи и неудачи истинной причиной или только следствием расположения колеса Фортуны, к которому он, пожизненный узник, давно уже накрепко был привязан. Однако в последние годы его не оставляло чувство, что золотые времена, когда солнечный юноша, не обремененный ни общественными предрассудками, ни слепой верой в судьбу, независимый и свободный, мог, не испытывая угрызений совести, поднять руку и на более опытного, сильного конкурента, и на ненавистного старого брюзгу, который с некоторых пор безраздельно царствовал в доме. Это означало, что троевластию пришел конец.
Постепенно Сергей Сергеевич усвоил стариковские привычки, рассеянно-покровительственную манеру в обращении с подчиненными и скучающе-равнодушную — по отношению к равным. Плотские удовольствия — тот спасательный круг, с помощью которого определенный сорт людей пытается продлить на какое-то время свое пребывание на поверхности жизни, — более не доставляли ему радости. Будущее представлялось пустыней. От подъема, испытанного лет восемь назад в связи с расцветом кротоновой тематики, не осталось следа, а то немногое, что еще предстояло сделать, сводилось к усовершенствованию технологии получения новых консервирующих добавок. Довольно скучная, хотя и необходимая потребителям, работа. Потом появились кетены. Шутка отдела информации обернулась судьбой целого направления. Стоял ослепительный яркий день весны. Он шел по мокрому асфальту парка и жадно ловил запахи оттаивающей земли — тот юноша, которого Триэс давно считал погибшим. Тот юноша, который однажды вдруг начал дышать и приоткрыл хитровато блеснувший глаз…
Тяжесть в затылке, странная легкость тела, непривычная молодежно-спортивная одежда, в которой он мерз долгую ночь на первом этаже гостиницы «Приэльбрусье», нелепость ситуации и полное его равнодушие к отсутствию привычных удобств — все это свидетельствовало о решительных переменах. Под лозунгом «Привет участникам конференции!» скапливался народ. Триэс вновь отправился туда и с удивлением обнаружил, что бойкие молодые люди, прикреплявшие лозунг, расположились теперь в чинных позах за двумя небольшими столами, разом превратившись в уважаемых членов Организационного комитета, ответственных за размещение участников. Позади, у самой стены, возвышались горы папок и памятных сувениров.
— Моя фамилия Степанов, — сказал он подойдя. Пальчик девушки побежал по списку.
— Вэ. И.?
— Нет. Эс. Эс. Сергей Сергеевич.
— У нас есть только В. И. Степанов. Вы откуда?
— Из Института химии.
— Глянь на всякий случай в другом списке, — лениво бросил ее сосед, оргкомитетовец.
Девушка повела плечиком, но все же выдвинула ящик, достала оттуда листок с несколькими фамилиями, поднесла к самым глазам, будто сразу став близорукой.
— Степанов Сергей Сергеевич?
— Совершенно верно.
— Так это вы подходили?
— Я, — признался Триэс, прочитав в глазах девушки смятение и испуг, словно перед ней стоял взломщик сейфов и убийца-рецидивист, а не мирный человек Степанов, которого, слава богу, кажется, все-таки не забыли включить в список участников.
— Как вы оказались здесь?
— В каком смысле?
Девушка молча протянула список соседу. Молодой человек вскочил со стула.
— Как вы здесь оказались? — повторил он вопрос, несколько запинаясь. — Как добрались? Когда приехали?
— Вчера вечером.
— Да ведь за вами только что отправили машину…
Густая краска залила теперь щеки молодого человека, тогда как другой, неизвестно откуда вынырнувший, уже интересовался багажом.
— Оставили на аэродроме? Не беспокойтесь, Сергей Сергеевич. Мы сейчас же пошлем человека, — пообещал он, осторожно вынимая из рук профессора как бы лишние уже, мешающие ему газеты и забирая номерки от камеры хранения.
— Я не беспокоюсь, — совершенно искренне заверил товарища Триэс.
— Идемте, Сергей Сергеевич.
Ласково и осторожно, точно тяжелобольного, его поддержали под локоток.
— Разве я буду жить не здесь?
— Ну что вы!
— Почему?
— Там вам больше понравится.
Многообещающая улыбка того, кто взял на себя трогательную заботу о нем, привычно обволокла профессора. Впрочем, все эти молодые люди казались на одно лицо. Они так походили друг на друга, будто были родными братьями.
— Заседания ведь будут проходить тут?
— Да, конечно.
Теперь всю свою мыслительную деятельность Триэс направил на то, чтобы отыскать какую-нибудь зацепку, придумать повод остаться в гостинице, но ничего путного на ум не приходило, а молодой человек тем временем неумолимо вел его по направлению к выходу.
— Ну а материалы, тезисы? — пытался он хоть как-то отсрочить теперь уже, видимо, неизбежное.
— Не беспокойтесь, Сергей Сергеевич. Все будет.
С померкнувшей надеждой Триэс оглядел холл, однако Инны нигде не увидел.
Они вышли из подъезда на свежий утренний воздух. Взору открылись необозримые дали. То ли низкие облака, то ли горы смутно истаивали у горизонта. На площадке возле лестницы стояло несколько легковых машин. Сопровождающий распахнул дверцу черной «Волги».
— Это недалеко, — сказал молодой человек.
Машина тронулась, все вокруг замелькало, веки у Сергея Сергеевича отяжелели, и он снова провалился куда-то.
Когда очнулся, уже подъезжали. Красивый двухэтажный дом, обшитый светлым лакированным деревом, чем-то напоминал роскошную яхту среди моря цветов и зелени. Прихожая, однако, оказалась просторнее, чем можно было ожидать от прогулочного судна. Паркетные полы, покрытые прозрачной леденцовой корочкой еще не поцарапанного лака, напоминали опрокинутые зеркала. Обширные внутренние покои источали благородные запахи ценных пород дерева, а также дорогого печенья и кофе. Миновав огромное чучело бурого, похоже только недавно убитого, медведя, они прошли небольшим коридором и по широкой винтовой, тоже деревянной, лестнице поднялись на второй этаж.
— Не желаете взглянуть?
Сопровождающий кивнул в сторону двери с изящной бронзовой ручкой.
— Что там?
— Охотничья вышка.
Небольшой огороженный помост — нечто среднее между просторным балконом и малой трибуной — был под стать всей даче. Отсюда открывался чудесный вид на холм и поляну, примыкавшую к лесу. Гладкая асфальтированная змейка, по которой, насколько хватало взгляда, ничто не двигалось, петляла вдоль обрыва, густо поросшего кустарником, и уходила куда-то в бесконечность.
— Где мы?
— В Доме почетных гостей.
Сергей Сергеевич облокотился на гладкие перила.
— Кабан выбегает — гость стреляет, — коротко объяснил молодой человек.
— Зачем бы ему сюда бежать?
Сопровождающий многозначительно хмыкнул, избегая прямого ответа.
Комната рядом с охотничьей вышкой оказалась небольшой, но уютно обставленной: двуспальная кровать посредине, ближе к окну — трюмо в резной золоченой раме с мраморной столешницей, на полу шкура, но уже черного медведя, по стенам — оленьи рога, голова кабана, ружье, патронташ с патронами…
— Тут ванна и туалет. — Сопровождающий указал на дверь в стене. — Завтрак и ужин внизу. Обедаем в гостинице.
Возле зеркала лежали папка, стопка каких-то брошюр, бумаг, значок делегата, шариковая ручка и сувенир из цветного стекла: двуглавый Эльбрус. Все было новеньким, свежим, хрустящим, остро пахнущим. В отличие от папок, штабелем сложенных за спинами оргкомитетчиков, эта была не серого, а красного цвета, и не из дешевого ледерина, а из тонкой натуральной кожи.
— Ваши вещи привезут сюда.
Точно боясь наскучить гостю, молодой человек сообщал лишь самое необходимое.
— Там не только мои, — сказал Триэс. — Я с сотрудницей. У нее чемодан…
— Простите, ее фамилия?
— Коллегова Инна Владимировна.
— Видимо, она будет помогать вам в работе? — осторожно осведомился молодой человек. — К сожалению, мы не знали. Нас не предупредили. Извините. Все места распределены. Ну ничего, внизу все время будет дежурить машина. Постоянная связь с гостиницей. Отдыхайте пока. Я заеду за вами через час.
Молодой человек удалился. Минуту спустя за окном засипел стартер, послышалось чихание и легкое шелестение шин.
Тем временем в двухместном номере гостиницы «Приэльбрусье» Инну разбудил стук в дверь.
— Кто там? — спросила она, еще плохо соображая со сна, но ответа не последовало.
Через некоторое время вновь постучали. Инна наспех оделась, открыла дверь. В комнату вошла полноватая женщина с дорожной сумкой.
— Здравствуйте, — прозвучал вкрадчивый женский голос. — Меня зовут Калерия Николаевна.
Новая постоялица подошла к окну, оглядела номер и, судя по выражению лица, осталась довольна.
— Здесь прелестно!
При этих словах Инна вздрогнула.
На Калерии Николаевне было строгое, защитного цвета платье с кармашком слева, где красовалась крупная янтарная брошь.
— Тоже на конференцию?
— Да…
— Вы из каких краев, деточка?
— Я? Из Лунина…
Калерия Николаевна влюбленными и как бы в то же время незрячими глазами смотрела на Инну. Заспанная физиономия будущей соседки словно бы пробудила в ней тайную грусть, воспоминания о чем-то далеком и несбывшемся. Могла ли Калерия Николаевна с ее расплывшейся фигурой, утраченной прелестью форм, одутловатым, сильно напудренным лицом даже предположить, что они с «деточкой» почти ровесницы?
Кое-как приведя себя в порядок, Инна спустилась вниз. В вестибюле под плакатом «Привет участникам конференции!» гудела, неистовствовала толпа. Люди узнавали, приветствовали друг друга, похлопывали по плечу, смеялись, пожимали руки. Какой-то седовласый делегат бушевал возле столика, требовал отдельный номер.
— Да будет у вас отдельный номер…
— Моей сотруднице тоже необходим отдельный. Нам предстоит много работать. У нас важный доклад. Один секционный, один пленарный…
— Ничего, подготовитесь.
— Тогда, по крайней мере, хоть на одном этаже…
Позади Инны в очередь встал какой-то субъект.
— Девушка, мы с вами где-то встречались. Вы случайно не из Ленинграда? Вы из какого института, девушка? Кто ваш шеф? Почему вы такая неразговорчивая?..
Триэса нигде не было. Получив папку и остальное, Инна попыталась узнать, где его можно найти.
— Он в другой гостинице, девушка, — ответили ей. — Это далеко. Так что только завтра. На пленарном заседании.
Инна почувствовала ядовитый укол обиды. Ей стало вдруг почему-то нестерпимо стыдно и жалко себя. Едва сдерживая слезы, она толкнула наружную стеклянную дверь и зажмурилась от яркого света. Светилось все: земля, небо, деревья, белые многоэтажные здания. Четкие, будто выпиленные лобзиком, контуры вещного мира парили в бесплотном воздухе. На горизонте сгущался легкий пар едва различимой череды гор.
— Эльбрус ищете, девушка? Вон, видите?.. Вон Эльбрус.
— Отсюда Эльбрус не виден, — сердито заметил кто-то из проходящих мимо.
— Девушка! А, девушка? Вас как зовут? Меня — Альберт. Давайте познакомимся.
— Отстаньте! — только и сказала Инна.
Она медленно брела под ослепительно ярким солнцем, не ведая куда и зачем.
«Как он мог? — думала. — Уехать, даже не предупредив. Знает, что я без вещей. Так вот взять и бросить…»
Около часу дня на пороге Охотничьей комнаты вновь возник молодой человек.
— Как отдохнули, Сергей Сергеевич? Пожелания, замечания есть?
Замечаний у гостя не оказалось.
— Вы готовы?
— К чему?
— Чтобы ехать.
— Куда?
— В одно место, — сказал молодой человек, как бы даже немного смутившись. — Вас ждут.
— Я никого здесь не знаю.
— Ничего, узнаете, — опять-таки очень вежливо, почти застенчиво, но в то же время бесцеремонно произнес молодой человек.
Ни в какое место ехать Триэсу не хотелось, однако слов для решительного возражения почему-то и на этот раз не нашлось.
— Тут мы договорились с одним товарищем… — как-то неубедительно промямлил он.
— Пусть товарищ поедет с нами.
Это была, в общем-то, неплохая, можно даже сказать, превосходная мысль.
Они спустились по винтовой гулкой лестнице, прошли комнату с бурым медведем, окунулись в благоухание садовых роз и подстриженной травы перед домом. Машина ждала у крыльца.
В гостинице «Приэльбрусье» Триэс узнал у администратора номер телефона и позвонил. Никто не снял трубку. «Ну вот», — подумал он с досадой, на всякий случай обошел вестибюль, выглянул на улицу.
— Все в порядке? — бодро встретил его молодой человек, распахивая дверцу машины.
По прибытии на место выяснилось: кроме Триэса в гости приглашены еще трое приезжих — знакомый по предыдущим конференциям профессор Стружчук с молодой сотрудницей и незнакомый доктор наук из Москвы. Принимали их все те же очень похожие друг на друга молодые люди и один пожилой — примерно одних лет с Павлом Игнатьевичем Стружчуком. Пожилой представился доцентом Казбулатовым.
Поскольку тем для общих разговоров оказалось удручающе мало, хозяева поспешили усадить гостей за стол. Сопровождавший Триэса молодой человек опять очутился рядом, по левую руку. Далее следовал доцент Казбулатов, еще один молодой человек, доктор из Москвы, третий молодой человек, Павел Игнатьевич Стружчук. Замыкала круг сотрудница последнего — субтильное, как бы навечно законсервированное еще в раннем девичестве существо с нарумяненными щечками и тоскующим взглядом ярко накрашенных глаз.
Каждый из молодых людей в хорошем темпе и с подчеркнутым почтением наполнял рюмку вверенного его заботам гостя, подкладывал в тарелку съестное, а доцент Казбулатов руководил мероприятием в целом.
Павел Игнатьевич быстро захмелел. Его обрамленная белым венчиком нежная лысина порозовела, приобретя оттенок вершины снежного Эльбруса, какой та выглядела на памятном сувенире. Он неустанно пил за здоровье хозяев, за их гостеприимство и за выдающиеся достижения приэльбрусской школы химиков, а также за своего нового юного друга, соседа по столу, выражая твердую уверенность в необходимости продолжения знакомства. Пусть молодой человек приедет теперь к нему в институт и начнет под его, Павла Игнатьевича, непосредственным, авторитарным, так сказать, руководством диссертационную работу, в успешном выполнении которой лично он, Павел Игнатьевич, нисколько не сомневается, поскольку видит перед собой не мальчика, но мужа, то есть уже готового, собственно, кандидата наук, во всех отношениях достойного этого высокого звания.
Доцент Казбулатов удовлетворенно кивал, улыбался, а тот, к кому был обращен этот в некотором роде футурологический тост, почти не прикасался к еде. Он сидел, как невеста, с опущенными глазами и от стеснения теребил скатерть, ни на минуту не забывая, впрочем, о рюмке Павла Игнатьевича.
Целый каскад коротких и продолжительных выступлений профессора Стружчука взбудоражил молодого человека, сидевшего рядом с Триэсом. Его призывные взгляды как бы умоляли Сергея Сергеевича поскорее продолжить и развить мысль словоохотливого профессора.
Триэс не вполне понимал, чего от него хотят. С какой стати он оказался здесь? Где сейчас Инна? И вообще — что все это значит? Однако на него выжидающе поглядывали то с одной, то с другой стороны стола, и он тоже вынужден был произнести тост, впрочем, весьма невразумительный. Опекающего Триэса молодого человека сказанное им несколько разочаровало — особенно по контрасту с горячей, многообещающей речью Павла Игнатьевича Стружчука, но он все же старался не показать виду и не терял надежды, ибо впереди их ждала не одна встреча, не один совместный обед, самым естественным образом незаметно переходящий в товарищеский ужин.
Хотя в тот вечер Сергей Сергеевич и не оправдал заветных чаяний хозяев, он оказался не на последнем месте в этом своеобразном конкурсе красноречия, поскольку доктор из Москвы вообще не произнес ни слова. Он только ел за двоих и время от времени коротким кивком головы благодарил изо всех сил старающегося обслужить его должным образом милейшего, приятнейшего молодого человека.
Так что Павлу Игнатьевичу пришлось отдуваться за всех. К счастью, он был полон энергии и в перерывах между тостами тискал то молодую сотрудницу справа, то молодого человека слева. Сотрудница сосредоточенно ела в те промежутки времени, когда ей не мешал научный руководитель, пила ограниченно и лишь изредка растягивала жирные от плова губы в жалком подобии улыбки.
Далеко за полночь доцент Казбулатов подводил итоги. Подготовительная работа по организации научной конференции в Приэльбрусье близилась к завершению. Итоги, прямо надо сказать, были обнадеживающие. Три доктора наук, двадцать шесть кандидатов, более ста неостепененных научных сотрудников. Прибытие на первую химическую зональную конференцию столь представительных делегатов рассматривалось доцентом Казбулатовым как внушительная победа. Давно созрела настоятельная потребность наладить более тесные контакты с научными учреждениями других регионов, воспитать собственные высококвалифицированные кадры, принять меры для дальнейшего повышения уровня научных исследований в Приэльбрусье. Принимая близко к сердцу судьбу родного края, доцент Казбулатов верил, что эта конференция поможет хотя бы отчасти решить ряд первоочередных проблем. Уже имелось принципиальное согласие руководства на строительство нового института, закупалось оборудование, в том числе весьма уникальное, дефицитное и дорогостоящее, однако уже долгое время оставался неясным вопрос, кому предстоит работать на нем и чем конкретно займутся вновь организуемые лаборатории. Важно, конечно, было начать, сделать первый шаг, убедить руководителей и общественность края в необходимости развития химической науки именно здесь, в Приэльбрусье, и безграничный энтузиазм доцента Казбулатова сыграл во всем этом не последнюю роль.
Он посылал в университеты и институты крупных городов своих детей, племянников, более далеких родственников — всех, кто мог учиться и после возвращения в Приэльбрусье посвятить себя развитию приэльбрусской химической науки. Таким образом, те молодые люди, которых Триэс видел сначала в вестибюле гостиницы, потом за гостеприимным столом, были, без сомнения, братьями из трудовой династии Казбулатовых. Если и не родными, то уж наверняка троюродными.
В одноместном гостиничном номере — «Штабе конференции» — доцент Казбулатов при ярком свете настольной лампы разбирал поступившие к нему в конце дня сводки. Его заостренное книзу лицо, как бы все в кинжальных порезах глубоких морщин, носило привычно скорбное, традиционно суровое выражение, подчеркнутое тонкой линией губ и усиленное впалыми щеками, всякий раз зарастающими ближе к ночи жесткой, густой щетиной.
Сверяя сводки, касающиеся так называемого актива конференции, доцент Казбулатов возле каждой фамилии делегата ставил галочку или кружок, а против фамилии Стружчука поставил то и другое, поскольку Павла Игнатьевича вместе с молодой сотрудницей доставили прямиком в его одноместный номер гостиницы «Приэльбрусье». Несмотря на тог что из-за потворства традиционному кавказскому гостеприимству язык уже плохо слушался Павла Игнатьевича, его обуяла вдруг жажда деятельности, и он изъявил желание еще поработать у себя часок-другой.
Около фамилии Степанова также появилась карандашная птичка. С ним тоже все обошлось как нельзя лучше. Живым и невредимым Сергей Сергеевич был доставлен в Дом почетных гостей, где с большим трудом и по большому знакомству доценту Казбулатову от имени Оргкомитета удалось выхлопотать три отдельные комнаты. Он, кстати, был не только доставлен туда, но и благополучно поднят на второй этаж по винтовой лестнице.
Рядом с фамилией доктора из Москвы доцент Казбулатов нарисовал нечто вроде исчезающей в морской дали чайки и два столь же тонких, сколь и больших вопросительных знака. Первый наверняка касался угрюмого молчания гостя за столом, а вот к чему относился второй, было ведомо одному доценту.
По примеру крупных международных симпозиумов, организовали Дамский комитет, который возглавила и в который входила пока одна лишь Калерия Николаевна Пони. Вместе с мужем, любезно согласившимся содействовать развитию химической науки в Приэльбрусье, ее пригласили на конференцию в качестве гостьи. В силу ряда причин организационного характера, влиятельного мужа поселили отдельно, но Калерия Николаевна оказалась женщиной в высшей степени деликатной. Она не была в претензии и даже не потребовала для себя отдельной комнаты. Характер будущей деятельности Дамского комитета еще не вполне прояснился, однако другой почетной должности для Калерии Николаевны как-то не удалось подыскать.
Перед доцентом Казбулатовым высилась теперь гора записок, каждую из которых он аккуратно расправлял, просматривал и после соответствующих пометок в списке присовокуплял к той или иной стопке документов. Хотя это были только самодеятельные донесения и сообщения о многочисленных мелких поручениях, выполненных помощниками, доцент испытывал чувство глубокой радости при виде безмолвных свидетельств проделанной работы.
Последняя записка заставила доцента задуматься. Некоторое время он еще колебался, каким значком пометить задание, связанное с доставкой из аэропорта вещей без пассажиров. Наконец рядом с фамилией профессора Степанова появился небольшой квадрат и точно такой же, может, чуть меньше — против фамилии И. В. Коллеговой, значившейся в другом списке аспиранткой Института химии. Как бы уточняя и проясняя вопрос, доцент Казбулатов несколько раз осторожно коснулся двух этих фамилий остро отточенным карандашом, покачал головой, словно укоряя себя за какой-то невольный промах, навел на столе порядок, выключил электричество, запер на ключ дверь «Штаба» и отправился в свой номер.
Домой идти было далеко и поздно. Спать оставалось мало. Чуть свет надлежало проверить готовность всех служб перед началом торжественной церемонии открытия и устроить все так, чтобы это событие надолго осталось в памяти каждого участника конференции.
В час, когда Павел Игнатьевич Стружчук уже прибыл в одноместный номер гостиницы «Приэльбрусье» работать со своей молодой сотрудницей, а Сергей Сергеевич, задержавшись в гостях, терял последнюю возможность самостоятельно добраться до Охотничьей комнаты, то есть в двенадцатом часу ночи со 2-го на 3-е июля, в Машинном зале отдела информации лунинского Института химии шла обычная трудовая жизнь. Стрекотали приборы, мигали лампочки, тлели сигнальные огоньки. Бетонированный пол зала ровно гудел и вибрировал, будто внизу под землей мчался поезд. Вернее, как если бы поезд ушел, а заблудившийся звук, не находя выхода, продолжал метаться в замкнутом пространстве.
Машины обслуживали Николай Орленко и Денис Голубенко. Последний дежурил вместо Оводенко, который в настоящее время то ли принимал участие в очередном шахматном турнире всех химических институтов подотрасли, то ли готовился к нему. Во всяком случае, в отделе его не видели месяцами и даже забывали порой, как он выглядит.
Кроме двух инженеров в Машинном зале находились старший переводчик Иван Федорович Тютчин, занятый оформлением уже просроченного квартального отчета, и редактор машинных переводов Алексей Коллегов. Маленький магнитофон на его столе едва слышно бубнил что-то, но ни на классическую, ни на привычную эстрадную музыку это не походило.
Борис Сидорович Княгинин тоже был здесь. Он любил ночные дежурства, поскольку страдал бессонницей, а днем, особенно после обеда, засыпал мгновенно даже в кабинетах самого высокого начальства, изрядно смущая громким храпом невольных свидетелей стариковской слабости.
Возглавлял дежурную группу известный нам Никодим Агрикалчевич Праведников, контрольный редактор. Выпускник Центральной летной школы высшего пилотажа, он долгое время работал в сфере торговли, затем — в Институте психологии и права. Вполне опытным, сформировавшимся работником пришел Никодим Агрикалчевич в Институт химии, руководство которого высоко ценило его как одного из наиболее квалифицированных специалистов в области дискретного перевода. Правда, иностранными языками Никодим Агрикалчевич не владел, но они, собственно, и не нужны ему были в повседневной практике. Зато подпись контрольного редактора на бланке, сопровождающем готовые переводы, считалась решающей и последней.
Оборудование Машинного зала включало отечественную машину ШМОТ-2, вычислительный комплекс NB-9115 и универсальное устройство «Латино сине флектионе», рекомендованное Международной ассоциацией текстологов (МАТ) и официальным ее изданием «Babel» («Вавилон») для одновременного перевода на три языка. Все эти машины, приборы и вспомогательные блоки располагались по кругу, образуя нечто вроде малого лингвистического синхрофазотрона, кругового магнита, внутри которого отдельные слова, фразы и целые страницы иноязычных текстов разгонялись до таких скоростей, что с них слетала всякая шелуха и обнажалась вольно или невольно замаскированная суть. Между отдельными приборами и устройствами было оставлено некоторое расстояние, чтобы обслуживающий персонал мог свободно войти внутрь круга и в любом месте столь же беспрепятственно выйти из него. Совокупность всей этой довольно сложной техники окрестили в институте «колесом Фортуны», а Машинный зал нарекли «мельницей».
В ночное время «колесо Фортуны» освещалось точно цирковой манеж. Четыре симметрично расположенные двери Машинного зала также напоминали запасные выходы в цирке, разве что без светящихся табло, а тонущие в полумраке, спускающиеся к арене ряды на месте пустого пока пространства можно было легко домыслить. Не хватало, пожалуй, только страховок, трапеций, блестящих снарядов воздушных гимнастов и ярких галунов униформ, чтобы сходство с цирком оказалось полным.
Каждая из машин имела свои характерные особенности, достоинства и недостатки. Иван Федорович, например, работал обычно на «Латино сине флектионе», Борис Сидорович предпочитал более простую в эксплуатации ШМОТ-2, а Никодим Агрикалчевич проявлял с некоторых пор устойчивый интерес к NB-9115. Под его руководством Николай Орленко вот уже второй месяц выводил это чудо современной техники на программу расчета структур управления.
Дело заключалось в том, что система взаимодействий отдельных подразделений в Институте химии с его многочисленными отделами, лабораториями, темами, направлениями, заказ-нарядами требовала не только существенной модернизации, но и коренной перестройки. Ею-то как раз и готовился заняться теперь вплотную отдел Вигена Германовича Кирикиаса. Ведение самостоятельной темы такого масштаба было просто необходимо для преобразования отдела информации из вспомогательного в основной, научно-исследовательский отдел, что давало, в свою очередь, право его сотрудникам на сокращенный рабочий день, дополнительный отпуск, на получение бесплатного молока по вредности и премиальную систему оплаты труда.
Так что, когда вопрос об изменении статуса отдела встал ребром, Никодиму Агрикалчевичу поневоле пришлось приложить все силы к тому, чтобы наладить машинный поиск оптимальных управленческих структур. Он много в последнее время размышлял о путях грядущих преобразований, и теперь из состояния глубокой задумчивости его вывел хрипловатый голос Орленко:
— Никодим Агрикалчевич, взгляните.
На матовом экране как бы небольшого телевизора зеленовато высветилось:
Institutional structures
Контрольный редактор поморщился, медленно провел ладонью по крепкой веснушчатой лысине.
— Слушай, Коля, разве нельзя как-нибудь по-другому? Чтобы по-нашему. Разрабатываем, понимаешь, структуру управления, дело внутреннее, большой государственной важности…
— Так ведь шрифт латинский.
— Ну и что? Ты подумай, Коля.
Оператор как-то криво улыбнулся, пожал плечами, а тем временем стрекотавшая на столе пишущая машинка — последнее звено, связывающее ШМОТ-2 с внешним миром, — вдруг захлебнулась и смолкла.
— Николай! — позвал Борис Сидорович.
— Минуту.
— Ничего не понимаю! Что это?
Орленко мельком взглянул на выползающий из-под валика текст.
— Работает нормально.
— А здесь? — зло ткнул скрюченным подагрой пальцем Княгинин. — Что это такое?
— «Все вещество есть прах предков. Похороните тело после полуночи», — вслух прочитал Николай.
— Теперь тут.
В нетерпении Борис Сидорович стучал большим прокуренным ногтем по светокопии, хранящей свежие неряшливые следы холостяцкой трапезы.
— Какое, скажите на милость, отношение имеют чьи-то похороны к химическим реакциям, связанным… связанным…
От возмущения Борис Сидорович утратил дар речи. Орленко нажал клавишу сброса. Световой пунктир пробежал по каскаду лампочек, и машина снова вошла в рабочий режим.
— Сейчас же, немедленно уберите эту гадость.
— Вы просили выключить интерапторные вводы. Я выключил. Что еще?
— Ваша техника меня совершенно не интересует. Перевод должен быть идентичным, и я требую… слышите?.. требую… чтобы все эти ваши штучки…
— Они не мои, — с достоинством возразил Орленко. — Мое дело — следить за техническим состоянием машины, а ее идеологией занимаетесь вы.
— Я? Идеологией?! — задохнулся Борис Сидорович.
— Ну, может, не вы лично…
— Что такое? — вмешался контрольный редактор.
— Вот, полюбуйтесь. Полюбуйтесь! — уже отчаянно кашлял Борис Сидорович, потрясая седой гривой. — Похороните… тело… после… полуночи… — выдавил он наконец из себя между приступами удушья.
— А почему после? — не на шутку встревожился контрольный редактор. — Кто работал над идеологией программы?
— В последний раз… категорически… настоятельно прошу избавить… убрать от меня эту дребедень… Кха! Кха! Кха!..
— Я же отключил интерапторные вводы, — оправдывался Орленко. — Видно, случайно проскочило, Борис Сидорович.
— Случайность? Возмутительно!
— Чья это просьба?
— Что?
— Чья просьба? — повторил свой вопрос Никодим Агрикалчевич с металлической ноткой в голосе. — И чтобы обязательно после полуночи?
Не принимавший до сих пор участия в разговоре Иван Федорович оторвался от своего отчета, легко оттолкнулся носком сандалии от пола и медленно закружил вместе с креслом.
— Кого, собственно, собираются хоронить?
— Похороните тело после полуночи, — очень твердо, с расстановкой повторил Никодим Агрикалчевич.
— Из «Леноры»?
Глаза контрольного редактора, устремленные теперь на Тютчина, подозрительно сузились. Глубокая морщина сверху вниз перерезала высокий лоб.
— Из «Леноры». Да-да. Ну конечно!..
Кресло пошло на второй круг.
— Так это вы! — бросился на него Княгинин.
— Честное слово, нет. Ну что вы, Борис Сидорович… — беззлобно рассмеялся Иван Федорович. — Просто мне показалось, что Никодим Агрикалчевич только что процитировал Бюргерову «Ленору».
— Значит, Сумм, — мрачно и как-то совсем уж безнадежно заключил Борис Сидорович.
— Вы не допускаете, что это она сама?
— Кто? Машина?
— Не зря же столько лет ее обучали.
— Сейчас проверим, — с готовностью отозвался Орленко. — Денис! Прозвони вводы, я обесточу.
— Хорошо… Фу-ты, опять чем-то пахнет.
— От химиков тянет.
— Что-то у них снова стряслось.
— Да этот рыжий парень из степановской лаборатории. Включи контроль.
— Готово… Это который?
— Его, кажется, собирались перевести в наш отдел.
— Так что случилось?
— Подержи-ка…
— Давай, держу.
— Включил десятый?
— Включил.
— Третий…
— Есть.
— Который час?
— Без пяти двенадцать…
— После полуночи, после полуночи, — как одержимый повторял Никодим Агрикалчевич, словно пытаясь вспомнить нечто очень для него теперь важное. — Как, вы сказали, его фамилия?
— Бюргер.
— Бюргер. Бюргер… — точно припомнил наконец он. — То-то и оно что Бюргер…
Тем временем Иван Федорович, настроенный самым благодушным образом, продолжал уговаривать Бориса Сидоровича успокоиться, не обращать внимания на всякие досадные мелочи, а тот на это только отвечал:
— Стар я уже, мой милый, в такие игры играть.
Из-под валика выползало:
АСКОЛЬДОВА МОГИЛА
ПЕСОК СКОРО УТЕЧЕТ
ПОХОРОНИТЕ ТЕЛО ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ
— Сейчас закончим, — донесся голос Орленко.
Машину словно заело. С каким-то неистовым ожесточением она печатала одно и то же:
ПЕСОК СКОРО УТЕЧЕТ
ПОХОРОНИТЕ ТЕЛО ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ
АСКОЛЬДОВА МОГИЛА
Вдруг все лампы, освещавшие зал, разом мигнули, свет померк и смутные болотные огоньки заметались вдоль приборных щитов и досок, точно охваченные лихорадкой.
— Вот и двенадцать. Минута в минуту.
— Хоть часы проверяй.
Денис выпрямился, потер затекшую поясницу.
— Включай.
— Пусть сначала перейдут на ночной режим.
— Что-то закопались мы…
Из двери напротив сильно задуло.
— Прикройте! — капризно потребовал Борис Сидорович, но никто не двинулся с места.
Иван Федорович вновь углубился в свой отчет.
— Наверно, я самый молодой, — с нескрываемым упреком произнес Никодим Агрикалчевич и отправился закрывать распахнутую сквозняком дверь.
Едва он вышел из освещенного круга, непонятное волнение охватило его. Никодим Агрикалчевич оглянулся. Отсюда, из полутьмы, были хорошо, предельно отчетливо видны и львиная, всклокоченная грива Бориса Сидоровича, и умный, насмешливый профиль Ивана Федоровича. Денис с Николаем о чем-то спорили. Алексей Коллегов склонился над рабочим столом. Никодим Агрикалчевич прекрасно видел их всех, его же не видел никто.
И такая вдруг навалилась тоска, такая тревога закралась в душу. Товарищ Праведников сделал несколько ватных шагов в направлении все более сгущающейся тьмы и остановился как вкопанный. В слабом лунном свете, просачивающемся сквозь полуоткрытую наружную дверь, возникли ясные очертания мужской фигуры, для которой, скорее всего, Никодим Агрикалчевич тоже оставался невидим, хотя за его спиной сияло море электрических огней.
Он никак не мог признать мужчину, застывшего в дверном проеме, и от этого неузнавания ему сделалось совсем жутко. Луна была огромная, полная, но только какого-то редкостно рыжего цвета, и потому волосы незнакомца казались огненными. Он продолжал недвижно стоять в дверях, уставившись невидящими, безжизненными глазами прямо в расширенные от ужаса зрачки Никодима Агрикалчевича.
«С какой стати?..» — подумал контрольный редактор, ощутив болезненный укол в сердце. Он протянул руку, чтобы схватить ночного нарушителя, однако пальцы поймали пустоту. Тогда Никодим Агрикалчевич попытался позвать на помощь, но получился лишь жалкий, сдавленный хрип.
Лунный свет по-прежнему освещал край стены, деревья, траву, пробившуюся в щели между каменных плит, белеющую в темноте дорожку, однако никакого нарушителя не было. Стояла теплая, безветренная июльская ночь. Никодим Агрикалчевич с трудом закрыл дверь. Его трясло, ноги совсем не держали. Он оперся спиной о косяк. Постоял немного, потом, несколько придя в себя, вернулся в освещенный круг.
— Что с вами? — испугался, первым увидев его, Алексей Коллегов. — На вас лица нет, Никодим Агрикалчевич.
Контрольный редактор только слабо махнул рукой.
— Это сердце, — убежденно заключил Княгинин. — Или мозговой спазм. В любом случае рекомендую валидол.
— Лучше бы десять капель Вотчала, — возразил Иван Федорович. — Мне, признаться, тоже не по себе. Давление, что ли, меняется? Таким холодом вдруг пахнуло. Точно зимой.
До утра горели огни над ареной, кружилась рулетка, вращалось колесо Фортуны, работала мельница. Трудовой люд подтаскивал связки разноязычных текстов к жерлу машины, которая то отшелушивала словесный сор, то пускала в отвал полезный продукт, а то и перемалывала заодно зерна и плевелы. Инженеры регулировали зазор между жерновами, лингвисты и переводчики следили за тониной помола, тогда как контрольный редактор проверял чистоту муки, следя за тем, чтобы она была такой же белой, как души смертных, прошедших полную санитарную обработку в чистилище.
Поглощенный совершенствованием институтских систем управления, Никодим Агрикалчевич не забывал и о первейшем своем производственно-общественном долге. Время от времени он брал щепотку муки, растирал между пальцами, нюхал, пробовал на вкус и ставил свою заковыристую подпись на бирке, сопровождавшей товар, готовый для отправки потребителю. Забракованная же продукция снова становилась сырьем и засыпалась в бункер, после чего повторно оказывалась на редакторском столе.
Вновь входящая в моду рок-музыка с трудом, едва слышно пробивалась из портативного магнитофона на столе Алексея Коллегова. Он притопывал ей в такт, аккомпанировал, постукивая ручкой по столешнице, а то вдруг входил в раж и исполнял соло ударника. Работа кипела. Пульсирующие сгустки звуков отлетали в вязкую черноту окружающего пространства. Тексты шли сплошным потоком, так что заглядывать в оригиналы было просто некогда. Не вдаваясь в суть, Алексей заменял первое попавшееся слово, ставил недостающую запятую, отчеркивал синим карандашом заглавие, оттискивал в правом верхнем углу штамп: «Перевод». Потом дата, подпись — и готово. Тум-тум-тум! Пам-пам-пам!..
Кайф исходил не только от музыки, но и от всей обстановки этой празднично украшенной мельницы-дискотеки, от самого ощущения летней ночи. Случайные мысли, видения, переживания причудливо переплетались между собой, перетекали друг в друга, точно густые клубы сладковатого, дурманящего дыма. Сверкали, перемигивались, подергивались в такт музыке огни «Латино сине флектионе», этой новой Машины Времени, способной разом перенести человека в другую жизнь, к неведомым берегам, населенным свободными людьми, беспечными, пленительными женщинами.
«Неплохой парень, — рассуждал про себя Никодим Агрикалчевич, приглядываясь к Алексею. — Только, пожалуй, немного невыдержан. Идеологически».
Это был тем не менее очень серьезный недостаток, извинением которому могла служить разве что молодость Алексея. Сам контрольный редактор следил не столько за содержанием переведенных текстов, сколько за той частью дискретного перевода, которая, собственно, и была узловым моментом Лунинской системы. Особое внимание приходилось обращать на всякие сомнительные словосочетания, грозящие отвлечь исследователей от генерации новых научных идей в должном направлении. Все, вызывавшее принципиальные возражения, выписывалось в особую тетрадь, а затем товарищам переводчикам и операторам предлагалось рассмотреть вопрос об изъятии тех или иных структур из машинной памяти. Если предложения контрольного редактора не встречали понимания со стороны сотрудников, он готовил распоряжение, в котором содержимое особой тетради доводилось до сведения руководителя отдела, делались соответствующие выводы и давались конкретные рекомендации. Виген Германович, как правило, со всем соглашался, ибо справедливо считал, что от редакционных сокращений богатый русский язык не обеднеет и система как целое не пострадает, авторитет же контрольного редактора следовало всемерно поддерживать и укреплять. Иначе говоря, слово Никодима Агрикалчевича было решающим и фактически обжалованию не подлежало.
Впрочем, до конфликтов дело доходило чрезвычайно редко. Обычно переводчики шли навстречу пожеланиям Никодима Агрикалчевича и заменяли неподходящие слова. Однако некоторые вставки-интерапторы, на изъятии которых настаивал контрольный редактор, не объясняя, впрочем, мотивов, по которым считал их обременительными для машинной памяти, изловить почему-то не удавалось, и временами они вдруг некстати выплывали на свет божий.
Несколько оправившись от ночного потрясения, связанного, скорее всего, действительно с неполадками в сердечно-сосудистой системе, Никодим Агрикалчевич занялся довольно спокойной и наиболее, пожалуй, интересной для него работой — просмотром текущих выписок.
1. «Для природы, переходящей из бессознательного состояния в сознательное, — воскрешение есть такое же необходимое и естественное дело, как для природы слепой естественны рождение и смерть».
2. «Всеобщее свидание всех поколений есть великая будущность, которая ожидает прошедшее, если настоящее поймет свое назначение, дело, цель».
3. «Для всех откроется ширь, высь и глубь необъятная, но не подавляющая, не ужасающая, а способная удовлетворить безграничное желание, жизнь беспредельную, которая так пугает нынешнее истощенное, болезненное, буддийствующее поколение. Это жизнь вечно новая, несмотря на свою древность, это — весна без осени, утро без вечера, юность без старости, воскрешение без смерти…»
В первой цитате Никодим Агрикалчевич подчеркнул волнистой линией слово «воскрешение», в третьей — обвел красным карандашом «буддийствующее поколение» и поставил на полях жирный вопросительный знак, хотя было совершенно ясно, что вопрос останется нерешенным и отмеченные слова постигнет та же участь, что и остальные…
— Все, Никодим Агрикалчевич. Сделал, — услышал он, с трудом и неохотой отрываясь от дела.
На светящемся экране дисплея было теперь составлено из зеленых, будто свежая хвоя, иголочек:
Institutionalnye structuri
Iskhodnye dannye
— Ин-сти-ту-ти… цио-наль-ные струк-ту-ры, — довольно бегло вслух перевел с латинского Никодим Агрикалчевич. — Исход-ные дан-ные… Ну вот, совсем другое дело. Молодец, Коля!
— Так что будем вводить, Никодим Агрикалчевич? Какие данные?
— Давай, значит, так… — Никодим Агрикалчевич закрыл тетрадь с выписками. — Структура, во-первых, должна быть…
Для облегчения работы мысли Никодим Агрикалчевич смежил веки.
— Извините, я сейчас…
Орленко отошел к машине.
— Нормально работает? — поинтересовался он у Бориса Сидоровича.
— Пока — да, — осторожно ответил лингвист, — только слова пропускает.
— Это мы восстановим мигом…
Вернувшись к Никодиму Агрикалчевичу, Орленко застал его в той же сосредоточенно-напряженной позе.
— Никодим Агрикалчевич!
— Да, Коля, — вздрогнул контрольный редактор. — Значит, так. Структура должна быть ступенчатой и обеспечивать четкое взаимодействие отделов…
— В каком смысле «четкое»? Нужен количественный критерий.
— Я разве не ясно выразился?
— Машина не поймет.
— Сделай так, чтобы поняла. Далее, — продолжал Никодим Агрикалчевич, не имея времени задерживаться на мелочах. — Четкое взаимодействие с внешними организациями, контрагентами…
— Не поймет, — вздохнул Орленко.
— Далее…
Никодим Агрикалчевич загибал пальцы, и вскоре пальцев на одной руке совсем не осталось.
— Есть книга, — заметил молодой оператор, уже не надеясь, что Никодим Агрикалчевич сумеет как следует сформулировать задачу, — называется «Моделирование институциональных структур. Опыт управления».
— Кто написал?
— Переводная.
Никодим Агрикалчевич поморщился.
— Передовой зарубежный опыт?
— Можно и так сказать.
— Ну что ж… Ладно… Ладно, — делая уступку молодому человеку, согласился контрольный редактор. — Возьми за основу мои идеи, добавь оттуда что нужно… Сколько тебе потребуется?
— Дней пять, я думаю.
— Две недели, — для ровного счета округлил Никодим Агрикалчевич. — На работу можешь не приходить. Чтобы не отрывали. От дежурств тебя освобождаю. С Вигеном Германовичем договорюсь… В отпуск когда?
— Вы ведь не отпускаете.
— Заодно и отдохнешь маленько…
Никодим Агрикалчевич вернулся к своей специальной тетради с выписками, тогда как на противоположной стороне освещенного круга шел другой разговор.
— Наверное, все-таки не «греческое спокойствие», а «эллинский покой», — растекался там густой, переливчатый бас Бориса Сидоровича. — Слово «греческий» может относиться к любой эпохе, здесь же, насколько я понимаю, речь идет о гармонии, покое, мудрости…
Иван Федорович ответил ему стихами:
— Божественный Гейне! — добавил он. — Согласитесь, такое вряд ли когда устареет…
Колесо Фортуны медленно кружилось, мигали разноцветные лампочки, пиликали счетно-решающие устройства, стучали устройства записывающие.
Ближе к утру решили перевести ШМОТ-2 и «Латино сине флектионе» на более высокий идеологический уровень. Для этого Никодим Агрикалчевич предложил использовать тексты из свежих газетных статей. Денис и Николай метались между машинами. Горячая выдалась работенка.
— Что там у тебя?
— Выходные параметры барахлят.
— Два тридцать пять. Четыре двенадцать. Пять восемьдесят семь…
— Борис Сидорович, взгляните.
— Я занят, юноша. Потом, потом…
«Латино сине флектионе»:
В НАШИ ДНИ МИР УЗНАЛ О НОВОЙ НАУЧНОЙ СЕНСАЦИИ. ОСОБЫЕ МОЛЕКУЛЫ БЫЛИ НАЙДЕНЫ НЕДАВНО В МОЗГУ ЧЕЛОВЕКА, В КЛЕТКАХ РАСТЕНИЙ И ЖИВОТНЫХ. СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ ПЕСТРЯТ ЗАГОЛОВКАМИ: «ГОРМОНЫ СЧАСТЬЯ», «ОПИУМ ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА». ЧТО ЭТО? ПОЧЕМУ ОНИ ВЫЗЫВАЮТ ТАКОЙ ИНТЕРЕС? КАКОВ ИХ ХИМИЧЕСКИЙ СОСТАВ?
ШМОТ-2:
В НАШЕЙ СТРАНЕ НЕТ НИ ОДНОЙ ГОРЫ, ТАК ХОРОШО ИЗВЕСТНОЙ СВОИМИ ОЧЕРТАНИЯМИ, КАК ВЫСОЧАЙШАЯ ВЕРШИНА КАВКАЗА ЭЛЬБРУС, ИЛИ «ОШХАМАХО», КАК НАЗЫВАЮТ ЕЕ КАБАРДИНЦЫ. «ОШХАМАХО» — ГОРА СЧАСТЬЯ, КАВКАЗСКИЙ ОЛИМП, ОБИТАЛИЩЕ ДРЕВНИХ БОГОВ.
Н. А. Праведников:
— Два семьдесят. Четыре двенадцать. Богов убрать.
Н. Орленко:
— Выключай!
ШМОТ-2:
ЗАВОД НЕСТАНДАРТНОГО ОБОРУДОВАНИЯ ВЫПУСТИЛ СВЕРХПЛАНОВОЙ ПРОДУКЦИИ ПОЧТИ НА ТРИ МИЛЛИОНА РУБЛЕЙ. ТРУДОВАЯ ПОБЕДА ПРОИЗВОДСТВЕННИКОВ…
Д. Голубенко:
— Опять что-то заело.
«Латино сине флектионе»:
ТРАКТОРА ЗАВОД ПОКУПАЕТ ПО ЦЕНЕ ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ РУБЛЕЙ, ТЕЛЕВИЗОРЫ ПОСТАВЛЯЕТ СИМФЕРОПОЛЬСКИЙ ТЕЛЕВИЗИОННЫЙ ЗАВОД, А ДЛЯ КРЕПЛЕНИЯ ИСПОЛЬЗУЮТ ЧЕТЫРЕ БОЛТА ОБЩЕЙ СТОИМОСТЬЮ ДВЕ КОПЕЙКИ. ЗАВОД НЕСТАНДАРТНОГО ОБОРУДОВАНИЯ ЗА СЧЕТ КОМПЛЕКСНЫХ ПЛАНОВ И ЭКОНОМИИ ДОБИЛСЯ… ПРИБЫЛЬ ПРЕДПРИЯТИЯ СОСТАВЛЯЕТ, ТАКИМ ОБРАЗОМ, БОЛЕЕ ДВУХ ТЫСЯЧ ПРОЦЕНТОВ, А ВЫПУСК ПРОДУКЦИИ — БОЛЕЕ ДВУХСОТ ТЕЛЕТРАКТОРОВ В ГОД. ТРУДОВАЯ ПОБЕДА ПРОИЗВОДСТВЕННИКОВ…
В это время напряжение в сети снова упало, пишущие устройства застучали медленнее, и на какое-то мгновение все смолкло.
— Кто?.. Что?.. — испуганно встрепенулся нечаянно задремавший Алексей.
— Доброе утро, Леша! Подстанция переходит на дневной режим.
Пленка в кассете кончилась. Магнитофон молчал. Перед Алексеем лежал экземпляр ранее уже просмотренного им перевода. Оставалось приложить к чернильной подушечке и поставить штамп, число и подпись. Проделав все это, редактор исправил второе число на третье, положил ручку на стол, зевнул и сладко потянулся.
3 июля, в день открытия конференции, Триэс проснулся рано. Последствия вчерашнего кутежа никак не давали о себе знать, как если бы это был только сон. Открыв глаза, Сергей Сергеевич тотчас снова закрыл их и теперь продолжал бежать по зеленому лугу за девушкой с развевающимися на ветру волосами. Мелькали загорелые ноги, по-мальчишески узкие бедра, смеющееся разгоряченное лицо…
Окно в Охотничьей комнате распахнуто настежь. Воздух пахнет цветущими розами и свежескошенной травой. Поток солнечного света дробится на лаковой поверхности паркетного пола. Триэс рывком поднимается, замечает в углу свой туго набитый портфель, кем-то заботливо сюда принесенный. Достает умывальные принадлежности.
Просторная светлая ванная облицована розовым. Из отдушины под потолком свисает зеленый стебель, незаконно забравшийся внутрь по внешней стене дома. Кажется, точно такое же растение с круглыми листьями, но только куда более тщедушное, растет и у них в лаборатории — жалкий, безымянный стебелек в горшке на подоконнике.
В зеркале во всю стену Триэс видит собственное отражение. Вода шипит и пенится, покалывает плечи. Зеркало затуманилось. Изображение неясно, фокус сбит. Триэс набирает полный рот пузырчатой воды, пускает сильную струю. Веселящийся Тритон, резвящийся подросток, он вновь испытывает пьянящее чувство легкости и свободы. Вибрирует пленка стекающей по зеркалу воды. Изображение вновь становится ярким.
Он наскоро вытирается, закутавшись в одно из свежих махровых полотенец, висящих на вешалке. Босиком возвращаемся в комнату.
«Когда они собирались прислать машину?»
«Кетены. Кротоны. Тритон…» — повторяет он вслух, расхаживая по жесткой, приятно щекочущей подошвы медвежьей шкуре.
«О чем мы тогда не договорили с Аскольдом?» — пытается вспомнить. «О чем таком важном?» — бормочет под нос и вдруг замирает, прислушивается. Будто вдруг вспомнил. Услышал. Будто что-то там хрустнуло. Что? Где? Какая ветка?
«Лань. Пума. Лама…»
Подходит к трюмо, нетерпеливо вытряхивает на мраморную столешницу из красной папки блокнот. Движется как во сне. Что-то быстро записывает.
Какие-то формулы, значки, закорючки.
Снова прислушивается. И опять пишет.
Улыбается. Слезы навертываются. Губы дрожат Шутка ли: три года небытия…
Суеверный страх. Боязнь верить.
Но пульс появился. Факт.
Значит, все-таки обошлось, миновало?
Каскад идей. Кровотечение мыслей. Пантагрюэлевский понос.
Живой! После стольких безрадостных, безнадежных лет сиротства, глухого молчания, дряхлой старости, голодной диеты, медленного умирания. Неужели живой?!
«Кротоны, кетены, тритоны, лактоны…»
Шершавая, колючая, шелковистая медвежья шерсть.
«Батоны, кануны, каноны, кальсоны…» — мурлычет под нос Сергей Сергеевич, точно все эти бессмысленные, дурацкие созвучия помогают отыскать другие, полные глубочайшего смысла.
Снова хрустнуло. Шорох. Шепот.
«Какой же ты молодец, Аскольд! Умный мальчик. В твоих кетеновых идеях, в кротоновых бреднях что-то действительно есть. Некая жемчужина в навозе. Теперь погляди, что придумал я».
Что ты придумал?
«Кротоны — в кетоны. Кетоны — в кетены. Кетены — в батоны. Батоны — в дерьмо. Дерьмо — в кимоно…»
Ну и загнул!
В дверь Охотничьей комнаты робко стучат. В дверь Охотничьей комнаты стучат чуть громче. Триэс не слышит. Сидит в одних трусах на краешке кровати и как сумасшедший неистово строчит в блокнот какую-то абракадабру, какие-то каракули — клешневидные, хвостатые, закрученные в змеиные клубки.
Стучат еще и еще.
Триэс опять не слышит?
Черта-с-два! И видит, между прочим, не хуже, стоглазый Аргус: и шкуру на полу, и ружье на стене, и просунувшего голову в дверь вчерашнего молодого человека. А еще — холл гостиницы «Приэльбрусье», и бегущую по цветущему лугу Инну, и беспомощно разводящего руками Аскольда, а также Машинный зал Института химии, Ласточку, Каледина, Сироту, тщедушное растение на подоконнике, выходящую из пены морской Афродиту, кетены, кротоны, бутоны, розы в саду, подъехавшую к дому «волгу», и даже доцента Казбулатова, побрившегося и благоухающего поутру дорогим одеколоном совместного французско-русского производства, он видит в эту минуту насквозь.
«Напоили вчера, черти, до потери сознания, — вспоминает со смехом, не отрывая шарикового карандаша от бумаги. — Вещи в номер доставили, сафьяновую папку выдали…»
— Сергей Сергеевич!
— Заходи.
— Я подожду…
«Ага, смутился, — отмечает про себя озорно. — Голого профессора испугался». — И резко перекидывает страничку, едва в порыве не оторвав.
И продолжает строчить, не поднимая головы. И думает одновременно о тысяче вещей, теряя ощущение времени и ориентацию в пространстве.
— Сергей Сергеевич!
— Сейчас.
— Опаздываем.
Приходится прерваться.
Тело гудит как струна контрабаса. Легкий немнущийся костюм, кремовая рубашка, широко завязанный галстук. Глаза блестят.
Звонкий перестук профессорских каблуков по винтовой лестнице. И приглушенный — сопровождающего.
Распахивается дверца черной «волги». И вот уже свистит ветер. Стекло приспущено. Расслабленная рука маэстро на спинке переднего сиденья.
И вот — прибыли. Острый носок полуботинка выныривает из жаркого бархатного нутра машины. Заждавшийся доцент Казбулатов спешит навстречу. Кто-то еще подбегает. Профессора окружают, сопровождают, ведут.
— Сергей Сергеевич, здравствуйте.
— Сергей Сергеевич, вам придется открывать конференцию. Академик Скипетров не приехал.
— Академик Скипетров давно умер, — рассеянно замечает Триэс, устремляясь к застекленному входу.
— Извините. Ну конечно… Я хотел сказать: Добросердов. Академик Добросердов — хотел я сказать…
После бессонной ночи у доцента Казбулатова почти исчезает акцент. После бессонной ночи доцент Казбулатов выглядит превосходно.
— А ведь Пал Палыч к нам сюда приезжал. Да. Как же… Вы разве не знали, Сергей Сергеевич?
«Приезжа-а-ал», — умильно растягивает слово доцент, и Триэс ощущает во рту знакомый приторный вкус сахарина.
Он отворачивается, не поддерживает разговор. Все, что касается академика Скипетрова, его совершенно не интересует.
— Пусть Павел Игнатьевич открывает. Пусть лучше он…
Сергей Сергеевич здоровается со Стружчуком, жмет его вялую руку и по кислому выражению лица сразу догадывается, что после вчерашнего Павел Игнатьевич уже ни на что не годен. Даже на краткое вступительное слово.
И тут совсем близко он видит Инну. С какой-то полной женщиной она прогуливается по вестибюлю. Триэс успевает только кивнуть. Доцент Казбулатов и остальные тащат его за собой. Утаскивают.
— Сергей Сергеевич! Прошу вас. Пожалуйста. Сюда. В комнату президиума…
— Кто это, Инночка? — интересуется соседка по номеру.
Инну бросает в жар. Инну бросает в холод. Ей хочется провалиться сквозь землю.
— Инночка!
— Это мой руководитель, Калерия Николаевна.
— Как же с ним носятся! Видно, важная птица, а?
И тут, как-то совсем уж некстати, горячо и поспешно Инна принимается рассказывать, какой у нее замечательный муж, достает зачем-то из сумочки и показывает Калерии Николаевне фотографию дочери.
— Прелестна! Никогда бы не подумала, что у вас такая большая дочь…
В тесной комнате, соединенной со сценой крошечным коридорчиком, Триэс неожиданно встречает еще одного посланца Института химии — Андрея Аркадьевича Сумма.
— Сергей Сергеевич! — бросается тот к нему.
— Андрей Аркадьевич, какими судьбами?
Члены президиума спешат распределить роли, определить порядок выступлений. Пора начинать.
Большой конференц-зал на втором этаже гостиницы «Приэльбрусье» почти пуст. То есть скорее пуст, чем полон. Меньшего помещения не нашлось, тогда как местные студенты, которые могли бы обеспечить аншлаг в день открытия зонально-краевой конференции, раньше намеченного срока укатили на строительные и полевые работы.
Первым из-за кулис показывается доцент Казбулатов. Немногочисленные зрители видят, как он тянет кого-то за собой. Он тянет, а кто-то, невидимый, упирается. Мимическая сцена перетягивания каната или укрощения дикой лошади оканчивается победой доцента, который выводит наконец за руку Павла Игнатьевича Стружчука. Следом, уже самостоятельно, на сцену выходят Сергей Сергеевич, чуть сутулящийся при ходьбе из-за своего высокого роста Андрей Аркадьевич, а также доктор из Москвы и еще несколько человек.
Когда усилия мышки (ее роль прекрасно исполнил доцент Казбулатов) увенчались успехом и показался хвост декоративной репы, в зале раздались редкие хлопки, стремительно переросшие в бурные, продолжительные аплодисменты. Сидевшие рядом Инна и Калерия Николаевна заметили, что очень похожие друг на друга черноволосые молодые люди в следующем ряду дополнительно хлопали еще и подошвами ботинок, заметно усиливая эффект овации. Они же один за другим начали вскакивать со своих мест, их примеру последовали остальные, и в одно мгновение разожженный костер всеобщего энтузиазма заполыхал.
Смущенный, растроганный и счастливый, доцент Казбулатов поднял руку в нерешительной попытке сдержать всеобщее ликование. Казалось, этим жестом он одновременно благодарил за сердечный прием, который собравшиеся оказали президиуму конференции, ему лично, и выражал озабоченность: терялось драгоценное рабочее время. Поскольку конца бурных проявлений радости не предвиделось, доцент своим орлиным взглядом как бы нащупал одному ему ведомую кнопку, мысленно нажал ее и перекрыл ликующий поток. Лишившись источника энергии, огромная турбина сделала еще пол-оборота и остановилась. Делегаты рассаживались по местам, гремели красными бархатными креслами.
Взгляд Казбулатова помягчел. Разгладились жесткие складки щек. Он несколько раз постучал ногтем по безжизненному микрофону, как бы окончательно успокаивая этим магическим жестом зал, растерянно пожал плечами, ослепительно улыбнулся и мельком глянул в первые ряды партера. Тотчас несколько молодых людей одновременно сорвались со своих мест. Один выскочил на сцену, другой потащил неизвестно откуда взявшийся запасной шнур, третий уже возился с розеткой, а четвертый безмолвной тенью застыл за спиной доцента, готовый, в случае надобности, самоотверженно выполнить любое его поручение.
На новый щелчок по микрофону в мгновение ока налаженная техника отозвалась сухим треском, и молодые люди разом исчезли из поля зрения делегатов. Поблагодарив присутствующих, доцент Казбулатов обещал приложить все силы, чтобы оправдать оказанное ему высокое доверие. От волнения или недосыпания его голос дрожал и срывался. Затем он охарактеризовал представительность конференции, назвав число прибывших докторов и кандидатов наук, а также отметив участие в ней ряда лауреатов Государственной премии. Под лауреатами, количество которых не уточнялось, подразумевался один Андрей Аркадьевич Сумм, некогда удостоенный этого почетного звания за поэтические переводы с древнегреческого.
Среди однообразных рядов кресел и почти неразличимых из-за слепящего света прожекторов лиц Триэс пытался отыскать Инну. Казалось, они находились теперь в разных мирах, по ту и эту сторону световой завесы, как бы растворяющей, разъедающей вещное пространство зрительного зала.
По окончании краткой, но впечатляющей речи товарища Казбулатова, мелко семеня туго затянутыми длинной узкой юбкой ногами, на сцену вышла скрипачка в белой воздушной блузке. Она встала боком к столу президиума, опустила глаза и взмахнула смычком.
Томительные звуки скрипки как-то сразу усыпили Павла Игнатьевича Стружчука. Доктор из Москвы замер в неловкой позе и сохранял ее до конца выступления. Доцент же Казбулатов искоса поглядывал на Сергея Сергеевича, пытаясь понять, какое впечатление произвел музыкальный подарок на него. Не осталось ли у гостя неприятного осадка? Не обиделся ли он, что его не встретили на аэродроме и поселили отдельно от его аспирантки? Ведь делалось все возможное, чтобы Сергей Сергеевич постарался забыть это маленькое недоразумение. Его не желали обидеть. Нужно знать хоть немного местные трудности, чтобы понять причину отдельных недостатков и упущений при решении не только мелких, но и больших вопросов, порой даже весьма принципиального характера.
После выступления скрипачки доцент предоставил слово пробудившемуся Павлу Игнатьевичу, а тот, недолго думая, передал его профессору Степанову. Опасаясь и с самого начала ожидая этого момента, Инна пыталась теперь заставить себя поверить, что поднявшийся из-за стола президиума надменный господин и вчерашний Триэс, Солнечный юноша — это одно лицо. Чем более строгим, отчужденным казался он ей отсюда, из четвертого ряда партера, тем больше чувствовала она себя обманутой и оскорбленной. Дошло до того, что даже покровительственное упоминание о ее работах, связанных с кетенами, она восприняла как скрытую насмешку, мелкую подачку, как указание на разделявшую их дистанцию. Он ведь однажды уже поставил ее на место, едва поздоровавшись при посторонних.
То, что теперь разделяло их, было гораздо больше, чем разница положений. Из зрительного зала Инна смотрела на своего руководителя, точно на ледяную вершину крутой горы, от одной мысли сорваться с которой холодело все внутри. Душили слезы. Рвалась душа. Что-то до предела натягивалось в ней, и вот она уже чуть не вскрикнула от острой, пронзительной боли.
В перерыве Калерия Николаевна, как умела, пыталась отвлечь свою новую приятельницу от грустных мыслей, поднять ее ни с того ни с сего испортившееся настроение. Завела речь о Дамском комитете, к работе в котором собиралась привлечь и ее. Заметив направляющегося прямо к ним научного руководителя Инночки, ее милой соседки, Калерия Николаевна обрадованно встрепенулась, спешно поправила прическу, огладила платье на бедрах. Однако Триэс не только, казалось, не узнал ее, не только не поздоровался, но взглянул столь уничижительно, что бедная Калерия Николаевна вся разом поникла и сжалась. Безликая говорливая толпа сорвала ее с места, закрутила, смыла, унесла вниз по лестнице. Ее относило все дальше, а тех двоих точно магнитом притянуло друг к другу, и сквозь мелькающие просветы между чьими-то головами Калерия Николаевна видела то смущенное, вдруг заметно похорошевшее личико ее подопечной, то упрямый, коротко стриженный затылок невоспитанного профессора. Ее толкали, задевали, невежливо оглядывали. До нее никому не было дела. «Ох и штучка этот Солнечный!» — подумала Калерия Николаевна. О, она еще тогда обо всем догадалась, по дороге из аэропорта. Хотя они были едва знакомы, она-то его раскусила сразу. Все строил из себя невесть что, делал вид, что не такой, как все, а сам небось сбежал от жены в командировку и теперь спешит урвать у жизни удовольствие. Только и ждет, как бы сожрать бедняжку на скорую руку…
— Наконец-то! — воскликнул Триэс, едва они остались вдвоем.
Вдвоем? На них смотрели десятки глаз. Одни не скрывая жгучего любопытства, другие исподволь, третьи равнодушно.
— Где ты? Как устроилась?
Инна напряженно улыбалась.
— Завтра у тебя доклад. Подготовимся вместе. Сразу после вечернего заседания жди меня внизу. А сейчас — обедать.
Они спустились в просторный зал, напоминавший плоскую большую табакерку. Над одним из столиков призывно взметнулась рука. Это был Андрей Аркадьевич.
— Вы знакомы?
— Ваш муж ведь работает в нашем отделе?
— А? Да, работает…
— Андрей Аркадьевич… Инна…
— Очень приятно.
— Давайте же сядем.
— Можно и постоять… Как на рауте у королевы… Кстати, ваш муж…
Конец этого светского разговора ускользнул от Сергея Сергеевича. Официант принес меню. В ресторане было жарко и душно, перспектива — искажена и многократно сдвинута, точно Триэс смотрел в бесконечный зал сквозь стеклянную призму.
Речь зашла о дискретном переводе. Андрей Аркадьевич складывал пополам бумажную салфетку, разглаживал перегиб и снова складывал.
— А я считаю, что всякий человек творческой профессии, — заметил среди прочего Триэс, поддерживая общий разговор, — немного шарлатан, обязательно шаман, чуть-чуть авантюрист и фокусник.
Андрей Аркадьевич горячо согласился с этим, утверждал, что перевод — это, конечно, не только точное отражение оригинала, но и непременно свежий, девственный взгляд на него. Он даже сравнил перевод с экзотическим цветком, который быстро расцветает и столь же быстро вянет.
— Если научный результат не зависит от того, кто его получил, то перевод…
— Ошибаетесь, — возразил Триэс. — Еще как зависит! От того, кто. От того, как. Это, скорее, у вас нет свободы выбора. Дайте разным квалифицированным переводчикам один и тот же текст — и получите одинаковые переводы.
— Ну уж нет… В истории известен всего один такой случай, — не согласился на сей раз Андрей Аркадьевич. — Я имею в виду историю семидесяти двух старцев. Они взялись по распоряжению египетского царя перевести Ветхий завет на греческий язык. Переводчики не общались друг с другом, но когда тексты сверили, они совпали. Слово в слово.
— Вот видите.
— Так ведь тут — божественное провидение!.. Поверьте, даже вечные истины невозможно перевести однозначно на язык своего времени, поскольку истины живут дольше произведений искусства. Я всегда считал, что не следует переводить слова. И даже не всегда — смысл. Важно передать восприятие, впечатление… Настоящий перевод, если угодно, являет собой нечто большее, чем оригинал. Во всяком случае, безусловно, более полное, живое и действенное. В этом суть и движущая сила прогресса. Судите сами. Разве не перевод приносит оригиналу широкую известность? Он способствует чужой славе — славе автора, а не переводчика, это важно подчеркнуть. С тех самых пор, когда язык стал объединять и разъединять людей, переводу выпало на долю нести в себе не только новое эстетическое, но и этическое начало.
— Помилуйте, этика тут при чем?
— Тут, Сергей Сергеевич, и этика, и эстетика, и научный метод, и художественный инстинкт. Усилия автора соединяются с усилиями переводчиков. Тут мы видим соединение многих усилий, на протяжении веков, и как следствие — создание невиданного мощного энергетического потенциала. Но главное, конечно, инстинкт. Инстинкт и суммирование многих разнонаправленных усилий. Понимаете, о чем я толкую? Слияние науки и искусства при переводе происходит на границе анализа и синтеза. Но существует и промежуточная зона — загадочная, ничейная земля, некое колеблющееся силовое поле, образующееся в момент перехода из одной языковой стихии в другую… И вот здесь-то можно полагаться только на безошибочный инстинкт…
— Вы обрисовали картину, поразительно схожую с так называемой «зонной плавкой», — по-своему истолковал сказанное Триэс.
Рассуждения Андрея Аркадьевича как нельзя более отвечали внутреннему состоянию, в чем-то родственному мучительному переходу вещества из аморфной формы в кристаллическую, когда, уже расплавленное, оно, исподволь очищаясь, стягиваясь и внутренне напрягаясь, точно от боли, выстраивает из самого себя сначала едва заметные, потом все более отчетливые геометрически правильные структуры.
— Пусть «зонная». Или любая другая, Хотя ваше определение — просто великолепно. Зонная плавка. Замечательно! Переплавка образов, слов, понятий. Подарите мне это название, а? Уверяю вас, такая очистительная плавка лежит в основе любого перевода.
— Может, не только перевода? — высказал сомнение Триэс.
Он окликнул официанта. Андрей Аркадьевич полез за бумажником, Инна расстегнула кошелек.
— Не надо, друзья, — остановил их Сергей Сергеевич. — Позвольте мне. Я думаю, такая увлекательная лекция Андрея Аркадьевича стоит обеда.
Во вторник днем в обеденный перерыв Валерий Николаевич Ласточка писал письмо своему старшему сыну от первого брака. С мальчиком от второй жены он был не так близок, тот более походил на мать и его воспитывал теперь другой человек, а этот с годами стал вылитой копией отца, и, обращаясь к нему, Валерий Николаевич обращался как бы к себе самому, к своей душе, совести, разуму.
Поначалу детям, с которыми он не жил, много внимания уделяла общественность Института химии. Каждый праздник они получали праздничные открытки с поздравлениями и стихотворными пожеланиями вроде:
Однако давно уже местком не поздравлял старших сыновей — то ли потому, что они вовремя не вняли добрым советам общественности, то ли вышли из возраста, находящегося в сфере месткомовских забот.
Ласточке-отцу до тех пор не давали покоя укоры совести, пока он твердо не решил вступить со старшим сыном в обстоятельную систематическую переписку. А поскольку Валерий Николаевич ко всему, за что только ни брался, относился с той же серьезностью и ответственностью, с какой занимался научной работой, первые же эпистолярные опыты поставили перед ним ряд вопросов этического, педагогического и историко-философского характера. Приступив к изучению многочисленных литературных памятников по необходимости, так сказать, отцовского долга, Валерий Николаевич услышал в своей душе горячий отклик отзвучавшим давно голосам. Пожалуй, он всегда имел склонность к абстрактным размышлениям на моральные темы, но лишь теперь склонность эта получила толчок для всемерного развития.
Молодая жена Валерия Николаевича, вполне уважая и ценя его отцовские чувства, с настороженностью, однако, отнеслась к этой, еще одной, странности мужа. Как безумный он вдруг набросился на старые скучные книги, которые ни один современный нормальный человек не стал бы, конечно, читать. Глубоко убежденная в том, что вся книжная премудрость не стоит и одного идущего от души сердечного слова, она жалела не только его, такого нелепого, не приспособленного к жизни, но и себя, и, конечно, детей.
Случилось поэтому так, что Валерий Николаевич вынужден оказался писать свои родительские письма на работе. Отчасти это объяснялось соображениями маскировки и конспирации, отчасти — особым состоянием подъема, которого ему удавалось достичь лишь в стенах родной лаборатории. Начинал он обычно в обеденный перерыв, когда сослуживцы удалялись в столовую, а вечерами задерживался допоздна, раскладывая свои многочисленные выписки-пасьянсы на лабораторном столе. Это замечательное место Валерий Николаевич нашел не сразу, путем многочисленных проб и ошибок, ибо за письменным столом обуревавшие его педагогические идеи привычно вытеснялись химическими формулами, схемами и всякой текущей канцелярщиной. Поневоле приходилось мириться с некоторыми неудобствами. Прежде чем сесть за письмо, Валерий Николаевич освобождал себе место, переставлял весы, после чего принимался бродить по комнате, нагуливая некое особое приподнятое состояние души и устраняя малейший замеченный беспорядок. После этого Валерий Николаевич принимался за дело и лишь в последнюю минуту обеденного перерыва, голодный, измотанный, но счастливый, поспешно собирал разложенные по всему столу бумаги и ставил весы на место — так что и сотрудники ни о чем не догадывались.
Итак, 3 июля, во вторник, Валерий Николаевич, приступил к написанию Седьмого письма своему старшему сыну.
«Дорогой сын!
В ответ на твои возражения хочу напомнить тебе, что принципат Августа был едва ли не первым в истории примером режима, основанного на политическом лицемерии, возведенном в принцип. Эта государственная система последовательно, сознательно и цинично выдавалась официальной пропагандой не за то, чем была на самом деле.
Особо хочу обратить твое внимание на судьбу великого Овидия, сосланного и умершего на чужбине. На него обрушилась опала не потому, что он находился в оппозиции режиму Августа. Скорее наоборот. Овидий был прямым порождением этого режима, сознавал это, был ему благодарен, любил и воспевал его. А режим хотел, чтобы его воспевали не за то, чем он был, а за то, чем желал казаться.
Замечу также, что учение о добродетели как о высшем и единственном, по существу, благе требовало безразличия к богатству, почестям и, независимо от воли его приверженцев, таило в себе оппозиционность по отношению к властям, ибо утверждало внутреннюю свободу человека. Не случайно поэтому многие римские сенаторы были казнены. Существовало даже мнение, что единственной наградой за добродетель служит неминуемая гибель. Для своего времени утверждение это было столь же расхожим, как и более поздняя мысль: нравственность есть красота философии.
Ошибка твоя, пожалуй, заключается вот в чем. С одной стороны, ты отрываешь понятие нравственности от времени, к которому это понятие относится, с другой — пытаешься вывести современные нормы поведения из собственного крошечного опыта. Самоуверенность молодости заставляет поначалу всех нас заблуждаться на сей счет. Впрочем, меня радует твоя откровенность. Позволь же и мне высказаться совершенно чистосердечно по интересующей нас проблеме.
Попытайся приглядеться к студенческой среде, в которой тебе предстоит провести еще несколько лет, с тем же пристальным вниманием, с каким вглядываешься в себя, и ты обнаружишь среди товарищей будущих Платонов, Сократов, Сенек, которых, кстати, терзали некогда те же вопросы. Нет более увлекательного и полезного занятия, чем угадывать в крошечном ростке будущее дерево. Не мудрено признавать давно всеми признанное. Не требуется большого ума и таланта, чтобы сокрушаться по поводу недостатка интересных людей вокруг. Попробуй найти интересное в неинтересном, великое в малом, себя — в других. Определи круг своих устойчивых пристрастий, развей способность к самостоятельному мышлению, ибо нет ничего проще, нежели симулировать умственные способности, прибегая к фрондерству, нигилизму и пустому нытью.
Остерегайся считать кого-либо ниже себя. Куст орешника выше ростка дуба, бамбук растет быстрее, чем сосна. Умей заглянуть в будущее. Допустим, в чем-то ты опередил сверстников, твои часы убежали вперед. Как ни спеши, жизнь все равно догонит. Убежать от нее нельзя — можешь не сомневаться. Постарайся лучше приблизиться к ней, прошагать рядом как можно дольше. И будь готов к приходу того дня, когда обнаружишь, что уже не поспеваешь за временем.
Ты просишься в прошлое, обнаружив там много такого, что соответствует твоим нынешним склонностям, а я утверждаю: ты рвешься в будущее. Такое случается. Ожог кипятком воспринимается порой как соприкосновение с чем-то ледяным, радость прикидывается печалью, боль прячется за улыбку. Так и ты спешишь в будущее, уверяя себя и меня, что «тоскуешь» по прошлому, свидетелем которого тебе не довелось быть.
Насколько могу судить из последнего письма, у тебя постепенно складывается самостоятельный взгляд на вещи. Это, безусловно, сделает твою молодость более мучительной, зрелость — осмысленной, а старость — безмятежной. Знай же, что ограничивать себя в удовольствиях не более важно, чем предаваться им. Найди свою меру и помни: неумеренность в молодости оплачивается потом вынужденной воздержанностью, порой весьма унизительной. Но и того остерегайся, чтобы остаться у молодости в долгу. Рано или поздно все равно придется платить.
Сейчас ты занят созданием эскиза будущего. Замысел можно погубить, но и усовершенствовать. Все зависит от безошибочности чутья и самодисциплины. Зрение молодости — глаза, зрение старости — память.
Не ходи к людям с пустыми руками. Спеши давать, не спеши брать. С тяжелой ношей трудно идти вперед. Чем овладеешь, скоро приестся, чем пренебрежешь теперь, окажется единственной ценностью, о которой будешь вспоминать со слезами благодарности.
Еще одно замечание. Пусть оно лучше обидит тебя, чем оставит равнодушным. Я о твоей небрежной манере излагать свои мысли, не заботясь о том, чтобы довести каждую до конца. Язык мысли должен быть по возможности ясен и прост. Не годится засорять его недолговечными словами. Если же новые мысли потребуют новой почвы, выбирай ее обдуманно, берегись пустой игры слов, нередко пытающейся скрыться под личиной оригинальности.
И еще: опасайся собственного невежества. Судить о чем-либо с такой уверенностью, с какой судишь ты, можно лишь имея на то безусловное моральное право. Твои знания о предмете должны, по крайней мере, не уступать знаниям твоих оппонентов. Смешно, и только, когда кочка критикует гору.
Должен признаться, что к некоторым оборотам твоей речи я начал уже привыкать. До чего восприимчива наша душа и гибок разум! То чуждое, непонятное и потому зачастую неприятное, на что наталкиваешься впервые, очень скоро может сделаться понятным и вполне приемлемым.
Сейчас я думаю о том, что всякий возраст имеет свои горизонты. Ты наверняка знаешь нечто такое, о чем я давно забыл или никогда не знал. Но и ты допусти, что мое понимание отдельных вещей может достигать такого уровня, о существовании которого ты даже не помышляешь. В чем-то, прошу тебя, просто доверься мне. Ведь способность верить — одна из замечательнейших способностей человека.
Любое время во всеуслышанье или тайком пытается внести исправления в смету, составленную предшественниками. То, что еще вчера ценилось на вес золота, сегодня выбрасывается на рынок истории по стоимости металлолома. Поэтому, производя оценку, сверяйся не с пожелтевшими ведомостями, которые кому-то было лень или недосуг обновить, и не со свежими счетами, подписанными сильными мира сего, а с собственными естественными запросами и потребностями. Чего не хватает тебе, то и считай ценным. Свежего воздуха? Хороших книг? Времени? Ума? Веры? Ничего не жалей для того, чтобы заполучить их.
Крепко жму руку».
Когда у Пал Палыча Скипетрова родился сын Сережа, Институт химии представлял собой довольно скромное учреждение, возникшее на месте небольшого населенного пункта Лунино, который, постепенно разрастаясь, стал крупным научно-исследовательским центром. Речка Белая Вода, охватывающая его обширной петлей с юга, из источника питья со временем превратилась в приемник производственных стоков и, не утратив своей живописности, оказалась совершенно непригодной даже для купания лошадей, каковые, кстати сказать, тоже постепенно исчезли. С севера к Лунину вплотную подступали леса. Одна-единственная проселочная дорога, связывавшая когда-то княжеский дворец, церковь и близлежащую деревеньку с большим миром, как бы расщепилась, распахнулась веером в разные стороны, и теперь асфальтовые шоссе соединяли Лунино с Лютамшорами и Королизой, Атлеткой и Близким — населенными пунктами, где располагались всевозможные родственные предприятия и учреждения. Дворец стал областным музеем, а в одном из его вспомогательных помещений разместился Шестой административный корпус Института химии. Вместе со строительством новых лабораторных зданий, жилых домов городского типа и коттеджей для квалифицированных специалистов строилась, достраивалась, перестраивалась, разветвлялась и научная тематика института. Люди, словно дома, росли на глазах, и ко времени, когда Скипетров-младший стал живым, сообразительным мальчиком, защитить диссертацию в Институте химии стало уже не таким простым делом, как в те незабываемые годы, когда его юная мать зачала будущего члена-корреспондента.
Жизнь на свежем привольном воздухе способствовала быстрому физическому формированию ребенка, чем-то напоминавшему стремительный научный рост его отца. Летом он пропадал с друзьями в близлежащих лесах, увлекался рыбной ловлей, а зимой, особенно в оттепель, после обильного снегопада, развлекался тем, что вместе со своим приятелем, тоже профессорским сынком, лепил большой снежный ком и вкатывал его на горку неподалеку от стеклодувной мастерской, обслуживавшей тогда весь институт. Затаившись, мальчики ждали. Но вот кто-нибудь в телогрейке, накинутой поверх белого халата, появлялся на дорожке со стеклянным прибором в руках. Ребята подталкивали ком к краю обрыва, он катился вниз и сбивал идущего с ног. Прибор, конечно, ломался, и это вызывало у подрастающих оболтусов бурный восторг, усиливаемый чувством страха перед возмездием.
С годами, по известной уже причине, рыба в Белой Воде окончательно перевелась, да и свободного времени для рыбной ловли оставалось все меньше: приближался день окончания средней школы. Тем же летом Сережу отправили в университет, где у Пал Палыча было много учеников, друзей и знакомых. Единственным доводом против химии как будущей специальности служило пристрастие молодого Скипетрова ко всякого рода рискованным экспериментам, мистификациям и розыгрышам. Он хотел стать иллюзионистом, мечтал об актерской карьере, но Пал Палыч не счел возможность признать доводы сына убедительными.
При поступлении в благословенный родителем университет Скипетров-младший вполне отдавал себе отчет в том, что его подготовка и знания оставляют желать много лучшего. Рассчитывать можно было только на чудо, и чудо произошло: его приняли. Уже тогда Сергей Павлович мог обратить внимание на одно удивительное обстоятельство, вряд ли обусловленное только счастливой случайностью. Так, преподаватель, принимавший экзамен по математике, прекратил вдруг задавать вопросы именно в тот момент, когда экзаменуемый оказался в затруднительном положении, а по химии его и вовсе не стали спрашивать. Листок, списанный со шпаргалки, послужил достаточным основанием для получения отличной оценки.
Было бы преувеличением сказать, что юноша почувствовал себя на седьмом небе, став студентом химического факультета, но успех, несомненно, окрылил его. Имя отца или собственный дар, им тогда еще не оцененный, точно божеское благословение и впредь служили незримой защитой от превратностей судьбы. По окончании университета Сергея оставили в аспирантуре, и в Институт химии он вернулся кандидатом наук.
Уже в период подготовки к защите Сергей Павлович мог заметить, что все вокруг, точно сговорившись, видят в его работе лишь то, что сам бы он желал в ней видеть, и не замечают тех сомнительных в научном отношении мест, недочетов и недостатков, каковые присущи едва ли не любой диссертации. Неведомая сила заставляла людей, гораздо более знающих, опытных и искушенных, почтительно внимать любым его речам, потакать капризам, разделять заблуждения.
«Будешь слушаться, и я сделаю из тебя человека», — часто повторял в письмах и при каждой встрече отец. И чем увереннее Скипетров-младший шел к намеченной цели, тем более послушными его воле и доброжелательными становились те, от кого зависел дальнейший успех младшего из династии Скипетровых. Послушание вознаграждалось послушанием. Уже не он шел за кем-то — другие следовали за ним, будто слепые за поводырем. Стоило возникнуть препятствию на пути, стоило пожаловаться отцу: «Иван Иванович несправедлив ко мне», — стоило даже мысленно представить злонамеренного Ивана Ивановича поверженным, как какая-нибудь нелепая случайность, непредвиденное стечение обстоятельств то ли камнем падали несчастному Ивану Ивановичу на голову, то ли скользкой арбузной коркой подсовывались прямо под ногу. Вот уже и на заслуженную премию не выдвигали бедного Ивана Ивановича. И куда-то там не выбирали. Словно одной магической силы взгляда Сергея Павловича было достаточно, чтобы управлять неведомым ходом событий, хотя сам Сергей Павлович все еще не имел тогда ясного представления о том, к чему приведут в конце концов эти его необыкновенные способности.
Горная тропа, по которой взбиралось новое поколение питомцев Института химии, становилась все уже, подъем — круче, а количество желающих достичь вершин продолжало расти. Шли гуськом, и уже одних лишь физических данных, а также прилежания, умения, долготерпения оказывалось мало, чтобы выйти победителем из этого соревнования, носящего уже массовый характер. В дело вступал интеллект, способность быстро ориентироваться на местности, решительно обходить зазевавшихся, попридерживать слишком ретивых.
Во время защиты сыном докторской диссертации академик Пал Палыч Скипетров свое место председателя большого ученого совета, которое он бессменно занимал энное количество лет, как и полагалось по процедуре, уступил заместителю, сам же смешался с публикой, примостился на неприметном боковом сиденье, ссутулился и затих. Он ни с кем не шептался, никому не бросал многозначительных взглядов, никого ни о чем не просил, но чем незаметнее казалась его фигура выступавшим с кафедры, тем громче звучало похвальное слово в адрес соискателя, тем натуральнее отдельные голоса сливались в сладчайший хор. Порой складывалось даже обратное впечатление: будто присутствие Пал Палыча сдерживает восторги ораторов, опасающихся прослыть льстецами. Вот ведь и отдельные замечания по работе возникли, и даже завязалась небольшая дискуссия, и естественно было предположить, что кто-нибудь, как это обычно бывает, возьмет да и проголосует против или опустит в урну как бы по рассеянности недействительный бюллетень. Но стоило только Сергею Павловичу вдруг подумать про себя: «Должно быть, единогласно», — как председатель счетной комиссии тотчас произнес это слово вслух, после чего переполненный зал разразился бурей аплодисментов.
И еще раз, на академических выборах, суждено было испытать Сергею Павловичу незримую свою силу, чтобы окончательно понять, каким радостным даром наделила его щедрая природа.
Самому академику все-таки посчастливилось увидеть сына членом-корреспондентом Академии наук. После его смерти, однако, Сергей Павлович сильно переменился. Он уединенно жил теперь в отдельном коттедже вдвоем с матерью, женат не был, женщин избегал. Многие находили его поведение странным. Запасшись набором химических реактивов и простейшей лабораторной посудой, он все вечера при запертых дверях, наподобие какого-нибудь алхимика, ставил нехитрые школьные опыты. Все прочее его мало интересовало. Он уже достаточно хорошо изучил себя. Регуляция собственного тепловыделения, повышенная способность с помощью зон Захарьина — Геда воспринимать любые внешние раздражения, манипуляции собственными полями, а также чтение мыслей, гипноз — все это было пройденным этапом. Ему ничего не стоило, например, узнать, даже не выходя из дома, что думал о нем любой из институтских сотрудников, однако такое знание, увы, не приносило радости. Он пробовал силой мысли передвигать неодушевленные предметы, подумывал об опытах по перевоплощению разных животных с одновременным перемещением их в пространстве на любое, доступное воображению, расстояние и предвидел трудности. И опасался огласки. И все больше замыкался в себе.
Случай открыл перед Сергеем Павловичем новые возможности, утолив на какое-то время неодолимую потребность в реализации его чудодейственных сил. Сопровождая как-то делегацию иностранцев по Машинному залу, Сергей Павлович обратил внимание на фразу, только что отпечатанную с красной строки записывающим устройством «Латино сине флектионе». Она в точности соответствовала некоему постороннему соображению, сию секунду промелькнувшему у него в мозгу. Что это было: телепатическое чтение машинной программы или, напротив, беспрецедентная способность произвольно менять ее? Скипетров-младший нарочно несколько отстал от гостей, сосредоточился и послал мощный направленный импульс. Потом, как бы невзначай, снова подошел к машине, взглянул на выползающий текст и с детским почти удовольствием прочитал: «Если будешь слушаться, я сделаю из тебя человека». Теперь сомнений не оставалось: машина подчинялась Сергею Павловичу на расстоянии.
Программа посещения зарубежными специалистами Машинного зала неизменно включала полуделовую шутку, придуманную в свое время Андреем Аркадьевичем Суммом и утвержденную в установленном порядке заместителем директора по научной работе товарищем Крупновым В. В. На глазах у посетителей компьютер демонстрировал свою способность одновременно переводить на английский, немецкий и французский языки отрывок из поэмы «Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границей, дан л’этранже»:
Вместе с ксерокопиями текста мятлевского оригинала переводы этих стихов дарились иностранцам на отдельных листах с красочной эмблемой Института химии в правом верхнем углу. Добрая шутка позволяла не только развлечь гостей, но и не допустить утечки информации, касающейся теории и практики дискретного перевода, а также характера тематики, которой занимался институт.
Вряд ли Андрей Аркадьевич был совсем уж оригинален в своей выдумке. Побывавшие за рубежом специалисты привозили оттуда примерно такие же афишки, отличающиеся от лунинских, может, только лучшим качеством бумаги и оформления. Среди множества хранимых в отделе информации листков-сувениров, реклам и буклетов некоторые также содержали стихи. Например, такие:
Далее следовало нечто вроде свободного перевода этих строк на французский и, не менее свободного — обратного, на русский. Получалось довольно неожиданно:
В качестве резюме фирма или торговая организация предлагала потенциальному клиенту свои многочисленные услуги. Компьютерную технику и разнообразные услуги, с нею связанные, сбывали на мировом рынке под поэтическим соусом.
Посмеявшись приличия ради вместе со смешливыми иностранцами и вежливо распрощавшись с ними, Сергей Павлович отправился домой, накрепко замкнул дверь кабинета, опустился в любимое отцовское кресло, прикрыл глаза, расслабился, сосредоточился и трижды, с пятиминутными паузами, медленно продиктовал уже известную фразу. После этого он, преодолевая изнурительную усталость, поспешил в Машинный зал, надеясь попасть туда прежде, чем очередной рулон с текстом поступит на редакторскую обработку. Под первым же благовидным предлогом Сергей Павлович осмотрел все записывающие устройства и наконец обнаружил то, что искал. Продиктованная им фраза снова была отпечатана — на этот раз трижды с красной строки и через равные интервалы, заполненные каким-то химическим текстом.
Обретя неограниченную власть над машиной, Сергей Павлович получил возможность ставить свои опыты, не опасаясь более разоблачений. Чтобы вполне самоопределиться и понять, к какому все-таки виду магии они примыкают, Сергей Павлович извлек из отцовского книжного шкафа реликтовый фолиант в старинном кожаном переплете, где на немецком языке описывалась жизнь и деятельность рационалиста Абеляра, преподавателя Парижского университета. Книга эта, купленная за бесценок Пал Палычем в лихие годы, когда даже великие произведения искусства можно было приобрести на обычную профессорскую зарплату, повествовала о покаянии злосчастного мага в своих грехах после того, как его внуки, неосторожно завладев колдовскими книгами, были растерзаны дьяволом. И хотя у Сергея Павловича не было внуков и с дьяволом, в отличие от Абеляра, он трудового соглашения не заключал, да и не так уж хорошо разбирал старонемецкий текст, ему тем не менее сделалось страшно, и несколько дней после этого он не производил никаких парапсихологических опытов, ограничиваясь одними химическими.
В институте Сергей Павлович появлялся редко, разве что встречал и сопровождал иногда зарубежные делегации. Всякого рода совещаний и административных контактов избегал. 2 июля на заседании расширенного Президиума научно-технического совета он также отсутствовал, сославшись, как обычно, на плохое самочувствие. Ближе к вечеру, точнее в начале пятого, Сергей Павлович зашел к заведующему отделом Сироте, чтобы попросить некоторые недостающие реактивы для домашних опытов. В кабинете он застал рыжеволосого молодого человека, коего Сирота настойчиво уговаривал перейти работать в отдел информации, обещая повышение зарплаты. Начальник отдела приводил всевозможные разумные доводы в пользу такого решения, но виду молодого человека был настолько растерянный и несчастный, будто речь шла о смертном приговоре. При виде Сергея Павловича Сирота вскочил с места, радостно изумленный его неожиданным визитом.
— Вы бы позвонили, Сергей Павлович… Я бы вам лично — все что нужно… А то затрудняете себя…
По пути домой Сергей Павлович неотступно думал о молодом человеке. В его возрасте он уже, пожалуй, готовился к защите докторской. Казавшийся скромным, деликатным и беззащитным в то же время, молодой человек невольно вызывал симпатию. «Таких бы только и поддерживать, — меланхолически подумал Сергей Павлович. — Руководитель, что ли, попался ему никудышный? Или отношения не сложились? Кто-то порхает себе с цветка на цветок, а тут мыкайся всю жизнь младшим научным сотрудником…»
И Сергею Павловичу вдруг привиделся этот странный юноша на фоне цветущего луга. И слетевшая с клевера огромная белая бабочка как бы приблизилась к нему и теперь порхала совсем близко. Ее крылья то заслоняли, то открывали его лицо, эти недоумевающие глаза и волосы, похожие на цветок огненного горицвета. Взмахи крыльев участились, все замелькало и зарябило перед замутившимся взором Сергея Павловича. Кругом пошла голова.
У себя в кабинете Сергей Павлович устало опустился в кресло. Оцепеневшее тело было охвачено мучительной истомой. Точно выводок мартовских кошек поселился в нем, урча и царапаясь. Перед глазами продолжало мелькать. Он сдерживал себя сколько мог, пытаясь побороть дьявольское искушение, но вдруг что-то предательски екнуло в груди, мельтешение прекратилось, лицо и бабочка слились воедино, затем распались. Сергей Павлович скорее почувствовал, чем догадался: произошло непоправимое. Нечеловеческим усилием он вновь мысленно соединил расщепившиеся зрительные образы, точно слил два раствора, и, затаив дыхание, некоторое время наблюдал, как медленно выпадает осадок.
Все было кончено. Обессиленный экспериментатор вытер холодный пот со лба и неподвижно просидел в кресле до глубокого вечера. От ужина отказался, лег в постель, но заснуть не мог. Часы в кабинете пробили двенадцать. Сергей Павлович лежал с закрытыми глазами, укутавшись с головой пледом, и на фоне непроглядного мрака, точно на проступающем фотографическом снимке, смутно различал какую-то дверь, распахнутую в ночь, силуэты деревьев и неясную фигуру, прислонившуюся к косяку. В зашторенное окно нестерпимо ярко светила огненно-рыжая луна.
Поскольку Никодиму Агрикалчевичу Праведникову как председателю идеологической комиссии отдела информации и по личной просьбе Вигена Германовича пришлось разбираться в запутанном деле Таганкова, он прежде всего установил, что все зримые и незримые нити тянутся к первому понедельнику июля. Именно тогда странные события, этого дела касающиеся, начали разворачиваться с угрожающей быстротой. Ничем как будто для Лунина не примечательный, если не считать внеочередного расширенного заседания Президиума научно-технического совета, день этот тем не менее явился в некотором роде поворотным в длинной цепи не вполне понятных явлений, о которых Никодим Агрикалчевич старался собрать теперь наиболее полные и достоверные сведения.
Итак, 2 июля — Международный день кооперации. Продолжительность этого дня составляет 17 часов 30 минут. Обеденный перерыв в Институте химии. Таганков снимает халат, моет руки. Ласточка отказывается идти со всеми в столовую под предлогом каких-то неотложных дел.
— Доведешь ты себя, — замечает Каледин.
А Валерий Николаевич только улыбается.
— Ты поди в зеркало полюбуйся.
— Ну и что?
— Дистрофик.
— У меня вполне нормальный вес, — возражает Ласточка. — Легкий спортивный.
— Вот-вот…
— Аскольд, скажи.
Таганков не поддерживает разговора. Они с Гурием выходят на улицу, идут по асфальтированной дорожке мимо знаменитой горки возле старой стеклодувной мастерской, стоящих в глубине коттеджей и недостроенного пятиэтажного корпуса, вдоль аллеи, обсаженной старыми липами. Душно. Парит. Слышны далекие раскаты грома. Просто нечем дышать.
Несмотря на понедельник, в столовой мало народа. Лето, время отпусков. Они встают в небольшую очередь. Перед ними стоит Дина Константиновна Степанова, или просто Дина, жена их шефа. Дина возглавляет группу международного сотрудничества в отделе информации. Уже не очень молодая, холеная дама. Профессорская жена. В свое время с ней и с Сережей Степановым Гурий был в приятельских отношениях — до того, как Триэс защитил докторскую, стал заведующим. Дружили, можно сказать, семьями. В ту пору и у Гурия была семья.
Дина оборачивается. Они кивают друг другу.
— Добрый день.
— Добрый день.
И ни слова больше.
За многие годы Гурий впервые встречает Дину в институтской столовой. Дочь выдала замуж, мужа отправила в командировку, а для себя одной лень готовить. Так объясняет Гурий присутствие здесь Дины.
— Что это с Валерием Николаевичем? — спрашивает Аскольд.
— А?
— Что-то он совсем перестал обедать. И вообще…
— Экономит. Детишкам на молочишко.
— Может, случилось что?
— Гурий… Если не трудно… Пожалуйста… Компот…
Это Дина. Сплошные манеры. Верх вежливости. Что-что, а уж это она умеет.
Каледин молча тянет жилистую руку к стальной полке, сплошь уставленной стаканами со сладковатым пойлом, передает компот. Туда-сюда бегают желваки по скулам.
— Не бери в голову, — советует Аскольду, бросая быстрый взгляд на его полупустой поднос. — По Валеркиным стопам решил?
— Просто жарко. Есть не хочется.
— Я вот всегда хочу.
— Тоже ненормально.
Они садятся за столик неподалеку от окна, разгружают подносы.
— Знаешь, — говорит Аскольд, — в последнее время со всеми нами что-то происходит.
— Ну и мясо! — ворчит Гурий. — Есть нечего. Детсадовские порции.
— Еще эти бабочки…
— Бабочки?
— Да, бабочки за окном.
— Ну допустим…
— Мне давно не дает покоя одна вещь. У кротонов есть непонятное свойство…
— Не обольщайся. Все интересное там уже сделано.
— Я к тому, что при определенных условиях их, наверно, можно легко превратить…
— При о п р е д е л е н н ы х условиях, — язвительно перебивает Гурий, — можно и железо в золото превратить.
Дине Степановой, сидящей в другом конце зала, становится хорошо виден теперь его нервный, резко очерченный профиль. «Как он переменился! — думает. — Какое неприветливое, злое лицо. С годами, говорят, недостатки усиливаются. А что происходит с достоинствами? Жить с таким человеком, конечно, невыносимо. Бедная Лиза! Можно ли ее осуждать? К тому же он слишком самолюбив и завистлив. До сих пор не простил Сереже успеха». Дина рассеянно помешивает ложкой суп, съедает несколько ложек, к биточкам не притрагивается. Не вкусно. Тянется к сумке, достает зеркальце, поднимается из-за стола, собирается уйти, спохватывается, составляет грязные тарелки, набрасывает на плечо ремень сумки. Затем направляется к окну мойки — прямая, стройная, с высоко поднятой головой.
Толкнув наружную стеклянную дверь, Дина разом превращается в райскую птичку — так высвечивает ее фигуру естественный свет, так играет легкий порыв ветра подолом яркого платья.
Гурий смотрит ей вслед и словно не видит.
— Ты не находишь, например, что у Валерия Николаевича появились причуды?
— Что?.. Нет, не нахожу.
— Вещи с места на место переставляет… Весы… Вообще эти кротоны как-то странно влияют.
— Не выдумывай.
— Вроде и запах неприятный, но постепенно так привыкаешь, что даже тянет пото́м.
— Ерунда. Вещи двигают только после отравления ртутью.
— На всех, наверно, действует по-разному…
Когда вышли из столовой, небо было по-прежнему тусклым, безжизненно-серым.
— Пообедали за двадцать минут, — сказал Гурий, взглянув на часы. — Рекорд. Посидим немного?
Они нашли свободную лавочку в тени под липой, как раз напротив скипетровского коттеджа.
— Или, может, зайдем в гости к академику?
— Я совсем, кстати, не знаю его работ.
— Немного потерял.
— Он чем занимается?
— Да ничем.
— Как это?
— Теперь ему без папы в академики не пробиться, а напрасно суетиться зачем? К тому же он с сильным приветом. — Гурий покрутил пальцем около виска. — Вроде бы наследственное.
В лабораторию они вернулись за несколько минут до конца обеденного перерыва. Посреди комнаты стоял Ласточка с весами в руках. Он неловко обхватил их, прижимая к себе, и от неожиданности чуть не выронил, когда дверь вдруг открылась. Не сказав ни слова, он неверными шагами направился к лабораторному столу. Поставив же весы на место, Валерий Николаевич как-то смущенно кашлянул и виновато улыбнулся. Каледин и Таганков в свою очередь только многозначительно переглянулись, после чего каждый занялся своим делом.
Гигантская туча, так и не сумевшая пролиться грозой над Лунином, решительно двинулась на юг. Побрызгав мелким дождичком над Атлеткой, Близким и Королизой, она отправилась в далекий путь, ибо возникшая над горами Северного Кавказа область сильного разряжения создала благоприятные условия для ее движения к намеченной цели. В ее сторону поглядывали с опаской. Уже поднявшиеся в воздух самолеты облетали ее на почтительном расстоянии. Аэродромные службы задерживали очередные рейсы. Люди поднимали вопрошающие лица к небу, качали головами, хватались за сердце, слушали радио. Синоптики обещали день без осадков, тогда как туча решительно объявляла о своем приближении глухими раскатами грома. Лаяли собаки, испуганно ржали немногие сохранившиеся в области лошади, а туча тем временем проплывала стороной, всячески сдерживая мимолетные свои порывы, дабы не разразиться ливнем раньше времени. Словно послушный зову крови последний представитель вымирающего племени, она приняла твердое решение достичь южных гор и только там умереть.
Самолет, на котором летел переводчик Андрей Аркадьевич Сумм, встретился с тучей примерно через полтора часа лета по роковой случайности. Некий пассажир, вопреки существующим правилам, включил транзисторный радиоприемник, из-за какой-то технической неисправности действующий одновременно и как передатчик. Приемник помешал работе бортовой радиостанции, сигналы опасности не были приняты, и сто пятьдесят пассажиров, не считая экипажа, оказались в самом центре грозы. Вполне возможно, что самолет не разнесло на куски прямым попаданием перуновой стрелы лишь потому, что туча восприняла его вторжение как провокацию. Она ворчала, огрызалась, пугала бесшумными вспышками голубого света, не осмеливаясь, однако, прибегнуть, к более действенным мерам, поскольку подозревала, что этот неуклюжий летательный аппарат подослан людьми с коварным намерением прервать ее жизнь прежде, чем она успеет достигнуть гор.
Тем временем очень будничный голос бортпроводницы сообщал, что полет проходит нормально, на должной высоте и с намеченной скоростью, что температура воздуха в Минеральных Водах, поданным метеосводки, вполне умеренная — не выше и не ниже той, какую любят авиапассажиры всех авиалиний.
В пункт назначения самолет прибыл поздно вечером. Круглосуточно дежурившие на аэродроме товарищи, встретив Андрея Аркадьевича, повезли его в Дом почетных гостей, где пустовала Дубовая комната на первом этаже, забронированная для академика Добросердова. Только в последнюю минуту выяснилось, что академик на конференцию не приедет.
Осмотревшись, Андрей Аркадьевич в первое мгновение даже подумал, что самолет так и не вылетел из грозовой тучи, а сам он, Андрей Аркадьевич, в данный момент перенесен в один из уютных, привилегированных уголков рая. Но за какие такие добродетели? Пожалуй, единственной общепризнанной заслугой из всех, какие он мог теперь припомнить, было некогда присвоенное ему звание лауреата Государственной премии.
Разоблачению мнимого чуда способствовал разыгравшийся голод, обостренный долгой дорогой и пережитой опасностью. Он-то и положил конец всяким сомнениям. Не в силах терпеть долее, Андрей Аркадьевич в поисках еды приоткрыл дверь своей комнаты и выглянул в коридор, освещенный электрическими свечами в позолоченных бра. Обстановка дома с ее многочисленными столиками на изогнутых ножках, скульптурами и картинами несколько напоминала лунинский дворец, но при этом современная эпоха слишком уж решительно заявляла о себе. Вблизи рай оказался искусственным. Все это были как бы лишенные изначальной своей души, без должной искусности переведенные с языка девятнадцатого столетия на язык двадцатого века вещи «под старину», словно бы по чьему-то неписаному разрешению получившие здесь исключительное право выдавать себя не за то, чем являлись на самом деле.
Миновав гостиную с чучелом медведя, Андрей Аркадьевич привычно пригнулся, чтобы не задеть головою о косяк, и оказался в небольшой зале. Стены ее были затянуты розовым шелком, с потолка свисала искрящаяся огнями люстра, вдоль одной из стен тянулся застекленный шкаф темного дерева, содержавший богатые запасы посуды, вдоль другой — несколько полок со всевозможными причудливыми бутылками. Инстинкт не обманул опытного информатора. Он пришел именно туда, куда стремился. Посредине стоял овальный стол с разнообразной едой, судя по всему недавно накрытый, а рядом, на столах поменьше, теснились уже откупоренные бутылки, рюмки всех сортов и калибров, хрустальные вазы, пирамиды чистых тарелок, корзинки с хлебом и фруктами, подносики с вилками, ножами, ложками, и все это художественно перемежалось какими-то цветными баночками с фирменными наклейками, коробочками, лоточками, графинчиками и пузырьками.
Андрей Аркадьевич прислушался, но в доме стояла полная, даже пугающая какая-то тишина. Он взял чистую тарелку, подцепил вилкой куриную ногу, обтянутую поджаристой, хрустящей корочкой, ухватил несколько стебельков свежей зелени, а также огромный, без единого изъяна помидор и, примостившись на краешке стула, принялся за еду. Несколько утолив голод, он потянулся к соседнему столику, настороженно оглянулся, словно опасаясь быть застигнутым врасплох, и налил себе неполный бокал из самой красивой бутылки. Потом, уже осмелев, стал пробовать все подряд, на чем ни останавливался взгляд.
В это время в залу совершенно бесшумно вошел представительный мужчина с тщательно расчесанными на косой пробор вьющимися волосами. Посадка головы у незнакомца была гордая, и держался он, пожалуй, даже чересчур высокомерно, так что поначалу Андрей Аркадьевич принял его за официанта, но уже в следующую минуту, когда вошедший с хозяйским видом, капризно оттопырив губу, отчего лицо его приобрело брезгливое выражение, ковырнул себе ложкой черной икры и отделил ножом кусочек масла, Андрей Аркадьевич понял, что непростительно ошибся.
— Вы здесь живете? — набравшись смелости, спросил он.
— В Голубой комнате, — ответил товарищ, мелкими, умелыми движениями намазывая масло на хлеб.
— На первом этаже?
— Да, наверху нет ничего приличного.
— А я вот только что приехал.
— И где вас поселили?
— В Дубовой.
— Ну ничего. Правда, маловата. Лучшая комната здесь — Голубая. Потом идут Каминная, Янтарная, Гобеленовая, Эвкалиптовая, Зеркальная…
— Что вы! У меня великолепные апартаменты. Такой простор. Признаться, я никогда еще так не жил.
— Посмотрели бы вы остальные. Можем зайти ко мне после ужина.
— Благодарю вас… — Андрей Аркадьевич смешался. — Разрешите представиться. Сумм Андрей Аркадьевич. Переводчик.
— Виталий Евгеньевич…
Незнакомец протянул руку.
Выглядел он настолько же моложе Андрея Аркадьевича, насколько и солиднее, и было в его облике нечто такое, что заставило Андрея Аркадьевича воздержаться от дальнейших расспросов. Он вдруг почувствовал, что робеет перед Виталием Евгеньевичем, что высокое положение Виталия Евгеньевича позволяет задавать любые вопросы, тогда как Андрею Аркадьевичу задавать их не всегда и прилично.
— В книге почетных гостей расписались? — поинтересовался Виталий Евгеньевич.
— Как вы сказали?
— Ну там, у входа.
Ни в какой книге Андрею Аркадьевичу расписываться, конечно, не предлагали. Он решил, что Виталий Евгеньевич принимает его за более значительное лицо, чем то, каковым он на самом деле является, и постыдился признаться, что попал сюда по счастливой случайности, если только не по счастливому недоразумению. Виталий Евгеньевич взял еще немного икры и плеснул минеральной воды в широкий хрустальный стакан.
— Я, собственно, из Института химии. Занимаюсь информацией.
— Это теперь модно.
— Приехал вот на химическую конференцию, хотя сам и не химик.
— Я тоже не химик, — сказал Виталий Евгеньевич. — И тоже на конференцию. Нас должно быть здесь трое таких. Вы случайно не академик?
Андрей Аркадьевич покраснел.
— Профессор?
— Я лауреат Государственной премии, — сам не желая того, вдруг выпалил он и покраснел еще больше, чуть не сгорев со стыда.
— Говорили, какой-то академик приедет.
Виталий Евгеньевич зевнул, прикрыв рот ладошкой.
— Академик не приедет. Меня поселили вместо него.
— И какой же информацией вы занимаетесь, если не секрет?
— Дискретными переводами. Может, слышали?
Виталий Евгеньевич скучающим взглядом обвел залу, как-то очень уж неопределенно кивнул, тогда как Андрей Аркадьевич почувствовал себя едва ли не юнцом рядом с этим пресыщенным, важничающим господином.
— Лунинская система. Не могли не слышать.
Был превзойден некий предел реальности и правдоподобия, после чего Андрей Аркадьевич уже вновь воспринимал окружающее с изрядной долей иронии, как если бы кто-нибудь из школьных друзей, вздумав над ним пошутить, специально построил все эти нелепые, причудливые декорации. И вот, обнаружив обман, хотя и не понимая еще до конца, в чем он заключается, Андрей Аркадьевич начал подыгрывать, делая вид, что верит, будто все происходящее с ним — это правда.
После ужина Виталий Евгеньевич повел гостя к себе, и Андрей Аркадьевич смог воочию убедиться, что Голубая комната и в самом деле больше Дубовой, и ванна в Голубой просторнее, и туалет с биде, и есть узоры на импортном кафеле, и мебель поизощреннее, чем в номере, который отвели Андрею Аркадьевичу.
Разговор продолжался самый необязательный, однако в ходе его выяснилось существенное: в распоряжении Виталия Евгеньевича имеется персональная машина, которой можно будет утром воспользоваться для поездки на конференцию. Это оказалось весьма кстати, ибо транспортную проблему как-то упустили из виду во время краткого общения Андрея Аркадьевича с дежурившими в аэропорту представителями Оргкомитета.
Пожелав новому знакомому спокойной ночи, Андрей Аркадьевич пошел взглянуть любопытства ради на книгу почетных гостей. Без особого труда он разыскал конторку у входа, где лежала большая тетрадь с золотым тиснением на твердой обложке. Бумага «верже» была тщательно разграфлена и сверху каллиграфическим почерком черной тушью обозначено: «Дата приезда», «Имя, Отечество, Фамилия», «Место работы, профессия, должность», «Занимаемая комната». Андрей Аркадьевич бегло пробежал глазами первую страницу и задержал внимание в начале второй, где список обрывался. Последняя запись гласила: «2 июля. Виталий Евгеньевич Пони. Работник сферы обслуживания. Голубая комната». Из «Книги почетных гостей» нельзя было, к сожалению, узнать, кого или что обслуживал завершавший этот престижный и весьма ограниченный список важный обитатель Голубой комнаты.
Поскольку среди почетных гостей профессор Степанов не значился, Андрею Аркадьевичу даже в голову не пришло, что Сергей Сергеевич может находиться в этом доме. Когда двое активистов Оргкомитета помогали Триэсу забираться по крутой винтовой лестнице на второй этаж после дружеской вечеринки под председательством доцента Казбулатова, Андрей Аркадьевич уже спал, а утром он уехал несколько раньше, воспользовавшись машиной Виталия Евгеньевича. Триэс тоже ничего не знал о таком соседстве ни утром, когда они впервые встретились в гостинице «Приэльбрусье», ни за обедом, и только к вечеру все открылось, когда Триэс и Инна не без смущения обнаружили Андрея Аркадьевича на заднем сиденье черной «волги», которая должна была отвести их в Дом почетных гостей.
По дороге Андрей Аркадьевич несколько раз порывался рассказать им забавную историю своего знакомства с Виталием Евгеньевичем Пони, но всякий раз что-то мешало. Беседа не клеилась, и каждая попытка снять возникшее напряжение лишь усиливала фальшь. Так, Сергей Сергеевич вдруг совсем некстати принялся наставлять Инну в связи с предстоящим докладом, а Андрей Аркадьевич еще более некстати заметил, что ему совсем не идет роль ментора, «его преосвященства» от науки. Шутка никого не рассмешила, все умолкли, каждый замкнулся в себе. И нужно же было им оказаться соседями!
Машина притормозила. Они вышли на гладко асфальтированную площадку перед домом. Воздух был напоен ароматами сада, потерявшего всякий стыд в своем неуемном цветении. Где-то вдали тарахтел трактор или машинка для стрижки газонов. Когда звук приблизился, они увидели зеленый вертолет, неуклюжую гигантскую стрекозу, нависшую над их головами. Потом стрекотание кузнечиков и чириканье птиц вновь наполнили воздух, вытеснив все остальные шумы.
«Его преосвященство». То, как определил Триэса Андрей Аркадьевич, неожиданно понравилось Инне. Да-да, вот именно: его преосвященство. Иезуит. Крестный отец. Он дал ей новую жизнь, привез в этот удивительный уголок земли, подарил высшую цель, открыл невидимую дверь в иное измерение, поставив перед мучительной необходимостью выбора: либо стать тем, во что хотел он ее превратить, либо вернуться в прежнюю жизнь с ее неумолимыми законами и простыми, нехитрыми правилами. Но сбежать было не так-то просто. Яд неведомого ранее наслаждения, сравнимого лишь с любовным грехом, исподволь уже проник в ее кровь. Искушение подняться на высоту, которой ей, обыкновенной женщине, никогда бы одной не достичь, страх перед возможной гибелью у подножия острых скал, спасительный инстинкт самосохранения — все это заставляло ее вкладывать в текущую работу гораздо больше, чем просто труд. Теперь же, заполучив ее душу, скрепив договор тайной соития, он сделал ее своей избранницей, тираня в настоящем и обещая вечное блаженство в будущем.
«Падре, — думала Инна. — Инквизитор. Палач…»
— Никак дождь собирается? — Андрей Аркадьевич озабоченно взглянул на небо.
С севера, с той стороны, куда улетел вертолет, приближалась огромная туча. Горизонт набух свинцом, солнце спряталось. Резкий порыв ветра стеганул по деревьям, хорошенькие головки роз беспомощно замотались, несколько крупных капель с шипением разбились об асфальт, и, уже не в силах сдержаться, дождь обрушился сплошным потоком. Загремело, сверкнуло, и гроза началась.
Была ли это та самая гроза, что обошла стороной Лунино, — гроза, не состоявшаяся уже столько раз? Да, это была она. Чем дольше копила и сдерживала она свою страсть, злость и обиду, тем отчаяннее наступила развязка. Тем судорожнее пульсировали молнии, хлестал ветер, сотрясалась земля. Ничто бы теперь не могло остановить потоки воды, низвергающиеся с неумеренной, бессмысленно расточительной щедростью: ни достижения техники с ее превентивной стрельбой по облакам во имя процветания и прогресса, ни желание земли, ни воля небес. Гроза была такой же прекрасной, нерасчетливой, ненасытной, как и в те времена, когда ее посылали людям всесильные боги в знак наказания или особого покровительства. Возможно, весь назидательный смысл таких гроз, их цель и назначение заключались как раз в первозданной мощи, которая вместе с просветами в тучах, с первыми трелями птиц перевоплощалась в иные, более спокойные и устойчивые формы, исполненные pathos de renovatio — пафоса обновления, как сказал бы Андрей Аркадьевич вслед за столь любимыми им древними латинянами.
Вместе с Триэсом и Инной он стоял под навесом, укрывшись от проливного дождя. Ощущение неловкости усиливалось. В зрелище разбушевавшейся стихии, при всей его грандиозности, таилось что-то глубоко личное, вызывающее желание задвинуть шторы, запереть дверь, очутиться наедине с собой.
— Даже сюда заливает, — нарушила тягостное молчание Инна, отступив на шаг в глубь крыльца.
Мужчины последовали ее примеру.
— Не замерзли? — заботливо поинтересовался Андрей Аркадьевич. — Учтите, подобные поединки тверди и хляби, связанные с круговоротом воды, нередко оканчиваются насморком.
На Инне и в самом деле было легкое открытое платье. Ее обнаженные руки давно покрылись гусиной кожей. Однако на том все заботы о ней кончились.
— Ну и как вам этот перевод небесного в земное? — спросил один из мужчин.
— Почему не наоборот? — добавил другой.
— Тогда уж то и другое. Тем более что два перевода способны дать для понимания первоисточника даже не вдвое, как можно ожидать, а вчетверо больше.
— То есть не сумму слагаемых…
— Да, их возведение в степень.
— Интересно было бы знать, почему писателей подвергают гонениям за их творчество, а переводчиков не сжигают на кострах, как колдунов?
— Ну и юмор у вас, Сергей Сергеевич!
Андрей Аркадьевич поежился, точно костер под ним был уже разведен, хотя на самом деле возле их ног пузырились лужи, а черное небо нервически вздрагивало и передергивалось.
— К сожалению, редкие читатели могут судить о качестве перевода.
— Ошибаетесь. О, как вы опять ошибаетесь, Сергей Сергеевич! Попробуйте-ка показать перевод страницы, характерной, например, для стиля Гёте, двум образованным, восприимчивым к искусству людям и поглядите, что из этого получится. Если тот, кто плохо знает немецкий и вообще литературу, скажет: «Хорошо написано. Кто автор?», а другой, прекрасно знающий то и другое: «Это наверняка Гёте. Не помню только откуда», — тогда можете быть уверены, что перевод удался на славу. Кстати, даже самый отвратительный перевод Шекспира не даст ошибиться, что это — Шекспир…
Небо начало светлеть, дождь понемногу утихал. Уже не громыхало над головой, реже вспыхивало в отдалении, ветер ослаб.
— Хороши же мы! — снова спохватился Андрей Аркадьевич. — Столько времени держим продрогшую даму в сырости. Давайте пройдем в гостиную. Или милости прошу ко мне.
— Уже поздно, — сказала Инна. — Мне пора.
— Извините, у нас завтра доклад, — буркнул Триэс, решительно уводя Инну по винтовой лестнице на второй этаж.
В Охотничьей комнате произошли некоторые перемены. Постель была перестелена, портфель задвинут в угол. Тусклый свет из окна скрадывал предметы. Комната казалась теперь тесной и неуютной.
Триэс вымыл руки с дороги и, вытираясь концом еще не тронутой махровой простыни, почувствовал, что она пахнет травами, будто на ней одновременно сушили полынь, чебрец и сладкие плоды тутовника.
Вернувшись из ванной, он застал Инну в том же положении — стоящей у окна. Отсюда открывался вид на долину, подернутую пеленой дождя, а дальше, едва различимые, проступали неясные силуэты гор.
— Волнуешься? — спросил он.
Ее плечи были напряжены и чуть подрагивали.
— Завтра ты должна забыть о тех, кто в зале, и рассказывать как бы себе самой.
— У меня написан доклад.
— Не вздумай читать. Во-первых, это всегда производит неважное впечатление, а главное, парализует внимание. Стоит немного отвлечься, потерять строку — и конец. Доклад нужно несколько изменить.
Щелкнула авторучка, и Триэс, рисуя что-то в своем блокноте, принялся излагать посетившие его нынче утром идеи. Он рассказывал, доказывал, убеждал — прежде всего, пожалуй, себя самого — в чем-то, пока еще не вполне для него очевидном, а Инна не поспевала за ходом его рассуждений, за стремительным движением мыслей, опережающих слова. Он сидел на кровати, а она в кресле напротив и не очень хорошо видела, что он там рисовал. Растерянно заглядывая в его возбужденные, светящиеся зрачки, она вновь мысленно представляла его юношей, легко бегущим по полю далеко впереди.
— Сошлись вот на этот рисунок. Нужно особо подчеркнуть странную связь событий, из которых следует… Да ты не туда смотришь…
Она не столько даже поняла, сколько догадалась, почувствовала, прониклась всем женским своим существом. На мгновение у нее перехватило дыхание. Точно подошла к краю бездонной пропасти и заглянула в нее. Не то чтобы ей удалось постигнуть все очарование и смелость его замысла — просто закружилась голова, как тогда, на зеленом лугу, под яростным солнцем, среди пьяного запаха трав и стрекотания кузнечиков. Прикоснись он сейчас, возьми ее за руку, и она бы подчинилась, безоглядно пошла следом куда угодно, не спрашивая ни о чем.
Но он продолжал говорить, выстраивая логическую цепь доказательств, и в какое-то мгновение ей показалось, что они удаляются друг от друга и уже никогда не смогут быть вместе. Его почти уже не было слышно, будто он кричал с платформы отходящего поезда и не мог докричаться.
Вновь какая-то непонятная перемена произошла в ней. Она не только снова не понимала — не верила больше ни единому его слову. Перед ней находилась говорящая машина, автомат, робот, железное чудовище, которым она не умела управлять. Ей стало страшно. Захотелось куда-нибудь убежать.
— Поздно, — едва слышно прошептала она, дрожа всем телом.
Он закрыл блокнот, привлек ее к себе.
— Мне пора.
— Я… тебя…
Она зажмурилась и отчаянно замотала головой, будто слово, которое он собирался произнести, должно было больно ужалить ее.
— Нет! Нет! Вы даже не знаете… Меня не знаете и вообще… Я для вас — случай. Серая кошка в темноте. Если бы не я, была бы другая. Просто вам сейчас кто-то нужен…
— Ты мне нужна.
Его взгляд упал на ружье, висевшее над кроватью, соскользнул по стене. Теперь он смотрел на нее в упор, и его упрямые губы встретились с безжизненными губами оцепеневшей Инны. Поцелуя не получилось.
— Пустите!
Он снова попытался приблизиться.
— Нет! — почти крикнула она и с той же непоследовательностью, с какой вела себя все последнее время, обхватила его шею и прижалась всем телом с доверчивостью ребенка.
За окном опустилась ночь. Было слышно, как барабанят редкие капли по карнизу. Он пытался рассмотреть выражение ее глаз и не мог, различая только смутные очертания лица на белой подушке.
— Ну? — ласково спрашивал он ее. — Что с тобой?
Она медленно, словно сквозь сон, проводила рукой по колючим его волосам. Он же испытывал к ней всепоглощающую любовь, какую, казалось, не испытывал ни к кому прежде. Или он просто забыл?
После Седьмого письма, которое, к немалому удивлению Валерия Николаевича, ему удалось написать всего за три обеденных перерыва, он никак не мог приступить к следующему. Мучился над чистым листом, заглядывал в выписки-извлечения из философских, нравоучительных, исторических трактатов, пытался представить себе лицо сына, то выражение, с каким он вскроет отцовское письмо и станет читать, но мысль ускользала, порхала вокруг да около, точно случайно залетевший в комнату воробей, которого хочешь поймать, чтобы выпустить, а он, глупый, бьется о стекло и не дается в руки. Уж как старался Валерий Николаевич! Подкрадывался едва слышно, складывал ладони лодочкой — однако в последний миг воробушек взлетал и вновь принимался метаться по комнате, задевая крыльями тесно расставленную мебель, круша все мелкое, неустойчивое на своем пути. Намерения у Валерия Николаевича были самые мирные, благородные, и оставалось тайной, чего боялась птица и почему она так упорствовала.
Стоило, скажем, Валерию Николаевичу подумать о принципате Августа — предмете давнего их с сыном спора, как перед его мысленным взором возникали вооруженные всадники, колесницы, обнаженные гетеры, прогулки философов-стоиков по берегу моря. И вот он уже видел всех своих четырех жен, а также остальных женщин, что когда-то нравились ему, но на которых по той или иной причине он все-таки не женился. И вот уже Валерий Николаевич сам решительно гнал от себя греховные видения, осмелившиеся посетить его в минуты духовного очищения, великого спора с самим собой о вечном и совершенном.
Вереница смущавших образов, точно колючки держидерева, мешала сдвинуться с места. Он делал рывок, но новые колючки впивались и не пускали, а лист бумаги, над которым маялся Валерий Николаевич, по-прежнему оставался девственно чистым. Это мучительное противоречие, это невыносимое состояние, чем-то схожее с тем, когда во сне отлежишь руку и она становится ватной, чужой и нет никакой возможности пошевелить ею, могло бы, конечно, ввергнуть Валерия Николаевича в полное отчаянье, навсегда отбить охоту писать, если бы не твердое его намерение во что бы то ни стало довести начатое до конца. Если бы не сознание ответственности, необходимости вложить в письмо к сыну то лучшее, что в нем было, некий экстракт накопленного человечеством опыта и освобожденной из плена повседневных забот души. Письма требовали терпения и мужества, обстоятельности и настойчивости. Кто-то отчаянно сопротивлялся Валерию Николаевичу, но и он отчаянно сопротивлялся кому-то.
Повторялась история с Шестым письмом, чуть не доконавшая несчастного отца. Разумеется, кандидат химических наук и старший научный сотрудник не мог верить в существование трансцендентных сил, от которых зависела бы его способность писать письма сыну. Не признавал он и такого расплывчатого понятия, как «вдохновение», не говоря уже об отдельной жизни души с ее таинственными взаимодействиями и превращениями. Всему нереальному он пытался найти разумное объяснение. Например, странное и наделавшее много шума исчезновение Аскольда Таганкова он лично воспринял как следствие административной неразберихи и бюрократических неурядиц, не отступив при этом ни на шаг от твердых материалистических убеждений.
Вся сознательная жизнь Валерия Николаевича была неразрывно связана с естественнонаучными экспериментами. За долгие годы работы в лаборатории он научился воспроизводить их, подчинять своему замыслу. Но теперь, приступая к написанию Восьмого письма, Валерий Николаевич вдруг ощутил полную свою беспомощность. Квалифицированный исследователь, привыкший безоговорочно доверять корректно поставленному опыту, он не мог не заметить, что все разумные его усилия сводятся на нет какой-то непонятной, ему неподвластной силой. Мысленно он непринужденно беседовал с сыном, сообщал нечто важное, однако стоило попытаться изложить эти мысли на бумаге, как кто-то невидимый похищал нужные слова. Мысли оказывались вещью в себе, наподобие чернил в школьной чернильнице-непроливайке. Поскольку в обеденный перерыв и вечером, когда писались письма, никого, кроме Валерия Николаевича, в лабораторной комнате не было, этим «кем-то» мог оказаться лишь сам Валерий Николаевич. Поняв это, добросовестный исследователь стал безжалостно истязать себя как единственного и тем более ненавистного своего врага, и лишь немеркнущий образ сожженного на костре Джордано Бруно давал силы верить, что земля все-таки вертится, миром управляют объективные, познаваемые законы, что человек — хозяин своей судьбы и в организме происходят лишь поддающиеся исследованию биохимические процессы, которыми ответственно и надежно управляют известные науке ферменты.
Но кто управлял ферментами? Кто сначала мешал, потом помогал Валерию Николаевичу в его общении с сыном?
Продолжая бороться с собой, Валерий Николаевич как молитву повторял про себя: «Все-таки она вертится! Все-таки она вертится!» — а жестокий огонь костра уже лизал ступни его ног. И вдруг, когда последняя надежда на спасение была утрачена, хаос отступил, мысли обрели порядок, силы вернулись. С непостижимой еще недавно легкостью он записал первую фразу письма: «Дорогой сын!»
«Дорогой сын!» — глубоко взволнованный, написал Валерий Николаевич, после чего резко выдохнул воздух, и душу его, исполненную смирения, охватила грусть. Он благоговейно прислушался сначала к себе, потом к тишине лабораторной комнаты. Все суетное, ложное теперь отступило куда-то. Позорно бежали с поля боя всадники, колесницы, голые женщины. Все четыре жены Валерия Николаевича слились в одну, а принципат Августа на глазах потерял обличие адского вертепа, обретя академические формы назидательного исторического примера. «Общий тон твоего последнего письма расстроил меня…»
Благостное тепло разливалось в груди, растекалось по всем членам, точно прохладной ночью он сидел у жаркого костра и записывал то, что диктовал ему кто-то невидимый…
«Дорогой сын!
Общий тон твоего последнего письма расстроил меня. Я уловил в нем враждебность к «научникам», чьи ряды, если не ошибаюсь, ты и сам собираешься пополнить в скором времени. Только не пытайся убедить меня, что науки гуманитарные и естественные — суть вещи разные. Самим насмешливым определением ты как бы проводишь грань, разделяющую истинно необходимые человеку знания и те, другие, которые, по-твоему, приносят уже больше бед, нежели пользы, ставя под угрозу саму возможность жизни. Но ведь и в древнем мире вопрос о гибельном воздействии человека на природу заставлял трепетать чуткие сердца. И тогда вопрошали: сколько же лет осталось жить нашей несчастной земле? Как видишь, она все еще вертится.
«Никогда вопрос не стоял так остро», — пишешь ты. Не стану утверждать, что опасности не существует, но преувеличивать ее так же нелепо, как и преуменьшать. В определенном смысле природа умнее человека, ибо гораздо старше его. Она только кажется беззащитной. Губя природу, человек, малая ее часть, губит прежде всего себя. У нее же всегда найдутся такие запасные выходы, потайные убежища, аварийные клапаны, о которых, скорее всего, никто из нас просто пока не подозревает. Она хитрее и сильнее нас. Попытаемся же сделать жизнь разумной, вместо того чтобы присоединяться к глупцам, кликушествующим о конце света или благодушествующим за счет будущих поколений, то есть обеспокоенных сиюминутным и не заботящихся о вечном.
Как известно, два препятствия стоят на пути истинного понимания вещей: стыд, наполняющий душу, словно туман, и страх, который перед лицом опасности удерживает от правильных смелых решений. Самое простое, распространенное лекарство от стыда и страха — это глупость. Неужели ты всерьез полагаешь, что лишь «гуманитарии» знают, в чем больше всего нуждается человечество, кто губит природу и кто спасает ее?
Пытаясь свалить вину за творящиеся в мире беды на «научников», дающих технике могучие инструменты преобразования мира, ты призываешь всеми возможными средствами воздействовать на них, взывать к их совести, понуждать отказываться от исследований, которые могут быть обращены во вред человеку. Но что это за области? Ты сам в состоянии их четко определить? И при чем здесь ученые? — снова спрашиваю я тебя. На мой первый вопрос ты ответил: «Если ученый не предвидит последствий своей работы, значит, он дурак».
Как приятно иметь столь проницательного, умного, а главное — смелого сына! Ты отважно берешься судить о вещах, в которых ровным счетом ничего не смыслишь. Позволь же заметить, что любое научное открытие — будь то новое явление или закон — может быть в равной мере, с тем большей, впрочем, вероятностью, чем оно крупнее, обращено во благо или во зло. Техника равно собирает свои злые и добрые семена с полей, возделанных пытливой человеческой мыслью. Техникой же руководит политика. Политику делают люди. Такова упрощенная цепь логических рассуждений, к которым с таким удовольствием ты прибегаешь в своих письмах, упрекая меня в пренебрежении логикой. Мои доводы кажутся тебе чересчур общими и основанными только на сомнительной вере, тогда как тебя могут убедить лишь конкретные факты. Как это угораздило нас поменяться местами? Моя вера, однако, опирается на точные знания, а вот твои «точные знания» покоятся на нелепой, наивной вере в то, что наука всесильна и от нее исходит главная опасность.
Теперь спроси себя: кто ответствен за воспитание будущих политиков, организаторов, вершителей судеб, за их представления о ценностях, о хорошем и дурном? Кто учит всех нас?
Не хочу, сын мой, отягощать твои слабые плечи гуманитария, но и ты будь настолько великодушен, чтобы не взваливать целиком на мои, уже не слишком молодые, груз, который мы по справедливости должны разделить поровну.
Просвещай же и воспитывай не только меня, но и своих собратьев гуманитариев. Ведь именно в их школах получат образование завтрашние властители мира. Не сваливай вину за негодное воспитание на неразумных учеников. Взгляни, так ли уж безупречны учителя? Так ли благи их намерения? Но прежде определи для себя, что есть благо.
Любое наслаждение, радость стоит на краю откоса и скатится к страданию, если не соблюсти меры, а соблюсти ее в том, что кажется благом, очень трудно. Жизнь человеческая нуждается в сосредоточенности, ибо у кого настоящее уходит впустую, тот зависит от будущего. Страсть к путешествиям, к постоянной смене впечатлений, лиц, мест — верный признак незрелой или больной души. Свидетельством мудрости является способность длительно оставаться наедине с собою. Но и чтение множества писателей, а также разнообразнейших книг сродни бродяжничеству и непоседливости. Кто везде — тот нигде.
Не приносит пользы пища, если ее изрыгают, едва проглотив. Ничто так не вредит здоровью, как погоня за удовольствиями или непрестанная смена лекарств. Не окрепнет растение, если часто его пересаживать. Держи тело в строгости, чтобы оно не переставало повиноваться душе. Пусть пища лишь утоляет голод, питье — жажду, пусть одежда защищает тело от холода, а жилище — от всего ему грозящего.
И еще, сын мой, научись сомневаться в непогрешимости тех малых истин, до которых тебе удалось дотянуться. Затевай спор лишь для того, чтобы понять, а не ради утверждения своего превосходства.
Ты пишешь, что хочешь стать полиглотом. Славное намерение! Надеюсь, при наличии способностей, о которых, конечно, сподручнее судить твоим учителям, и с помощью каждодневных усилий тебе удастся заслужить это почетное имя. Нет ничего смешнее, когда человека называют благородным именем, а люди вокруг знают, что он этого не заслужил. Было бы неприкрытой иронией называть какого-нибудь безобразного парня Адонисом, который, как ты знаешь, был до того красив, что в него влюбилась сама Венера, или назвать труса Александром, или невежду — полиглотом, ибо всякий легко догадается, что это насмешка.
Мужайся! Слишком уж много языков придется тебе учить. Сегодня только латынью, английским, французским, немецким, японским и греческим не обойдешься. Возможно, тебе понадобится еще овладеть сложной техникой перевода с языка машин на язык людей, с языка науки — на язык техники, с языка техники — на язык политики, с языка мысли и чувства — на язык слов, с языка слов — на язык дела.
А началось-то все, строго говоря, с Пятого письма. Именно в тот день Валерий Николаевич Ласточка впервые услышал далекий голос, исчезнувший при написании Шестого. Помнится, что, потеряв вдруг путеводную нить, Валерий Николаевич медленно прошелся по комнате. Однако подле лабораторной стойки он опять услышал отчетливо произнесенную кем-то фразу. Бросился к письменному столу, чтобы записать, но звук снова уплыл. Он попробовал вернуться на прежнее место и, надо сказать, не напрасно: диктант возобновился.
Теперь мешали весы. Валерий Николаевич не раздумывая переставил их, придвинул табурет и стал конспективно записывать то, что с нарастающей скоростью диктовал ему внутренний голос.
Сперва голос звучал отчетливо, точно из транзисторного радиоприемника со свежими батарейками, но последующая трансляция сопровождалась сильнейшими помехами. Писать под диктовку становилось все труднее. От напряжения взмокла спина. Средний палец на правой руке онемел. Валерий Николаевич до боли в висках напрягал слух, и оставалось поражаться, откуда в этом маленьком, ослабленном длительным воздержанием теле берется столько упорства и упрямства. Он глох и слеп, впадал почти в бессознательное состояние, будто погрузившийся в зимнюю спячку зверек, однако сидящий в нем страж, отмеряющий неумолимо бегущее время, продолжал нести неусыпную вахту. Когда обеденный перерыв подходил к концу, раздавался сигнал тревоги — причем столь исправно и с такой точностью, что по нему, пожалуй, можно было проверять часы. Валерий Николаевич тотчас пробуждался от грезы и поспешно собирал свои разбросанные повсюду бумаги. Мысль о том, что кто-то застанет его за тайным общением с сыном, казалась еще более невыносимой и невозможной, чем мука творчества.
Вот и на этот раз по первому сигналу тревоги Валерий Николаевич отнес весы на место. Из столовой вернулся Гурий. Он теперь ходил обедать один. Аскольда уже не было с ними, а новой компании Гурий себе не искал.
Зазвонил телефон. Валерий Николаевич снял трубку. Долго слушал с мрачным выражением на лице.
— Что-нибудь новенькое? — спросил Гурий.
— Опять жаловались.
Звонили из отдела техники безопасности. Ласточке, временно исполняющему обязанности заведующего лабораторией, предлагалось немедленно подготовить образцы веществ, с которыми они работали, для отправки в Институт токсикологии.
— Соседи, что ли?
— Скорее всего они. А может, и тот, что об Аскольде приходил расспрашивать.
— Лысый?
— Ну да.
— Как его?..
— Праведников Никодим Агрикалчевич. Из отдела информации.
— Им-то что?
— Интересуются. Информацию собирают. Информацию передают.
— Вот гады! — в сердцах воскликнул Каледин и презрительно скривил губы.
Непростые отношения сложились у обитателей двух соседних комнат: той, где работали степановские сотрудники, и другой, находившейся справа, через стенку, и принадлежавшей смежной лаборатории. Неприязнь была давней. Теперь уже невозможно вспомнить, с чего все началось — с территориальных ли притязаний, со случайной ли ссоры или исподволь возникшей конкуренции. Какая черная кошка и когда пробежала между ними? Во всяком случае, на небольшом участке институтского коридора сложился своеобразный и переменчивый микроклимат. Тут задували свои муссоны, мистрали, пассаты и антипассаты, существовали свои приметы потепления, похолодания, бурь, непогоды. Порой Высокие, что называется, Стороны почти не замечали друг друга, словно густой туман ограничивал видимость уже на расстоянии вытянутой руки, а иногда следили столь пристально со своих наблюдательных пунктов, что можно было принять этих в общем-то мирных людей за крупные вражеские соединения, готовые к незамедлительным боевым действиям.
Когда в Левой комнате начали разрабатывать кетеновую тематику, Правые стали жаловаться на неприятные запахи.
— Какой-то, — говорили, — от вас гадостью несет.
— Да нет, у кетенов приятный цветочный запах.
— Вот так цветочный! Рядом с вами работать невозможно.
— Они ведь почти и не пахнут.
— К вечеру голова как чугунная.
— А раньше?
— Такого никогда не было.
— Ну хорошо. Давайте зайдем к вам, посмотрим… Разве чем-нибудь пахнет?
— Еще как! Вы просто привыкли.
— Тогда пошли к нам. Вот, нюхайте… Это?
— Нет.
— Может, отсюда пахнет?
— Тоже нет… Вот! Вот откуда!
— Чем?
— Той самой гадостью.
— Так это обыкновенная вода для поливки цветов.
Лишившись пищи, страсти на какое-то время утихают, соседи успокаиваются. Потом снова начинаются жалобы. Наконец происходит то, что рано или поздно должно было произойти.
Случилось так, что одна из сотрудниц Правой комнаты, нанюхавшись запахов, просочившихся из Левой комнаты, упала в обморок. И вот уже по институту поползли слухи, что неспроста эта женщина прямо на своем рабочем месте лишилась чувств, а у другой, которая работала с ней рядом, обесцветились глаза.
— То есть как обесцветились? — не поняли Левые.
— Очень просто, — не без скрытого раздражения ответили им. — Были яркие — стали бледные.
— Может, она их накрасить забыла?
Однако товарищи из Правой лаборатории не поддержали шутку. Дела у них в то время, прямо надо сказать, обстояли не лучшим образом, ибо шли они далеко не в первых рядах и даже не в первых колоннах научно-технического прогресса. Новых идей не было, существенных достижений в прошлом, которыми другие как-то прикрывали нынешние прорехи, — тоже. А в степановской лаборатории, что бы там злые языки о ней ни говорили, люди росли. Вот и Ласточка получил должность старшего, и Инна Коллегова готовилась защищать диссертацию. Бывает ведь так: одним — и престижная тематика, и первое место в социалистическом соревновании, и авторитет у начальства, а другим — ничего. Обидно и горько. Потому что несправедливо.
В Институте химии итоги соревнования подводили по сумме баллов, как в конном спорте. Статью написал — плюс два балла. Опытно-промышленную партию на заводе в Королизе выпустил — десять баллов. Внедрение в Лютамшорах осуществил — еще двадцать. Так и набегало. С другой стороны, существовали штрафные очки. Опоздал, скажем, сотрудник на работу — один балл долой. Прогулял — три. Не выполнил в срок взятое на себя обязательство — еще того больше. Иной раз по щипку да по клоку так отделают, что соревнующееся подразделение остается совсем без перьев. Поскольку же победа в соревновании — это премии, пусть и небольшие, все относились к этому виду состязаний не только очень серьезно, но и порой болезненно.
И вот благодаря успехам, достигнутым коллективом степановской лаборатории, лаборатория эта заняла призовое место среди научных лабораторий института, а Правая лаборатория в межотдельском, командном, так сказать, первенстве утащила свой отдел в самый хвост. К тому же ее критиковали на общем собрании за упущения, связанные с дисциплиной и отсутствием изобретательской инициативы. Поскольку махать кулаками после драки — занятие довольно глупое и пустое, сотрудники Правой лаборатории ими не махали, а просто делились с людьми, интересующимися истинным положением дел в институте, своими соображениями о свершившейся несправедливости.
В чем же заключалась истина? А вот в чем. Товарищи из Левой лаборатории систематически травили товарищей из Правой своими кетенами, или как там они назывались, в результате чего Правые падали в обморок, у них обесцвечивались глаза и пропадала работоспособность. Пока новомодная тематика степановской лаборатории получала лишние баллы, сотрудников Правой лаборатории лишали последних очков за мнимые упущения, обусловленные не чем иным, как плохим самочувствием. Оригинальная сложилась ситуация, не правда ли? О каких упущениях может идти речь? Об упущениях тех, кто травит, или тех, кого травят? Не в том ли виновны пострадавшие, что они, вместо того чтобы жаловаться во все инстанции, взывали к совести и разуму товарищей из Левой лаборатории?
Да, с кетенами дело обстояло совсем не так благополучно, как кое-кто пытался представить. И очень скоро об этом узнал институт. Конечно, разговоры — это только разговоры: на чужой роток не накинешь платок, но настораживающие сигналы поступали регулярно, и можно ли было не обращать на них никакого внимания? Правда, непосредственно работающие с кетенами сотрудники Левой лаборатории в обморок не падали и глаза у них не обесцвечивались. Однако кто бы мог поручиться, что у Левых не более крепкое здоровье, чем у Правых? И что если они, ради своих окладов, премий и диссертаций, скрывали свои обмороки и обесцвечивание глаз от общественности? Ведь нельзя было не заметить, как резко похудел в последнее время старший научный сотрудник В. Н. Ласточка, каким издерганным стал профессор Степанов, каким нелюдимым и замкнутым — младший научный сотрудник Гурий Каледин. О том же, что произошло с Аскольдом Таганковым, и говорить нечего. А не кетены ли тому причиной? И почему так настойчиво, так подозрительно настойчиво отстаивали сотрудники Левой лаборатории версию о безвредности кетенов? Во всем этом следовало как следует разобраться.
Безвредность — понятие относительное. Как и вредность. Только начни разбираться, и окажется, что невредного в природе вообще не существует. Все, конечно, зависит от доз, от организма и от способа попадания в организм. Даже дистиллированная вода может оказаться вредной, ежели, к примеру, ты захлебываешься в ней. Даже кислород. То, что Левые защищали свои кетены, по-человечески было понятно: они долго уже с ними работали, публиковали статьи, выступали с докладами на конференциях. Аспирантке Степанова вскоре предстояло защищать диссертацию именно по этой теме. Но что значили чьи-то личные интересы, когда кетены угрожали жизни и здоровью многих людей?
Товарищи из отдела техники безопасности не раз задавали себе этот вопрос, спрашивая себя: если они не прореагируют на сигналы с мест, вовремя не проявят должной бдительности, принципиальности и потом что-нибудь, не дай бог, случится — что тогда? А коли реагировать, то как? Где взять объективные, научно обоснованные причины для того, чтобы проверять Левых, а не тех же Правых? Ну запросят они, положим, образцы, пошлют в Институт токсикологии. А профессор Степанов пойдет к руководству и скажет, что отдел техники безопасности вместо того, чтобы заниматься делом, занимается глупостями, собирает и распространяет нелепые, вредные слухи, создает нервозную обстановку, мешает работать. И не захочет ли руководство, заинтересованное в кетеновой тематике, проверить деятельность самого отдела техники безопасности?
Трудная складывалась ситуация, как ни крути. И так плохо, и эдак. Тут требовалось какое-нибудь нестандартное решение. Требовался умный, неформальный совет какой-нибудь доброй души. И добрая душа нашлась. Она всегда, кстати, находится, когда в том возникает насущная потребность и историческая необходимость.
Юноша, работавший в Правой лаборатории, дружил с девушкой из отдела техники безопасности. Он был как раз одним из тех, кто падал в обморок от запаха кетенов. Ему сам бог велел давать добрые советы.
Профессор Степанов с понедельника в командировке, — прикинули заинтересованные в этом щепетильном деле. Что, если позвонить его заместителю Ласточке и попросить подготовить образцы тех веществ, с которыми они работают? Кротоны, кетены, что там еще? И никакой тенденциозности. Что покажет анализ? Ведь совершенно безвредных веществ нет. А вредных? Да сколько угодно!
Ласточка, конечно, может отказать. Но вдруг не откажет? Все-таки официальная просьба. Из отдела техники безопасности.
Так. Пойдем дальше. Возвращается из командировки Степанов, отправляется жаловаться. На кого? — На отдел техники безопасности. — Отдел-то при чем? — При том, что послал в Институт токсикологии вещества, которые посылать туда было не нужно. — Какие вещества? Минуточку. Сейчас проверим. Выясним. Уточним. Да, действительно, посылали. — Зачем? — А кто его знает… У нас этим делом молоденькая сотрудница занималась, новенькая, еще не опытная. Может, что и напутала. Ну послали. Ну ошиблись. Лишнюю работу проделали. У вас-то какие претензии?
Юной доброй душе, живущей душа в душу с другими душами Правой лаборатории, посоветовали поделиться своими волнениями, сомнениями, соображениями с новенькой, неопытной девушкой из отдела техники безопасности, с которой Добрая душа состоял в неформальной связи. А тут еще эта история с Таганковым. Девушка, охваченная тревогой за жизнь и здоровье своего юного друга, возьми да и позвони в лабораторию профессора Степанова.
Последующее известно.
2 июля в 16.25 по местному времени заведующий отделом Сирота связался по телефону с заместителем директора и сообщил, что выполнил его поручение.
— Хорошо, Игорь Леонидович, — выразил свое одобрение Владимир Васильевич Крупнов. — Оперативно работаешь. Кого даешь?
— Есть тут один. Таганков.
— С ним разговаривал?
— Да. Пришлось пообещать ему прибавку из директорского фонда. Иначе трудно было решить вопрос.
— Завтра же с утра пусть отправляется к Вигену Германовичу.
В 16.28 Владимир Васильевич соединился по селектору с отделом информации.
— Виген Германович, перевожу к тебе человечка от Сироты. Таганков. Из степановской лаборатории. Вполне подходящий, знающий язык. Завтра будет.
— Спасибо, Владимир Васильевич.
— А что такой голос недовольный? Нужен тебе человек или нет?
— Очень нужен, Владимир Васильевич. Но завтра как раз я должен быть в Лютамшорах, — сказал Виген Германович первое, что пришло в голову.
— Что за беда! Поручи кому-нибудь им заняться.
— Хотелось бы побеседовать лично.
— Побеседуешь позже.
— Может, через несколько дней? Мне и посадить-то его пока некуда.
— Что-то ты крутишь, дорогой. Или кандидатура не устраивает?
— Нет, я не возражаю…
Щелкнуло и замолкло. Заместитель директора дал отбой.
Зачем такая поспешность? — встревожился Виген Германович. Сомнение, недоверие, какое-то недоброе предчувствие стеснили его сердце. Куда торопится Крупнов? Куда и зачем? Подобной прыти даже при решении самых неотложных вопросов отродясь за ним не водилось. А тут вдруг так сразу расщедрился. «Таганков», — прочитал Виген Германович свежую запись на перекидном календаре. Кто такой Таганков?
Память у Вигена Германовича была феноменальная. Когда однажды после маленького дружеского застолья, шутки ради, он попробовал соревноваться с отдельскими электронно-вычислительными машинами, ШМОТ-2 проиграла ему сразу, а «Латино сине флектионе» сопротивлялась не более десяти минут. И всем стало ясно тогда, что если Вигену Германовичу уступают электронные машины, то человеку даже нечего и пробовать состязаться с ним. Может, потому с Вигеном Германовичем никогда не спорили. Никогда не возражали. Если он говорил «нет» — это значило «нет», а если «да» — то это было твердое «да». Никто не мог припомнить случая, чтобы заведующий отделом информации повысил голос, но каждое произнесенное им слово было отлито, казалось, из сверхплотного вещества. Он держал в голове сотни телефонов, тысячи лиц, огромное количество многообразной полезной информации, мог, например, умножить в уме семизначное число на восьмизначное, разделить, вычесть, сложить, извлечь корень, возвести в степень, определить нужный процент. Увидев человека хотя бы однажды, он запоминал его на всю жизнь. Если он даже краем уха когда-либо слышал, что Нина Павловна из технического отдела — родственница академика Скипетрова, то, спустя десятилетия, мог включить уникальный свой мозг, перебрать всех известных ему родственников академика, все, что когда-либо слышал о них и о людях, его окружавших, чтобы уже через секунду получить готовый ответ. Несомненно, Виген Германович был одним из немногих, кто наверняка знал, в какой мере Нина Павловна является родственницей академика Скипетрова и даже в каком колене, однако знанием своим обычно ни с кем не делился.
Вообще Виген Германович был столь сдержан и скрытен, что постороннему его способности могли показаться самыми обыкновенными, и лишь приближенные сотрудники, в чьем присутствии были посрамлены ШМОТ-2 и «Латино сине флектионе», крепко усвоили, что Виген Германович знает, помнит и может все.
Тем не менее, как и другие начальники отделов, Виген Германович пользовался настольным календарем, делал в нем разнообразные пометки, записывал телефоны, фамилии, время назначенных встреч — как бы затем только, чтобы ничем не выделяться из своей среды.
«Таганков, — повторил про себя еще раз Виген Германович. — Интересно, что же это за птица такая?» Он пытался прочитать правильный ответ в выражении лица, глаз, в напряженно-фальшивой улыбке заместителя директора Крупнова, которого мысленно видел перед собой. Лихорадочно работающее устройство его памяти пробивало дырки в перфоленте, кодировало программу поиска, и на лице заместителя директора возникали сквозные отверстия, как если бы большую фотографию Владимира Васильевича подняли на аэростате высоко в воздух и меткий стрелок пробивал ее теперь пулями из скорострельного оружия.
Мозг Вигена Германовича напряженно работал. Когда перфорация была целиком нанесена на воображаемую карточку, запущена в дело и был получен результат, Виген Германович едва сдержал вздох разочарования: «Неопределенно, нехватка информации». Примерно такую же операцию он проделал с мысленным портретом начальника отдела Сироты и получил тот же невразумительный ответ. Пришлось срочно обработать материалы, связанные с директором института, заведующим отделением Белотеловым, с профессором Степановым и даже с покойным академиком Скипетровым, однако Таганков нигде себя не обнаруживал — ни в дырках, ни в промежутках между ними. Виген Германович не видел Таганкова, не чувствовал, не ощущал его. Таганков как в воду канул. Его словно бы и вовсе не существовало.
«Может, случайная кандидатура? — мелькнула утешительная мысль, но Виген Германович отбросил ее, — Подобных случайностей не бывает. Непременно какую-нибудь свинью подложит Владимир Васильевич. Решил вопрос через два часа после принятия решения. Невиданно. Неслыханно. Еще чай, можно сказать, не остыл. Еще протокол подписать не успели. И ни минуты на размышление!..»
Виген Германович мягко забарабанил по полированной крышке стола, затем снял трубку, набрал трехзначный номер.
— Непышневского!
На другом конце провода почему-то не спросили: «Что Непышневского?» или «Куда Непышневского?», хотя употребленный падеж, безусловно, таил в себе подобного рода вопросы.
— Одну минуту, Виген Германович, — прожурчал вместо этого вежливый голосок, и уже понеслось куда-то, как по цепи, стремительно тая: «Непышневского! Непышневского! Непышневского-о-о!..»
Продолжая думать о чем-то своем, Виген Германович плечом прижал скользкую трубку к щеке и снова провел раз-другой указательным пальцем по шишечке на тыльной стороне ладони. Шишечка не болела, но мешала. Непривычно, неловко, неприятно было жить с этой неизвестно откуда взявшейся штуковиной.
Мембрана доносила приглушенные голоса, словно за невидимой стеной греческий хор скорбел о судьбе Электры.
— Виген Германович, вы слушаете?
— Да-да.
— Он вышел куда-то.
— Срочно найдите.
Опустив трубку на рычаг, Виген Германович взглянул на часы: 16.32. Вращающееся мягкое кресло под ним едва покачивалось из стороны в сторону, будто кто-то заботливо убаюкивал начальника отдела информации, пытаясь отогнать дурные мысли.
Вошел запыхавшийся Непышневский. Его всклокоченные седые волосы напоминали курящееся над горой облако, которое Виген Германович наблюдал иногда из окна санатория в Пятигорске, где обычно проводил свой отпуск.
— Я в парке работал, Виген Германович. Вы меня звали?
Виген Германович приветливо кивнул.
— Ну конечно. Пожалуйста. В парке так в парке. Вы же теоретик у нас. Человек, можно сказать, свободной профессии… Кстати, о теории. Что собой представляют работы степановской лаборатории?
Это был серьезный разговор, а всякий серьезный разговор Виген Германович начинал издалека.
— По-моему, они занимаются интересным делом.
— Все?
— Что? — не понял Непышневский.
— Все так прямо и занимаются интересным делом? Я имею в виду практическую важность, а также теоретическую направленность.
Непышневский даже растерялся.
— Ну как? Собственно, как обычно бывает? Что-то важно, что-то не очень. Они же разработчики, у них — реальное дело. Им труднее всех. Приходится быть и теоретиком, и практиком, и снабженцем, и администратором. И слесарем, и сантехником. Реально-то работающих людей, вы знаете, мало, а трудностей много. Особенно с согласованиями. В одном-то ведомстве… А уж если в разных… Каждый в свою дуду дует. Я, знаете ли, через это прошел. Бумаг — пропасть. Одни сплошные бумаги. Появляются, подписываются, исчезают куда-то. Еще в мое время это был ужас какой-то, а сейчас, говорят, еще хуже…
— Таганкова знаете? — перебил эту никчемную болтовню Виген Германович, отметив про себя, что теоретическая работа идет старику во вред. Совсем оторвался от жизни, от коллектива.
— Таранов? Был такой. Профессор. Вместе с Пал Палычем Скипетровым работал…
— Да не Таранов, а Таганков, — холодно поправил его Виген Германович, ощущая неприятное подергивание в правой части груди и все более внутренне раздражаясь. Неужели все теоретики столь многословны и глупы?
— Такого не знаю, — поджал губы Непышневский.
— Из степановской лаборатории. Младший научный сотрудник.
— Даже не слышал.
— Собираемся принять его в наш отдел.
— Химика? К нам?!
— Вы ведь работаете… Непышневский только тяжело вздохнул.
— Так вот. Нужно собрать о нем самую подробную информацию. Хочу попросить вас. Как нашего ведущего теоретика…
— Нет, — упрямо замотал головой старик. — Не знаю. Не знаком. Вы уж кого-нибудь еще. Помоложе…
Виген Германович не отводил взгляда, а теоретик, напротив, все прятал глаза, опускал голову, отворачивался. Виген Германович смотрел пристально, не мигая. И чем дольше — тем с меньшей симпатией.
— Не хотите? — задал он наконец прямой вопрос.
А теоретик все юлил, не находя места своим глазам и рукам. Такая нечуткость оскорбила Вигена Германовича, который хорошо относился к своим сотрудникам, требуя, однако, взамен доброго отношения и с их стороны. «Зачем я его только в отделе держу? — с досадой подумал он. — Пользы ведь никакой».
— Почаще бывайте на своем рабочем месте, — строго посоветовал начальник отдела. — А то каждый раз приходится искать неизвестно где.
Когда Непышневский ушел, Виген Германович с тоской посмотрел ему вслед. «С молодыми, конечно, работать легче. Что ни говори, пенсионный возраст — это все-таки пенсионный возраст».
Он снял телефонную трубку, снова набрал трехзначный номер, но на этот раз другой.
— Слушаю, — по-военному четко ответили на том конце провода.
— Зайди.
— Сию минуту, Виген Германович.
Опять приходилось прибегать к услугам Праведникова. Праведников, Праведников — везде один Праведников. Незаменимый человек. Если что ответственное, неприятное, щепетильное, так обязательно выручит Никодим Агрикалчевич. Он тебе и контрольный редактор, и на все случаи жизни. Преданный, верный, надежный, опытный сотрудник. Но не может же вся работа в отделе держаться на одном Никодиме Агрикалчевиче. «Кадры нужно готовить, кадры», — размышлял Виген Германович.
В это время в бесшумно приотворившуюся дверь просунулась очень крепкая, до блеска отполированная, загорелая лысина.
— Заходи, Никодим Агрикалчевич. Присаживайся. Как дела? Как там поживают наши вопросы организации и управления? Какие успехи? Какие трудности?
— Работаем, — с готовностью откликнулся контрольный редактор.
«Вот золотой человек, — не переставал восхищаться про себя Виген Германович. — Никогда не ноет. Ничего не просит. Всегда подтянутый, бодрый, жизнерадостный».
— Одно только… — словно прочитал мысли начальства контрольный редактор. — Орленке бы проработать некоторые вопросы. Дней бы на десять в библиотеку его.
— Даю ему три недели, — щедро распорядился Виген Германович.
— Ну что вы… — даже покраснел контрольный редактор.
— К тебе, Никодим Агрикалчевич, встречная просьба.
— Слушаю!
Контрольный редактор даже привстал, весь обратился в слух.
— Таганкова знаешь?
— Это…
— Из отдела Сироты, степановская лаборатория.
— Ну-ну!
— Хотят перевести его к нам в отдел. Собственно, уже перевели. С завтрашнего дня.
— Что за человек? — встрепенулся Никодим Агрикалчевич. — Чья кандидатура?
— Вот и я бы хотел это знать.
— Узнаем, — заверил начальника Н. А. Праведников.
Виген Германович взглянул на часы.
— Побывай там завтра же. С самого утра.
На следующий день, 3 июля, Никодим Агрикалчевич вместо того, чтобы идти домой отдыхать после ночного дежурства в Машинном зале, отправился в лабораторию, где работал Таганков. О его примечательном разговоре с Ласточкой и Калединым, в ходе которого, впрочем, мало что прояснилось, читатель уже знает. Отметив про себя все же вызывающее поведение и развязные манеры степановских сотрудников и сопоставив все увиденное и услышанное с упорно циркулировавшими по институту слухами о вредном действии так называемых кетенов на человеческий организм, Никодим Агрикалчевич получил возможность лично убедиться в том, что общественность бьет тревогу не напрасно. Нанюхавшись одуряющих запахов, Никодим Агрикалчевич сам внезапно почувствовал легкое недомогание, но уже, видимо, не от сердца. Всю жизнь, сколько помнил себя, он панически боялся всевозможных опасных влияний, и вот теперь торопился завершить разговор в лаборатории, дабы поскорее отправиться восвояси. Собственно, он спешил лишь доложить о своих соображениях Вигену Германовичу Кирикиасу.
Виген Германович, внимательно выслушав доклад Никодима Агрикалчевича, понял его прежде всего в том смысле, что химики неуважительно отнеслись к представителю отдела информации — причем именно те из них, которые, можно сказать, были всем обязаны отделу, подарившему им идею новой перспективной тематики.
— Химия у них, Виген Германович, действительно вредная, — взволнованно рассказывал контрольный редактор. — Настоящая отрава. Даже у меня в голове что-то сдвинулось. Воздух — жуткий…
— Так-так, — качал головой Виген Германович, едва прикасаясь мягкими подушечками пальцев к зеркально отполированной столешнице. — А что Таганков?
Контрольный редактор только плечами пожал.
— Как будто никаких противопоказаний.
— Ладно, свободен. С вредностью этой лаборатории мы еще разберемся.
Первое, что увидела Инна, проснувшись, было ружье, висящее у нее над головой. Из ванной доносился слабый шум воды. За окном светило яркое солнце, никакого дождя не было и в помине. Она хотела встать, накинуть халат, но ее халата здесь не было да и быть не могло. Весь ужас положения стал очевиден. Сейчас вернется Триэс, им придется вместе спуститься вниз, сказать «доброе утро» Андрею Аркадьевичу, сесть в одну машину. Потом в гостинице она встретит Калерию Николаевну… О, только не это!
Инна торопливо оделась. Где-то за дверью продолжала прыскать, шипеть и плескаться вода. Теперь ее занимала единственная маниакальная мысль: ничего не забыть из своих вещей. Огляделась. Чувствуя себя воровкой, выскользнула из комнаты, на цыпочках спустилась по лестнице и, замирая от страха, направилась в ту сторону, где, ей казалось, был выход.
К счастью, никого не встретила. Побежала по дорожке, но скоро задохнулась. Узкий, прямой, гладко асфальтированный подъездной путь, зажатый с обеих сторон сплошным кустарником, казался бесконечным. Ветки после вчерашнего проливного дождя расправили листья, зелень пахла свежо, небо казалось недосягаемо высоким. Если не считать робкого чириканья в зарослях, было совершенно тихо. Инна плохо представляла себе, как далеко ей придется идти пешком.
Тем временем, вернувшись из ванны, Сергей Сергеевич обнаружил следы торопливого бегства. Почему она не дождалась? Что гонит все время прочь эту ламу, пуму, нежного, трепетного зверька? Никогда так отчетливо, как теперь, не слышал он шуршание песка, перетекающего из «здесь» в «везде», из «сейчас» во «всегда» — этот полузабытый звук, почудившийся ему еще раз лишь однажды, когда в своих химических изысканиях он добрался до чего-то поистине необыкновенного. Видно, любовь была так же греховна, как и лабораторные опыты, ибо то и другое даровало счастливую способность слышать божественный шорох утекающего времени, стесняющий сердце болью сладостной утраты, наполняющий душу предосудительной радостью ничем не стесняемой свободы.
Сергей Сергеевич спустился по винтовой лестнице на первый этаж и здесь, в дверях гостиной, нос к носу столкнулся с Андреем Аркадьевичем. Оба были смущены.
— Вы… когда собираетесь ехать?.. — несколько запинаясь, спросил Андрей Аркадьевич.
— Да, собственно, хоть сейчас.
— Вот и поезжайте, поезжайте. А я, знаете ли, позже… Еще не завтракал.
— Я подожду вас.
— Поезжайте! — категорически заявил Сумм. — Виталий Евгеньевич не станет возражать, если я опять воспользуюсь его машиной. Вы ведь председатель секции, вам необходимо… О чем тут говорить!
— Право, как-то неловко…
— Оставьте, Сергей Сергеевич. Что за церемонии? Я вот сейчас пойду к себе, — зачем-то счел нужным предупредить Андрей Аркадьевич, не глядя ему в глаза, — а потом… скажем, минут через десять… спущусь позавтракать… Так что встретимся на конференции…
В саду перед домом Инны не оказалось. Едва заметная среди разросшейся зелени асфальтовая подъездная дорожка стекала ручьем в нечто похожее на небольшую заводь, где обитали две крутобокие черные лоснящиеся «волги».
— Доброе утро! — поздоровался с шоферами Сергей Сергеевич. — Сегодня я как будто один.
Заурчал мотор. Запахло бензином. Поплыл за окнами зеленый коридор. Ветки кустарника, точно магнитом, притягивало к лобовому стеклу. Вокруг что-то шуршало, хрустело, потрескивало. У поворота на шоссе возникла маленькая, одинокая фигурка.
— Захватим? — обратился Триэс к шоферу и, высунувшись из окна притормозившей машины, спросил: — Девушка, вам далеко?
Инна виновато улыбнулась, покачала головой, словно говоря: «Ну вот такая уж я дура», — и села отдельно на пустовавшее заднее сиденье.
Под козырьком подъезда, на широких ступеньках и на площадке перед гостиницей «Приэльбрусье» стояли, разговаривали, прогуливались делегаты. Эти прогулки и разговоры были чем-то сродни легкой утренней гимнастике. Люди приветливо махали руками, завидев знакомых, кивали, шаркали ножкой, стараясь не упустить случая поздороваться с кем нужно, кому нужно попасться на глаза. И хотя формально до начала заседания еще оставалось время, фактическая работа конференции уже шла вовсю, и многие имели возможность видеть, как из подкатившей новой черной «волги» вылез профессор Степанов, а следом за ним — миловидная девушка со стрижеными каштановыми волосами. И делегат по имени Альберт сейчас же подумал, что это, пожалуй, та самая девушка, которой он накануне хотел показать Эльбрус. И Калерия Николаевна Пони с широко раскрытыми глазами наблюдала за тем, как шикарная черная машина медленно подрулила к подъезду, как распахнулась дверца и показалась коротко стриженная голова невоспитанного профессора, а из задней дверцы, точно птичка из клетки или козочка из загона, выпрыгнула ее соседка по номеру, из-за которой она всю ночь не сомкнула глаз, которую вчера так неосмотрительно пригрела, приблизила к себе и которая оказалась в результате обыкновенной шлюхой — это слово особенно сильно возбудило Калерию Николаевну, всколыхнув все ее существо. «Птичка, козочка», — осуждающе прошептала она и отвернулась, чтобы не здороваться.
Первая секция, руководимая Сергеем Сергеевичем, заседала в здании гостиницы, а работу других перенесли в иные помещения, куда делегатов должны были доставить уже прибывшие автобусы, выстроившиеся в ряд, как на параде.
На сей раз едва ли даже десятая часть мест в зале была занята, и это обстоятельство неприятно поразило Инну, тогда как люди более опытные сочли бы такую посещаемость вполне сносной. В первых рядах сидели довольно плотно, потом все реже и уже где-то в середине — по одному, реже по два человека в ряду. Такое типичное для подобных конференций расположение слушателей напоминало распределение смеси химических веществ при качественном хроматографическом анализе, как если бы и участников конференции предварительно растворили в соответствующей жидкости, опустили в полученный таким образом раствор край пористой бумаги типа промокашки, и растворенные делегаты, увлекаемые известной науке силой капиллярного натяжения, устремились бы по порам к противоположному, сухому краю, поближе к выходу. В первых рядах, таким образом, должны были застрять и застряли наиболее тяжеловесные, обстоятельные люди, кому мешал просочиться сквозь мелкие поры научный авторитет или живой интерес к запланированным докладам, а также сами докладчики, содокладчики, болельщики, друзья. Иными словами, первые ряды заняли те, кто собирался внимательно слушать, задавать вопросы, выступать в прениях, возражать, поддерживать, протестовать. Далее располагалась менее заинтересованная публика. Некоторых привлекали лишь первые доклады, и они вскоре собирались уйти. Кто-то хотел понаблюдать со стороны за расстановкой сил, узнать, кого и за что будут хвалить, ругать, на кого станут нападать, кого не осмелятся тронуть. Все эти знания были весьма полезны для ориентации на местности и в пространстве. Задние же ряды и даже средние принадлежали одиночкам, случайным лицам, коротающим в полумраке зрительного зала томительное дневное время, ожидающим интересных сообщений об организуемых экскурсиях или о времени и месте заключительного банкета. Однако среди одиночек-хвостистов можно было обнаружить и товарищей во всех отношениях оригинальных, свободомыслящих, имеющих обо всем свое собственное суждение, скептически относящихся к любым результатам, к любому докладу на любой конференции в силу твердого убеждения, что официальные сообщения, в том числе и на подобных сугубо специализированных встречах, не заслуживают полного доверия и не содержат сколько-нибудь свежей, объективной, принципиально новой информации. Казалось, они лишь подкарауливали подходящий момент, чтобы демонстративно покинуть зал, хлопнув откидным стулом.
Но даже не из-за обилия человеческих типов и характеров эту столь скромную часть занятых в зале мест следовало считать внушительной, а по банальной причине узости самой проблемы, обсуждавшейся на секции. Тем не менее сидящая в первых рядах солидная публика была исполнена чувства необыкновенной гордости и собственной значимости, как если бы она смотрела на область своей науки через увеличительное стекло и на месте лужицы видела озеро, а на месте ручейка — полноводную реку.
Впрочем, сидящие в первом ряду могли и вовсе не заметить малолюдности аудитории, поскольку были заняты исключительно самими собой, тогда как Инна объясняла пустоту в зале тем, что опубликованные тезисы ее доклада, к которому она столько готовилась, разочаровали тех, чье внимание должны были неизбежно привлечь. Скорее не умом, но безотчетным чувством она относила теперь весь камерный характер этого мероприятия, издали, из Лунина, представляющегося грандиозным и пугающе ответственным, лишь на свой счет и, конечно, на счет Триэса. Ее настроение заметно улучшилось бы, если вместо тревожного ожидания одиннадцати часов, когда председательствующий Сергей Сергеевич должен был призвать ее на трибуну, она села бы в дежурный автобус и доехала до любого из остальных зальчиков, где проходили заседания остальных секций и где участников собралось еще меньше.
Инна вслушивалась в усиленные динамиками голоса и почти не улавливала связи слов, возможно, потому, что первые сообщения были слишком далеки от той области, которой она занималась. Какой-то невзрачный горбун шел по проходу, поднимался по лестнице на сцену, раскладывал листки, откашливался, пил воду и монотонно, без пауз и ударений, читал написанное. Вот по той же лестнице взбегал избалованный герой эстрады, расслабленно облокачивался о трибуну, нежно шептал в микрофон, просил погасить верхний свет, и теперь уже только его безобразная черная тень, поигрывая указкой, продолжала плясать на белой простыне. Лица сменялись, смещались, сливались, превращались друг в друга. На трибуне преображался каждый, будто переодевался на виду у всех. Будто, подключенный невидимыми проводами к детектору лжи, поневоле сообщал о себе, что скрывал или даже не замечал за собой раньше.
От имени Института токсикологии выступила решительного вида дама в крепдешиновом платье с толстым кренделем пепельных волос. Многочисленные таблицы, совершенно не воспринимаемые из-за обилия цифр и обозначений, свидетельствовали о том, что многие вещества, испытанные в Институте токсикологии, обладали различным, подчас прямо противоположным, действием на живые организмы в зависимости от количества, способа и периодичности их введения. Но в одинаковых условиях разные животные одинаково реагировали на эти вещества, что давало возможность судить об их относительной вредности.
Председательствующий предложил задавать вопросы, и сразу взметнулось несколько рук. Было ясно, что эти как бы наспех вбитые колья кладут начало строительству баррикады. Сергей Сергеевич кивнул, разрешая восставшим произвести первый выстрел. С места вскочила маленькая женщина, похожая на Гавроша.
— Микрофон! — распорядился Сергей Сергеевич.
Тотчас рядом со сценой возник молодой человек. Согнувшись, словно под тяжестью армейской катушки с телефонным проводом, он ринулся по проходу, разматывая за собой шнур.
— Скажите… Скажите, пожалуйста, — послышалось тяжелое, прерывистое дыхание женщины-Гавроша, как если бы только что не троюродный племянник доцента Казбулатова, а она сама бежала по залу, — вы проводили испытание на крысах?
— Называйте свой институт! — прогремел на весь зал голос Сергея Сергеевича.
— Институт охраны насекомых и грызунов. ИОНГ.
— Спасибо.
Сергей Сергеевич выжидающе повернулся к трибуне.
— Да, — последовал исполненный достоинства ответ, — проводили. Не только на крысах. На морских свинках тоже.
— Кто еще хочет спросить?
Сергей Сергеевич наугад ткнул пальцем в зал.
— Броневая. ИОНГ.
— Снова ИОНГ? Так. Ясно. Пожалуйста…
— Почему данные таблицы три не согласуются с данными предельно допустимых концентраций, представленных в таблице шесть?
Занимающая господствующую высоту докладчица отражала все атаки. Еще бы! За ее спиной — Институт токсикологии, ИТ, старая, испытанная крепость, которые ристательницы недавно созданного ИОНГа просто не в силах взять штурмом. Тем не менее ионговки продолжали наступать.
Следующий их вопрос касался некой цифры (четвертая таблица, пятый столбец, двенадцатая строка сверху). Как смогли они из третьего ряда разглядеть то, что Инна при всем желании не могла увидеть из второго? Пользовались полевыми биноклями?
Докладчица смешалась, и это был первый успех. Воодушевленные им, сразу две представительницы ИОНГа поднялись со своих мест. Одна из них, овладев микрофоном, открыла по трибуне шквальный огонь.
— У вас вопрос или выступление? — перебил ее председатель.
— Вопрос, — ничуть не смутившись, отвечала ионговка.
Впрочем, дело уже было сделано, артподготовка проведена. Еще тянулись из зала руки, когда Сергей Сергеевич приостановил сражение.
— Продолжим в конце вечернего заседания во время дискуссии, — пообещал он, — а сейчас… Сейчас… — Сергей Сергеевич потянулся к очкам, лежавшим на столе, взял программу. — Инна Владимировна Коллегова сделает сообщение на тему… — Он приблизил листок к глазам и прочитал название доклада, будто впервые слышал о существовании Инны Владимировны Коллеговой и о том, чем собирается она порадовать научный мир. — Институт химии. Лунино. Пожалуйста. Десять минут.
Инна вздрогнула, хотя никакой неожиданности в том не было. Вспотели ладони. Дракон вызывал по списку людей, преимущественно женщин, и пожирал их. Ее охватил ужас, как в раннем детстве. Дракон снял очки, щелкнул сложенными дужками и плотоядно улыбнулся.
Она же резко поднялась со своего места и — как в холодную воду — устремилась вперед. По дороге на помост Инна боковым зрением увидела пожилого, истощенного, похожего на смерть человека, который возился у проекционного аппарата со слайдами: брал их двумя пальцами и просматривал на свет, наводил порядок в своей людоедской картотеке. А чудовище сидело за длинным столом в одиночестве, погрузившись в созерцание меню. У него был вид брюзги, измученного болезнями. Видать, врачи запрещали ему есть мясо, но иногда оно позволяло себе некоторую вольность.
Взойдя на трибуну, точно на жертвенник, и услышав звук собственного голоса, возвращенного эхом из зрительного зала, Инна поразилась тому, до чего непривычным, чужим, ей несвойственным он оказался. Что породило этот летящий теперь ей навстречу сильный вибрирующий звук? И вот уже с губ слетали слова, о смысле которых она не успевала задумываться. «Какой бред я несу! — промелькнуло в голове. — Какую околесицу. У меня просто не может быть такого голоса».
Однако никто ее не прерывал, не уличал в обмане, не смеялся. Где-то рядом тихо и невыразительно бормотал суфлер, тогда как другой, основной голос продолжал ударяться о стены, опрокидываться, взмывать к потолку и, точно бумажный голубь, запущенный с галерки, пикировать на головы сидящих в партере. Тихий голос чуть опережал, громкий запаздывал, а сама она металась между ними, этими посторонними, преследующими ее голосами.
— Первый слайд, пожалуйста, — шепнуло в микрофон и с грохотом отозвалось вдали.
Свет в зале погас, экран осветился.
Сильное увеличение настолько изменило характер рисунка, что Инна сразу даже не узнала его. Во всяком случае, это был совсем не тот график, который, пачкая пальцы и кальку, ей пришлось переделывать несчетное число раз. Гигантское изображение на экране — непомерный рентгеновский снимок, скелет, плод больного воображения — не могло быть пусть даже сильно увеличенным рисунком, выполненным ее рукой, но, пожалуй, и ничьей больше. Два голоса и это чудовище на стене, состоящие словно бы из сплошных деформаций, явного преувеличения одного и чрезмерного умаления другого, казались каким-то фокусом, миражем, форменным надувательством.
Свечение очередного призрака на экране напомнило Инне не только вчерашний деловой разговор с Триэсом, но и то, что за ним последовало. Кровь бросилась ей в лицо. Она испугалась, что может сболтнуть лишнее, запнулась, замолчала и пока пыталась снова сосредоточиться, суфлер прилежно продолжал читать роль, а громкий голос — гулять по залу. Она все еще раздумывала, не обойти ли стороной опасную зону, однако коварная мысль сорвать с себя личину благонравия и предстать ниспровергательницей основ уже увлекла, захватила ее целиком. «То-то они взовьются», — подумала. Ее настороженный взгляд выхватил из размытого пятна смутный силуэт Калерии Николаевны. Инну словно бы подхлестнуло.
То, о чем она теперь говорила в мерцающую тьму, в охваченный немотой зал, было публичным признанием в смертном грехе. Здесь все противоречило принятым нормам, устоявшимся правилам, привычным взаимосвязям. Она шла против течения, река времени неслась навстречу, и только когда промелькнул на экране четвертый слайд, напряжение спало, будто происходящее уже не касалось ее. «Вот и все», — сказала она себе, совершенно опустошенная. Громкий голос довершил громоздкую заключительную фразу, а голос-суфлер шепнул в микрофон: «Благодарю за внимание».
Тут кто-то захлопал, присоединились другие — те, что сидели в первых и последних рядах, одиночки-индивидуалисты и представители конкурирующих коллективов. Одним понравилось, ч т о она говорила, другим — к а к говорила. Третьим понравилась она сама. И хотя это были, наверное, очень скромные, непродолжительные, гораздо менее внушительные и оглушительные аплодисменты, чем в день открытия, они произвели на Инну столь сильное впечатление, что она чуть не расплакалась.
— Кому угодно задать вопросы?
Триэс вновь выглядел доброжелательным, подтянутым, молодым. Очки, будто сброшенная карнавальная маска, одиноко валялись на длинном, пустом столе президиума.
Оглушенная, возвратилась она в зрительный зал. Прошла целая вечность, огромная жизнь. Следующий доклад Инна слушала и не слышала. Слова рассыпались в прах, не достигая сознания. По голосу она догадалась, что выступает та самая маленькая застрельщица из ИОНГа, первой вступившая в бой с представительницей ИТа. Микрофон усиливал ее прерывистое дыхание, порывы урагана врывались в зал, шумели деревья, гудели провода, капли дождя шуршали в траве. Самой ее не было видно, и только крошечная сухая ладонь, будто сорванный ветром осенний лист, витала над трибуной.
Инна с трудом заставила себя вслушаться, и наконец ей удалось понять, что из результатов экспериментов по изучению действия различных химических веществ на организмы насекомых и грызунов докладчица делала выводы, противоположные тем, которые вытекали из данных Института токсикологии.
Первоначально оба эти сообщения, как и выступление Андрея Аркадьевича Сумма, предполагалось вывести за рамки основной программы. Но, как обычно, кто-то не приехал, в программе образовались прорехи, и было решено заполнить их докладами ИОНГа и ИТа на первой секции, а выступление Андрея Аркадьевича включить в повестку пленарного заседания последнего дня.
Детская ручка переодетой в Гавроша Жанны д’Арк вскидывалась над трибуной, звала на помощь, взывала к справедливости, ветер срывал листья с деревьев, дождь усиливался, и все это вместе означало, что разные органические соединения действуют на разных животных по-разному, и что дородная дама с кренделем на голове, выступавшая от имени ИТа, в корне не права.
Так, вещества, изученные ИОНГом и представленные в таблице 2, например, оказались сильными ядами для мышей и тараканов, тогда как испытавший их только на собаках и обезьянах Институт токсикологии даже не отнес эти вещества к вредным. Если на людей, утверждал то и дело срывающийся голос докладчицы, при определенных допущениях данные ИТа еще можно перенести, то подобные переносы просто недопустимы в отношении грызунов и насекомых. Против этого, решительно заявила она, ИОНГ категорически возражает, ибо животные, о которых идет речь, весьма чувствительны даже к незначительному загрязнению среды обитания. Поэтому безответственные попытки ИТа распространить результаты своих грубых экспериментов на тонко организованные организмы ИОНГ считает несостоятельными и порочными. Более того, специальными опытами ИОНГ установил, что некоторые вещества действуют избирательно на кошек, собак, морских свинок и многократно упомянутных в докладе тараканов — Blattodea. Кошки реагируют повышением сексуальной активности, свинки остаются безразличными, собаки начинают прибавлять в весе, а тараканы — Blattodea — просто мрут, что можно наглядно видеть на следующем слайде. Цветные изображения крупной, хорошо откормленной собаки, кошки с многочисленным потомством и лежащих кверху лапками Blattodea вызвали большой интерес и заметное оживление в зале.
Такой эффектной демонстрацией закончилось это необычное выступление. Желающих задать вопросы оказалось немало, и уже первый из них: какие концентрации веществ использовались в опытах с собаками, кошками и тараканами? — таил скрытую, хотя и явную для участников баталии, насмешку представителей ИТа. Ведь количество жидкости, в котором попросту можно утопить таракана, едва ли хватит даже для промывания кошачьего желудка. Затем был поднят вопрос об аппаратурном оформлении опытов — самый, надо признать, больной для ИОНГа, ибо старый ИТ как институт первой категории был оснащен первоклассным оборудованием, а молодой ИОНГ, институт третьей категории, не мог пока о таком и мечтать. Словом, удары наносились по самым чувствительным местам, что свидетельствовало о своевременном получении обеими сторонами достоверных разведданных и о серьезной стратегической проработке боевых операций, вскоре перекинувшихся в зал.
Итовки и ионговки схватились врукопашную. Сергей Сергеевич долго стучал шариковой ручкой по графину с водой, и мелодичный поначалу звон постепенно набирал силу набата. Итовки наконец отступили, ионговки затаились, а председательствующий напомнил о ранее принятом решении устроить специальное обсуждение этой спорной проблемы. Последний ветер сорвал последние листья, прошумел последний ливень, и на трибуне произошла смена ораторов.
Несомненно, итог этой женской баталии должен был убедить слушателей в том, что каждая из противоборствующих сторон права по-своему; что важен, в конце концов, даже не результат, а сам процесс; не истина, но борьба за нее; что подобные споры и стычки являются лучшим обоснованием необходимости проведения таких конференций; что каждый из присутствующих, чем бы он там в своем институте ни занимался, занимается, безусловно, полезным делом, раз оно способно пробудить столь бурные страсти; что современная наука — это, может, единственная чудом сохранившаяся сфера деятельности, где еще возможна такая вот напряженная, принципиальная, честная, живая жизнь.
В перерыве Инну поздравляли с удачным выступлением. Ее окружили сразу несколько человек. Где-то, в просветах между головами, проплыли сумрачные лица Калерии Николаевны и Альберта. Сергей Сергеевич спустился со сцены. Подошел Андрей Аркадьевич. Тоже поздравлял, целовал руку.
— Вот, прошу любить и жаловать, — преувеличенно любезно, как бы не вполне всерьез, знакомил он с кем-то Инну. — Виталий Евгеньевич — ответственный работник и мой сосед… А это…
— Триэс, — коротко сам представился Сергей Сергеевич.
Андрей Аркадьевич улыбнулся.
— Товарищ из Греции? — поинтересовался Виталий Евгеньевич, услышав столь странную фамилию, критически вглядываясь в невозмутимое лицо иностранца и словно бы что-то припоминая.
Инна едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться.
— Виталий Евгеньевич! Виталий Евгеньевич!..
Доцент Казбулатов почти бежал по проходу, отчаянно жестикулируя.
— Извините, Сергей Сергеевич. Извините, Андрей Аркадьевич. Извините, — на всякий случай обратился он также к Инне. — Виталий Евгеньевич, Москва на проводе!
— К сожалению, не успел прослушать доклад. А с вами мы, кажется, где-то встречались. Ну ладно, пошли, — устало бросил Виталий Евгеньевич, легким касанием руки поправляя жесткие завитки волос.
— Не забудьте про приборы!!! — утекал по проходу следом за ним взволнованный голос доцента. — Скажите, что письмо мы напишем…
— Вот так встреча! — присвистнул Триэс. — Его не узнать.
Это невольное напоминание о случайных попутчиках в день их приезда, о прилипчивом весельчаке в синей куртке было почему-то особенно неприятно Инне теперь. Неужели и остальные — вся эта разудалая автобусная компания — тоже находятся где-то здесь, на конференции?
— Вы знакомы? — удивился Андрей Аркадьевич.
— Нет, — сказала Инна.
— Нет, — со своей стороны подтвердил Сергей Сергеевич.
— Тогда попробуйте догадаться, кто это.
— Мэр города?
— Берите выше.
— Последний лауреат Нобелевской премии?
— Представьте, самый важный здесь человек. Осуществляет деловые контакты Приэльбрусья с министерствами и ведомствами страны. Всесильная личность!..
Андрей Аркадьевич смешался с устремившейся к выходу толпой. Его место заняла приземистая фигура Павла Игнатьевича Стружчука.
— Интересно, но фантастично. Готов спорить.
— С кем? — спросил Сергей Сергеевич, вопросительно взглянув на Инну.
— С вами, с вами, — не стал уточнять Павел Игнатьевич и направился к ряду красных откидных кресел, будучи уже уверен, что те двое пойдут за ним. — Кротоны никоим образом нельзя превратить в кетены. Это абсурд.
Сергей Сергеевич заговорил о неожиданных свойствах фосфорсодержащих кротонов, Инна при сем, что называется, присутствовала, а Павел Игнатьевич продолжал недоверчиво хмыкать, провоцируя Сергея Сергеевича на все новые доказательства, заставляя его сообщить не содержавшиеся в докладе Инны данные в пользу такого превращения. Наконец острый интерес Павла Игнатьевича к проблеме угас. Он сделал попытку подняться с кресла.
— Вы не убедили меня, но дали интересную информацию для размышления…
Лукаво сверкнув накатившей старческой слезой, Павел Игнатьевич удалился.
— Его обычный испытанный метод, — усмехнулся Триэс. — Раззадорить собеседника, вызвать на откровенность, выведать новые идеи. Не пройдет и года, как он напечатает об этом статью.
— Что тут смешного? — возмутилась Инна.
— Пускай. Будем считать, что заполучили еще одного пропагандиста кетеновой тематики.
К исходу дня Инна чувствовала себя до того измотанной, будто ее били палками. После вечерних выступлений час отводился на дискуссию по докладам. Необходимо было присутствовать, поскольку кто-то мог затронуть и ее тему. Однако намеченное ледовое побоище не состоялось. Итовки и ионговки, чьи ряды заметно поредели после обеда, без особого энтузиазма сошлись в коротком, чисто символическом поединке. Видно было, что судьба насекомых, грызунов, кошек, собак и обезьян в седьмом часу вечера беспокоит уже не так, как утром, — во всяком случае, куда меньше, чем предстоящая экскурсия к подножью Эльбруса, объявленная во второй половине дня доцентом Казбулатовым.
По другим докладам прений не было, так что Сергей Сергеевич закрыл второе вечернее заседание раньше намеченного часа, в результате чего 4 июля, в среду, рабочий день тех немногих делегатов конференции, у которых хватило терпения высидеть до конца, окончился в 18.25 по местному времени.
Хотя людей оставалось совсем мало, в зале скопилась духота, и Инне сделалось дурно: закружилась голова, кровь отхлынула от лица, волна дрожи пробежала по отяжелевшему вдруг телу. Будто в потоке невидимых смертоносных лучей, все сжалось и начало отмирать в ней. Схватившись за спинку кресла, чтобы не упасть, она почему-то подумала, что это Дина, жена Сергея Сергеевича, посылает ей свое проклятье. Неверной походкой она дошла до двери и только там, возле открытого окна фойе, понемногу начала приходить в себя.
Дина толкает стеклянную дверь столовой. Переступает порог. Вспыхивает на дневном свету ее яркое платье. Красочной и необыкновенной, словно впервые видит ее Гурий в единый краткий миг на зыбкой границе тени и света.
«Зазналась, — думает. — Едва здоровается. Возомнила себя образцом добродетели. Сколько же грехов приходится ей отпускать Сережке? Прохлаждается там сейчас с ее заместительницей. Шило на мыло променял, дурак. Даже имена похожи. Ну и дела! Валерка, балда, тоже четыре раза женился на одинаковых. Свихнулись мужики. Мучаются, страдают, платят алименты. Чего ради?»
Дина достает помаду, зеркальце, обкусывает губы, облизывает, заново красит, бросает помаду и зеркальце в сумку, щелкает замком, но Гурий не видит всего этого, не может видеть: ее уже нет за прозрачным стеклом входной двери.
Солнце скрывается. Гигантская туча, еще не покинувшая пределов Лунина, незримым грузом придавливает к земле все живое.
Далеко разносится дробный стук каблучков. Дина Константиновна идет по асфальтовой дорожке. «Томка, паршивка, — вспоминает она. — За целый месяц только одно письмо», — и ощущает вдруг прилив нежных чувств к дочери, к мужу, и уже готова простить навсегда его трудный характер и скучную, неинтересную жизнь в этом захолустье, частые приступы раздражения, мужнины причуды… Пусть только они долго живут вместе и умрут в один день…
Так думает Дина Константиновна, полагая, что высшее для нее счастье заключено в доме, в семье.
Но в мире устроено так, что человек полагает, а бог располагает. Недалеко от поворота дороги Дину Константиновну ожидает встреча, которой суждено всколыхнуть невнятные тревоги, поставить под сомнение очевидные истины, едва не перевернуть всю ее жизнь.
За сыном покойного академика, а именно его должна была встретить у поворота дороги Дина Константиновна, давно и прочно закрепилась репутация человека в высшей степени странного. Разговоры о том, что членом-корреспондентом он стал лишь благодаря отцовским связям и собственной изворотливости, сочетающейся с обычной у таких людей беспринципностью, со временем поутихли, поскольку Сергей Павлович много лет не принимал участия даже в тех минимально необходимых, жизненно важных учрежденческих играх, коих практически не удается избежать ни одному из занимающих столь высокое положение. Более того, с некоторых пор Скипетров-младший не признавал даже настольных игр. Любая игра, требующая партнеров, вызывала у него самое настоящее физическое отвращение. И хотя Сергею Павловичу едва перевалило за сорок пять, от дел он почти отошел, веселых компаний не посещал, держался особняком. Словно карабкался человек на крутую гору, но сорвался, повис на веревке, да так и остался висеть, никому не нужный. Впрочем, внешние знаки почтения ему продолжали оказывать. Ведь спящий в берлоге медведь мог проснуться в любую минуту — и тогда берегись тот, кто вовремя не оказался предусмотрительным и осторожным. Поэтому каждый играющий в большие институтские игры или собирающийся играть в них постоянно держал Сергея Павловича в поле своего неусыпного внимания.
Институтские старожилы находили, что внешне Скипетров-младший походил на своего отца. Подобное сходство и еще живая память о деяниях академика повергали их в суеверный трепет и благоговейный страх, а у кого-то перехватывало дыхание при одном только упоминании о той горе, куда поднялся этот в общем-то довольно еще молодой человек.
Он был членом всех ученых советов, комиссий, его именем прикрывались как надежным щитом, от его имени объявляли войну, карали и миловали. С ним непременно советовались, его слова имели силу закона. Его молчание так или иначе истолковывалось. Одного его взгляда оказывалось достаточно, чтобы институтская жизнь сложилась не совсем так, направилась не совсем по тому пути, каким бы пошла, посмотри он чуть иначе. Впрочем, о необыкновенных свойствах взгляда Сергея Павловича уже говорилось.
По существу, он влиял на любое более или менее серьезное решение руководства, зачастую сам о том не подозревая. Так, затеянная Правой лабораторией кампания по проверке токсических свойств кетенов в значительной мере стимулировалась мимолетным замечанием Сергея Павловича о загрязненности химическими отходами институтской территории. С другой стороны, заместитель директора Владимир Васильевич Крупнов не мог не принять к исполнению просьбу Вигена Германовича Кирикиаса о переводе в его отдел специалиста-химика, поскольку имел достоверные сведения о высказанном членом-корреспондентом пожелании — чтобы отдел информации давал специалистам более грамотные в научном отношении переводы. И не случайно Игорь Леонидович Сирота остановился в своем выборе именно на Левой, а не на какой-то другой лаборатории, ибо в определенном смысле это был дружественный жест в сторону Правой лаборатории, ратующей за всемерное очищение и защиту окружающей среды. Словом, и без того сложная институтская жизнь, помимо намерений самого Сергея Павловича, усложнялась им до такой степени, что остается лишь диву даваться, какими поистине выдающимися способностями должно было обладать руководство, чтобы не посадить на мель вверенное ему судно.
Дину Константиновну следовало считать редким, если не единственным, исключением из общего правила. Она словно не замечала демонической силы Сергея Павловича. Он не казался ей ни страшным, ни даже грозным. Напротив, Дина воспринимала его как человека милого, душевного, отзывчивого. Однажды прошлым летом они случайно встретились в институтском парке, разговорились, и когда Сергей Павлович узнал, что ее дочь собирается поступать в химико-технологический институт, то сам вызвался помочь, тогда как просить его об этом она бы, конечно, не стала. Помнится, он куда-то звонил, с кем-то договаривался, но Дина до сих пор пребывала в полной неизвестности относительно того, поступила ли Томка благодаря собственным способностям или лишь с помощью этого доброго человека.
Скипетров-младший нередко заходил к Дине в группу международного сотрудничества, чтобы передать или взять печатные материалы, посоветоваться, совместно подготовить проект того или иного решения для вышестоящих инстанций. Вежливый, тихий, простой в общении, даже застенчивый, Сергей Павлович чем-то напоминал ее мужа. Его жесткие волосы с проседью так же торчали во все стороны, и несколько раз, по неосторожности, она чуть не назвала его просто по имени.
Взаимная служебная независимость давала возможность их отношениям развиваться в естественном русле, к чему порой стремятся, но чего так редко достигают люди, более крепко связанные деловыми узами. Пожалуй, они ценили друг в друге качества, не преувеличенные и не преуменьшенные общественным положением. Подробная история жизни каждого была скрыта от другого спасительной романтической пеленой неведения.
Заметив идущую навстречу Дину Константиновну, Сергей Павлович выпрямился и замедлил шаги. Он испытал вдруг сильное волнение, хотя знал, конечно, что встретит ее именно в этом месте, на этой дороге. Факт их сегодняшнего свидания был предрешен лет двадцать назад, когда в Лунино по распределению после окончания института приехала работать Дина. «Девушки от тебя никуда не денутся, — сказал тогда Сереже Скипетрову отец. — Когда-нибудь они все станут твоими, а пока не разменивайся. Слушайся меня — и я помогу тебе стать человеком».
Сергей Павлович послушался, хотя из всех девушек ему нужна была только одна. Вскоре Дина вышла замуж за некоего молодого специалиста Степанова. Или Сергею Павловичу только показалось, что вскоре, ибо в отношениях со временем у него давно начались неурядицы: время то срывалось с места, точно вышедшее из зацепления зубчатое колесо, перенося Сергея Павловича на целые десятилетия вперед, то застывало на месте, будто кто-то злонамеренно ставил палки в колеса часового механизма. Сведения о замужестве Дины были, пожалуй, вполне достоверные, однако для Сергея Павловича они словно бы ничего не значили. Взяв разбег, Сергей Павлович жил далее по инерции, как если бы осколком снаряда ему уже оторвало голову, а он все еще продолжал бежать. Стал доктором наук, профессором, членом-корреспондентом. Когда умер отец, вдруг выяснилось, что бежать больше некуда, незачем, что волосы его поседели и нет вокруг девушек, которых хотелось бы любить.
Встретив однажды Дину в институтском парке, Сергей Павлович узнал, что ее дочь поступает в институт, и не поверил своим ушам. Это означало, что жизнь близилась к закату. Не оставалось времени для сумасшедших надежд и смелых планов на будущее.
Тогда он стал убеждать себя, что абитуриентка Тамара Степанова — его дочь. Их с Диной дочь. Такое нашло на него помутнение. Он бросился к телефонам, нажал на все педали, и когда ему сообщили, что его настоятельная просьба удовлетворена, абитуриентка Степанова зачислена в химико-технологический институт, Сергей Павлович почувствовал себя совершенно счастливым. Только одна мысль беспокоила его в то лето: зачем ей, начинающей свою жизнь, понадобилось проходить тот путь, который Сергей Павлович прошел без всякой для себя пользы и радости?
Потом возникало много других проблем, ситуаций, фантазий, и Сергей Павлович по мере надобности извлекал из небытия полузабытые лица, предсказывал чьи-то поступки, читал на расстоянии чужие мысли, пока подобное времяпрепровождение не наскучило ему. Наконец он решил начать жизнь заново. В этом не было, наверно, ничего принципиально неосуществимого, ибо Сергею Павловичу давно и беспрекословно подчинялись не только люди, учреждения, ЭВМ, но и время, пространство, судьба…
В качестве исходной точки этой новой своей жизни Сергей Павлович выбрал 2 июля, то есть тот день, в который ровно год назад они с Диной случайно встретились. Дату и время грядущего свидания Сергей Павлович определил с исключительной точностью, а точка в пространстве определилась сама собой, когда он еще издали увидел Дину, одиноко идущую по асфальтированной дорожке, обсаженной старыми липами.
— Здравствуйте, Дина Константиновна.
— Добрый день, — ответила она, приветливо улыбнувшись.
— Куда торопитесь?
— К себе в отдел.
— Как дочка?
— Спасибо, учится. Скоро приедет вдвоем с мужем.
— Вот как! С мужем?
— Да, время летит…
— Дождь, собирается. — Сергей Павлович откашлялся в кулак, взглянул наверх, и тотчас вдали прогремел гром. — Если не возражаете, пройдемся немного.
Дина колебалась. Сергей Павлович понимал причину ее колебаний. Он читал ее мысли и, мысленно же, отвечал на них. «Ваш Кирикиас все еще на заседании. Кончится не скоро. Не беспокойтесь, вас никто не хватится. Вы, Дина Константиновна, руководитель группы международного сотрудничества. Разве вы не вправе распоряжаться своим временем? Ведь и у нас с вами есть общая работа. Мы можем заниматься ею в вашем отделе, в моем — где угодно. Расслабьтесь. Не думайте. Доверьтесь мне».
— Все же пройдемся, — повторил Сергей Павлович настойчиво.
Она последовала за ним, ступая не слишком уверенно.
«Быстрее», — мысленно распорядился он, сам часто перебирая ногами и пришаркивая. Еще недавно обычные движения были теперь как бы расщеплены на множество мелких, прерывистых. Точно демонстрировали фильм времен немого кино. Ему хотелось поскорее увести Дину с этой асфальтированной дорожки. Кто-то, идущий сзади, следил за ними, мешал, путал сигналы, мысленно нападал со спины, но удары невидимой шпаги были случайны, неточны, как если бы противник был слеп, неопытен или фехтовал с завязанными глазами.
В самом деле, задержись они всего на минуту — и Каледин с Таганковым, шедшие следом, догнали бы их непременно по пути из столовой.
«Еще быстрее!»
Они почти бежали.
Узкая тропинка нырнула в лес. Асфальт кончился. От них отстали, потеряли из виду. Сергей Павлович облегченно вздохнул.
Руки Дины были безвольно опущены вдоль тела. Он создал дополнительное поле, чтобы комары, столбом кружившиеся вокруг, не подлетали к ней слишком близко. Проверил контакт, мысленно приблизив Дину к себе, — и услышал звук, напоминавший потрескивание электрической дуги. Резко запахло озоном. Тогда он тем же способом, испытывая нечеловеческое напряжение, отодвинул Дину, отпустил ее, продолжая идти рядом, постепенно вновь обретая слух, начиная различать окружающие лесные звуки.
Пели птицы, звенела мошкара, опускались ближе к земле хвойные испарения.
— А может, стороной пройдет, — будто ни в чем не бывало сказала Дина, продолжая начатый еще в парке разговор о грозе.
— Как прикажете, — ответил Сергей Павлович, уже не испытывая прежней изнуряющей нагрузки.
Его походка опять стала ровной, спокойной, и если бы Дина вздумала оглянуться теперь, она бы увидела не дергающуюся марионетку, а все того же милого Сергея Павловича, доброго покровителя ее непутевой Томки.
— Это зависит от вас? — насмешливо спросила она.
Сергей Павлович будто невзначай протянул руку в направлении тучи и словно бы легонько оттолкнул ее. Вдали прогромыхало совсем уж беззлобно.
— Грозы не будет, — уверенно объявил он. — Отменяется гроза. Переносится.
Дина встревоженно огляделась, не узнавая местности.
— Где мы?
— Не заблудимся, дорога рядом, — заверил ее Сергей Павлович, но тотчас сделал над собой усилие, сосредоточился и вскоре уловил слабое потрескивание тлеющего разряда.
— В природе творится что-то странное, — лениво проговорила Дина, срывая травинку и покусывая ее. — Я так странно себя чувствую. Как под наркозом.
— Хотите пари? Если грозы не будет, вы дарите мне однодневную совместную прогулку. В противном случае требуйте что хотите. Любое желание.
Вершины сосен над их головами едва заметно покачивались, хотя никакого ветра не было. Духота спадала. Грозовая туча отступала от Лунина на юг.
«Любое желание, — подумала Дина. — Эти мужчины такие самоуверенные. Ну хорошо, а если? Если все-таки… Мое самое большое желание?» Мысли, однако, вертелись вокруг всякой чепухи — каких-то семейных, бытовых, производственных мелочей. Вот ведь как… И ничего придумать не можешь. Что же все-таки? Что?.. Вернуть молодость? Жить без забот? Большие деньги? Всегда быть любимой?
Она ощущала редкие, робкие прикосновения то руки, то плеча Сергея Павловича, боковым зрением улавливала его профиль, и мысль о том, что она ему нравится, доставляла неизъяснимую радость. Ничего путного так и не пришло ей в голову, но Сергей Павлович, кажется, и не ждал ответа, потому что доподлинно знал, о чем думает Дина. Заключенное в нем чудесное устройство, допотопное, как первый телеграфный аппарат и в то же время божественно совершенное, переводило ее обрывочные грезы на красочный, внятный язык образов. Он понял вдруг, что все происходившее с ним раньше, не по праву ему данное и несправедливо отобранное, было подчинено единому мудрому замыслу: встретить Дину и никогда уже больше не расставаться с ней. Уже одно ее присутствие оправдывало и искупало все им пережитое. Она несла в себе огромный, ни с чем не сравнимый мир счастья, некогда ему обещанного.
Лес неожиданно кончился, и перед ними распахнулось свободное пространство. Небо почти очистилось. Сергей Павлович подошел к краю поля, сорвал несколько васильков.
— Ваши любимые.
— Как это вы догадались?
Ей захотелось вдруг убежать, расплакаться, броситься ему на шею. Никто ее так верно не чувствовал, не понимал, как этот удивительный человек. Никому не удавалось так верно и быстро завоевать ее полное доверие.
— Мне пора, Сергей Павлович. Правда. Хотя с вами и очень хорошо…
Они снова вошли в лес, в прохладу и сумрак. Сухие сучки потрескивали под ногами, шуршала хвоя, чешуйки солнечного света скользили по лесной дороге, точно ветер гнал по реке мелкую рябь.
— Das hat eine Wundersame Gewaltige Melodie, — тихо произнес Сергей Павлович.
Дина взглянула недоуменно.
— Я не знаю немецкого.
Сергей Павлович остановился и пристально посмотрел ей в глаза.
— Но ведь поняли.
— Н-не совсем…
— Das hat eine Wundersame Gewaltige Melodie, — медленно и внятно повторил он.
— Это стихи?
— Да.
— Чувство счастья…
— Вот-вот, хорошо.
— Легко… перепутать…
— Замечательно.
— С чувством… тревоги?..
— Именно так!
— Вы любите стихи?
«Я люблю вас», — мысленно сказал Сергей Павлович, и Дину будто опять оглушили.
— Вы напоминаете мне… — она с трудом подбирала слова, — одного человека… Он был художник… От него я узнала, что искусство умеет говорить молча…
Глаза Сергея Павловича совершенно остановились.
— Девочкой… когда меня впервые… в художественный музей… У меня даже поднялась температура… Такое сильное впечатление… Вам скучно? — вдруг разом пришла она в себя.
— Нет, что вы! Я ведь тоже всегда чувствовал себя одиноким.
Его мутный взгляд блуждал.
— Не гневите судьбу, Сергей Павлович. Более благополучного человека, наверно, трудно найти.
— А для меня — вы. Вы — счастливая женщина. — Эталон и образец, как сказал бы ваш Андрей Аркадьевич.
— Почему же он мой?
— Вы его не любите?
— Какой-то он… понимаете… ненасытный, всеядный человек. Взялся не за свое дело. Переводит химические тексты, в которых ничего не смыслит. Ездит на конференции. Меня вот не пустили в Приэльбрусье…
— А вы бы хотели?
— Туда поехал муж… И потом, знаете, Сергей Павлович, есть что-то необъяснимое… К одним людям почему-то тянешься, других избегаешь…
По лесной дороге вновь забегали попрятавшиеся было солнечные зайчики. Сергей Павлович взглянул на часы и каким-то чужим, совсем не свойственным ему голосом, как если бы что-то неожиданно разозлило его, сказал:
— Пойдемте, раз торопитесь.
Движения его опять стали дергаными, суетливыми, точно у механической заводной игрушки.
— Быстрее, — приговаривал он, задыхаясь. — Еще быстрее.
Впоследствии Дина не могла вспомнить, как они выбирались из леса, о чем говорили. И многое другое — тоже. Сплошные провалы памяти. Или все это ей померещилось? Они стояли на том же месте, где встретились, — под липами, на асфальтированной дорожке, ведущей в столовую, — и, чуть подтрунивая друг над другом, обсуждали, будет или не будет сегодня дождь.
— Держу пари… Кстати, Дина Константиновна, что там у нас с последними заседаниями рабочих комиссий Третьего подкомитета? Владимир Васильевич торопит. Нужно уже отправлять документы. Материалы у меня дома. Тут рядом. Глянем, а?
— Только я должна сначала появиться в отделе.
— Да не бойтесь вы вашего Вигена Германовича. Он как раз выступает сейчас на заседании.
— Все-то вы знаете. А если я ему понадоблюсь?
— Поверьте, сегодня ему не до вас, Дина Константиновна.
К коттеджу, белевшему в просветах разросшейся зелени, вела дорожка из белых плит, замшелых по краям, а в местах стыков опушенных тут и там пучками травы, до того свежей, будто тут никто никогда не ходил.
Сергей Павлович, поднявшись на три ступеньки крыльца, открыл скрипучую дверь ключом. В большой прихожей с потолка на бронзовой цепи свисала старинная люстра из рубинового стекла в форме большой керосиновой лампы со множеством хрустальных подвесок. Здесь же на пузатом комоде из темно-красного резного дерева любовались друг другом облокотившиеся на круглый и очень белый фарфоровый циферблат с черными римскими цифрами позолоченные Амур и Психея, а в простенках висели старые, но хорошо сохранившиеся литографии, изображающие Диану на охоте, Диану, умирающую от любви, а также писанное маслом, потемневшее от времени полотно на известный сюжет «Семь дел милосердия»: молодая женщина сквозь прутья тюремной решетки кормит грудью голодного старика.
Из передней они прошли в большую комнату, тоже сплошь уставленную музейными вещами, увешанную картинами в золотых массивных рамах. За одной из открытых дверей проплыла неясная тень.
— Это моя мама, — заметил Сергей Павлович, перехватив жадно впитывающий каждую мелочь взгляд Дины Константиновны. — К сожалению, она неважно себя чувствует и не сможет принять…
Сумасбродное желание ощутить себя хотя бы на миг хозяйкой этого замка, дворца, антикварной лавки внезапно овладело Диной. Но ему на смену пришло тревожное, нехорошее чувство. Вдруг ей показалось, что она совершила предательство, подала кому-то тайный, роковой знак. В полутьме гостиной ей померещилась крошечная фигурка Сергея Сергеевича, летящая в пропасть…
— Угощайтесь, Дина Константиновна, прошу вас.
Инкрустированный перламутром столик был придвинут к дивану. Появились конфеты, фрукты, два бокала венецианской работы.
Дина вздрогнула. Мучительная греза, минутное наваждение отлетели прочь, и она вспомнила о них только год спустя, когда вместе с мужем летела в самолете на юг.
Однако что-то уже сдвинулось в ней необратимо. Музейные запахи лака, воска и скипидара действовали теперь угнетающе. На глаза навернулись слезы, и все сжималось внутри, будто не было только что этой волшебной прогулки с Сергеем Павловичем, возникшего вдруг доверия, счастливого ощущения полной естественности и свободы. Даже васильки, до сих пор зажатые в кулаке, поблекли и обесцветились. Она уже боялась Сергея Павловича, стыдилась и ненавидела себя за то, что позволила чужому человеку увести себя в мир неосуществимых фантазий.
Уловив произошедшую в ней перемену, Сергей Павлович поспешил принести папку с документами. Однако теперь нелепость ситуации стала еще очевиднее: словно все предшествующее сводилось к заполучению Дины Константиновны для работы на дому. Не зная, как вернуть ее прежнюю благорасположенность, Сергей Павлович вынужден был прибегнуть к крайнему и уже испытанному средству, хотя как раз этого он не хотел. Раздалось слабое потрескивание. Руки у Дины перестали дрожать, лицо разгладилось. Она медленно разжала пальцы. Слипшиеся стебельки полевых цветов распались, посыпались на платье.
— Я люблю вас, — неожиданно вырвалось у Сергея Павловича. — А вы… Вы должны полюбить меня.
Дина смотрела на него незрячими глазами. Он понимал, что поступает дурно, но остановиться не мог.
— Так… Вот что… Значит, вот… Лунино находится под Берлином… Повторите… — бормотал он всякую чепуху.
Глаза Дины то теряли, то обретали фокус, а его трясло от нервного возбуждения.
— Где находится Лунино? Где? Ответьте…
— Лунино, — с трудом произнесла она, — находится…
— Где?! — тяжело дыша, выдохнул Сергей Павлович.
— Лунино… находится… под… Берлином…
— Правильно. Верно. Вы как себя чувствуете? Хорошо?
— Я… теперь… хорошо… — ответила она, неестественно растягивая звуки.
— Скажите, вы… Вы любите меня? Любите?
— Я… вас… — снова пролепетала она едва слышно.
— Что?! — не выдержал он.
Голос сорвался. Он потянулся к ее губам. Дотронувшись, ощутил электрический укол и по мгновенно прояснившемуся выражению глаз понял, что совершил непростительную ошибку.
— Нет! — вскрикнула она, метнувшись в сторону. — Выпустите меня. Слышите? Сейчас же. Откройте дверь.
Сергей Павлович отшатнулся.
— Дина Константиновна, прошу вас…
— Пустите!
— Вы — единственная… На всем белом свете… Не оставляйте. Я погибну… Пожалейте! — уже взмолился он, потеряв над собой всякий контроль.
Ее глаза светились, как у разъяренной кошки.
— Ах, вот как!
Ответный злой блеск вспыхнул в его зрачках. Он напряг всю свою волю, и в комнате остро запахло озоном.
— Сережа… Я… люблю…
Она протянула руки, а он, растерянный, раздавленный, ничего уже, пожалуй, не испытывал к этой женщине.
— Нет, так не хочу. Вы не сами… Не меня. Вы…
Дина уткнулась лицом ему в грудь. Несколько минут они недвижно сидели, откинувшись на овальную спинку дивана.
Тогда он решился: мысленно отодвинул от себя женщину, которую ждал долгие двадцать лет, всю свою жизнь.
Пробудившись, она прежде всего заметила следы губной помады у него на щеке, тихонько вскрикнула и закрыла лицо руками.
— Дина Константиновна, — начал он, но она не дала договорить.
— Все. Довольно. Нет, Сергей Павлович. Теперь уже нет. Простите меня. Ради бога. Не думайте плохо…
Дверь хлопнула. Стук удаляющихся каблучков донесся с улицы.
Внутри у Сергея Павловича тупо ныло. Время остановилось. Он способен был сокрушить любого противника, спасти Лунино от бури, заставить повиноваться людей, машины, целые учреждения, и только любовь единственной в мире женщины, без которой все остальное теряло смысл, оказалась ему неподвластна. Бессильными оказались богатство, ученая степень, звание, положение в обществе и даже тот удивительный дар, которым он в совершенстве владел. Ненужные ценности. Бессмысленный дар.
Сердце выпрыгивало из груди, стучало в горле, в висках. Он заставил себя встать, подойти к зеркалу и решительно стереть помаду со щеки — последние следы дивной иллюзии. Потом вышел на улицу.
Часы показывали двадцать минут четвертого. Сергей Павлович шел, сам не зная куда, и очнулся только на пороге кабинета Сироты. Что его привело сюда, он не помнил.
Игорь Леонидович устремился навстречу. Вытянулось лицо в радостном удивлении.
— Сергей Павлович! Прошу. Прошу. Чем обязан?
— Да я в общем-то…
Возникло минутное замешательство. Тут ему пришло на ум попросить кое-какие химические реактивы для домашних опытов. Все, таким образом, разрешилось само собой, нашло причину и оправдание.
Заметив сидящего возле стола начальника рыжего молодого человека с понуро опущенной головой, Сергей Павлович ощутил вдруг знакомую тяжесть в затылке, которая мысленно вернула его на липовую аллею, куда возвращаться было крайне мучительно. Какая связь существовала между этим рыжеволосым юнцом, которого он видел впервые, и Диной Константиновной?
Вернувшись домой, Сергей Павлович уединился у себя в кабинете. Запоздалая злость, досада, раскаянье поднимались в нем, будто убегающее молоко. Тяжесть в затылке не проходила, а тут еще над ухом назойливо звенел комар. Он улучил момент, хлопнул в ладоши, стряхнул жалкие комариные останки, и вдруг на месте раздавленной черной точки обнаружил живого мотылька, прямо на глазах превратившегося в большую белую бабочку. Бабочка взлетела и теперь мелькала перед глазами, точно мерцающие крупинки света на ожившем экране. Между взмахами крыльев в темноте вспыхивало и гасло неотступно преследующее теперь Сергея Павловича лицо. Потом все это — крылья бабочки и лицо рыжеволосого посетителя кабинета Сироты — слилось, образовав неясное пульсирующее облачко, в которое Сергей Павлович вглядывался поначалу с равнодушным любопытством, но тут вдруг обида и горечь вскипели в нем с новой силой. Раздалось характерное электрическое потрескивание. Тугой трепещущий шнур, в кольце которого оказалось облако-мишень, медленно начал стягиваться к центру. Ужаснувшись содеянному, Сергей Павлович оттолкнул от себя огненный клубок, тогда как неведомая сила противодействия оттолкнула его самого, придавив к спинке кресла. На лбу выступила холодная испарина. Он до того обессилел, что не мог пальцем пошевелить.
«Фу! Кажется, обошлось. Ну и нервы! Совсем никуда», — едва отдышавшись, подумал Сергей Павлович.
Уставшее от бега на короткие дистанции человечество слишком хорошо усвоило, что жизнь подчиняется лишь естественным закономерностям, а сверхъестественной бывает только напряженность производственного плана да еще, может, летняя жара. Время чудес миновало — все зависит от нас самих. Мы наполняем резиновую оболочку легким газом — и она устремляется ввысь, надеваем свинцовый нагрудник — и опускаемся на дно морское. Чего ждем, желаем, готовим, то и случается. С нами или с кем-то другим.
Ученые утверждают, что земля вращается относительно медленно, а вселенная разбегается во все стороны со страшенной скоростью, отчего наблюдается смещение полос в спектре, их расщепление, сдвиг. Возможно, по той же самой причине происходит разделение света и тьмы, добро отделяется от зла, тяжелое — от легкого, большое — от малого. Тяжелое оседает на дно, слеживается в плотную массу, со временем превращаясь в богатые энергией торф, нефть, газ. Легкое же остается наверху — просветленное, чистое, незамутненное.
Что происходит? Центрифугирование. Седиментация. Барабан крутится, выстиранное белье сушится, влага улетучивается, тяжелое уходит вниз, легкое всплывает или испаряется, и чем труднее отделить одно от другого, тем больше требуется центробежных усилий, тем стремительнее должно быть вращение.
Рано или поздно все, попавшее в центрифугу, неизбежно будет разделено. Это, собственно, только вопрос времени. И терпения. А вот что в нее попадет, в немалой степени зависит от нас с вами, от того, что мы подбросим ей, какие частицы, какие молекулы. Сливки ли захотим снять, отделить ли зерна от плевел, выстиранное белье от воды или воду от глины.
В центрифуге сокрыта великая сила. С ее помощью мы познаем мир, учимся разделять то, что на первый взгляд кажется неразделимым. Безусловно, наши разумные действия, связанные с познанием мира посредством центрифугирования, особенно если мы действуем от имени и по поручению соответствующего коллектива, направлены на благо науки и техники, людей и семей, отдельных лиц и целых организаций. Стоит нам натолкнуться на что-нибудь сложное, непонятное и запихнуть это непонятное в центрифугу да как следует раскрутить, непонятное сразу станет понятным.
Ну а дальше речь пойдет об очень грустных вещах, хотя кому-то они могут показаться даже забавными. Речь пойдет о катании на карусели, или на колесе обозрения, если так будет понятнее. Подобные развлечения вы встретите в любом парке культуры и отдыха — в том числе, разумеется, и в Приэльбрусье.
Если разобраться, то оба эти аттракциона представляют собой по существу не что иное, как замаскированные центрифуги, вращающиеся с умеренными скоростями во имя безопасности отдыхающих. Стоит, впрочем, раскрутить их посильнее — и безобидный аттракцион сразу превратится в грозное орудие разделения, познания, дознания, колесования, а может, и чего пострашнее.
Из сказанного с полной очевидностью следует: на каруселях и колесах обозрения кататься опасно, если нет полной уверенности, что их механизмы исправны и управляют ими безупречно дисциплинированные культурные люди, начисто лишенные нездорового любопытства, повышенной любознательности — тем более пристрастия к постановке научно-технических или социально-нравственных экспериментов.
Таковы самые общие соображения. Что касается приэльбрусской встречи ученых, то всеми аттракционами здесь заправляли серьезные, добрые и, в общем-то, наверно, очень хорошие люди. Взять, к примеру, ту же Калерию Николаевну, которая крайне тяжело пережила внезапное исчезновение Инны, не явившейся ночевать в гостиницу. Можно понять не только ее беспокойство, но и озабоченность, даже негодование, когда утром, после бессонной ночи, она увидела свою соседку вместе с профессором Степановым раскатывающими в машине. Вряд ли также кому-либо удастся оспорить право Калерии Николаевны во всеуслышанье утверждать, что хорошее воспитание и порядочность неразрывно связаны, взаимно обусловлены. Если мужчина, например, позволяет себе повернуться к женщине спиной, то он способен, конечно, и на любой другой неблаговидный поступок.
Как участница авторитетной научной конференции и почетная председательница Дамского комитета Калерия Николаевна была удивлена, шокирована и возмущена тем успехом, какой имел доклад Инны. Присутствовавшие на утреннем заседании как бы оправдывали, одобряли и поддерживали путь молодой аспирантки наверх, проходящий через профессорскую постель. До чего мы так докатимся? — горестно спрашивала себя Калерия Николаевна, не сомневаясь, что аплодисменты были бесстыдно организованы и имели не столь уж безобидное звучание, если принять во внимание характер отношений между никому не известной докладчицей и руководителем первой секции. От природы доверчивая к людям, Калерия Николаевна еще накануне имела неосторожность вынашивать мысль о введении ее соседки по номеру Коллеговой в состав возглавляемого ею комитета. Этой ночью, однако, пришлось всерьез задуматься, с какой ответственностью и осторожностью следует подходить к решению подобного рода вопросов. Обсудив сложившуюся ситуацию с доцентом Казбулатовым, Калерия Николаевна заметила, что ложка дегтя способна погубить бочку меда, а одна паршивая овца испортить все стадо.
Хотя имен не называлось, доцент Казбулатов без труда вспомнил собственную бессонную ночь накануне открытия конференции, обилие служебных записок и свои пометки против двух фамилий делегатов, поселенных в разных гостиницах, и небольшой эпизод с номерками из аэропортовской камеры хранения. Пытаясь мысленно объять все детали предстоящего мероприятия, «прозванивая», что называется, электрические цепи хорошо налаженной системы, он еще тогда обратил внимание на некую странность и несоответствие, которым не мог какое-то время дать рационального объяснения.
Поначалу доцент подумал, что Калерия Николаевна имеет в виду профессора Стружчука и его молодую сотрудницу, но речь, разумеется, в данном случае могла идти лишь о совместной работе, и ни о чем больше. Цепь «доктор Стружчук — молодая сотрудница» была вне подозрений.
Особую тревогу и беспокойство вызывала опасность бросить тень на кого-нибудь из почетных гостей, однако Калерия Николаевна несколько раз подчеркнула, что имеет в виду «ложку дегтя» и «паршивую овцу», то есть существо несомненно женского рода. Как лицо, наделенное официальными полномочиями, она желала лишь оградить участников, отдающих все силы успешной работе конференции, от посягательств на чистоту вышеуказанного меда и вышеозначенного стада.
Сама же Калерия Николаевна, в отличие от некоторых овец, прикидывающихся «овечками», приехала сюда, как это хорошо известно всей общественности, с мужем. Понимая однако несоизмеримость собственной почетности с почетностью Виталия Евгеньевича и принимая во внимание ответственный характер его напряженной деятельности, Калерия Николаевна согласилась поселиться отдельно, в обычной гостинице, на общих основаниях и даже временно отказаться от свиданий с мужем. Посоветовавшись между собой, оба сошлись на том, что если абсолютное большинство делегатов лишено на определенный срок радости супружеских отношений, то пусть их будут лишены и они, супруги Пони. В конце своего темпераментного выступления «о ложках и овцах» Калерия Николаевна выразила надежду, что нормализация морального климата на конференции послужит залогом сохранения нашей здоровой семьи — тут очень кстати пришлась информация о семейном положении отдельных критикуемых лиц, полученная Калерией Николаевной от самой Инны в первый же день их встречи на конференции.
В свою очередь, Виталий Евгеньевич Пони, хотя и не в столь категоричной форме, как его супруга, тоже выразил определенное недовольство поведением гражданки Коллеговой, которую видел неоднократно вместе с этим профессором-греком. Он мог поручиться, что где-то раньше уже встречал его, и ничуть не удивился бы, окажись этот грек американским шпионом или обыкновенным проходимцем.
Предосудительность связи делегатки Коллеговой с иностранцем усугублялась невнимательным, прямо-таки пренебрежительным ее отношением к соотечественникам — в частности, лично к Виталию Евгеньевичу, поначалу исполненному самой искренней доброжелательности и живого интереса к этой делегатке. Она даже не здоровалась при встречах, будто мысленно уже порвала со своим отечеством. Чуждость ее идеологии была очевидна. Уж на что супруга Виталия Евгеньевича — женщина кроткая, совсем не ханжа, известная широтой своих либеральных воззрений на женскую эмансипацию, — и та отзывалась о пассии грека в высшей степени неодобрительно. Вынужденный принять ответные меры, Виталий Евгеньевич тоже перестал здороваться с соседкой Калерии Николаевны по гостиничному номеру, а заодно и с выдававшим себя за профессора собственным соседом из Охотничьей комнаты.
В Доме почетных гостей, несмотря на вполне приличный комфорт, Виталий Евгеньевич чувствовал себя неуютно. Его друзья, с которыми он летел до Минеральных Вод, задержались, только чтобы отметить в Оргкомитете командировочные удостоверения, и отправились путешествовать дальше. Попытка же сблизиться с Андреем Аркадьевичем Суммом, переводчиком, окончилась неудачей. Когда однажды за ужином Виталий Евгеньевич попросил его объяснить иностранцу некоторые принятые у нас правила поведения, имея в виду его греховную связь с нашей делегаткой, переводчик недвусмысленно дал понять, что есть вещи, которые Виталия Евгеньевича никак не касаются, несмотря даже на то, что за ним закреплена персональная машина. Скорее всего, переводчика с иностранцем связывал какой-то тайный сговор.
Нет, Виталий Евгеньевич вовсе не возражал против приезда иностранцев на научные конференции. Напротив, он считал, что число приглашенных в будущем следует заметно увеличить, сувениры разнообразить, не ограничивая их одними папками из дешевого пластика, и постепенно превратить Приэльбрусскую конференцию в Международный симпозиум или даже Мировой конгресс. Во всяком случае, доценту Казбулатову он обещал свою помощь в этом вопросе.
С кем Виталию Евгеньевичу действительно повезло, так это с делегатом по имени Альберт, который, как оказалось, тоже с осуждением относился к т о й делегатке. Едва познакомившись, они сразу нашли общий язык. По природе человек щедрый, Виталий Евгеньевич предложил своему новому знакомому запросто обращаться к нему, если возникнет нужда в каком-либо дефиците, взамен же ничего не просил, кроме доброго к себе отношения. Калерии Николаевне, которой Виталий Евгеньевич представил юного друга, Альберт до того понравился своим покладистым характером и рыцарской готовностью с л у ж и т ь ж е н щ и н е, что под горячую руку она чуть не ввела его в возглавляемый ею комитет.
На одном из товарищеских ужинов, ежевечерне организуемых доцентом Казбулатовым, Калерия Николаевна сблизилась также с Павлом Игнатьевичем Стружчуком. Оказалось, что и Павел Игнатьевич косо поглядывал на дружную парочку, получившую незаконную возможность весело и безнаказанно проводить время на отшибе, в Доме почетных гостей.
Единственно странным в таком беспощадном осуждении Инны и Триэса было, пожалуй, лишь то полное единодушие, к которому присоединилась даже вдруг и совсем ненадолго объявившаяся на конференции лихая автобусная компания — Даша, Люба и Бородач — люди как будто вполне современные и без предрассудков.
Однако было бы неверно изображать Триэса и Инну невинными жертвами зависти, недоброжелательства и злословия. Их вина состояла хотя бы уже в том, что, одержимые страстями, они пренебрегли условностями, выпали из реальной жизни, тогда как мир вокруг по-прежнему не терпел пустот, провалов и выпадений. Движимые внезапно проснувшейся жаждой жизни, в самоупоении и самоопьянении эти двое попытались забрать в единоличное пользование счастье, столь скупо отпущенное на всех. Но ведь и другим хотелось. И другие были не хуже. Собравшееся в живописной долине общество не могло мириться с нависшей опасностью. Стоило сегодня дать волю этим двоим, как завтра их примеру последуют многие. Разрушатся семьи, затрещат устои, погибнет мир, который и без того держится на волоске. И тогда, руководствуясь всеми этими соображениями, Дамский комитет добровольно взял на себя роль Комитета спасения.
Триэс и Инна. Инна и Триэс. Наивные, отчаянные люди! Что заставило их взобраться на карусель, усилиями многих приведенную во вращение? Пытаясь убежать от людей, догнать друг друга, упорствуя в своих заблуждениях, они и сами сообщали колесу все большее ускорение, пока невинный аттракцион не превратился в мощную центрифугу, пока их до боли не стало прижимать к ободу, растаскивать в разные стороны.
Инна испугалась. Скорость была такой, что окружающие предметы смазались. Оба отчетливо видели только друг друга, остального не существовало. Правда, Сергею Сергеевичу ничего другого и не нужно было, пусть даже центробежная сила раздавила бы его. Замедления скорости, остановки — вот чего он страшился после того, как ранним июльским утром поднялся на самолете за облака. А Инна боялась всего. Триэса. Себя. Злых взглядов Калерии Николаевны, насмешливых — Виталия Евгеньевича, плоских шуток Альберта. Она боялась б у д у щ е г о и уже не испытывала иных чувств, кроме глубокой усталости, страха и боли, точно от всей этой безумной гонки по кругу у нее произошло опущение внутренних органов. Иногда ей удавалось на какое-то время исчезнуть из поля зрения Триэса. Его это бесило. Чем больше ей хотелось существовать отдельно, тем настойчивее он стремился к сближению. Такая ненасытность, постоянная погоня за ускользающим мгновением пугала Инну, рождала недоверие, неверие в истинность его чувств к ней, а ему мнилось, что она ненадежна, ветрена, вот-вот готова ускользнуть от него куда-то.
Так они бежали друг за другом по кругу, сам круг тоже вертелся, что-то напрягалось, лопалось, рвалось внутри — и кто бы мог предвидеть, какими роковыми последствиями грозили эти невидимые разрывы? Их чувства и ощущения почти целиком зависели теперь от скорости вращения некоего шкива, усиливались и ослаблялись под действием загадочных внешних сил. Настроение Инны, ее поведение, их разговоры с Триэсом стали определяться не столько внутренними побуждениями, сколько поведением и разговорами других людей — той же Калерии Николаевны Пони, с которой Инна вынуждена была продолжать жить в одном гостиничном номере, надоедливого Альберта, невыносимого Виталия Евгеньевича, профессора Стружчука, доцента Казбулатова. Нечто внутреннее, глубоко упрятанное в тайники самой природой становилось внешним, общедоступным и потому легко уязвимым.
Один Андрей Аркадьевич, казалось, не изменил своего отношения к ним, будто был настолько увлечен подготовкой к предстоящей лекции о дискретных переводах, что попросту не замечал угрожающих симптомов общественного мнения. Он и в самом деле был увлечен новой оригинальной идеей: в местной фонотеке подыскивал записи музыкальных отрывков для заполнения пауз между докладами последнего дня конференции. Эта к о н ц е п т у а л ь н а я по своему существу идея предполагала использовать музыку в качестве и н т е р а п т о р о в, инородных звуковых структур. И хотя в этом своеобразном эксперименте, иллюстрирующем дискретные переводы, музыкальным интермедиям отводилась всего минута — время, достаточное лишь для смены выступающих, — успех начинания Андрея Аркадьевича превзошел самые смелые ожидания.
Собралось столько народу, что мест в зале не хватило. Кроме делегатов пришли представители местной творческой и научно-технической интеллигенции. Докладчика засы́пали вопросами. На многие записки, касающиеся, впрочем, не только «дискретных», но и обычных поэтических переводов, Андрей Аркадьевич отвечал порой столь подробно, что тема лекции невольно расширилась. Председательствующий доцент Казбулатов не прерывал лектора. Близился финал конференции, и выступление Андрея Аркадьевича, хотя и было запланировано как научное, явилось на самом деле одним из праздничных мероприятий в ряду других, предусмотренных программой.
— При достаточной подготовке, — отвечал Андрей Аркадьевич на одну из записок, — новое поэтическое мышление не покажется более невероятным, нежели простые истины греков, изображавших вооруженную Афину выходящей из головы Зевса…
Когда в конференц-зале стало душно, доцент Казбулатов глянул на дверь в глубине до отказа забитых рядов — и она тотчас распахнулась, как по мановению волшебной палочки. Свежая прохладная струя пронеслась над головами.
— Вы, техники и ученые, — продолжал Андрей Аркадьевич, — уже приучили нас, гуманитариев, к чудесам. Почему же часто сами вы не принимаете наших даже совсем маленьких чудес, при том что они ведь гораздо проще и доступнее для понимания? Разве не одна и та же плодоносная почва — воображение — питает писателей и художников, ученых и инженеров? Создавая сверхлирические алхимии, поэты вносят все более чистый смысл в идею непрерывного обновления, извечного созидания, в ту без конца возрождающуюся поэзию, какой только и питается человеческое существование…
Большинство делегатов и гостей не поняло туманного смысла последней фразы, но поскольку именно ею Андрей Аркадьевич закончил свое выступление, раздались дружные аплодисменты, после чего докладчика окружили плотным кольцом и не отпускали, пока многочисленные представители разных организаций не добились от него обещания поставить перед руководством Института химии вопрос о проведении и для них хоздоговорных работ в области «дискретных переводов».
На банкете, устроенном по случаю успешного завершения конференции, Инна, Андрей Аркадьевич и Триэс сидели рядом. После шумного успеха и недавнего подъема Андрей Аркадьевич находился теперь в угнетенном, упадочном каком-то состоянии, все жаловался, что для высокой поэзии не осталось места в современном мире, вздыхал о чем-то недостижимом и время от времени восклицал, обращаясь преимущественно к Инне:
— Эта материя, черт побери!.. Эта материя…
Инну чаще других приглашали танцевать, Триэс злился, неумеренно пил заботливо подливаемый молодым человеком коньяк, потом категорически заявил, что намерен ехать к себе. Тот же молодой человек помог ему добраться до Охотничьей комнаты. Триэс стянул непослушную рубашку, брюки, залез под одеяло и сразу, едва голова коснулась подушки, уснул.
Шум голосов в прихожей разбудил его.
— Сергей Сергеевич!
В приоткрывшуюся дверь просунулась голова Андрея Аркадьевича.
— Вставайте.
За окном светало. Еще не понимая, зачем его разбудили в такую рань, Триэс рывком поднялся, наспех ополоснул лицо, кое-как оделся и вышел из комнаты.
В коридоре царила непривычная суета. Молодые люди вытаскивали из чуланчика какие-то приспособления, жерди, сети, флажки и, нагруженные всем этим, с громким топаньем спускались по лестнице.
— В чем дело?
— Небольшое мероприятие, — многозначительно улыбнулся доцент Казбулатов, и Триэс только теперь заметил, какие у него белые, крепкие, хищные зубы. На нем были брюки галифе, заправленные в хромовые сапоги, и какая-то экстравагантная куртка.
Инна стояла на открытой площадке спиной к двери.
— Королевская охота, да? — подмигнул профессору доцент.
— Только для нас, — шепнул Андрей Аркадьевич.
— А как же этот… Синяя куртка… тот, что живет внизу?
— Товарищ Пони проходит по другому разряду, — объяснил Казбулатов, продолжая командовать молодыми людьми. — Для них потом организуют коллективную охоту.
— Как-то нелогично, — пожал плечами Андрей Аркадьевич. — С одной стороны, ему дали лучшую в доме комнату, а с другой…
— Комната, дорогие товарищи, это еще не все.
В коридорчике было почти темно. Тщедушный свет занимающегося утра позволял различать лишь черное и серое, как на недопроявленной фотографии. Андрей Аркадьевич направился к маленькой двери в стене, включил электрический свет. Все небольшое пространство чулана, о существовании которого Триэс даже не подозревал, занимали ружья, винтовки, охотничьи ножи, фонари, бинокли, приспособления для чистки и смазки оружия, коробки с патронами, запасные обоймы.
— На кого будем охотиться?
— Сие покрыто мраком неизвестности. — Андрей Аркадьевич пригнулся, чтобы не стукнуться головой о косяк. — Доцент скрывает. Готовит сюрприз.
Триэс взял двустволку, переломил пополам, замкнул, нажал на оба спуска, услышал два коротких щелчка.
Инна вошла в каморку следом за ними.
— Возьми это, — сначала посоветовал он, протягивая аккуратное ружье о трех стволах: два сверху, третий внизу, по центру, но оно оказалось чересчур тяжелым, и тогда решили остановиться на маленьком «манлихере», от которого исходил терпкий запах металла.
Сумм предпочел автоматическую винтовку восьмого калибра. Распечатал коробку, набрал горсть патронов и принялся снаряжать обойму.
Инна в вечернем платье и Андрей Аркадьевич в темном костюме с карабинами в руках походили на отъявленных террористов.
— Не хотите переодеться? — спросил Триэс.
— Да ведь никуда не пойдем.
— В каком смысле?
— Будем ждать, когда какой-нибудь зверь выбежит на поляну перед домом. Доцент обещал обо всем позаботиться и намекнул, что охота не совсем обычная.
Триэс отлучился к себе в Охотничью комнату за патронташем.
— На вашем месте я бы зарядил пулями. Какой калибр?
— Эти подойдут, — сказал Триэс, заменяя одни патроны на другие, с латунными гильзами.
Потом он взял у Инны «манлихер», потянул на себя рукоятку затвора, вынул обойму, снарядил ее, поставил на место, снял с мушки защитный колпачок и продул прицел.
— Fórsan et háec olim meminisse juvábit[2], — то ли пропел, то ли продекламировал Андрей Аркадьевич. — Если готовы, пошли.
Приподнятый над землей до уровня второго этажа помост с навесом на случай дождя — нечто среднее между бунгало и временной, приготовленной на скорую руку трибуной для выступлений — имел около шести шагов в длину и двух в ширину. Триэсу уже показывали его в день приезда. Над полем в серых предрассветных сумерках курился туман. Слева, на востоке, откуда вскоре должно было появиться солнце, близко к дому подступали сплошные заросли, а на юго-западе, метрах в двухстах, начиная примерно с середины холма, голубел лес. Зябкий утренний воздух пах тленом.
— Все-таки гнусно в наши дни убивать диких животных. — Триэс поежился. — Охота себя изжила. Перевели почти все зверье.
— Преувеличиваете, Сергей Сергеевич. Достаточно соблюдать определенные правила — и природе никакого вреда. Поверьте опытному охотнику. Уж сколько мы со старушкой Дианой ходили и на уток, и на зайцев, и на кабана. Прогуляешься эдак километров двадцать по лесу… Замечательная, смею заверить, разгрузка для подсознания.
— Я в этом как-то не нуждаюсь.
— Э, не скажите. У каждого там, — постучал Андрей Аркадьевич пальцем по голове, — авгиевы конюшни. Некоторые просто замуровывают дверь, не обращая внимания на крики и стенания заключенных…
— Кстати, вот деньги. Вчера вечером пришел перевод.
— Большое спасибо. Извините за беспокойство. Сразу, как только приедем…
— Пустяки. Телеграмма туда — телеграмма обратно.
— Так получилось… Прямо с заседания — в самолет. Второпях забыл деньги, а телеграмму собаке, сами понимаете, не отправишь, — оправдывался Андрей Аркадьевич.
— Сколько ей?
— Скоро пятнадцать.
— Ого!
— Да, — сказал Андрей Аркадьевич, удрученно покачав головой. — Мда…
Солнцу давно пора было показаться, но вместо этого горизонт совсем затянуло, и вскоре их вновь поглотила наступившая ночь. Через какое-то время, однако, в непроглядной тьме что-то дрогнуло и расступилось.
— Глядите! Снова светает, — нарушил долгое молчание Андрей Аркадьевич. — Я же говорил, доцент свое дело знает. Ну и размах!.. Приурочить охоту к полному солнечному затмению!..
— Да нет, это луна, — сказала Инна.
— Луна? Какая разница! Насколько помнится, луна тоже движется с востока на запад. Верно, Сергей Сергеевич?
— Не морочьте голову, — сказал Триэс.
Уперев приклад винтовки в живот и положив ствол на перила, Андрей Аркадьевич поигрывал спусковым крючком, то слегка нажимая, то отпуская.
— Я тут при чем? Все претензии — к доценту Казбулатову. Пусть даже его вымысел не зрел, сумбурен, и с затмением солнца он переборщил… Но, согласитесь, специально приурочить охоту к затмению или затмение к охоте… В этом есть что-то грандиозное. Вообще, привитый искусной рукой к зрелой действительности, даже самый необузданный вымысел может дать замечательные плоды.
— Как и незрелая действительность, привитая к зрелому замыслу, — добавил Триэс ему в тон.
— С пользой прививается все, что само по себе в чем-либо нуждается…
Едва Андрей Аркадьевич успел произнести эту свою сентенцию, как вдали, на холме, послышались топот, рычание, треск ломаемых веток. На поляну выскочило похожее на медведя волосатое животное с длинной узкой мордой и широкими, как локаторы, ушами.
Андрей Аркадьевич вскинул винтовку. Раздался выстрел. Пуля взметнула фонтанчик земли. Животное подпрыгнуло, хрюкнуло, изогнулось всем телом и бросилось наутек. Андрей Аркадьевич выстрелил вслед.
— Ну что же вы? — спросил он, раздосадованный. — Почему не стреляли?
— Да уймитесь вы в самом деле, Андрей Аркадьевич!
Инна испуганно посмотрела на мужчин.
— А если это уже все?
— Будем считать, что охота не состоялась.
— Вы готовы смириться?
Ответом послужил приближающийся грозный топот и надвигающийся широким фронтом звук, похожий на посвист утиных крыльев. Прямо на них мчалось стадо огромных крыс.
— Вот так сюрприз! Милые наши предки, — тщательно прицеливаясь, одной половиной рта, чтобы не дрогнула мушка, проговорил Андрей Аркадьевич. Правая его щека была плотно, до белизны, прижата к прикладу. — Меланодон гигантский, если не ошибаюсь. Предтеча нынешних млекопитающих.
Он выстрелил. Бегущая впереди крыса споткнулась и несколько раз перевернулась через голову. Андрей Аркадьевич снова выстрелил.
— Стреляйте! — отрывисто выкрикнул он. — Стреляйте же!
Стадо неслось по направлению к дому, к башне, на которой они находились, и было готово, казалось, смести все на своем пути.
Инна выстрелила почти наугад. Еще одна крыса, неловко подпрыгнув, тяжело завалилась набок. На нее с ходу налетела сзади бегущая, упала и покатилась вниз по склону.
— Coup de roi![3] — раздался восторженный возглас Андрея Аркадьевича. — Браво! Браво!
Его глаза озорно сверкнули. Ободряюще улыбнувшись Инне, он вновь налег щекой на гладкий приклад.
Триэс тщательно прицелился, ведя мушку с некоторым опережением, и потянул спуск, но выстрела не последовало. Ему показалось, что курок заклинило. Он потянул спуск изо всей силы, ружье рванулось из рук и выпалило с оглушительным грохотом. Справа и слева стреляли с небольшими перерывами. Триэс выстрелил еще раз, надломил ружье, вытащил дымящуюся гильзу, затем другую, вставил в оба ствола патроны с пулями и снова прицелился.
— До чего глупые морды, — сказал он не оборачиваясь. — И ужасно жестокие.
— Одно слово — меланодоны. Меланодоны гигантские. Вымерли шестьдесят миллионов лет назад.
— От таких не больно-то защитишь окружающую среду.
— Ничего, защитим. Ничего… — приговаривал Андрей Аркадьевич, продолжая стрелять.
Несколько чудовищ, увеличившись до невероятных размеров, растаяло в воздухе. Другие падали, сраженные пулями охотников. Третьи исчезали в зарослях.
— Ну вот, кажется, разминка закончена. — Андрей Аркадьевич выпрямился, тронул затекшую поясницу и перезарядил винтовку. — Лучше бы все-таки вам взять другое ружье. Это же самая настоящая пушка…
— Я привык.
Сумм поднес бинокль к глазам.
— О! Ну и ну! Вон он, смотрите. Титанотерий.
Триэс взял у него бинокль, сблизил окуляры, навел на резкость и в перекрестье увидел невероятных размеров зверя, внешне напоминавшего носорога, но только с двумя массивными симметрично расположенными рогами на голове. Титанотерий неподвижно стоял на опушке леса, точно огромная надувная палатка из пластика.
— По-моему, мы совсем не интересуем его. Он даже не смотрит в нашу сторону.
— Такого зверя не больно погонишь. Нда… — Считанные мгновения Андрей Аркадьевич колебался. — Придется идти туда.
— Это опасно, — встревожилась Инна, но никакого Андрея Аркадьевича уже не было рядом с ними — только слышался быстрый перестук ног по гулкой деревянной лестнице. — Господи, зачем это он?
Триэс протянул ей бинокль.
— Ой! Какой же он страшный… Противный…
— Пойду догоню его.
— Я тоже с вами.
— Останься.
— Не останусь я тут одна.
Триэс набил карманы патронами, Инна захватила две запасные обоймы к «манлихеру», и они спустились на первый этаж.
После темного коридора стволы и листья деревьев, трава, кустарник, цветущие розы — все казалось особенно ярким, выпуклым, четким. Инна закинула винтовку за спину и теперь выглядела еще более нелепо в своем вечернем платье с ружейным ремнем на плече. Впереди маячила фигура Андрея Аркадьевича.
Ближе было идти по прямой, но, обогнув дом, они не стали выходить на открытое место и поэтому настигли Андрея Аркадьевича только возле лесной опушки.
— Ну что? — тихо спросила Инна, с трудом переводя дух.
— Представьте себе, ушел. Будто сквозь землю провалился.
— Тем лучше.
— Опять жалеете беззащитных животных?
— Вот именно.
— А уничтожать тараканов, ставить опыты на крысах и мышах?! — воскликнул Андрей Аркадьевич, поправляя накрахмаленный манжет белой рубашки. — Они уж куда более беззащитны, чем те, на кого мы охотимся. Видели бы вы его рога.
— Мы видели, — сказала Инна. — В бинокль. Это просто чудовище.
— Ну что поделаешь, не повезло. Единственный, может, раз в жизни посчастливилось иметь дело с чем-то действительно настоящим, и вот… Ведь он — настоящий. Правда?..
Триэс обернулся на шорох. Из леса вышла не то лиса, не то маленькая собака с красноватой шерстью и застыла в настороженной позе.
— Canis latrans, — вполголоса произнес Андрей Аркадьевич.
При этих словах Триэс вздрогнул и побледнел.
— Это волк? — шепотом спросила Инна.
— Семейство Canis, отряд Canis…
Триэс вскинул ружье, отвел предохранитель и выстрелил коротким дуплетом. Пуля шлепнулась о что-то живое, точно мокрый комок бумаги угодил в бетонную стену.
— Зачем? — удивился Андрей Аркадьевич. — Только что спорили, убеждали…
Триэс торопливо перезарядил ружье. На поляну выскочило еще два хищника.
— Саня… Сани… — будто в бреду повторял Триэс.
— Да нет же, Canis, — поправил его Андрей Аркадьевич. — Canis latrans. Это койоты. Не нужно…
Последние слова заглушил гром выстрела. Триэс как одержимый бросился вперед. То, что он увидел, было отвратительно. Одному из койотов размозжило голову, другому пуля попала под лопатку, и он еще дергался в конвульсиях. От животных исходила мерзкая вонь, будто где-то поблизости нагадили кошки.
— Давайте вернемся, — попросила Инна.
— Забирайте трофеи.
— Они так пахнут…
— Ладно. Оставьте. Люди доцента заберут.
Как раз в это время, не успели они уйти, на поляну выбежала низкорослая лошадка и остановилась, чутко поводя ушами. Никто из мужчин даже прореагировать не успел на то, что произошло дальше. Инна скинула с плеча «манлихер», пропустила руку через ремень и выпустила в растерявшееся животное целую обойму. Не сводя зачарованного взгляда с лошадки, которая замерла в испуге, она сменила обойму и вновь отвела затвор.
— Это же пони. Пони-пони… — словно бы подзывала, приманивала она к себе лошадку.
— Эогиппиус, — прокомментировал всезнающий Андрей Аркадьевич и легко дотронулся до Инниного плеча, пытаясь ее успокоить. — Это эогиппиус.
Она бессильно опустила ружье, вдруг бросилась ему на грудь и разрыдалась. Лошадка же, взбрыкнув, бросилась наутек.
Возле крыльца Дома почетных гостей их поджидал победоносно улыбающийся доцент Казбулатов.
— Как отдохнули, товарищи? — бодрым голосом интересовался он.
Помощники складывали во дворе сети, сматывали веревки с флажками, приводили в порядок прочий охотничий инвентарь.
На первом этаже был накрыт стол, за которым они просидели до поздней ночи, после чего шумно бродили по дому, путая номера и названия комнат.
Ночью Триэсу снилась охота, а утром их повезли к подножью Эльбруса. Сергей Сергеевич всю дорогу дремал, тогда как Андрей Аркадьевич неотрывно глядел в окно.
Импровизированный базар работал прямо на пятачке, рядом с шашлычной и первой очередью канатной дороги. Инне удалось там купить с рук замечательный пушистый шерстяной свитер для дочери.
День был сумбурный, погода непрестанно менялась, мелкие туристические события, точно матрешки, вкладывались одно в другое, и сколько Триэс потом ни вспоминал, он не мог вспомнить, удалось ли ему в конце концов своими глазами увидеть двуглавый Эльбрус — гору счастья.
Пятого июля, как и во всякий другой день зарплаты, посещаемость Института химии его сотрудниками достигла максимума. Тот, кому предстояла поездка в другую организацию, откладывал ее на следующий день, у кого командировка заканчивалась шестого или даже седьмого числа, старался вернуться раньше. Явочным порядком отменялись любые отлучки, находились поводы для отсрочек, и все так или иначе прилаживали свое расписание к дню платежа, как приспосабливает самолет скорость и высоту полета к намеченному времени приземления в назначенном пункте. Людьми двигала, пожалуй, не столько нужда, сколько атавистическая потребность в своего рода дне урожая, празднике самых разных профессий, сословий и званий. Кто освящал его дружеским застольем в кругу семьи, кто веселился в одиночку. В этот день ученый люд Лунина словно бы и работал с большим подъемом. Даже тех, кто легко и беспечно относился к заработанным деньгам, праздник неумолимо вовлекал в свой ликующий водоворот. Хотя вся условность такого праздника была очевидна, а у кого-то он был связан еще и с дополнительными заботами, хлопотами, неприятностями, пятого и двадцатого числа ежемесячно лунинцы, не сговариваясь, нацепляли яркие банты, вывешивали разноцветные флаги на фасадах лабораторных, административных, вспомогательных корпусов и складских помещений, а также укрепляли плакаты и лозунги в коридорах, на лестницах, в столовой и на аллеях парка.
Таким образом, два малых ежемесячных праздника являлись чем-то вроде постоянных рабочих репетиций тех больших торжеств, к которым время от времени готовился Институт химии. День рождения заведующего отделением Самсона Григорьевича Белотелова и юбилей самого Института были ближайшими из них. Если возраст заведующего отделением — то есть руководителя группы крупных отделов — не вызывал сомнений (ему исполнялось пятьдесят), то вопрос о возрасте Института, который можно было исчислять по-разному: и от момента завершения строительства, и по времени начала основополагающих научных работ — был не столь прост и очевиден. Чтобы избежать ненужных споров, решили грядущее торжество именовать в такой же мере емким, в каком и неопределенным словом «юбилей», без лишних уточнений, и назначили его на зиму. А вот день рождения Самсона Григорьевича приходился на отпускное летнее время, разумеется, не лучшее для торжеств.
Тем не менее было сделано все возможное, чтобы исправить оплошность природы. Заблаговременно разослали уведомляющие письма, заместитель директора по науке лично назначил сотрудника отдела информации Ивана Федоровича Тютчина ответственным за поздравительный адрес, тогда как другим отделам и сотрудникам поручили организовать торжественную и подготовить художественную часть, а также приобрести цветы и памятные подарки.
Тут, к сожалению, придется перейти с мажора на минор, ибо как раз утром пятого июля, в день зарплаты, ответственный за поздравительный адрес Иван Федорович Тютчин пребывал в самом плачевном состоянии, обложенный истрепанными, полуистлевшими копиями поздравлений, написанных по случаю всевозможных юбилеев, а также многочисленными архивными материалами из личного дела Самсона Григорьевича Белотелова. Времени оставалось в обрез. Адрес еще предстояло отредактировать, согласовать, отпечатать типографским способом, передать художникам для украшения маргинальными знаками, собрать подписи сослуживцев, но пока не был готов даже черновой вариант. Причем главная трудность заключалась в нахождении нужных слов, в отыскании верной интонации.
Приступая к переводам произведений древнеримских или ассиро-вавилонских авторов, к дискретным переводам или собственным исследованиям и эссе — независимо, в общем-то, от того, касались они пауков или литературы, — Иван Федорович долго вынашивал в себе звук, подбирал ключ и только потом уже приступал к кропотливой работе над текстом. Чем ближе удавалось подойти к изначально взволновавшему образу, тем успешнее шла работа. В написании же поздравительных адресов он, увы, никакого опыта не имел, да и с юбиляром был знаком, что называется, шапочно.
Из раскиданных по столу бумаг Иван Федорович уяснил, что Самсон Григорьевич начинал свой трудовой путь простым маляром в провинциальном драматическом театре, потом работал парикмахером, продавцом, окончил Заочный индустриальный техникум, затем — тоже заочно — институт. Некоторое время успешно работал в отделе мехов областного управления торговли, пока не перешел на более спокойную работу в Институт химии. Начав рядовым инженером, он очень скоро вырос до заведующего отделом, после чего продолжал свою деловую карьеру уже как руководитель крупнейшего в институте отделения.
Чтобы согреть поэтическим чувством эти скупые прозаические сведения, Иван Федорович старался, что называется, эмоционально освоить их, вызывал в памяти образы, навевающие мысли о театре, почти реально ощущал соблазнительно-чувственное прикосновение меха, представлял во всех подробностях замечательный кабинет Самсона Григорьевича в недавно отреставрированном строении прошлого века с лепниной на потолке и старинными гобеленами на стенах, пытаясь присовокупить ко всему этому некий величественный собирательный образ науки, которой Самсон Григорьевич теперь руководил, по общему мнению, весьма успешно.
Однако как ни старался Иван Федорович перевоплотиться, проникнуться любовью и уважением к Самсону Григорьевичу, ему не удавалось продвинуться ни на шаг. Куда только делись прежняя хватка, исключительная способность погрузиться в суть предмета, стремительно войти в образ! А ведь он умел, если того требовала изнурительная работа переводчика, не только восторгаться добродетелью, но и сострадать тирану и даже мысленно глумиться над жертвой. К Самсону Григорьевичу же Иван Федорович не испытывал ровно никаких чувств — ни дурных, ни возвышенных. Должно быть, он просто отстал от стремительно бегущего вперед времени, на ходу меняющего свои идеалы.
Люди творческих профессий стареют мучительно. Лезут из кожи вон, чтобы доказать себе и окружающим, что они еще о-го-го! — полны сил и самых дерзновенных замыслов. Но Иван Федорович, как ни лез из кожи, ни себе, ни окружающим ничего доказать не мог. Потеряв массу времени впустую, он просто взял ручку и склонился над чистым листом бумаги, надеясь, что аппетит придет с едой. Вспомнилось почему-то: «Insequitur clamorque virum stridorque rudentum»[4]. Тогда, превозмогая себя, он начал писать:
«Дорогой и глубокоуважаемый Самсон Григорьевич!
Коллектив Института химии горячо поздравляет Вас…»
Как и следовало ожидать, звук, который не столько поймал, сколько вымучил Иван Федорович, получился в высшей степени глупым, фальшивым, пустым.
«В день Вашего славного пятидесятилетия разрешите пожелать Вам, дорогой Самсон Григорьевич, крепкого здоровья, счастья, дальнейших успехов…»
Неясный образ, который тщетно, но настойчиво, уже по инерции, вызывал в своем воображении автор поздравительного адреса, как-то незаметно превратился в странную картину, изображавшую цирюльника в панталонах с причудливым гульфиком и в мешковатом жилете, красящего толстой кистью белую овцу. «Этот проклятый некролог меня доконает!» — в сердцах воскликнул Иван Федорович, продолжая писать:
«Мы знаем Вас как крупного ученого, специалиста в области…»
Поскольку требовалось уточнить, в какой именно области является крупным ученым Самсон Григорьевич Белотелов, произошла некоторая заминка. Когда же нужное определение было найдено, оно вдруг спонтанно распалось на тысячу осколков, будто невидимая мельница перемолола в пыль даже буквы, из которых оно состояло, готовя материал для новых творений. «Ieder moet met zijn eigen zaak naar den molen, — звучало в возбужденном мозгу Ивана Федоровича. — Wie het eerst komt, het eerst maalt». И вот, опять-таки совершенно неожиданно, вспомнилось, что это за мельница, откуда взялась: «Колесо Фортуны проворнее мельничного, и кто вчера был высоко, нынче лежит во прахе. O Deus, o quare subito Fortuna rotatu cuncta molendinat mobiliore rota!»[5]
— Борис Сидорович, откуда это: «Die Mül die malt das Mel so klar»?
— Из «Мельничной песни», я полагаю, — отвечал сидящий за соседним столом Борис Сидорович своим низким, хриплым с влажными переливами голосом.
Нехотя обернувшись к Ивану Федоровичу, старый обрюзгший лев вслепую, ладонью, среди завала папок и бумаг нащупал позади себя пачку «Казбека».
— Речь, верно, идет о мельнице или о жертве колесования…
Он достал из кармана мятого клетчатого пиджака кусок ваты, весь в табачной крошке, заскорузлым пальцем отщипнул клок.
— Муко́й, в зависимости от контекста… Кха! Кха! Кха!.. могут быть дождь, снег… Ух!.. Кха! Кха!.. Млечный, или Мельничный, Путь — Mühlenweg… Кха!.. Надежда… Просвещенность… Любовь… Хм… А также человек… Даже скорее всего человек… Человек… Кха!.. омывший кровью круг земной и укрепивший круг небесный…
— Товарищи, в чем дело? — раздался взволнованный голос Никодима Агрикалчевича. — Что еще за «небесный круг»? Зачем? Я ведь просил не засорять программу.
— Это не для машины, — равнодушно взглянув в его сторону, ответил Иван Федорович. — Мы обсуждаем текст приветственного адреса Самсону Григорьевичу…
Борис Сидорович Княгинин не стал ввязываться в перебранку. Он только крякнул, поднявшись со стула, и вышел из комнаты, неторопливо заталкивая на ходу вату в бумажный мундштук папиросы. Увидев же на лестничной площадке нового сотрудника отдела, временно посаженного за стол Андрея Аркадьевича Сумма, подошел к нему, привычно скосив в сторону настороженный взгляд.
— Ну-с, молодой человек…
Старый интеллигент всегда очень чутко и болезненно улавливал малейшие признаки неуважения, даже затылком ощущая взгляды, означавшие, что ему, старику, давно пора на кладбище, сиречь на заслуженный отдых. Но лицо молодого человека не выражало ничего, кроме смущения и робости. В живых подвижных зрачках неофита Борис Сидорович, как в зеркале, уловил собственное отражение — величественный портрет корифея отечественной лингвистики, во всех отношениях прекрасно выполненный.
«Наверно, лекции мои посещал», — не без горделивого удовольствия подумал Борис Сидорович, поджигая папироску от вежливо поднесенной спички и захлебываясь дымом.
— Новый переводчик? — безлично обратился он к молодому человеку.
— Я химик.
— Хм! А зовут как?
— Аскольд.
И отчества не назвал. Что ж, неплохо. Неплохо…
— Борис Сидорович. Кха!
— Очень приятно.
— Что же вас занесло в наши края?
— Да разные обстоятельства…
— Химия не по душе?
— Ну что вы!
— Чтобы химик не нашел работу по специальности… Странно… Это нам, филологам…
— Нам, знаете, тоже, — признался Аскольд.
— Что же получается? Перепроизводство специалистов?
— Где-то перепроизводство. Где-то недопроизводство…
— Хм!
Борис Сидорович уронил пепел. Мимо них по направлению к кабинету Вигена Германовича Кирикиаса стремительно просеменил Никодим Агрикалчевич.
— Вызывали, Виген Германович?
— Вызывал, Никодим Агрикалчевич. Проходи, садись…
Вопрос, решением которого в данный момент занимался Виген Германович, сводился к отправке двух человек из отдела информации на строительные работы. В связи с предстоящим юбилеем ускоренными темпами завершалось строительство нового институтского корпуса, и если раньше отдел информации отрабатывал на стройке всего тридцать человеко-дней в году, то теперь два человека должны были постоянно работать до самой зимы. И вдобавок отдел кадров требовал направить еще одного сотрудника для работы в колхозе.
— Может, Оводенко? — предложил Виген Германович, предварительно введя Никодима Агрикалчевича в курс дела.
— Оводенко на шахматных соревнованиях.
— Когда он только работает?
— Через неделю вернется.
— Вот и пошлем.
— У него по графику отпуск.
— Пошли Орленко.
— Орленко нельзя, Виген Германович…
— Ах, да, помню, ты просил за него.
— Давайте новенького.
— Его я уже считал. Новенький, Непышневский… Кто третий?
Знал ли Борис Сидорович, гася папироску о край урны, какой цепью утрат и печалей обернется этот перекур? Когда Никодим Агрикалчевич во всеуслышанье объявил, что Аскольду предстоит в понедельник утром отправиться в подшефный колхоз на полевые работы, Борис Сидорович запротестовал.
— Ну почему обязательно он? Только что приняли человека на работу. Даже освоиться не успел.
— Не хотите ли вместо него? — язвительно осведомился Никодим Агрикалчевич.
— Да вы совсем обалдели, мой милый…
— Я вам не милый! В общем, так. Автобус отходит в девять. Сбор на площади Семи дорог, — отрывисто, по-военному, не терпящим возражений тоном объявил Никодим Агрикалчевич. — С собой иметь…
— Ясно…
У Аскольда был такой обреченный вид, будто он уже смирился с тем, что жизнь его катится под откос. Умом он, конечно, понимал, что работники села нуждаются в помощи, что здоровый физический труд на свежем воздухе должен восприниматься как награда и компенсация за вредные условия труда в химической лаборатории, но все, происходящее в ним вкупе, все, чем заманила и обманула судьба, воспринималось теперь как злая насмешка.
— А завтра, — подлил масла в огонь контрольный редактор, — поедете в Лютамшоры, подпишете заказ-наряды.
— Какие еще заказ-наряды?
— Обыкновенные.
— Простите, но я не знаю, что это такое.
— Знать незачем. Привезете, подпишете, увезете.
— В качестве курьера?
— Здесь нет курьеров, — отрезал Никодим Агрикалчевич. — У нас все занимаются всем.
— Стало быть, ничем, — тихо, совсем как затравленный, забившийся в угол щенок, огрызнулся Таганков.
Алексею Коллегову ни колхоз, ни стройка пока не угрожали: на руках десятилетняя дочь, жена в отъезде. Никодим Агрикалчевич уже подходил, соблазнял хорошей погодой.
— Все равно ведь придется, Алеша. Не сейчас, так позже…
Однако Алексей совсем не был в этом уверен. Кто бы мог поручиться, что и завтра колхозу потребуется помощь шефов, а послезавтра снова не приостановят строительство нового корпуса? Практика жизни учила не высовываться и откладывать на неопределенный срок то, чего можно не делать сегодня. Со временем же многое рассасывалось само собой, одни проблемы превращались в другие и почти всякая срочность оборачивалась необязательностью.
Аскольд был просто слишком наивен и неопытен — потому и не сумел найти достаточно убедительную отговорку. Словно злой рок витал над ним. То одно, то другое. Он становился хроническим неудачником.
«Таким образом, реакции поликонденсации, в особенности весной…» — бормотал тем временем за столом напротив Иван Федорович, отыскивая среди бумаг наиболее яркие и доходчивые примеры для характеристики научной деятельности Самсона Григорьевича, — «в особенности весной… позволяют осуществлять процесс…»
«Почему весной?» — с недоумением спросил он себя, поправил очки на переносице, поднес листок ближе к стеклам и только тогда понял, что перед тем часть текста, случайно подсунутого под другие бумаги, была просто не видна.
«Реакции поликонденсации, — снова, но уже с большей уверенностью, прочитал, выразительно шевеля губами, Иван Федорович, — в особенности неравноВЕСНОЙ, позволяют осуществлять процесс…»
— Иван Федорович, зайдите, — прозвучало из пластмассовой коробки селектора.
«Н-е-р-а-в-н-о… Семь букв», — зачем-то подсчитал Иван Федорович, словно был заядлым любителем кроссвордов.
— Иду, иду, — ответил он, хотя пластмассовая коробка находилась слишком далеко, чтобы Виген Германович мог его услышать.
«Семь букв, — повторял он про себя всю дорогу. — Всего семь букв — и никакой весны!»
— Что с адресом Самсону Григорьевичу? — встретил его начальник отдела.
— Пишу…
— Очень уж ты затянул, Иван Федорович. Вопрос такой простой, ясный, дел и без того много. Будем новую тему открывать: «Разработка корреляционной подсистемы согласованных взаимодействий». Ей сейчас придают первостепенное значение в главке и министерстве.
Иван Федорович обратил внимание, что во внешности Вигена Германовича произошли изменения. Он осунулся, побледнел и одновременно как бы еще больше раздался — то ли вширь, то ли вкось. Махрящиеся на лбу волосы поникли и висели неровной бахромой, точно их не подстригли, а оборвали. И ничего привычно устойчивого, незыблемого, прочного старший переводчик Тютчин в облике своего начальника почему-то вдруг не обнаружил.
— Ни для кого не секрет, — продолжал Виген Германович в обычной своей манере, — что наши ученые и производственники разучились понимать друг друга. Структурно-функциональные взаимодействия усложнились, и одновременно затруднилось внедрение на заводах подотрасли наших разработок. Самсон Григорьевич поручил нам.
— Но как же мы, если даже специалисты…
— Ничего. Ничего… — Виген Германович удобно вытянулся в кресле. — Глаза боятся — руки делают. В течение двух кварталов проведем исследование, а в первой половине следующего года дадим рекомендации.
— Я не представляю…
— Дело это тонкое, но несложное. Ты учти: сегодня информация решает все. Товарищам из научных отделов только кажется, что от них зависит… — Виген Германович улыбнулся одними губами. — Тут Никодим Агрикалчевич целую теорию развил… Ведь производственников тоже нужно понять. Им объяснить надо. А то и заинтересовать.
— Они заинтересованы. Им платят за содействие. За новую технику.
— За содействие, Иван Федорович, должны платить нам. После того, конечно, как мы обеспечим согласованные взаимодействия. В будущем отчете постарайся, пожалуйста, это отразить наиболее обстоятельно. И как следует обосновать…
Когда Иван Федорович, весь потный и какой-то грязный, сам себе отвратительный, вышел из кабинета Вигена Германовича, он чувствовал себя премерзко. Особенно оттого было ему нехорошо, что струсил, не решился протестовать. Категорически отказаться. Возмутиться. Стукнуть кулаком по столу. Вот так бы и сказать в лицо: нечего нам, Виген Германович, людей за нос водить…
Какой же непонятной с некоторых пор была вся его жизнь! Что, скажем, заставляло Ивана Федоровича ежедневно ходить на работу в Институт химии, общаться с Вигеном Германовичем, погружаться во всю эту чепуху? Сидел бы себе спокойно дома, переводил, читал любимые книги. Какая неведомая сила повелевала жить не иначе как нынешним мучительным образом? Словно без соприкосновения с повседневным, грубым, бессмысленным и жестоким он бы потерял способность воспринимать вечно прекрасное. Ну а если в его изнеженном теле, в благородном сердце, изощренном уме все же таился грозный дух, который лишь ждал своего часа, чтобы заявить о себе? И когда этот час настанет, Иван Федорович решительным движением рычага переведет главную стрелку и направит поезд по единственно правильному пути.
Его дни, однако, не оставляя места подвигу, продолжали течь своим ходом: переводы с немецкого, переводы с итальянского, с какого-то еще. Дискретные переводы… А может, не только он, но и другие страдали, мучились? Может, и Виген Германович, и Никодим Агрикалчевич, и Самсон Григорьевич мечтали о лучшей доле и тоже кто-то, сидящий в них, ловил удобный момент, чтобы в решающую минуту рвануть на себя рычаг, перевести стрелку? И каждый из них небось истинный, единственно справедливый путь для себя намечал — наверняка иной, чем тот, который выбрал в тайнике души своей Иван Федорович. И все они, возможно, собрались здесь, в Институте химии, лишь затем, чтобы создавать необходимое для всякой диалектики напряжение, сопротивление жизненного материала: требовать с человека ту работу, какой он сделать не может по природной своей неспособности, и препятствовать тому, кто, напротив, может, хочет и умеет делать единственное свое на земле дело. Чтобы не дать друг другу преждевременно развернуться, раскрыться, совершить нечто из ряда вон выходящее, дабы все шло до поры по-прежнему, зрело своим чередом. Но только когда суждено наступить той поре, тому времени, готовому все поставить на свои места, когда от каждого — по способностям и каждому — по труду, о том, пожалуй, не ведал никто.
Иван Федорович вернулся к себе в комнату.
— Тоже собираюсь в Лютамшоры, — услышал он обрывок фразы, сказанной Борисом Сидоровичем. — Так что, если желаете, Аскольд, можем поехать вместе. У меня машина…
— Спасибо, с удовольствием, — тихо отвечал новенький.
— Пожалуй, и меня возьмите, — попросил Иван Федорович.
— Ммм… — замялся Борис Сидорович.
— Как угодно. Я не навязываюсь. Могу и на автобусе.
— Да уж пожалуйста…
Борис Сидорович медленно, с расстановкой произнес эти слова, будто накапал из пипетки.
Встречу назначили на площади Семи дорог. Место это, представляющее собой заключенную в камень круглую клумбу с цветами, от которой во все стороны расходились асфальтированные лучи, было удобно тем, что располагалось в центре Лунина и всего в полукилометре от дома Бориса Сидоровича — предельное расстояние, которое старый лингвист решался преодолеть на своем автомобиле в одиночку. Поскольку машина была старая, неухоженная, и мотор время от времени глох по непонятной причине, Борис Сидорович взял себе за правило ездить лишь по прилегающим улицам, чтобы в случае остановки двигателя можно было вручную докатить ее до стоянки. Он давно хотел освоить пятнадцатикилометровый маршрут Лунино — Лютамшоры, но один не решался, а попутчиков не находил. Когда Иван Федорович попросил взять его с собой, Борис Сидорович с глухой, застарелой обидой вспомнил, сколько лет безуспешно искал хоть одну живую душу, согласную разделить с ним тяготы рискованного путешествия, как упрашивал, уговаривал того же Ивана Федоровича, всякий раз находившего вежливый предлог для отказа. «Что это с ним случилось? — внутренне торжествуя, усмехнулся про себя Борис Сидорович. — Нет уж, поезжай-ка ты теперь, брат, на общественном транспорте, как всю жизнь ездил в Лютамшоры я».
Некогда черный блестящий автомобиль Бориса Сидоровича, имевший некоторое сходство с подводным кораблем капитана Немо, в результате многочисленных наездов, столкновений, ремонтов и долгой беспризорной жизни под открытым небом приобрел весьма неопределенную окраску — скорее, впрочем, все-таки темную, нежели светлую. Массивный, с высокой посадкой и грузным задом, допотопный автомобиль Бориса Сидоровича чем-то походил также на своего состарившегося хозяина — даже кашлял так же громко и натруженно, когда его пытались завести. За сорок или пятьдесят лет службы он не прошел и десятой части отпущенного ему пути, все свои хронические болезни получив в результате малоподвижного образа жизни.
На площадь Семи дорог Борис Сидорович приехал за полчаса до назначенного срока. Поставив машину у самого тротуара, он некоторое время не выключал зажигания, желая убедиться, не обманывает ли она его снова, не хитрит ли, не играет ли в кошки-мышки. Так бывало уже не раз. Рядом с домом все шло хорошо, можно было кататься сколько угодно, но стоило отъехать чуть подальше, как раздавалось характерное чиханье, затем наступала мертвая тишина, и движущийся по инерции автомобиль напоминал акулу, бесшумно скользящую в океанских глубинах. Приходилось выруливать на обочину, открывать капот и ждать, когда кто-нибудь из прохожих захочет подойти покопаться в моторе. Такие любители-энтузиасты обязательно находились, однако процесс починки и доставки машины к дому нередко занимал несколько часов. Ничего не смысля в устройстве двигателя внутреннего сгорания, Борис Сидорович из богатого личного опыта длительной эксплуатации своего автомобиля понял тем не менее, что ему достался редкостный экземпляр. Даже бывалым шоферам и механикам не всегда удавалось сразу запустить двигатель. Но проходило какое-то время — и мотор взвывал, после чего сколь угодно долго работал на холостом ходу. Умелец удовлетворенно вытирал пот со лба, комкал тряпицу и горделиво отвергал предлагаемые Борисом Сидоровичем три рубля. Мол, работал не ради денег, а ради собственного интереса и удовольствия, дедуля. Не теряя, в свою очередь, достоинства, Борис Сидорович легким кивком головы благодарил за помощь, храня в душе твердую уверенность, что, отдохнув, машина заработала бы и сама. Поэтому вовсе не как сигнал бедствия, а из одного лишь желания помочь ей поскорее остыть и отдохнуть, Борис Сидорович открывал капот и погружался в созерцание пышущих жаром чугунных отливок, гаек, трубок и проводов.
Раз в несколько лет опытные мастера тщательно осматривали машину, устраняли неполадки, регулировали системы и уверяли, что теперь она уж наверняка в полном порядке. Если Борис Сидорович, наученный горьким опытом, выражал сомнение, мастер предлагал ему сесть за руль, и мотор действительно работал безупречно. Но стоило Борису Сидоровичу вновь остаться одному, как все повторялось: автомобиль трогался, пробегал небольшое расстояние, чихал, глох, слеп, немел.
Со временем становилось все более очевидным, что машина отличается примерным послушанием лишь в тех редких случаях, когда кто-то находится рядом с водителем. Поскольку Борис Сидорович жил совершенно один, он пытался уговорить сослуживцев составить ему компанию, но его так часто видели на разных улицах возле открытого капота этого доисторического чудовища, что никто не хотел подвергать себя риску застрять вместе с ним на всеобщее посмешище. Окружающие принимали Бориса Сидоровича за выжившего из ума старикана, и поэтому любые его попытки заговорить о своеобразном характере его старой, добротной, заслуженной машины не воспринимались всерьез или даже пресекались глупыми усмешками, полным непониманием и оскорбительным равнодушием. Может, конечно, дело было в нарушении центра тяжести или в иной причине технического характера? Но факт оставался фактом: машина не желала возить его одного.
Благополучно добравшись до площади Семи дорог, всласть наслушавшись, как устойчиво работает двигатель, Борис Сидорович заглушил мотор, вышел из машины и вдохнул полной грудью напитанный горьковато-сладкими запахами трав и соцветий воздух. Потом он запрокинул кудлатую седую голову, увидел чистое в просветах между редкими облаками небо и подумал, что такое грустное, доброе и ласковое оно бывает, пожалуй, лишь осенью, хотя стоял еще только июль.
Мимо в одиночку и вереницами проносились легковые, грузовые, двухколесные транспортные средства. Визжали тормоза. Кто-то участливо спрашивал: что случилось? не нужно ли помочь? — на что Борис Сидорович лишь раздраженно махал рукой. Люди оглядывались, улыбались, а двое зазевавшихся водителей чуть не врезались друг в друга.
— Извините, Борис Сидорович. Я опоздал?
— Нет-нет, — пробасил старик, придирчиво разглядывая на запястье крупные стрелки массивных часов. — Явились точно, что нынче большая редкость.
Аскольд залез в чрево, положил на колени папку с документами.
— Ах да, придется вас побеспокоить… — Тяжелые складки на лице старика пришли в движение. — Аккумулятор слабоват…
Он протянул молодому человеку железную ручку наподобие коловорота, повернул ключ зажигания, а сам выпрямился на водительском сиденье в преддверии ответственного момента. Выскочив из машины, Аскольд ловко вставил коловорот в жуткую оскаленную пасть автомобиля, резко крутанул, и двигатель заработал.
Хлопнула дверца. Борис Сидорович огляделся. Все основные узлы и детали как будто находились на своих местах. Он потянул на себя заскрежетавший рычаг, высунул руку из окна и согнул ее в локте, давая знать водителям и пешеходам, что собирается поворачивать в сторону Лютамшор. Рывками наклоняясь вперед, он помог машине набрать скорость.
Благополучно одолели поворот. Выехали на шоссе. Борис Сидорович включил третью передачу. Зашумел ветер в окне, и они стремительно понеслись туда, где теплый воздух поднимался над асфальтом, точно растворяющийся в воде сахар. Запах псины и старых лежалых тряпок, насквозь пропитавший машину, постепенно выветривался.
— Оригинальная модель, — нарушил молчание Аскольд. — Это что, «роллс-ройс»? Никогда не встречал таких.
— Просто вы еще очень молоды…
Борис Сидорович нажал на газ, обогнал неказистый полугрузовичок.
— Так что за документы вас послали подписывать?
— Какие-то институциональные структуры.
— Тоже мне… — скривив рот, проворчал старик. — Глупостями всякими занимаются…
По обеим сторонам асфальтированной полосы медленно проплывали поросшие редким лесом холмы, мелькал придорожный кустарник, наматывалась на колеса кромка шоссе. Не отрывая взгляда от дороги, Борис Сидорович снял одну руку с руля и извлек из кармана бесформенного пиджака какой-то изжеванный обрывок бумаги.
— Хочу спросить вас как химика…
Аскольд разгладил бумажку, прочитал вслух:
— «…Вещество, существующее в различных конформациях…»
— Вот… Это слово… Конформации… Его этимология понятна. Каков научный смысл?
Узловатые пальцы с прокуренными ногтями зашевелились, точно пытаясь изобразить какую-то фигуру или извлечь из воздуха самый неожиданный предмет: бильярдный шар, игральную карту, цветной платок.
— Конформация — это форма молекул.
— Форма, — задумчиво и мечтательно, с каким-то скрытым значением произнес старик, повторив магический жест пальцами.
— Например, формы «кресла», «ванны», «короны»…
— Такие красивые названия, а запахи — отвратительные. Странно. Вы не находите?
Борис Сидорович вернул вторую руку на рулевое колесо.
— Как-то не думал об этом.
— Или вот: в английском тексте вы читаете, что кто-то рассыпал бобы… Что вы при этом подумаете?
— Подумаю, что кто-то рассыпал бобы.
— Все не так просто. Форма обманчива и коварна, мой друг. Невинная форма бобов, как и этой вашей… короны… да… может скрывать невинную шутку и страшное государственное преступление… Скажите по-русски: «мокрое дело» — и ни один иностранец, даже знающий в отдельности перевод этих слов, не поймет, о чем речь… Любая форма — это множество смыслов, сплошные шифры, ловушки и недомолвки. Кха!.. Вы какой язык изучали?
— Английский.
— Взять тех же англичан. Кто-то из них съедает пирожное, полирует яблоки, скачет на дохлой лошади, оклеивает дом обоями, приобретает конформации ванны, кресла, короны — или какие там формы известны вам, химикам, еще? — а для истинного понимания вещей приходится долго и тщательно собирать улики, чтобы в конце концов сорвать маску с кажущейся понятности этих действий и прийти к единственно верному выводу… к единственно правильному смыслу…
Так почти незаметно за разговорами они добрались до Лютамшор. Оставив машину на стоянке, отправились каждый по своим делам.
Борис Сидорович имел теперь возможность осуществить давнюю свою мечту. Он обошел окрестные магазины и накупил уйму всевозможных вещей, среди которых были яблоки, колбаса, гуталин, садовые ножницы, веник, французско-русский радиотехнический словарь, руководство по акушерству и гинекологии, французские булочки, чугунная сковородка, термометр, валидол, слабительное… Он скупал все, что попадалось под руку, вдохновляя себя мыслью о том, что без машины ему бы ни за что не увезти с собой столько. Воспоминание об унизительных путешествиях на рейсовом битком набитом автобусе с полными сумками в руках сделало его безумцем.
Аскольд тем временем успел подписать все необходимые документы и вернуться к стоянке. Подождав там Бориса Сидоровича минут двадцать, он вдруг увидел сказочного Гулливера, переходящего лютамшорскую площадь, точно море, которое было ему по колено. Обеими руками прижимая к пухлому животу разворачивающиеся, рассыпающиеся свертки, Гулливер медленно приближался к машине.
— Достаньте ключи, — попросил он Аскольда, кивнув на правую сторону расстегнутого пиджака.
Пришлось запустить руку в чужой карман. Дыра в подкладке вела в таинственные дебри, где посеяло свои семена самое многолетнее из растений — время.
— Да нет, — с явным удовольствием от того, что может позволить себе это, капризничал Борис Сидорович. — Не здесь. В маленьком, боковом.
Очередные покупки уложили на заднем сиденье, поскольку багажник был уже забит до отказа. Водитель и пассажир заняли свои места. Некоторое время сидели неподвижно, точно астронавты, надолго покидающие родную планету. Такие были у них отрешенные лица.
На обратном пути они без труда обгоняли грузовые и легковые машины, макро- и микроавтобусы — вообще весь наземный попутный транспорт, двигавшийся в сторону Лунина.
— Вот это мотор! — восхищался Аскольд.
— Раньше на совесть делали, — вторил ему раскрасневшийся и как-то вдруг заметно помолодевший Борис Сидорович. — Это теперь только видимость одна…
Казалось, они были впереди всех, когда далеко на горизонте возник маленький, поблескивающий на солнце, будто изготовленный из отполированного кусочка черного агата, жучок, по мере их стремительного сближения превращавшийся в приземистый автомобиль с серыми морщинистыми занавесками на заднем стекле. Борис Сидорович сразу узнал директорскую «волгу».
Машина директора Института химии словно бы неслась теперь им навстречу, но только почему-то задним ходом. Скорость была неимоверная. Мелькнули в боковом стекле полные удивления и ужаса глаза водителя. Черный жучок промелькнул и исчез, точно его невзначай смахнули со скатерти.
— Будем теперь иногда вместе ездить, — то ли попросил, то ли пообещал Борис Сидорович, сглотнув накативший комок. — Согласны?
Наступала пора уезжать, прощаться. Конференция кончилась. Силы доцента Казбулатова были на исходе, нервы — на пределе. Триэс находился в том как бы парализованном, неопределенно-подвешенном состоянии, когда нужно на что-то решиться, встряхнуться, переменить обстановку. Андрей Аркадьевич спешил к своей Диане, оставленной на попечение соседей. Инна тоже рвалась домой, к дочери, подальше от злых языков. Для всех троих дальнейшее пребывание в Приэльбрусье потеряло всякий смысл. Солнце, горы, любовь, карусель, доклады, дискуссии — все себя исчерпало. Даже Охотничьи апартаменты, столь поразившие поначалу профессорское воображение, померкли, уменьшились, превратились в обычный одноместный номер провинциальной гостиницы за два пятьдесят в сутки.
Перед самым отъездом явилась какая-то ведьма.
— Все в порядке? — ворчливо спросила она, откинув одеяло. — Мы, главное, вот на что смотрим…
В аэропорту они застряли. Вылет самолета задерживался. Чтобы скоротать время, Андрей Аркадьевич предложил каждому рассказать что-нибудь — в духе тех забавных историй, которые часто и издавна рассказывают друг другу мужчины и женщины, отрезанные от внешнего мира наводнениями, землетрясениями, эпидемиями или другой общей бедой. Триэс и Инна, оба усталые и подавленные, никак не откликнулись.
— Знаете историю о слепом, которому пытались растолковать значение слова «белый»?
— Нет, — сказал Триэс.
— «Это как лебедь», — объяснили слепому от рождения человеку. «А что такое лебедь?» — «Птица с изогнутой шеей». — «Что такое изогнутая?» — «Дай-ка руку. Изогнутая — это вот так». И тогда слепой сказал: «Ага, теперь я понял, что такое белый…»
— Вы это к чему рассказали? — спросил Триэс.
— Многое из того, о чем мы говорим и думаем, — отвечал Андрей Аркадьевич, словно бы завершая лекцию, начатую в ресторане гостиницы «Приэльбрусье», — не более чем попытки зрячего объяснить, а слепого понять. Жизнь же подобна переводу с языка вечности на язык современности…
Как ни старался Андрей Аркадьевич растормошить друзей, поднять их настроение, ничего из этого не получилось, и остаток времени все трое провели в тягостном молчании.
Только во втором часу объявили посадку. Лишь к вечеру того же воскресного дня они прибыли в Лунино.
Их ждали дома и на работе. Особенно — Триэса, в отсутствие которого произошли настолько тревожные события, что Ласточка с нетерпением считал дни, оставшиеся до возвращения шефа.
Руководство Института химии тем временем завершало подведение итогов работы за первое полугодие. Сергею Павловичу Скипетрову продолжала не давать покоя мысль о незнакомом молодом человеке и о бабочке, с маниакальной неотступностью являвшихся в его мучительных снах. Бориса Сидоровича Княгинина не оставляло ощущение внезапно вернувшейся молодости. А новый сотрудник отдела информации, переведенный из степановской лаборатории за время отсутствия ее начальника, готовился в путь.
В понедельник утром с рюкзаком за плечами и с сумкой в руке, где поместилось все его нехитрое имущество, он снова отправился на площадь Семи дорог. Погруженный в сумбурные впечатления последних дней, Таганков не заметил шедшей навстречу Инны. А она видела его только издалека и лишь один краткий миг — как раз тот самый, когда Аскольд ступил на мостовую, чтобы перейти улицу. Тут мимо со страшным треском пронесся мотоциклист, и она потеряла Аскольда из виду. Дорога, которую он собирался только что перейти, вздымалась, опускалась и была пустынна. Только большая бабочка порхала над самым асфальтом, как бесконечно падающий осенний лист.
Инна торопилась на работу, думала о чем-то своем и не придала тогда этому мимолетному эпизоду особого значения, тогда как институт уже захлестнули всевозможные слухи о бывшем сотруднике Левой лаборатории. Одни говорили, что он случайно отравился, работая с кротонами, и обвиняли Степанова в недосмотре; другие утверждали, что он нарочно отравился, причем не кротонами, а кетенами — то ли из-за того, что ему не давали ходу по службе, то ли из-за несчастной любви; третьи истолковывали эту историю в ином смысле: мол, вследствие межотдельческих интриг Таганкова перевели из химического отдела в отдел информации и направили в колхоз на полевые работы, а по дороге на место сбора с ним произошел несчастный случай — его сшиб мотоциклист, задев рукояткой руля.
Существовала и объединенная версия: якобы Таганкова на самом деле перевели в отдел информации и направили на работу в колхоз. Мотоциклист действительно гнал на недозволенной скорости с неисправным глушителем, даже не притормозив на перекрестке площади Семи дорог, однако Аскольда он не сбивал. Аскольд упал сам, поскольку вредные вещества, с которыми он работал, медленно, но верно разрушили его организм, отчего и наступила внезапная смерть.
Основываясь на этом достаточно убедительном предположении, Правая лаборатория в течение нескольких месяцев добивалась закрытия ведущих направлений Левой лаборатории. Но впоследствии, одновременно с некоторыми существенными переменами в руководстве, возобладала новая точка зрения: не прижившись в Институте химии, молодой специалист Таганков переехал работать в другой город. Разумеется, в этом не было ничего предосудительного или экстраординарного. Упрека заслуживало лишь то, что молодой человек не удосужился забрать трудовую книжку, и по сей день хранящуюся в одном из несгораемых шкафов отдела кадров.
Триэс, Ласточка и Каледин не переставали горячо обсуждать случившееся.
— Вот черти! Надо же! Закопали Аскольда! — возмущался Сергей Сергеевич. — Знать бы, кто это сделал. Кто?!..
Кроме сомнительной истории с Таганковым и связанным с нею кляузным письмом в Институт токсикологии, инспирированным, как выяснилось, Правой лабораторией, Сергея Сергеевича ожидала еще одна неприятность — внезапная смена заместителя директора по общим вопросам. Старого заместителя, с которым Сергей Сергеевич, к счастью, никаких общих дел не имел, перевели в министерство, а назначенный на его место Викентий Петрович Белоуков очень скоро сумел достаточно убедительно продемонстрировать, что в реальной жизни научно-исследовательского института общие вопросы оказываются нередко самыми частными, практически важными и актуальными.
Викентий Петрович — подтянутый, чисто одетый, спортивного вида товарищ с хорошо натренированным брюшным прессом и безупречной репутацией известного футболиста области — имел все основания для того, чтобы занять руководящий пост. Он был сама энергия, воплощение сдержанной мужественности. Низкий рокочущий голос, такой же упругий и мускулистый, как обнаженный торс спортсмена, заставлял смущаться и невольно краснеть даже многоопытных женщин.
С ранних лет Викентий Петрович не любил печатное слово, ибо от всякого чтения у него разламывалась голова, мысли путались, и он чувствовал себя совершенно разбитым. Зато обнаружились незаурядные способности к спорту. Он стал сначала кандидатом в мастера, потом мастером. Однако наступил возраст, когда пришлось оставить большой спорт, и кажется совершенным чудом, что деловые бумаги стали главным, если не единственным объектом его теперешней трудовой деятельности.
Заняв пост заместителя директора Института химии, Викентий Петрович пришел к выводу, что не только в капитальном строительстве, но и в научно-технических вопросах он должен разбираться не хуже других руководителей. Подписывая тот или иной документ, он требовал подробных объяснений, учился сам, учил других, давал указания, следил за их исполнением. Хорошо подготовленный, выносливый и трудолюбивый спортсмен, он вдруг почувствовал в себе силу, какой не знал раньше: силу написанного или сказанного им слова. Это открытие потрясло его до глубины души, как могло бы потрясти убежденного атеиста неопровержимое доказательство существования бога.
Из совокупности фактов, с которыми Викентию Петровичу пришлось столкнуться уже в самом начале исправления новой должности, вытекало со всей очевидностью, что высшее образование — это еще не все, что воспитавшее его общество доверило ему гораздо более крупный и ответственный участок работы, чем доверяло даже многочисленной армии кандидатов и докторов наук, большинство которых дальше своей химии ничего не видело. Понимая, что высокий пост это не только расширенные права, но и повышенные обязанности, Викентий Петрович начал проводить повседневную воспитательную работу с сотрудниками, учить их смотреть на вещи шире и глубже. Когда товарищи ученые приходили к нему, например, подписать материальный пропуск или иной документ, он всячески старался избежать формализма и, не жалея драгоценного времени, непринужденно беседовал с ними, обсуждал последние достижения, дружески заговаривал в коридорах, живо комментировал свежие новости.
Вступив в должность, Викентий Петрович без промедления решил лично познакомиться со строительством нового институтского корпуса. Отметив имевшиеся неполадки, он попытался их устранить. То там, то здесь слышался его неукротимый, перекрывающий шум строительных механизмов, мускулистый рокочущий голос:
— Слышь?.. Выше подай!.. Эй, ты… Поаккуратнее там… Пилястры не задень…
На самый главный вопрос, почему так медленно продвигается дело, Викентию Петровичу ответили так: не хватает рабочих рук.
Разговоры об ускорении строительства нового корпуса за счет внутренних резервов шли давно, но только Викентию Петровичу удалось перевести пустые словопрения в практическое русло, настоять на принятии решения, согласно которому каждый отдел, в соответствии с его численностью, обязан был регулярно предоставлять для работы на стройке определенное количество человек.
У вернувшегося из Приэльбрусья Сергея Сергеевича отчет по командировке без визы Викентия Петровича не только не утвердили, но даже не приняли.
— А кто, простите, такой этот Викентий Петрович?
Ему популярно объяснили, однако Триэс как будто не понял.
— Заместитель директора по общим вопросам отродясь нам командировки не подписывал.
— Так раньше было.
— Всего неделю назад.
Девушка махнула рукой, точно с тех пор прошла вечность.
Викентия Петровича Триэс не без труда нашел в одной из лабораторных комнат, из которой только что выселили научных работников. Площадей в институте хронически не хватало, и поэтому освободившийся кабинет бывшего заместителя директора по общим вопросам явочным порядком заняли «бумажники» — так называли в институте стремительно растущий контингент сотрудников, работающих с деловыми бумагами. Они оперативно воспользовались безвластием, и в тот день, когда один заместитель ушел, а другой еще не пришел, въехали всем табором вместе со всем своим громоздким реквизитом. Пришлось находить место для нового кабинета, освобождать одну из рабочих комнат, выселять людей, выносить оборудование, демонтировать вытяжные шкафы, разбирать лабораторные столы — словом, превращать полноценную химическую лабораторию в полноценный кабинет заместителя директора по общим вопросам.
Временно же Викентий Петрович ютился и принимал посетителей в помещении, которое уже перестало быть лабораторией, но еще не успело стать кабинетом. Сидел он в самом углу за небольшим обшарпанным канцелярским столом среди мусора и развала как некое лицо, ответственное за ликвидацию тяжелых последствий землетрясения. На месте выкорчеванного оборудования торчали остатки изуродованной арматуры, раздвижные застекленные стенки вытяжных шкафов были размашисто крест-накрест перечеркнуты широкими белыми полосами, то ли предупреждающими о хрупкости стекол, то ли свидетельствующими о том, что не только лабораторной комнате, но и лабораторным шкафам пришел каюк. Черную стеклянную табличку на двери с названием научного подразделения, которому принадлежала лаборатория, сорвали, разбили — от нее остался лишь бледный прямоугольный след.
Сергей Сергеевич изумился, как быстро удалось разгромить такое сложное, прочное сооружение, хотя удивляться, собственно, было нечему: за последние годы Институт химии накопил богатый опыт подобного рода реконструкции.
Триэс задержался в дверях. Викентий Петрович кивнул, приглашая зайти.
— Садись, — предложил он, погружаясь в изучение командировочного удостоверения.
Сергей Сергеевич сел.
— Что-то я тебя не знаю. Давно здесь работаешь?
— Да уже лет двадцать.
Викентий Петрович удовлетворенно кивнул, прищурился, наморщил лоб, как бы вспоминая то далекое, славное, двадцатилетней давности время, когда и он, совсем еще молодой, гонял мяч по зеленому полю.
— Ну что ж, ладно. Давай двигай науку…
По-хорошему улыбнулся. Без лишних вопросов поставил крутую закорючку.
Осторожно закрыв за собой пачкающую дверь, Сергей Сергеевич как-то сразу забыл о существовании Викентия Петровича, ибо отправка образцов в Институт токсикологии волновала его куда больше, чем хамоватое панибратство нового заместителя директора по общим вопросам. «Что за чушь несусветная! Ведь не первый год работаем. Какая токсичность? Какая вредность? Все будто с ума посходили».
Игорь Леонидович Сирота как начальник отдела отрицал свою причастность к организации проверки. Инициатива-де исходила от отдела техники безопасности. Вот, мол, Сергей Сергеевич пусть сам теперь с ними и разбирается. Словом, Правая лаборатория провела свою решающую наступательную акцию безупречно, надежно спрятав концы в воду.
Сергей Сергеевич метался из угла в угол, точно дикий тигр в клетке, не зная к чему придраться, на ком сорвать злость.
— Зачем столько горшков? Все окна заставили. У нас химическая лаборатория или оранжерея? А это что за уродец?
— Аскольд полил его как-то кротоновым раствором, — терпеливо объяснял Ласточка. — С тех пор не растет. А концентрация, между прочим, была ерундовая, меньше процента…
Решительно отодвинутый профессором в сторону, горшок с неказистым растением, которое не росло, но и не погибало, противно скрипнул по подоконнику.
Несколько успокоившись, Сергей Сергеевич достал из своего разношенного портфеля блокнот с приэльбрусскими записями и принялся что-то вполголоса обсуждать с Валерием Николаевичем. Они просидели в лаборатории допоздна, склонившись над столом, а Гурий, работавший, как обычно, под тягой, ревниво и настороженно прислушивался к их нескончаемой беседе.
Приближался юбилей заведующего отделением Самсона Григорьевича Белотелова. Художники выводили последние завитки на поздравительном адресе, в механической мастерской полировали вырезанную из латуни латинскую цифру «L», уже печатался на пишущей машинке приказ, согласно которому товарищу Белотелову Самсону Григорьевичу за многолетнюю безупречную работу объявлялась благодарность с занесением в личное дело и выдавалась премия из директорского фонда в размере месячного оклада.
Перед началом торжества в приемной дирекции проходила регистрация приехавших поздравить Самсона Григорьевича от имени многочисленных институтов, министерств, ведомств, промышленных и опытно-промышленных предприятий. Подоспели и местные товарищи, в силу занимаемого ими в Институте химии положения выступающие исключительно на всех юбилеях. С учетом соблюдения должной пропорции между специалистами-учеными, рабочими, работниками вспомогательных служб и общественных организаций, получился весьма внушительный список.
Давая последние указания и напутствия, заместитель директора Владимир Васильевич Крупнов в то же время выслушивал исходящие от товарищей отдельные предложения. Он соглашался, возражал, хмурил лоб, поигрывал ямочками щек, склонял голову набок и разводил руками, как бы наглядно призывая к самому широкому охвату при проведении этого ответственного мероприятия.
От каждого учреждения приехало два-три представителя, реже один, в зависимости от того, насколько солидным и близким Институту химии оно себя считало. Зал оказался полон. Стихийное стремление институтского населения присутствовать на юбилее одного из своих руководителей сложилось с организованными усилиями Викентия Петровича Белоукова, за полчаса до начала юбилейного заседания обзвонившего всех начальников отделов с тем, чтобы каждый лично проследил за своевременной явкой людей. Вообще с приходом Викентия Петровича в институте, кажется, устанавливался наконец долгожданный, совершенно необходимый для нормальной работы порядок.
Зал гудел. Рассаживались по местам. Располагались по чинам и интересам. Сергей Павлович Скипетров и Триэс оказались рядом. К ним, испросив разрешения, присоединился Андрей Аркадьевич Сумм. За длинным столом президиума, накрытым зеленым сукном, сидели в ряд: Владимир Васильевич Крупнов, сам юбиляр, Викентий Петрович Белоуков, руководство общественных институтских организаций. Три вазы с красными гвоздиками почетным караулом застыли на одинаковом расстоянии друг от друга.
В кратком вступительном слове Владимир Васильевич охарактеризовал славный жизненный путь Самсона Григорьевича от простого маляра до ведущего специалиста крупного научного учреждения, хорошо известного в нашей стране и далеко за ее рубежами, а потом началось обычное. Очередной по списку поздравитель поднимался с места, шел к сцене — иногда в сопровождении помощника, который нес следом сверток и цветы, — выходил на трибуну, надевал (или не надевал) очки, раскрывал (или не раскрывал) папку с адресом, произносил речь, содержащую непременные уверения в том, что все сказанное идет от чистого сердца, передавал Самсону Григорьевичу папку, брал из рук ожидавшего в сторонке помощника знаки внимания, подносил юбиляру «этот скромный сувенир», «эти скромные цветы», жал руку, целовал (или не целовал) один-два-три раза куда-то в ухо или просто символически прижимался щекой к щеке и, взволнованный выходом на просматриваемую тысячью глаз сцену, уходил вниз по крутой деревянной лесенке.
Сообщались в микрофон новые фамилии — очередника и того, кому надо готовиться, — и уже следующий представитель шел по проходу на сцену. Этот упорно называл Самсона Григорьевича Самсоном Георгиевичем, вспоминал славный путь, пройденный ими рука об руку, ту дружбу, которая долгие годы связывала их лично и их предприятия, постукивал перстом указующим по дарственной папке, говорил о добрых словах, в ней заключенных, дарил, жал руку, обнимал, целовал. Стопка адресов росла, гора цветов и подарков закрыла сначала грудь, потом и лицо Самсона Григорьевича, которого следующий оратор, видимо от сильного волнения, величал уже Семеном Григорьевичем — впрочем, самым натуральным образом и от всего сердца. Он тоже клялся в любви, отмечая исключительные человеческие и деловые качества юбиляра, называя его своим учителем, другом, братом, отцом…
Боевым кречетом смотрел в переполненный зал Викентий Петрович Белоуков, упокоив руки на зеленом сукне, напоминавшем искусственный газон, и даже голова его на крепкой загорелой шее двигалась небольшими рывками, точно у птицы. Казалось, он вновь чувствовал себя на игровом поле, профессионально быстро реагируя на все происходящее вокруг. Публика слушала выступления, кое-кто перешептывался, и Викентий Петрович, в общем-то, не сомневался, что люди перешептываются по делу, выражая друг другу свое глубокое удовлетворение и одобрение удачной организацией юбилея или делясь соображениями по поводу отдельных недостатков, которые в будущем предстояло обязательно учесть, проанализировать и устранить. Как член всех институтских активов, президиумов и бюро, куда его недавно ввели соответствующими решениями, Викентий Петрович был заинтересован в серьезном, творческом, деловом отношении к проводимому мероприятию.
Если Викентий Петрович как никто зорко рассматривал зал, то Никодим Агрикалчевич Праведников внимательнее, возможно, чем кто-либо другой, слушал. Его, контрольного редактора и председателя одной из ответственных институтских идеологических комиссий, прежде всего, конечно, интересовали контингент выступавших и реакция зала на характерные неточности, допускаемые отдельными ораторами. К тому же он не хотел повторять чужих мыслей в собственном предстоящем выступлении. Кроме путаницы имени-отчества, не имевшей, видимо, принципиального значения, Никодим Агрикалчевич обратил внимание на некоторые расхождения в биографических данных, сообщенных, с одной стороны, заместителем директора по науке Владимиром Васильевичем Крупновым, а с другой — многочисленными гостями, делившимися с трибуны своими воспоминаниями. Из вступительного слова можно было заключить, что Самсон Григорьевич окончил Заочный институт Управления, тогда как сторонние товарищи утверждали иное. Кто-то вспомнил, например, что учился с Самсоном Григорьевичем на вечернем факультете Пищевого института, кто-то помянул Политехнический. Иные же и вовсе старательно обходили стороной вопрос о том, какой именно институт заканчивал Самсон Григорьевич и оканчивал ли он его вообще. Возможно, товарищей подвела память, но Никодим Агрикалчевич подумал, что при случае было бы все-таки неплохо заглянуть в личное дело Самсона Григорьевича.
Заросший многодневной щетиной старик Княгинин, в последнее время совершенно опустившийся, всхрапывал на весь зал. Его толкали в бок, он вздрагивал, поднимал мутный взгляд на трибуну, вновь засыпал, и опять кто-нибудь коротким тычком будил его. Сидеть рядом с Борисом Сидоровичем было невыносимо. От него дурно пахло старческой неопрятностью и бензином, хотя откуда было взяться бензину, если старик давно даже близко не подходил к своему вновь заброшенному автомобилю, казалось уж совсем непонятным. Тем не менее бензином откуда-то разило все-таки отчаянно; доносилось даже до Триэса, сидящего несколькими рядами ближе к трибуне.
— Знаете, мы ведь вместе с ним начинали, — склонившись к Сергею Павловичу, шепнул он. — Самсон Григорьевич числился тогда на должности инженера, хотя фактически работал снабженцем…
— Неужели! — оживился Сергей Павлович, будто это было самое интересное из всего им здесь услышанного.
— Между прочим, жила при нем наша лаборатория как в раю… Реактивы, приборы…
Из переднего ряда недовольно оглянулись, но, узнав Сергея Павловича, улыбнулись заискивающе.
— Теперь хорошего снабженца днем с огнем не сыщешь.
— Да… Большая проблема…
Триэс вздохнул, тогда как Сергей Павлович пристально взглянул на сцену, где Самсона Григорьевича было почти не видать из-за наваленных на столе президиума папок, подарков и цветов.
— А что, разве кандидата на должность заведующего отделением найти проще, чем на должность снабженца? — спросил он с поистине академической неосведомленностью и вновь посмотрел в сторону сцены.
Лицо Самсона Григорьевича как бледное пятно маячило на фоне кумачового задника. Под немигающим же взглядом Сергея Павловича оно словно бы сжалось, усохло, и в глазах юбиляра появилась такая печаль, загнанность и усталость, что Сергею Сергеевичу даже стало его по-человечески жаль. Новые подношения окончательно скрыли виновника торжества от взоров публики.
Когда все желающие выступили, стол президиума начали расчищать и расчистили полностью, как бы для того только, чтобы присутствующие смогли убедиться, что Самсон Григорьевич, по-прежнему живой и невредимый, продолжает сидеть за зеленым столом.
Тут председатель собрания обратился к членам ученого совета с предложением ходатайствовать от имени института о присвоении Самсону Григорьевичу почетного звания заслуженного деятеля науки и техники. «Поступило предложение», — сказал Владимир Васильевич, не уточнив, однако, когда и от кого именно оно поступило: от самого ли Владимира Васильевича, от группы ли товарищей, обратившихся к заместителю директора по науке с такой просьбой, или, может, от Самсона Григорьевича.
— Кто хочет выступить?
В зале поднялось несколько рук. Викентий Петрович Белоуков склонился и шепнул что-то на ухо Владимиру Васильевичу.
— Слово предоставляется… — только еще сказал в микрофон Владимир Васильевич, а Викентий Петрович уже шел к трибуне.
— Это неприлично! — почти в полный голос воскликнул Сергей Павлович. — Сначала приводит в институт этого своего дружка или родственника по общим вопросам. А теперь кукушка будет хвалить петуха за то, что…
— За что? — не расслышал Триэс.
— Белотелов привел в институт Белоукова. Вы разве не знаете? Работает всего ничего — и такое нахальство!
Не дождавшись конца выступления заместителя директора по общим вопросам, Сергей Павлович шумно поднялся с места, собираясь уйти.
— Сейчас голосовать будут, — пробовал удержать его Сергей Сергеевич.
— Это ровным счетом ничего не изменит.
— Ну как же? Ваш голос…
Сергей Павлович, однако, решительно направился по проходу к двери, а Триэс остался в полном недоумении: неужели руководство института предварительно не согласовало вопрос выдвижения Самсона Григорьевича с Сергеем Павловичем?
— Разрешите! — раздался голос с места, и по направлению к сцене проплыла фигура физика-теоретика.
— Я считаю, — взобравшись на трибуну и еще задыхаясь от быстрой ходьбы, заговорил в микрофон Непышневский, — что ходатайствовать о присвоении товарищу Белотелову звания заслуженного деятеля науки и техники преждевременно…
Зал замер. Борис Сидорович Княгинин в последний раз всхрапнул и окончательно проснулся. Виген Германович Кирикиас сидел белый как полотно.
— Во-первых, — продолжал оратор, — товарищ Белотелов не написал ни одного научного труда. Во-вторых, он не развивает никакого самостоятельного научного направления. У него нет ни учеников, ни научной школы, ни научной мысли. То, что говорил предыдущий товарищ, — это вообще какое-то недоразумение. И Самсона Григорьевича, и себя мы ставим в глупейшее положение. Честное слово! Давайте уважать друг друга и науку, которую здесь представляем. Я же… Я от души поздравляю Самсона Григорьевича с юбилеем и прошу на меня не обижаться…
Непышневский взглянул в сторону президиума. Криво улыбнувшись, Самсон Григорьевич кивнул в ответ.
Когда шоковое состояние миновало, Непышневского на трибуне уже не было. Первым пришел в себя Владимир Васильевич. Он тяжело поднялся со своего председательского места и произнес краткую обличительную речь, направленную против безответственных выступлений отдельных товарищей. Его колючий, уничтожающий взгляд, брошенный в зал, точно бумеранг, пролетел над головами, но Непышневского не обнаружил.
Владимир Васильевич предложил голосовать. За предложение о ходатайстве было подано большинство голосов при одном против. Поднятая рука Непышневского выдала его местонахождение. Владимир Васильевич вновь метнул бумеранг. Рука опустилась.
— Кто воздержался?
Воздержался один Борис Сидорович. Триэс голосовал «за» и чувствовал себя при этом гнусно. Внутренне он был на стороне Непышневского.
— Принято абсолютным большинством…
Последующие несколько дней Институт химии только тем и жил. Одни утверждали, что Непышневский окончательно свихнулся. Другие — что причиной всему зависть: Непышневский старше, имеет много научных публикаций, а его никуда не выдвигают. Третьи вспоминали азиатский обычай вешаться у входа в дом своего врага. Четвертые пытались выяснить, какой камень и когда мог положить за пазуху миролюбивый, тихий, скромный теоретик. Пятые, шестые и седьмые, отойдя подальше в сторонку, признавали, что по существу Непышневский совершенно прав, как, впрочем, и Сергей Павлович, почти демонстративно покинувший зал заседаний, а вот по форме… Восьмым, девятым и остальным страсть как не терпелось узнать, что же думают по поводу разыгравшегося скандала первые семь.
Неожиданное выступление Непышневского на торжественном заседании ученого совета вызвало новую волну слухов. Зарождаясь главным образом в недрах Правой лаборатории, они переползали в другие комнаты, отделы, подразделения. Вот и ненормальное, антиобщественное поведение старого теоретика пытались объяснить вредным действием тех же кротонов и кетенов, с которыми без зазрения совести продолжали работать степановцы, ничуть не заботясь о соблюдении правил техники безопасности. Кажется, всем уже было ясно, что дело здесь нечисто, однако Никодим Агрикалчевич от имени идеологической институтской комиссии со всей беспощадностью разоблачал и пресекал любые заявления подобного рода. Чем более запретным, впрочем, становился плод, тем слаще казался он тем, кто не сомневался в существовании прямой связи между гибелью Аскольда Таганкова, непостижимым, невиданным за всю историю института поведением Непышневского, именно в один из тех дней заходившего зачем-то в Левую лабораторию, и рискованными опытами, проводимыми сотрудниками лаборатории Сергея Сергеевича Степанова.
Ко всему этому добавилась еще нечистая связь профессора Степанова со своей аспиранткой, ставшая вскоре предметом самого пристального внимания со стороны институтской общественности. Сергея Сергеевича неоднократно видели с ней вместе в укромных уголках парка, возле старинной церкви Петра и Павла, а также в лесу. На виду у всего институтского коллектива они обменивались красноречивыми «гнилыми» взглядами, худели, бледнели и вели себя так, будто их души, в отличие от тел, все еще, слава богу, находящихся пока на пристойном расстоянии одно от другого, бессовестно слились воедино.
Тут важно отметить, что большинство участников этих кулуарных и факультативных обсуждений было определенно на стороне Сергея Сергеевича. Мужчины жалели его. Женщины жалели его жену и осуждали любовницу.
Тем временем в Правой лаборатории учащались случаи обмороков, ослабления сердечной деятельности, выцветания глаз. Народ волновался и дискутировал. Люди подогревали друг друга разговорами, нервничали, по любому поводу затевали ссоры, жаловались начальству. Игорь Леонидович не узнавал свой отдел. Он успокаивал сотрудников обещанием лично во всем разобраться, несколько раз звонил в Институт токсикологии, чтобы узнать, не готовы ли результаты проверки, отправил пятерых самых активных жалобщиков в очередной отпуск, выхлопотав им бесплатные профкомовские путевки, и наконец вызвал к себе Сергея Сергеевича Степанова для объяснений, когда из Института токсикологии пришел официальный ответ.
— Вот, полюбуйтесь! — неистовствовал Триэс, потрясая письмом. — Они утверждают, что кротоны ядовиты. Кто бы тогда, интересно знать, рекомендовал их в качестве пищевых консервирующих добавок?
— А крысы?
— Какие там крысы! Поданным Института охраны насекомых и грызунов…
— Мы-то, Сергей Сергеевич, — перебил его начальник отдела, — прежде всего должны думать о людях…
— Да вы вспомните, сколько было испытаний, проверок. Кстати, они ничего не сообщают о концентрациях. Ведь уморить крыс можно разными способами. Может, их просто перекормили?
— Не будем попусту тратить время. Тему придется закрыть.
— Закрыть только потому, что кому-то не нравится запах веществ, с которыми мы работаем? Это что же получается? Волюнтаризм? Сначала Таганкова отобрали, теперь тему закрываете…
— Вы со словами поосторожнее, Сергей Сергеевич… Зачем вы так? Ну зачем? Не нужно передергивать. В ваше отсутствие Владимир Васильевич попросил меня решить этот вопрос…
— И вы решили его. За счет моей лаборатории. Соседей-бездельников небось тревожить не захотели. Воспользовались ситуацией. За Таганкова-то некому было заступиться.
— Как заведующий отделом я имел право и без вас… — зазвучали ледяные нотки в голосе Сироты.
Что и говорить, имел такое право Игорь Леонидович. Только зря замораживал он голос, потому что у Сергея Сергеевича были свои права, своя беспроигрышная игра, свои неотразимые аргументы, ходы и фигуры, включая влиятельную фигуру заместителя директора по научной работе Владимира Васильевича Крупнова. Тут нужно было искать компромисс, идти на взаимные уступки, а не лезть в бутылку. Не поднимать, к примеру, больного вопроса о Таганкове. А за это, прямо или косвенно, потребовать сохранения кротоновой тематики, по которой финансировалась вся научная работа лаборатории. Или — другой вариант — отстоять Таганкова и распрощаться с кротонами, которые в научном плане сами по себе давно не представляли интереса. Проще и безопаснее для обеих сторон было, пожалуй, пойти на обмен. Обменять, что называется, слона на коня.
— Давайте попробуем разобраться спокойно, — примиряюще сказал Сергей Сергеевич. — Хотя бы с кротонами. А уж с Таганковым — ладно. Что теперь поделаешь?..
Сирота сразу смягчился.
— Мне и самому не хотелось бы… Работа в практическом отношении важная, нашему отделу нужная…
— Да, да, да, — кивал Сергей Сергеевич, прикидывая в уме, не продешевил ли, и если да, то насколько.
Из столь быстрой перемены в поведении начальника отдела он сделал вывод, что, наверно, выгоднее все-таки было бы сохранить слона. Но сил и желания что-либо менять, переделывать, переигрывать уже не осталось. Вся энергия куда-то ушла, необратимо отделилась на центрифуге.
— Старые протоколы испытаний у вас сохранились? — справился Игорь Леонидович.
— Полагаю, что да.
— Тогда никаких кротонов! — громко, заговорщически, как единомышленник, прошептал Сирота.
— Не понимаю.
— Можно же назвать их иначе?
Сергей Сергеевич понял. Все-таки в учрежденческие игры он играл много хуже начальника. Следовало это признать.
— По Женевской номенклатуре они называются тетраариленфосфориленбутиленгликольадипинатбутонами, — сказал он.
— Длинновато, — шумно выдохнул воздух Сирота. — Лучше тогда назовем тему так: «Разработка новых консервирующих веществ». Согласны?
— Пожалуйста.
— А старую закроем.
Сирота оперся ладонью о полированный стол.
— Только кто будет вести? Таганкова-то нет, — озабоченно проговорил Сергей Сергеевич.
— Ну народа у вас хватает. Каледин. Ласточка…
— Они занимаются кетенами.
— Так ведь кетены мы закрываем.
— Что?!
— Вы разве не знаете? — чистыми, как у младенца, глазами взглянул на Сергея Сергеевича начальник.
— Впервые слышу.
— Ну что вы… Вопрос решен.
— Но ведь крысы остались живы!
Сергей Сергеевич в растерянности зашуршал отчетом, отыскивая нужную страницу.
— Вот!
— Ну и что? — даже не заглянул в отчет Игорь Леонидович. — На крыс может не действовать, а на людей…
Сергей Сергеевич попытался было противопоставить демагогии Игоря Леонидовича собственную демагогию, полагая, что других средств борьбы с нею не существует. Встав на горло собственным принципам, он сослался на один из самых основополагающих, классических, рассматриваемых всеми как абсолютная истина трудов, которым Игорь Леонидович просто не посмел бы пренебречь, но тот в свою очередь сослался на еще более классический, еще более основополагающий, еще более современный труд, каковой не только вслух, но даже в тайных мыслях своих оспорить было никак невозможно.
— Ведь есть же официальное заключение… — едва не плакал профессор.
— Хорошо. Буду с вами вполне откровенен. Думаете, без ваших кетенов мало у меня забот? Бесконечные жалобы. И Самсон Григорьевич настаивает.
— Ему-то какое дело?
— Я понимаю. У вас аспирантка. Ей — защищаться. Но нельзя же ради этого подвергать опасности жизнь остальных сотрудников. Измените тему. Чуть поверните. Не мне вас учить… Очень вам советую не упорствовать. Очень! — вдруг снова перешел он на громкий шепот. — Для вашей же пользы. Поверьте.
После этого неприятного, унизительного разговора Сергею Сергеевичу не хотелось возвращаться в лабораторию. Что он скажет? Как объяснит случившееся? Чем оправдает гнусную сделку?
…Две одинокие фигуры брели по институтскому парку друг другу навстречу. Одной из них был страдающий, запутавшийся, обессиленный и обесчещенный Сергей Сергеевич, а другой — тоже сильно сдавший за последний месяц Сергей Павлович Скипетров. И встретились они, по странному совпадению, на той самой дорожке, на которой Сергей Павлович повстречал Дину Константиновну. Под теми самыми липами. И даже время дня совпадало.
Впрочем, не стоило вспоминать. Все истлело, перегорело, кануло в вечность. Любовь Дины к своему мужу, ее преданность заставляли теперь Сергея Павловича раскаиваться в недостойном своем поведении. Сергей Сергеевич как бы вырос, возвысился в его глазах, получил особое право на покровительство.
Они поздоровались, разговорились.
— Закрывают кетеновую тематику, — пожаловался Степанов. — Все точно сговорились. Даже Самсон Григорьевич.
— Не обращайте внимания. Это ничего не изменит.
— Еще как изменит!
— Ровным счетом ничего.
Сергей Сергеевич даже вздрогнул, вновь услышав эти слова. Они таили в себе нечто непонятное и могли означать что угодно.
— Вам еще повезет.
— Спасибо.
— Вам еще предстоит…
Не окончив фразы, Сергей Павлович как-то слишком уж резко повернулся и, даже не попрощавшись, заспешил куда-то.
Эта случайная встреча в парке несколько приободрила Триэса, хотя ничего определенного, обнадеживающего или тем более утешительного Сергей Павлович ему, в общем-то, не сообщил. Но так устроен человек, что в темные периоды своей жизни он воспринимает как щедрый подарок судьбы уже простое слово участия, мимолетную доброжелательную улыбку.
Трудные настали времена. Распахнутая настежь дверь в фантастический мир, подаривший ему юношескую легкость и вдохновенные часы, вдруг захлопнулась, но и прежней спокойной жизни больше не существовало. Точно они с Инной вернулись из Приэльбрусья не к домашним очагам, а на пепелище. Все менялось в худшую сторону, и на что мог он теперь рассчитывать? На какие перемены? Самое же ужасное заключалось в том, что Инна вела себя с ним как в переполненном автобусе, стараясь потесниться, ужаться, забиться в угол — лишь бы ее не трогали, не касались, оставили в покое.
И вот приходит час, когда он вынужден сообщить сотрудникам правду: кетеновую тематику закрывают.
— Как же вы согласились на это, Сергей Сергеевич?
— Меня никто не спрашивал. Теперь будем заниматься одними тетраариленфосфориленбутиленгликольадипинатбутонами.
— То есть теми же кротонами? Остроумно. Но какое они имеют право закрывать тему? Без рассмотрения на подсекции. Без решения секции. Без обсуждения на ученом совете.
— Было бы желание, — печально замечает профессор. — Право всегда найдется.
Звонит телефон. Сергея Сергеевича вызывают в дирекцию. Когда возвращается, его уже ожидают две посетительницы.
— Мы из Лютамшор, — говорит одна. — Вы ведь занимаетесь консервантами?
— Занимаемся.
— Кр
— Кр
— Ага, — едва переводит дух женщина. — Скажите, а они… эти ваши… ну эти… лучше или хуже, чем кр
— Да как вам сказать… Почти такие же.
— Мы из такого-то научно-исследовательского института, — объясняет женщина в надежде на большую благожелательность, в расчете на режим благоприятствования со стороны смежников.
— Знаю такой-то ваш институт.
— Нам бы немного этих… ваших… Для опробования.
— Ну сколько?
Женщины мнутся, переглядываются. Стало быть — «капелюшечку». Привычное дело. Знакомая песня.
— Уж так и быть. Сто граммов дадим.
Лица посетительниц просветляются. Лица посетительниц проясняются.
— Если нам понравится, вы производство наладите? — звучит следующий стандартный вопрос.
— Наладим, — обещает Триэс. — Даже если вам не понравится.
— А другие потребители есть?
— Есть.
И опять опасливо, жалостливо, просительно:
— Вы уж нас не обижайте потом, имейте в виду.
— Не обидим. Поимеем, — снова обещает Сергей Сергеевич. — Обращайтесь в Королизу на опытный завод. Запишите наш телефон. А сюда — свой. — Заученным движением протягивает телефонную книжку, сплошь исписанную телефонами и адресами.
Но все это так, для проформы. Женщины больше не придут. И не позвонят. Это можно утверждать почти со стопроцентной вероятностью. Случайные посетительницы. Бродяги по долгу службы. Шабашницы-бесшабашницы. Птицы перелетные. По соломинке, по травинке строят свое гнездышко. Ищут. Что-то находят. Тащат к себе. Испытывают. Пишут отчеты. Кто-то что-то где-то кому-то сказал, от кого-то услышал — и вот они уже примчались, вестницы-предвестницы. Предвозвестницы. Сто граммов им хватит, пожалуй, на год испытаний. Питание всему коллективу на целый год. Потом у других выпросят. Еще год жизни. Так подаяниями и живут. Как тут не дать?..
— До свидания. Спасибо. Извините за беспокойство.
— Всего доброго. Звоните. Заходите…
И т. д.
Прощание. Рукопожатия. Дежурные улыбки. Художественное оформление впустую потраченного времени.
— Так что будем делать? — вновь обращается Триэс к сотрудникам, возобновляя прерванный разговор.
В это время снова звонит телефон.
— Сейчас не могу. Занят. Позже.
Вешает трубку.
— Что будем делать?
Опять звонок.
— Начальство требует…
Через полчаса возвращается.
— Мы так и не договорили.
Опять его дергают, вызывают куда-то.
Челночные операции продолжаются, рабочий день неумолимо движется к завершению. Триэс приглашает всех после работы к себе домой.
— Там и поговорим. Посидим спокойно…
Беготня по кабинетам и этажам притупляет сердечную боль, смиряет живые чувства, и к концу дня человек как пьяный: море ему по колено.
Учрежденческая карусель! Почти уже биологическая потребность современного человека куда-то нестись, лететь, кружиться. Великое освобождение от собственного «я». Ежедневная бесовская игра в занятость, полный бальнеологический курс избавления от любых душевных недугов и страданий. У подвергнутого лечению на учрежденческой центрифуге включаются защитные механизмы организма, срабатывают безусловные рефлексы, активизируется система торможения, и случайно попавшая, например, в любовные сети жертва вдруг осознает, что никакой, собственно, любви нет, не было и быть не может. Ее просто в природе не существует. Есть только некая жажда, для утоления которой достаточно одного стакана свежей холодной воды. Насчет же любви человек ошибался. Заблуждался. Он просто выдумал эту любовь, поскольку в реальной повседневной жизни, во всех этих циркулярах, письмах, телефонных звонках, переговорах, заседаниях, совещаниях, перестановках, рокировках, учрежденческих играх и вакханалиях нет для нее ни времени, ни места. И вот даже само слово, само понятие «любовь» постепенно вытесняется из сознания пациента — как легкая жидкость вытесняется более тяжелой.
Если бы Сергей Сергеевич сразу оговорился, что приглашает к себе сотрудников на чай, то сама собой отпала бы возможность двусмысленного толкования слова «посидим». К сожалению, руководитель лаборатории не сделал этого. Но там, где нет точности формулировок и чистоты помыслов, неизменно возникает соблазн, выползают наружу всякие страстишки — и поди их потом уйми, загони обратно.
…Мужской разговор за столом в доме Сергея Сергеевича закручивается спиралью вокруг ответа на поставленные днем вопросы: «как быть?», «что делать?» — тогда как две женщины, жена хозяина дома и его аспирантка, беседуют отдельно. Они ведут между собой как явный, так и тайный словесный поединок, во время которого многое узнают друг о друге, хотят же узнать еще больше: то главное, что трудно передать с помощью обыкновенных слов.
— Когда Сергей Сергеевич…
— Да, да, когда он был с в а м и в Приэльбрусье…
Нет, не случайное уточнение. Как раз очень существенное. Вот именно «с в а м и». Именно «в Приэльбрусье»…
Дина Константиновна пристально, точно сквозь прорезь прицела, смотрит на собеседницу. Она улыбается ей открытой, приветливой улыбкой. И Инна не выдерживает взгляда, опускает глаза, краснеет…
А трое подвыпивших мужчин в другой, сильно прокуренной комнате продолжают обсуждать свои проблемы.
— С чего началось? — шумит Гурий.
— Тише, не глухие…
Это Ласточка. Его голубые глаза светятся ангельским светом.
— Помолчи!
— Пусть скажет, — добродушно дозволяет хозяин. — Только не злись, Гурий…
Здесь, у него в доме, собралась испытанная гвардия, три друга-мушкетера, и что бы ни случилось, они всегда вместе. Всегда заодно. И от этого становится тепло на душе. Уверенно и надежно. Снег тает, бегут ручьи, солнце светит. Весна.
— И скажу, — уже рычит Гурий, сбрасывая с плеча расслабленную руку шефа. — Хватит из себя начальника строить!
Гурий становится похож на большого разъярившегося пса. Пожалели его, видите ли, погладили. А он взял и огрызнулся, щелкнул зубами.
Что, в конце концов, обидного сказал Триэс? «Зачем злишься, Гурий?» — только и спросил. Мол, ты, Гурий, хороший человек, и негоже тебе злиться на друзей. Но у Гурия уже тормоза заклинило, и эта жалость на него, это панибратство — как красное на быка.
— Сволочь, — быстро говорит Гурий. — Сволочь! — и мелко дрожит, будто насквозь продрогший пес или как перегретый мотор на больших оборотах.
— Спятил? — подскакивает к нему Ласточка.
Гурий отшвыривает его. Валера снова бросается. Словно с гранатой под танк.
— Тему прикрыли — и ладно! Аскольда забрали — плевать… Думаешь, все слепые? — тяжело дышит Гурий. — Или дураки? Аскольд не хотел… не хотел он заниматься кротонами. Ты ведь его заставил. Он тебе мешал — ты его выжил…
— Что?! Я выжил Аскольда? Зачем? Иди-ка проспись…
— Ты ему мстил! — орет Гурий.
— За что?
— За то, что он талантливее тебя. За Инну!
— Тише! Тише! — хватается за голову Ласточка.
Триэс не отвечает. Триэс пытается поглубже вдохнуть, но что-то у него не очень получается. Он стоит посреди комнаты бледный, трезвый, совсем одинокий.
— Так, — говорит он наконец. — Поговорим завтра.
— Иди ты!..
Гурий гоняет желваки по скулам. Ласточка в панике.
— Как не стыдно!
— Пусть, Валера, стыдятся те, кто довел институт… Превратил его в богадельню… Кто отирается целыми днями в кабинетах, вместо того чтобы…
Ласточка замахал руками. То ли мучающаяся бессонницей оса влетела в комнату. То ли Гурий совсем уж хватил через край. То ли накурили сверх меры, и Валерий Николаевич пытался поскорее выгнать дым через открытую форточку. «Придется теперь этому идиоту уходить из лаборатории», — подумал он обреченно.
Гурий же продолжал скандалить, не обращая внимания ни на размахивающего руками Ласточку, ни на окаменелость шефа:
— Трусы. Всего боитесь. Всяких там ублюдков. Угождаете начальству, пыжитесь, изображаете деятельность…
Гурий опять было двинулся на Триэса, но Ласточка снова возник на его пути, уперся руками Гурию в грудь — и не пустил.
Женщины слышали только громкие голоса в столовой, но были слишком увлечены друг другом, чтобы прислушиваться и вообще интересоваться чем-либо еще. По каким-то едва уловимым признакам они вполне оценили силы и возможности друг друга и теперь как бы пришли к негласной договоренности: не вступать в борьбу. Так договариваются, наверно, одинаково сильные животные и целые сообщества людей — жить в мире, каждое на своей территории.
А мужчины не унимались.
— Гурий! Сергей Сергеевич! — метался меж двух огней Ласточка. — Что же это?
Взгляд у Триэса был тяжел. Под глазами набрякли мешки.
— Мужики!!!
Табачный дым ел глаза.
— Так хорошо жили, и вдруг…
Хохолок на голове Ласточки смешно вздрагивал.
— Я жду извинений до десяти часов завтрашнего утра, — сказал Триэс. — В противном случае…
— Сергей Сергеевич! — заскулил Ласточка.
— Все, — отрезал Триэс.
Они вышли из комнаты.
— Куда вы? — удивилась Дина Константиновна.
— Домой, — каким-то придушенным голосом ответил Валерий Николаевич. — Дети…
— Погодите, чай…
— Спасибо. Как-нибудь в другой раз.
— А ты, Гурий? Ну что же вы это все одновременно?
— Я тоже, пожалуй, пойду, — сказала Инна.
Дина Константиновна не удерживала.
Когда трое вышли из подъезда, стоял поздний холодный вечер. Воздух пах по-осеннему. В небе зажглись крупные звезды. Где-то лаяли собаки, слышались редкие голоса. Гулким эхом отдавались шаги по асфальту, а у самой опушки леса тишина стояла непроницаемо-плотной, глухой стеной.
— Что там у вас случилось? — спросила Инна.
Никто не ответил.
Стучали каблуки. Громко дышал Ласточка. Тяжело сопел Гурий. Постепенно к этим звукам примешался еще один. Будто приблудный щенок бежал в темноте рядом, поскуливая. Потом раздалось громкое, судорожное всхлипывание, огромная тень от фонаря метнулась в сторону, отделилась от идущих по шоссе и, жутко завывая, устремилась к лесу. Инна бросилась следом, в темноту. Обхватив руками дерево близ дороги, Гурий плакал навзрыд.
— Гурий!
Она тронула его за плечи и сама чуть не заплакала от растерянности, жалости и испуга.
Гурий что-то бормотал сквозь слезы. Бульканье то вырывалось, то застревало у него в горле, точно прочищали раковину.
На следующее утро в лаборатории Каледин подошел к профессору.
— Сергей Сергеевич, — сказал он, не поднимая глаз, — я виноват перед вами. Простите.
Инцидент был исчерпан, и никто из свидетелей имевшей место накануне безобразной сцены никогда больше не вспоминал о нем. Но все-таки что-то безвозвратно переменилось в душе у Триэса, хотя ссора с Калединым, возможно, и не была единственной причиной этой перемены. Он стал в общении с окружающими заметно жестче, суше, немногословнее. Дела в институте шли из рук вон плохо. Правая лаборатория, Нина Павловна из технического отдела, Самсон Григорьевич Белотелов, кто-то еще пытались зачем-то довести начатый разгром научной тематики лаборатории до конца. Пока, правда, официально тема не была закрыта и действовало только устное распоряжение начальника отдела о временном прекращении работ.
Когда выяснилось, что не только кетенами, но и кротонами Левая лаборатория больше не занимается, Правые начали победное шествие по институту с праздничными транспарантами и с широковещательными заверениями общественности в том, что их здоровье резко улучшилось. Глаза больше не обесцвечивались, в обморок никто не падал, и даже голова как будто ни у кого не болела. Поскольку на самом деле работы с кротонами продолжались, хотя и под другим названием, оставалось предположить одно из двух: либо соседняя лаборатория сплошь состояла из симулянтов, либо источником всех неприятностей действительно были кетены. Триэс советовался с Непышневским, занимавшимся когда-то структурными аспектами токсических воздействий. Тот долго разглядывал химические формулы, качал головой, излагал свои общие соображения.
Люди Правой лаборатории создали агитбригады, стали давать институтской публике пропагандистские театрализованные представления. Особенно усердствовала Певунья, хорошо известная на весь институт своей неуемной активностью. У этой мастерицы варить химические каши были старые счеты с Левой лабораторией. Обладая острым нюхом и природной находчивостью, она первая учуяла запах кетенов, доносившийся из смежной комнаты, а когда о степановцах стали говорить в институте много лестного, первая побежала к ним просить «капелюшечку» для опробования. В данном случае было даже неважно, куда и зачем эту «капелюшечку» добавлять. Важно было оказаться таким образом на переднем крае научных исканий. Со временем знания студенческой поры превратились у этой активистки в несколько полезных навыков типовых, так сказать, операций, хотя и без всякого образования можно было понять ту простую истину, что если к хорошо известному добавить неизвестное, то обязательно получится нечто новое. Изготовляемые Певуньей по должностной необходимости дежурные блюда, которые время от времени ей приходилось выдавать за вновь изобретенные, составляли все ее кулинарное мастерство. Сваренная и на этот раз из старой крупы каша с добавленной «капелюшечкой» получилась хотя и неудобоваримой, но оригинальной. Поэтому Певунья села писать очередную заявку на изобретение, заключающееся в использовании кетенов, которым, таким образом, было найдено как бы полезное применение, поскольку никому раньше не приходило в голову добавлять подобную «капелюшечку» в подобную кашу. Добавив «капелюшечки» в другие каши, она написала еще несколько заявок. Все они были признаны изобретениями, ибо основной признак любого изобретения был соблюден: каши сии имели свой собственный вкус. Когда дошла очередь до внедрения, кетены понадобились в больших количествах. Конъюнктура складывалась самая благоприятная. Потребители были готовы есть любое изготовленное Певуньей блюдо, поскольку давно уже сидели на голодном пайке. Завод соглашался наладить производство новой каши, потому что налаживать там, собственно, было нечего: только добавить и перемешать. С другой стороны, сам завод нуждался в чем-нибудь новеньком: за это ему платили премии. Тогда институтское руководство стало добиваться от Левой лаборатории определенного ответа на вопрос: как скоро кетены могут быть внедрены в промышленность? Тут всплыла на поверхность эта история с заявками, авторами которых, как ни странно, оказались почему-то и Самсон Григорьевич Белотелов, и Игорь Леонидович Сирота, никакого отношения к «изобретению» не имеющие.
Когда Сергей Сергеевич познакомился с содержанием заявок, он только руками развел и посмеялся. Разумеется, никакой технической надобности использовать дорогостоящие кетены в дешевых общепитовских кашах не было, и вообще кетены оказались там совсем некстати. Правая лаборатория, однако, сочла смех Сергея Сергеевича совсем неуместным и несколько преждевременным.
Вместе с начальниками-соавторами и лаборантками-соавторшами, вовлеченными в стихийный процесс изобретательства — кто для солидности, кто для массовости, — Певунья пела тогда на каждом институтском углу, что вся так называемая наука Левой лаборатории страшно далека от нужд реального производства, а ее так называемые ученые занимаются в последнее время лишь склоками, возводя напраслину на тружеников Правой лаборатории.
Самое же возмутительное и обидное для изобретателей состояло в том, что без кетенов не было ни изобретения, ни вознаграждения за изобретение, которое обещало быть довольно крупным. Итак, Правые продолжали требовать, а Левые — упорствовать. Возник конфликт, разгорелась вражда. Вот тогда-то впервые и выцвели у кого-то глаза. Кто-то впервые упал в обморок, начал жаловаться на головную боль, а кто-то прямиком отправился жаловаться в отдел техники безопасности.
Триэс пытался не обращать внимания. Народ Правой лаборатории роптал. Певунья средствами массовой агитации и пропаганды разоблачала происки Левых. К этому нужно добавить еще задушевные разговоры об общегосударственной пользе, о государственных интересах, на которые, мол, Левой лаборатории, живущей своими узкими мышиными интересами, начхать, поскольку они не соавторы заявок и материально не заинтересованы в их внедрении.
Таким образом, не выданные Певунье и ее соавторам денежные премии постепенно превращались в дело общегосударственной важности, сотрудники Левой лаборатории — в мышей, а Правой — в жертвы кетеново-кротоновых отравлений. Никаких различий между кетенами и кротонами здесь не делалось. Вся так называемая «чистая» наука была охарактеризована как вредоносная, а искусство варить каши — как единственно нужное, правильное, общенародное дело.
Однако работы с кротонами продолжались. Ими снова пришлось заниматься Каледину. И снова — Ласточке. Правые чувствовали себя хорошо. Оставалось проверить токсичность кетенов.
— Вы сделайте просто, — посоветовал однажды Триэсу Сергей Павлович Скипетров, большой знаток самодеятельных опытов. — Посадите тараканов в коробку из-под торта, а потом капните несколько капель или положите на дно немного вашего вещества…
— К сожалению, мы опоздали. Кетеновую тематику окончательно закрывают, — сказал Триэс и почувствовал, что в кабинете Сергея Павловича запахло паленым.
— Это ничего не изменит, — вновь произнес Сергей Павлович свою сакраментальную фразу.
Он ушел в себя, как-то разом сник и выглядел теперь чрезвычайно усталым.
Правду говорят, что беда не приходит одна. В институте вдруг начали поговаривать о злоупотреблениях, связанных со строительством ведомственных дач. Будто бы приезжали ревизоры, обнаружили недостачу. Может, это были пустые сплетни, но Сергей Сергеевич обратил внимание на то, что интерес к закрытию его темы стал как-то незаметно остывать. За небольшое время, прошедшее со дня юбилея, Самсон Григорьевич Белотелов, имя которого всякий раз возникало в связи с этими якобы кем-то для себя за счет института сооружаемыми дачами, похудел вдвое: костюм висел на нем, как на детской вешалке. Правда, Виген Германович Кирикиас тоже сильно осунулся, а кожа на лице и руках приобрела болезненный желтовато-пергаментный оттенок. Однако тут было другое: уже все в институте знали, что врачи нашли у него запущенный рак.
Да и Непышневский выглядел дурно. Виген Германович ел его поедом, не давал житья, выпроваживал на пенсию.
Один лишь Викентий Петрович, чаще других упоминаемый в тихих всенародных разговорах о дачах, выглядел молодцом. Сказывалась спортивная закалка. Хотя горделиво-птичьего подергивания головой за ним больше не замечалось, голос, осанка и брюшной пресс оставались прежними.
Заботу о том, чтобы достать и доставить в лабораторию подопытных животных, взял на себя Гурий Каледин. Несколько тараканов ему удалось поймать в собственной квартире, а вот где добыл он живую мышь, так и осталось загадкой. Он же принес в лабораторию торт — как бы торт мира — под тем предлогом, что для эксперимента, проводимого по совету Сергея Павловича, нужна коробка, а откуда ее еще взять? Вообще после той злополучной вечеринки Гурий сильно переменился.
Торт съели, капнули что надо на дно коробки, посадили туда тараканов, закрыли крышкой, предварительно проделав в ней тонкой иглой дырки, а место соединения крышки с основанием обклеили липкой лентой, чтобы насекомые не смогли убежать.
На следующий день в коробке обнаружили множество мелких, расползающихся во все стороны тараканчиков. Большие же тараканы с трудом шевелили лапками и усами, будто одурманенные. Их заносило из стороны в сторону, они падали, переворачивались, даже не пытаясь выбраться наружу.
Под действием кетенов принесенная в лабораторию мышь тоже очень скоро принесла потомство. Поскольку она находилась в коробке одна, Валерий Николаевич Ласточка предположил, что имело место непорочное зачатие, так называемый партеногенез, но над ним только посмеялись.
После эксперимента мышь тоже выглядела вялой, чего никак нельзя было сказать о ее потомстве. Настораживало, конечно, дурное самочувствие подопытных животных. В остальном же результаты опытов не противоречили данным, содержащимся в отчете Института токсикологии.
А как бы повели себя в подобных условиях люди? Такой вопрос волновал всех, но высказать его вслух никто не решался.
Однажды утром, несколько опоздав на работу, Ласточка вбежал в лабораторию сияющий.
— Все в порядке! — выкрикнул он прямо с порога. — Никакого отрицательного действия на человека.
— Ты о чем?
— Кетены совершенно безвредны, — сообщил Ласточка.
Хохолок на его затылке согласно кивал.
— Я на себе проверил. Вчера вечером нарочно взял вату, смочил спиртовым раствором кетена и минут десять дышал.
Сергей Сергеевич нахмурился.
— При этом нормально себя чувствовал. А сегодня… сегодня утром… у меня родился сын.
— Так быстро? — вырвалось у кого-то.
— Знаете, тело стало таким легким… Вот-вот оторвешься и полетишь. Это нельзя передать. Можете сами попробовать.
— Нет уж, спасибо. Мы тебе верим.
И все засмеялись.
Инна смеялась вместе со всеми, хотя было ей не до смеха. Конец июля, август и всю осень она испытывала единственное желание: заснуть и проснуться, когда мучения останутся позади. Но вместо этого каждое утро она просыпалась, терзаемая страхом. Запутанные отношения с Сергеем Сергеевичем, гонения на кетеновую тематику, постоянное чувство вины перед Алексеем и всегда печальные глаза дочери делали жизнь почти невыносимой. Она словно висела над пропастью, моля судьбу, чтобы что-то наконец определилось. Избегая душеспасительных разговоров с Сергеем Сергеевичем, она взрывалась по любому пустяку. Вдруг принималась безудержно ласкать свою Тонечку, тут же отталкивала, ругала за безалаберность, запрещала рисовать красками на столовом столе, отправляла на кухню, но и оттуда гнала, потому что дочка мешала ей. Упрекала себя, жалела ребенка и все плакала, плакала втихомолку.
С Алексеем отношения не налаживались, хотя они и продолжали жить под одной крышей. Домогательства Сергея Сергеевича она воспринимала теперь как побочные явления чего-то ушедшего, не сомневаясь, что скоро в его душе не останется и следа былой нежности. Чего не хватало в жизни этому благополучному, удачливому, избалованному человеку?
— А тебе? Тебе чего не хватает? — спрашивал он в свою очередь, когда после работы они шли краем леса, тропинкой или по бездорожью, подальше от людских любопытных глаз.
— Мне ничего не нужно. Я просто устала.
— Давай уедем.
— Куда?
— Все равно.
— Некуда ехать, — зябко пожимала она плечами.
— Неужели нет выхода?
Инна закрывала глаза и резко мотала головой, точно опасалась, что с открытыми глазами она потеряет чувство равновесия, у нее закружится голова и она упадет. Именно в такие минуты она больше всего боялась Сергея Сергеевича. И себя. Строить свое счастье на чужом горе? Нет, это не для нее. Триэс привлекал ее к себе, и какое-то мгновение Инна видела в запрокинутой вышине золоченый купол церкви Петра и Павла, разбегающуюся белизну стен, черный провал колокольни.
— Я устала, — тихим голосом, в котором уже не было жизни, говорила она, а про себя твердила: «Только бы скорее кончилось. Только бы поскорее…»
Ее отчаянное сопротивление лишь усиливало его настойчивость, и это напоминало обоюдную пытку.
Вдруг он перестал с ней разговаривать. Не замечал. Как некогда — в самом начале. Внешне, казалось, она успокоилась, но тоска продолжала грызть. Инна казнилась, не могла понять, зачем мучает его и себя, пыталась стряхнуть оцепенение, дать волю чувствам. Однако в последнюю минуту ее вдруг окатывало точно кипятком: «Нет. Я не люблю его. Нет! Нет! Нет!»
Так уговаривала она себя. Так внушала она себе, что вот было мимолетное увлечение — и прошло. Пусть она легкомысленная и ветреная, только ведь у нее тоже есть принципы. Почему же он не желает с ними считаться, не хочет понять? Почему нельзя остаться просто друзьями? Да, она многим обязана Сергею Сергеевичу. Уважает и ценит его. Их связывает общая работа…
Стоило ей, впрочем, сделать хотя бы шаг ему навстречу, как тотчас все вновь срывалось со своих мест, и вихрь уносил их в лес, в поле, на окраину Лунина. И опять опрокинутые купола, пересохшие губы. И снова: нет! нет! нет!..
Был период, когда Инна серьезно подумывала о переходе в другую лабораторию, готовая бросить все и уйти, но вместо того, чтобы осуществить свое намерение, она опять каждый день после работы уходила вместе с Сергеем Сергеевичем. Выяснять отношения не было сил, но и противиться его уговорам — тоже.
На территории Лунина, ближе к Белой Воде, сохранилась старая усадьба. Одна из ее построек принадлежала Институту химии, а остальная часть, в том числе Летний дворец, — областному музею. Вот туда-то они и наладились ходить. Мимо церкви Петра и Павла, через мост и левее, в сторону Королизы.
Музей закрывался в шесть. Иногда они успевали до закрытия, а однажды хранительница разрешила им остаться до позднего вечера. Зажгла во дворце огни, заперла наружную дверь и побрела в разлапистых суконных тапочках следом — мимо гобеленов, сервизов, люстр, каминов, пуфов, резного дерева и отреставрированных картин, свезенных сюда отовсюду. Инна не могла сосредоточиться и, если бы ее потом спросили, не назвала бы ни один из многочисленных сюжетов. Рассеянный взгляд Сергея Сергеевича тоже едва задерживался на деталях обстановки, скользил, незрячий, вдоль стен.
Служительница умильно наблюдала за симпатичной парой, приходившей регулярно, будто в том была насущная потребность. «Может, ребенка ждут», — решила про себя добрая женщина.
Возвращались в сумерках через лес, переходили мостик, и Сергей Сергеевич даже не предпринимал теперь попыток поцеловать ее: в нем тоже что-то утихало, гасло.
Прощаясь, Инна всякий раз не забывала передать привет Дине Константиновне. Это почему-то особенно расстраивало Сергея Сергеевича. Он уходил от нее мрачный, подавленный, чужой. Что-то, видно, было погублено в самом зародыше, и теперь оставалось лишь ждать печальной развязки. Казалось, от них уже ничего не зависит. После преодоления некой критической точки ни у кого не осталось ни иллюзий, ни надежд. Правда, иногда им удавалось еще пошутить друг над другом, но даже такие минуты печального затишья, которые были чем-то сродни отзвуку счастья, выдавались все реже. Догорало последнее.
В середине сентября Инна взяла несколько дней за свой счет. На работе сказала, что тяжело заболела тетка, дома — что уезжает в командировку по аспирантским делам, а сама отправилась в Лютамшоры и пробыла там три дня.
Вернулась бледная и слабая, похожая на маленькую обиженную девочку. Каледин с Ласточкой ни о чем не спрашивали, будто сразу поняли, что тетка, которую Инна, наверно, очень любила, умерла.
Сергей Сергеевич в эти дни всех сторонился, держался незаметно. Нехорошие предчувствия теснили грудь. Словно с кем-то из близких случилось несчастье, но он не знал с кем. В день возвращения Инны он подарил ей красные астры. Его испугали ее пустые глаза.
В конце следующей недели он ни с того ни с сего принес полный портфель огромных гранатов и свежих грецких орехов. Высыпал на лабораторный стол, пригласил всех угощаться. Свежие орехи легко кололись чугунной гирькой, и Сергей Сергеевич как-то умудрялся не повреждать ядра, похожие на маленькие мозги крошечных млекопитающих.
Обсуждали последние лабораторные новости. Восторженный Ласточка расхваливал дары лютамшорского рынка. Сергей Сергеевич установил регламент: они закончат совещание не раньше, чем Инна съест все очищенные им орехи, сложенные на чистом листе фильтровальной бумаги.
Когда стали убирать со стола, Триэс в той же наигранно-серьезной манере повелел Инне взять оставшиеся орехи и фрукты с собой, поскольку его портфель будет занят двумя дурацкими диссертациями, по которым придется выступить оппонентом. Инна смутилась и вежливо отказалась.
— Да куда ей столько? — поддержал аспирантку Ласточка.
Профессор взглянул на Валерии хохолок, и чем-то он ему на этот раз не понравился.
Импровизированный пир кончился. Гранаты пролежали месяц и начали съеживаться. Неоднократно сотрудники напоминали Сергею Сергеевичу, но каждый раз он почему-то забывал взять их домой.
Осенью перегорело все. Листва облетела с деревьев, усыпала крыши, дорожки, запорошила подъезды институтских корпусов. Солнце почти не проглядывало сквозь плотные облака. Пышное багряно-золотистое одеяние слиняло, Лунино залило дождями, листья прилипли к асфальту, начали гнить, и теперь водители на дорогах опасались увеличивать скорость. Порывы холодного ветра сдували последнюю трепещущую мелюзгу, которая, шурша, медленно опускалась на коченеющую землю, точно обреченный на верную гибель массированный воздушный десант. Деревья, заборы, дома стояли голые и неприбранные. Однако идущий вдоль леса прохожий все еще мог наблюдать случайный куст или небольшое деревце, жарко полыхающее среди обнаженной природы. Эти держались до последнего, но в конце концов и они облетели.
Осенью перегорело все. Зимой все замерзло. Покрылся снегом пригорок, с которого в незапамятные времена Скипетров-младший скатывал снежный ком под ноги идущему из стеклодувной мастерской человеку, чье лицо он давно забыл. Дорожка, ведущая к Машинному залу, настолько обледенела, что ее приходилось посыпать песком с солью. Белая Вода застыла последней. Впрочем, в декабре и на ней уже сверкали проворные коньки мальчишек.
Осень обещала долгую зиму, зима — нескорую весну. Все дни и вечера Инна проводила в лаборатории, надеясь к марту завершить экспериментальную часть своей как бы незаконной уже теперь работы. Постепенно приходила в себя, внутренне оттаивала. С Сергеем Сергеевичем у нее установились наконец ровные, вполне сносные отношения. Алексей возвращался домой поздно, случалось, даже не ночевал, и это как бы снимало с нее часть вины перед ним. Только за Тонечку болело сердце: весь день одна. «Ну ничего, — утешала она себя. — Если защищу диссертацию, как-нибудь наладится».
Ощущение, что Инна его предала, поманила и убежала, все более овладевало Сергеем Сергеевичем. Когда он впервые подумал об этом: еще в Приэльбрусье или уже здесь, в Лунине?
Мучимый неразделенным чувством, томимый неосуществимым желанием, Сергей Сергеевич снова и снова возвращался к причинам случившегося. Он перебрал множество вариантов, но каждому из них не хватало логической цельности, органического единства. Конец и начало не согласовывались, одно отрицало другое, и ни один вариант не вмещал в себя всех известных фактов и соображений, которые Сергей Сергеевич пытался привести к стройной системе. Нет, не получалось ни черта! И тогда он определил для себя поведение Инны как бессмысленное предательство, как некий аналог немотивированного убийства, проистекающего из склонностей характера и порочного свойства души. Иных объяснений просто не находилось.
Где-то в груди болело и ныло постоянно. Он кусал по ночам подушку, чтобы подавить стон, днем же твердил про себя: «Она сделала из меня мешок с дерьмом», — и тогда становилось чуть легче дышать, жить, носиться по учрежденческим лестницам с этажа на этаж.
Так болело до самой зимы — изо дня в день — не отпуская: днем тише, ночью сильнее. И вдруг он словно прозрел. Да что он с собой делает? В какую устремляется бездну? Кому нужен весь этот абсурд, сумасшествие, губительная вера в невозможное?
И вот его начало раздражать в ней все. Уже только по инерции продолжал он мысленно гнаться за ней, не представляя, что станет делать, если догонит. Двигала ли им еще любовь или уже ненависть? Страсть или оскорбленное самолюбие?
Он лежал без сна, уставившись в потолок, видел в своем воображении ее лицо, глаза, запекшиеся на морозе губы. И без нее не мог — и страдал с нею рядом. Она дразнила своей близостью и не подпускала, а он, обезумевший тигр, продолжал мчаться, преследовать. Куда и зачем? Первобытное земное чувство сменялось острыми приступами идеализма. Достоинство Степанова-интеллигента глубоко оскорбляли и ранили необузданные низменные порывы, обнаженные звериные клыки. Он с радостью подпилил бы их, но тигр — увы! — не давался, дабы выжить в процессе дальнейшей эволюции…
Спустя какое-то время после прихода триэсовской компании в дом, его жена сказала:
— Знаешь, мне понравилась твоя аспирантка. По-моему, она очень мила, хотя и несколько простовата.
Да, Дине хватило ума не отозваться дурно о сопернице. Вздумай она сказать: «Как ты посмел привести в дом эту…» — и он бы наверняка сорвался, ушел куда глаза глядят.
А тут жившее в нем до сих пор представление о прекрасной Инне само по себе вдруг отделилось от него, точно мыльный шар от соломинки, чуть отлетело в сторону и лопнуло. Он вдруг обнаружил дефект в собственном зрении, вопиющую нелепость своего поведения и теперь, прозрев, воспринимал минувшее как красочный сон. Если что и связывало его еще с Инной, то эта связь из плотской, горячей, живой перевоплотилась в почти эфемерную, умозрительную, и то, что пока болело, было, наверно, только остаточной памятью.
Женщины перестали существовать для него. Желания угасли. Он просто умер, хотя никто этого не заметил, даже Инна, продолжавшая делать все возможное, чтобы изуродовать их отношения до неузнаваемости. Точно она задалась безумной целью до основания разрушить едва построенное, погубить ту крошечную планету, зачаточную цивилизацию, которую они пытались было создать в далеких предгорьях Эльбруса.
Все близилось к завершению. К печальному, противоестественному концу.
Тянулись нескончаемые переговоры с начальником отдела о судьбе кетенов. Сергею Сергеевичу предлагали уже самому найти формальные основания для закрытия темы.
— До каких пор вы собираетесь упорствовать? — недоумевал Сирота.
— Пока кто-нибудь не докажет однозначно, что кетены вредны.
— Опять двадцать пять!
— Согласитесь, это не довод.
— В таком случае, — нахмурился Игорь Леонидович, — мне придется доложить о вашем отказе Самсону Григорьевичу. Пусть сам разбирается. Не пойму, почему все же вы не хотите?..
— Просто никак не могу забыть, ч т о и к а к говорилось о кетенах еще недавно. Какие были статьи в газетах. Какие передачи по радио и телевидению…
— Что же тут удивительного, Сергей Сергеевич? Тогда была другая ситуация. А сейчас — несвоевременно. Признайтесь, вами движет… личная заинтересованность? — доверительно спросил Игорь Леонидович.
— Разумеется.
— Я не о том… Ваша аспирантка… — Игорь Леонидович, казалось, смутился. — Вопрос деликатный… Скажите… ммм… у вас с ней…
— Прекрасные отношения.
— Понимаю. Мда. Ммм… Не более?
— Да вы что, Игорь Леонидович! — Сергей Сергеевич улыбнулся открытой, простой, несколько даже грубоватой улыбкой. — Ну а если и более? Это ведь моя, а не чья-нибудь еще аспирантка.
Мужчины расхохотались. Игорь Леонидович достал платок, высморкался, будучи теперь уже вполне уверен, что ничего, угрожающего спокойной жизни отдела, не происходит в степановской лаборатории, поскольку о предосудительном т а к не говорят. А Сергей Сергеевич с грустью подумал, что еще месяц назад он бы, наверно, и не смог сказать т а к. Сейчас же благодушно посмеивался вместе с Игорем Леонидовичем, и ни один блюститель институтской нравственности не заподозрил бы его в чем-либо недозволенном, из ряда вон выходящем.
«Вот и конец, — сказал он себе, покидая кабинет начальника. — Теперь-то оставят нас наконец в покое? Конечно, все это отвратительно, но ведь она первая предала».
И хотя злые языки какое-то время еще поговаривали, что кетены были придуманы исключительно для кандидатской диссертации степановской любовницы, пищи для подобных разговоров с каждым днем становилось все меньше, и наступил час, когда она совершенно иссякла.
Дина с тревогой отмечала перемены в муже после его возвращения из приэльбрусской командировки. Он исхудал, осунулся, остались одни глаза. Сергей Сергеевич шутил, внушая жене, что причиной всему — кетены, что, метаболически превращаясь в другие соединения, они-де оказывают вовсе не вредное, а полезное действие на организм: активизируют умственную деятельность и обмен веществ, способствуют удалению шлаков — и плел что-то еще в том же духе, пересказывая то бредовые идеи Аскольда Таганкова, то не менее бредовые — Ласточки насчет ограничений в еде. Мол, и домой-то к себе он пригласил всю честную компанию лишь затем, чтобы показать Дине, каким худым стал также и Валерий Николаевич, как мало и избирательно он теперь ест.
Что-то Дина чувствовала, что-то знала, о чем-то только догадывалась. Разумеется, институтские слухи не обходили ее стороной. Но она слишком любила, уважала и ценила Сергея, чтобы изводить его мелочной ревностью. Вернувшись из Приэльбрусья, Триэс сказал, что запрашивал деньги по телеграфу для Сумма. Она не поверила, но виду не подала. С Андреем Аркадьевичем у нее были не настолько близкие отношения, чтобы спросить запросто, а проверять, выяснять через третьи лица Дина считала для себя унизительным.
Так они прожили остаток лета, всю осень и первую половину зимы. Сергея Сергеевича и Инну уже ничто не связывало, а Дина по-прежнему продолжала молча тянуть лямку подозрений и неуверенности в завтрашнем дне. Точно слепая лошадь, вращающая колесо, она послушно ходила по кругу, в то время как погонщики давно ушли, позабыв о ней, и ее каторжная работа с тех пор потеряла всякий смысл.
Когда Гурий Каледин высказал профессору сгоряча свои претензии, он говорил о действительно наболевшем. Возбужденное состояние, в котором он находился, лишь помогло вырваться наружу горьким словам неприкрытой истины. И ультиматума не испугался. Но стоило им троим — ему, Инне, Валерию — выйти на темную улицу, как многое из им сказанного показалось сомнительным и несправедливым. То, в чем еще вчера был уверен Гурий, на что готов был опереться в своих неопровержимых доводах, оказалось трухлявой палкой. Недавняя правда обернулась фальшью, и было непонятно, как теперь жить дальше. Что, если действительно придется уйти из лаборатории?
Рядом шли его товарищи по работе — единственные близкие люди. Они и еще Триэс, больше у него никого не было. Гурий пошатнулся, сделал несколько семенящих шагов, сошел с асфальта и побежал по траве, ощущая себя уже не человеком, а отбившимся от стаи волком. Он бежал мелкой трусцой в сторону леса не оглядываясь, пригнувшись к земле, пока не стукнулся обо что-то твердое. Горячая волна ударила в голову, унесла все мысли.
Теперь он стоял и плакал, как маленький, обняв ствол корявого дерева, о которое ударился в темноте. До отвращения стало жалко себя. Жизнь прошла мимо. Крови потерял много, столько угрохал лет, а в результате остался один. Лишний человек, никому не нужный. Ни одной собаке.
Слизнул с губ что-то мокрое, соленое, и почувствовал жгучий стыд.
— Как же теперь? — все шептал он, навалившись на кого-то всей своей тяжестью, чувствуя осторожные прикосновения чьих-то рук.
Пытался подавить вырывавшиеся рыдания, но горло само спазматически сжималось, исторгая жуткие утробные звуки.
Дома он принял холодный душ, надел лучший костюм и рубашку с галстуком. Подошел к зеркалу, увидел страшную физиономию, воспаленные глаза, огромный кровоподтек на лбу, расцарапанную до крови щеку. Просидел в ожидании утра не сомкнув глаз.
На работу отправился не позавтракав, готовый к сочувственным взглядам и всеобщему презрению. Дал себе слово все вынести, все стерпеть.
Следом за ним пришел в лабораторию Ласточка. Потом Инна.
— Привет!
— Привет…
Словно ничего не случилось.
Явился Триэс:
— Доброе утро.
«Доброе утро», «здравствуйте», «доброе утро, Сергей Сергеевич», — вразнобой прозвучали голоса.
Триэс принялся разбирать почту на столе. К нему подошел Гурий.
— Сергей Сергеевич, простите меня, если можете.
Профессор взглянул на Каледина. Какое-то время внимательно рассматривал синяк на лбу, новый костюм, галстук.
— Хорошо, — сказал наконец очень спокойно.
Инна, Валерий, лаборантки то ли слышали, то ли нет этот короткий разговор. Каждый был занят своим делом.
В связи с кампанией по экономии электроэнергии в Лютамшорском районе, силовую линию ровно в пять часов отключали. Инна попросила Триэса поговорить с главным инженером института о том, чтобы по вечерам в лаборатории оставляли включенной вытяжную вентиляцию.
— Работать одной? Никто не разрешит. И прежде всего — техника безопасности.
— Всегда кто-нибудь задерживается. Днем ведь нельзя…
Сергей Сергеевич знал это не хуже ее. Стоило кому-нибудь из Правой лаборатории учуять запах кетенов, и разразился бы грандиозный скандал. Так что приходилось фактически тайно ставить опыты, когда соседи точно по звонку надежно запирали дверь своей комнаты до следующего утра.
— Кто-то еще должен быть оформлен официально.
— Запишите меня, — попросил Гурий.
— Ладно, пока договоримся о месяце. Там видно будет.
Этот месяц многое определил. Гурий и Инна, по существу, остались одни и проводили в лаборатории почти все время — только ночевали дома. Триэс приступил к сбору материалов для монографии и теперь неделями пропадал в библиотеке, а Ласточка, когда у него родился четвертый сын, оформил очередной отпуск.
В их отсутствие Гурию приходилось не только просматривать текущие письма, но и готовить ответы на них. Как-то из отдела информации поступила служебная записка с просьбой дать предложения по усовершенствованию институциональных структур. Гурий отправил было ее в мусорное ведро, потом спохватился, достал из помойки, тщательно расправил и положил на стол начальника. Узнав об этом, Триэс, однако, полностью поддержал и одобрил тот ход, который первоначально дал Гурий вышеозначенной бумаге.
Время от времени появлялся Ласточка, занимал деньги и уносился в Лютамшоры за снаряжением для грудного ребенка.
По утрам Гурий вместе с лаборантками занимался кротонами, которые с некоторых пор конспирации ради они стали называть б у т о н а м и. По окончании же рабочего дня, когда обе лаборантки исчезали, а за стеной раздавался характерный щелчок замка Правой лаборатории, Гурий и Инна целиком отдавались нелегальным алхимическим таинствам. Вообще стоило институту затихнуть, как возникало умиротворяющее, сладостное чувство дома.
Лишь теперь, постоянно обращаясь к Гурию за советами и практической помощью, Инна смогла оценить его дар прирожденного экспериментатора. Это был уже другой человек, совсем не тот, кого она знала раньше, — любезный, предупредительный, отзывчивый. Он собирал для нее сложные приборы, сочинял какие-то хитроумные приспособления, всегда был готов предложить воспользоваться своими результатами. Из вечно голодного волка, можно сказать, прямо на глазах у Инны Гурий Каледин превращался в эдакого добропорядочного, задумчивого, немного флегматичного пса. Ежедневный двенадцатичасовой труд оказывал на него самое что ни на есть облагораживающее действие.
Сколь ни было удивительным преображение Гурия, ему при желании все-таки можно найти разумное объяснение. А вот как удалось Инне после злополучной истории с теткой не только поправиться, приобрести прекрасный цвет лица, но и расцвести в истинном смысле этого слова после целого месяца напряженнейшей работы во вредных условиях химической лаборатории?
Уж не в кетенах ли и впрямь таилась причина удивительных перемен? Но почему тогда столь разно действовали они на людей: одни худели, другие полнели, тогда как третьи страдали от головной боли и падали в обморок?
Кажется, кто-то из древних сказал: «Изменишь одно — переменится и другое». Но существовала ли причинно-следственная связь между похудением Гурия Каледина и поправкой Инны, которая, безусловно, ей шла; между некоторыми изменениями в руководстве Института химии и прекращением обесцвечивания глаз у сотрудниц Правой лаборатории? Широко известно, что некоторые крупные изменения способны вызвать мелкие перемены — и наоборот, однако кто взялся бы категорически утверждать, что Гурий похудел лишь потому, что не мог утолить свой бешеный аппетит, а Инна поправилась из-за склонности некоторых женщин к полноте в определенном возрасте? Во-первых, Инна еще не достигла того возраста, а во-вторых, она ежедневно приносила из дома еду и подкармливала Гурия, который, однако, тоже теперь уверял, что много есть вредно.
Таким образом, пока безродный волк превращался в породистого домашнего пса, Гурий Каледин понемногу превращался в Валерия Ласточку, ибо «есть вредно» — были, безусловно, его слова.
Менялось все: вывески на дверях кабинетов, наименования отделов, их численность, неустойчивая осенняя погода, сами люди, характер их служебных взаимоотношений, и даже намертво приклеенная к кафельной стене одного из отсеков лабораторного корпуса бумажка с корявой надписью от руки: «Убедительная просьба не безобразничать в туалете» — оказалась сорванной — видимо, в связи с тем, что безобразия наконец прекратились.
Ревизоры закончили нелегкую свою работу и удалились, а заведующий отделением товарищ Белотелов Самсон Григорьевич все продолжал худеть, хотя ни в какой физический контакт с кетенами не вступал и худеть ему дальше было решительно некуда.
Бывший футболист Викентий Петрович Белоуков, как уже говорилось, тоже переменился и, по мнению большинства сотрудников, — к лучшему. Он стал замечательно вежлив, терпелив, терпим и внимателен к посетителям. Он первым здоровался, невзирая на ранги, обращался к сотрудникам на «вы», прекратил проводить разъяснительные и воспитательные беседы, безропотно подписывал любые бумаги, и горделивое удивление на его лице сменилось устойчивым выражением неиссякаемого дружелюбия.
Вопрос о злоупотреблениях при строительстве институтских дач повис в воздухе. Даже наиболее осведомленным и проницательным он казался неясным и темным. И пока вопрос висел, точно шаровая молния, залетевшая в комнату, пока заместитель директора по общим вопросам и заведующий отделением сидели на своих казенных местах, а их подчиненные — на своих, пока сохранялось это состояние неустойчивого равновесия, обе палаты представителей, верхняя и нижняя, проявляли должное взаимоуважение и выдержку. Со стороны же казалось, что ничего особенного не происходит.
Однако вскоре бесследно исчез куда-то Самсон Григорьевич Белотелов. За ним — почти сразу — Викентий Петрович Белоуков. Первый по общественной линии, второй по административной заправляли строительством институтских дач. Того и другого как ветром сдуло. Говорили разное: и что Самсон Григорьевич уволился по собственному желанию, и что его по запросу сверху перевели на работу в другое ведомство. Иные искали причину в резко ухудшившемся вдруг состоянии здоровья Самсона Григорьевича. Во всяком случае, сведения о том, что врачи якобы предписали ему переехать в иной климатический пояс, были почерпнуты, кажется, из самых достоверных источников. А острые языки тем временем уже пустили гулять по всему институту крылатую фразу: «Маляром был — маляром и остался», — хотя вряд ли первая рабочая профессия Самсона Григорьевича имела прямое отношение к его очередному служебному переводу. Но самым, пожалуй, невероятным был пущенный кем-то слух, что с Самсоном Григорьевичем, предпринявшим уже кое-какие шаги для выделения отдела информации в отдельный институт, директором которого он сам собирался стать, все случившееся было нарочно подстроено. На ученом совете в день его юбилея было специально предложено ходатайствовать о присуждении ему почетного звания, и ходатайство это было намеренно не согласовано с членом-корреспондентом Скипетровым, что и вызвало его ярость.
О Белоукове судачили почти то же, что и о Самсоне Григорьевиче, за исключением, может, разговоров о плохом здоровье. Подчеркивали некое якобы издавна подмеченное между ними сходство и уверяли, что «сапог сапогу пара». Поэтому просочившиеся слухи о том, что против Викентия Петровича возбуждено уголовное дело, уже никого не удивили.
Просторный кабинет Самсона Григорьевича пустовал недолго. Его настолько стремительно занял бывший контрольный редактор Никодим Агрикалчевич Праведников, что вернувшийся из отпуска Виген Германович Кирикиас, и без того бледный, побледнел еще больше, узнав неожиданную новость. Когда же он отправился к новому начальнику выразить свое почтение, его будто вырезанный острым консервным ножом рот изобразил на обескровленном лице некое подобие улыбки. К этому времени в кабинете уже пропылесосили гобелены, вытерли пыль, тщательно почистили бронзовые ручки зубным порошком, вымыли окна, и лунинский историко-архитектурный ансамбль как памятник культуры только выиграл от происшедших перемен.
Кабинет же Белоукова, расположенный в одном из лабораторных корпусов, под нажимом заинтересованных в том лиц вновь решили превратить в химическую лабораторию, поскольку товарищ, назначенный исполнять обязанности нового заместителя директора по общим вопросам, уже имел собственный кабинет. Потребовалось лишь заменить табличку.
И вот в прежние владения Викентия Петровича вновь вторглись рабочие, начали извлекать из подполья и застенья старательно упрятанные ими же концы арматуры. До глубокой зимы оттуда доносился стук молотков, звон пил, визг электродрелей. Рабочие таскали в спешном порядке изготовляемые в столярных мастерских детали вытяжных шкафов, несколько месяцев назад неосмотрительно выброшенных на свалку, канализационные дренажи, газовые и водопроводные трубы. Бывший кабинет вновь приобретал облик бывшей лабораторной комнаты, в которую вела теперь белая меловая дорожка, натоптанная мужчинами и женщинами в перепачканных комбинезонах. Потом покрытый лаком и все еще посверкивающий паркет застелили линолеумом, в комнату вернулись химики, но никаких знаков отличия долгое время не появлялось на наружной стороне двери, и в том таился глубокий смысл. Все длилась и длилась затянувшаяся минута молчания. Институт прощался со своим прошлым, устремляясь в неизведанное будущее.
Прощались не только с Самсоном Григорьевичем Белотеловым и Викентием Петровичем Белоуковым, но также с товарищем Непышневским, теоретиком из отдела информации.
В период, предшествующий некоторым переменам наверху, ему, привыкшему к вольной жизни, пришлось существовать в таких невыносимых климатических условиях, к которым он оказался совершенно не приспособлен. После достопамятного выступления на юбилее Самсона Григорьевича с ним многие перестали здороваться. То ли боялись начальства, то ли в самом деле стали испытывать к смутьяну жгучую неприязнь. А иной раз так просто демонстративно отворачивались при встрече или смотрели мимо и как бы сквозь — будто теоретика уже не существовало.
Когда по институту пронеслась весть о том, что Самсон Григорьевич освобожден от должности, многие бросились разыскивать Непышневского, чтобы искренне пожать его мужественную руку. Как-никак он был первым, кто восстал против тирании Самсона Григорьевича. Нашли его на обочине одной из асфальтированных дорожек. Он лежал на боку, отвернувшись, и вся поза его выражала крайнее недовольство. «Оставьте меня в покое, — как бы говорил старый теоретик. — Не преувеличивайте моих скромных заслуг».
На дверях административного корпуса, где вывешивали обычно всякие печальные сообщения и художественно оформленные поздравления отделам, победившим в различных соревнованиях, некролога не появилось. Связано это было как будто с тем, что штатный художник отдела информации, подчиняющийся непосредственно Вигену Германовичу Кирикиасу, был занят в это время какой-то срочной работой, которую дал ему только что вернувшийся из отпуска Виген Германович.
Как и в случае с Аскольдом Таганковым, смерть эта породила разноречивые толки, и кое-кто даже решил, что Непышневский ушел не из жизни, а только из института — на заслуженный отдых.
Став заведующим самого крупного в институте подразделения, Никодим Агрикалчевич Праведников быстро освоился, будто всю свою жизнь готовился занять этот пост. Своей ближайшей целью он поставил упорядочение деятельности вверенного ему коллектива и, в отличие от предыдущего заведующего, развалившего, как показала проверка, всю работу, не отсиживался, протирая, что называется, штаны и полируя деревянные морды львов на подлокотниках старинного резного кресла, но активно посещал отделы, лаборатории, дирекцию, мастерские, а также помещения общественных организаций. Однако если бы у кого-то возникло впечатление, что находящийся на отшибе кабинет с гобеленами, бронзовыми дверными ручками и латунными шпингалетами ему вовсе не нужен, то оно было бы глубоко ошибочным. Набегавшись за день, Никодим Агрикалчевич, будто на землю обетованную, ступал на ковровую дорожку бывшего дворцового флигеля по соседству с музеем, поднимался к себе, погружался в мягкое, обтянутое некогда кожей, а теперь серебряной парчой кресло и в окружении тканых изображений обнаженных пастушек, сцен охоты и всевозможных аллегорических сюжетов подписывал документы, принимал посетителей, делал необходимые телефонные звонки.
Когда Виген Германович, вернувшись из отпуска, пришел в этот кабинет, Никодим Агрикалчевич прежде всего поинтересовался, как обстоят в отделе информации дела с ответственной темой по усовершенствованию институциональных структур.
Виген Германович даже опешил. Его так и подмывало сказать: тема-то, Никодим Агрикалчевич, ваша, вами придумана, с вашей подачи открыта… Но в том-то и состояло своеобразие ситуации, что за эту тему Никодим Агрикалчевич более лично не отвечал.
— Предвижу трудности, — замялся Виген Германович.
— Да ты поручи ее Орленко. Он справится. Хотя нет… — Никодим Агрикалчевич легко дотронулся до столешницы, как это обычно делал бывший его начальник в минуты задумчивости. — Орленко я у тебя, пожалуй, заберу. Пора повышать парня.
— Надеюсь, — обиженно поджал губы Виген Германович, — вы не оставите без внимания…
Но надлежащего покорного выражения на лице ему, кажется, так и не удалось добиться.
— Тут, Виген Германович, важно не затянуть вопрос. Гляди! Спрошу по всей строгости…
Никодим Агрикалчевич погрозил пальцем, улыбнулся почти дружески и глянул вбок, мимо заведующего отделом информации — туда, где томная молодая нимфа осторожно входила в прошитую серебряной ниткой мутную воду. Виген Германович тяжело вздохнул, как-то вдруг усомнившись в надежности собственной памяти. Ведь если она ему не изменяла, это были собственные его слова.
— Кстати, что там творится у Сироты?
— Как будто новые вещества, с которыми они работают, опасны для здоровья.
— Кто это говорит?
Виген Германович не ответил.
— Какой же ты после этого отдел информации? — осуждающе покачал головой Никодим Агрикалчевич. — Давай-ка проработай как следует и доложи в срочном порядке. Хочу разобраться лично. Ведь основанием для постановки этой темы…
И тут Виген Германович, обладавший, как известно, поистине феноменальной памятью, вновь получил возможность убедиться в явном превосходстве памяти нового начальника.
— Помнишь материалы, которые мы когда-то готовили для химиков? — ударился в воспоминания Никодим Агрикалчевич. — Я еще интераптор велел заменить. Там было что-то такое… Ну про женщин… А потом… Да… Если разобраться, то наш отдел и отдел химиков… то есть ваш отдел и отдел химиков, — поправился Никодим Агрикалчевич, — то два этих отдела стали побратимами… И теперь, когда особенно остро ставится вопрос об интеграции… Необходимо перенять опыт…
Что оставалось бедному Вигену Германовичу? Узнавать, прорабатывать, докладывать. Уж он-то хорошо знал о тех глобальных переменах, которые время от времени сотрясают весь мир и любое научное учреждение как неотъемлемую его часть. Служебные перемещения, переводы с должности на должность, свежие веяния, новые неотложные задачи. Новое начальство дает новые указания, их нужно выполнять по-новому, и нет в том ничего обидного или унизительного.
Все-таки чем-то очень неприятна была Вигену Германовичу эта перестановка. И особенно — это первое поручение Никодима Агрикалчевича. Не тем даже, что бывший подчиненный стал твоим начальником. Нет, мелочное самолюбие тут ни при чем. Да приди к нему тот же Никодим Агрикалчевич или вызови к себе Владимир Васильевич посоветоваться — он бы, может, и сам с радостью помог. Но не пришли, воспользовались его отсутствием. К чему такая спешка? Некрасиво. Нехорошо…
В происходящих переменах Виген Германович ощутил неумолимо надвигающуюся опасность. Конечно, от того, закроют или не закроют кетеновую тематику, мир не перевернется, отдел информации не пострадает, но направленность работ Института химии безусловно как-то трансформируется. Общий дух переменится. Стиль. Атмосфера, что ли. Характер взаимодействий и взаимовлияний. Немного на одном, на другом, на третьем участке сдвинется, а там, глядишь, и кадры сменятся. Структура станет иной. Конъюнктура. Кого-то придется на пенсию спровадить, кого-то переместить. А ведь у людей — семьи. У людей — дети и внуки.
Разумеется, Институт химии останется Институтом химии и заниматься будет, скорее всего, химией. Но какой именно? — вот в чем вопрос. Химия — слишком общее понятие. Лекарства, яды, консерванты, стимуляторы, удобрения, возбудители, подавители — все химия.
Поскольку информация нужна любой химии, то и отдел информации, возглавляемый опытным руководителем, необходим, конечно, всякому институту. Однако информация информации рознь. Самсону Григорьевичу Белотелову, например, который прекрасно понимал нужды, задачи, права и обязанности отдела, требовалась одна информация. А бывшему контрольному редактору Никодиму Агрикалчевичу Праведникову, знавшему предмет, пожалуй, слишком детально, чтобы успешно осуществлять общее руководство, могла потребоваться иная. И если Самсон Григорьевич уделял вопросам информации должное внимание и многое получал от отдела, то как станет вести себя теперь Никодим Агрикалчевич?
Прежний руководитель считал, хотя и не афишировал это, что информация в некотором отношении важнее химии, ибо является более общей, универсальной, всеохватывающей дисциплиной. А где уверенность в том, что новый станет придерживаться той же разумной позиции? Чью сторону он примет: заместителя директора по науке Владимира Васильевича Крупнова, противника выделения отдела в самостоятельный институт, или Вигена Германовича Кирикиаса, в тайне души кровно заинтересованного в положительном решении этого вопроса?
Тут что-то судорожно закрутилось, замигало, защелкало в мозгу у Вигена Германовича, и когда внутреннее вычислительное устройство выдало результат, он почувствовал, что почва уходит из-под ног: смена руководства была произведена именно для того, чтобы навсегда похоронить идею создания нового института. И чреватую неприятностями тему, начатую по инициативе Никодима Агрикалчевича, словно бы кто-то коварно подстроил Вигену Германовичу — кто-то, заранее знающий ход последующих событий.
Виген Германович пошатнулся. Стрельнуло в груди, отдалось в руке. Будто заноза, засевшая в сердце Никодима Агрикалчевича во время одного из ночных дежурств в Машинном зале, переместилась теперь в сердце Вигена Германовича, и так нехорошо ему вдруг стало, что он как-то сразу понял давно понятное лечащему врачу: дни его сочтены.
Да, все менялось — для кого в хорошую, для кого в плохую сторону. Идеалистические заблуждения сменялись заблуждениями материалистическими, новые суеверия компенсировали недостаток старых знаний, на смену опостылевшим предрассудкам приходило ясное понимание истины, которую, в свою очередь, подстерегали суровые испытания. Круговорот идей, вещей и веществ продолжался.
Никодим Агрикалчевич стал одеваться франтом, и это ему шло. Постоянно бегающие его глаза обрели то спокойное, достойное, уверенное выражение, которое бывает только у породистых домашних животных и у больших начальников. Совершенно неожиданно в его лице степановская лаборатория обрела защитника и покровителя кетеновой тематики. Именно по его распоряжению все, когда-либо работавшие или соприкасавшиеся с кетенами, сдали в лабораторию санчасти Института химии анализы мочи, крови и кала. Несмотря на некоторые различия в их цветах и оттенках, медицинские результаты, как и следовало ожидать, оказались самые благоприятные.
Иногда Никодим Агрикалчевич приглашал в свой кабинет с гобеленами профессора Степанова, и они подолгу беседовали, всякий раз очень тепло и дружески.
— Откуда, Сергей Сергеевич, пошли разговоры о том, что кетены вредны?
Неторопливо перелистывая отчет с заключением Института токсикологии, Никодим Агрикалчевич задерживался на выводах.
— Я бы тоже хотел это знать.
— Волюнтаризм?!
— Да, да, вот именно. Я уже не раз говорил об этом Игорю Леонидовичу. Правая лаборатория на нас жалуется. Не любят они нас за что-то…
— Ничего, полюбят, — обещал Никодим Агрикалчевич. — Слишком распустились, понимаете. Чересчур много на себя берут. Этот Белотелов окружил себя подхалимами и любимчиками. Не вы один сигнализируете.
— Я, собственно, не…
— Ничего, ничего. Теперь все будет по-другому. Работайте спокойно. Развивайте те направления, какие считаете нужными…
Сергей Сергеевич прощался. Благодарил. Начищенная до зеркального блеска изогнутая дверная ручка с изображением косоглазой звериной морды скользила у него под рукой, будто намыленная. Пастушки и нимфы томно улыбались со стены. Справедливость торжествовала. Порок трепетал. Новая волна накатывала, смывая накопившуюся за годы грязь, что было весьма уместно и своевременно в преддверии институтского юбилея.
Что касается более мелких изменений, то они тоже происходили. Не только в отделах, но и в лабораториях. Триэс, например, решил «раскассировать» вакансию, ранее занимаемую Аскольдом Таганковым. «Пора», — сказал себе Сергей Сергеевич и отправился в плановый отдел договариваться о переводе Гурия на должность старшего научного сотрудника и о повышении ставок двум лаборанткам. Таким образом, до сих пор значившаяся в штатном расписании под именем Аскольда Таганкова единица превращалась как бы в перегной или удобрение, способствующее росту трех других сотрудников лаборатории.
Для Гурия это было полной неожиданностью.
— У меня такое чувство, — сказал он Ласточке, — что Аскольда выжил я.
— Не говори глупости! Если Триэс этого не сделает, вакансию срежут при первом же сокращении.
— Все равно погано на душе.
— Что ни делается — к лучшему, — философически заметил Валерий Николаевич.
— Кабы не Аскольд…
— А я вот стал суеверным. Бывают такие проклятые вакансии. Один помрет, другой приходит на его место — и то же самое. Или становится страшной сволочью, что, согласись, еще хуже. Так что некоторые штатные единицы, нужно, по-моему, просто упразднить…
Был поздний вечер, собрались уходить домой, но тут явился Триэс с новой идеей. Пошумел, набросал несколько формул и исчез так же внезапно, как появился. Он вел себя все более странно. Перестал узнавать знакомых. По нескольку раз в день здоровался с одними и теми же сослуживцами. Вдруг принимался лихорадочно хлопать себя по карманам в поисках курева, а когда кто-нибудь предлагал сигарету, отказывался, уверяя, что уже лет десять не испытывал желания закурить.
Аскольда вспоминали многие: Ласточка, Гурий, Триэс, Инна, — и все с добрым чувством. А Борис Сидорович Княгинин тот и вовсе безутешно скорбел о своем юном друге. В последнее время старый переводчик часто болел, передвигался с трудом, но на пенсию не уходил. Иногда им овладевала навязчивая идея, что в гости должен прийти Аскольд, и тогда Борис Сидорович яростно принимался за уборку квартиры, готовил, накрывал стол на двоих, и нередко старческий сон сваливал его прямо посреди этих уже обременительных для него приготовлений.
И Никодим Агрикалчевич Праведников вспоминал по-своему Аскольда Таганкова. Встречаясь с институтской молодежью, он любил рассказывать, как, дежуря однажды в Машинном зале, он доработался до зрительных галлюцинаций. Так что освещенный светом полной луны молодой человек в дверном проеме с некоторых пор стал служить своего рода живым примером трудового энтузиазма того славного поколения людей, к которому Никодим Агрикалчевич имел честь принадлежать и которое достойно представлял в Институте химии.
К Сергею Павловичу рыжий молодой человек чаще всего являлся во сне. Член-корреспондент просыпался с сильным сердцебиением, зажигал свет и коротал бессонницу, ставя у себя в кабинете на письменном столе всевозможные рискованные опыты с помощью школьного набора «Юный химик».
Даже Андрей Аркадьевич Сумм, никак, казалось бы, не связанный с этой запутанной историей, перед отъездом в отпуск спрашивал у Триэса о Таганкове в связи с циркулировавшими по институту противоречивыми слухами. На эту поездку он возлагал особые надежды, ибо намеревался приступить наконец к переводу уже многократно переведенных другими Овидиевых «Метаморфоз». Новое вино в старые мехи он надеялся перелить с помощью небольшого чемодана, плотно набитого книгами, словарями, справочниками и пачками чистой бумаги. Чемодан этот оказался, однако, настолько тяжел, что аэрофлотовский служащий, принимавший багаж, взглянул на Андрея Аркадьевича с нескрываемым подозрением и даже о чем-то пошептался с коллегой, после чего чемодан был отставлен в сторону, что не помешало ему, впрочем, прибыть в аэропорт назначения в целости и сохранности.
В Лунино Андрей Аркадьевич вернулся глубокой осенью. Последние листья слетали с деревьев. Пламенели последние кусты. Только у одного окна лабораторного корпуса в теплом потоке пропитанного химическими запахами воздуха, точно утки в полынье возле теплой трубы заводского слива, порхали белокрылые бабочки.
Их было три или четыре, но однажды утром степановские сотрудники увидели за окном целые тучи кружащихся бабочек. Засыпало землю, асфальтовые дорожки, крыши домов, ветки деревьев.
— Вот и зима пришла, — тихо сказал Ласточка.
И все, находившиеся в комнате, согласились с ним.
«Дорогой сын!
Извини за продолжительное молчание. Я вспомнил, что в предыдущем письме перечислил далеко не все виды переводов, которыми тебе как будущему полиглоту предстоит овладеть. Попытайся сделать это теперь без моей помощи.
Сегодня мы присутствуем на невиданном пиру, куда съехались гости со всего мира. К сожалению, зал приемов слишком велик, а стол чрезмерно обилен. Сколько разместила на нем история разнообразнейшей пищи для тела и души, ума и сердца! Даже нечего пытаться отпробовать все кушанья. Вот мой совет: испытай голод, потом слегка утоли его. Избегай неумеренности. Всего не съешь, а желудок испортишь. Radix malorum est cupiditas[6]. Заботься о развитии вкуса, не аппетита.
Но вернемся к переводам. Слова как краски: лишь от характера сочетаний зависит смысл картины и ее ценность. Не так важно, какие краски использовал художник, как то — ради чего он взялся за кисть. Ведь все слова уже начертаны, мысли высказаны. Что же остается? Почему нет конца новому?
Ограничь себя в поисках слов, займись поиском истины. Она — достаточная награда за любые усилия. Опасайся только мнимого правдоподобия, когда все как будто похоже и все — фальшь. Попытайся быть честным перед собой, нужные же слова найдутся сами.
В последнем письме ты называешь меня стоиком. Почему не скептиком или эпикурейцем? Знаешь ли, что представители этих философских школ имеют между собой больше общего, нежели отличного?
Приезжай, сынок, в Лунино. Познакомишься с интересными людьми — истинными гуманитариями, связанными, однако, с самыми передовыми научно-техническими идеями века. Может, на зимние каникулы? К тому времени мой младший сын, а твой, соответственно, младший брат, о рождении которого я извещаю тебя настоящим письмом, немного подрастет и не будет требовать к себе столь пристального внимания.
Меня радует твоя неугомонность! Мало тебе переводов — ты уже сочиняешь сам. Прекрасно. Кто-то говорит, что написанное тобой — от ума? Что ж тут дурного? «Все беды от сердца», — написано в Библии, но ведь и от недостатка ума произошло не одно великое бедствие. Заблуждаются те, что считают наш век рационалистическим. Уж скорее он неразумен и беспорядочен, нежели глубоко умен.
Если твои сочинения милостиво сохранит история, не сомневайся, что будущие ценители воздадут должное как раз тому, что хулят нынешние. Пиши в надежде удовлетворить хотя бы собственный вкус, потребность в прекрасном и существенном пусть даже одного человека. Нравиться всем — значит, никому.
Работай больше. Молодость не знает усталости, любой труд ей на пользу и по плечу. Не унывай! Крепко жму руку».
«Дорогой сын!
Призыв «ориентироваться на себя» — не есть призыв к эгоцентризму, а лишь попытка обратить внимание на необходимость выработать собственную индивидуальность. Без индивидуального нет культуры, без культуры — возможности полноценного служения обществу. Формирование личности — наиболее длительный и тяжкий труд из всех, налагаемых на человека временем «всемирного языка формул, интегралов и квантов». Поэтому я начал с разговора о нем.
Хотя твое будущее полиглота, как и мое настоящее научного работника, связано со знанием чужих наречий, вне родного языка, на котором говорили наши предки и говорим, думаем, пишем мы, вне земли, из которой мы вышли и в которую уйдем, любые усилия лишены смысла. Ведь кто мы все такие, если не переводчики со многих языков на один единственный, нам присущий?
Я так и не получил ответа на мое возражение относительно стоиков. Или ты разделяешь обывательское суждение, что эпикурейцы — это люди, предававшиеся неумеренным плотским удовольствиям? На самом деле они имели в виду лишь удовольствия, получаемые в результате всевозможных самоограничений. Стоики, скептики, эпикурейцы умели обходиться малым. Они жили в скромных жилищах, ограничивали себя в пище, одежде и даже в словах. Избегали утверждений, которые по прошествии какого-то времени могли вольно или невольно закрепить за ними репутацию лжецов. «Если хочешь сделать человека богатым, — говорили они, — нужно не прибавлять ему денег, а убавлять его желания». Великими же называли тех, кто глиняной посудой пользовался как серебряной и серебряной — как глиняной. Они наслаждались свободой, бедностью, презрением к собственному телу, чистой совестью, честными намерениями, а также правильными поступками, не допускающими расхождений между словом и делом.
Эпикурейцы были отшельниками, а не развратниками — запомни это.
«Никогда не хотел я нравиться народу, — говорил Эпикур. — Ведь народ не любит того, что я знаю, а я не знаю того, что любит народ». Другой ему возражал: «Мне не дано знать, помогут ли мои уговоры тому или этому, но я знаю, что, уговаривая многих, кому-нибудь да помогу. Нужно всякому протягивать руку, и не может быть, чтобы из многих попыток ни одна не принесла успеха». А третий перечил второму: «Как может быть дорог народу тот, кому дорога добродетель? Благосклонность народа иначе как постыдными уловками не приобретешь. Толпе нужно уподобиться: не признав своим, она тебя не полюбит. Если я увижу, что благосклонные голоса толпы возносят тебя, если при твоем появлении поднимаются крики и рукоплескания, какими награждают мимов, если тебя по всему городу будут расхваливать женщины и мальчишки, — как же мне не пожалеть тебя? Ведь я знаю, каким путем попадают во всеобщие любимцы!»
Восприми сей «триалог», эту обширную цитату из Сенеки, мой сын, как вполне серьезное дополнение к разговору о самоограничениях. Сколько свободных лет жизни получишь ты в обмен на отказ от стояния в очередях! Сколько хороших книг успеешь прочитать, полезных и добрых дел сделать, вместо того чтобы предаваться изнурительной погоне за сиюминутным. Неутолимой жаждой и неумеренным аппетитом страдает лишь тот, у кого нет ничего за душой. Никакое благо не принесет радости обладателю, если он в душе не готов утратить его…»
Здесь необходимо отметить, что два эти письма Валерий Николаевич писал не там, где были написаны предыдущие восемь. В лабораторной комнате теперь непременно кто-нибудь находился даже в обеденный перерыв: либо Гурий, либо Инна, а то и лаборантки, распивающие бесконечные свои чаи.
Но не только этим объяснялся большой перерыв в письмах. С появлением в доме младенца на Валерия Николаевича свалилось слишком много новых забот и впечатлений, чтобы хватало времени и сил сочинять еще для старшего сына наставления, в коих он сам, пожалуй, нуждался теперь не в меньшей степени.
Жизнь резко переменилась. Словно родившись заново, Валерий Николаевич рос и изменялся по дням вместе с малышом. Где бы ни находился, о чем бы ни думал, мысли неизменно возвращались к одному и тому же, как стрелка компаса, покрутившись и покачавшись, всякий раз застывает в направлении магнитного полюса земли. С работы ли, из веселой компании — отовсюду его тянуло к детской кроватке, к туго спеленатому существу, чье сморщенное некрасивое личико все более становилось похоже на комически-печальное лицо стареющего мальчика с непослушным вихром на затылке.
Весь мир для Валерия Николаевича как бы разделился на две неравные части — светлую и темную. В одной находился его дом, в другой — остальное. Все, что исходило из темной части вселенной, едва достигало сознания. Что касалось другой, светлой части, то малейший шорох из детской долетал до Валерия Николаевича как тревожный шум листьев перед бурей, а младенческий писк — как тоскливый, сжимающий сердце крик ночной птицы. Он стремглав устремлялся туда и успокаивался, лишь когда убеждался, что ничего страшного не случилось.
Но спустя какое-то время Валерий Николаевич вновь вспомнил о старшем сыне и испытал болезненный укол совести. В своей эгоистической отцовской радости он покинул того, кто постоянно ждал его совета, поддержки и помощи. У этих детей было все: любящие родители, постоянное внимание, подарки — словом, полноценная во всех отношениях семья, а другой его мальчик оказался лишен родительской заботы в самые трудные, ответственные, переломные, можно сказать, годы становления и возмужания. Втянув сына в переписку, вызвав на откровенность, заставив поверить в родительскую заинтересованность его судьбой, он совершил невольное предательство, как бы бросил ребенка во второй раз.
Валерий Николаевич ударился в панику. Начал писать Девятое письмо на лавочке в институтском парке, потом пробовал в библиотеке и даже в общественном транспорте, однако ничего путного из этого не получилось. Он напрягал слух, чтобы услышать внутренний голос, но слышал лишь шорох ветра в голых ветвях, или случайный разговор, или рев автобусного мотора — и ничего больше.
Как-то перед сном, валясь от усталости, он мучился над расчетами, связанными с месячным бюджетом семьи. Дом спал. Свет настольной лампы резал глаза. Вдруг Валерий Николаевич услышал громкий, настойчивый, знакомый голос, который очень отчетливо сказал: «Дорогой сын».
«Дорогой сын!» — обрадовался Валерий Николаевич и написал эти слова на чистом листе бумаги. Далее он продолжил:
«Извини за продолжительное молчание. В предыдущем письме…»
Когда кончил писать, было далеко за полночь. Он бесшумно отодвинул стул, на цыпочках обошел квартиру. Сладко спала жена. Безмятежно сопели дети. Посасывал соску малыш.
Валерий Николаевич вернулся к столу. В ушах стоял монотонный шум, как если бы радиопередачи кончились, а приемник забыли выключить. Он прочитал письмо, которое писал с таким вдохновением. Слова, фразы, отдельные мысли и выражения казались теперь сухими, бесцветными, будто пропущенными через соковыжималку.
На следующую ночь, дождавшись, когда все в доме уснули, он вновь услышал голос, и снова его перо едва успевало записывать.
Диктант оборвался самым неожиданным образом на фразе: «Никакое благо не принесет радости обладателю, если он в душе не готов утратить его». По каким причинам прекратилась связь и почему именно в этот момент, Валерий Николаевич не знал.
Вернувшись в Лунино после трехдневного отсутствия, Инна долго бродила по улицам без всякой цели, словно надеясь вновь привыкнуть к мысли, что здесь находится ее дом, работа, прошлое и какое ни есть будущее. Она чувствовала себя слабо и странно, вдруг теряла ощущение реальности, останавливалась возле какой-нибудь вывески, пыталась что-то вспомнить, думала о том, что теперь должна целиком посвятить себя воспитанию дочери, жить незаметно, уединенно и тихо стареть.
Почему-то дочь в ее мыслях присутствовала лишь как некий объект повседневных забот. Точно такими же были ее размышления о том, что предстоит сделать сегодня, завтра, послезавтра. От холода, царящего в душе, глухого молчания всего ее материнского существа становилось жутко. Главное выдержать. Выжить… Мысленно она гоняла по кругу эти слова, точно записанные на магнитофонную ленту, и было в душе так муторно, нехорошо.
Очутившись перед дверью своей квартиры, постояла в нерешительности, достала из сумки зеркальце, заглянула в него. Темные круги под глазами. Бледное, измученное лицо. Отыскала ключ, вставила в прорезь замка.
Вошла, опустила сумку на пол, стянула плащ. В коридорном просвете возник темный мужской силуэт. Она чуть не вскрикнула: «Аскольд!»…
— Алексей? Что за глупые шутки!
— Репетирую. — Муж стащил с головы рыжий парик. — Юбилей. Карнавал. Весь институт готовится.
— Мамочка!..
Инна обернулась. На нее, не мигая, смотрели вопросительные глаза дочери: круглые, серо-голубые, с крапчатой радужной оболочкой. Детские руки обвили шею. Инна прижалась губами к мягким волосам, заплетенным в две тощие соломенного цвета косички.
— Как вы тут без меня?
— Болеем.
— Опять промочила ноги?
— Мы с папой стояли под дождем за билетами.
— Польский фильм, — сказал Алексей. — О том, как ищут пропавшего актера.
— Он под поезд попал.
Инна с тревогой и жалостью взглянула на тонкие ножки, торчащие из-под халатика.
— Папа, расскажи, как машина задавила куклу.
Алексей утомительно долго стал пересказывать содержание картины, будто это было главное и единственное, о чем им предстояло говорить сегодня. Потом включил магнитофон.
— Выключи.
— А?
— Выключи эту кретинскую музыку! — взорвалась она.
— Ну пожалуйста. Ты что, не в духе? Хочешь есть?
— Нет, спасибо.
Муж убирал со стола, гремел кастрюлями.
— Знаешь, меня собираются повысить.
— Поздравляю.
Тонечка стояла, прислонившись к стене, и как завороженная поворачивала голову из стороны в сторону, словно не слыша родительских голосов и только по движению губ догадываясь, о чем они говорят.
Инна вновь почувствовала прилив сильного раздражения. Этот суетящийся мужчина, ее муж, чье присутствие она выносила с трудом, был такой гладенький, добропорядочный, благополучный, глупый, пустой, с этой своей самодеятельностью, хозяйственными заботами, перспективой служебного роста. Ее возмущало в нем все. Внутри что-то трепыхалось, дрожало и дергалось. Пусть она плохая жена, мать, никудышная хозяйка. Неблагодарная. Несправедливая. Уж какая есть. Триэс предупреждал, когда она только пришла в лабораторию: начнется странная, ни на что не похожая, опасная, прекрасная жизнь, из которой нет возврата. «Вы уже не сможете жить, как другие. Убедитесь сами». Она убедилась! Теперь ей нужны либо крылья, либо помело ведьмы, а не благопристойные беседы с этим ординарным человеком, которому нет дела до ее забот и проблем. Их ничто больше не объединяло.
Тонечка уткнулась в материнский живот, прижалась и затихла.
— Любишь меня?
Девочка кивнула, не поднимая лица.
— Если бы мне снова пришлось уехать… на некоторое время… — Подрагивающая ладонь едва касалась мягких детских волос. — Ты с кем бы хотела быть?
Ответа не последовало. Инна попыталась силой оторвать от себя дочь, но та прижималась все крепче.
— Опять с папой? Ты его больше любишь!
Тонечка зло оттолкнула мать и стремглав выбежала из кухни. Алексей громко вздохнул, осуждающе покачав головой.
С приходом к власти Никодима Агрикалчевича Праведникова кетеновая тематика, которая в практическом отношении сулила разработку эффективных стимуляторов роста сельскохозяйственных культур, вновь получила горячее одобрение институтского руководства. На нее даже отпустили дополнительные средства, но в том уже не было особой нужды. Сергею Сергеевичу удалось отыскать лазейку, найти хитроумный обходный маневр, который позволил бы Инне защититься независимо от институтских веяний. Еще в Приэльбрусье, сидя на краешке измятой постели в Охотничьей комнате, Триэс впервые подумал всерьез о возможности превращения кротонов в кетены. Неужели этот мальчик Аскольд Таганков был прав и такое действительно возможно: превратить консерванты в ускорители роста, статическое в динамическое, смерть в жизнь? Путь, однако, был слишком трудным, ненадежным, пролегающим к тому же вне круга проблем, которыми традиционно занималась лаборатория — но и весьма заманчивым, конечно, дьявольски соблазнительным. Вот почему он и не удержался тогда, сделал заметки в своем делегатском блокноте, нарушил старое доброе правило искушенных людей: никогда не выходить из круга. Сходная мысль явилась потом в Лунине. Она имела совсем иное обличье, и он сразу даже не узнал ее. Но, перелистав однажды, в связи с работой над монографией, свои старые, многолетней давности записи, он вдруг обнаружил, что идея, подобная этой, приходила к нему еще раньше — гораздо раньше, чем он мог поначалу предположить.
Правда, те записи носили общий характер и основывались на том общеизвестном факте, что все в нашем подлунном мире движется от начала к концу в силу естественных причин, каковые физика объясняет законами термодинамики. Чтобы провести химическое превращение, нужно преодолеть запрещающий барьер, которым природа отделяет жизнь от смерти, движение от неподвижности, безобразное от прекрасного, благонамеренных супругов и законопослушных граждан от преступников и прелюбодеев. Требуется катализатор, фермент, способный дать реагирующим веществам энергетический толчок, загнать их на самую вершину горы, откуда бы они скатывались уже своим ходом, преображенные до неузнаваемости.
Дело оставалось за экспериментальной проверкой. Синтезом необычных, придуманных им ферментов Триэс поручил заняться Гурию, а Инну не стал даже посвящать в возможные последствия намеченных опытов. И без того его с аспиранткой связывали слишком уж тесные, можно сказать роковые, узы.
Почти не веря в успех, Сергей Сергеевич пытался все же угадать цену, которую придется платить за невиданный риск. Соотнести затраты и возможный полезный выход. Имей он дело с паровым двигателем, способным превратить всего несколько процентов тепловой энергии в механическую, речь бы пошла лишь о низком коэффициенте полезного действия, о тоннах впустую сожженного угля, но на сей раз затевалось нечто куда более тонкое, грандиозное и дорогостоящее. Найти бы, получить нужный фермент — тогда и умереть не страшно.
Вот до чего додумалась его умная голова, идя на поводу у глупого сердца! Или только этого он и добивался?
Во-первых, почему умереть, а не жить? Уж не такую ли цену исподволь назначил Сергей Сергеевич? Или кто-то ему ее навязал, поймав на неосторожном слове? Но кому, собственно, он собирался платить? И почему так вот, по-купечески, один за всех? Кого собирался он отвести в сторонку, чтобы опередить любую другую попытку сделать то же? Уже заплачено, господа товарищи, уже заплачено!..
В конце августа, перед началом студенческих занятий, в Лунино приехали Тома с мужем. Хотя Степановы давно ждали их, молодые явились как гром среди ясного неба. Сергей Сергеевич бросился навстречу дочери, и они долго стояли, обнявшись, едва покачиваясь, точно в замедленном танце — совсем как много лет назад, когда Томка была маленькой, а он, ее отец, вот так же неожиданно возвращался домой из командировки.
— Папочка, дорогой, — шептала она, припав к его обросшей шершавой щеке.
Сергей Сергеевич закрыл глаза, еще крепче прижал к себе дочь. Казалось, он обнимает возлюбленную — единственную, желанную, самой жизнью ему предназначенную, посланную богом женщину, которую звали сначала Диной, потом Инной, а теперь наконец она обрела истинное свое имя.
— Томка! — задохнулся он.
И тотчас буря, мотавшая его без передыха последние два месяца, утихла. Он почувствовал такое облегчение, будто одного этого поцелуя ему и недоставало для счастья, а все его переживания, связанные с полетом над цветущим лугом, безумным вращением на центрифуге, все ложные усилия и устремления, которыми он мучил других и себя, вся неизрасходованная любовь и нежность нашли теперь свой естественный выход.
Ощущение вновь обретенного счастья оказалось, увы, непрочным и кратковременным. Вскоре оно сменилось нервозным ожиданием отъезда Томы. Сергей Сергеевич испытывал уже тайную ревность к ее мужу, даже имени которого не смог запомнить, не находил себе места, не умел разумно воспользоваться немногими днями дарованной близости. Он все бродил в одиночестве, почти не бывал дома, словно боясь привыкнуть к присутствию дочери и не перенести неизбежной разлуки.
Когда они уехали, Сергей Сергеевич с головой ушел в институтские заботы и за день так уставал, что сразу после ужина ложился на диван. Из него словно вынули какую-то пружину. Он совершенно потерял способность засыпать без снотворного, щеки ввалились, лицо приобрело землистый оттенок, и весь он как-то сник, сгорбился, высох. Дина умоляла его обследоваться. Его здоровье не на шутку тревожило ее, он же отделывался то шуткой, то клятвенным обещанием пойти к врачу. Обещание свое он так и не выполнил, однако вместе с первыми удачными лабораторными опытами, подтверждающими его гипотезу, заметно приободрился, выпрямился, даже посвежел. Если искомый фермент пока и не был найден, то направление поисков становилось все более очевидным. Кажется, они находились на верном пути. Праздник на их улице близился и при благоприятном стечении обстоятельств вполне мог совпасть с юбилеем института, приуроченным к празднованию Нового года.
Из всех сотрудников степановской лаборатории один только Валерий Николаевич как кормящий отец разросшегося семейства увильнул от бремени предпраздничных хлопот и расходов, а также ряда служебных и общественных институтских обязанностей. Единственное, что он продолжал делать исправно, со всем присущим ему педантизмом, — это поливать опытные лабораторные растения, посаженные не только в обыкновенные цветочные горшки, но и в самые невероятные сосуды, оказавшиеся некогда под рукой: в фарфоровые чашки, стеклянные цилиндры, толстостенные эксикаторы, напоминавшие по форме деревенские суповые миски, и даже в легкую пенопластовую упаковку из-под новых приборов.
Но так ли уж отвлечен был семейными обстоятельствами в действительности Валерий Николаевич? Не дальновидная ли рука судьбы навязала ему почетную роль многодетного отца и отстранила от прочих забот, оставив одну-единственную, лишь затем, чтобы сделать своим послушным орудием, ускорившим и без того стремительно надвигающиеся события?
Триэс же, напротив, взваливал на себя все новые добровольные труды, наскоро подытоживал разрозненные результаты исследований за последние несколько лет, чтобы обобщить их в монографии, писать которую ему никто не поручал. Куда он так спешил? Неужели и правда собирался поспеть к институтскому юбилею? Прийти к нему, что называется, с новыми трудовыми успехами?
В последнее время, пребывая по ночам в тревожном забытьи, между сном и явью, Сергей Сергеевич часто переносился мысленно в далекое прошлое, в доисторическую эру гигантских животных и растительных форм. Почему-то такие сны были ему приятны, а пробуждение мучительно, ибо оно возвращало в мир мелких вещей, измельченных масштабов. Он вновь закрывал глаза, стараясь поскорее забыть о том, что динозавры вымерли, древовидные папоротники исчезли, мамонты вымерзли, а оставшихся добили люди с дубинками.
Всякий раз эти ночные грезы смыкались с его собственным научно-фантастическим замыслом, который однажды солнечным утром, в начале июля, поразил воображение Сергея Сергеевича. Возникали и новые видения-замыслы, замыслы-гиганты. Во сне они претерпевали эволюцию. Подвергались естественному отбору. Приспосабливались к окружающей среде, к постоянно меняющимся обстоятельствам…
Глубокой осенью рано утром в профессорской квартире раздался телефонный звонок.
— Сергей Сергеевич, приходите, пожалуйста, скорее.
— Что случилось?
— Я тут одна. Мне страшно…
— Кто звонил? — спросила Дина Константиновна, когда он повесил трубку.
— Из лаборатории.
— Валерий?
— Нет.
— Гурий?
Он промолчал.
— Ты уйдешь сейчас?
— Да.
«Неужели опять? — подумала Дина с отчаяньем. — Нет, я этого больше не вынесу. Ведь это она звонила. Он опять пойдет к ней».
Лабораторная комната оказалась заперта. Сергей Сергеевич дернул за ручку.
— Кто? — тихо спросил голос за дверью.
— Откройте.
Замок щелкнул, дверь отворилась.
Кроме Инны в комнате находились Гурий и обе лаборантки. Горел свет. Четыре пары глаз были устремлены на него. Инна показала в сторону окна.
Сначала Сергей Сергеевич ничего не увидел. Ему просто показалось, что окно занавешено шторой, и он не сразу сообразил, что это крупные глянцевидные листья загородили окно, слившись в сплошную массу. На полу валялись осколки цветочного горшка и комья земли. Причудливо изогнутые белые корни растений мохнато свисали с подоконника, напряженно тянулись к другим сосудам с землей, надеясь найти там дополнительные источники питания. В месте стыка потолка и стены образовалась глубокая трещина, уже плотно забитая листьями. По потолку беспорядочно разметались молодые побеги.
Сергей Сергеевич осторожно дотронулся до корней и почувствовал ответное движение.
— Кто это сделал?
Все молчали.
— Вчера вечером Валера полил его, — сказал наконец Каледин.
Сергей Сергеевич продолжал пристально смотреть на Гурия, будто ожидая дополнительных разъяснений, но никаких разъяснений не последовало.
— Вот контрольное растение. — Инна взяла с лабораторного стола небольшой горшок, помеченный черным восковым карандашом. — А это… это… — запнулась она, не зная, как назвать то, что находилось теперь перед ними.
— Где Валерий Николаевич? — спросил Триэс.
— Еще не приходил.
— Я не трогала, Сергей Сергеевич, — нарушив томительную тишину, вдруг запричитала одна из лаборанток. — Честное слово, Сергей Сергеевич. Это не я. Мне-то зачем? Был бы хоть цвет, а то зелень одна…
В наступившей опять тишине послышалось легкое шуршание, будто песок сыпался или мыши грызли деревянную перегородку. Сергей Сергеевич взглянул на потолок, откуда упало несколько хлопьев отсыревшей побелки.
— Сверху не приходили?
— Стучались, но мы не открыли. У них, кажется, пол приподнялся.
Триэс рассеянно кивнул, как-то странно заулыбался. Подошел к своему столу, раскрыл телефонный справочник, набрал трехзначный номер.
В это время в дверь отрывисто постучали.
— Кто?
— Это я, Инна, открой.
Ласточка вихрем ворвался в комнату, сразу устремился к окну.
— Вот это да! Вы зачем заперлись? Надо народ звать. Это же чудо!
— Ты наверх посмотри.
— Ну и что?
— Потолок рушится. Там у них пол вздулся.
— Жду, — сказал кому-то Сергей Сергеевич, повесил трубку, обошел лабораторный стол, большим и указательным пальцами потер глянцевитую поверхность одного из листьев.
— Так все-таки кто? Кто из вас вчера случайно или специально…
— Я, — сказал Ласточка. — Я поливал его.
— Чем?
— Обыкновенной водой.
— А остальные?
— Остальные — кетеновыми растворами. Ну как обычно…
— Значит, все, кроме этого, поливали кетеновыми растворами? Все? — лишний раз уточнил Триэс.
— Кроме этого и контрольного. Их я поливал простой водой. Да, точно. А это… еще весной… помните?..
Триэс наморщил лоб.
— Помните, как Аскольд полил его однажды кротоновым раствором и оно совсем перестало расти?
— Валера, ты ведь брал колбу на мойке, — сказала Инна. — А что если… Там же могли быть какие-то остатки.
— Остатки чего? — спросил Ласточка.
— Я ее как раз собирался мыть… Сейчас. Одну минуту. — Гурий раскрыл лабораторный журнал, показал Триэсу пропись эксперимента вместе с нарисованной рядом структурой последнего из полученных ферментов.
Сергей Сергеевич снова перевел взгляд на густые, темно-зеленые листья, залепившие окно. Сейчас они были единственной реальностью, связывавшей ночные его видения с дневной жизнью.
— Значит, Аскольд?
Ласточка кивнул.
— А вчера, говорите, туда попал фермент… — вслух рассуждал Сергей Сергеевич.
— Я этого не утверждаю.
— Но и не отрицаете?
Какое-то время Ласточка колебался.
— Вообще-то конечно… — вынужден был согласиться он.
— Очевидно, это был раствор… вот… вот такого кротона, — ни на кого не глядя, высказал предположение профессор.
Он небрежно набросал формулу на отдельном листке и вопросительно взглянул на Валерия Николаевича.
— Не совсем… Аскольд ведь занимался тогда… Нет, карбонильный кислород не здесь.
— Он должен быть там, где я его изобразил, — не терпящим возражений тоном заявил профессор.
А сам подумал: до чего чудно́! Специально стимулировали рост растений кетенами, а они не желали расти. И вдруг законсервированный тщедушный уродец, случайно политый сильно разбавленным раствором фермента, вымахал за одну ночь, выдал свой полный ресурс. Причем реакция пошла не в колбе, а прямо в живой клетке, в самый переломный, должно быть, момент задуманного им п р е в р а щ е н и я — когда кротон уже перестал быть кротоном, но еще не успел стать кетеном… И почему именно ночью? Потому что великое должно созревать и вершиться втайне? Но чтобы такой небывалый ф е р м е н т а т и в н ы й м е т а б о л и з м!.. Изголодавшаяся природа просто взбесилась…
— Вот и все, — сказал он себе. — Теперь и умереть не страшно.
— Что? — не расслышал Ласточка.
Кто-то снаружи тихонько стучал в дверь. Гурий приоткрыл ее и впустил Андрея Аркадьевича Сумма.
— Сергей Сергеевич! Инна!
— Полюбуйтесь, — сказал Триэс. — Такого больше нигде не увидите.
— Фантастика! — пришел в полный восторг Андрей Аркадьевич. — Чего только не придумает современная наука.
— Это мы так, в порядке самодеятельности, — скромно заметил Триэс. — Своего рода поэтическая вольность.
— Но вольность, существующая, так сказать, объективно, независимо от нашего сознания…
— Зависимо, зависимо, — поспешил разочаровать его Триэс. — Вы сами скоро убедитесь в этом.
— Что вы собираетесь с ним делать?
— Мы его уничтожим.
— Как?
— Это всего лишь черновой набросок будущей работы. Здесь много случайного, неточного. Вот когда-нибудь, когда будут подходящие условия… Лет через…
Андрей Аркадьевич, близоруко щурясь и сутулясь сильнее обычного, разглядывал растение, захватившее, кроме большого окна, еще и полстены.
— Помните, в Приэльбрусье, одна из стен нашего дома была увита плющом? Помните, Инна? Вы тогда еще…
Инна смутилась, и Андрей Аркадьевич, поймав на себе заинтересованные взгляды посторонних, скомкал конец фразы.
— Вы сказали «когда-нибудь», — поспешил переменить он тему разговора. — Значит, есть надежда, что можно вырастить такое чудо еще раз?
— Полной уверенности, конечно, нет. Однако что прикажете делать? Потолок рушится.
— Потолок можно отремонтировать.
— А если рухнет корпус?
— Ничего, построят новый. Да что вы, в самом деле? Только варвары способны уничтожить такое великолепие.
— Видите ли… В некотором роде это растение незаконно… Преждевременно. И для нас. И для остальных. Даже темы для него нет. Даже в перспективных планах развития… Неизвестно, например, на чей счет списывать затраты по ремонту помещения. И вдруг окажется, что оно способно расти бесконечно?
Андрей Аркадьевич недоверчиво хмыкнул.
— Преврати мы маленькое растение в большое, все, может, были бы довольны. Но поскольку большое грозит превратиться в огромное, а мы к этому не готовы, его придется ликвидировать. И лучше мы сделаем это сами.
— У вас поднимется рука?
— На то, чтобы ликвидировать несколько килограммов никому не нужного хлорофилла? Подумаешь! Мы привыкли даже к тому, что целые главы истории стираются, переписываются заново…
— Главы, положим, не стираются, — нахмурился Андрей Аркадьевич. — Разве что отдельные строки. И то — лишь временно… Так какое название вы собираетесь дать этому гиганту?
— Незачем его называть.
— Ну как же? А для истории? Когда она будет написана вполне правдиво… Я бы, пожалуй, предложил назвать ваше растение так: «Музарелла Фестивальная».
— С одним или двумя «л»? — спросил Ласточка.
— Видимо, с двумя… Вы ведь пригласили меня как представителя отдела информации?
— Только как друга, — сказал Триэс.
— Понятно. Хотите быть скромными. Ну-ну! — Андрей Аркадьевич осуждающе покачал головой. — Да вас просто не заметят! Что бы вы там ни сделали, ни изобрели. О вашем существовании просто никто не узнает. Главное ведь сейчас знаете что? Постоянно выступать, трубить на каждом углу, бить в барабаны. Хоть и не поймут, а запомнят, обратят внимание. Все настолько погружены в собственные проблемы. Ничего не стоит сгинуть в этом бездонном море информации.
— Вот и хорошо!
Белесый вихор у Ласточки на макушке трепетал вызывающе.
— В каком смысле, простите?
— Ну наступят же когда-нибудь другие времена… Людям до смерти надоедят все эти врали, болтуны-выступалы, пустомели-рекламисты, кликуши-крикуны. Они вдруг опомнятся и спросят друг у друга: неужели не осталось среди нас нормальных? Кто, вместо того чтобы молоть языком и орудовать локтями, как следует умеет работать руками и головой? Кто сидит на своем месте и тихо, достойно делает свое настоящее дело? Вот тогда-то, может, мы и понадобимся. Мы и наша «Музарелла».
Уже через час после ухода Андрея Аркадьевича все было кончено. Лаборантки несколько раз выходили на улицу с огромными свертками и под моросящим дождем направлялись в сторону институтской свалки. Комната стала доступной для всеобщего обозрения.
Приходили разные товарищи: в одиночку и группами по несколько человек — в костюмах, халатах и ватниках. Они стучали по стене кулаками, прикладывали ухо, слушали. Каждая новая комиссия утверждала, что разрушение произошло не по вине контролируемых ею служб. Назначили специальную многоотраслевую комиссию, подключили отдел информации, машинную технику. Были получены интересные, хотя и нелепейшие по сути своей результаты. Расчеты, в частности, показали, что если бы потолок начал рушиться от старости или проседания фундамента, он разрушился бы не здесь, а совсем в другом месте. Служба коммуникаций указывала на строителей. Строители же уверенно потрясали справочником Ле Беля и де Бура. Для выяснения причин аварии кто-то предложил воспользоваться методом изотопно меченных предшественников — в просторечье: «методом предшественников». В щель засунули крюк и вытащили несколько листьев — вещественных доказательств, позволяющих эксплуатационщикам обвинить строителей в недобросовестности. Якобы в бетон могли попасть семена, прорасти и разрушить несущую часть перекрытия. Строители только посмеялись, не сочтя даже нужным ответить официально. Лично Никодим Агрикалчевич приходил осматривать щель в потолке, однако его реакция была неопределенная, и конфликтующие стороны не могли понять, кого поддержит он в затянувшемся споре.
Впрочем, Никодиму Агрикалчевичу было не до того. В это время он слишком много внимания уделял и н с т и т у ц и о н а л ь н ы м структурам, необходимым институту как воздух, ибо без них система согласований работала из рук вон плохо. Большие надежды возлагались на товарища Кирикиаса, который должен был довести начатое им до конца, но товарищ Кирикиас что-то не очень их оправдывал. То ли по состоянию ухудшившегося здоровья заведующий отделом информации уже не тянул, то ли просто по возрасту. И хотя Никодим Агрикалчевич был всего на год моложе Вигена Германовича, он не боялся ставить такого рода вопросы ребром: либо тянет товарищ, либо не тянет. Для одного шестьдесят лет — это только начало, для другого, извините, конец.
Казалось бы, отдел Кирикиаса уже сделал первые шаги в нужном направлении, опробовал систему институциональных взаимодействий, но учет, контроль и отправку опытных образцов с помощью электронно-вычислительной техники так и не наладил пока. Ожидалось, что машина будет не только решать, стоит ли отправлять предлагаемый образец в ту или иную заинтересованную организацию, и если да, то в каком количестве, каким видом транспорта, в какой упаковке, с какой конечной целью, — но и вести основную работу по административно-техническому согласованию. На первых порах это позволило бы значительно разгрузить рабочий день не только Никодима Агрикалчевича, но и других институтских руководителей, снять с них часть ненужной ответственности, сократить объем циркулирующих по институту бумаг, документов и число согласующих подписей. Однако товарищи из других организаций по-прежнему табунами гоняли по инстанциям, выклянчивали у разработчиков «капелюшечку» и вывозили опытные образцы партизанским способом и своим ходом, кто в чем мог: кто в дамских и хозяйственных сумках (с портфелями в Институт химии не пускали), кто в карманах и в папках для бумаг. Какая же это, извините за выражение, научно-техническая революция, спрашивал себя с возмущением Никодим Агрикалчевич, если женщины тянут на вокзал целые канистры с консервантами, разработанными в лаборатории профессора Степанова? А ведь разработка хорошая, нужная, хотя кое-кто и пытался мешать ей в свое время, тогда как техника, с помощью которой результаты работы стараются теперь внедрить в жизнь, прямо надо сказать, никудышная. Не пора ли навести порядок, обновить руководство отдела информации, ответственного за решение проблемы в целом? Так думал, прикидывал, взвешивал Никодим Агрикалчевич, допоздна засиживаясь в своем кабинете среди нимф, пастухов и фавнов.
А что профессор Степанов? Как реагировал он на события и перемены в лаборатории, институте, в мире за последние полгода? Как воспринимал Солнечный юноша, летавший на крыльях недолговечного счастья над зелеными лугами Приэльбрусья, крах мимолетных иллюзий, запрещение кетеновой тематики, разрешение кетеновой тематики, переименование кротоновой тематики, все эти рискованные химические превращения, внезапный рост и гибель Музареллы Фестивальной, с легкой руки Валерия Николаевича Ласточки чуть не разрушившей институтское здание? Может, его командировочная любовь к Инне была лишь освобождением от неких внешних и внутренних запретов, долгие годы тяготивших его? Сбрасыванием старой кожи? Кротоновым метаболизмом?
Он опять чувствовал опустошение, полный упадок сил. Снова казалось, что жизнь исчерпана. Тот последний ее отрезок, который начался со взлета самолета, взявшего курс на Минеральные Воды, и окончился плачевным приземлением где-то в районе Лютамшор, длился, по субъективным его представлениям, бесконечно. Ложное ощущение необыкновенности и мимолетности всего случившегося сменилось ложным убеждением, что нынешнее его состояние — навсегда. Пожалуй, лишь только теперь он оказался вполне готов к самому худшему. К худшему из того, что могло еще произойти с ним.
Праздник близился. Его приурочили к новогоднему торжеству, словно для того только, чтобы усилить всплеск ликования, зревший в душе каждого как решительный протест против непролазной грязи уходящей осени и хмурых дней наступавшей зимы. Различные институтские службы, отделения, отделы, лаборатории точно бульдозеры сгребали в кучу все то разноцветное, редкостное, яркое и лакомое, из чего должен был родиться праздничный карнавал. И главным среди маленьких и больших, мощных и маломощных строительно-устроительских механизмов стал отдел информации, назначенный ответственным за предстоящее мероприятие. Подводились итоги многолетней деятельности института, суммировались награды, выявлялись лучшие из лучших, строились декорации, писались речи, раздавались роли, покупались призы и сувениры, рассылались приглашения.
Капитальное строительство нового корпуса очередной раз заморозили до весны, как были заморожены до весны деревья, цветы и часть невырубленного мелколесья, подступающего с одной стороны к самой строительной площадке. Снаружи недостроенный корпус продолжал оставаться все той же серой, невзрачной бетонной коробкой с незаделанными швами и проржавевшей железной арматурой, но зато в его неприметную дверь сбоку какие-то люди продолжали втаскивать все новые свертки, тюки, рулоны, доски, листы фанеры, провода, а также свежесрубленные елки и массивные детали неизвестного происхождения, которые, однако, без труда несли мужчины и даже женщины.
Каждый отдел выделял для этого определенное количество носильщиков, некоторые же лаборатории целиком были брошены на подготовку к юбилею. Хотя с них никто и не снимал плановых обязательств, итоговые производственные показатели даже превышали достижения предыдущих лет, и план института в целом был выполнен, как обычно, более чем на сто процентов в рекордно короткий срок — к двадцатому декабря. Все свидетельствовало о хорошей организации труда, правильной расстановке кадров, об умении использовать внутренние резервы.
Каждый начальник, маленький и большой, уже с весны думал о будущем и, по мере возможности, готовил тылы. Даже июльское обсуждение научной направленности работ отдела информации имело определенное отношение к юбилею. Трезво оценив свои силы, Виген Германович пришел к выводу, что послать двух человек на строительство нового корпуса он все равно не сможет, и обратился с просьбой усилить отдел. Руководство, как известно, пошло ему навстречу. Так сотрудник степановской лаборатории Аскольд Таганков оказался сотрудником отдела Вигена Германовича, однако по не вполне понятным и не до конца выясненным причинам он вскоре исчез, ушел, испарился или «сгорел», как утверждали некоторые. Когда до Нового года оставались считанные дни и подготовительные работы подходили к концу, стало очевидно, что отсутствие Таганкова никак не сказалось на общих итогах — что был он, что не был. Наверно, если бы даже сто таких таганковых исчезли, и тогда бы все, что намечалось, было исполнено.
Штаб проведения юбилея находился в кабинете Вигена Германовича, а комната переводчиков быстро превратилась в артистическую уборную, заваленную костюмами, париками, фальшивыми усами и прочим театральным реквизитом. Над маленькой боковой дверью в недостроенный корпус повесили бывший в употреблении транспарант «Добро пожаловать!» и написали от руки объявление, извещающее о дате карнавала, которую и без того все хорошо знали. Легко было понять, почему эта ложная внешняя убогость лишь разжигала любопытство участников и гостей, наслышанных о невиданных масштабах намеченного мероприятия и о том, что там, внутри, создается нечто совершенно уникальное.
Три серых пасмурных дня и непроглядных зимних ночи светились окна отдела информации. В просветах неплотно задернутых штор тут и там возникали маски, лица, кружевные воротники, береты с пышными перьями. Что-то там примеряли, что-то репетировали. В пригласительных билетах оговаривалась возможность для иногородних прибыть на праздник в своих маскарадных костюмах — разумеется, предварительно согласованных с устроителями. Костюмы же хозяев неоднократно обсуждались и уточнялись на многочисленных оперативных совещаниях.
В один из таких суматошных вечеров в отделе информации появился сильно исхудавший Андрей Аркадьевич Сумм. Его глаза от переутомления покраснели и слезились, так что приходилось поминутно вытирать их носовым платком.
— Пришел поработать, — объяснил он Вигену Германовичу.
— Зачем? — махнул тот уже сильно отекшей рукой. — Вы свое дело сделали. Тексты карнавальных представлений приняты и одобрены.
— Я сейчас перевожу Овидия, а здесь, знаете ли, какая-то более привычная обстановка. Вы не против?
Виген Германович был не против. Он только не мог понять, как можно променять домашний уют на весь этот кавардак, царящий в отделе.
— Ступайте в соседнюю комнату, — посоветовал он. — Денис! Голубенко! Дай-ка мне вторые экземпляры.
Сев за свободный стол, Виген Германович принялся перелистывать список, занимавший несколько десятков страниц. В первой колонке значились номера по порядку и номера отделов, в следующей — наименование маскарадного костюма, в третьей же и последней, озаглавленной «Ознакомлен», расписывались будущие участники маскарада — каждый против своей фамилии.
На торжественную часть пригласили всех, на карнавал же можно было прийти лишь в карнавальной одежде, которой в централизованном порядке обеспечивались участники праздничного представления и руководящее звено, начиная с заведующего лабораторией и выше. Остальные, по желанию, шили ее самостоятельно в соответствии с инструкцией, подписанной Вигеном Германовичем и утвержденной в установленном порядке с Никодимом Агрикалчевичем Праведниковым.
Среднее административное звено решили выпустить в красочных нарядах мушкетеров. Много говорили, не раз собирались по этому вопросу. Наконец пришли к заключению не делать в костюмах никаких различий между заведующими отделов и лабораторий. Только для заведующих отделениями приготовили костюмы капитанов мушкетеров. Что касается Сергея Павловича Скипетрова, единственного в Институте химии члена-корреспондента, то его собирались облачить в небесного цвета плащ с золотыми звездами.
Все это вместе с предстоящим угощением почетных гостей и оформлением зала потребовало немало средств. Часть денег внесли участники карнавала, сколько-то взяли из директорского фонда, на большую сумму выписали фиктивных премий, существенно помог профсоюз.
А над Лунином уже нависала томительная скука ожидания — постоянная предвестница веселья. Уже праздно шатающаяся публика подходила к боковой неприметной дверце с лозунгом «Добро пожаловать!», пыталась всеми правдами и неправдами проникнуть внутрь или хотя бы краешком глаза взглянуть на то, что ее ожидает там вскоре. Дружинники разговаривали вежливо, но никого не пускали.
Ждали академика Добросердова — одного из самых почетных среди почетных гостей. Многократно звонили ему в другой город домой, но к телефону никто не подходил. Связывались с дирекцией института, где он работал, но секретарша всякий раз сообщала, что академик только что, буквально минуту назад, отлучился в лабораторию. Однако и в лаборатории его не оказывалось. Тогда вынуждены были просить телеграммой подтвердить его согласие приехать в Лунино на юбилей. И хотя никаких обнадеживающих сведений на сей счет не поступило и продолжавших прибывать гостей уже негде было размещать, закрепленный за академиком номер «люкс» по-прежнему пустовал.
Присутствие на торжественной части всех сотрудников считалось обязательным. Поскольку такое количество народа институтский актовый зал заведомо вместить не мог, в холле установили динамики, а на столе президиума и на трибуне — дополнительные микрофоны.
Сначала впустили почетных гостей и среднее административное звено. Потом, когда заграждение сняли, пестрая ревущая толпа устремилась в открытые двери. Двум дамам, чтобы не быть сметенными, пришлось отойти в сторону и притулиться возле стены. К ним приблизился некто в голубом плаще Звездочета, церемонно раскланялся.
— Сергей Павлович, вы разве не выступаете? — спросила одна из дам, одетая в черное платье Бедной Лизы.
— Несколько позже, Дина Константиновна. Несколько позже.
— Прямо вот так, не переодеваясь?
— Я намерен выступить в особом роде.
К ним подошел один из распорядителей.
— Сергей Павлович, пожалуйста. Вас ждут в президиуме.
— Потом, — отмахнулся Звездочет.
— Вы не знакомы? Это Инна Владимировна, аспирантка Сергея Сергеевича.
— Нет, с Инной Владимировной мы не знакомы…
Та, вторая, что была в облачении королевы, как-то вдруг растерялась и сделала неловкий книксен.
— Очень приятно познакомиться. Всегда готов служить благородным дамам.
— Надеюсь, — отвечала в тон Бедная Лиза, отводя Сергея Павловича в сторонку и скромно потупив взор, — что при случае вы окажете заслуженное благодеяние одной бедной, оскорбленной душе.
— Только прикажите, сударыня.
— Ну что ж! — На губах Бедной Лизы забрезжило нечто знакомое Сергею Павловичу с того достопамятного дня, когда Дина приходила к нему в дом. — Тогда приказываю.
Звездочет задумался. Взгляд застыл. От него вдруг пошли такие холодные волны, что у Бедной Лизы даже затрепетала шелковая лента на шляпке.
— Все ваши затруднения будут непременно устранены.
— Каким образом? — чего-то вдруг испугалась Бедная Лиза. — Вы не видели, кстати, Сергея Сергеевича?..
— Заботы уж предоставьте мне, сударыня…
Тем временем торжественное заседание началось. Из репродуктора поползло что-то колючее и нечленораздельное. Акустика была отвратительная — слов не разобрать. Народу в холле все прибавлялось.
Гурий в кустарном, на живую нитку сшитом костюме пажа стоял чуть позади Инны. Правая рука его нервно теребила грубо раскрашенный деревянный кинжал, укрепленный на поясе.
Ласточка, которого они ждали, опаздывал. Наконец с виноватым видом, на ходу извиняясь за опоздание, он появился в своей кургузой курточке поверх расстегнутой на груди белой рубашки. Уголок воротничка был, как всегда, неловко заломлен и загнут. Гурий критически оглядел товарища.
— Галстук бы догадался надеть.
— Я ведь никогда не ношу.
— Тебя же не пустят на маскарад в таком виде.
— Почему? — удивился Ласточка, будто понятия не имел о строгих карнавальных правилах и о требованиях специальной инструкции.
Судя по характеру очередных аплодисментов, смешанных динамиками в сплошной невообразимый шум, торжественная часть заканчивалась. Нужно было поторопиться. Они спустились вниз, взяли в гардеробе свои пальто, оделись и вышли на улицу.
Над Лунином раскинулась светлая звездная ночь. Поскрипывал снежок под ногами. Где-то очень далеко, за лесом, гудела электричка. По узкой тропинке, ведущей к скромно освещенной боковой дверце недостроенного корпуса, уже бежали трусцой участники карнавала. Тряслись, покачивались на бегу ослиные уши, хвосты, искусственные букли, перья, шпаги, и все это проваливалось в черную дыру — под самое «Добро пожаловать!».
Они тоже нырнули в темный подъезд, поднялись по маленькой холодной лестнице и открыли еще одну дверь в душный, жарко натопленный коридор, охраняемый комсомольцами с красными повязками. Один держал список, другие стояли по обе стороны от входной двери.
— Ваш номер?.. Так. Королева. Есть. Проходите… Ваш?.. Паж. Есть такой… Ваш номер?
— Не помню, — смутился Ласточка.
— Костюм мальчика? — участливо спросил один из дружинников.
— Ладно, пропусти, — сказал молодой человек со списком. — Я помню. Мальчик был.
Сзади напирали, слышались шутки, смех, нетерпеливое повизгивание, и вот, сбросив пальто и шубы прямо на какие-то стулья, они уже неслись по гулкому иллюминированному тоннелю, подхваченные веселым вихрем.
Когда тоннель кончился, все трое оказались в огромном, слабо освещенном зале. Там и здесь прогуливались костюмированные фигуры и фигурки, наподобие шахматных. Пол тускло поблескивал, как если бы это был гладкий залитый лед или влажный, отполированный камень. Из таинственной темноты нависали подвешенные к цепям люстры. Окутанные клубящимся наверху мраком, они словно парили в воздухе. Некое подобие сцены возвышалось в дальнем углу, а напротив того места поднималась широкая пологая лестница, скрадываемая сумеречным пространством. По обе стороны от нее расходились полукругом массивные колонны, сделанные как будто из того же серого материала, что и пол, возвышение, лестница.
Ласточка изъявил желание поближе познакомиться со всей этой бутафорией. Сказал, что скоро вернется, исчез, и больше его не видели.
Рядом с Гурием Инна чувствовала себя так просто, естественно, будто не было на ней громоздкого, непривычного платья, подол которого чуть слышно шуршал, касаясь пола. Они направились в сторону лестницы и шли долго, а лестница с расходящимися от нее в бесконечность колоннами так и не приближалась, будто огромная гора Ошхамахо, до которой сколько ни иди — она по-прежнему рядом и по-прежнему недосягаема. Обернувшись, Инна с удивлением обнаружила, что видит перед собой все ту же картину или ее зеркальное отражение: небольшое возвышение в дальнем конце зала, ступени, бесконечный ряд колонн.
Народ в центре зала не прибывал, скапливаясь по краям. Где-то вдали мелькнула маленькая фигурка Нины Павловны из технического отдела в скромном костюме Дюймовочки.
Вдруг словно судорога исказила пространство. Вспыхнул ослепительно яркий свет, все пришло в движение. Алебастрово засветился пол, колонны стали бесплотными, замерцали увешанные золотым и серебряным дождем многочисленные елки. Зал разом наполнили люди в диковинных костюмах, грянула музыка, и маскарад начался.
— Все-таки не приехал, — сокрушенно вздохнул кто-то рядом. — А мы так рассчитывали!..
— Еще приедет.
— Ну что вы, Сергей Павлович! Куда уж теперь?
— Да вот буквально минут через пять…
Оглянувшись, Инна увидела Звездочета и Никодима Агрикалчевича Праведникова, недоверчиво покачивающего своей большой мушкетерской шляпой, из-под которой тяжело спадали на огненный бархат смоляные кудри парика.
Официант поднес запотевшие бокалы. Что-то янтарно пузырилось в них.
— Провожаем старый год, — объяснил всем, кто оказался в этот момент рядом, Никодим Агрикалчевич. — Угощайтесь, товарищи.
— В минувшем году планеты благоприятствовали вам, — сказал Звездочет, обращаясь к Инне. — Идемте танцевать. Вы разрешите?
Не успел Гурий опомниться, как тот ловко подхватил его даму и унес в стремительном вальсе на середину зала.
У Инны кружилась голова, а нога послушно скользила, и хотелось болтать всякий вздор, и молить небо, чтобы в будущем всегда было так же легко, свободно и весело.
— Так и будет. Все так и будет у вас, — шепнул на ухо Звездочет.
Инна с испугом заглянула в остановившиеся зрачки кавалера.
— Вам нехорошо?
— Нет-нет… Напротив…
— Знаете, это был ужасный год. Случилось все плохое, что только могло случиться. И не у одной меня. Мы все потеряли в этом году друга…
— Ошибаетесь, — возразил Сергей Павлович, виртуозно, никого не задев, проведя свою даму по узкому лабиринту между танцующими. — С ним как раз все в порядке. Он часто вспоминает о вас.
— Это невозможно!
— Возможно, возможно, уверяю вас…
Музыка кончилась. Звездочет вернул Пажу его драгоценную Королеву, а сам опять заговорил о чем-то с Никодимом Агрикалчевичем, возле которого постоянно крутился официант с полным подносом прохладительного.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В это время у входной двери недостроенного корпуса появились двое рыжеволосых. Одеты они были и выглядели совершенно одинаково.
— Ваши номера?
— У нас, приятель, единый номер.
— Какой?
— Ну, скажем, Близнецы.
— Нет таких, — отрезал дежурный со списком. — Был Рыжий, и того заменили.
— За что же его так? — дурашливо воскликнул один из прибывших и попытался пройти, но дружинники преградили путь.
— Пропустите, мы гости.
— Гости все там, — кивнул на дверь комсомолец.
— Получается, что мы опоздавшие гости.
— Может, костюмы мальчиков? — опять вступился сердобольный дружинник.
— Одного такого уже пожалели. Я проверил. Никакого мальчика в списке не было.
— Вот чудаки! — не унимался Рыжий. — Моя фамилия Добросердов. Нас приглашали. Ей-богу, ребята. Ну что вы?!
Товарищ с красной повязкой провел указательным пальцем по списку и нехорошо взглянул на Рыжего.
— Да за такие шутки…
— Мы не шутим.
— Давайте парни, валите отсюда, — миролюбиво заметил один из дежурных, почуяв запах скандала. — Давайте по-хорошему. Вы что, соображаете? Добросердов — академик.
— Так мы и есть академики, — развеселился Рыжий.
— Прямо оба и академики? Что-то не похоже.
— На что?
— На академиков.
— А зачем должно быть похоже?
— Документы есть?
— У нас все есть.
— Ну-ка покажь!
И тут Рыжий протянул книжечку.
Дежурный настороженно раскрыл ее, готовый к обману, мошенничеству, к тому даже, что в этой якобы книжечке может оказаться взрывное устройство. Но ничего такого в книжечке не оказалось. Тем не менее дежурный с нескрываемым ужасом оглядел сначала одного, потом другого Рыжего и бросился куда-то со всех ног.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— За исполнение желаний! — поднял свой бокал Сергей Павлович, высверкивая хрустальной гранью прямо в глаз Никодиму Агрикалчевичу. — За исполнение самого большого вашего желания…
Тут к ним подскочил совершенно взмыленный молодой человек. Красная повязка на его рукаве сползла и сбилась. Наклонившись к фальшивым буклям Никодима Агрикалчевича, молодой человек что-то отрывисто зашептал, с трудом переводя дыхание. Расплескивая вино и придерживая на ходу спадающую шляпу, Никодим Агрикалчевич умчался вместе с ним на поиски заместителя директора по научной части.
Не прошло и пяти минут, как Владимир Васильевич был найден. Успевший несколько поостыть к этому времени молодой человек повел их теперь по направлению к проходной, навстречу академику. Тот, впрочем, оказался не один, а с сопровождающим лицом, как две капли воды на него похожим.
— Который? — шепотом спросил Владимир Васильевич.
Как ответственный представитель дирекции он единственный присутствовал на карнавале в обычном костюме.
— Кажется, справа, — срывающимся от волнения голосом ответил дружинник. — Или слева?..
— Ааа… Здравствуйте! Здравствуйте!..
Владимир Васильевич широко улыбнулся, ямочки заиграли, запрыгали на его щеках. Он широко развел руки, точно собираясь одновременно обнять всех в закутке, и направился к близнецам, надеясь, что академик сам непременно проявится.
— А мы вас ждем. Уж так ждем… — тряс он руку одному из них, в то время как Никодим Агрикалчевич, тоже с очень радостным лицом, произнося какие-то другие, но столь же прочувствованные слова, стискивал руку другому.
— Сергей Павлович Скипетров вот только что мне сказал: обязательно приедет. А я говорю: нет, уже не приедет… Вы, должно быть, дружите с Сергеем Павловичем…
— Идемте! — позвал Владимир Васильевич. — Что это мы стоим? Идемте в зал.
Охрана расступилась, почтительно пропуская личных гостей заместителя директора.
Пока они спускались по освещенному цветными огнями пандусу, Никодим Агрикалчевич мучительно соображал, как отличить академика, но уже на площадке лестницы, с которой открывался вид на круговорот танцующих, ему пришла счастливая мысль задать ни к чему вроде бы не обязывающий вопрос, на который, однако, мог ответить, пожалуй, лишь академик.
— Простите… — начал Никодим Агрикалчевич и осекся.
Пространство между ним и Владимиром Васильевичем было занято только одним — исключительно одним только переодетым академиком. Никакого другого, на него похожего, поблизости не было.
— А где же второй? — растерянно спросил он.
— Что?
— То есть… я хотел… Разрешите представиться… Представить…
Тут, слава богу, Владимир Васильевич очень вовремя пришел на помощь. Он назвал себя, Никодима Агрикалчевича, заверил академика, что давно уже вынашивал мечту о знакомстве с ним, посетовал, что так долго пришлось ждать этой поистине волнующей для него встречи, и предложил для начала разыскать Сергея Павловича Скипетрова, с которым академик, конечно, должен быть хорошо знаком.
— Да вы не беспокойтесь, я сам.
— Как угодно. Пожалуйста. Не смею настаивать. Если что нужно…
— Номер в гостинице вам оставлен, — поспешил добавить Никодим Агрикалчевич. — «Люкс»…
Дав понять, что опека ему наскучила, гость коротко кивнул, поискал кого-то глазами в толпе и сбежал по ступенькам вниз.
— Ишь как еще бегает!
— Главное, что приехал, — облегченно вздохнул Никодим Агрикалчевич.
— Пускай себе, — несколько обиженно, хотя и с должным пониманием момента, согласился Владимир Васильевич. — Нужно же и академику когда-нибудь отдыхать. А то ведь света белого не видит. Симпатичный вроде мужик, но что-то для академика больно уж молодой.
— Ничего подобного, — возразил Никодим Агрикалчевич. — Руки-то. Руки у него… Обратили внимание? Руки всегда выдают возраст. Как ни намажься. Уж тут не подделаешь…
И вдруг он понял, какую допустил оплошность, не сравнив руки обоих гостей еще там, в предбаннике.
Музыка гремела. Разом гасили люстры, включали искусственный снег. Световые зайчики бежали по столам, лицам, скользили по мохнатым веткам украшенных елок, дробились и остро вспыхивали на зеркальной поверхности блестящих шаров. Потом вновь зажглась тысяча ламп наверху, и пары закружились в неистовом вихре.
Центр зала занимали теперь украшенные серпантином и блестками, неузнаваемо преобразившиеся ШМОТ-2, NB-9115 и «Латино сине флектионе». Вокруг машин, настроенных на режим игральных автоматов, толпился народ. Руководил играми новый контрольный редактор отдела информации Алексей Алексеевич Коллегов в яркой форме Главного кондуктора всех наземных путей сообщения. На нем была фуражка с лакированным козырьком и большой кокардой. Он кивал налево и направо, отвечая на многочисленные приветствия и поздравления. В самый последний момент его карнавальный костюм Рыжего решением специальной комиссии, в связи с назначением на новую должность, был заменен.
Тут же, возле машин, чемпион института Оводенко давал сеанс одновременной шахматной игры на двенадцати досках всем желающим.
В функционирующем неподалеку пресс-баре Иван Федорович Тютчин и Андрей Аркадьевич Сумм — оба в старинных кафтанах стряпчих поверх современных костюмов — спорили на публике о судьбах дискретного перевода. Разомлевший от жары Борис Сидорович Княгинин в расстегнутом на животе мундире его превосходительства сидел тут же, мерно похрапывая.
— Никодим Агрикалчевич! — подошел к заведующему отделением вестовой. — Произошла поломка двух блоков. Нужен мужчина. Подсобить.
— Сейчас что-нибудь придумаем.
Капитан мушкетеров выловил взглядом знакомую шляпу, венчающую вытянутое наподобие нуля лицо.
— Игорь Леонидович!
Шляпа приблизилась.
— Помоги ребятам.
Игорь Леонидович огляделся. Заметив в толпе Пажа, он направился прямо к нему, громыхая мушкетерскими сапогами явно большего, чем нужно, размера.
— Гурий Михайлович, такое дело. Требуется грубая мужская сила.
Паж пробовал возразить, жестами и взглядами давая понять, что он не один, а с дамой, однако Игорь Леонидович сказал: «надо», — и Гурия увели.
Оставшись вдруг без покровителя и защитника, Инна почувствовала себя в пышном, но легком своем одеянии так, как если бы на ней совсем ничего не было. Рядом не оказалось также ни странного танцора в голубом плаще, ни Ласточки, ни Триэса. Даже вовсе не симпатичный ей мушкетер, начальник отдела Игорь Леонидович Сирота, и тот скрылся куда-то. Ее бесцеремонно потеснил хоровод теней, призраков в белых саванах, среди которых она узнала некоторых сотрудников Правой лаборатории. Натанцевавшись, привидения взялись за руки и побрели по залу, точно блуждающие огоньки объявляясь то там, то тут.
Неожиданно ее шея, руки, лицо ощутили тепло, точно поблизости включили электрический рефлектор. Она оглянулась, вздрогнула и отступила на шаг.
— Узнаешь?
— Аскольд… — едва слышно пролепетала она, отказываясь верить собственным глазам и ушам.
— Вот и встретились.
— Ты откуда?
— Работаю теперь у Добросердова. Вместе с ним и приехал сюда. Уж очень хотелось увидеть всех вас. С огромным трудом его вытащил.
— Кого, академика?
Она что-то туго соображала.
— Полгода назад он, можно сказать, прямо с улицы взял меня в свой институт. Ты даже не представляешь, какой это человек. Фантазер, выдумщик, весельчак. И такая светлая голова! Обязательно вас познакомлю. Только не удивляйся. Он в карнавальном наряде…
— Я ничему больше не удивляюсь.
Инна прислушалась. Все вокруг постепенно стихало. Откуда-то издалека доносились размеренные протяжные звуки, точно ударяли в большой колокол.
— Часы бьют?
— Да, полночь…
Прямо на них, ловко лавируя в толпе, бежал официант с полным подносом над головой. Аскольд поднял руку. Официант подскочил. Искрящиеся пузырьки шампанского стремительно выскакивали из глубины на поверхность и лопались. В ярком свете прожекторов плясали мелкие брызги.
— Просто как в сказке, — сказала Инна, настороженно вглядываясь в лицо официанта. — По щучьему веленью…
Ей и в голову не могло прийти, что ни с каким волшебством это не связано: шампанское академику приказали подать Владимир Васильевич и Никодим Агрикалчевич, с возвышения наблюдавшие за ними.
— Вы-то как тут оказались? — обратилась Инна к официанту.
— Помогаем, — приторно улыбнулся тот. — Обслуживаем.
Внешне официант представлял собой некое среднеарифметическое между Саней Синей Курткой, соседом по автобусу от Минеральных Вод, и чопорным Виталием Евгеньевичем Пони, обитателем Дома почетных гостей в Приэльбрусье.
— С Новым годом! — поднял бокал Аскольд. — Будь счастлива.
На глаза у Инны навернулись слезы.
— Ты тоже.
— Еще изволите? — спросил официант.
Инна отвернулась, как бы желая поскорее избавиться от неприятных воспоминаний.
— Где остальные? — спросил Аскольд.
— Должны быть здесь.
— Пойду поищу.
— Гурий и Валера точно здесь.
— Я не прощаюсь. Еще увидимся…
Официант с подносом, все так же искусно вихляя всем телом, продвигался навстречу человеку в костюме охотника, который расслабленной походкой спускался по лестнице с ружьем наперевес в сопровождении двух молодых стройных охотников без ружей.
— Привет, Виталий Евгеньевич, привет, дорогой! — воскликнул доцент Казбулатов, легко перекидывая ружье в левую руку, беря с подноса шампанское и кивая своим джигитам, чтобы они тоже взяли. — Празднуете?
— Помогаем, — осклабился Виталий Евгеньевич.
— Профессора Степанова не видели?
— Никак нет.
— Вообще-то он принимает участие?
— Не могу знать, — потупил взор Виталий Евгеньевич.
— Вы бы поставили поднос на ступеньку, выпили с нами за встречу.
— Не имею права.
— Почему, дорогой?
— При исполнении…
Виталий Евгеньевич собирался уже улизнуть, но доцент крепко схватил его за блестящий лацкан.
— Летом опять приезжайте. Обязательно. Новую конференцию организовываем. Будет не хуже, чем в прошлый раз.
— Премного благодарен.
Доцент отпустил лацкан Виталия Евгеньевича и окинул раскинувшееся перед ним пространство орлиным взглядом. Увидев у подножья лестницы Зайчиху Клару с несколько тяжеловатой, как у большинства фертильных зайчих, задней частью, неспешно зашагал дальше — вниз.
— Пиф-паф! — вскинул он ружье.
Со своими молодыми помощниками Охотник находился от Зайчихи уже на том расстоянии, когда гром оркестра не мог заглушить звука выстрела.
— Ах! — дрогнули заячьи ушки.
— Приветствую вас!
— Это вы… Разве так можно пугать?
— Ну извините. Мы же старые знакомые. Да. Здесь много наших… Вот, двух орлов привез, — горделиво сказал доцент Казбулатов, пытаясь вспомнить фамилию этой славной представительницы отряда грызунов.
— Небось уж забыли меня?
— Калерия Николаевна… как можно? — Доцент Казбулатов зацокал, покачал головой.
— А то встретила я только что тут одну, — недовольно проговорила Зайчиха Клара. — Королеву из себя ставит. Даже не поздоровалась.
— Нэ надо скучать! — сказал доцент с прорезавшимся вдруг сильным акцентом.
— Да вы знаете, дорога тяжелая. В общем вагоне, билетов не достать. Устала я от этих мероприятий, товарищ Казбулатов. Сплошные карнавалы, конференции, совещания.
— В командировке или просто так? — поинтересовался доцент.
— От общества «Знание»…
Трое веселых ребят — Даша, Люба и Бородач — окружив их, принялись водить шутовской хоровод. Жанна д’Арк, переодетая в Гавроша, и еще несколько ионговок в карнавальных костюмах присоединились к ним.
— Бойцы вспоминают минувшие дни, — навис чей-то бас сзади.
Прорвавший круговую цепь хоровода Павел Игнатьевич Стружчук, которого Калерия Николаевна даже не сразу узнала, изображал переодетого в Бабушку Серого Волка и держал за руку свою неизменно молодую сотрудницу в платье Красной Шапочки.
— Не знаете, Альберт приехал? — спросил Павел Игнатьевич.
— Тут он. Конечно, тут.
— Приглашаю всех этим летом снова посетить Приэльбрусье! — горячо, с напором произнес доцент Казбулатов, и в ответ грянуло дружное троекратное «ура!». — Мне бы Сергея Сергеевича разыскать. Вы не видели его?
— Нет.
— Неужели никто не видел?
Заприметив давешнюю приятельницу профессора Степанова, стоящую в одиночестве, доцент направился к ней по краю зала, чтобы не мешать танцующим, но его опередил какой-то Рыжий. Он вступил с девушкой в беседу, и теперь Казбулатов вынужден был подождать.
Ждать, однако, пришлось слишком долго. Передав ружье одному из своих орлов, Охотник решил действовать. Он подошел вплотную к разговаривающим, деликатно кашлянул, но на него не обратили никакого внимания.
— Разве можно было отпускать такого талантливого парня? — уловил он обрывок разговора. — Да сейчас таких днем с огнем…
— Извиняюсь, — прервал доцент словоизлияния Рыжего, даже не подозревая, какой гнев заместителя директора института, пристально наблюдающего за ним с возвышения, он вызвал этим, казалось бы, невинным своим поступком.
— Что за тип? Откуда взялся? — возмутился Владимир Васильевич. — Что ему нужно от академика?
Капитан мушкетеров только встрепенулся, как петух, и ничего не ответил. Руководящий состав Института химии сидел за отдельным столом — Владимир Васильевич, несколько мушкетеров и Звездочет.
— Приглашаете неизвестно кого…
— Список готовил Виген Германович, — сухо заметил Никодим Агрикалчевич.
— Но утверждали-то вы!
— Признаю критику, — согласился Никодим Агрикалчевич. — Кто это? — обратился он к Кирикиасу.
Виген Германович промолчал.
— Это доцент Казбулатов из Приэльбрусья, — сказал Звездочет.
— Вы его пригласили?
— Ни в коем случае.
— Так вы его знаете?
— Впервые вижу.
Сергей Павлович рассеянно оглядел зал. Сквозь толпу танцующих, то и дело увязая в ней, пробирался Паж.
— Интересно все-таки, что этому доценту нужно?
— Ему нужен профессор Степанов.
Мушкетеры многозначительно переглянулись.
— Неплохо! — сказал кто-то. — Ищет профессора, а находит девицу.
— Это Коллегова, его сотрудница.
— Та самая аспирантка, у которой со Степановым был роман?
— Шумная история.
— Никакой истории не было, — решительно осадил начальника отдела Сироту Сергей Павлович. — Казбулатов привез подарок, так называемый «сувенир», но нигде не может найти Сергея Сергеевича. Вот он и решил передать через сотрудницу.
В этот момент сидящие за столом и впрямь увидели, как молодой клеврет Охотника извлек из внутреннего кармана черкески продолговатый сверток.
— Такой большой сувенир? — удивился Сирота.
— Племянника своего в аспирантуру хочет устроить, — подавил зевок Звездочет. — Только зря старается. Сергей Сергеевич все равно не поможет.
— Почему же? При большом желании…
За Инной, беседующей с рыжим академиком, наблюдали в этот момент не только институтские руководители, но и Дина Константиновна. Она стояла в стороне, как бы выпав из общего веселья, из карнавальной шумной толпы. Кто выбрал для нее это черное, траурное платье Бедной Лизы? Почему именно ей достался жребий быть одинокой и печальной весь этот необыкновенный праздничный вечер?
— Потому что до июля не успеет, — после небольшой паузы, как бы тщательно обдумав свой ответ Сироте, произнес Сергей Павлович. — Приемные экзамены в сентябре.
— Какое все это имеет значение?
— Исключительное, — только и сказал Сергей Павлович.
— Товарищи мушкетеры! — Никодим Агрикалчевич наполнил бокалы. — Ваше здоровье! Мы все неплохие ребята, одна гвардия, общее дело делаем…
— Только мало кто на своем месте сидит, — громко, чтобы услышали все, перебил его Виген Германович.
— Вот как ставишь вопрос! — Губы Капитана мушкетеров нервически дернулись. — Забываешься, Виген Германович. Теряешь меру.
— Мне уже нечего терять, — ответил Виген Германович, как бы в подтверждение своих слов водворяя на стол отекшую руку, безнадежно пораженную неостановимо растущими злокачественными клетками.
Он готов был наконец посмотреть правде в глаза и хотел встретиться взглядом с Никодимом Агрикалчевичем, но лицо бывшего контрольного редактора было уже устремлено вверх, к несуществующему потолку.
— Все хотят казаться хорошими, — продолжал Виген Германович, — справедливыми. А так ли уж много оставивших о себе действительно добрую память? Вот Самсон Григорьевич… Как помог он нам наладить всю работу в отделе! Машины, штаты, новое помещение… Помните?
Сидящие за столом переглянулись, испытывая неловкость. Игорь Леонидович наморщил лоб, как бы пытаясь сосредоточиться.
— Неужели Самсона Григорьевича не помните? — не поверил Кирикиас.
— Не помню, — простодушно признался Игорь Леонидович.
— А вы? — в растерянности обратился Виген Германович к Никодиму Агрикалчевичу.
— Не пойму, о ком ты.
— О Самсоне Григорьевиче. О Белотелове. Вы же на его место…
— Что-то путаешь, Виген Германович.
— Да вон же он.
— Где?
— Не туда смотрите…
Белотелов и Белоуков, оба облаченные в маскарадные арестантские костюмы, за отдельным небольшим столиком, расположенным неподалеку и несколько в сторонке от остальных, приканчивали вторую или третью бутылку искристого.
Никодим Агрикалчевич поспешил переменить тему разговора.
— Почему, товарищи, не все еще у нас идет гладко? — требовательно оглядел он присутствующих. — Кто виноват?
— Чаще всего обстоятельства. — Сирота бесцельно двигал свой бокал по столешнице взад-вперед. — Отсюда отдельные недостатки.
— Это конечно, Игорь Леонидович. В принципе ты прав. Но в чем заключается истинная причина? Не знаете? Я вам скажу. Кто-то влияет, товарищи… — Никодим Агрикалчевич понизил голос до шепота. — Пользуется нашими слабостями. Усугубляет недостатки. — Никодим Агрикалчевич откашлялся. — Было время волюнтаризма, когда обвиняли ученых. Того же Степанова. Мол, кетены во всем виноваты. Но потом выяснилось, что дело гораздо сложнее и серьезнее. Причина много глубже. Говорю вам как на духу. Как материалист материалистам. Как мушкетер мушкетерам…
— Как Капитан мушкетеров, — опять съязвил Виген Германович.
— В данном вопросе не играет значения… Так вот. Постоянные вредные влияния накладывают на нас, товарищи, большую ответственность, заставляя повысить внутреннюю готовность, поднять уровень, ускорить, улучшить…
— Вы какие влияния имеете в виду?
— А взять хотя бы твои интерапторы, Виген Германович. Много есть среди них очень вредных… Вообще нельзя забывать, с каких языков мы переводим.
— С каких же?
— Будто сам не знаешь. С иностранных, Виген Германович. С иностранных…
Впрочем, этому сугубо теоретическому диспуту так недоставало участия какого-нибудь серьезного теоретика. Но где уж было его теперь взять? Имелся когда-то в институте один, да весь, что называется, вышел.
— Танцевать! Танцевать! — послышалось откуда-то сверху. — Все танцуют. Последний танец.
Едва они поднялись из-за стола, как их подхватила и понесла за собой пестрая, шумная толпа, в которой они растворились бесследно.
Последний танец был бесконечным. Он продолжался час, два или несколько дней. Инна снова танцевала с Гурием, Аскольдом, Сергеем Павловичем Скипетровым, доцентом Казбулатовым, с академиком Добросердовым, Андреем Аркадьевичем Суммом и, кажется, с кем-то еще.
Домой она добралась не чуя ног. Ее провожал то ли Гурий, то ли Аскольд. Или на этот раз она вернулась все-таки вместе с Алексеем? Новогодняя юбилейная ночь все спутала, смазала, перемешала.
Проснувшись далеко за полдень, Инна подошла к окну, раздернула шторы и увидела, что все засыпано пушистым искрящимся снегом. В небе сияло по-зимнему далекое, ослепительно белое солнце. Его лучи, проникая в комнату сквозь двойное стекло, несли с собой тепло и ощущение близкой весны, быть может, обманчивое.
— Мама! — позвала Тонечка, осторожно приоткрыв дверь. — Ты уже встала?
…И когда, ровно год спустя после той памятной командировки в Приэльбрусье, отправляясь с женой отдыхать на юг, профессор Степанов попытается собрать воедино факты, события, мысли и чувства, которыми жил еще совсем недавно, то окажется, что события не исчерпываются фактами, мысли расходятся с чувствами, а концы никак не удается свести с концами. Пожалуй, не было в тех сумасбродных днях ни правдоподобия, ни капли здравого смысла. Как, например, мог он летать над цветущим лугом без крыльев? А если крылья имелись, то куда они делись впоследствии? И коли появление на поляне перед Домом почетных гостей давно вымерших животных можно было, пусть с натяжкой, объяснить хотя бы тем, что доцент Казбулатов ухитрился вырастить их в инкубаторских условиях Приэльбрусья из найденных где-то в вечных льдах Ошхамахо зародышей, то как было объяснить факт превращения растения-заморыша в гигантскую Музареллу Фестивальную?
Всю зиму и весну Сергей Сергеевич болел. Он стал еще сильнее сутулиться, одевался по-стариковски небрежно и, казалось, с трудом тянул лямку от недели к неделе, из месяца в месяц. Ехать летом никуда не хотелось, но Дина Константиновна настояла, и в самом начале июля они отправились на юг.
Почему-то в последние дни перед отпуском Дина несколько раз вспоминала в сущности невинные, шутливые новогодние нашептывания Сергея Павловича, его обещание помочь ей обрести покой. Состояние здоровья мужа все больше ее беспокоило. По ночам ей снились кошмары. Однажды приснилось, что Сергей Сергеевич провалился куда-то.
Пока самолет, взявший курс в сторону тепла, моря и солнца, продолжал подъем, Триэс чувствовал себя так, как если бы его погрузили в пучину безмолвия, в гнетущую, беспросветную тьму. Все стало прошлым. Будущего не существовало.
Никогда так остро Сергей Сергеевич не ощущал полное свое одиночество. Он никому больше не был нужен: ни сотрудникам, ни дочери, ни Дине, которая еще ждала от него чего-то, а он уже ничего не мог ей дать.
Жизнь исчерпала себя. Он задыхался. Не хватало воздуха. Кислород превратился в углекислоту.
«Это мне за все, — смиренно думал Сергей Сергеевич. — За предательство. За Инну. За Дину. За Таганкова. За Музареллу Фестивальную».
Но и себя почему-то тоже чувствовал преданным.
Дышать стало просто нечем. Он захрипел. Жена бросилась по проходу.
— Помогите! Врача!
И уже кто-то из пассажиров протягивал таблетку, но дотянуться до Сергея Сергеевича оказалось невозможно. Он летел совсем в другом направлении, все стремительнее удаляясь от остальных.
Тем временем внизу, на земле, новый, молодой Сергей Сергеевич Степанов отправлялся в иное далекое путешествие. Светила в небе располагались самым благоприятным для него образом, земные обстоятельства складывались удачно, и удивительное, сладостное состояние, предчувствие решающих перемен вот-вот готово было охватить его душу. И чем дальше улетал, удалялся от протянутой ему таблетки один Сергей Сергеевич, тем вернее приближался другой к звездному своему часу, к неведомой миру истине, к состоянию всевластия, всеведения и свободы, через которое только и дано человеку понять, почему вертится земля, зачем дана ему жизнь, чем приводится в движение колесо дней и явлений. Разлетаясь в разные стороны, оба Сергея Сергеевича тем не менее устремлялись в один и тот же пункт неуловимого пространства, где земля соприкасается с небом, а бесконечные параллельные все-таки пересекаются.
Игра есть усилие, попытка выйти из сферы логики, потому что логика приводит к мысли о смерти… Ничего путного не можем мы ждать, пока человек не станет размножаться почкованием или делением, уж раз ему необходимо размножаться во имя цивилизации и науки.
Темным ноябрьским вечером по Четвертому проспекту Монтажников двое странного вида граждан волокли жалкое бесчувственное тело, подхватив под руки с разных сторон. Ноги несчастного, более походившего на тряпичную куклу, нежели на существо, еще подающее признаки жизни, оставляли глубокие борозды в раскисшем, хлюпающем снегу, но тотчас эти неверные прочерки затягивало жидкой кашицей, и уже в нескольких шагах не оставалось следов. Светло-серый ворсистый балахон пожилого, который поддерживал несчастную жертву справа, понизу был изрядно испачкан грязью. Человек тяжело дышал, очки сползли на кончик носа, расширенные от натуги глаза маниакально светились, а щеточка седых усов хищно вздернулась, как у кролика, обнажив ряд неправдоподобно белых и ровных искусственных зубов. Губы же его более молодого напарника в кожаном, поскрипывающем при каждом шаге пальто были презрительно сжаты, будто ему стоило больших трудов преодолеть собственное отвращение. Позади, на некотором удалении, припадая на левую ногу, плелся самый из них молодой — длинноволосый субъект в спортивной куртке, поблескивающей в ртутном свете фонарей, яркой лыжной шапочке и сильно потертых джинсах, обтягивающих его тощие, длинные, кривоватые конечности. Этот тоже был в очках, впрочем совершенно темных и потому неуместных ночью, ибо если в это пасмурное время года солнце случайно и выглядывало днем, то уж теперь оно наверняка находилось недосягаемо далеко, по другую сторону земли. Перевесившись на один бок, самый молодой нес туго набитый портфель, столь же для него нелепый, как и солнцезащитные очки.
Необозримый, безнадежно отсыревший Четвертый проспект Монтажников, залитый жасминовым светом фонарей, пах остывшей баней и отгоревшим топливом, хотя машин, как и пешеходов, не было видно. Лишь редкие светофоры, нервически перемигиваясь, открывали и закрывали путь отсутствующему транспорту. Вскоре подозрительная компания свернула за угол. Молодой человек с портфелем задержался, опасливо озираясь, и вперевалочку побежал догонять остальных.
— Эй, не туда!
Шедшие впереди остановились. Кожаное пальто ослабил поддержку, и обмякшее тело почти целиком оказалось на попечении пожилого. Голова пострадавшего дернулась, беспомощно упала на грудь. Приближающийся молодой человек пальцем свободной руки указывал на дом, громоздившийся в глубине двора, на той стороне улицы, перпендикулярной проспекту. Подойдя, он заглянул в безжизненное лицо.
— Небось уже дуба дал.
Кожаное пальто ничего не ответил, тогда как пожилой сердито засопел, нервно закашлялся.
— Какой же ты пошляк, Тоник… Кхе! Откуда столько цинизма?
Он упрямо встряхнул податливую ношу, Кожаное пальто подхватил, и они двинулись наискосок, прямо на красный свет. Глухо стукнулся о мостовую сначала один, потом другой ботинок пострадавшего, будто с тротуара скатили детскую коляску. Что-то булькнуло, засипело у него внутри, и все трое прибавили шаг.
Улица ползла боком. При рассеянном искусственном освещении глаза седого желто-зелено светились из-за круглых стекол очков.
— Антон! Это безумие. Кхе!
Белый клеклый налет запекся в уголках губ.
— Поменяйся с Тоником, — прозвучало в ответ. — Пока все идет по плану. Только возьми у него портфель. Там документы, ключи от квартир, письма и телеграммы. Отправишь все завтра утром.
— От каких квартир?..
Они едва успели остановиться, заслышав отчаянный перезвон неведомо откуда выскочившего трамвая. Неотснятой кинопленкой стремительно пронеслись пустые, освещенные окна. Громыхнуло, тренькнуло, утробно прогудело, и вислозадый трамвай, виляя красными хвостовыми фонарями, утек по невидимым, затянутым снежной кашицей рельсам.
Земля продолжала дрожать и вибрировать. Трое не двигались с места. Над их головами шипело, испуская мертвенный свет, одно из искусственных неоновых светил, да в некоторых подъездах запертых на ночь магазинов скучно мигали сигнальные лампочки. Дома глядели остекленевшими глазами нижних этажей, множились, размываясь в ореоле зависших над асфальтом стеклянных баллонов со светящимся газом.
Через оптические линзы очков глаза Седого казались огромными. Кожаный Антон сунул свободную руку в левый карман, извлек аптечную упаковку, продавил большим пальцем фольгу, выкатил на язык маленькую таблетку.
— Еще бы чуток — и каюк! Для него даже лучше, — кивнул Тоник в сторону доходяги.
— Ничего умнее не мог придумать? — сорвавшимся бабьим голосом прикрикнул на него старшой.
— Молчи, придурочный.
— Нахал! Сопляк! Кхе! Антон!.. Антон Николаевич, что же это? Кхе! Я ведь ему в отцы гожусь.
— В деды, — невозмутимо уточнил Тоник.
— Что? Как ты сказал? Кхе!..
— Не уподобляйся, — попытался успокоить Седого названный Антоном Николаевичем. — Не обращай внимания. Ну что ты хочешь… Dementia præcox[7]…
Колючие усики прыгали. Лязгала вставная челюсть. В гневе Седой — звали его Платоном — едва не потерял контроль над собой. Сказывались последствия старой контузии.
— Ладно, пошли.
Вся компания вновь двинулась вдоль плохо освещенной улицы. Через темный двор подошли к десятиэтажному зданию, возле застекленного подъезда которого сиротливо ожидали две белые санитарные машины с красными крестами по бокам.
Тот, кого втаскивали по ступенькам под козырек, был, казалось, совсем уже плох. Беспорядочно заросшие, землистого цвета щеки запали, нос заострился, плотно сомкнутые, все в лиловых потеках губы завяли, а веки приобрели какой-то мертвенно-синюшный оттенок. Грязный, растерзанный, сбившийся у подбородка шарф и старое, кое-где порванное пальто из такого же серого, ворсистого, как и у Седого Платона, толстого материала имели самый неприглядный вид, тогда как отсутствие на пострадавшем какого-либо головного убора создавало реальную опасность дополнительных затруднений, и без того очевидных. Тоник сейчас же сдернул со своей головы вязаную красно-синюю шапочку болельщика ЦСКА, стал прилаживать ее жмурику. Так оно выглядело все-таки поприличней.
Ввалились в вестибюль, в гулкую тишину больничного аквариума. Необъятных размеров дежурная в белом халате преградила путь.
— Беру на себя.
Сказано это было сквозь зубы и прозвучало едва слышно. Кожа пальто деловито скрипнула, Антон Николаевич склонился, что-то доверительно зашептал санитарке на ухо. Тоник тем временем подхватил пострадавшего за ноги.
— Где направление? Разденьтесь. Нельзя! — опомнилась вдруг дежурная, но пока она разворачивалась, будто тяжелый танк, вскочивший в лифт последним Антон Николаевич успел нажать кнопку.
Мотор взвыл. Их понесло наверх.
Пахло лекарствами. Фанерные стены кабины были вкривь и вкось исцарапаны безобразными надписями. Царапали, видно, исподтишка, второпях, при свидетелях.
Когда с пострадавшего сняли ужасающего вида пальто, еще более непристойными показались его замызганные ботинки и брюки, хранящие следы самого варварского обращения.
После лифта пришлось подняться на полэтажа пешком. Остановились перед обшарпанной дверью с облупившейся белой краской и черной небольшой траурной табличкой «Отделение социально-психологической помощи. Посторонним вход воспрещен». Отдышались. Наконец Антон Николаевич позвонил. Подождали. За дверью все было тихо и безнадежно. Позвонили еще раз. Потом еще.
В конце концов им открыли. Круто загнутые наверх реснички сестры несколько раз удивленно дрогнули. Недоумевающий взгляд задержался на юном Тонике.
— Нам назначено, — решительно двинулся кожаным плечом вперед Антон Николаевич.
— Кем? — хлопнули реснички.
— Профессором.
— Профессором Петросяном?
— Вот именно.
— Грант Мовсесович не предупреждал.
— Передайте: его спрашивает коллега, доктор Кустов. Скажите: профессору звонили.
— Тогда пройдите. Подождите здесь.
Сестра процокала на каблучках к застекленной двери, мягко притворив ее за собой.
Стены просторного тамбура имели какой-то неопределенный, скорее всего оливковый цвет. Жестяная банка из-под атлантической селедки стояла на полу. Она ломилась от окурков. Невыветривающийся табачный дым ел глаза. Меж двух больших окон без занавесей, выходящих в непроглядную ночь, стоял потертый диван, куда они первым делом положили страдальца, подсунув под голову сложенное изнанкой наружу пальто. Усохшее тело заняло так мало места, что и они поместились с краешку, обнаружив вдруг удивительное сходство поз и выражений.
Ожидание затягивалось. Антон Николаевич взглянул на часы.
— Подпишешь профессору свою книгу.
Платон нервически кашлянул и потянулся к пухлому портфелю.
— Не обязательно сейчас. Успеется.
— А здесь клево, ребятки! — развязно заявил Тоник.
Антон Николаевич сердито обернулся. У Седого Платона дернулись усики. «Наглец! — подумали оба, не сговариваясь. — Нашел себе приятелей…» Все трое, однако, продолжали молча сидеть на больничном диванчике, тесно прижавшись друг к другу, словно бы опасаясь разлада, готовые скорее пожертвовать святыми принципами педагогики, нежели единством, основанным на тайной ли договоренности, общем преступлении, горе, деловом интересе, родственном или ином праве, так или иначе всеми тремя признаваемом.
Застекленная дверь вдруг распахнулась. В пролете возникло что-то большое, черное и мохнатое. Низко надвинутый на лоб каракуль волос. Могучие плечи. Кряжистые ноги из-под разлетающихся пол халата. Профессор Петросян в сопровождении медицинской сестры двигался навстречу посетителям. Профессор Петросян приближался неумолимо. Его налитые кровью кабаньи глаза смотрели не мигая.
Трое посетителей начали одновременно подниматься с дивана. Трое медленно отделились от недвижного тела — словно от куколки, уже пустой. Трое не без робости смотрели на приближающегося профессора, а тот, в свою очередь, прощупывал их своим опытным взглядом, просвечивал мысленным рентгеном насквозь. «Кто этот долговязый, теребящий в руке лыжную шапочку? — спрашивал себя профессор Петросян. — Кто второй? Что собой представляет третий, похожий на стареющего актера Эдуардо де Филиппо?»
Но тут профессор ошибся. Самым непростительным для психолога-психиатра образом. Третий был как раз не актер, а писатель, печатающийся под псевдонимом Платон Усов.
— Чем могу быть полезен?
Профессор Петросян засовывает лохматые руки в карманы халата. Большие короткие пальцы туда не влезают, не помещаются там, остаются снаружи. Профессор Петросян покачивается, перенося центр тяжести с пяток на носки — и снова на пятки.
— Я Кустов Антон Николаевич. Доктор наук.
— Очень приятно. Петросян Грант Мовсесович.
Профессор извлекает из бокового кармана халата тяжелую ладонь, протягивает, жмет без энтузиазма.
— Вам должны были звонить.
— Когда?
— Вас должны были предупредить…
К сожалению, у профессора нет пока полной ясности. Нет уверенности. Кто именно звонил? Кто такой доктор Кустов? Что за фрукт? При чем остальные? Целая банда — черт их там разберет.
— Прошу, — говорит профессор, резко выбрасывая ладонь вбок.
— А его куда? — интересуется Тоник.
Профессор Петросян привычным взглядом окидывает диван, проводит ладонью по выбритой до синевы щеке, переглядывается с сестрой.
— Им займутся.
— Доктор, это опасно? Кхе!
Вопрос неуместен. Наивен. Преждевременен. Непрофессионален.
— Доктор, кхе! Мы вас очень просим: сделайте что возможно.
Седой Платон де Филиппо суетится возле портфеля, достает сперва новую, пахнущую типографской краской книгу, следом за ней — бутылку марочного армянского коньяка.
Антон Николаевич и Тоник обмениваются взглядами. Антон Николаевич смотрит на Платона де Филиппо как на полоумного. Нет, это что-то из ряда вон. Это непостижимо! В коридоре, при посторонних… Полный кретин! Даже такого простого дела нельзя поручить.
Профессор Петросян берет книгу, раскрывает на первой странице, благосклонно знакомится с посвящением на титуле, написанным шариковой ручкой коряво и наискосок, удовлетворенно кивает, заглядывает в конец, вычитывает там имя, отчество и фамилию автора, выпячивает нижнюю губу. Потом с самым заинтересованным видом разглядывает этикетку на бутылке.
Антон Николаевич сгорает со стыда. Антон Николаевич осознает весь комизм создавшегося положения. Антон Николаевич понимает, что коньяк тут явно некстати. Что доктора коньяком не смутишь, не проймешь. За плечами профессора Петросяна наверняка большой профессиональный и практический опыт.
— Non lo bevo mai, mai, — обращается профессор к Платону де Филиппо по-итальянски. — Per il fegato, sa, è pessimo, — говорит он, вежливо возвращая бутылку. — Si dice anche che per gl’intestini[8], — добавляет, чтобы писателю Платону Эдуарду де Филиппо все было до конца ясно. Как с самого начала это было ясно Антону Николаевичу. — А за книгу спасибо. Весьма признателен вам, Платон Николаевич. Прочту с удовольствием. Непременно. Прошу!
Волосатый короткопалый кулак профессора разжимается. Выгнутая его ладонь превращается в клюв лебедя, нацеленный в сторону застекленной двери.
Они идут следом. Становится жарко. У Тоника пылают щеки. Он расстегивает молнию на двухцветной, как и лыжная шапочка, куртке: в основном синей, но с красными полосами на рукавах.
Скромную обстановку профессорского кабинета составляют письменный стол, кресло, кушетка, шкаф для бумаг, вешалка в углу, портрет на стене и два стула. Они раздеваются. В скромном и маленьком профессорском кабинете они привычно рассаживаются рядком на кушетке. Теперь Грант Мовсесович сверху вниз взирает на посетителей.
— Простите, уважаемые, — обращается он к присутствующим. — Я хочу спросить. — Профессор вскидывает брови, округляет глаза. — Почему именно вы? У него что, нет жены, близких родственников?
— Никого.
— Жена недавно скончалась. Кхе! Такая славная женщина…
— Ну, положим… Это не совсем так… — поправляет товарища доктор Кустов. — Жена у него, строго говоря, есть…
Профессор Петросян внимательно выслушивает каждого. В борении мнений рождается истина. Некоторая противоречивость ответов свидетельствует, видимо, о сложности ситуации. Профессор Петросян помечает что-то в своей тетради, делает про себя предварительные выводы, несколько раз обращается за разъяснениями к Антону Николаевичу. Как доктор к доктору. Как коллега к коллеге.
Три пары ушей жадно ловят каждое слово профессора. Три пары глаз сосредоточены на его переносице. Будто не только коллега Кустов, но и остальные двое тоже готовы и хотят отвечать.
Профессор Петросян, однако, медлит с новыми вопросами. Профессор Петросян откладывает на неопределенный срок уточнение интересующих его деталей. Дальнейшее прояснится в ходе обследования. Пока же графы «семейное положение» и «профессия» он оставляет пустыми.
— Нельзя ли поместить его в отдельную палату? Кхе! С учетом того, что он все-таки имеет право. Как участник и инвалид. С учетом заслуг, я имею в виду.
Профессор Петросян заверяет клиентов, что таких условий, как в его отделении, они не сыщут нигде.
— Почти нигде, — уточняет. — Мы лечим не только лекарствами, — произносит он загадочную фразу, бросает пудовые кулаки на столешницу, выпрямляется в кресле и предлагает посетителям самим убедиться. — Ecco![9]
Поощряемые Грантом Мовсесовичем трое посетителей поднимаются с кушетки. Трое выкатываются из уютного кабинетика — впереди Кустов, за ним Платон. Тоник с портфелем замыкает шествие. Тотчас перед ними возникает препятствие: затянутая веселым ситцем в цветочек еще одна застекленная дверь. «Отделение кризисных состояний», — гласит надпись. И тут же другая, прямо под нею: «Посторонним вход строго запрещен».
Откинув мешающую полу халата, профессор по локоть засовывает руку в бездонный карман своих брюк. Он извлекает звенящую связку ключей, выбирает самый игрушечный — как бы ключик от кукольного дома — и вставляет в прорезь замка. Дверь оказывается массивнее, чем ожидалось. Ее застекленность с обеих сторон носит, оказывается, исключительно декоративный характер. Как и фривольная легкость ситцевых занавесок.
За бункерной этой, железной, пуленепробиваемой дверью просматривается волнующий полумрак. Лампы, лампочки и лампады всюду горят вполнакала. Вместительные, топкие кресла обтянуты жирно блестящей искусственной кожей. Они придают всей обстановке некий эротический привкус. Прозрачные рыбки в прозрачном аквариуме плавают среди ползучих представителей вечнозеленой тропической фауны. Тяжелые синие шторы висят на окнах. Топкий ковер на полу напоминает выкрашенную в цвет морской волны шкуру леопарда. Овальный полированный стол в холле будто специально предназначен для спиритических сеансов. Пять или шесть дверей из натурального дерева в круто скругленной стене, причудливо изогнутая бронзовая и латунная фурнитура — все это совокупно производит впечатление уюта и роскоши, навевает мысли о чувственных наслаждениях и мистических откровениях. Все это куда более соответствует стилю маленькой частной дорогой европейской гостиницы конца прошлого века, нежели итогам титанических усилий профессора Петросяна по организации уникального отделения кризисных состояний. По созданию, стало быть, в условиях обычной городской больницы наиболее благоприятных бальнеологических условий для пациентов его отделения. Даже стены и те обтянуты пупырчатой серой холстиной, то ли звукоизоляции ради, то ли нарочно для того, чтобы поразить воображение пришельцев.
— Неплохо. Кхе!
— Ну что ты… Клево!
Профессор Петросян замедляет шаги. Профессор Петросян останавливается на крутом повороте. Профессор Петросян обращает внимание гостей на тщательно вычищенную золотую табличку.
— Номер три, — читает Тоник.
— Помещу его сюда, — говорит Петросян. — Одного. Как просили…
Тоник выглядывает из-за голов впереди стоящих. Профессор Петросян нажимает какие-то кнопки на щите, щелкает хромированными выключателями, толкает какие-то рычажки, подробно рассказывает, обращаясь преимущественно к доктору Кустову — единственному здесь представителю мира науки — о возможностях уникальной записывающей аппаратуры.
— Венгерская? — интересуется Тоник.
— Отечественная, — недовольный, что его перебили, замечает профессор.
«Наконец-то научились делать как следует», — одобрительно думает Тоник, который является, в общем-то, гораздо большим специалистом по этой части, нежели Антон Кустов.
— Включается автоматически… — продолжает профессор. — Что позволяет полностью контролировать… Фиксировать бредовые состояния… Обеспечивать системно-функциональный анализ… Совершенствовать диагностику… Таким образом, психотерапия… Таким образом, соматика… Понимаете?.. Соматическая кинематика… С помощью ЭВМ…
Доктор Кустов проявляет интерес. Доктор Кустов интересуется электромагнитными помехами. В частности, скрипом кровати. В частности — непредусмотренным храпом. Покашливанием. Другими простудными явлениями. Что, эти звуки тоже записываются?
Профессор Петросян многозначительно улыбается. Профессору Петросяну приятно беседовать с образованным человеком. Профессор Петросян давно уже ждал этого каверзного вопроса. Теперь он рад на него ответить.
— Имеется блокировка. Взгляните сюда. Частотно-модуляционная выборка…
«Ни хрена не понимает, а лезет, — думает Тоник с обидой. — Тоже мне, доктор-моктор. Кустов-Капустов. Сосиску тебе в рот! Специалист широкого профиля…»
Платон не слушает. Ему скучно.
— Кхе!..
Но он чувствует себя в то же время обязанным профессору и потому монотонно повторяет как бы в сторону, как бы в руку, как бы одной лишь вежливости ради:
— Вот это да!.. По последнему слову техники… По последнему слову!.. Кхе!..
Для четверых бокс № 3 тесноват. Для четверых бокс № 3 маловат.
— Интересно, как у них тут со жратвой? — тоже как бы в сторону, как бы в руку, как бы себя самого спрашивает Тоник.
Однако профессор Петросян решает лично ответить на этот вопрос. Профессор Петросян говорит:
— С едой не очень. Так что лучше приносить из дома.
Тоник шмыгает носом: вот уж не ожидал, что его услышат. Профессор Петросян скребет подбородок. Его гладко выбритая щека отливает уже не синим — лиловым. «Армян — лиловый баклажан», — думает Тоник.
Тут и Платон оживляется, начинает проявлять активность. «Небось потом статейку накропает, деньгу зашибет, — догадывается Тоник. — Чего-нибудь такое про научно-технический прогресс. Хрен он в нем чего понимает! Интересуется, сука, время тянет, пока тот в тамбуре на продавленном диванчике концы не отдаст. А чего им? Один хрен…»
Но вот они возвращаются в профессорский кабинет и уже там продолжают неторопливую беседу. Не, честно, Тоник бы им сейчас сказал. Выдал бы. Только боязно как-то все дело испортить.
— Строго говоря, весьма и весьма… С научной точки зрения…
— Кхе! Кхе!..
— Психатика-соматика…
— Проблематика…
— Да-да…
Тут Платон наклоняется к Тонику. Что-то шепчет. Кашляет в ухо. «Сука, — думает Тоник, выслушав до конца. — Человеколюб, porca madonna![10] Митинговал больше всех, а смывается первым». Однако берет себя в руки, сдерживается при постороннем. «Ладно, хрен с тобой, бери. Мне носить меньше». Щелкает замком, роется в портфеле, достает что-то, передает. Платон рассовывает это «что-то» по карманам — профессор Петросян даже не успевает заметить, что именно. Какие-то бумаги, гремящие железки…
— Кхе! Кхе! Извиняюсь, — и пятится к двери.
— Строго говоря, мне тоже пора, Грант Мовсесович. Кажется, мы обо всем договорились, коллега. — Кустов протягивает профессору визитную карточку, на которой указаны титулы Кустова, координаты Кустова, его служебный и домашний телефоны. — Если что понадобится. С научной точки зрения…
— Не забудьте взять вещи больного, — предупреждает профессор.
— Тоник заберет.
«Дерьмо собачье, — думает Тоник. — Что я вам, мальчик на побегушках? Портфеленосец? Мне больше всех надо? Доброхоты вшивые. Этот к девке потопал. А старый хрен небось опять на кладбище — на ночь глядя…»
Горечь остается в душе, оседает, так и не выплеснувшись. А тех и след простыл.
Что делать Тонику?
Сидеть и ждать. Вот что делать. Ждать и сидеть. Пока что-то там не определится. Пока кто-то не распорядится. А профессор и не думает. Погрузился по уши в свои дела, мысли, истории болезней.
«Морда — как маринованный баклажан, — думает Тоник. — И похож, сука, на вепря».
— Это… Я извиняюсь…
Профессор Петросян прекращает писать. Профессор Петросян прекращает думать. Он поднимает голову от стола.
— Вам что?
— Я это… От Антон Николаича… Тут портфель его. И очки, — говорит Тоник, протягивая профессору заляпанные грязью очки с треснувшим стеклом.
— Сдайте сестре! Подождите за дверью!
«Ну вот, разорался, — думает Тоник. — Больно ты нужен! Va fan culo![11] Морда баклажанья… Я-то при чем?»
Он снимает с вешалки куртку. Стаскивает с тырчка лыжную шапочку и выходит не прощаясь. В тамбуре, где на полу по-прежнему стоит большая жестяная банка с окурками, уже никого. Диванчик пуст. За двумя темными окнами без штор, в которых, будто в пригашенных зеркалах, отражается искаженная неровностью стекол фигура Тоника, виднеется россыпь далеких городских огней. Хотя и не опасно, а подойти близко боязно. Кажется, сейчас закружится голова, сорвешься и вывалишься, и полетишь вниз — в этот черный провал.
На улицах грязь. Машины размешивают, размазывают ее, разносят по всему городу. Зима идет, но не приходит. Осень уходит — никак не уйдет.
Часу во втором или третьем ночи человека известной наружности можно было увидеть в противоположном от Четвертого проспекта Монтажников конце Москвы — на улице Строителей-Новаторов. В четырнадцатиэтажной башне, к которой он теперь направлялся, горело уже только одно окно, не считая вертикальной перфорации лестничных пролетов. Удостоверение с фотографией на имя заведующего лабораторией Института биологических исследований Антона Николаевича Кустова лежало в левом нагрудном кармане его пиджака вместе с очками, которые, впрочем, он не носил постоянно, а находившийся также при нем паспорт имел штамп прописки, в точности соответствовавший адресу позднего его возвращения.
Не дойдя шагов сто до дома, человек остановился, запрокинул голову, стал высматривать что-то в вышине, считать этажи, и результаты этого подсчета, кажется, огорчили его. Он снова пересчитал — и снова расстроился. Лучше бы то окно не светилось.
Какое-то время человек колеблется. Какое-то время он стоит посреди тротуара в глубокой задумчивости и нерешительности. Но вот человек по фамилии Кустов — во всяком случае, в качестве такового он находится сейчас тут — заходит в темный двор, останавливается возле красных «Жигулей», проводит рукой в перчатке по лобовому стеклу с примерзшей к нему снежной крошкой, отпирает дверцу. Дверца щелкает. Из сумеречного нутра веет холодом нежилого, к которому примешиваются слабые живые запахи резины и машинного масла. Кожа пальто реагирует на каждое его движение. Словно кто-то невидимый тайно наблюдает за Антоном Николаевичем Кустовым, невольно выдавая себя этим неприятным поскрипыванием.
Примостившись на краешке сиденья, он запускает руку вглубь, в черноту и вот уже отключил сигнализацию. Потом вынимает из кармана пальто туго обтянутый бумагой сверток — вроде небольшой толовой шашки, — прячет его где-то в недрах и невольно вздрагивает, встретившись с собственным взглядом, отраженным в зеркале. Некоторое время он с недоверием вглядывается в вылепленное из тени и света лицо двойника: в светящиеся зрачки, провалы глазниц, разделенные ложбинкой переносицы и подчеркнутые снизу полоской упрямо сжатых губ, — и вот уже пытается вылезти из машины. Тянется ногой к земле, но не достает. Возникает мгновенное ощущение пропасти, гибельного провала. Наконец твердь нащупана. Слышно, как хрустнула подмерзшая за ночь почва.
Кустов снова включает сигнализацию, хлопает дверцей, звенит ключами, выдавливает таблетку на ладонь, давясь, проглатывает на ходу. Входит в подъезд, вызывает лифт, нажимает кнопку девятого этажа. Спохватывается. Нажимает «стоп». Кабина дергается и застывает. Кустов снова нажимает — в этот раз на седьмой. Даже бросило в жар. Когда-нибудь он так выдаст себя с головой. Этим — и еще постоянной путаницей с ключами.
В коридорчик-тупик выходят наружные двери трех нумерованных боксов, трех маленьких крепостей, от одной из которых у Кустова имеется ключ. Теперь ему нужно расслабиться. Расслабиться — и вперед. Как ни в чем не бывало. Вперед! — командует Кустов. Он поворачивает ключ, замок поддается, дверь открывается. Еще даже и не успев войти, он ощущает незримый отпор, враждебное поле, разделительную полосу отчуждения.
— Был у врача, — говорит он уже из передней, потом сидели с ребятами…
Мерзкая интонация. Ложь полуправды. Полуправда лжи. Он себя ненавидит в этот момент. Презирает. Почему эта старая женщина в некрасивом домашнем халате с отечным, совсем каким-то чужим лицом имеет над ним такую власть? Почему он ее боится? Зачем оправдывается?
— Тебе звонили. Есть будешь?
Сигарета, оставленная на блюдечке из-под варенья, дымит. Желтое масло никотина расползается по белой глазури. Первая атака отбита. В общем, кажется, обошлось. Или вот-вот обойдется.
— Кто звонил? — спрашивает Кустов.
— Разыскивали с работы. Ты что, там не был сегодня? Раньше ушел?
Пестрые кухонные занавеси не сходятся до конца. В промежуток просунулась фаллическая шишка кактуса — насыщенного хлорофиллом колючего огурца. Жена Кустова питает слабость к кактусам. «Наверно, за то, что они тоже уродливы», — думает Антон Николаевич.
А женщина чувствует: снова обман. Вместо мужа явился чужой. И так изо дня в день. Вот уже целый год. Сколько такое можно вынести? Сколько еще придется терпеть?
«Сейчас начнется вторая атака, — догадывается Антон Николаевич. — Пойдет глотать лекарство. Пить капли. От сердца». И точно — точно! — из ванной слышится стук лекарственных пузырьков, жалостливое бульканье воды. И так вот двадцать лет напролет. Двадцать лет тоталитаризма, тирании, подотчетности, страха. Невыносимо!
Женщина начинает хождение по комнате, по кухне и коридору, стягивает халат на груди. Взгляд становится гнилым и мутным от слез. Дыхание — прерывистым. Вот-вот начнется истерика. Ах нет, приступ — вот как называется это.
Отключиться, отвлечься, не думать, лечь и забыться. Но даже и в мыслях своих он уже не властен. Под постоянным рентгеном. Хроническая лучевая болезнь.
Мглистые облачка табачного дыма покачиваются под низким потолком кухни, высвеченные потоком электрических квантов, испускаемых яркой лампочкой. Напряжение постепенно спадает. Пытка отсрочена. Пытка окончена. Заключенного возвращают в камеру.
Жена наливает Кустову свежий чай, оказывает мелкие знаки внимания. Их уже накопилось столько, что Кустову вновь вдруг становится легко и свободно. Прежний, еще недавно стоявший на пороге квартиры, пытаемый и страдающий Антон Николаевич словно куда-то исчез, испарился, вытек, а место его занял двойник, копия, однофамилец, которому вполне хорошо наедине с этой заботливой женщиной.
Кустов переодевается, меняет кожу. Он выползает из пиджака, где остаются его документы, предписывающие вечно жить в этом четырнадцатиэтажном доме с низкими потолками на улице Строителей-Новаторов и ежедневно ходить на работу в Институт биологических исследований. Опять начинают дрожать внутренности. Опять к ним присоединили электрические клеммы, пустили ток. Все зудит внутри, мелко вибрирует. Кустов бросается в ванну к коробке с лекарствами, вытряхивает из склянки две последние таблетки. Продавливает две еще через серебряную фольгу. Жадно глотает одну за другой, подряд. Нет больше сил терпеть.
Жена после горячего душа. Жена, красная как рак, окликает, завлекает его, а он смотрит на нее непонимающе остекленевшими глазами. Бледные ноги с фиолетовыми прожилками. Ноги некрасиво торчат из-под халата. Перспектива искажается. Комната плывет, деформируются, уплывая, предметы.
«Спать, спать, спать», — повторяет про себя Кустов.
И вот они уже недвижно лежат на широкой кровати совершенно симметрично, каждый под своим одеялом, и смотрят в потолок. Супружеская чета. Два гипсовых слепка. «Эту парную гробницу соорудил, кажется, для Медичи Микеланджело, — с трудом соображает Антон Николаевич. — Микеланджело Буонарроти. Флоренция. Эпоха Возрождения. Ave Maria!..»
Тяжелые синие шторы почти не пропускают света с улицы. Лекарство действует. Отпускает понемногу. Антон Николаевич впадает в забытье.
Так он опять оказывается на Четвертом проспекте Монтажников и, выйдя из больницы, спешит в сторону центра, надеется успеть до закрытия в ГУМ. Из-за сильного гололеда он без машины. Автобус, метро, калейдоскоп лиц. Как на печатающем ротаторе, мелькают в воздухе запечатленные портреты прохожих, приезжих — и тотчас листки разносит ветром. Лица. Типы. Детали и фрагменты. Крашеная рыжина. Зализанная седина. Колебание необъятной груди. Шляпы, губы, летящие мимо глаза…
Он успевает. Устремляется в одну из трех сырых подворотен, и вдруг — светлая, сухая крытая многолюдная улица сплошных магазинов. Поднимается на второй этаж, проталкивается к запруженному душистому прилавку. Взгляд скользит по витрине, останавливается, нащупав нужное.
Теперь — к кассе.
— Извините!
Возвращается.
— Девушка, вот, пожалуйста, заверните…
Красотка лениво заворачивает. Красотка блондинка. Очень медленно заворачивает, как при замедленной киносъемке. Ворожат точеные, отлакированные ноготки.
«Дура, пустышка, манекен, стандартная «курочка», — думает он и с ужасом чувствует, как вскипает кровь.
Трещит липкая лента. Сейчас она заклеит сверток — и все.
Но ему-то зачем? Он любит другую и ради нее — здесь.
Уголок ярко и очень аккуратно накрашенного рта кривится. Рот как бы существует отдельно от лица. Фарфоровые кукольные глазки запрокидываются.
В последний раз он думает в отчаянье: зачем?
Но нет, понесло. Уже несет, как на санках с горы — без тормозов, nell’estasi d’amor[12].
Porca Fortuna!..[13]
Он намертво врастает в прилавок, становится постоянным, недвижным, метафизическим препятствием в узком проходе, глупо острит, плоско шутит, преображается неузнаваемо — при этом все в более дурную сторону — в сторону какого-то пошляка и фигляра Платона Антоновича или Антона Платоновича. Он куда-то зачем-то уже приглашает девушку, чем-то заманивает ее, называет себя большим-известным-знаменитым ученым-писателем, автором популярных и многочисленных поэтических, прозаических и научно-технических книг, обещает подарить ей одну из них или даже, по договоренности, все вместе: целую библиотечку торгового работника — с портретами и автографами автора, разумеется.
Он даже решает назначить ей свидание — прямо у самого выхода из ГУМа, на улице 25-го Октября, сразу после закрытия — и красотка дергает плечиком, поворачивается, отворачивается, говорит, воркуя: «Я занята. Я замужем. Не мешайте работать», — что, в сущности, следует понимать как безусловное согласие и полную, окончательную, безоговорочную капитуляцию.
Окрыленный, он сбегает по узкой боковой лестнице, проносится по проходу, мимо зеркал, в которых, мелькая, отражаются то очки, то вздернутая заячья губа, то щеточка седых усов и маниакально светящиеся глаза. «Где я? Что со мной? Как же так?» — только и успевает подумать Антон Николаевич, догадавшись, что отражение, которое он видит, — лишь плод его фантазии, тревожный сон, который видит кто-то другой, какой-то пока не состоявшийся, не додуманный образ, навязчиво преследующий его в последнее время.
Вдруг среди ночи им овладевает нестерпимое желание позвонить Тонику, чтобы сказать: «Она все-таки отдалась мне, эта красивая, молодая блондинка с серыми глазами. Слышишь? Ты слышишь меня? Кхе!»
Некуда, однако, звонить — вот в чем загвоздка. И Тоник не поймет, не поверит. И откуда только такой стандарт в выборе цвета волос, глаз? Почему именно этому сопляку он должен звонить? Чтобы доказать, какой он неотразимый? Какой он мужчина в свои шестьдесят?..
— В сорок, — сквозь сон бормочет Антон Николаевич. — Хотя… Sub specie eternitatis…[14]
Он всхлипывает, стонет, переворачивается на другой бок.
— Антон!
Женщина приподнимается на локте. Женщина с тревогой вслушивается в мерное дыхание мужа.
— Что такое?
— А?..
— Тебе когда вставать?
— Как обычно, — сквозь дрему отвечает Антон Николаевич и снова проваливается в зыбкий, неприятный сон.
Из больницы Платон отправился на Метростроевскую улицу, в тот самый дом. В дом, первый этаж которого занимает магазин «Молоко». Долгая возня с замком заставила его, однако, усомниться. Он даже подумал, что случайно перепутал подъезд. Поправил очки, прищурился. С трудом разглядел белую эмалированную чечевицу с номером у верхней перекладины высокого косяка. Нет, правильно, никакой ошибки. Та самая квартира. № 3.
Завтра с утра ехать на кладбище, а тут такая неприятность. Где на ночь глядя найти слесаря, чтобы взломать дверь? Как потом спать с незапертой дверью? И опять-таки покупать новый замок. Кто его вставит?.. Еще и пальто заляпал. Все тридцать три несчастья. Кхе! Кхе! Кхе!..
Просторная лестничная площадка старого дома с широкой лестницей и гулким пролетом пахла кошками, мусоропроводом, старьем. Нервически дернулась щеточка усов. Платон Николаевич прихватил двумя пальцами потертый обшлаг рукава, начал тереть грязь, пробовал счистить, но только напрасно размазал. Снова занялся дверью. На сей раз ключ вошел легко. Английский замок деликатно спружинил. Дверь отворилась мягко, без усилий. Вот чудеса! Просто мистика. Кхе! Или он пробовал раньше другой ключ?
Впрочем, не только этот — все прочие сны жизни Платона Николаевича, как-то внутренне согласуясь с естественным течением жизни его снов, были настолько непонятны ему самому, настолько неуправляемы, непредсказуемы и стихийны, исполнены всевозможных чудес и случайностей, наполнены видениями и миражами, звуками музыки и гулом самолетов, никогда уже не смолкающим после давней контузии на войне, что мелкое приключение с замком, как и испачканное пальто, как запах кошек в подъезде, могло оказаться лишь незначительным эпизодом в ряду фантастических действий, разыгрываемых его неуемным воображением. Рев снежных лавин, извержений огненной магмы, из которого рождались, в котором навсегда исчезали миры, надежно заглушал и без того всегда робкий в нем голос здравого смысла. Случалось, Платон Николаевич выходил в булочную за хлебом и вдруг обнаруживал, что находится посреди незнакомой улицы чужого города. Как он сюда попал? Какой это был город? Что за страна? Редко когда удавалось выяснить.
Вот и теперь. Он узнавал и не узнавал своей просторной, роковым образом опустевшей год назад трехкомнатной квартиры. Все в ней носило следы заброшенности и запустения. Все было странно чужим и смутно знакомым. Будто некогда приходил он сюда в гости, или видел где-то похожую театральную декорацию, или в каком-то романе читал описание такой обстановки. Возможно, он даже сам все это придумал вместе с расположением комнат, но потом отверг замысел и уничтожил черновик. Заботливая женская рука целую вечность не касалась запыленных старых шкафов, не наводила порядок в захламленных углах и на кухне, не мыла допотопной газовой плиты с потеками пригоревшей пищи. Лишь с концертного рояля и стоящей на нем фотографии молодой женщины всегда была тщательно вытерта пыль. Все же остальное — завалы журналов, книг, нот, бездействующий двухтумбовый письменный стол на львиных резных лапах и беспорядок стульев, недвижность напольных часов с боем в темном узком деревянном футляре и множество покосившихся, потускневших гравюр в рассохшихся рамах — свидетельствовало о небрежном хозяйствовании неряшливого вдовца.
Всего несколько пожелтевших от времени листков, исписанных нервным почерком, лежало на столе. После смерти жены Платон Николаевич не прикасался к ним. Могучие львиные лапы атрофировались. Тяжелый маятник за толстым граненым стеклом застыл в прозрачной смоле отвердевшего времени. Черные фигурные стрелки на золоченом циферблате парализовало. Электрические часы на кухне, кем-то когда-то подаренные, тоже разучились ходить. Других в доме не было. Ручных часов Платон Николаевич не носил ни перед войной, ни после. А уж во время — тем паче.
Иногда среди ночи его будили звуки рояля, он поднимался, бродил по квартире, зажигал свет и уже не мог уснуть до утра. Некоторое успокоение и как бы даже моральное удовлетворение приносили заботы о надгробном памятнике, который, впрочем, пока не удалось заказать и из-за денежных затруднений, и из-за отсутствия на складах подходящего материала. В своих мечтах и размышлениях Платон Николаевич колебался между благородным лабрадором и сверкающим даже в сумерках авантюрином и уже мысленно — каждый раз, правда, в разных вариантах — представлял себе каменную стелу с изображением летящей птицы.
Его часто преследовала теперь мысль, что нынешняя его жизнь это сон, в котором он вновь встретит свою Ирину, возлюбленную музыкантшу. Достаточно было одного какого-нибудь жеста, знакомой интонации, запаха духов — и он сходил с ума. Малейшее сходство возбуждало в нем целый каскад сладостных воспоминаний и сиюминутных желаний. Не помня себя, он бросался в омут, припадал к чьим-то рукам, губам, коленям, но скоро неизбежно обнаруживалось, что это лишь погоня за призраком. Дурманящие видения, обманные миражи чередой проходили мимо, исчезая навсегда, не оставляя следа в душе, а безумная надежда каждый раз возвращалась. Он будто не понимал, что уже состарился. Сны ничему не учили. Платон Николаевич оказывался над ними не властен.
Высокий потолок и тусклое освещение ванной комнаты напоминали больницу. Открутив кран, Платон Николаевич на высокой ноте затянул песню без слов, и, хотя ее заглушал звук льющейся воды, получалось так жалобно и печально, словно скулила собака, звал на помощь немой, заходился в плаче ребенок. Вымыв, однако, после улицы руки и наскоро вытерев их несвежим вафельным полотенцем, Платон Николаевич совершенно преобразился, стремительно перестроившись на иную волну. Он легкой, чуть даже вихляющей походкой отправился в кухню, зажег газ, поставил на конфорку чайник и вернулся в большую комнату. Довольно неожиданным после такого пассажа было следующее его действие. Он взял вдруг стоявшую на рояле фотографию молодой женщины, сдвинул на лоб очки и, поднеся близко к глазам, начал, наверное уже в тысячный раз, разглядывать по частям черно-белое изображение: белозубый насмешливый рот, озорное выражение лица, упрямую, нависшую над высоким лбом челку.
Чайник закипел и почти выкипел, а Платон Николаевич все продолжал водить возле подслеповатых глаз фотографию, мысленно соединяя отдельные фрагменты изображения в единое, одному ему ведомое целое, которое постепенно приобретало объем, цвет, начинало двигаться, смеяться, жить.
В эту ночь ему приснился какой-то особенно тягостный сон. Будто стоял он перед дверью с табличкой «Strengst verboten»[15] и давний его приятель Антон, сам, между прочим, на себя не похожий, пытался ему втолковать что-то, касающееся получения совершенно одинаковых — идентичных, научно выражаясь, генетически подобных особей. Тут прозвучало в разговоре слово, похожее на «клан», только, кажется, с гласной «о» посредине, и Платон, ровным счетом ничего не поняв из объяснений своего ученого приятеля, вошел вместе с ним в эту дверь — в лабораторию, все помещение которой занимала стеклянная установка, состоящая из множества прозрачных сфер, эллипсоидов, изогнутых трубочек, спаянных друг с другом в прихотливо-непристойных позах. Набрав в шприц белесую жидкость наподобие мыльной воды, Антон впрыснул ее в головное отверстие стеклянного гомункулуса, выполняющего роль мужчины — мужчины в строго научном смысле этого слова, объяснил Антон, — после чего установка заработала. Сам по себе начал тарахтеть какой-то невидимый моторчик, жидкость перетекла в другой сосуд, раздался щелчок, все на мгновение замерло, а затем из сдвоенной сферы посыпались совершенно одинаковые стеклянные икринки. Это и было так называемое клонирование — совокупление, оплодотворение и рождение неотличимых лабораторных особей в стеклянных чревах.
И вот они уже оказались на каком-то ученом собрании, где обсуждалось недостойное поведение хозяина стеклянной установки в студенческие годы. Выступавшие заверяли собравшихся, что стихи, которые он тогда писал, самым пагубным образом влияют теперь на эффективность научно-производственной деятельности всего институтского коллектива. Сидящие в зале сначала изредка, потом все чаще стали выкрикивать с мест: «Отделить и очистить!» — пока это странное предложение не зазвучало угрожающе. «Отделить и очистить! Отделить и очистить!» — скандировал уже весь зал.
После митинга разгоряченные участники по одному подходили к Антону Николаевичу, радостно поздравляли его, жали руку, дружески похлопывали по плечу, уверяя, что мероприятие прошло удачно, lege artis[16], как говорят в ученой среде, и пусть он теперь поскорее подготовит все необходимые письма, телеграммы и резолюции об уходе по собственному желанию, а затем поспешит, что называется, ad partes[17]. Consensu omnium[18], так сказать, поскольку незаменимых людей, как известно, не существует. Антон тоже улыбался, благодарил, смеялся, как говорится, ab imo pectore[19], а когда вернулись в лабораторию, его было опять не узнать. Бледный, осунувшийся, с черными мешками под глазами, он постарел сразу лет на двадцать.
Снова начал возиться со шприцем, пустил тонкую струйку в потолок. Платону стало не по себе. Низ живота заныл в дурном предчувствии.
— Ты что выдумал? — хрипло выдохнул он. — Подумаешь, покритиковали. Какой недотрога. Тоже мне, Сократ. Кхе!.. У тебя, между прочим, сын есть. Кхе! И жена. Кхе!
— Мы разводимся.
— А другая? Другая как же?
Антон Николаевич отложил шприц.
— Помоги, писатель, — спокойно сказал он. — Садись вот за этот стол и пиши.
-ГЕН ШУЛЕПНИКОВУ-
ЗАПРАШИВАЕМЫЙ ВАМИ СПЕЦИАЛИСТ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ КОМАНДИРОВАН БУДАПЕШТ УКАЗАННЫЕ СРОКИ ПРИЧИНЕ БОЛЕЗНИ ТЧК СООБЩИТЕ ВОЗМОЖНОСТЬ ЗАМЕНЫ
— Кто такой Зуев? — спросил Платон.
— Заместитель директора.
— Кхе!
— Дальше пиши. На отдельном листе.
«С о в е р ш е н н о с е к р е т н о.
Подлежит уничтожению в однодневный срок
Две записки Антон Николаевич написал сам.
Первая:
«Ире. Я не мог поступить иначе. Прощай. Будь счастлива. Антон».
Вторая:
«Ирочке. Люби меня, как я тебя. Чао, бамбино[21]. Тоник».
— Все, — сказал он, расстегнул ремень на брюках, приспустил штаны, схватил шприц, поднял его иглой вверх, еще раз прыснул, и не успел Платон выскочить из-за письменного стола, как тот, изловчившись, глубоко воткнул иглу себе в ягодицу и надавил на поршень.
— Что ты наделал? Кхе!
— Quod erat demonstrandum[22].
— Сумасшедший!
— Это все… Ultima ratio…[23]
— На помощь! — заорал Платон.
— Замолчи. Бумаги останутся здесь.
— А?
— Меня доставишь по этому адресу. На, держи…
Обессиленный, он повалился на стул. Пальцы разжались. Пустой шприц с глухим звуком упал на пластиковый пол.
— Пиши…
— Что?
— Пиши! — прохрипел Антон.
Голос смолк, и Платон услышал шуршание, шелест, глухое «ух!» — будто охапка сена свалилась с воза. Он оборвал запись на полуфразе и с ужасом обнаружил, что земная бездыханная, вся усохшая какая-то оболочка Антона — его старого приятеля Антона Николаевича Кустова — наподобие опустевшей куколки, валяется на полу, а над нею склонились неизвестно откуда взявшиеся двое: длинноногий парень в лыжной шапочке и какой-то подозрительный тип в кожаном пальто, чем-то похожий на самого хозяина стеклянной установки.
— Чего уставился, пентюх? — ломающимся голосом крикнул Платону молодой. — В больницу его. Давай! Раз, два — взяли…
Тонику еще долго пришлось ожидать на диванчике в курилке. Ни профессор Баклажан, ни сестричка-лисичка не появлялись. «Ладно, — думал Тоник. — Хрен с вами. Я не гордый. Перед этими гнидами небось хвост поджимали, а с Тоником можно не считаться, да? О Тонике и забыть можно?..»
Не то чтобы он куда-то спешил. Просто обидно. Обидно, что нормальных людей у нас не ценят. Принципиальных — не уважают. Всюду эти стронци[24]. Там подмажут, тут книжный дефицит или пузырек коньяка сунут — с ними и обращаются как с людьми. Тоник бы, конечно, тоже мог. Уж как-нибудь. Финансы, каццо[25], позволяют. Просто неохота. В принципе.
Эта фиолетовая баклажанья морда на него даже не взглянула. Тоник про себя его так и прозвал: армян-фиолетовый Баклажан. Нет, ты скажи. Ты человек, Баклажан, или каццо? Ты, Баклажан, меня уважаешь? Ты, ё-мое, их уважаешь. А я, может, больше человек, чем эти суки. Эти стронци. Эти каццо. Им что? Сбагрили мужика в больницу — и отвалили. И когда Тоник прямо спросил: выживет, мол, мужик или как, на что рассчитывать? — тот армян начал крутить: мол, хрен его знает. Мол, как дело пойдет. А чего тут знать? Дать ему на лапу кусок — и все дела. Ему одна бутылка коньяка — тьфу! Плюнуть и растереть. Он на одних мандаринах небось у себя в Сухуми десять ящиков таких пузырьков имеет. Тоник знает этих армянов как облупленных. Тоник знает этих каццо как ободранных и ошкуренных.
Можно, конечно, и припугнуть. Мол, если что, ты гляди, Баклажан… Тоник зря языком болтать не станет. Будешь ты, к примеру, возвращаться темным двором из своей больницы или, скажем, откуда еще. А наутро, Баклажан, тебя, к примеру, найдут уже жмуриком. Упал, знать, стукнулся головой. А чего? Скользко на улице. Бывает…
Чинарик прогорел аж до самого фильтра. Тоник прицеливается. Тоник выщелкивает окурок. Выстреливает. Прямое попадание в урну. Один ноль в пользу Тоника. В пользу команды ЦСКА. Вот так, каццо. Кто болеет за ЦСКА, тот выиграет наверняка!
От резкого толчка темные солнцезащитные очки сползают. Мускулы на лице Тоника мгновенно сгруппировываются, сжимаются в гармошку, будто ему залепили снежком по физиономии. Сползшие было очки сами собой отправляются на переносицу. Вот так — и полный порядок. Только нос еще чуть подрагивает, будто у кролика. Такие вот штуки умеет проделывать со своим лицом Тоник. Штуки-дрюки. Фокусы-покусы. В очках Тоник больше всего похож, пожалуй, на террориста. Очки придают Тонику особую элегантность. Значительность, что ли. Он никогда, между прочим, не снимает их: ни на улице, ни в помещении. Вместе со светлыми его усиками темные фирменные очки сообщают внешности Тоника романтическую неповторимость.
«А сестричка-лисичка вроде бы ничего, в порядке, — думает он лениво. — Все, как говорится, на месте. Личико. Фигурка. Задок. Передок…»
Так думает Тоник, развалясь на диванчике, изучая облупившуюся штукатурку, чтобы как-то провести время.
Но тут совершенно неожиданно в пролете застекленной двери возникает серая каракулевая шапка. Пирожком. Серый каракулевый воротник поверх серого драпа обжимает толстую шею. Баран Баклажан. Смывается, каццо. Идет на Тоника, прямо к выходу. Тоник вежливо приподымается с диванчика.
— Ну как, — спрашивает, — доктор, температура очень высокая?
Армян притормаживает, останавливается, выпячивает нижнюю губу.
— Вы что?
— Да вот… Барахлишко забрать…
— Кем приходитесь? — выкатывает налитый кровью глаз Баклажан.
Тоник не знает, что и ответить.
— Родственник?
Тоник кивает, покусывая белесый ус.
— Положение серьезное. Будем купировать.
Профессор гремит связкой, вставляет отмычку-ключ. Дверь на лестницу распахивается и захлопывается за ним.
«Сволочь, — с тоской думает Тоник. — Куда ж ты линяешь, если серьезное?»
Выходит сестра. Лисичка-сестричка. Пальто перекинуто через белу руку.
— Вот, — говорит. — Возьмите.
— Ага.
Тоник принимает у сестрички пальто.
— В чем понесете?
— Да так, — говорит Тоник, теребя спортивную шапочку. — Портфельчик пусть ему остается… Вас как зовут?
— Ирина.
— А меня Тоником.
Беличьи глазки сестрицы с любопытством разглядывают Тоника. Но чего она там может увидеть за темными стеклами очков? Там — тьма египетская, мрак и загадка. В этом его постоянное преимущество: он-то ведь видит всегда.
Он видит ее упругое тело, стянутое белым полупрозрачным халатиком. Чуть подрагивающие от избытка энергии и темперамента губы. Видит родинку на щеке и росинки пота, выступившие на переносице.
— Это тоже его, — говорит Тоник, передавая сестре треснувшие очки.
На мгновение касается теплой влажной девичьей кожи.
— Мне бы телефончик. — Тоник извлекает из кармана куртки всю обглоданную с одного конца шариковую ручку вместе с обрывком старой газеты. — Справиться о состоянии здоровья.
— Триста тридцать три, — говорит сестра и диктует дальше.
— Потом перепишу, — обещает Тоник.
— Запишите на всякий случай домашний.
— Угу.
— Я дежурю по четным числам, через день…
— Ясно.
Везет, ё-мое, Тонику. Баб у него — завались! Теперь еще эта приклеилась. Ира. Ирина. Ирочка.
Сестра достает из кармашка халата небольшую отмычку. Покачивая бедрами, направляется к двери Выпускает Тоника по-быстрому, будто из квартиры — пока муж не вернулся. Хлоп — и нет ее. «Ладно, — думает Тоник, — ни хрена! Жди меня, и я вернусь, крошка. Спокойной ночи, бамбино. Приятных тебе сновидений».
И сбегает по тесной бетонной лестнице в темный больничный двор.
Вот он уже во дворе, пытается сообразить, в какой стороне Четвертый проспект Монтажников. И замечает попутно такую деталь: уже не две, а только одна белая машина с огненно-красным крестом на боку стоит у подъезда.
Проходными дворами, протоптанными тропинками движется Тоник на радужный свет фонарей, где светится воздух над главной, большой магистралью. Тут к нему подходят и сразу окружают четверо: двое парней и две девицы. Морды бандитские. Сплошное зверство в глазах От неожиданности Тоник даже забыл все приемы самбо и каратэ. В смысле, те, которые не превышают меру самообороны. Подумал так: джинсы лучше сразу отдам, а то еще зашибу кого-нибудь нечаянно до смерти, потом отвечать. На хрен нужно!
Те спрашивают: куда идешь? Тоник отвечает: мол, товарища положил в больницу. Те переглядываются, глаз кладут на пальто. А Тоник вежливо так, обходительно: не, ребята, это пальто не мое.
— Тем более.
— Пустите, каццо, на электричку опаздываю.
Те сразу:
— За каццо ответишь.
Тоник:
— Ке каццо?[26]
Они:
— Теста ди каццо[27], — и с ножом к горлу.
Тоник:
— Да вы что, ребята? Вы кто?
— Дружинники.
— Тогда хулиганов лучше ловите.
Те: не учи ученых. Давай в милицию, там разберемся. Тут Тоник взорвался: мол, хрен вам пойду я в милицию! Сосиску в рот! Те — за плечи. Ну Тоник вообще психанул, сунул правую руку в карман куртки, встал в боевую стойку: не подходи! убери руки! стрелять, мол, буду. Я психованный. Поуродую так, что родная мать не узнает. И ничего мне за это не будет. У меня справка есть!.. Тут среди них один умный нашелся. Которому еще жить не надоело. Которому, в смысле, не хотелось, чтобы его саданули финкой под пятое ребро. Вот он и говорит: ну его к лешему, ребята. Он, знать, из местной шпаны. Не фига с ним связываться…
Ничего. Отпустили.
Тоник вышел под электрическое сияние фонарей, протопал целую остановку вдоль трамвайных путей на Четвертом проспекте Монтажников, спустился в метро, ехал потом с двумя пересадками, и, пока добрался до вокзала, пить и жрать захотелось по-страшному. Наскреб по карманам мелочи, взял в привокзальном буфете бурдовый кофий с молоком, хлеба побольше, картонный стакан «фанты», а в электричке сразу отключился и чуть не проспал свою станцию.
Когда вышел из поезда на платформе «Строительная», уже подморозило, посыпал мелкий снежок и теперь похрустывал под ногами, сверкал от столба до столба, конусами рассеиваясь в темноту натуральным нафталином. Собственный дом Тоника — весь бело-голубой, точно небольшой вокзал или маленький дворец с прилепившейся сбоку, покосившейся стеклянной верандочкой — стоял аккурат на пересечении улиц Ученого Академика Павлова и Поэта Пушкина: от станции минут десять ходьбы спокойным шагом. В этом частном секторе поселка «Строительный» Тоник жил отлично, то есть совершенно независимо. Здесь он размышлял на всякие темы, слушал музыку, готовил еду, стирал белье, проводил время с девушками. С ними иногда бывало ничего. Даже интересно. До тех пор, в смысле, пока не узнаешь их как облупленных. Как ободранных, порка мадонна, и ошкуренных…
Но вот он и дома. Расщелкивает металлические кнопки на куртке, расстегивает молнию, скидывает старый, сильно растянутый свитер, подпрыгивает, боксирует с воображаемым противником, разминает мышцы ног, рук, живота, стягивает с себя рубашку, майку, джинсы, остается в одних спортивных с разрезами на бедрах трусах цвета любимой команды ЦСКА. У него крепкое, мускулистое тело. Атласная кожа. На женщин это производит сильное впечатление. Женщины бывают просто в экстазе.
Уже разогретый, Тоник приседает несколько раз, наклоняется вперед, откидывается назад, отрабатывает прыжки в высоту, после чего как Фред из «Великолепной семерки» или Джек из какого-то еще фильма стремительно распахивает дверь на веранду, выбегает на снег. Пятнадцать минут ежедневного бега босиком в любое время года при любой погоде сделали из него настоящего мена, спортсмена и супермена.
Ух-ух-ух-ух…
Ух!
Красный с мороза, Тоник умывается, растирается полотенцем, облачается в теплое, включает стереокассетник, заваливается в кособокое кресло с продавленными пружинами.
И вот он уже слушает музыку. Гладит, чуть сжимая, припухлости подлокотников. Гладит и слушает, ощущая приятное, упругое сопротивление в то же время послушной синтетической плоти.
Тум-тум-тум-тум… — содрогается правая колонка.
Тум-тум-тум-тум… — вторит ей левая.
Будто кто-то стучит кулаком в стену, просится в дом.
Тум-тум-тум-тум… — балдеет Тоник.
Слышатся чьи-то глухие шаги: тум-тум-тум-тум. Это индейцы идут на войну. Отвоевавшись, индейцы раскуривают трубку мира: тум-тум-тум-тум. Раскуривают и пыхтят.
Тум-тум-тум-тум… — расстреливает кто-то из пневматического пистолета воздушные шарики.
Что ты! Такая музыка… Полный кайф…
По ночам Тоник не видит снов. Все свои сны он просматривает в такие вот часы и минуты, под звуки такой музыки. Сидит себе в любимом проломленном кресле, вокруг зима, ночь, пустота, и впускает в свои сны кого вздумается: хоть того хулигана, что стучит кулаком в стену, хоть тех женщин, которые постоянно его домогаются. Может пригласить к себе и спутников будущих опасных путешествий, установить любые декорации, любые контакты, раскочегарить любое действие. Как? Да вот так, очень просто. Почему? А потому, что Тоник — свободный человек, и никто ему не указ. Вольный он человек, вот в чем тут дело. Полторы его сотни в месяц ему где угодно дадут, в любой конторе. Не захотел — плюнул, ушел, терять нечего. Не то что какому-нибудь доктору-моктору. Какому-нибудь писателю-гробокопателю. Один всю жизнь сохнет над своими книжками, другой целый день вонью дышит, света белого не видит, а уж как вцепится в свои пять кусков — так ты его от них — слышь? — трактором не оттащишь. Ученые, каццо… Шибко все ученые по дерьму печеному… Сидит Кустов на печи… Поня́л?.. Долбит… это… кирпичи… Химия-химия — кое-что все синее… Ну а писатели? Лучше, что ли? Тоник, к примеру, совсем их не уважает. Вообще. В принципе. Только воду в ступе толкут. Носом уткнутся в свое писание и пишут как в школе диктант. Им говорят что — они и пишут. Попадет, к примеру, Платон под трамвай — какая потеря? Ну не напишет, положим, лишний стих. Без него макулатуры мало? Вон, все книжные забиты. А врут? Ну что ты… Порка мадонна! И хоть бы большие деньги давали. А то ведь плюнуть и растереть. У Тоника занимают, голодранцы вшивые! Один весь год сачкует, другой кожаное пальто за девятьсот восемьдесят напялил, ездит в дерьмовых своих «жигулях», нос дерет. Жизнь, называется. Да таких, как он, фрайеров, Тоник в гробу видал. В белых тапочках. Может, кто без «Жигулей» — в тыщу раз полезнее. Без такого, может, — вообще никуда. Как вырубит свет, как нахлынет тьма египетская — и никакая наука не поможет. Никакая теста ди каццо. Никакой тебе Баклажан…
Так, Тоник. Стоп. Успокойся. Не нервничай, Тоник. Не стоят они того. Тебя, между прочим, все знают. Уважают. Потому что ты за справедливость, Тоник, и выступаешь не по вредности, а исключительно из принципа. Ребята тебя любят. Нет, честно. Ну если и обижаются? Против правды-то не попрешь… Пофырчат-пофырчат и к тебе же, обратно, придут. Позови ты сейчас их в гости — ведь мигом примчатся.
«Ладно уж, — расплывается в ухмылке Тоник, — пускай. Пусть приходят. Со своими бабами, если хотят. Чего уж там…»
И они… ну эти… что называется, не заставляют себя долго ждать. Являются. Платон со своей. Кустов со своей. Один Тоник остается без женщины. Но тут, как говорится, никакой проблемы. У Тоника такого добра навалом. Только свистни. Можно, например, сестричку-лисичку пригласить. Ну ту, из больницы. Ирочку. А что? Запросто! Пусть с дежурства смоется ради такого случая. Никто и не заметит. По ночам больные спать должны. Не хрена с ними там ночью делать…
Тоник задвигает кресло подальше в угол. Расширяет пространство. Освобождает место для танцев.
Тум-тум-тум-тум… — стучат кулаком в стену.
Тум-тум-тум-тум… — стучит электронный синтезатор в матерчатую перегородку динамика.
Платон в полной отключке. Обхватил свою необъятную музыкантшу с лицом, как сырое тесто, топчется с ней на месте, спит у нее на плече — весь в истоме, в изнеможенье. И чего в ней такого? Помоложе, что ли, не мог найти? Пофигуристей. Этой не танцевать, а только в большую медную трубу дуть… Музыкантша… Из полкового оркестра, что ли? У кустовской бабы хоть талия. Морда напомажена. Повадка. Вон как она к нему ластится. Любит, видать. А он боится. Жутко боится ее. Это сразу бросается. Точно куклу какую или змею ядовитую отодвинул подальше и водит на вытянутых руках…
— Здрасте, — слышит Тоник знакомый голосок и ощущает щекочущее прикосновение волос к щеке, густой, душноватый, обволакивающий запах парфюмерии.
Сестричка-лисичка Ирочка присаживается боком на мягкий подлокотник кресла. Чернеет родинка на заалевшей щеке. «Приехала, красавица, — расслабленно думает Тоник. — Спешила небось, бамбино. Торопилась к своему Тонику, к своему стронцо…»
Тут мадам Кустова, прикрыв ладошкой рот и сотрясая при каждом шаге золотой своей гривой, полусогнувшись, стремительно выбегает, будто сейчас ее стошнит. Только мелькает крутой, трикотажем обтянутый зад, да стучат высокие каблуки.
«Ведь и не пили совсем», — удивляется Тоник.
— Туалет налево! — на всякий случай предупреждает он, а мужик ее Антон стоит как последний пентюх посреди комнаты, пожимает плечами. Мол, не беспокойся, Тоник, все это, строго говоря, Geschlechtsleben[28], ревность, женская ненасытность — что тут поделаешь? Обыкновенная истерика, и ковер она тебе не попортит. Честно говорю. Ручаюсь. Сукой буду.
И пока этот пентюх разводит руками, едва шевелившийся до того Платон открывает сначала один, потом другой глаз, точно проснувшийся удав. Поднимает голову с плеча своей музыкантши, бросает бабу прямо посреди танца и тоже начинает психовать. Щеточка усов вздергивается. Хамит Антону, потом устремляется следом за той истеричкой — в дверь.
— Ладно, ребята, — как можно спокойнее говорит Тоник. — Хрен с ними. Не обращайте внимания.
И тогда доктор-моктор, в развитие, так сказать, ситуации, приглашает танцевать музыкантшу, прилаживает ладонь на то музыкантшино место, где у нее, строго говоря, должна находиться талия. И танцуют они, между прочим, совсем неплохо вальс-бостон под всю эту балдень, под весь этот марш мира североамериканских индейцев.
Тоник гасит верхний свет, включает настольную лампу. Число танцующих удваивается. Теперь танцуют две пары людей и две — теней. А про истеричку Кустову и про истерика Платона они, честно говоря, забывают на время. Будто их нет.
Но те появляются. Мадам виснет на шее Платона. Муж ее на нервной почве снова приглашает танцевать музыкантшу. Платон усаживает мадам в кресло, начинает кадрить сестричку-лисичку Ирочку. Тут уже Тоник не выдерживает: набрасывается с кулаками.
— Ты это что же, стронцо?..
Антон сгребает Тоника в охапку — благо, комплекция позволяет. Тоник вырывается, темные очки прыгают.
— Ах ты гнида! — орет. — Щелкопер поганый. Убью, сволочь!
Но Кустов держит крепко, в твердом намерении не допустить. Черная длинная тень корежится за спиной Тоника, удерживая его от антиобщественного поступка.
Платон тяжело дышит. Принял стойку. Подготовился к драке.
— Отпусти его, — просит Антона. — Кхе! Давай, молокосос. Давай, — обращается он к Тонику. — Я и не таких, как ты… Когда с парашютом — в тыл… С финкой — в блиндаж…
Брызгает слюна, скапливается белым налетом в уголках губ. Таращатся глаза за стеклами очков. Зубы клацкают. В груди свистит.
— Платон! Тоник!
Доктор-моктор оказывается самым из них разумным.
— А чего он? Ке каццо? — огрызается Тоник уже беззлобно.
Платон тоже остывает понемногу. Они расходятся по разным углам. Тоник опускается в свое кресло, расслабляется. Тренер обмахивает его полотенцем, оттягивает резинку трусов. Слышно, как кто-то кого-то продолжает колошматить на невидимом соседнем ринге: тум-тум-тум-тум…
— Нужно же немного уважать старших. Кхе!.. — совсем не вовремя выступает Платон.
— Вы-то нас уважаете?
— Довольно. Замолчите. Перестань, Платон. Не уподобляйся этому enfant terrible…[29]
— Чего-чего?.. А ну повтори!
Нет больше сил у Тоника спорить с этими придурками. Все. Хватит. Надоело. Как людей ведь пригласил. Время провести. А они тут бардак устроили.
— Ну-ка мотайте отседова. Валите. Ну! Тоже мне, нашли себе дискотеку…
Тоник чувствует, как все опять напрягается в нем, дрожит, и если они сей момент не уберутся к такой-то матери, он за себя не ручается.
И они, конечно, убрались. Выкатились. Не пошли на обострение конфликта с Тоником — смылись. Вместе с бабами. Само собой. Ирочка-сестричка-продавщица-манекенщица тоже уехала. Жарко дыхнула напоследок Тонику в шею. Вернулась небось на дежурство в свою больницу. Не то Армян Баклажан завтра утром придет, хватится: где сестра?..
Тоник ворочается в кресле, не может найти удобное положение. «Суки, — думает, — такой шикарный вечер испортили».
Профессор Петросян лично осматривает вновь поступившего. Профессор Петросян со знанием дела теребит податливую руку, нащупывает пульс, прикладывает стетоскоп к просвечивающим сквозь кожу ребрам, отдает распоряжения, назначает лекарства, пишет прямо на колене, подложив историю болезни, которой, собственно, еще нет. Нет пока никакой истории.
Золотое перо тут и там прорывает рыхлую бумагу. Сестра старается запомнить то, что говорит профессор. Сестра принимает от него письменные назначения.
— Хорошо, Грант Мовсесович. Хорошо. Хорошо.
Профессор же повторяет:
— Купировать. Купировать. Купировать.
Летят исписанные черными чернилами листочки из-под вечного пера…
Вглядываясь в недвижные черты, профессор Петросян склоняет голову то в одну, то в другую сторону, словно пытаясь приспособить зрение к создавшейся ситуации, мысленно перевернуть в вертикальное положение для опознания покоящуюся на подушке голову.
— Кажется, он приходил на консультацию, — говорит профессор. — Около года назад. Не припоминаете?
Нежная щечка алеет. Подрагивает на щечке родинка. Капельки пота искрятся на переносице.
— Я ведь совсем недавно работаю, Грант Мовсесович…
— Ах да, верно, — вслух вспоминает профессор. — А карточки у него не было. Он приходил с женой. Блондинка с золотыми кудрями.
У профессора Петросяна профессиональная память на лица. У профессора Петросяна профессиональная память на ситуации.
— Он не женат, Грант Мовсесович. Тут так написано…
Профессор Петросян закручивает золотой колпачок. Профессор Петросян прячет вечное перо в нагрудный карман халата. Он кладет историю болезни на тумбочку, упирается лохматыми руками в толстые ляжки. Неужели профессиональная память его подвела?
Кто же из них нуждался тогда в его консультации? Он или она? Кажется, именно ее собирались госпитализировать. Впрочем, неважно. Несущественно. Подобные заболевания заразны. Эпидемии опустошительны. Достаточно в семье заболеть одному…
— Капельницу! — распоряжается профессор. — И почаще заходить ночью. В ближайшие дни — никаких посещений…
Профессор Петросян у себя в кабинете. Профессор Петросян надевает серую каракулевую шапку пирожком, заботливо укладывает на груди пушистый шарф, прижимает его подбородком, выпячивает губу. Сестра пытается помочь. Профессор не позволяет. Он залезает в один рукав драпового пальто, ловит другой.
— Никаких родственников, — повторяет. — Категорически никакой информации извне. Только с моего разрешения.
— Да, Грант Мовсесович.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Грант Мовсесович.
И сестра отправляется в палату № 3 ставить больному капельницу, давать лекарства.
Коридор отделения кризисных состояний затихает. Пациенты отходят ко сну. Объявлен отбой. Все как обычно. Никаких ЧП. Никаких экстренных вызовов. Ни над одной из дверей не загорается лампочка вызова. И только в астральном мировом пространстве, куда способны проникнуть мысленным взором лишь ясновидящие волхвы и ловкие мошенники, давно мигает световой сигнал, то ли возвещающий беду, то ли извещающий о намечающейся вакансии. И что теперь зависит от снадобий профессора Петросяна? Что зависит от расторопности медицинской сестры?
Впрочем, от кого же еще? Ведь только врачи и небо, взвесив все «за» и «против», свои права и обязанности, желания и возможности, сопоставив и взаимно оценив свои представления о справедливом и целесообразном, согласовав их с текущими планами на ближайшие годы, месяцы, дни, способны распорядиться этим ничтожным остатком живой энергии, еще теплящейся в жалком теле, то ли сбросив ее со счетов в общий котел, то ли перекачав недостающее из общих ресурсов с тем, чтобы тело сие вновь могло принадлежать человеку. В любом случае образуется мост, путепровод, по которому в ту или иную сторону потечет скользкий, как ртуть, сгусток энергии. Бренная оболочка сообщится с бескрайностью вселенной, сольется с нею, и воспарившая душа узрит на миг самое себя из недосягаемого далека.
Она узрит нечто, недвижно лежащее на кровати больничной палаты № 3 — землистого цвета маску на белой подушке: ввалившиеся, заросшие щеки, заострившийся восковой нос, спутанные, прилипшие ко лбу волосы и две голубые проталины подернутых смертной пеленой застывающих глаз. Только отсюда, из высокого далека, сможет она наконец увидеть, как устало это лицо улыбаться, плакать, принимать чужие обличья.
Пациент палаты № 3 пытается раздвинуть веки. Пациент палаты № 3 напрягает последние силы, чтобы разорвать клейкий кроваво-красный сгусток, преодолеть свинцовую тяжесть век. Из сумрака вечной ночи выплывает тяжелый угол, слабый розовый свет, листья растения, отбрасывающие на стену длинные, причудливые тени.
В ушах непрестанный гул. Пахнет пылью, тленом, известкой, подвалом, старой картошкой, мышами. Страшно хочется пить.
Его снова уносит куда-то — в закат? в рассвет? Его уносит навстречу концентрическим кругам, похожим на анфиладу радуг.
Пить хочется. Губы слиплись. Язык присох.
То ли во сне, то ли в бреду он видит бело-голубой заснеженный домик в тумане, рояль, обледенелый красный автомобиль и тени трех фигляров за освещенной занавеской — как если бы их показывали в теневом театре.
Больной стонет. Его тело, будто стянутое веревками, сотрясают мучительные приступы то ли кашля, то ли рыкающих позывов рвоты.
Дверь приоткрывается. Бледный свет из коридора затекает в палату отошедшей водой перекисшего молока. Остро пахнет лекарствами. Неясная белая тень маячит в пролете.
Девушка в белом неслышно ступает по мягкому синтетическому ковру, подходит к кровати, поправляет сползшее одеяло. На нее устремлены широко раскрытые глаза.
— Что? — спрашивает она шепотом. — Что беспокоит?
Больной смотрит не мигая, силится что-то сказать. Губы спеклись, пригорели, едва шевелятся. Тихий задушенный хрип вырывается из груди — и тотчас глаза лишаются всякого цвета и смысла. Больной снова впадает в беспамятство.
Уже и не вспомнить, пожалуй, с каких пор Антон Николаевич просыпается по утрам от тягостного ощущения, будто холодная мокрая жаба уселась ему на грудь. Будильник еще не звонил. Шум с улицы вытесняет остатки сна. Антон Николаевич лежит с закрытыми глазами, прислушиваясь к дребезжанию металла, грохотанию подскакивающего на неровностях асфальта грузовика. Потом с характерным шелестом, пришлепыванием и пришептыванием внизу под окнами проносится первая легковая машина. И опять становится тихо.
Темнота спальни насыщена страхом — как на каком-нибудь гулком заброшенном чердаке, заваленном старыми, ненужными вещами. В комнате душно и сыро. Квартира насквозь пропитана слезами жены. Воздух предельно насытился влагой, и слезы иссякли. Все слова сказаны. Нет новых мыслей, доводов, доказательств. Страх и жалость разъедают душу, не дают работать, дышать, жить.
Тут все полная невозможность и безвыходность. Двадцатилетний стаж совместной жизни. Или даже тридцатилетний. А может, все сорок лет они уже вместе? И есть у них Клоник, сынок — точная копия Антона Николаевича, только на голову его выше. Шестнадцатилетний Клоник. Дылдочка. Иной раз отцу так и хочется припасть к сыновней груди, просить помощи, совета, прощения.
Выбор уж слишком жесток. С одной стороны — житейская неизбежность продолжения застывшего, потерявшего всякий смысл, зашедшего в тупик метафизического существования неодушевленного предмета, чьей-то собственности, вещи, объекта чьих-то постоянных неоправданных притязаний. С другой — желанная гибель, которой только и можно, наверно, оплатить свободу — выход из этой порочной системы, из этого бессмысленного состояния застоя.
Сколько ни пытался Антон Николаевич найти третий путь, все было напрасно. Желая спасти прошлое, он напрягал память и мысль, насильственно извлекая из небытия какие-то счастливые мгновения, заставляя себя снова почувствовать запах весеннего ветра и терпких духов, ощутить магическую некогда силу то серых, то зеленых, то голубых — в зависимости от освещения — глаз жены, услышать шорох ее распускаемых на ночь золотистых волос, вспомнить счастливые бессонные ночи, болезни Клоника, голубеющую на рассвете штору окна… Но сколько ни пытался нынешний Антон Николаевич достучаться, докричаться, дозвониться до юного, по-молодому обостренно чувствующего Антона, в ответ слышалось лишь глухое молчание или нескончаемо долгие гудки, и Антон Николаевич вынужден был всякий раз вешать трубку, постепенно теряя веру в существование прежнего Антона — любящего мужа Ирины, который казался ему теперь то далеким предком, то не менее далеким потомком, то и вовсе каким-нибудь полумифическим инопланетным существом. Все происходящее нельзя было объяснить ни с научной, ни даже с поэтической точки зрения — и вообще не иначе как только тем, что одна часть Антона Николаевича, парализованная, но еще живая, по-прежнему смиренно любила, тогда как другая, в прошлом униженная и угнетенная, взбунтовалась и теперь готовилась к беспощадной войне.
Не раз пробовал он проверить себя. Нет ли тут ошибки? В самом ли деле он еще любит? Действительно, стоило ему представить жену рядом с другим мужчиной, как страдающий раненый зверь начинал когтями рвать его душу. Порой даже казалось, что еще возможно вернуться назад, но неуступчивый рассудок протестовал, ибо воздух их жилища давно уже пах тленом. Разум твердил: надо смириться, ради прошлого и будущего пожертвовать настоящим, а сердце упрямо стучало: нет! нет! нет! Ум утверждал: все кончено, ничто не поможет, а душа отчаянно вопила: не-е-ет!!!
Хотелось заснуть, забыться, исчезнуть, умереть. Совершенно отчаявшись и обессилев в борьбе с собой, Антон Николаевич решил обратиться к врачу. Побороть недуг самому мешало одно очень серьезное, логически непреодолимое препятствие — некогда усвоенная идея, что истинная любовь бессмертна. Он надеялся, что врач поможет ему понять, в чем причина его болезни. В неверной посылке или в нарушении всемирного закона? В ложной вере или в опасном неверии? В ставшей жизненно необходимой потребности свободы или в собственной неспособности к истинной любви? К тому же в его сознании не укладывалось, как могли ужиться в одной телесной оболочке две столь не похожие женщины, одну из которых он мучительно любил, а другую — смертельно ненавидел. Когда-то он считал своей женой красивое, нежное, доброе создание. Однако выяснилось, что он женат как раз на второй — безобразной, алчной, злой истеричке. Естественно было предположить, что изначально Антон Николаевич отдал свое сердце совсем другой женщине, за которую потом, по ошибке, он сам и окружающие долгие годы принимали ее заместительницу. Когда произошла подмена? Кто его так обманул? Да, ситуация настолько запуталась, что впору было сойти с ума. Логика пробуксовывала. Душа рвалась на части. Во всем этом мог разобраться, пожалуй, только такой квалифицированный специалист, как профессор Петросян…
Антон Николаевич открывает глаза. Антон Николаевич продолжает недвижно лежать на спине, точно одна из гипсовых фигур надгробия. Антон Николаевич чувствует, что жена тоже не спит. Оба они — как две противоположно заряженные пластины конденсатора, излучающие взаимно направленные волны недоверия, страха и скрытой вражды. В спальне темно. Ночь за окном, но скоро уже вставать. В последнее время у Антона Николаевича развилось абсолютно точное чувство времени.
Звонит будильник.
Москва завалена снегом. Москву очищают от снега машины и люди. От этого она становится вдруг такой же провинциально уютной, как много лет назад.
Что за знакомое лицо в толпе? Это профессор Петросян спешит на работу.
Профессор Петросян выходит из подземелья по хлюпающей лестнице, сворачивает налево, в сторону Четвертого проспекта Монтажников, движется вместе с толпой среди разноцветных огней светофоров, тяжелых испарений воды и легких — бензина. Узкая тропинка, протоптанная в рыхлом снегу, параболой отходит от основной магистрали, будто неровный фотографический след элементарной частицы, отклоненной магнитным полем в туманной камере Вильсона, в чувствительном к радиации счетчике Гейгера, в заряженной статическим электричеством пробирке дозиметра — широко распространенного индивидуального средства контроля за степенью облучения в условиях повышенной радиации. Вместе с тропинкой профессор Петросян отклоняется в сторону, ступает на рыхлый снег, отделяющий оживленную магистраль от нагромождения стандартных белых многоэтажных блоков городской больницы, преодолевает небольшой пустырь, толкает входную дверь третьего корпуса, расстегивает на ходу пальто с серым каракулевым воротником, в обшарпанном лифте поднимается на свой этаж, спускается пешком на один лестничный марш, задерживается перед настежь почему-то открытой дверью с надписью «Отделение социально-психологической помощи. Посторонним вход запрещен», с недовольством захлопывает ее за собой, минует тамбур-курилку, распахивает застекленную дверь на пружинах, раздевается у себя в кабинете и вот уже прилаживает золотой ключик к замку еще одной двери — с веселыми ситцевыми занавесками.
Тяжелая дверь легко отваливается на хорошо смазанных петлях. Нога профессора приятно пружинит на толстом паласе. Мягкий искусственный свет рефлексирует на темном полированном дереве, искусственной коже, промытых листьях декоративных растений. Безукоризненный порядок царит в отделении кризисных состояний. В порядке и чистоте содержится драгоценная жемчужина, сокрытая в серой, невзрачной, побитой и поцарапанной житейскими штормами раковине обыкновенной городской больницы. Безукоризненной белизной светится полупрозрачный халатик дежурной сестры.
— Почему открыта наружная дверь? — строго спрашивает профессор. — Я ведь просил. Предупреждал.
Грант Мовсесович увлекает сестру в кабинет. Сестра прикусывает пухлую губку, переступает с ножки на ножку. Заведующий же отделением расхаживает по кабинету. Закуривает.
— А если кто-то сбежит? А? Или выпрыгнет из окна? Я не хочу оказаться в тюрьме, уважаемая. Даже в одной камере с вами, — пожалуй, не вполне искренне подытоживает он, округляя густые брови.
Профессор Петросян опускается на кушетку. В сравнении с пухлыми, сплошь в перевязочках, креслами в холле пуританская кушетка выглядит безнадежно старой, несоблазнительной, старомодной. Профессор Петросян подается вперед, стряхивает пепел в морскую раковину.
— Прошу запомнить: в нашей работе нет мелочей. Каждая мелочь — неотъемлемая часть процесса. Наша цель — купировать в возможно короткие сроки. Купировать и реабилитировать… Как больной?
Будто во всем отделении находится только один больной.
— Что-то он мне не нравится, — отвечает сестра.
Профессор морщит лоб, потирает черничного цвета щеку. Резким движением задавливает окурок, выходит в коридор. Яркий свет лампы на столе у дежурной булавочным уколом раздражает глаз. Перед дверью палаты № 3 профессор медлит. Что-то вспоминает. На чем-то пытается сосредоточиться. Вспомнив и сосредоточившись, заходит.
В палате занимается рассвет, хотя синие шторы сдвинуты и за окном — никаких признаков утра. Уникальная техника отделения позволяет имитировать любое время суток — в том числе рассвет, опережать его в темное время, задерживать в светлое, увеличивать в лечебно-профилактических целях общую продолжительность светового дня. Почти как в планетарии, но только без музыки. Разумеется, можно и с музыкой.
Глаза у больного открыты. На тумбочке — мензурки с лекарствами. Рядом с койкой — новый штатив для капельницы. Сразу бросается в глаза непорядок: взгроможденный на стул черный портфель, которому тут не место. Профессор берется за ручку портфеля. Профессор переставляет тяжелый портфель на пол, придвигает стул ближе, садится.
— Ну! — говорит Грант Мовсесович громким, бодрым голосом, как если бы пациент мог оказаться вдруг несколько туговат на ухо. — Как себя чувствуем, Антон Николаевич?
После короткой паузы — полухрип-полушепот в ответ.
— В таком случае давайте знакомиться. Я ваш лечащий врач…
Глаза больного выражают недоверие. Губы — слабое подобие горькой усмешки. Мол, я-то вас хорошо помню, профессор. А вы? Неужели, Грант Мовсесович, я так изменился, что невозможно узнать?
— Так вот, уважаемый… Уважаемый Антон…
— П-платон…
— Как вы сказали?
Засветилось в глазах. Затеплилось. Но нет, так и не вспомнил.
— П-платон Ни…колаевич… Кхе!..
— Прекрасно. Замечательно. Просто великолепно. Да вы молодцом, Платон Николаевич. — Профессор Петросян исправляет что-то черными чернилами в своих бумагах. — Кажется, наши дела идут на поправку. Успехи очевидны. Они налицо. Мы уже можем разговаривать. Мы уже можем спорить. В таком случае давайте немного поговорим. Поговорим о вас, если не возражаете. Сколько вам лет?
— Шесть-де…ся…
— Профессия?
— Пи-пи…
— Так, понятно. А что именно вы пишете? Стихи? Статьи?..
И тотчас спохватывается. Вопрос поставлен некорректно. Вопрос поставлен бестактно. Вопрос поставлен непрофессионально.
Следствие непростительной ошибки сразу становится очевидным. Глаза больного стекленеют. Контакт потерян.
— Над чем работаете сейчас? — спешит исправить положение лечащий врач, обращая свое незнание — в заинтересованность, досадный промах — в нескромное любопытство.
Как следует из дальнейшего, он не только очень хорошо знаком с творчеством Платона Николаевича, но и, более того, Платон Николаевич — его любимый писатель. Если уж начистоту, то профессора просто смутила дерзость собственного вопроса, бесцеремонное вторжение в тайная тайн. Пусть уж Платон Николаевич его простит. Не устоял перед соблазном. С такими пациентами не часто приходится иметь дело. Беседовать. Делиться мыслями. Просто слушать. Общение с Платоном Николаевичем — большая радость и великая честь. В данном случае профессор ощущает себя не столько лечащим врачом, сколько рядовым читателем. Поклонником и почитателем творчества Платона Николаевича. Даже начинающим корреспондентом, берущим интервью у мировой знаменитости.
И в результате такого вот психологического, психопатетического поворота беседы затянувшиеся было изморозью голубые проталины глаз вновь оттаивают, обретают жизнь. Больной с трудом вытягивает непослушную руку из-под одеяла, дрожащие пальцы тянутся в сторону неположенного портфеля.
— Что там? — спрашивает Грант Мовсесович. — Новый роман?
Истощенная рука больного бессильно падает. Заросшая щетиной щека пульсирует, гортань выбулькивает:
— Не…закончен…
— Детектив? Любовная история? Что-нибудь современное? — игриво вопрошает профессор, внимательно следя за глазами больного.
Заклеившийся уголок вялого рта дергается, обнажаются белые вставные зубы.
— Кхе!..
«Неужели простудился?» — с тревогой спрашивает себя профессор.
— Надеюсь прочитать, когда выйдет…
«В палате холодно. Нужно поставить рефлектор. Вызвать парикмахера».
— Буду ждать с нетерпением…
«Только простуды ему не хватало».
— Когда надеетесь закончить?
В глазах больного появляется выражение скорби. В глазах больного появляется выражение безнадежности.
— Вам трудно пока сказать?
Чистую голубую воду снова затягивает корочкой льда.
— Почему?
Профессору необходимо получить ответ на этот поставленный им вопрос. Набор ситуаций так невелик и все они такие стандартные. Важно выявить стереотип. Роль психосоматики. Подобрать ключ. Найти путь, по которому предстоит эвакуировать больного из зоны глубокой депрессии. Потом уже можно рекомендовать физиотерапию. Потом можно назначить электросон, иглоукалывание, аутотренинг…
Профессор придвигает стул ближе.
— Что вам мешает?
И как о чем-то лично ему вполне понятном, очевидном:
— Неблагополучие в семье?
Полыньи продолжает затягивать. Мутнеет поверхность чистой воды. Профессор продолжает. Профессор спрашивает как о чем-то несущественном:
— Неприятности на работе?
Мелкие осколки льда, точно тина, колышутся в зрачках. Профессор вглядывается: глаза в глаза. Кашица из колотого льда едва шевелится. И наконец последний вопрос. Вопрос-предположение. До смешного нелепое. До нелепости невозможное.
— Неужели творческий застой?
Там все замерзло. Впору пешней разбивать лед. Профессор теребит безжизненную кисть, пытается нащупать пульс, двумя пальцами раздвигает веки, тотчас отпускает, давит на красную кнопку звонка в изголовье.
Дверь открывается. Сестра на пороге.
— Камфору. Быстро! — распоряжается профессор.
Электричка гудит долго и заунывно. Гудок разносится по округе, низко стелется по заснеженной, кое-где голо чернеющей, бесприютной земле, застревает в кружеве давно облетевших берез, оседает в редком ельнике, частом кустарнике, заставляет мелко дрожать сухие, торчащие из-под мокрого снега былинки, растворяется в пасмурном небе, набрякшем изморосью. Мелькают платформы, поселки, станции. В окне, как в мутном зеркале, отражается освещенное нутро вагона, редкие далекие огни медленно плывут по стеклу, пересекают полупрозрачные скамейки, головы и туловища пассажиров. Отвернувшись к окну, Тоник глядит сквозь них, в сомнамбулическом сосредоточенье покусывает, посасывает свой тощий ус. Он думает, размышляет, сопоставляет, анализирует, мечтает, прогнозирует. И все о женщинах, как всегда.
Липнут они к нему, вот в чем дело. Влюбляются с первого взгляда, но только Тоник не слишком-то доверяет им. Все обманщицы — это у них в крови. Потому не женится. На хрен нужно! Может, и существует девушка, преданная навсегда, но Тоник такую пока не нашел. Такую он только ищет, а так знакомится с разными. В последнее время встречался с тремя, хотя бывало зараз и больше. Совсем недавно уехала Ирэн, переводчица из Будапешта. Уж так обхаживала Тоника! Между прочим, даже к себе приглашала — туда, за рубеж. С ума, можно сказать, по нему сходила. Тоник обещал приехать. А что? Запросто!.. Потом эта сестра из больницы. Лисичка-сестричка. Тоже, вообще-то, вполне приличный кадр. И еще одна — старая привязанность.
Да, женщин тянет к Тонику. Вон, вся его записная книжка исписана их телефонами, адресами и даже кратким описанием внешности, чтобы не перепутать. Тут и блондинки, и брюнетки, и шатенок навалом. И до 23-х. И сильно после. Разного роста, комплекции. Есть среди них самостоятельные женщины, есть симпатичные, миловидные, с характером и без, и всем им нужен настоящий мужчина, а Тоник умеет красиво ухаживать. Он добрый, ласковый, умный, сильный, мужественный и галантный кавалер. Все его женщины на разные голоса твердят об этом. Тоник изучил их вдоль и поперек, все узнал об их коварных повадках, вредных привычках, кровососущих, хватательных и захватнических рефлексах. И все-таки Тоник жалеет женщин. Всем своим подругам он дарит обычно одинаковые духи, чтобы не только от них, но и от него всегда пахло одинаково. Одинаковые духи женщинам стали своего рода маленькой военной хитростью Тоника, позволяющей избежать лишних осложнений, выяснений, сцен ревности и слезных упреков.
Было время, когда Тоник пытался выяснить, не имелось ли у него в роду мусульман, однако по-серьезному изучить этот вопрос не удалось. Тогда он стал грешить на татаро-монгольское иго. Несколько месяцев кряду вглядывался в разные зеркала, но ничего монгольского в своей внешности так и не обнаружил. Тем не менее полигамное существование Тоника и впрямь как бы не им определялось, не от него зависело. Так уж все складывалось у него — само собой.
Когда Тоника спрашивают о родителях, он неопределенно машет рукой: мол, далеко они, отсюда не видно. Может, умерли. Не исключено, что и живы. Тоник давно уже в них не нуждается. Рано стал самостоятельным. Дедушек и бабушек не помнит, даже имен их не знает. В паспорте сказано, что родился в Астрахани. Все небось оттуда и идет — в смысле контакта с женщинами — из Астраханского ханства. Какой-либо определенной жизненной программы у Тоника нет. Планы его меняются непредсказуемо, как и настроение. Себя Тоник считает плейбоем, ищущим счастливую звезду на усеянном звездами небосклоне столичной жизни. От него всегда пахнет хорошей парфюмерией и немного — конем. Надо думать, из-за бурной молодости. Или же благодаря породе.
Вообще-то Тоник не так прост. Круг его знакомств обширен. Кроме женщин, привлеченных магическим обаянием этой незаурядной личности, он водит дружбу с известным писателем Усовым и с одним доктором наук, который, говорят, неплохо волочет в биологии. Или в химии. Тоник, честно говоря, не вникал. Как-то все не хватает времени. Не только эти — другие тоже. Многие уважаемые люди тянутся к Тонику, добиваются его расположения…
Так думает Тоник. Хотя о себе он думает все-таки реже, чем о женщинах. Просто о них он думает всегда. О женщинах вообще и о своих — в частности. А поезд тем временем гасит огни, подходит к платформе «Беговая», тормозит, останавливается, двери открываются автоматически — и толпу начинает раздирать. Одни пытаются вырваться на перрон, другие — кому до конечной станции — остаться, не быть вытолкнутыми. Тоник оказывается среди тех, кто устремляется наружу, на свежий воздух.
Множество по-всякому обутых ног месит кофейную гущу талого снега. Толпа штурмует узкие двери, спускается в подземелье. Синтетическая куртка бегуна Тоника блестит в толпе под обесцвеченными утром лучами люминесцентных ламп, фиолетовой кляксой отстает, как в цветном телевизоре, от своего устремившегося вперед черно-белого изображения.
На эскалаторе рассасывается, на выходе разряжается. Его станция метро — «Баррикадная». Тоник видит прямо над собой, несколькими ступенями выше, большую группу. Все одеты в белое и синее — динамовские болельщики. Не очень-то, конечно, приятная встреча, если учесть, что на болельщике ЦСКА Тонике — красное с синим и что его торчащая над головами, будто флажок, вязаная лыжная шапочка видна издалека. Не хотел бы Тоник встретиться с этими динамовцами в последней электричке.
— Спартак?! — выкрикивает кто-то из бело-синих, и вся команда отвечает громовым: «Нет!»
Неизвестно зачем, Тоник тоже кричит вместе с ними: «Нет!» Эта вечная его несдержанность.
— Алла Пугачева?!
— Нет!!!
— ЦСКА?
И Тоник само собой: «Да!!» — но голос его тонет во всеобщем, из конца в конец тоннеля лавинонесущемся, рявкающем: «Нет!!! Нет!!! Нет!!!»
— Кто болеет за ЦСКА — тот соленая треска! — слаженно, отработанно скандируют динамовцы.
У Тоника сердце обливается кровью. Собственное бессилие душит его. Нет рядом единомышленников. Не с кем объединиться, чтобы дать отпор. Он достает крошку — или семечко, или драже, или осколок леденца из кармана, бросает в рот. Чтобы успокоиться, взять себя в руки. Семечко хрустит на зубах. Семечко, леденец или таблетка. Шелуху Тоник не выплевывает. Не образуется шелухи.
«Та-та! Та-та-та!» — хлопают динамовцы.
— Динамо?!!!
— Да-а-а!!!
— Не-ет, — слабо возражает Тоник.
Совесть все же не позволяет смолчать. Но голос его по-прежнему неразличим, и тут ничего не поделаешь.
Семечко профессора Петросяна начинает действовать. Драже профессора Петросяна понемногу успокаивает. Леденец-таблетка профессора Петросяна утишает душевную боль. Как во сне, Тоника снова выносит на улицу, в стрекотание и урчание, в городской гул, туман и сырость, в неостановимый поток толпы.
Навстречу ему опять идут женщины. Одни только женщины. Он замечает только их. Все новые и новые. Красивые и не очень. Как мячик пинг-понга взгляд перескакивает с одной на другую, с той на эту, с этой на ту. Зачем их столько? Зачем их столько на этом тесном тротуаре, на тесных тротуарах других улиц, городов, стран?
Душный, мучительный запах духов, одеколона, парикмахерской. Этот вечный odor della feminita[30]. Этот страшный, сладостный сон. Этот бесконечный поток женщин.
Тоник чувствует себя совершенно измученным. Измотанным и истерзанным. Обалделым и изнуренным. Сердце прыгает в груди, как полый пластмассовый шарик. Виски сжало. Внутри все опять дрожит. Такое состояние, что впору брать больничный. Он долго ждет у светофора, изловчившись, перепрыгивает через скопившуюся у обочины топкую жижу и, припадая на левую ногу, ковыляет на противоположную сторону Садового кольца.
Но вот и подъезд. Громоздкая, старорежимная дверь клуба. Обогреваемый, с теплым поддувом тамбур. Другая дверь. Тоник скидывает куртку, разматывает шарф, вместе с лыжной шапочкой засовывает его в рукав, сдает в гардероб, перед большим зеркалом орудует пластмассовой голубой расческой с поломанными зубьями, крутит патлатой головой с выбритыми висками и вздыбленными по последней моде волосами, разглядывает на распухшем носу вздувшуюся блямбу, оглаживает тощие белесые усики. Усики, конечно, несколько жидковаты. Точно волосяные паразиты полуживотного происхождения, они присосались к верхней губе.
«А вообще-то эта медицинская сестра в полном порядке, — думает Тоник. — Кадр что надо». Из зеркала на него глядит неотразимый плейбой в потертых джинсах и темных солнцезащитных очках. Плейбой пытается вспомнить научное название этой блямбы, прыща, бутона. Может, бутон лямур? Или амур бутон?
В клубе Тоника знают все — можно спросить любого. Числится он инженером, отвечающим за свет и звук. Все осветительное оборудование под его началом, и во время иных заседаний, концертов, спектаклей, вечеров он, случается, экспериментирует. Что-нибудь включает, выключает, не по инструкции усиливает, не по делу ослабляет. Словом, творит. Во время киносеанса, бывает, вырубит вдруг звук и включит полный свет. Бледные тени продолжают метаться по экрану, а творческая интеллигенция, находящаяся в это время в зале, оказывается в полной растерянности, не знает, как ей реагировать на подобные хеппенинги: аплодировать, шикать, восхищаться или негодовать. И только отдельные, наиболее подготовленные зрители способны догадаться, что все это означает, что хочет сказать своим авангардистским искусством Тоник: мол, правда жизни превыше правды кино. Или: свет торжествует над мраком.
Тоник, между прочим, тонко чувствует свет и всякий раз выражает с его помощью свое отношение к тому, что происходит на сцене. Со звуком, пожалуй, дело обстоит сложнее, и главное — нет подходящей аппаратуры, однако в дальнейшем и этой работе Тоник собирается придать широкий поисковый характер. Настоящая звукооператорская работа требует, конечно, высокой технической культуры и дорогостоящего оборудования, которое у клуба еще неизвестно когда появится. Да и руки, честно говоря, не доходят: засасывает текучка. То стулья какие-то заставляют носить, то двигать рояль по сцене, то подменять контролера у входа в зал. Поскольку без Тоника не обходится ни одно мероприятие, он с утра и до вечера пропадает в клубе. Рабочий день у него не нормирован, как и у всякого творческого работника, но являться всегда приходится вовремя. День, стало быть, не нормирован только в одну сторону — в сторону увеличения, как всегда.
Чтобы попасть в свой кабинет, Тоник выхрамывает на третий этаж. Потолки высокие — лестница длинная. Кабинетик занимает полтора шага в длину и чуть меньше в ширину. Однотумбовый канцелярский стол весь завален книгами, популярными брошюрами, программами, календарными планами, афишками, рекламными объявлениями, рекламными приложениями, магнитофонными кассетами, газетами «Советский спорт», железными банками из-под индийского растворимого кофе, какими-то лампочками, обертками от конфет, журналами мод, а на стене над всем этим висят цветные вырезки: любимая футбольная команда ЦСКА в полном составе и в обрамлении импортных красоток, которых хозяин кабинета меняет время от времени. По настроению. По собственной прихоти.
Войдя в кабинет, Тоник оглядывается. Тоник принюхивается. Убеждается, что никто в его отсутствие здесь не побывал. Привычно поправляет очки, открывает форточку, садится в скрипучее кресло, до списания принадлежавшее его начальнику, вглядывается сперва в родные лица присевших возле мяча и стоящих во втором ряду футболистов ЦСКА, потом — в смуглых, белотелых и черноногих красоток, мысленно оценивает достоинства каждой и, погружаясь в неясные грезы, начинает выбирать ту, с которой будет приятно провести сегодняшний день. А то и вечер.
Это его интимное действо грубо прерывает звонок телефона. Тоник снимает трубку.
— Слушаю.
— Алло!
— Вам кого?
— Таню.
Трижды прокручивает диск, сигнализирует тем, у кого параллельный аппарат.
— Там никто не подходит, — говорит Тоник.
— Как это?
— Вам Таню?
— А вас как зовут?
Ну вот, опять… Начинается…
— Послушайте, девушка…
— А у вас есть машина?
— Да в гробу я ее видал.
— Духовные интересы?
— Чего?..
«Мур-мур, — звучит в трубке. — Мяу-мяу!»
— Вам сколько лет?
— Мне-то?.. А вам?
— Двадцать четыре.
— Ну.
— Стройная, симпатичная блондинка. Рост сто шестьдесят три. С высшим образованием и уравновешенным характером. Доброжелательная, замужем за генералом, материально самостоятельная.
— Ну!
— Так сколько вам лет?
— Шестьдесят, — говорит Тоник, желая прекратить разговор. — Недавно исполнилось.
— А как зовут?
— Платон. Можно Тоник.
— Антон?
— Ну положим…
— А рост?
— Что рост?
— Рост какой?
— Семьдесят три.
— Метр семьдесят три?
— Без метра.
— Я вам не верю. Давайте встретимся.
— Зачем?
— Очень хочется быть счастливой…
— У тебя же муж генерал.
— Ну и что?
— Старый, что ли?
— Моложе вас.
— Так какого хрена?
— Просто так. Интересно. Чтобы вы знали, я люблю домашний уют, природу, семью, живопись, музыку, спорт…
— За кого болеете?
— Кино люблю, театр, фотографию, джаз, путешествия, шитье, вязанье, детей, литературу, езду на машине и велосипеде, бальные и современные танцы. Круг интересов широкий. Коммуникабельна, жизнерадостна, великодушна, вежлива. Искренняя, впечатлительная, ласковая, с чувством юмора, веселого нрава, честная, добрая, застенчивая…
— Оно и видно.
— У меня красивые ноги, глаза, имя…
— Какое?
— Ирина.
— Я так и думал.
— Почему?
— Алло! Девушка!.. Вам, собственно, кто нужен?
— Ну… Достойный, порядочный, обеспеченный, материально независимый мужчина. С добрым умом и умным сердцем. Непьющий, некурящий, без вредных привычек. Справедливый, добрый и отзывчивый. Немного вспыльчивый…
— Это есть.
— Испытавший горечь неудачи. Носящий очки. Интеллигентный. Мужественный. С сильным характером. Научный сотрудник, работник культуры или писатель. Обязательно интеллектуал и эрудит. С чувством юмора. Пользующийся уважением окружающих. Темпераментный, романтический, спортивный. Оптимист и жизнелюб. С поэтической душой и широким кругозором…
— Ладно, — говорит Тоник. — Раз такое дело…
— Встретимся?
— Сегодня в семь.
— Где?
— Скажем, у входа во вторую линию ГУМа. Со стороны улицы 25-го Октября. Устраивает?.. На мне, значит, будет куртка. Такая синяя. И лыжная шапочка… Да, вот. А Тане-то что передать?
— Какой Тане?..
Тоник всматривается в групповой портрет любимой команды. Тоник вглядывается в развернутых веером огнедышащих красоток. Его рука забылась на телефонной трубке. «Вот, — думает, — еще один кадр. Ну куда от них денешься?»
Платона Усова будит телефонный звонок.
— Подъем! — кричит со сна бывший десантник. — Рота, подъем!
В полосатых трусах и голубой грязно-линялой майке с короткими рукавами, встрепанный и смурной, он вскакивает с постели.
— Да, слушаю. Кхе!
— Платон Николаевич? — урчит незнакомый бас. — Это из Иностранной комиссии вас беспокоят. Насчет поездки…
— Кто? Что? Кхе! Куда?
— В Венгрию.
— Когда? По линии ветеранов?
Платон зажмуривается, трясет головой и окончательно просыпается. Почему-то он стоит босой в коридоре возле телефона, прямо напротив зеркала и шевелит пальцами ног. Все окружающее пребывает в тумане. Будто чайник выкипел и поверхность стекла запотела.
В зеркале смутно отражается крепкая, словно отлитая из гипса, фигура — такие стояли раньше в любом парке, а рядом уж обязательно — девушка с веслом. Платон стаскивает через голову майку, рыхлит пальцами растрепавшиеся волосы. Из зеркала глядят на него в упор голубые подслеповатые глаза.
«Фу! Неужели проспал? Кхе!.. Что на сегодня? Кхе!.. Получить деньги на почте. Купить цветы. Позвонить насчет памятника. Съездить на кладбище…»
— На зарядку становись! Кхе!..
Зарядка в хорошем темпе. Водные процедуры. Наконец он водружает на нос очки. Туман опадает. Окружающее проясняется.
И сразу возникает поправка к плану: не звонить, а прямо ехать в Мытищи. Долго они еще будут тянуть? И договориться насчет земли и ограды. О месте для второй могилы. Они с Ириной должны лежать рядом. Кто занимается участками? От кого это зависит?
Бывший десантник, гроза вражеского тыла, несколько раз раненный и однажды контуженный Платон Усов подходит к роялю, опять разглядывает фотографию, ставит на место, отправляется на кухню. Его только что уверенная, вразвалочку, походка морячка, кавалериста или героя дворовой шпаны былых времен вдруг снова становится тихой, шаркающей, стариковской.
Не давая кофе закипеть, он снимает ковшик с плиты, ждет, когда опадет кружевная пена. Из столовой доносится долгий протяжный звук: звук лопнувшей струны, удара часов, аккорда на фортепьяно. В голове — шум, путаница, какофония. Большой симфонический оркестр настраивает свои инструменты. Видно опять подскочило давление. Кхе! Может, не пить кофе? Принять таблетку?
Значит так: почта, цветочный магазин, кладбище… Где извещение о денежном переводе?.. Вот оно, на письменном столе. Ладно. Кхе! А это что за выписка?
«Клон /от греч. klōn — ветвь, отпрыск/ — ряд наследственно однородных копий одной особи, образующихся в результате бесполого размножения…»
Непонятно. Кхе! Какая-то чепуха. Ах вот что… Да, вспомнил. Надо позвонить Антону, спросить. Он-то наверняка знает. Ученый человек. Кхе! Кхе!..
— Ирина?
Но едва произносит он это имя в телефонную трубку, как опять все вокруг затягивается мутной пеленой, плывет перед глазами, мешается в голове. Ему достаточно одного имени. И так всякий раз. Достаточно произнести ее имя, как он уже видит ее как живую, почти осязает. Вот она сидит на вращающемся стульчике за роялем, улыбается, как на фотографии, встряхивает золотыми кудрями. Узкие плечи, тонкие пальцы…
— Здравствуй. Кхе! Антона можно?.. Нет? Уже ушел? На работу?.. Совсем ушел?..
Из телефонной трубки доносится грустно-насмешливое: «Хм!» «Проспал, проспал, — свербит неотступная мысль. — Ничего теперь не успею». Затянувшуюся паузу заполняют едва слышные посторонние звуки музыки, контрабандно просочившиеся в телефонную сеть.
— Он здесь больше не живет, Платон.
— Что? Кхе! Как! Не может этого быть…
Все. Он уже не видит ее. Крутящийся стульчик пуст. В коридоре сумрачно, пыльно, сыро…
Кому-то ведь он собирался звонить. Кому и зачем?..
Позвонить, сходить на почту, в цветочный магазин, потом ехать на кладбище.
Ну вот, вспомнил. Наконец-то! Звонить насчет памятника…
Платон теребит уведомление с почты. «Повторное. Получите срочно». Гонорар пустяковый. Небольшое переиздание. А на кладбище, должно быть, холодно. Теплое белье. И что-нибудь непромокаемое на ноги.
На улице снова оттепель: снег с дождем. Снег с дождем или дождь со снегом — сразу даже не определишь. Выйдя из подъезда, пахнущего прошлогодними кошками, Платон поднимает воротник мешковатого серого пальто, глубоко засовывает руки в большие накладные карманы, нахлобучивает шляпу на глаза, направляется в сторону метро, но возвращается, вспомнив: сначала на почту.
Крупная вязь цифр на фасаде почтового отделения навевает мысль о хижине в горах для застигнутых непогодой путников. Душный предбанничек. Народу мало. Платон просовывает квиток в щель, под застекленную перегородку.
— Кхе!
Девушка за стеклом поднимает глаза. Девушка за барьером роется в длинном узком ящике с карточками, перебирает их, ищет, находит, протягивает квиток.
— Заполняйте.
— Только в паспорте у меня другая фамилия. Кхе! Какую писать?
Девушка смотрит непонимающе. Как на сумасшедшего. Беличьи глазки разгораются недоверием, недоумением, любопытством, насмешкой. Волосы — как сухая копна сена. Вот-вот вспыхнут.
Усов лезет за пазуху, во внутренний карман, выкладывает красную книжечку — удостоверение личности.
— Литературный псевдоним, — объясняет Усов, нервно переминаясь с ноги на ногу, кокетливо поигрывая щеточкой усов. — Кхе-кхе!
Девушка раскрывает паспорт Усова. Девушка раскрывает красную книжечку. Девушка сличает две фотографии. В книжечке — шалопаистого вида, коротко стриженный молодой человек лет двадцати. В паспорте — представительный сорокалетний мужчина.
— Что-то не похоже, — говорит девушка посетителю, криво улыбаясь, стреляя в писателя заинтересованным взглядом. — Ни тут, ни тут, — говорит она, играя глазами. — Ладно, заполняйте по паспорту.
Усов отходит в сторону. Усов садится на колченогий железный стул, начинает царапать обломанным школьным пером, то и дело тюкая им в почти пустую чернильницу.
«Пригласить ее вечером в клуб, — сама собой зарождается в нем мысль. — Дождаться обеденного перерыва и повезти обедать. Взять телефон. Назначить свидание».
Фиолетовые чернила расползаются колючими иглами по рыхлой бумаге. Буквы сливаются — не разобрать.
Обедать, кино, пригласить, а потом… — совершенно самостоятельно уже округляется воспламененная мысль, вполне не успев еще даже оформиться.
Цветы, кладбище, памятник, — наперекор этой доносится откуда-то издалека другая мысль, но, тихо прошуршав, тотчас уносится прочь, вместе с убегающей куда-то назад Метростроевской улицей, стенами домов, колоннами, балконами, моментально застывшими фигурками прохожих.
Такси мчится, разбрызгивая по сторонам ошметки напитанного сыростью снега. Такси рычит и вибрирует. В такси мчится писатель Усов. В такси мчится девушка с почты. Они сидят рядом, тесно прижавшись: Усов и девушка его мечты, стриженная под современного мальчика.
Такси, цветы, почта, Венгрия… Гонорар за очень старый рассказ. Не ведающий своего возраста старый писатель Усов или молодой человек по имени Тоник в солнцезащитных очках вместе со своей возлюбленной, которую только что выдумал, мчатся по слякотной осенней Москве. Или же тот, другой — доктор наук Кустов в кожаном скрипучем пальто — несется куда-то сломя голову по тусклым от непогоды скоростным магистралям Будапешта…
— Сейчас направо.
Скрип тормозов. Платона отбрасывает, заваливает к дверце, а девушку — прямо ему на колени.
— Давайте знакомиться. Кхе!.. Платон… А вас?.. Постойте, не говорите. Я сам догадался. Кхе-кхе! Хотите скажу?..
В палате № 3 включили электрический рефлектор. В палате № 3 стало совсем тепло. Больного побрили, умыли, переодели в чистое, и он сразу помолодел — лет на двадцать. Больше не покашливает. Простуду вовремя удалось заглушить. Подавить. Купировать. И все благодаря профессору Петросяну, который вовремя принял надлежащие меры.
Давление у больного постепенно выравнивается, нормализуется разрыв между верхним и нижним, но пульс все еще замедлен пока. Профессор Петросян далек от самоуспокоенности. Профессор Петросян считает, что это только временное улучшение. Все вены на руках пациента исколоты. Он держится на одних лекарствах.
— Как себя чувствуем, Платон Николаевич?
— Антон… Антон Николаевич…
— Извините. У меня тут написано… Да, конечно, исправлено. Я ведь помню: Антон…
Источенное болезнью лицо больного, костлявые кисти рук, прозрачная кожа — все говорит о том, что кризис не миновал.
— Значит, так… Антон Николаевич Усов…
— Кустов… — слабым голосом поправляет больной.
Профессор Петросян мотает каракулевой головой. Опять путаница! Безобразие! Сестра невнимательна. Сколько ошибок! Сделать замечание. Поставить на вид…
— Полных лет?
— Сорок два.
— Профессия?
— В научно-исследовательском…
— Так. Хорошо. Доктор наук…
Профессор Петросян предельно внимателен. Профессор Петросян предельно сосредоточен. Его интересуют даже не сами ответы. Интересует характер поведения пациента. Профессору Петросяну важно выявить стереотип. Нащупать исходную причину. Все возможные ситуации хорошо известны. Их можно пересчитать по пальцам. Прежде всего это Geschlechtsleben:[31] муж изменил, жена сбежала, любовник бросил. Затем наследственность. Любого вида стресс. Социальные проблемы.
Причин, таким образом, только четыре, хотя каждый больной уверен, что его случай единственный, судьба особенная.
— Почему вы решили оставить работу?
— Сил не осталось…
— Подлечим, — бодрым, веселым, исполненным оптимизма голосом замечает профессор. — Силы появятся. Что еще?
— Мелкотемье… Иссушение мозгов…
— Думаете заняться чем-то другим?
— Поздно…
Профессор Петросян констатирует: неуверенность. Профессор Петросян отмечает: классический случай депрессии. Такого пациента можно демонстрировать студентам на лекциях. Профессор Петросян записывает: «социальный аспект». И мелко в скобках: «работа».
— А дома? Жена?..
— Nil bonum[32].
И профессор что-то опять помечает, записывает в другую графу.
Всех подобных больных мучает одно и то же. Новое влечет, старое не пускает — так можно это сформулировать. Такова почти универсальная формула болезни, которую не без успеха в течение многих лет пытается купировать профессор Петросян со своими сотрудниками. Однако от ситуаций он не лечит — это следует подчеркнуть особо. Ситуации, на фоне которых болезнь возникает и прогрессирует, медицина еще не научилась лечить, хотя лечить в первую очередь следовало бы именно их.
— Итак, Антон Николаевич… Итак, нам с вами придется в ближайшее время коренным образом изменить… Пересмотреть… Переосмыслить…
На лбу больного выступает испарина. Из груди вырывается глухой стон. Так оно и должно быть. Это стонет прошлое. Это стонет чувство личной ответственности. Происходит крушение иллюзий. Гибель неосуществимых надежд.
Теперь предстоит выяснить едва ли не главное, едва ли не самое существенное. Что теплится под пепелищем перегоревшей жизни, под грудой мертвых обломков, под сгоревшим дотла имуществом? Или под надгробием былой славы — можно ведь и так поставить вопрос. Какие блуждающие, тлеющие огоньки? Какая мелкая живая страстишка? К женщине? К нумизматике? К сочинительству стишков? Кажется, разбросай головешки, раздуй искры, дай вспыхнуть огню с новой силой — и пациент снова в строю. Но тлеющий огонек сразу погаснет. Жизнь нуждается в запасе сухого хвороста. Жизнь нуждается в свежем запасе дров. Так что иной раз лучше не ворошить.
Профессор Петросян крайне осторожен в своих вопросах. Профессор Петросян крайне осторожен в своих прогнозах. Профессор Петросян едва лишь дотрагивается до трухлявой кучи пепла и золы. Он уже сделал для себя определенные выводы, вынес соответствующий вердикт. Тут замешаны женщина и стихи. Тут идет противоборство стихии и регламента. Поэзии и прозы. Свободы и необходимости.
Байронический комплекс, — заключает профессор. Поэтическое осложнение прозаической жизни. Инфекционный порок стихотворчества. Синдром Хрупкого — Добермана. Или даже скорее Добермана — Пикчера. Идеальный объект для демонстрации студентам. Идеальный объект для демонстрации доцентам.
В палате становится душно. В палате становится жарко.
— Может, выключить рефлектор? — заботливо спрашивает профессор.
Больной остается один. Раздернуты синие шторы. Пасмурный день за окном. День или вечер. Возможно, утро. Живые листья экзотического растения льнут к стене.
Все кончено для него. Все сделано, что возможно. Он ушел навсегда, а они не поняли. Продолжают ставить нолики в табеле, играть в свои крестики-нолики. Последние дни ему суждено провести в этой больнице. Облегчение близким. Постепенное превращение в стекленеющий кокон. Потом, шурша молодыми крыльями, из кокона выползет неведомое существо. Они заставили его умереть. Не побоялись той маленькой саранчи, что родится из мертвого кокона. Почему они оказались столь неосторожны?
Обстоятельства не бывают причинами. Обстоятельства — это только следствия. Он многого уже не увидит. Не побывает больше на исполосованной солнечным светом и разноцветными тентами улице Ваци. Не встретится с Петером Варошем, который будет его напрасно ждать. Не услышит запаха кофе в будапештских кафе. Не испытает… Чего? Чего он больше не испытает?
— Il caffè?.. Non lo bevo mai, mai… Per il fegato, sa, è pessimo… Si dice anche che per gl’intenstini…[33]
Из груди больного вырывается невнятное бормотание. Слабое пиликанье электроники возвещает о том, что автоматическая система сработала. Магнитофон, соединенный с компьютером, включился, и теперь профессор Петросян получит дополнительные сведения, дополнительный материал. Может, именно этой записи только и не хватало профессору? Может, именно она поможет ему теперь вывести больного из тяжелого кризисного состояния?
— Вот вам! — говорит Тоник своим футболистам. — Ва фан куло![34] — Сосиску в рот! — орет он красоткам на стене, потому что никого больше в его кабинетике нет. — Чуть что — Тоник. Тоник стулья таскай. Тоник — рояль. Тоник сбегай. Тоник принеси… Нанялся, что ли? Порка мадонна![35] Я инженер по свету и звуку, а не курьер, понял?
Тоника довели. Завели с утра пораньше. Издергали. Ведь за просто так он
Тоник достает из верхнего ящика круглое зеркальце, критически вглядывается в него: на лице, что ли, написано? Ну в смысле, что любой каццо может его поиметь. Тоник трогает указательным пальцем припухлость носа, придавливает оттопырившийся волосок на верхней губе — жесткий и непослушный.
Вдруг открывается дверь. Без стука.
— Тоник, привет! Заварочки не найдется?
Татьяна со второго этажа. Необъятные телеса, затянутые в неведомого размера новые джинсы. Она занимает весь пролет двери.
Тоник вздрагивает, опускает зеркальце, прячет обратно в ящик свой портрет-отражение на фоне окна и городского пейзажа.
— Ты чего, лапочка, такой скучный?
Таня протискивается в кабинет, вытесняет почти весь воздух. Ее густые черные волосы блестят. Лоснится пористая кожа лица. Губы жирно и широко накрашены. На темном пушке — росинки помады.
— Нет ничего, — говорит Тоник, потрясая пустой жестянкой, где обычно хранится чай.
— Тоник, киса, ты чем расстроен?
— Ва фан куло, — бурчит Тоник.
— А?
— Тебе тут звонили…
— Мужчина?
Таня вскидывается, напрягается, замирает, делает стойку. Только ноготки с неровными пятнами наполовину сошедшего кроваво-красного лака чуть шевелятся.
— Не. Какая-то дура. Генеральша.
Девушка расслабляется. Утрачивает интерес. Взгляд блуждает, в глазах скука. Ее бюст тяжелыми бомбами нависает над Тоником. Такой калибр Тоник видел только однажды — в музее войны и мира.
— Целый день теперь будут звонить, клянчить билеты.
— Что за фильм?
— С Челентано.
— Ла камера бентуно, — говорит Тоник. — Ла меве бас пассо.
— Это уж точно, — смеется красотка Таня.
— Каминандо джунчи та. Л’анима — либера.
— Ну ты даешь!..
— Квесто джорно. Лей, лей, лей, лей…
— Ты что, итальянский знаешь?
— Сей ту. Феличита… — говорит Тоник, а сам думает: интересно, пройдет ли девушка обратно в дверь или застрянет?
Вот с ней бы он — точно никогда. Ни за какие коврижки. Ва фан куло!
Оставшись один. Тоник снова достает зеркальце, прислоняет его к пустой банке из-под кофе, подбирает нужный угол, ловит собственное отражение, поправляет прическу, усы.
Подсуетиться насчет кино, что ли? Спуститься кофе попить?
В нижний буфет уже просочился народ, толпится у стойки. С потолка свисают чаши светильников — разрезанные поперек декоративные апельсины. Шипит автомат «прессо».
Тоник становится в очередь. Крутит ключ на цепочке. Ключ от своего кабинета. Ключ от собственного «мерседеса». Проходящие мимо здороваются. Проходящие мимо кланяются. Тоник небрежным кивком отвечает. В общем-то, Тоник — большой начальник. Его тут все знают. И если он надумает, к примеру, сегодня идти в кино на фильм своего друга Адриано Челентано, то Серафима Михайловна всегда найдет для него пару билетиков.
Тоник несет позванивающую на блюдце чашку к свободному столику, садится, устраивается, рвет обертку, бросает в кофе кусочки сахара. Из непроглядной глубины тотчас выскакивают, вскипая, воздушные пузырьки. Прямое попадание! Подлодка противника взорвана. Кто болеет за ЦСКА — тот выиграет наверняка!
— Тоник, привет! У тебя здесь свободно?
Щелчок о пачку.
— Закуришь?
— Благодарю, — говорит Тоник, — бросил.
— Давно?
— Вчера.
А вот и Серафима Михайловна, кассирша. Тоже, между прочим, большой человек в клубе. В зеленом шелковом платье, вся какая-то скользкая и блестящая, похожая на маленькую толстую ящерицу, только что сбросившую очередной хвост. И как старая опытная ящерица, учуявшая опасность, угрозу покушения, угрозу прошения, Серафима Михайловна вдруг останавливается, замирает. Только маленькие глазки в складчатых мешках продолжают беспокойно бегать.
Тоник поправляет фирменные очки на переносице. Тоник упирается ладонями в край стола. Тоник устремляется навстречу Серафиме Михайловне, подходит вплотную, склоняется к нарумяненной щеке, душистой короткой сангвинической шее, приближает губы к сверкающим бриллиантам, горячо дышит, вышептывает просьбу.
Дело тут, конечно, не в тайне. Никакой тайны нет. В конце концов, Тоник не последний, не посторонний человек, не рядовой сотрудник клуба, и если уж не ему идти в кино, то кому же? Но только к женщинам нужен особый подход. Соответствующее обращение. Будь им шестнадцать или шестьдесят — без разницы. И как с ними вести себя, Тоника не нужно учить.
Встрепенувшись, Серафима Михайловна впивается в Тоника колючим взглядом. Впивается до крови. Испуг делает ее агрессивной. Чувствуется, что свою женскую честь она будет защищать до последнего вздоха. «Да кто вы такой? — вопрошает ее возмущенный взгляд. — Народный артист? Директор? От Семена Марковича?»
— Два билета, — говорит Тоник, еще не вполне оценив реакцию Серафимы Михайловны, еще относя ее к обыкновенному жеманству и уточняя на пальцах: два, будто Серафима Михайловна не очень хорошо слышит.
— Касса откроется после обеда. Дайте спокойно позавтракать. Безобразие!
— Хорошо, я подойду позже, — как ни в чем не бывало говорит Тоник, небрежно кивает и возвращается к своему столику с остывшим кофе.
А женщина так и остается стоять — в совершенно обугленном состоянии. Ее даже перекосило всю, и зеленое платье съехало набок.
Уладив наилучшим образом с билетами и покончив с кофе, Тоник собрался было идти к себе, но в это время увидел писателя Славу Бандуилова. Меж головами стоявших в очереди он разглядывал что-то в витрине буфета.
— Привет, старина! Что надо? Я тебе без очереди возьму.
Тоник поддержал писателя под локоток, облегчая ему стояние на цыпочках.
— Давно вернулся?
— Да только что… — ответил тот несколько оторопело, словно совсем не признав Тоника.
— Как Будапешт?
— Ааа… — обрадовался вдруг старина Бандуилов, видно решив, что молодой человек в темных очках — из Иностранной комиссии. — Спасибо. Все прекрасно. Встретили. Проводили. Уйма впечатлений.
— Кофе? — галантно предложил Тоник, залезая в чуть отпоровшийся задний карман джинсов. — Шурочка, еще два кофе… Слушай, хочу спросить. Тоже вот собираюсь в Будапешт. Обмениваться опытом. Как там насчет светотехники?
— Насчет чего? — не понял Слава Бандуилов.
— Ну… светотехники… Или, к примеру, звукооператорского дела…
Слава нахмурил лоб. Его лицо в тяжелых старческих складках еще более отяжелело под напором пробуксовывающей мысли.
— Извини, старик. Я со старухой своей поругался, — каким-то чужим голосом, словно оправдываясь, сипло произнес он. — Вместо утренней гимнастики. И сразу сюда. Так что извини…
— Значит, не в курсе?.. Видел тут недавно в «Литературке» твой портрет и поздравление с юбилеем…
Слава смущенно отмахнулся.
— Сколько стукнуло?
— Шестьдесят.
— Платона тоже недавно праздновали.
— Усова?
— Ну да. Только он обычно себе убавляет. Особенно если с женщинами…
— Хо-хо!..
Когда они расстались, Тоника томило неотвязное чувство, что забыто и упущено важное. Наконец вспомнил: так и не узнал у Славы имя того мужика из Иностранной комиссии, который занимается Венгрией.
Доктор Кустов открывает ключом переднюю дверцу кирпично-красных своих «жигулей». Доктор Кустов залезает в машину, включает зажигание, запускает двигатель. Разогревается мотор. Начинает мигать зеленый глазок радиотелефона. С доктором Кустовым имеется постоянная телефонная радиосвязь. Он может понадобиться руководству в любую минуту. У него самого в любую минуту может возникнуть необходимость связаться с лабораторией, институтом, министерством, Верховным Советом.
Доктор Кустов снимает телефонную трубку, нажимает на клавиши, набирает номер. Раздается переливчатое пиликанье, слышится тихий женский голос, от одного звука которого Антона Николаевича обдает жаром, бросает в дрожь. Антон Николаевич что-то говорит, голос что-то отвечает Антону Николаевичу — но нет никакой возможности передать этот разговор, имеющий смысл и значение лишь для тех, кто его ведет. Для остальных же он темен, непонятен, лишен всякого смысла. Остальные могли бы принять его за мычание, ржание, щебетание, томление лани на ясной поляне. Остальные могли бы подумать, что это говорит не доктор Кустов из собственной машины по персональному радиотелефону, а какой-нибудь влюбленный мальчик из автоматной будки, выкрашенной в карминово-красный цвет.
Между тем доктор Кустов снижает обороты двигателя. Между тем доктор Кустов говорит: я позвоню еще, — вешает и снова снимает трубку. Подушечка указательного пальца пляшет по клавишам, подбирает новую мелодию.
— Алло!.. Что у вас нового?.. Tant mieux, tant mieux…[36]
— Следите внимательно за температурой. Очень внимательно. Строго говоря, отклонение не должно превышать… Ни в коем случае… Ergo…[37] Буду через полчаса…
Его ждут. Без него не начинают. Без него дело движется не столь успешно. Без него дело вообще не движется.
Да, в нем испытывают постоянную нужду. В его неповторимом умении обобщать. В его виртуозном искусстве анализировать. Сотрудникам как свежий воздух необходимы свежие его идеи. От них зависит судьба лаборатории. Целого института. Будущее человечества.
Доктор Кустов утапливает тросик дроссельной заслонки. Доктор Кустов накидывает на грудь широкую муаровую ленту — аварийный ремень повышенной прочности. Щелчком укрепляет. Включает первую скорость. Выруливает из двора.
В левом зеркале заднего вида проносится улица Строителей-Новаторов, вытягивается в непрерывную нить, закручивается хороводом черных корявых лип. В центре левого зеркала заднего вида возникает едва различимая точка. Подобная иголочному уколу точка постепенно разрастается, будто под медленно отодвигаемым увеличительным стеклом. Она распирает пространство, надувается пузырем, будто напившаяся крови пиявка — и вдруг лопается. Красные «жигули» доктора Кустова под номером МИФ-2392 обгоняет на недозволенной скорости черная «волга» под номером МЕН-1725. Образовавшаяся от черного лопнувшего пузыря черная дыра в зеркале заднего вида тотчас затягивается. Разорванное пространство восстанавливается.
Асфальт круто огибает массив голых деревьев. Колеса визжат на крутом вираже. Доктор Кустов спешит. Доктору Кустову не терпится поскорее оказаться там, где решается судьба его открытия, доказывается справедливость его гипотезы. Там, в стеклянных пробирках и колбах, в сложных лабораторных и опытных установках, пасутся породистые стада, клонированные сообщества избранных, наследственно однородных потомков, полученных в результате бесполого, непорочного размножения. Доктор Кустов весь в мыслях, расчетах, оценках. Он прикидывает в уме эффект, прибавляет скорость, прибавляет к одной рекордной астрономической сумме другую: к масштабам будущих поголовий — масштабы будущих урожаев высококачественных сортов зерновых, выжимает педаль акселератора, и в выпуклой лужице ртути — в боковом зеркале заднего вида — видит, как стремительно продолжает закручиваться в тугую спираль асфальт и деревья, дома и машины, прохожие и киоски, как все это кружится и закручивается под низким, набрякшим, застывшим небом. И вот уже МИФ-2392 тоже мчится на предельно дозволенной — и уже недозволенной скорости.
А в Москве гололед. Весь дорожный московский транспорт совершает свой путь по неверной орбите последней декады ноября — первой декады декабря, и с утра в этот день зарегистрировано в три раза больше несчастных случаев, чем обычно. У въезда под эстакаду, сразу за трамвайными путями, в поле зрения доктора Кустова попадают покореженные красные «жигули», чуть поодаль — милицейская машина и черная «волга» с разбитым носом. В поле зрения попадают милиционер и водитель «волги». И недвижная кожаная кукла в человеческий рост на обледенелом асфальте — как печальное следствие дорожно-транспортного происшествия. Над распростертой куклой склонились двое — один в спортивной куртке и лыжной шапочке, другой в сером широкополом пальто. Двое пытаются поднять пострадавшего.
Доктор Кустов сбрасывает газ. Доктор Кустов пробует притормозить. Машину «ведет». Машину несет на бетонную стену. Водитель пытается вывернуть руль, дергает рычаг передач, но не успевает. Поздно. Слишком большая скорость. Черная «волга» МНУ-9191 и милицейская МНЕ-5336 приближаются неумолимо. Их не объехать, заняли всю проезжую часть.
Водитель Кустов А. Н. мертвой хваткой вцепляется в руль. Водитель Кустов А. Н. приемлет свою судьбу. Раздается удар и скрежет металла — будто лопаются тросы подвесного моста…
…И вдруг водителя Кустова Антона Николаевича, тысяча девятьсот такого-то года рождения, русского, беспартийного, образование высшее, выносит в тишину, в медлительный полет над землей. А в левом зеркале заднего вида, постепенно удаляясь, опять начинают носиться по кругу — но уже в другую сторону, против часовой стрелки, — покореженные красные «жигули», черная «волга», милицейская МНЕ-5336, горб эстакады, сахарные бруски домов в вышине, милиционер отдельно, водитель отдельно, а к тем двоим, что возились с куклой, за это время присоединился третий: в кожаном пальто.
Пролетев насквозь и мимо всей этой свалки, пережив и перечувствовав при этом, как полагается, всю свою жизнь, Антон Николаевич ведет теперь машину крайне осторожно, жмется к тротуару. Уж очень скользко. Опасная дорога. Антон Николаевич проваливает одну из клавиш, включает радиоприемник. Мерцает зеленый огонек индикатора. Передают прогноз погоды. Не обещают ничего хорошего. К вечеру снова дождь, снег, гололед.
Доктор Кустов выжимает сцепление. Доктор Кустов сбрасывает скорость и тормозит. Машина останавливается. Щелкает замок ремня.
Филиал Института биологических исследований, куда он приехал, размещается в старом особняке, капитально отремонтированном. Греко-римский фасад этого пантеона современной науки сохранен в первозданном виде: фронтон, колонны, лепные трагикомические маски, а внутри все переделано, перепланировано — лепнина отбита, жилые комнаты перегорожены, потолки занижены, кабинеты расширены, однако течет, трескается, обваливается, рассыпается, ветшает, и кажется, снова пора уже затевать ремонт: белить потолки, красить стены, менять драный линолеум в лабораториях, обшивать деревом приемные, циклевать полы в кабинетах, обновлять интерьер.
Доктор Кустов поднимается по ступенькам, расстегивает на ходу пальто. Гардероб не работает. Все гардеробщики исчезли куда-то несколь[38]ко лет назад, и с тех пор их не могут найти. Поэтому гласное правило: strengst verboten хранить верхнюю одежду в рабочих помещениях — негласно отменено. Как явочным порядком, так и с молчаливого согласия администрации.
Доктор Кустов поднимается на свой этаж. Доктор Кустов направляется в свой кабинет, он же лабораторная комната. Доктор Кустов вешает пальто на гвоздик, вбитый в косяк небольшой узкой двери, за которой — заросли коммуникаций.
В комнате пахнет серным эфиром, как в операционной. В комнате пахнет чем-то еще, достаточно ядовитым. Недаром рабочий день сотрудников лаборатории сокращен на два часа. Недаром считается, что они работают во вредных условиях.
Рабочий же день доктора Кустова не сокращен и не нормирован. Считается, что он работает в полезных условиях. Атмосфера та же — условия разные. Таково своеобразие существующей на сей счет инструкции. Такова циркулярная точка зрения на этот вопрос. Атмосфера, которой дышит профессор, считается заведомо лучше той, которой дышит его немногочисленный персонал.
— Нет того-то, Антон Николаевич, — жалуется сотрудница.
— Нет сего, — жалуется другая.
— А вы заказывали?
— Конечно, заказывали.
— Вовремя заявляли?
— Конечно, заявляли.
— Вам обещали?
— Еще в прошлом году…
Но вот всегдашняя радость для глаз. Вот гордость доктора Кустова — уникальная установка, волшебная елка, где все аккуратно нанизано, приварено, припаяно, приклеено друг к другу: ячейки — к переходам, переходы — к сердечникам, сердечники — к наконечникам. Маленький стеклянный дворец. Гигантская хрустальная люстра. Поток стекла и света. Стерильный гарем. Вожделенный итог двадцатилетних усилий.
— Почему не работает установка? — спрашивает доктор Кустов. — Где ученик? — спрашивает он, имея в виду любимого ученика и наследника, опору и надежду — того единственного, кому суждено воплотить и осуществить.
— Ученика нет, — говорят ему. — Ученик отсутствует по уважительной причине. Ученика отправили. Ученику доверили строить подшефный свинарник…
— Qui pro quo[39], — говорит ученый Кустов своим ученым коллегам на издревле понятном всем ученым языке.
— Нет никакой ошибки, — отвечают доктору Кустову его ученые коллеги. — Туда направили всех самых способных. Absque omni exceptione. Bona mente[40].
И тогда доктора Кустова осеняет: вранье! Клонирование и гиперклонирование, планирование и стимулирование — все вранье. Правда заключается в том, что на самом деле это никому не нужно. Правда в том, что он окончательно свихнулся. Что сил хватило лишь на то, чтобы подойти к заветному рубежу. Подойти и сгореть в плотных слоях атмосферы.
Беспомощность и бессмысленность. Несоизмеримость желаемого и выполнимого. Полный разлад между задуманным в рамках разумного и выполнимым в рамках возможного. Нет больше желания рваться вперед, грызть удила, толкать, пробивать, прошибать головой глухую стену. Сердце ослабло. Свет померк. Он сделал что мог, теперь пусть другие, кто помоложе. Он ничего отныне не хочет, а изображать бурную деятельность на пустом месте не может — в этом главная уязвимость его положения.
Вдруг какие-то строчки, слова, созвучия, будто сухие осенние листья, взвихряются в памяти Антона Николаевича. Какие-то стихотворные отзвуки далеких студенческих лет. «Я раздвоен, растроен, расчетверен, распят…» Бежать! «Да, теперь решено, без возврата…» Бежать во что бы то ни стало, под любым предлогом. Бежать — и только… А следом, под другими предлогами, сбегут другие. Сотрудники. Сотрудницы. Им здесь тоже плохо. Им тоже не хочется…
Доктор Кустов на своем рабочем месте. Доктор Кустов за письменным столом. Весь погружен в мыслительную деятельность — листает свежий специальный, строго научный, сугубо научно-технический журнал. Взгляд задерживается на рекламе. На очередном соблазне, мираже — на новейших лабораторных установках, которых никогда не получит его лаборатория, сколько ни бейся.
Бежать! Он еще не придумал повода, не нашел способа, не отыскал пути, хотя место, где он укроется, известно. Тайное логово, которым испокон веков пользуются беглецы.
Доктор Кустов переворачивает глянцевые страницы. Доктор Кустов всматривается в молочную белизну бумаги, в яркие краски и туманные тени, в тона и полутона, в буквы и цифры, в символы и изображения, в рисунки закамуфлированных под специальное биохимическое, биотехническое оборудование гениталий, в эротику дизайна последних научно-технических достижений. Следом за оборудованием рекламируется библиотека — книги для докторов и магистров в серийных суперобложках: Фридрих Ницше. Брентано. Бюхнер. Гёте. Зигмунд Фрейд. Иммерман. Новалис. Овидий. Унамуно. Рабле. Данте. Уайльд. Бирс. Кафка. Гоголь. Достоевский. Салтыков-Щедрин. Платонов. Булгаков… Сюрреалистические ангелочки на голубом фоне. Пышные клубы дыма из кремневых ружей. Плывущие формы. Трупы и шпаги. Знаменитый барон-враль со сворой собак. Олень с растущим на лбу деревом.
Пока не найден решающий повод, убедительный довод, надежный способ и основной путь, доктор Кустов временно эвакуируется в этот мир — в так называемую библиотеку Хойгера. Он вынужденно бежит туда и остается там до тех пор, пока не отказался от должности, от своего лабораторного стула, служебного кресла. Пока не сложил с себя полномочий. Не снял погон.
Временно эвакуировавшись, доктор Кустов размышляет, не заказать ли пока в свое убежище издания Hoiger Bibliothek. Ханс Хойгер, издатель, предлагает записать на отрывном корешке свой адрес и в маленьких желтых квадратиках, наподобие будапештских трамвайных билетов, указать нужное число экземпляров. Книги будут доставлены незамедлительно прямо по этому адресу. Дефо стоит 46, а Клейст дешевле — 29,80 марки. Доктор Кустов записывает в соответствующей графе адрес: «Улица Строителей-Новаторов…» — но тут же зачеркивает. Пишет: «Институт биологических исследований /ИБИ/»… — и тоже зачеркивает. В указании адреса возникает трудность — некое затруднение на пути приобретения некоторых книг этой библиотеки. Пытаясь преодолеть ее, Антон Николаевич достает из кармана фармакопейную упаковку в серебряной фольге, на ощупь выдавливает две таблетки, кладет на язык.
В это время звонит телефон. Антон Николаевич снимает трубку.
— Кустов слушает.
— Антон Николаевич? Здравствуйте.
— Здравствуйте, Грант Мовсесович.
— Хочу видеть вас у себя.
— Хорошо. Я как раз собирался.
— Вот и отлично.
Итак, повод не заставил себя долго ждать.
— Меня срочно вызывают в поликлинику, — говорит Антон Николаевич сотрудникам, снимая с гвоздя пальто. — Возможно, вернусь во второй половине дня.
Хотя прекрасно знает, что на работе его больше не будет.
Сестра заглядывает в палату № 3. Больной делает ей призывные знаки, подзывает, двусмысленно подмигивает.
— К вам пришли, — укоряющим тоном, нарочно громко говорит сестра, глядя на больного скорее с жалостью, чем с презрением.
Господи, в чем только жизнь держится? Еще вчера едва языком ворочал, а туда же…
— Заходите, — приглашает она кого-то за дверью.
Больной то ли смущенно, то ли разочарованно покашливает.
Появляется высокий, средних лет, свежевыбритый блондин с редеющими волосами, мелко вьющимися на большой, вытянутой огурцом голове. На нем совсем новый, будто сейчас из магазина, серый костюм в полоску, белая рубашка, галстук.
— Здрас-се, — обращается он вдруг совсем по-простецки, опускается на стул, кладет на колени черный кейс и принимается щелкать запорами.
«Кровь будет брать, что ли?» — размышляет больной.
— Нам нужно поговорить…
— На предмет?
А сам думает про себя: «Еще один Баклажан. Только этот зеленый».
— О, предмет очень обширный, сразу даже и не охватишь, — сладко улыбается посетитель, извлекая из кейса блокнот, фирменную ручку и маленький импортный диктофон.
Снова щелкает запорами, ставит чемоданчик на пол.
— Ну как? — словно бы прощупывает он собеседника.
— Восемь, — не задумываясь отвечает больной.
— Что восемь?
— А что как?
— Ну вообще-то?.. — пытается найти общий язык пришедший.
— Вообще-то нормально, — отвечает больной, а сам думает про себя: «Чего нужно этому стронцо, этому каццо, этой теста ди каццо?»
— Хорошо тут у вас, — мечтательно произносит посетитель. — Все удобства. Обстановка. Клево…
От этого последнего слова больной вздрагивает. «Ке каццо?» — думает. А вслух говорит:
— У вас разве хуже?
Посетитель на мгновение задумывается.
— Меня вот что интересует. Вернее, не что, а кто: Кустов.
— Кустов?
— Да, вы его знаете.
— Какой еще Кустов?
Тут посетитель, чуть сощурив левый глаз, посмотрел на больного так пристально, что у того даже ладони вспотели.
— Антон Николаевич. Не прикидывайтесь.
— Не знаю я никакого Капустова!
— Прекрасно знаете.
— Говорю, не знаю… Я больной, поня́л? Припадочный. Нервный. Иди отседова! Ва фан куло!
При этих словах вздрогнул уже посетитель.
— Иди, иди, — заметив это, повторил больной. — А то сестру позову. Могу поуродовать насмерть, поня́л? И мне ни хрена за это не будет. У меня справка есть. Я психованный. Поня́л?
— Зря горячитесь, зря…
Исполненная доброжелательства и оптимизма улыбка вновь озарила лицо посетителя. Больной же, обессилев, опал на высокой подушке.
— Вы, наверно, не поняли. Я не представился. Извините. Скаковцев Александр Григорьевич, следователь по особым делам.
— Ке каццо?
— Ну по-итальянски я тоже могу, хотя по-русски и сильнее, но… Возможно, я недостаточно ясно выразился. Речь идет о Кустове Антоне Николаевиче. Сорока двух лет. Докторе наук. Заведующем лабораторией. Он бесследно пропал. Его ищут и не могут найти.
— Так и хрен с ним! Может, запил.
— Он не пьет.
— Вы-то почем знаете?
— Знаем, — сдержанно, но с достоинством заметил Александр Григорьевич.
— Ну так загулял с бабой.
— Не могли бы вы в таком случае…
— Не, меня не касается. Кто с кем гуляет — личное дело каждого. Ва фан куло! Поня́л?
— Да, — сказал посетитель, стыдливо опустив глаза. — Я понимаю. Согласен, что личное. Но бывают же обстоятельства…
— Захочет — найдется. Не захочет — не найдется. Как ни ищи. Поня́л?
— А если его похитили? Или даже убили?
— На «жигули», что ли, позарились? У него же самая дешевая модель.
— Вам известно, чем он занимался?
— В своей конторе? Ну химичил там что-то, — глумливо ухмыльнулся больной. — За пять кусков в месяц. Не пыльная, скажу, работенка. Но вообще-то не особливо… Может, конечно, он и шибко волочил, только машину за ним на дом не слали…
— Это не имеет значения.
— Вот еще! Скажет тоже… Не имеет… А санаторий бесплатный раз в году? Тоже не имеет? А загранкомандировки?.. Его ведь только к демократам…
— Антон Николаевич считался крупнейшим специалистом.
— Ага. Крупнейшим. То-то я ему всегда дефицит доставал. Мне он что-то не очень… Да плюньте. Не нужен он никому. Делать нечего, что ли? Вы ведь небось оттуда?..
— Не совсем… Ну в общем-то да. Оттуда… — отвечал Александр Григорьевич, проследив за поднятым вверх костлявым указательным пальцем больного.
Как видно, ему не хотелось затрагивать эту тему. Он съежился, заерзал на стуле, зашевелил, тоже на удивление новыми и блестящими, несмотря на уличную грязь, туфлями на тонкой, чистой подошве из превосходной светлой кожи. Должно быть, имел чин немалый — подкатил на персональной машине к самому подъезду.
— Не пойму, стронцо, кому какое дело? Он что, сам не разберется? На хрен общественность привлекать? Если вас его жена накрутила, то лучше не ввязывайтесь. Не советую. Баба — стерва.
Но нет, как будто не то.
Александр Григорьевич категорически отрицает свое вмешательство в семейные дела доктора Кустова. Александр Григорьевич снова и снова объясняет, что пропавший интересует его с другой точки зрения. Есть основания полагать, что доктором Кустовым могла заинтересоваться вражеская разведка.
Больной сразу соглашается: мол, очень даже может быть. И припоминает такую подробность: Кустов опять собирался вскорости за границу. Насколько помнится, в город Будапешт. Так что его запросто могли охмурить через какую-нибудь бабу, похитить, а потом к нам же и забросить шпионом. Они, мол, специально отыскивают таких, как Кустов, — морально неустойчивых. Недавно по телевизору говорили. И ведь находятся гады, согласные сотрудничать. Пяти кусков в месяц им мало. Тут за какие-то сто пятьдесят рэ с утра и до вечера не разгибаешься, а они там химичат себе потихоньку за пятьсот — и все им, гадам, надо чего-то еще…
Александр Григорьевич возражает. Александр Григорьевич придерживается совсем другой версии. Нельзя упускать из виду, говорит Александр Григорьевич, что некоторые работы научно-производственного объединения «Клон», связанные с изучением и изменением основ, первооснов, так сказать, бытия… Тут посетитель начинает нести такую ахинею про какие-то нарушения, засорения и закупорки, про какую-то всемирную угрозу и опасность — такую, короче, хреновину с морковиной, что у кого хошь уши завянут. И говорится, вся эта скучнейшая морковина только затем, чтобы узнать, где, когда и при каких обстоятельствах видел в последний раз больной Антона, стало быть, Николаича Кустова.
— Усек, — говорит больной. — Все понял. Хотите его ущучить.
— Напротив.
— Тогда ужучить.
— Да нет же!
— Значит, унасекомить.
— Пока только разыскать. Разыскать — и ничего больше…
Тут дверь в палату распахивается. На пороге — сам Баклажан. Поперек себя шире.
— Вспомнил, — говорит больной. — В клубе я его в последний раз видел. Или нет… постойте… может, на даче? Во, точно… Вот где: в гостях…
— Уважаемый, — врывается в их задушевный разговор Баклажан. — Извините. Я и так пошел на известное нарушение, учитывая важность… Не надо злоупотреблять. Он еще очень слаб. Только что перенес серьезную простуду.
И как бы в подтверждение этих его слов, больной закатывает глаза. Больной бессильно поникает на ложе, чуть слышно постанывает.
— Еще только один вопрос. Последний…
Больной опасливо косит вдруг снова оживший глаз в сторону Баклажана. Едва заметно пожимает плечами, давая гостю понять, что от него тут ничего не зависит. Будет так, как скажет профессор.
— Никаких вопросов! — решительно пресекает профессор.
Посетитель несколько обижен. Посетитель несколько обескуражен и уязвлен.
— Ну тогда я зайду в другой раз.
— Вы бы там это… — голосом умирающего просит больной. — Какой-нибудь детектив. Почитать…
Как долго длился этот вечер, день, утро? Когда успело все так безнадежно запутаться? Который теперь час — кто знает?
Не только время, но и пространство, чудесным образом раздвинув свои границы, заставило на сей раз Платона Николаевича Усова существовать в каком-то совсем уж непонятном ему измерении. Ну и ладно, подумал писатель. Нечего всякий раз подставлять шею под ненавистное ярмо логики, времени и пространства, этого триумвирата тиранов, постоянно терзающих наш дух. Разве свобода не есть осознанная необходимость? Не случайно ведь эту мысль заимствовали некоторые мудрые испанцы, рассудительные французы и проницательные немцы у своих великих земляков и предшественников, а те, в свою очередь, — у древних латинцев и греков. Они только упустили из виду, что свобода есть необходимость отказаться от набившей оскомину логики. Кхе! Поэтому долой логику! Долой любые спасательные, спасительные для развития будущего сюжета реанимационные средства, кроме… Кроме одного — комедийного. Ведь чувство смешного как раз и кроется в отказе от логики. Кхе! «Жалок тот, кто не в состоянии хотя бы однажды восстать против ее тирании». Прекрасно сказано! Кто же это сказал? Комедиограф Аристофан? Трагик Эсхил? Кхе! Кхе! Кхе!..
Писатель Усов полагает, что подобные рассуждения неплохо было бы изложить в прологе будущего повествования. А скучную логику, считает он, можно оставить для эпилога. Или еще лучше — отдать ее в безвозмездное пользование доктору Кустову. Пускай себе…
Писатель Усов хлопает дверцей такси. Писатель Усов направляется к массивной входной двери клуба. Писатель Усов говорит сиплым, простуженным, но полным энтузиазма голосом своей спутнице, облаченной в дымчатую шубку из натуральных кошек:
— Вот и приехали, Ирочка. Кхе! Раньше здесь не приходилось бывать?
Кое-кто из прохожих обращает внимание на странную пару: молодую женщину с коротковатыми ногами, тяжеловатой фигурой, некрасивым лицом и пожилого мужчину с полубезумным взглядом, самозабвенно ведущего под руку по слякотному тротуару эту свою Дульсинею. Топорщатся седые усики, круглые очки посверкивают. Расстегнутое широкополое пальто с болтающимся шарфом и шикарная широкополая шляпа придают ему сходство с террористом времен второй или даже, может, первой мировой войны.
Шубка почтальонши слетает на услужливые руки швейцара-гардеробщика. Платон Усов — уже без пальто, в бархатистом велюровом артистическом пиджаке — фертом крутится перед зеркалом, в котором отражаются ступеньки лестницы, кусок мраморного пола, две-три мелкие фигуры в глубине. Он тщательно причесывается, выдувает из расчески лишнее, прячет ее в карман.
Был ли то час обеда? Ужина? Трудно понять. Огни горят, ажиотаж у кассы. Сутки раздвинуты. День странен. Время остановилось. Словно, сорвавшись перед тем с шестерни зацепления, оно проскочило ненароком лунный, солнечный, календарный, световой год, а теперь махину заклинило, и стрелки не сдвинутся до тех пор, пока часы не починят.
Писатель Усов ожидает, когда дама приведет себя в порядок. Писатель Усов оглядывает ее сзади, заходит сбоку, рассматривает профиль, мысленно изменяет фигуру, удлиняет ноги, поднимает талию, выправляет осанку, сутулит, выпрямляет, меняет прическу, цвет волос, раздевает донага, одевает снова, но уже по-другому: меняет платья — одно, другое, третье — и наконец оставляет все как есть или было когда-то у той девушки с почты, из парфюмерной секции ГУМа, у той медицинской сестры из больницы, у той женщины, некогда случайно встреченной, промелькнувшей в толпе или на киноэкране.
А навстречу знакомые, полузнакомые лица.
«Пожалуй, ноги все-таки пусть будут длинные, — размышляет писатель. — А во внешности — что-то от гадкого утенка. Кхе! Подружка Тоника. Пассия Антона. Лебединая песня Платона Усова».
Когда они выходили из такси, на улице было относительно светло. Значит, время обеденное, не иначе. Девушке нужно еще вернуться на работу. Стоит ли? Или сильно сократить эпизод, приблизив его к вечеру? Да, кстати: не забыть взять билеты в кино.
— Подожди меня, детка. Я сейчас. Кхе!..
Писатель Усов пружинящей походкой направляется к кассе. Писатель Усов протискивается без очереди — как член и участник. Залезает в окошечко с головой.
— Серафима Михайловна, два билета… Середину. Поближе. Кхе!.. Что за фильм? Хороший? Кхе!.. С Челентано?..
— С Челентано, — отвечают ему, или сам он себе отвечает. И продолжает думать, придумывать, устремляясь навстречу ожидающей девушке, уже приведшей себя в порядок. «Пусть у нее на щеке еще будет родинка — как у той больничной сестры. От нее, как от Евы, произойдут остальные. И именно к ней те трое приволокут безжизненное тело по слякотной вечерней Москве».
Очень жаль, что писателю Усову ничего не известно о внешности настоящей Евы, праматери Евы, той самой Евы, с которой, собственно, все и началось. Ему известно, к сожалению, не больше, чем остальным. Ничего достоверного, во всяком случае. Puttana Eva![41]
Они садятся за свободный столик в углу — писатель Платон Усов и почтальонша-продавщица-музыкантша-медсестра-манекенщица. Платон рассеянно оглядывает зал. Скорее по привычке, нежели по надобности. Подходит официантка, приносит меню.
— Как бы, Машенька, пообедать? Кхе!
Горят лампы. Светятся витражи. Фальшивые витражи подвала, своей яркостью, однако, напоминающие настоящие — колкую мозаику цветного стекла, чудом сохранившегося в одном из узких сводчатых окон сильно пострадавшего от взрыва католического собора почти на самом берегу Дуная. Он, тогда солдат, стоял посреди разрушенной церкви — на ее обломках, стоял в картинной позе с автоматом на груди, позировал для любительской фотографии и не мог оторвать взгляда от этих красочных пятнышек, вовлеченных в колдовской хоровод, соединенных в какое-то непонятное, неразличимое снизу изображение, точно жаркие угли пульсирующие в раскаленной печи, что пылала снаружи, хотя день был пасмурный, пожалуй, даже моросил дождь — нет, просто пасмурный день, на сапогах белел толстый налет пыли. Теперь ему кажется, он даже уверен, что это было изображение мадонны.
Будапешт пропах дымом, порохом, отсыревшей известкой, маленьким миром и большой враждой. Десантников снабжали лучше, чем другие рода войск, и, может, больше не было уже у него таких радостных, безмятежно огромных дней, как те, что он провел рядом с юной мадьяркой. Точно в сладостном сне бродили вдоль узких закопченных улиц, взбирались по лестницам на какие-то галереи, открывали какую-то застекленную дверь и вдруг оказывались в сумеречной прихожей, где стояли зонты, трости, висели шляпы и сусальное изображение богоматери на стене. Да, богоматери. Только подумать. Порка мадонна!.. Стараясь не привлечь внимания соседей, они тихо пробирались по коридору в ее комнату. Он извлекал из вещмешка хлеб, сахар, шоколад, консервы и, опустив жалюзи, чтобы их не видели из окон дома напротив, они закатывали пир. Ее дом, ее комната, ее тело пахли той загадочной страной, куда забросила его судьба и война, и непостижимое счастье, которое ему вдруг выпало, было залогом того, что он уцелел в этой человеческой мясорубке и теперь останется жить навсегда. Большая полутемная комната, где она жила, — комната с широкой и почему-то очень короткой кроватью, покрытой атласным голубым покрывалом, тюлевыми занавесками на окнах, маленькой полкой с книгами, высоким потолком, двойными белыми дверями с медными извилистыми ручками, обеденным столом и двумя венскими стульями с потемневшим от времени деревом гнутых спинок, — стала их надежным приютом. Сколько же все это длилось? День? Месяц? Всю жизнь? Он вполголоса читал ей стихи, которых она не понимала или, может, понимала как музыку, потом они предавались любви, и она шептала ему нежные слова, которых не понимал он. Потом они вновь садились за стол, и снова любили друг друга — голодные, ненасытные, молодые, полные жажды жизни и томительного предчувствия неизбежной разлуки.
Стоя посреди разрушенного собора на его обломках, он тщетно пытался разглядеть тот случайно сохранившийся витраж. Ослепительно пылали краски, хотя небо сплошь обложили низкие облака и моросил дождь. Нет, просто серый пасмурный день: сапоги были покрыты белым налетом пыли…
Писатель Усов переводит взгляд с фальшивых витражей на меню. Писатель Усов читает, в который раз перечитывает меню, пытается сосредоточиться. Щеточка усов подрагивает. В горестно опущенных уголках губ скопился белый налет. Он что-то говорит, произносит какие-то слова, но сам не слышит, не воспринимает их смысла.
— Ирэн, что вы будете есть? Что будете пить, Ирэн?..
Черный велюровый пиджак, ужимки ловеласа — откуда это? Но раз это не он, то кто же забрался тогда в его оболочку? Кто он, этот другой?
— Машенька, как обычно. Сама там что-нибудь… — и крутит пальцами в воздухе, будто ввинчивает новую лампочку на место перегоревшей.
Ирэн вежливо улыбается. Ирэн, переводчица, стряхивает пепел с сигареты.
— Я обязательно хочу перевести вашу последнюю книгу, Платон. Этот ваш маленький эссей о Будапеште — о, это великолепно!.. Вы так мало были — и так верно увидели… Я думаю… Хочу думать… Так правильно?.. Ага! Хочу думать, что… Ах, с выбором издательства не будет проблем… Хотя, вы знаете… Издательства предпочитают романы… и…
Круглый, выпуклый лоб Ирэн напряжен. Она облизывает губы кончиком языка, с трудом подбирает слова.
— … и рассказы… да… но гораздо реже…
Между указательным и средним пальцами дымит сигарета.
— Рассказы не так интересно… Их меньше читают… Будет лучше издать ваш роман… Можно предложить издательству «Европа»… Оно издает много книг ваших писателей…
— Кхе!
— О чем ваш новый роман?..
— Кхе!.. Тут трудно сказать коротко… Кхе!.. Это история тройника…
— Что такое… «тройника»?..
— Двойник, — говорит Платон, — два, — показывает он на пальцах, — это понятно? Кхе!..
— О, да… Достоевский?..
— Кхе!.. А тут их трое…
— Понимаю… Очень интересно… Что-то новое… Обязательно пришлите… Как только выйдет… Но почему ТРОЙ-НИК?..
Платон Усов задумывается. Платон Усов вертит за ножку пустой бокал, водит по застиранному желтому пятну на белой когда-то скатерти.
— Платон!
Усов не слышит.
— Платон!..
Писатель Усов реагирует не сразу, не сразу отрывает остановившийся взгляд от ножки бокала, поднимает глаза. Он щурится, будто от яркого света, ударившего вдруг в лицо. Пытается вспомнить, сообразить, где он находится, почему и зачем. Молодой человек в темных очках стоит возле столика, криво усмехаясь.
— Ты чё, стронцо?
— Да вот, тебя жду, — шутит Платон устало.
— Кончай травить!
Тоник расплывается в улыбке. Этот пентюх писатель, конечно, загибает, но слышать такое всегда приятно.
— Один? С бабой?
— Что?!
— Ладно, не пыхти. Уже заказал?
— Маша сейчас подойдет.
— Мне второй вариант, — говорит Тоник, откладывая в сторону меню комплексных обедов, отпечатанное на папиросной бумаге. — В кино пойдешь?
— Вряд ли.
— Слышь? Возьми тогда два билета. Эта сука в кассе мне не дает. Порка мадонна! Путана Ева! Только членам твоего профсоюза.
— Мы не состоим в профсоюзе. Кхе!..
— Ну в смысле…
Платон кладет на скатерть два синеньких кинобилета, разделенных точечной перфорацией.
— Во! Ну ты гигант… А для Антона? Он тоже хотел…
— Здесь ведь два.
— Так я не один… И Антон… Соответственно… Будь человеком, сходи. Чё стоит? А я место покараулю. Пиво пока закажу. Тебе пиво брать?
— Это я, — отвечает Антон Николаевич на вопрос, заданный женским голосом из-за двери.
Замок щелкает, дверь отворяется — и тайное убежище принимает беглеца.
Так открывается однажды долгие годы сокрытая, неявная, неведомая дверь, и радостный, испуганный, растерянный, осчастливленный человек входит в мир, плачет, кричит, сучит ножками. И тогда дверь захлопывается за ним, исчезает прорезь в стене — будто ее не было. Отныне множество разных дверей — радости и печали, дворцов и тюрем, домов и учреждений — дверей дощатых и цельных, обитых железом и обклеенных фанерой, литых и резных, разукрашенных и грубосколоченных, легких и непрошибаемых, больших и малых — возникнет на его пути, пока, идя по анфиладе жизни, он не дойдет до той последней, за которой уже ничего нет.
Дверь же, в которую собирается войти теперь Антон Николаевич, в некотором роде особенная, хотя и расположена она на девятом этаже самого обыкновенного современного дома. За этой дверью — смерть и новая жизнь. Иное время и иное пространство. Иная логика слов и событий, которую по эту сторону порога логикой никак уж не назовешь. Короче, там, за дверью, Антона Николаевича ожидает любовь. Томление лани на ясной поляне. Звездные миры за синими шторами.
Звездные миры и остановленное мгновение.
Ну и так далее…
Доктор Кустов медлит перед закрытой дверью. Стоит ему только войти — и опрокинется весь смысл прошлой жизни, и строгий, прямой его профиль во встречном, хлынувшем из открытой двери потоке другого времени вдруг расщепится на множество составляющих, чуть сдвинутых относительно друг друга фаз движения, как на смазанном снимке, сделанном со слишком большой, нерасчетливо долгой выдержкой. И привычное, совершенно стершееся за годы ощущение собственного бытия распадется на фантастически яркие, чистые составляющие, как расщепляется, пройдя через призму, белый свет дня.
— Это я, — говорит Кустов немного смущенно, словно бы все еще не решаясь, пугаясь этих маленьких, беличьих, устремленных на него глаз, этих коротко стриженных волос и родинки на щеке.
В подвальном клубном ресторане, столовой или кафе — так по-разному именуют этот ведомственный пункт общественного питания посетители — всегда горят подсвеченные электрическим светом витражи, создавая иллюзию то ли бесконечно длящегося дня, то ли вечной бурно-пламенной ночи. Время бойкое, зал полон, и те двое, что сидят за маленьким столиком в углу — одному лет двадцать, а другой много старше, — занимаются тем же, чем остальные: поглощают комплексный обед, попутно о чем-то разговаривая. Вариантов совсем немного, вариантов всего два, но есть все же выбор, который, собственно, и дает ощущение большого разнообразия. Голоса говорящих сливаются в неясный рокот, несмолкающий гул людского прибоя, застревающий в барочных изгибах, закоулках и закутках шумящей раковины.
— Слышь! Надо бы к этому стронцо в больницу сходить, — говорит молодой, левой рукой трогая намявшие переносицу черепашки темных очков, а правой продолжая управляться с закуской. — Может, завтра?
— Только не завтра. Кхе!
— Послезавтра Антон не может. Так ведь опять не соберемся. Ё-мое, какие занятые люди. Порка мадонна! Путана Ева! Получается, мне больше всех надо, да? Или я всех свободнее?
Покончив с витаминным салатом, Платон прикладывает салфетку к своим колючим, неровно подстриженным усам.
— Завтра мне нужно на кладбище. Обязательно.
— Ты же сегодня хотел.
— Сегодня не получилось. Кхе!
— Почему?
— Закрутился с делами.
— С делами…
— Да, представь себе, кхе! У каждого свои дела. Своя специфика работы.
— В рот тебе эту специфику! В рот вам обоим! Поня́л? Ва фан куло! Один за госсчет по заграницам шастает. Другой — вообще… Людями надо быть, поня́л? У него небось гемоглобина уже ни хрена не осталось. Фруктов бы отнести. Соков. Овощей. Тоже вон, вишь? — Тоник подносит палец к распухшему носу. — Физическое истощение, поня́л? Авитаминоз…
За соседним столом обедает оргсектор Бульбович. Оргсектор Бульбович наклоняется к их столу, спрашивает:
— Антон Николаевич придет?
— Сегодня в кино собирался, — говорит Тоник. — Только в кассе билетов нет.
— У вас есть его координаты?
— А как же!
— Дайте телефон.
— У нас беспроволочная связь, — говорит Тоник.
— Можете передать, что билет будет.
— Только ему нужно два.
— Попросите его связаться со мной. Он мне просто необходим.
— Ладно, — говорит Тоник, — я пошел. Чао!
Он оставляет на столе металлический рубль за обед, и вот уже его тощий зад с фирменной нашивкой над правой ягодицей — на вытертых до белизны джинсах — мерно покачивается в проходе, удаляясь.
Писатель Усов крутит перед собой пустой бокал. Писатель Усов думает: «Эх, Тоник, Тоник… Мало тебя в детстве пороли. Кхе!..»
Медленно-медленно ползет, закрываясь, тяжелая входная дверь с возвратной пружиной, и некто в кожаном облачении возникает в пролете. Рядом женщина с тонким, худым, нервным, застывшим лицом. Бледное пятно на фоне застекленных дверей, за которыми — холод и мрак. Мрак и сгустившаяся темнота ранней ночи.
— Антон! — разводит руками Усов, поспешая навстречу.
Клацкает фарфор зубов. Прыгают колючие усики.
— Познакомься вот…
— Да, очень приятно… Раздевайтесь… Идемте… Я уже занял столик… Кхе!
Кустов принимает дамскую шубку, кладет на барьер. Швейцар-гардеробщик ухватывает добычу, уволакивает вглубь. Платон исподволь разглядывает спутницу Кустова. Именно такой он ее себе и представлял. Не очень уже молодая. Скромная. С родинкой на щеке.
По ступенькам они спускаются в ресторан. В гул голосов и струи табачного дыма. Все столики заняты, кроме одного в углу, на котором, как на музейном экспонате, табличка: «Зарезервирован». И белоснежная скатерть. И свернутые в кульки салфетки. И ртутный блеск мытых бокалов, в которых, как в елочных новогодних шарах, отражаются цветные огни витражей.
Кустов по-старомодному галантно отодвигает стул, придвигает стул, дама садится, после чего садится он сам. Платон опрокидывает табличку, теперь не нужную, выискивает глазами официантку. «Зря, — думает. — Лучше бы собраться без женщин. Столько всего накопилось. Целую вечность не виделись».
Вдруг созревает решение. Окончательное и бесповоротное. Никаких женщин! Кхе! Ни почтмейстерши. Ни переводчицы. Ни этой, новой.
«Извините, мадам, — говорит писатель Усов. — И вы, девушка, тоже. Кхе, кхе, кхе!..»
И те вмиг исчезают куда-то, а они остаются вдвоем — писатель Усов и доктор Кустов.
— Привет подпольным людям! — еще издали приветствует их Тоник. — Антон, тобой Бульбович интересовался.
— Какой еще Бульбович?
— Оргсектор. Ведь ты его знаешь.
— Давай, Тоник, присоединяйся. Посидит наконец в мужской компании. Машенька! Кхе! Шесть пива!
Новый день — новые хлопоты. Главврач городской больницы и сопровождающие его лица, в порядке инспекции, посетили отделение кризисных состояний. Главврач присутствовал на занятиях аутотренингом. Погрузившись в мягкие кресла, больные погружались в себя. Под руководством опытного специалиста они освобождались от силы тяжести и летали по холлу. Начальство, однако, обратило внимание на то, что пациенты не столько занимаются левитацией, сколько продавливают и протирают дорогие импортные кресла. Такие полеты быстро могли привести к износу казенного имущества и утрате образцовым отделением больницы того статуса, который позволял водить сюда многочисленные делегации и даже приглашать иностранных корреспондентов. Подобное замечание было сделано и относительно лечебной гимнастики. Делать гимнастику на новом паласе, напоминающем шкуру леопарда, выкрашенную в зеленый цвет, было признано нецелесообразным. Профессора Петросяна официально предупредили, что в случае выхода из строя этой уникальной мебели другой приобретено не будет.
В душе у профессора остался неприятный осадок. Выпроводив авторитетную комиссию, профессор Петросян уединился в своем кабинете и принялся изучать специальную схему-картинку, на которой был изображен некий амбивалентный, бесполый субъект (мужчина, женщина — нужное выявить), некое данное в вертикальном разрезе сложное гетерополое электронное устройство с многочисленными входами и выходами, некий электронейтральный homo mensura omnium rerum[42].
Работа всегда успокаивала профессора Петросяна. Профессор любил проигрывать некие трудно комбинируемые варианты. Теперь же он решал, казалось бы, безнадежно запутанный ребус, сложнейший кроссворд, связанный с состоянием больного из палаты № 3. Купировать удавалось только частично. При наличии явных — классических, можно сказать — симптомов шизофрении многое еще оставалось неясным. Желательное, с медицинской точки зрения, купирование одного всякий раз приводило к нежелательной реабилитации чего-то другого. Схема, если можно так выразиться, не прозванивалась целиком, ее части как бы не соответствовали друг другу.
Сестра заглянула в кабинет.
— Грант Мовсесович, там опять… В третью.
— Скажите: нельзя.
— Я извиняюсь…
В узкую щель между дверью и сестрой уже протиснулся тот самый посетитель с редкими, пепельного цвета, мелко вьющимися волосами, обрамляющими высокий покатый лоб.
— Ах, это вы, уважаемый…
— Как договаривались, Грант Мовсесович.
Профессор Петросян недоволен, что его поймали на слове. Профессор Петросян рад бы не допустить, но в данном случае его власти заведующего отделением явно недостаточно. Ее хватает лишь на то, чтобы разрешить нежелательный, явно вредный для больного визит, ибо выдворить посетителя нет никакой возможности.
— Только недолго, любезный…
— Уж как получится, Грант Мовсесович. У нас работа такая. Сами понимаете.
Профессор Петросян отворачивается. Профессор Петросян не слушает. Профессор Петросян ждет, когда наконец освободят его кабинет. Он озабоченно потирает ладонью шершавую щеку. Неприятностей хватает и без этого типа.
Тем временем следователь Александр Григорьевич Скаковцев заглядывает в шпаргалку и прямиком направляется в палату № 3. На нем все те же новый костюм в полоску, белая рубашка, галстук. Будто он их так и носил с тех пор, не снимая, но и не занашивая — вот что интересно. Те же без единого пятнышка блестящие туфли на тонкой светлой коже. Тот же черный кейс с металлической окантовкой без единого следа дорожной грязи на нем.
Больной палаты № 3 оборачивается на вежливый стук в дверь, тянет изможденную руку к тумбочке за очками.
— Можно? — спрашивает Александр Григорьевич.
— Пожалуйста, заходите.
Больной строго смотрит на вошедшего. Александр Григорьевич бодро щелкает запорами кейса, достает толстую книгу в твердом переплете, неловко выворачивая локоть, кладет ее на тумбочку, будто взятку.
— Что это?
— «Итальянский детектив».
— Зачем?
— Как просили.
— Я?!
Александр Григорьевич заглядывает в шпаргалку, спрятанную в ладони. Отвечает уверенно:
— Да, конечно.
— Тут какая-то ошибка, — медленно, с трудом выговаривает больной. — Я не читаю детективов. Это для слабоумных.
— Хм! Хорошо. Не будем терять времени. Итак, в последний раз вы виделись… Виделись в гостях…
— С кем?
— Ну если не с ним, то хотя бы с его женой… Прежде чем это случилось.
— Не понимаю…
— Ну вы знаете. Убийство.
— Он не убивал ее… Нет…
Больной облизал пересохшие губы, снял очки, потянулся к тумбочке, чтобы положить их, а посетитель тем временем достал из черного кейса блокнот, согнулся в три погибели и застрочил, стараясь не пропустить ни слова.
— Не убивал… Это абсурд… Он ее любил… Правда, часто увлекался другими женщинами… Такая уж артистическая натура… Она, кажется, тоже… Тоже, хочу я сказать, любила его… Преподавала музыку… Знаете… По классу фортепьяно… Ревновала… Страдала… Потом как-то внезапно заболела и сгорела мгновенно… Спасти было нельзя…
— А как?
— Что?
— Как ее спасали?
— Понятия не имею.
— Кто спасал? — вкрадчиво спросил посетитель.
— Не все ли равно.
— Э, нет. Очень важно, в какие руки попадешь. …Прошу прощения, запамятовал. Коме ти кьями?[43]
— Как вы сказали?
— Ну да неважно.
— Словом, их отношения… Нормальному человеку иногда трудно бывает понять…
— Что именно?
— Зачем все это… Зачем кому-то требуется двойная жизнь? Причем чаще всего это случается только в определенном возрасте. A quaranta e sessanta anni si diventa un po’ pazzi…[44] Согласны?
Александр Григорьевич несколько раз кивнул, продолжая писать.
— Человек влюбляется, мучается, не решается разрушить семью. А потом — раз! — и никакой семьи.
— Да, да, — чему-то обрадовался вдруг Александр Григорьевич. — Это вы верно заметили.
— Теперь он внушил себе, что был ей всегда верен… Нет, что вы, не мог он убить…
Столь долгая беседа утомляет больного. Больной в изнеможении закрывает глаза. Щека начинает дергаться, из горла вырываются хрип, клекот, бульканье, кашель. Больной задыхается.
— Кхе! Кхе!.. Кхе! Кхе! Кхе!..
И следователь по особым делам Александр Григорьевич, уже в силу своей профессии будучи конечно же не робкого десятка, с ужасом отмечает прямо на его глазах произошедшую разительную перемену. Верхнюю бритую губу больного обметывает седая колючая щетина. Губа вздергивается, обнажая верхний ряд искусственных зубов. Под глазами набухают синюшные мешки. Несмотря на спасительную мысль о том, что всему причиной тень от шторы, упавшая на подушку, Александр Григорьевич, привыкший иметь дело со смертью и человеческими страданиями, как безумный вскакивает со стула, бросается в коридор.
— Эй, доктор… там… ему плохо…
Александр Григорьевич устремляется к застекленной двери в тамбур, которая почему-то оказывается открытой, и только тут, у потертого диванчика, возле большой жестяной банки с окурками его настигает голос сестры:
— Гражданин, вернитесь! Портфельчик забыли…
Маша приносит пиво. Маша подает раков. Серо-красные раки оккупировали круглое блюдо. Раки в серо-красных мундирах приготовились к психической атаке. Прощупывают усами проходы в минных заграждениях.
Но вот начинается сражение. Начинается планомерное и продуманное уничтожение раков.
— Профессор опять к себе вызывает, — говорит Антон Николаевич, отрывая клешню у одного из них. — Звонил прямо с утра. На работу. Тьфу! — выплевывает он хрустнувший на зубах осколок.
Поверженный рак, будто опрокинутый бронетранспортер, остается на поле брани.
— Меня, между прочим, тоже. Кхе! Надо бы пойти. Неудобно. Да все некогда как-то. Кхе!..
Хрустит раздавленный панцирь. Трещит броня. Булькает разливаемое пиво. Шипит пена.
— Да пошел он куда подальше!.. Баклажанья морда…
Тоник дергает носом, поправляет очки. Руки липкие. Груды уничтоженных вражеских танков. Кладбище разбитой бронированной техники.
— Ваше здоровье.
— Мужики! А что, если нам поселиться вместе? Можно вот так каждый вечер…
— Где поселимся?
— Да хоть у меня.
— Слишком далеко живешь, Тоник. Да и удобства…
— Обменяем.
— Ишь какой быстрый!
— А что? Законная идея?
— Кхе!
— Право на дополнительную площадь есть?
— Кхе?
— Сколько тебе полагается как писателю?
— Двадцать метров.
— А доктору-моктору?
— Тоже двадцать.
— Стало быть, всего сорок. И еще по девять как всем нормальным людям. Плюс шесть на семью. Ё-мое, семьдесят три метра, ребята! На троих! Сдавать можно…
— Подумаешь… У меня у одного столько. Кхе!
— Общим хозяйством заживем. Порка мадонна! Я хорошо готовлю, стронци.
— Тебе это невыгодно, Тоник.
— Почему?
— Я с работы ушел.
— Ничего, хорошую пенсию дадут.
— Самую обыкновенную. И то не сейчас, а когда доживу до Платоновых лет.
— Ну так у нас Платон — писатель…
— Платон, если хочешь знать, зарплаты отродясь не получал. Кхе!
Тоник зло высасывает солоноватый сок из клешни. Еще один подбитый танк. Еще одно выведенное из строя вражеское орудие.
— Стронци! Тоже мне, творческие работнички! На хрен вам было тогда убиваться, из кожи лезть? Писатель. Доктор-моктор. Дерьмо собачье — вот вы кто.
— Ты теперь у нас самый материально обеспеченный, Тоник.
— Ладно, — говорит Тоник, средними, неиспачканными фалангами пальцев вытирая усы в уголках рта. — Ва фан куло! Вы настоящие стронци. Стронци из собачьего дерьма. Любую идею загубите. Чао! Я скоро вернусь. Кадр тут один наклевывается. А ты, Антон, зайди к Бульбовичу.
— Где он?
— Идем покажу.
Писатель Усов снова остается один. Писатель Усов продолжает задумчиво водить ножкой пустого бокала по застиранному ржавому пятну на скатерти. «Сколько же все это продлится? — думает. — Целый декабрь? Или даже весь январь и февраль? Кхе! Потом воздух станет таким легким, прозрачным. Солнце пригреет. Обязательно поедем к Тонику кататься на лыжах. В его игрушечный домик. На станцию Строительную, осененную вроде как тоже игрушечными завитками, крендельками, взбитыми сливками, вырезанными ножичком и аккуратно разложенными на разной высоте бирюлечными, лубочными облачками. В страну слепящего, хрустящего, рассыпающегося, будто крахмал, снега… Многое, конечно, будет зависеть от того, сколько времени он пробудет в больнице. Кхе! И сможет ли потом кататься на лыжах… И чем еще обернется это изгнание женщин…»
— Добрый вечер.
— А?
— Добрый вечер, Платон Николаевич…
Официантка ждет, вертит в пальцах карандашик, уперла блокнот в живот. Ее все еще живые, беличьи глазки выражают бесконечное терпение и милосердие.
— Добрый вечер, Машенька. Наконец-то… Кхе!.. Вспомнили обо мне. Я уж думал, помру от голода.
— Вы же только что сели, Платон Николаевич.
— Как это только что? Кхе! Пиво есть?
— Московское.
— А раки?
— Что вы! Надо же, вспомнили. Раки… Раков давным-давно не было…
Проводив Антона к Бульбовичу, Тоник спускается в гардероб, забирает куртку, обматывает шею и подбородок длинным узким вязаным шарфом, выходит из клуба в мрак, слякоть и сырость, ловит такси.
— Шеф, к ГУМу. Со стороны Никольской… Ну этой… 25-го Октября.
Зеленая «волга» прыскает грязью из-под колес. Зеленая «волга» обслуживает Тоника быстро и надежно. «У второй линии. Вроде так договаривались…»
Ну в общем… Встретил он ее. Она сама его узнала. Причем сразу. По описанию. Насчет блондинки и двадцати четырех лет его, конечно, сильно накололи, но Тоник не больно расстроился. Блондинки с голубыми глазами ему осточертели. Сплошные блондинки за углом. И все, как на подбор, с голубыми глазами… Эта была шатенка. Крашеная. Коротко стриженная. Шубка норковая или вроде того. Вся в бриллиантах. Бесподобная мушка-родинка на щеке. Полумесяцем бровь. Лет ей, конечно, было крепко за тридцать, а то и за сорок. Словом, генеральша. Но что характерно, так это имя. Кому сказать — не поверит. Уж сколько у Тоника было женщин, и никакого разнообразия в именах. До некоторой степени даже удобно: не перепутаешь.
— Ну что, поехали? — сказал Тоник. — Или как? А то ведь фильм с Челентано скоро начнется.
Такси мигом примчало их в клуб. Платон сидел все за тем же столиком в углу, пудрил мозги своей почтарше. Женщина Кустова продолжала изображать испуг и робость.
— Познакомься, — сказал Тоник своему новому кадру. — Это Антошка Кустов, главный член-корреспондент по химии.
— Очень приятно, — зарделась генеральша, перед тем хихикнув.
— Душевно рад, — сдержанно ответствовал Антон.
— Пошли в кино, ребята. Фильм начинается.
— Какое там кино! Бросьте! Присаживайтесь. Маша! Кхе!
— Очень прошу вас, Антон Николаевич, — семенил рядом и сбоку оргсектор Бульбович, когда веселая компания в двенадцатом часу ночи вывалилась из дверей клуба. — Выступите! Я вам такую рекламу организую! Будет полный аншлаг.
Шел мокрый медленный снег. Антон Николаевич прилаживал к красным своим «жигулям» стеклоочистители.
— «Генетика и прогресс». А? — не отставал Бульбович. — Или, если хотите, совсем строго. «Geschlecht und Leben»[45]. Исключительно на ваше усмотрение.
— Мы все не поместимся, — беспокоилась толстая Таня со второго этажа.
— Едем ко мне! — орал, разойдясь, Тоник. — Там и организуем… Geschlechtsleben und…[46] Бульбович, как дальше?
— Муж тебя убьет, — добродушно, вся разомлев от тепла и пива, смеялась генеральша. — Застрелит из пистолета.
— Ва фан куло! — тоже веселился Тоник. — Нет у тебя мужа!
— Платон, уйми его. Подействуй как-нибудь. Ты же старший. Иначе нас всех заберут.
— Таня! Киса! — орал на всю улицу Тоник, бросаясь в объятия чудовища в дубленке.
Почтарша зябко ежилась, чувствовала себя неуютно. Генеральша снисходительно усмехалась. Женщина Кустова стояла отдельно, одетая во что-то совсем уж легкое — бледная, прямая и строгая.
— Платон, прошу… Настаиваю… Категорически… — волновался владелец красных «жигулей».
— Хм! Кхе! Ну хорошо… Тоник! На минуту…
— Вспомнил! — вопил Тоник. — И без тебя, Бульбович, вспомнил. Und Liebe[47] — вот как там дальше… Чего тебе?..
— Значит, так, — горячо зашептал ему в ухо Платон, брызгая слюной. — Едем к тебе. Забирай женщин, бери машину и дуй. Кхе! Мы — следом…
— Так у меня доверенности же нет, стронцо!
— Тихо! Не ругайся. Доверенность Антон сейчас напишет.
— Ва фан куло! Кто ее заверит? — не унимался Тоник. — Ты мне мозги-то…
— Я что сказал! — рявкнул вдруг Платон Николаевич.
Он крепко ухватил Тоника за рукав куртки, и на глазах у пораженного Антона Николаевича тот растворился в воздухе, опал на асфальт, рассыпался снежком, а на месте, где еще мгновение назад находились двое, остался один писатель. Мимолетная вспышка гнева на его лице постепенно обретала очертания нахальной улыбки Тоника. Рядом в полной растерянности стояла какая-то женщина, видно из случайных прохожих. Ее беличьи глазки стреляли туда-сюда.
— Бульбович, садитесь за руль! Кхе!..
— Но доверенность…
— Садитесь, садитесь. Он вам доверяет. Мы все вам доверяем. Кхе!..
Красные «жигули» Антона Николаевича укатили. Нескончаемо падали, насыщая воздух прогорклой сыростью и теплом, мохнатые белые мушки.
— Быстро же ты с ним управился, — облегченно вздохнул Антон Николаевич. — Теперь на метро?.. Платон! — обернулся он и осекся на полуслове.
Никакого Платона поблизости не было. Из зияющей пустоты валил невидимый снег. Какое-то размытое пятно, удаляясь, маячило вдали на фоне темных бастионов домов, многократно перечеркнутых белыми штрихами.
Антон Николаевич бредет вдоль плохо освещенной улицы. В заснеженной пустоте возникает горящий малиново-красно неоновый знак: перевернутое русское М, или сдвоенное латинское V. Vale et me ame[48], например. Или: Va fan culo![49]
Антон Николаевич спускается в светлое тепло подземелья, слоняется по платформе в ожидании, когда раскаленная капля, возникшая в глубине черной дыры, проплавит тоннель ослепительным, дымящимся пламенем. Дождавшись, садится в совершенно пустой вагон. Двери закрываются автоматически. Поезд гудит. На хромированных изогнутых поручнях ускоряют свой правовращательный бег блестки подземной иллюминации. И вот уже однообразно, черно мелькает за окнами.
От нечаянного забытья его пробуждает громкий металлический голос. Метро закрывается. Поезд дальше не идет. Так что Антон Николаевич поневоле вынужден покинуть теплое чрево земли.
Какая-то продувная незнакомая магистраль. Снег перестал. Подморозило. Он ловит такси, но не может поймать. Шальная попутка довозит его до улицы Строителей-Новаторов. Вот и его четырнадцатиэтажный дом. Вот светящееся окно, которое лучше бы не светилось.
Антон Николаевич входит во двор, трогает замерзшее стекло выстуженных насквозь красных «жигулей». Снежная крупа хрустит под перчаткой. Неприятно поскрипывает кожаное пальто. Он достает ключи, открывает дверцу, вынимает из кармана тугой прямоугольный бумажный сверток, в двух местах подклеенный липкой прозрачной лентой, прячет под передним сиденьем.
Дальнейшее известно. И то, как он войдет, что скажет, что услышит в ответ. И что будет при этом испытывать. Какой холодящий, парализующий страх. И удушающую ненависть. И разрывающую сердце жалость. А главное — ощущение бездны, обрыва, близкого конца.
Когда человек загнан в угол, у него остается единственный выход: ринуться навстречу опасности. Когда приходит отчаянье и кажется, что вам не устоять под напором вражеских сил, не вынести разом свалившихся несчастий, не тратьте времени на поиски оружия — все равно подходящего не найдете; не ждите удобного момента — он не наступит; не уповайте на чудесное избавление — оно не придет. Хватайте первое попавшееся под руку и вступайте в открытый бой. Если уж все равно умирать, умрите красиво.
Но ничего действительно страшного вам, пожалуй, пока не грозит. Потому что в комнате страха, откуда из темноты только что ползли на вас, лязгая гусеницами, тяжелые танки, атаковали на бреющем полете штурмовики, наступала пехота, тотчас будет включен свет, и бойкий распорядитель, опасливо косясь в вашу сторону, поспешно объявит, что аттракцион закрывается по техническим причинам. И тут вы увидите жалкую обшарпанную комнатенку с нехитрыми приспособлениями, какие-то наскоро скрученные проволочки, лампочки от карманного фонаря, карнавальные трещотки, гудящие волчки и поймете, что даже случайное, примитивное ваше оружие — обыкновенный, зажатый в кулаке камень — способно разнести вдребезги всю эту бутафорию. Что не бойкий распорядитель, а сами вы — хозяин своей судьбы. Что нужно не выбирать между поставленными кем-то условиями, а самому их ставить.
Когда из хорошо освещенного загородного дома, тепла и шума веселых голосов вас выносит в неподвижную стылую зимнюю ночь, а огромная желтая луна неторопливой рысцой низко бежит по сгустившемуся до черноты синему небу наперегонки с машиной или электричкой — бежит, будто умный зверь, по зубчатой дорожке притихшего темного леса, перелетает закованную в лед речку, высоко взмывает над притаившейся в лощине утлой деревушкой — только тогда, наверно, дано вам по-настоящему испытать грустное и величественное чувство полной свободы, постичь истинную трагичность быстротечной жизни, ибо утром, когда взойдет солнце, вы при всем желании не сумеете этого испытать и постичь. Солнце взойдет, взойдет непременно, оно всходит всегда, in saecula saeculorum[50], а вместе с ним исчезают ночные страхи, верные стражи истины.
Солнце восходит всегда. Именно на этом физическом, астрономическом или, если угодно, метафизическом явлении основана большая часть всех лечебных методик врачей разных стран, времен и народов. Если бы не этот достопримечательный факт, то ни один пациент отделения кризисных состояний не покинул бы, возможно, его больничных пределов, сердечно благодаря докторов и благословляя повернувшуюся к нему солнечной стороной жизнь.
Но порой само солнце, луна и звезды так выстраиваются в астральном пространстве, так высвечивают измучившую самое себя человеческую душу, что ей открываются на краткий миг вековечные тайны еще более высокой истины. И тогда безобразное вдруг становится прекрасным, злое — добрым, невозможное — доступным. На обыденном языке это именуется благом выздоровления. На языке медицины — реабилитацией. Врачи не способны дать вам вторую жизнь. Они лишь помогают отыскать нужные углы между планетами, благоприятствующими вашей судьбе.
Можно, конечно, обойтись и без врачей, если достанет решимости, не мучая себя пустыми сомнениями, укокошить одного из тех непослушных парней, что живут в вас и особенно вам досаждают. Вы имеете на это полное право, черт побери! Все они едят ваш хлеб и обязаны считаться с вашими принципами. При слабых же нервах и жалостливом сердце предоставьте врачам совершить акт возмездия, восстановить справедливость и желанный покой, решительно удалить этого типа из вашего нутра оперативным путем. Разумеется, под наркозом. Не бойтесь, вы ничего не почувствуете. Опытные врачи свое дело знают.
Только не злоупотребляйте собственным терпением. Терпение — самое емкое и эластичное из всех известных человеческих качеств. Оно легко подвергается любым видам механических воздействий и деформаций. Легко раздавливается, растаптывается, растягивается в несколько десятков, даже сотен раз, но может статься, что однажды этот пузырь лопнет, и тогда уже никакие врачи не залатают прореху. Вот в чем тут дело. Такой вариант обязательно следует иметь в виду.
За дверью играла музыка. Музыка? В столь поздний час?
Открыв дверь собственным ключом, Антон Николаевич застыл на пороге. Всюду в квартире горел свет. Посреди ближайшей к прихожей комнаты на травянистого цвета ковре, словно на летней лужайке, самозабвенно танцевала сумасшедшая женщина. На ней было воздушное платье палевых тонов, узкие туфельки стерлядкою, а на запястьях позванивали браслеты. Пожалуй, не хватало лишь блюда с отрубленной головой. Все же остальное — извивающиеся змеями руки, ленивое покачивание бедер, закатившиеся в истоме глаза, прозрачная хламида наподобие хитона, остро отточенные ногти, выкрашенные в кроваво-пурпурный цвет, пиршественный стол, сверкание хрусталя, яркие пятна нетронутой снеди — все было примерно таким, как и двадцать, и двести, и две тысячи лет назад.
Антону Николаевичу казалось теперь просто невероятным, что это действительно его дом и его жена, от которой, несмотря на опасное сходство с Соломеей, он не мог оторвать наполовину смущенного, наполовину восхищенного взгляда. Какие невероятные вещи творились с ним в последнее время! Сколь странные вещи происходили вокруг!
— Извини, — терся он щекой о душистые женские волосы. — Я не забыл. Просто не мог раньше… Вот это стол!.. А я даже подарок… Впрочем, постой…
Не надевая пальто и не дожидаясь лифта, он сбежал по лестнице, выскочил на улицу, достал из-под сиденья машины сверток, вернулся запыхавшийся.
— Вот… Это тебе…
Подцепив острым ногтем липкую ленту, она медленно и осторожно развернула бумагу, раскачала массивную стеклянную пробку флакона, приложила ее сначала к одному, потом к другому ушку и, точно кошечка, потянулась к мужу.
Антон Николаевич испытывал смешанное чувство радости, успокоения и вины, но не горькой, а какой-то далекой, от него отдельной, словно этот поздний час вместил в себя все хорошее, доброе, истинное, что когда-либо возникало между ними. Многолетний морок исчез, туман пал — он снова ощущал себя дома и не мог, да и не хотел понять, куда делось все тягостное и мучительное.
Напротив Антона Николаевича за празднично накрытым столом, источая тепло и парфюмерный запах, сидела женщина, которая все еще нравилась ему, которую он когда-то любил, с которой прожил много лет — но нет, он только заставлял себя думать так, ничего похожего не испытывая. И все-таки откуда столь неожиданная перемена? Что произошло? Ведь он по-прежнему замечал все мелкие ее хитрости, притворство, уловки, игру, имевшие своей постоянной целью привлечь, удержать его, тогда как он еще хорошо помнил то время, когда и не собирался никуда бежать. Но ведь и того нельзя было не признать, что единственным источником энергии, питавшим ее хитроумие, был он! Разве это не должно было тешить его самолюбие? Поначалу — возможно, однако со временем одной этой постепенно набившей оскомину мысли оказалось, видимо, уже недостаточно для продолжения совместной жизни. Ответного чувства не возникало. Условный рефлекс медленно угасал, пока не угас совсем.
И вот он явился среди ночи, нарушив всякое приличие, презрев простое человеческое участие, первейший долг — пусть даже только товарища, друга, единственного, кого она ждала в этот вечер и кто обманул ее ожидания, а она старалась делать вид, что ничего не случилось. Может, его принимала теперь совсем другая женщина, не имевшая на него исключительных собственнических прав? Антон Николаевич и раньше догадывался, что главная причина его охлаждения и отхода таится вовсе не в плотском, а скорее в чем-то сугубо психологическом, даже нравственном, сколь это ни показалось бы смешным записным блюстителям морали, — хотя объяснить с научной, логической, тем более этической точки зрения все происходившее с ним он бы, пожалуй, не смог. Неужели нынешней причиной случившейся перемены было проявление с ее стороны смирения — того истинно женского качества, в котором, быть может, он более всего нуждался?
Жена Соломея тотчас почувствовала, что он дрогнул. Она вновь уверенно нащупала его слабое, больное, уязвимое место. В ее глазах сверкнули слезы радости, боли, надежды, щеки запылали, а он ощутил, как все опять откатывается назад и деревенеет внутри. В эти минуты она выглядела совсем естественной. И такой фальшивой.
Все в комнате, где они сидели, было мягким по цвету, округлым по форме и в то же время — столь крепким, твердо очерченным по содержанию, как если бы кто-то периодически прописывал неумолимо выцветающий рисунок. И эта женщина, сидящая напротив, казавшаяся неотъемлемой частью этой обстановки и уюта, ею созданного, была такой же мягкой, податливой снаружи и жесткой, неуступчивой внутри.
Звякнул хрусталь, лязгнула ложка о дно салатницы — и далее все перешло в обыкновенный, хотя и очень поздний, семейный ужин. Только в отличие от прошлых, таких же или более скромных застолий Антон Николаевич не чувствовал, что ему плохо, тяжко, невыносимо. Не возникало ставшего почти маниакальным немедленного желания бежать, но и оставаться в этом доме больше тех нескольких часов, что отделяли утро от ночи, тоже, пожалуй, совсем не хотелось. Словом, этот дом любила та лирическая часть души Антона Николаевича, которая теперь млела и наслаждалась, точно греющийся на солнце кот, тогда как другая, непримиримо радикальная, пребывала в состоянии сонного безразличия.
В глубине комнаты на книжных полках Антон Николаевич заметил огромный букет красных гвоздик, удушаемых узким горлом высокой вазы. Тотчас ему самому сделалось душно. Он почувствовал прилив былого раздражения, будто кто-то непрошеный бесцеремонно вторгся в его почти идиллическую семейную жизнь. Теперь ему казалось, что уже не он, а его обманывают, водят за нос, что сегодня они празднуют не день рождения жены, а их трагическое расставание, начало чьей-то новой, не имеющей к нему отношения жизни. Тут же вспомнились участившиеся за последнее время телефонные звонки с отмалчиванием, будто аппарат на том конце провода был постоянно неисправен. И уже не только любящая часть души, но и та, другая, дремавшая до поры до времени, запылала жарким пламенем.
Антон Николаевич вновь ощутил себя вещью, пешкой, конем, которым играют, которого уже съели или только еще собираются обменять. Он ощутил себя оскорбленным офицером, неуклюжим слоном, презренным шутом, что было, в сущности, одно и то же, как это следует из значения памятного еще со школьных лет французского слова fou. Если бы его спросили, чего он все-таки хочет, Антон Николаевич ответил бы не задумываясь: чтобы не было этих задушенных цветов, чтобы время остановилось и никогда бы не наступало утро, и те мысли, которые отныне будут неотступно преследовать его, никогда не являлись бы к нему больше. Он отказывался понимать, что происходит с ним.
Но и женщина, сидящая напротив, тоже не понимала. Не понимала раньше и особенно теперь, когда он смотрел на нее влюбленными глазами, как давно не смотрел. Она уже готова была поверить, что самое страшное позади, вирус озлобления, постоянного желания бежать от нее изжил себя и теперь наступит период пусть длительного, но безусловного выздоровления. Он влюбился, запутался, у него неприятности по работе, он вступил в тот переломный возраст, когда с мужчинами творится неладное — она все это могла допустить, понять и простить — все, кроме угрозы вечной разлуки после стольких лет ее самоотверженной любви.
Это было удивление человека, который услышал позади себя грохот, ощутил резкий толчок в спину и оглянулся в недоумении, надеясь услышать извинение за невольную грубость, но вместо этого увидел направленный в него дымящийся ствол только что выстрелившего ружья.
Смурной, какой-то плывущий, убегающий ее взгляд таил тем не менее загадку красных гвоздик, немых телефонных звонков, отрубленной головы Иоанна Крестителя, успокоительных таблеток, лежащих в правом кармане кожаного пальто, и непереносимого предчувствия близкого конца, от которого Антона Николаевича время от времени трясло наподобие приступов мучившей его в детстве малярии. Существовало неразрешимое противоречие между данным, конкретным моментом успокоения, субъективным ощущением хорошего самочувствия и объективным пониманием того, что болезнь по-прежнему сидит в нем.
Но был этот дом и это тепло. Был пир во время чумы и краткий миг передышки между жестокими боями. Где, однако, скрывался, где прятался враг, от руки которого надлежало принять смерть? Этим достойным ненависти и отваги врагом, этой жертвой, героем, злодеем на поверку оказывался один-единственный человек — а именно он сам, Антон Николаевич Кустов.
Свет выключили, и квартира погрузилась в столь непроглядный мрак, что ночь за окном вдруг ожила скрытым, уже наступившим утром, стала единственным источником освещения, в неверных, зыбких бликах которого два несчастных, потерпевших кораблекрушение существа плыли, держась за скользкий обломок мачты в надежде, что их подберет какая-нибудь шхуна с алыми парусами.
На кладбище в тот день Платону Николаевичу Усову попасть не удалось. Так сложились обстоятельства, что в тот день он не попал на кладбище, где под занесенным ноябрьским снегом бугорком земли покоилось то, что многие годы только и связывало его с жизнью, что было его молодостью, надеждой, первым успехом, счастьем, судьбой. Его возвращение с войны, ее капризная челка, заразительный смех, жаркие объятия… Неумолкающие звуки музыки, неиссякаемый источник света, будто все те годы, независимо от внешних событий и обстоятельств, он постоянно пребывал в некой воображаемой резервации, в ауре теплого воздуха, защищающего от стужи… Он уезжал в свои нескончаемые творческие поездки, возвращался, писал книги, встречался с друзьями, любил женщин, а вечный источник тепла грел его, как бы далеко он при этом ни находился. И вдруг этот источник иссяк. Стало холодно, зябко, сыро. Пришлось надеть зимнюю шапку, белье и еще толстый свитер под серое, некогда модное широкое пальто, которое изрядно выносилось и уже плохо грело. Иногда он чувствовал себя таким старым и до того никому не нужным, что его не могли согреть ни теплая одежда, ни дружеские клубные вечеринки, ни девочки, временами взбадривавшие его своим любопытством, ни игра с самим собой в полного сил, привлекательного мужчину, ни старые, написанные им книги, ни новые, еще не написанные. Ничто не грело по-настоящему, кроме мысли-воспоминания, что его любовь по-прежнему находится где-то недалеко, совсем рядом. Можно доехать на метро и автобусе или взять такси, отвезти цветы и пробыть сколько захочется.
Он постоянно стремился туда, жил этим стремлением, но всякий раз что-то неизменно мешало. Вот он уже покупал цветы, садился в метро, автобус, такси, однако путь его непременно искривлялся, он попадал в какие-то нелепые ситуации, комические истории, в другие районы города, дарил цветы каким-то другим, зачастую совсем незнакомым женщинам, и сие как бы совершенно от него не зависело. Он действительно хотел, в самом деле стремился, но — не получалось. Рвался — и тотчас забывал. Устремлялся — и двигался в ином направлении. Всякий раз причина оказывалась досадно неуважительной, постыдно глупой. Раскаянье сжимало сердце. Исполненный решимости, он вновь и вновь отправлялся на кладбище, и вот наконец — наконец-то! — оказывался среди гробниц, саркофагов, каменных плит, конных статуй, церковных кафедр. Неприкаянный, бродил с букетиком поникших, свернувшихся, как засохшая кровь, гвоздик в шуршащем целлофане, растерянно озирался по сторонам, искал дорогую могилу. Вдруг останавливался, привлеченный скульптурным поясным портретом мужчины с выразительным, запоминающимся, волевым лицом, читал надпись, пожимал плечами, покашливал, склонял голову то на один, то на другой бок, отмечал про себя добротность материала, совершенство пропорций и невозможность того, чтобы этот жизненно достоверный скульптурный портрет горожанина был изображением римского императора. Тут многое казалось недостоверным — не только надпись, свидетельствующая об этом, но и сам факт нахождения останков римского императора столь далеко от Римской империи.
Заслышав музыку, нарастающее крещендо, и подчиняясь теперь ей одной, он переходил от памятника к памятнику, от скульптуры к скульптуре, впадал в тоску и меланхолию при виде такого количества надгробий, стараясь не смотреть в сторону тех фотографически вялых копий, которые почему-то собирали вокруг себя большинство посетителей. В копиях тех не было ничего правдивого, верного и даже просто интересного. Они не выражали ни сути жизни, ни тайны смерти. Все эти мертвенные, не оживленные ни душевным трепетом, ни фантазией ваятеля застывшие отражения или слепки свидетельствовали прежде всего об отсутствии истинного переживания, неизменно связанного с поэтическим преображением и нарушением мертвенной симметрии. И когда Платон Николаевич замечал сочувствие на лицах останавливающихся возле них, любующихся ими, он объяснял это только людским добросердечием и состраданием к почившим в бозе. Иные же памятники вызывали в нем неотступное желание думать, сострадать, давали импульс к пространным размышлениям.
Однако подспудно в нем жило чувство страха, боязнь не найти свою любимую в этом посещаемом живыми городе мертвых. От избытка внутреннего напряжения и смятенности чувств Платон Николаевич шевелил губами, читая надписи на русском и латинском языках, теребил потрескивающий целлофан, плохо соображая даже, в какую сторону ему следует теперь двигаться.
Нет, пожалуй, он забрел куда-то не туда. Не могло столь унылое место стать обителью вечного ее упокоения. Ее красота и талант, ее женская и человеческая неповторимость обязательно проявили бы себя так или иначе, проросли корявой сосной, голубой елью, кустом боярышника. Ее лучезарная улыбка, заразительный смех, рыжая челка, озорные проделки, веселые розыгрыши, любимые платья… Платон вспоминал их совместную жизнь на даче, затянутый ряской пруд, горбатый мостик, цветущее дерево, запах жасмина, пикник в лесу, гудки электричек, качели, фантазии на тему Шуберта, море, Руанский собор, цветы, блестки, вокзал Сен-Лазар, отходящий поезд, девушку с бубном, красных рыбок, уголок мастерской, брызги шампанского на первых экземплярах книг, стога сена, купальщиц, осколки витражей, танец, музыку, заново переживал миллион ее прикосновений, ощущал вкус губ, запах волос, прохладу кожи, думал о вечном покое и неизбывном своем одиночестве…
— Гражданин, закрываем…
— Ах да… Кхе!.. Сейчас… Извините…
Он смущался, застигнутый врасплох, топтался на месте, шуршал целлофаном — жалкий, неприкаянный старик, не знающий, что делать теперь с принесенными цветами. Таясь от смотрителя, он клал их в конце концов на могилу какого-нибудь «Святого Иеронима» или «Кающейся Магдалины».
Попав однажды в церковь во время богослужения, он наблюдал игру живого света свечей на лицах сгорбленных черных старушек. Он вглядывался в эти лица, в иконописные лики, в изображение девы Марии, но и здесь ничего не напоминало о ней. В церкви было холодно, строго и неуютно. Теплились лампады, тускло светилось серебро окладов, золото рам, и Спас нерукотворный смотрел на него из темноты в упор немигающими глазами инквизитора.
Другой раз в какой-то глуши Платон Николаевич обнаружил крошечную старинную незапертую часовню с двумя небольшими нишами. На каменном приступке слабо мерцали остатки тлеющих фитилей и всюду виднелись потеки воска. Тогда он разыскал неподалеку хозяйственный магазин, купил двенадцать стеариновых свечей, вернулся в часовню, прикрыл скрипучую дверь, чтобы не было сквозняка, развернул газетку с гремящими свечами и, подпаливая их основания, поджигая фитили, принялся ставить в ряд. Свечи запылали жарко и ослепительно, будто огромный костер. После этого несколько ночей подряд жена являлась к нему в сновидениях.
А то случилось еще, что Платон Николаевич, прежде чем поехать на кладбище, заглянул в библиотеку, чтобы познакомиться с породами камней для надгробных памятников. Перед тем он купил в магазине цветок в горшке — ничего другого не продавали. В завернутом виде цветок напоминал большой воздушный пузырь из тонкой бумаги. Кажется, стоило медленно развернуть бумагу, встряхнуть ею, провести ребром ладони по обеим сторонам — и никакого цветка с горшком внутри наверняка бы не оказалось.
В гардеробе цветок не приняли, и Платон Николаевич вынужден был взять его с собой в книгохранилище. Войдя в лабиринт, образуемый книжными полками, он поставил цветок на подоконник — как раз рядом с подборкой солидных академических изданий в твердых зеленых переплетах, среди которых значились «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Декамерон», «Кентерберийские» и многие другие рассказы. Достав с полки пантагрюэльскую хронику, которую не перечитывал со студенческой скамьи, Платон Николаевич открыл наугад:
…Блудодей пистолетный, блудодей неистовый,
блудодей батистовый,
блудодей неуемный, блудодей огромный,
блудодей скромный,
блудодей ретивый, блудодей спесивый,
блудодей учтивый,
блудодей красивый, блудодей юркий,
блудодей винительный, блудодей творительный,
блудодей родительный,
блудодей живительный, блудодей гигантальный,
блудодей генитальный,
блудодей овальный, блудодей магистральный,
блудодей клаустральный…
Затянутый в стремительный водоворот эпитетов, писатель Усов на минуту оторвался от чтения, сдвинул на лоб очки и устало потер глаза подушечками пальцев. Тотчас перед мысленным его взором замелькали бледные тени: супермен Тоник в вязаной шапочке, кожаный Антон, он сам, писатель Усов, с толстой книгой, и похожий на террориста его alter ego — Платон, и профессор Петросян, похожий на вепря в белом халате. И ее, возлюбленную Ирину, вдруг увидел он снова с пронзительной ясностью. Он увидел ее лукавую, печальную, смеющуюся, запушенную снегом, ее за роялем и на кухне, в раю и в аду, и понял вдруг, что напишет теперь другую книгу, чем собирался, — а впрочем, все ту же, но только уже иначе. Рыцарь печального образа, он стоял между тесными книжными полками с раскрытой посредине книгой и закрытыми глазами, рядом с упакованным в тончайшую бумагу цветком, рядом с наполненным горячим газом, рвущимся в небо воздушным шаром, продолжая видеть непрестанно меняющееся лицо возлюбленной, узнавая в нем тысячу разных ликов — всех женщин, которых он когда-либо знал, встречал и любил. Он,
блудодей общеполезный, блудодей благопристойный,
блудодей жестокосердный,
блудодей неукротимый, блудодей неутомимый,
блудодей неодолимый…
Профессор Петросян приглаживает свои жесткие, непослушные волосы. Профессор Петросян зачем-то хочет их выпрямить, подчинить своей воле. Профессор Петросян мучительно размышляет над задачей, которую задал ему больной из палаты № 3. Тут, конечно, не совсем синдром Хруцкого. И совсем уж не Добермана — Пикчера. Наполеоновский комплекс и мания величия это одно, а доктор Кустов, писатель Усов и хулиган Тоник, в общем-то, совершенно другое.
Профессор Петросян чиркает спичкой, зажигает погасший окурок. Профессор Петросян невидящим взглядом упирается в агитплакат «Куренье вредит вашему здоровью», висящий в его кабинете прямо напротив стола. Он беспощадно тычет горящим концом окурка в морскую раковину, никак не может попасть. Уже десять часов вечера. Уже двенадцать. Уже так поздно, что скоро наступит раннее утро. Профессору давным-давно нужно идти домой, но и додумать мысль тоже нужно.
Купировать — это ясно, только неясно что. Реабилитировать — тоже вполне очевидно. Непонятно как. Интеграция приводит к рецидивам. Дифференциация — к необходимости ликвидации. Кого?
Кого? — в который уже раз спрашивает себя профессор. Кого из этих троих? Столпа отечественной науки доктора Кустова? Ветерана отечественной литературы писателя Усова? Трудного представителя подрастающего поколения Тоника? И при этом ведь необходимо действовать в соответствии с нашими нормами морали. А также с международными нормами права личности на самоопределение.
Как ученый профессор Петросян склоняется в пользу Кустова. Как активный читатель и абстрактный гуманист — в пользу Усова. Как врач и отец трех детей он закуривает новую сигарету, в волнении барабанит пальцами по столешнице.
Что взять за основу решения? Социальную значимость? Медицинские показатели? Возраст? Волю больного? Но которого из них? Профессор Петросян, в общем-то, совсем не уверен, что в данной ситуации можно рассчитывать на писательский альтруизм Усова. Профессор Петросян сильно сомневается, что доктор Кустов проявит великодушие и окажется готов к самопожертвованию во имя науки, человечества и отдельно взятой личности, в данном случае — личности Тоника. С последним же вступать в объяснения просто бесполезно, все равно что с неразумным младенцем.
Грант Мовсесович давит окурок в фирменной фаянсовой пепельнице, внутри которой — печатные буквы, составляющие непонятные слова. Эту пепельницу подарили Гранту Мовсесовичу коллеги из Финляндии. Эти сигареты подарили ему коллеги из Италии. Грант Мовсесович расхаживает из угла в угол трехкомнатной своей квартиры, переходит из комнаты в комнату, скользит рассеянным взглядом по штабелям разноцветной стеклотары домашнего бара, наполненного в основном скромными подарками благодарных больных.
Социальную значимость следует рассмотреть отдельно. Социальную значимость следует рассмотреть особо. Затребовать характеристики с места работы, а уж потом решать. Объективно и беспристрастно. С учетом пожеланий трудовых коллективов.
Профессор Петросян понимает, однако, что социальная значимость вещь непостоянная. Социальная значимость — понятие переменчивое. Сегодня человек все, а завтра ничто. Кто может поручиться? Время нередко купирует реабилитированных и реабилитирует купированных. Взять хотя бы реабилитированного итальянца Джордано Бруно. Уж как его купировали при жизни! Или купированного итальянца Муссолини. Что тут сказать? Но бывают ведь и более сложные случаи — например, случай купированного разбойника Франсуа Вийона и реабилитированного поэта, носящего то же имя.
Профессор Петросян думает. Профессор Петросян сомневается. Поможет ли тут иглоукалывание? Чему отдать предпочтение: аутотренингу или электросну?
Уже год почти Тоник рисует такие картинки. Никому не показывает. Только Платону. Однажды. Так, между прочим. Не то чтобы он стеснялся. Вот еще! Сосиску им в рот! Кое на каких стенах и не такое увидишь. Собственно, Тоник ведь рисует только для себя, для собственного удовольствия. Под настроение. Он тебе любовную парочку в любых положениях изобразит. Хоть завяжет двойным узлом и обратно развяжет. Как это у него получается — хрен знает. Ведь ни у кого не учился. Рука, что называется, сама ведет. Позы у него выходят самые офигительные, а вот портретного сходства — никакого. И будто все это он одного какого-то парня и одну какую-то девушку рисует. Пробовал и Антона, и Платона изображать. И себя самого. И между прочим, Баклажана. По памяти. Тут уж Тоник особенно старался, чтобы вся баклажанья зверская натура наружу вылезла, но только, обратно же, получилась занимающаяся любовью парочка, а никакой не Кабан-Баклажан.
— Слушай! Кхе! Это ты рисовал? Только честно!
Вот как прореагировал Платон.
— Ну! — сказал Тоник и с ходу нарисовал такое, что аж сам покраснел.
Платон удивлялся. Платон восхищался: да у тебя талант, Тоник! Только бы тебе чему-нибудь еще научиться. Эти, мол, рисунки никакая цензура не пропустит.
— Какая еще цензура? — не понял Тоник.
— Цензура нравов, кхе!
— Мне их пропускать незачем, — сказал Тоник. — Некуда мне их пропускать, стронцо. И на хрен я буду делать другое, если мне это нравится?
Платон перебирал рисунки, качал головой, клацкал вставной челюстью, кхекал, старый хрен, поглядывал то на Тоника, то на картинки, где изображалось как бы одно и то же, но в то же время все разное.
— Давно этим занимаешься? Кхе!
— Этим-то? — переспросил Тоник. — В каком смысле?
— Этим рисованием, — уточнил Платон.
— Так, балуюсь, — отмахнулся Тоник.
Подумал, что девушка на некоторых его рисунках несколько смахивает на ту, которую Платон как-то приводил в клуб. Вот старика и заело. А вообще-то он неплохой мужик. Вообще он свой в доску. Говорят, даже и писатель хороший. Лично сам Тоник ничего не читал, но слышал от людей понимающих. Слава Бандуилов, к примеру, высказывался в том смысле, что Платон, мол, из недооцененных. Говорил, причем за глаза и будучи совершенно трезвым. Стало быть, не врал. Тоник в таких делах за время работы в клубе собаку съел…
Ну а Платон тем временем с видом знатока продолжает разглядывать Тониковы картинки, одни в одну сторону кладет, другие — в другую.
— Почему, — спрашивает, — они у тебя здесь получились зеленые? Кхе!
И так крутит, и сяк, удаляет, приближает, смотрит из-под очков, щурится.
— А хрен их знает! — совершенно честно отвечает Тоник.
— Чувствуется влияние Матисса, — говорит Платон со значением.
— Чего-чего?
— Мазереля, Филонова, Ларионова… Кхе!.. Что-то, между прочим, от Блейка…
— Сам ты…
— Я имею в виду текучесть линий…
И еще много разных слов говорил, фамилии художников называл. Видать, знакомых своих. По клубу. Таких же, видать, придурочных алкашей.
— А вот здесь, — водил заскорузлым от тяжелой литературной деятельности пальцем, — здесь ты уже ни на кого не похож. Кхе!
— Ладно тебе… — терялся Тоник. — Ляля́-то разводить.
— Очень пластично, кхе! Графично. Точно. Кхе! Тонко… Я бы даже сказал: виртуозно. Ну прямо бердслеева линия…
Если по-честному, то самому Тонику эти картинки тоже нравились. Только словечки, которыми сыпал Платон, смущали его. Тут он действительно начинал стесняться. Как девушка. Как на медосмотре в военкомате.
— Давай покажем Антону. Кхе! Может, удастся выставить у него в институте? В науке все как-то проще. Кхе! Больше свободомыслия. Шире кругозор.
— Чтобы мне потом на работу сообщили и выгнали за аморалку? Ке каццо?
— Ну зачем же… Кхе! Дать под каким-нибудь приличным соусом. Как тему любви. Кхе! Здорового секса. Кхе! Они ведь там у себя в лабораториях занимаются почти тем же… Разве что в колбах… Официально… Организованно… По всем правилам науки… Кхе! Тема-то имеет общемировое значение… А для Европы так вообще большая проблема. Повсеместная ранняя импотенция… Кхе!.. Пьют вино с малолетства… Особенно красное влияет… Так что имей в виду…
Платон тут же, буквально в этот день, рассказал о Тониковых рисунках Антону. Тот согласился: мол, конечно, нужно помочь. Мол, Тонику обязательно надо учиться. Биология, мол, прекрасная специальность. Мол, биохимия. Хренофизика. И тут же про клуб прошелся. Мол, этот клуб его окончательно развратит. Мол, там с утра и до вечера полный разврат. Все кофе пьют. Богема. Женщины. Болтается парень без толку, шляется почем зря, теряет драгоценные годы, всякими глупостями занимается. Вот и картинки нехорошие стал рисовать. А после окончания университета я его, мол, к себе устрою, в ИБИ. Потом под моим руководством диссертацию, мол, защитит. И вообще, мол, жалко, что Тоника в свое время не призвали в армию из-за ноги. Мол, армия дисциплинирует, профессионально ориентирует. Мол, для таких, как Тоник, армия — это спасение. И все в таком духе. С научной точки зрения.
А Тонику на хрен это надо? Вся ихняя брехня. В гробу он видал такую помощь. Интеллигенты вшивые. Сосиску им в рот! Всякий каццо, всякая тесто ди каццо будет теперь тут тебя учить, носом в дерьмо тыкать. В армию — не в армию. Нога — не нога. Не твое собачье дело, поня́л? Тоник вшивый твой университет со всей его хреновиной-морковиной имел в виду. В белых тапочках. Поня́л? С прибором. Ва фан куло! Поня́л?.. Тебе, суке, билет как человеку в кино достают на Челентано, а ты, сука, тут начинаешь выдребываться… Ты, сука, рабочего человека не трожь! Ты вон от жены родной гуляешь, на работе ни хрена не делаешь, два месяца профсоюзные взносы не платил. В рабочее время с этим прохиндеем ходите в клуб пиво дуть, насасываетесь, как свиньи, а Тоник вкалывай от зари до зари. Уселись, стронци, на шее у трудового человека! Через вас, может, только и зарплату Тонику не повышают… Ты бы, сука такая, теста ди каццо, порка мадонна, путана Ева, каццо поганый, стронцо недоделанный, вместо того, чтобы ляля́ разводить, отстегнул бы от своей получки кусок. А то: дис-сер-та-ция… Ты сперва со своими бабами разберись. За Тоником присматривать не надо. Не маленький. Поня́л? Тоник сам за кем хочешь присмотрит. Пока, между прочим, не ты Тоника в дребаный свой университет устраиваешь, а Тоник тебя — на итальянский дефицитный фильм с участием своего близкого друга Адриано Челентано. Профессия у Тоника нормальная, ты не бои́сь! Инженер по свету и звуку — это тебе не хухры-мухры. А картинки не трожь, падла! Ты их рисовал? Ну и заткнись. Убери руки. Ва фан куло! Словами-то не больно… Не больно, говорю, образованность-то свою кажи. А за
Сколько уж раз Тоник им говорил, настаивал, убеждал:
— Мужики, будьте людьми! Ведь ни одна живая душа к человеку не ходит. Другим — передачи, гостинцы, то, се… И Обезьян-Баклажан-Армян этот как хошь над ним небось измывается, уколы делает, опыты ставит, потому как некому за человека заступиться, слово замолвить.
Платон, стронцо, совесть совсем потерял:
— Надо бы сходить. Кхе! Надо бы. Скинемся по два рублика? Кхе!
Тоник на это естественно:
— Если ты такой бедный, стронцо, ни хрена не давай, я сам куплю.
А Платон вроде как даже обиженно:
— Сколько же ты предлагаешь?
Будто Тоник для себя. Для друга, сука, пятерку жалеет! Когда Тоник прямо поставил вопрос: под трамвай его — и с концами, чтобы не мучился, — какой этот стронцо поднял вой! Мол, зверь! А ты, стронцо, не зверь? Человека на произвол судьбы бросить — это не зверство? Чтобы Армян-Баклажан как хошь его пользовал: в бога-душу-мать и в порку мадонну!
Ну а другой лучше, что ли? Который на печи сидит, кирпичи долбит. Ну химик этот, физик. Этот, порка мадонна, Кожаный… Ведь денег у него — куры не клюют. Ну так раскошелься на полсотни, раз ты такой богатый! Раз ты доктор наук. На, мол, Тоник, купи, что полагается, а о сдаче не беспокойся. Закуску, мол, соки… Как бы не так! Бумажник, стронцо, достанет, пороется, пошуршит бумажками, вынет десятку — и назад быстрей. Вынет — и снова обратно. А бумажник-то от деньжищ лопается. По швам трещит.
Жмоты! Интеллигенты вшивые. Тоник, конечно, и сам может. Но ему с Баклажаном говорить — все равно что против ветра плевать. Баклажан его в упор не видит. Кто он для Баклажана? Тут надо всем коллективом. И солидно, и человека поддержать. Мол, не забыли. А то лежит один в койке, будто казанская сирота…
Обуреваемый всеми этими тревожными, неразрешимыми мыслями, Тоник идет по улице, сворачивает в переулок, срезает дорогу к метро. Снег в лицо, залепляет глаза. Впереди на тротуаре просвечивает белая собачонка. Прыгает, скулит, дрожит, дворняга безродная. Выбежит на мостовую — и назад. Побежит опять — и обратно. Оглядывается, боится людей и машин.
Снег в лицо. Хлюпает под ногами. Тут он видит другую собачку. Тоже белую. Собачка валяется посреди мостовой в косых, прерывистых лучах снега. Задавлена насмерть. Сбита автомобилем. А эта смотрит на нее и жалобно так тявкает. Бросится к той, что-то заслышит, немного не добежит — и назад. Так и бегает туда-сюда.
Утром следующего дня, когда шел на работу, Тоник опять видел ее на мостовой. Лежит, совсем замерзла, а другая все прыгает на тротуаре, лает, скулит.
К вечеру задавленную собачку с проезжей части убрали. А та, другая — облезлая, коротконогая, маленькая, с мордой сущего выродка, — все лает и лает, голос совсем сорвала. Тявкает, топчется на тротуаре и, поджав хвост, с визгом отскакивает от редких случайных прохожих.
Во сне он часто видит теперь эту женщину, рядом с которой становится всем и ничем — чистым листом бумаги, уносимым ввысь легким порывом ветра. Рядом с ней он не остепененный муж, не Антон Николаевич, ему не сорок, не сорок два, он нигде не прописан, ни к кому не приписан, он свободен и вечен, он нигде и везде… Там, за дверью, в комнате с синими шторами…
Эти точно отпечатанные на узкой полоске контрастной фотобумаги глаза, освобождающие от мучительной неудовлетворенности, страха перед жизнью и смертью, от постепенного превращения в пыльную мумию, в учетную статистическую должностную единицу, безраздельно принадлежащую учреждению, штатному расписанию, дому на улице Строителей-Новаторов, штампу в паспорте, проволоке, что тянется из двора четырнадцатиэтажного дома прямо до институтского подъезда — провисшей под собственной тяжестью проволоке, по которой гремит цепь, пристегнутая к его ошейнику.
Эти близко посаженные глаза живого, животного, естественного, вещного мира — беличьи, мышиные, чуть раскосые печальные глаза, точно лист подорожника впитывающие его боль, вытягивающие гной из нарывающих ран, сливающиеся в одно двойное око, когда губы соприкасаются с губами, нос с носом, лоб со лбом. Этот усеянный черными точками хрусталик, эта пробитая трещинками льда разбегающаяся вселенная, этот бездонный колодец, куда он погружается с бесстрашием лунатика. Эти тихие, терпеливые, безропотные, чистые, страдающие глаза, в которые он уходит, как в неприступную крепость.
Эти пересохшие губы, легкое, смуглое тело лани, косули, жрицы. Пропитанное благовониями, забальзамированное, пребывающее в неизменной своей красоте вот уже год, два, двадцать, две тысячи лет, когда он впервые предощутил тот грозный вал, которому суждено было набежать, обрушиться, смести его прежнюю жизнь, как был сметен Древний Рим под натиском варваров.
Он потерян во времени. Потерялся. Стал безумным. После того как все логические доводы разума рассыпались в прах…
Он не знает, куда ему идти теперь, кому и чем он больше обязан.
Зимний Будапешт ждал его. Его ждали доктор Варош, будайская крепость, шуршание камней на обочине круто взбирающейся дороги, далекая россыпь пештских огней внизу. Ждали яркие, точно груды разноцветных фантиков, витрины. И старинная библиотека, впитавшая запахи старых монархий, новых пришельцев и свежего кофе. И пыльное кресло в захламленном кабинете Петера Вароша, его мефистофельская бородка, лукавый, приветливый пронзительный взгляд.
Его ждала вскидывающая руки с гремящими браслетами Соломея. Ожидало институтское руководство, чтобы пригласить на очередное собрание, заседание, совещание. Ждал отдел кадров, чтобы отметить очередной присутственный день. Ждали сотрудницы, чтобы очередной раз отпроситься с работы. Ждали опыты по клонированию и гиперклонированию, по зарождению новой жизни, в точности воспроизводящей старую, тогда как мир и без того давно уже состоял из подобий, генетических близнецов, одинаковых лиц, стандартной одежды, скучных служебных поощрений и неприятностей, маленьких личных радостей, стереотипных интриг, слов, восторгов, проклятий, сюжетов, мероприятий, мыслей. Энтропия возрастала, флуктуации истаивали, внешнее давление увеличивалось, верхнее давление прыгало, унификация становилась всеобъемлющей и как бы даже приветствуемой большинством. Клоновая усредненность сводила к нулю цену отдельной жизни. Любое отклонение от предусмотренного программой поведения воспринималось болезненно и подлежало лечению. Возросший спрос на личности удовлетворялся с помощью множительной техники. Клоновая популяция отличалась замечательно короткой памятью: она помнила только себя…
Доктор Кустов медлит перед открытой дверью. Его решающий шаг длится секунду, час, день, вечность, расщепляясь на множество сдвинутых, смазанных, развернутых веером изображений. Слишком большая выдержка съемки. Он еще не пришел, а ему уже пора уходить. Его ждут.
Ждут в другом месте, в другой квартире, доме, на другой улице, в другом городе — там, где нас нет. И в силу объективной, субъективной, личной, безличной — любой в общем-то — уважительной или неуважительной причины он вынужден спешить. Ведь ему не двадцать, а уже сорок или даже шестьдесят лет, и он может не успеть. Он может просто опоздать туда, где его ждут новые возможности, варианты и старые обязательства, дела и делишки, развлечения и огорчения, поражения и победы, последняя возможность стать самим собой и последний риск навсегда от себя отказаться.
Но в конечном счете, в последней, так сказать, инстанции истины, его несомненно ждет женщина с печальными, чуть раскосыми, голубыми, серыми, льдистыми глазами, с набальзамированным телом жрицы и пересохшими от долгой жажды губами. Веселая, шальная, тихая, целомудренная, распутная, молодая, старая, добрая, злая, жадная, щедрая, корыстная, бескорыстная женщина ждет его там, за дверью, в комнате с синими шторами.
Все в этом мире намечено, расписано и предписано заранее: радоваться, страдать, идти по этой дороге, сворачивать на ту, возвращаться, болеть, выздоравливать, быть счастливым, несчастным, существовать или не существовать.
Все предписано и предопределено. Генами, антигенами, обстоятельствами, встречами, расставаниями, любовью, ненавистью, игрой случая, сменой времен года, возрастов, поколений, формаций. Предопределено и обусловлено волей, безволием, жаждой жизни и смерти, самоутверждением и самоуничтожением, благородством и подлостью, смелостью и трусостью, умом, глупостью, инстинктом, сердцем, душой, интеллектом, логикой и абсурдом.
Отверженному и возвеличенному, нищему и богатому, низкому и высокому, доброму мученику и озлобленному счастливцу — все предписано и прописано. Все, что требуется. Все, что требуется и что нужно. Всем всего дано и завещано от рождения поровну, уравновешено на точнейших весах, но только завещание сокрыто, сумма наследства не оглашена — и потому мир оплодотворен движением жизни. Великой тайной перевоплощений и дискретных скачков, способностью излучать и поглощать, быть волной и корпускулой, духом и телом. С орбиты на орбиту, из грязи в князи, из поднебесья — на землю! И потому непрестанны эти скачки, непрерывно вращение, неостановимо движение, неуловима пространственно-временная координата. Дабы длилось и пребывало вовеки все сущее, предопределенное небом, начальством, ходом истории, биоритмами, климатическими показателями, фазой луны, продолжительностью дня и ночи, расположением звезд и новыми медицинскими назначениями профессора Петросяна, по-прежнему обеспокоенному состоянием здоровья пациента из палаты № 3.
Грант Мовсесович делает все возможное, чтобы помочь больному поверить в собственное выздоровление. Отказаться от прошлого ради будущего. От многого ради самого необходимого. Это и означает — купировать. Это и называется — реабилитировать. Выявить основное, подавить побочное. Сконцентрировать жизнь, личность, не дать ей рассеяться в пространстве. Вернуть ее в пределы земной человеческой оболочки.
Грант Мовсесович разделяет общепринятую точку зрения, считая социально-психологическую неустойчивость и разрушение системы ценностей основными причинами любого психического кризиса. Причинами болезни подавляющего большинства своих пациентов. Чаще всего в отделение попадают люди так называемых интеллигентных профессий или молодежь. Люди тонкой душевной структуры, поврежденной грубой механической обработкой. Подчиненные, сломленные давлением сверху. Начальники, изувеченные давлением со всех сторон. Женщины и мужчины, пережившие личную драму. Каждый из них в чем-то разуверился, разочаровался. Кто в вечной любви. Кто в социальной справедливости. Кто в неизбежности победы добра над злом. Кому-то разорвали внутренности центробежные силы. Кому-то раздавили — центростремительные. Пришли в противоречие соматика и психика. Психика и соматика. Художники становились пациентами отделения зачастую лишь потому, что не умели быть художниками. Чиновники — потому что им не удавалось стать творцами. Подавление естественной профессиональной необходимости отказаться от себя вчерашнего ради себя завтрашнего приводила в отделение кризисных состояний представителей самых разных профессий. Профессиональный травматизм сплошь и рядом соседствовал с бытовым. Длительно находясь под многоступенчатым прессом, люди испытывали стресс, переходили в депрессивное состояние, вешались, перерезали вены, пили кислоты. А также щелочи. Людей привозили в городскую больницу с сожженными пищеводами, разбитыми головами, с перерезанными или напрочь отрезанными членами, которые оказывались для их обладателей как бы лишними. Некоторые приходили сами, других доставляли родственники. Кто-то навсегда упускал возможность вернуться к жизни только потому, что не знал о существовании отделения кризисных состояний. О существовании Гранта Мовсесовича Петросяна.
Все оборудование, вся сложная техника, накопленная в отделении, существовала здесь лишь для того, чтобы противодействовать другой — раздавливающей, разрывающей, рассверливающей, распиливающей, распинающей человека, манипулирующей им, подчиняющей себе, подавляющей сопротивляемость живого организма, содействующей развитию любой из форм губительной болезни. С другой стороны, больничная техника существовала и действовала в соответствии с теми же законами физики, химии, математики. То есть это была своего рода антитехника, а отделение кризисных состояний — своего рода укрепленным бункером, центром сопротивления, научно-исследовательским учреждением и одновременно — опытным полем жизни. Крепостью-монастырем и красным уголком Астрала. Теплицей. Оранжереей. Парником, где взращивались хрупкие ростки покалеченных жизней…
Профессор Петросян в своем кабинете. Профессор Петросян задумчиво потирает согнутым пальцем шершавую щеку. Профессор Петросян разминает сигарету, сыплет на брюки табак. В результате размышлений он приходит к выводу, что больному Усову из палаты № 3 пора назначить иглоукалывание, а больному той же палаты Кустову — аутотренинг. С третьим больным было бы желательно провести курс лечения гипнозом. Но молодой человек не гипнабелен — вот в чем проблема.
Иглоукалыванием в отделении занимается врач Мурзаханов, по кличке Китаец. Кличка относится более к специальности, нежели к внешности. Китаец — типичный европеец — скорее похож на какого-нибудь выпускника золотомедалиста колледжа Лойолы, магистра тайных искусств, лауреата премии имени Святой Инквизиции. Зато кабинет Китайца — самая настоящая буддийская пагода. Темное дерево, запахи тропиков, тишина и полумрак. На виду весь набор инструментов: иглы большие, средние, малые. Плакаты с ритуальными изображениями человеческого тела и его отдельных частей. Неких общих, а также отдельно женских и отдельно мужских. Красочно обозначены сакральные точки-мишени: как в тире…
Обнаженный писатель Усов распят на циновке. Обнаженный писатель Усов приколот иглами к полу. Китаец склоняется к жертве, вгоняет еще одну. Левую ногу писателя Усова распирает, будто туда вбили клин. Десятками стальных дротиков проколот, зафиксирован в пространстве писатель Усов. Ноги. Руки. Даже уши — как у Гулливера.
— Веруете? — вопрошает иезуит, покачивая указательным пальцем кончик иглы, торчащей из тела.
— Во веки веков, — отвечает распятый святой Себастьян. — In saecula saeculorum. Кхе!
Перед казнью он снял очки. Голубые подслеповатые глаза закатились, Блаженный святой Себастьян, невольник терзаемой плоти, презрев свою плоть, воспарил духом.
— А теперь? — испытует его Китаец, теребя другую иглу.
— Ин секуля секулёрум, — снова выдыхает святой Себастьян и чувствует, как онемевшая рука начинает вдруг наливаться свинцом.
— С вами интересно работать, — замечает иезуит бесстрастно.
Он набрасывает байковое одеяло на тело мученика. Вглядывается в цвет его глаз. Святой Себастьян готов. Приготовлен к святому причастию.
Храм наполняется благовониями. Сыро пахнет розами и цикламенами — как после выноса тела. Где-то вдалеке звучит торжественный гимн. Хоронят женщину, святую уже при жизни. Ее муж терпит муки во искупление собственных грехов. Во имя Ее плоть его угнетается, умерщвляется, дух воспаряет, нимб уже светится над головой. Внутренним взором он прозревает лик святой мадонны: гладко убранные волосы, сомкнутые губы, скорбящие глаза, тонкие пальцы рук, придерживающие ниспадающие на облака одежды. Мысленно он устремляется ей навстречу. Делает невероятное над собой усилие, но, слабо дернувшись, обвисает на кресте.
— Устали? — участливо спрашивает ученик Лойолы, вновь бередя дротики, дабы не прекратилась очистительная мука, поднося к лицу святого зловонную губку, смоченную уксусом и желчью.
Святой лицезрит святую Троицу — единую эссенцию в трех экзистенциях. Он зрит мадонну. Тело затекло и уже не принадлежит ему. Члены застыли и уже не болят, а только ноют. Порка мадонна! Грехи наши тяжкие!..
Нестерпимый запах исходит от губки, смоченной уксусом и желчью. Дабы нимб его засиял ярче, ему дают нюхать sal ammoniacum, или sal armeniacum[51], рекомендуемую в таких случаях древним алхимиком и чернокнижником Василием Валентином, а также заведующим отделением кризисных состояний профессором Грантом Петросяном.
— Платон Николаевич…
Святой Себастьян с трудом приоткрывает глаз. В поле его зрения — смутный размытый контур ученика Лойолы. Дьявол сидит где-то высоко: на стуле, троне или престоле, закинув ногу на ногу.
— Не надо спать… Не спите, Платон Николаевич… Я вот хочу вас спросить…
…Лик мадонны, рыжая челка, смеющиеся глаза…
Sal armeniacum, всесильный, безжалостный sal armeniacum срывает нимб с лика святой, возвращает Усова Себастьяна на землю, в буддийскую пагоду, прямо к ногам Китайца. Левая рука онемела. Правая нога ничего не чувствует. Тут снова начинается коловращение игл. Ловко орудуют аскетически бледные пальцы.
— Распирает?
— Да… Видите ли… Кхе!..
— По-моему, вы, Платон Николаевич, один из немногих наших современных… воспринявших новые формы мышления… На уровне современных знаний, научных достижений… И поэтому ваш художественный стиль… содержание ваших произведений…
— Приятно слышать… Надо же!.. Кхе!.. Поняли основное… А вот критики не видят… Не понимают… Кхе!..
Китаец поправляет падающую иглу, выталкиваемую сокращающимися мышцами.
— Новая форма… Кхе!.. это вроде раскаленной болванки, которую в воду… А замечают лишь шипение и пузыри… Кхе!.. Когда только поймут, что весь смысл именно в закалке?.. Что получено новое качество… Кхе… Признают, что оно действительно новое… Потом забросят в дальний угол отлеживаться… Кхе!.. Как уже общеизвестное… Пока снова вспомнят… Кхе!.. если вообще вспомнят… Эх!..
Перед затуманенным взором вновь возникает лик пресвятой девы Марии… Марии Магдалины… Платон Николаевич расслабляется, забывается, проваливается в небытие…
К жизни его пробуждает церковная музыка. Все тело наполнено перезвоном колоколов.
— Не замерзли? — спрашивает Китаец, снимая одеяло. — Не простудились?
— Нет. Кхе! Кажется, ничего.
— Курите?
— Нет.
— А кашель откуда?
— После контузии.
Китаец извлекает из тела иглы. Ни пятнышка крови. Опытный экзекутор.
— Попробуем заняться вашим кашлем в следующий раз.
Святого Себастьяна пошатывает. Святой Себастьян надевает очки. Святой Себастьян натягивает вельветовые джинсы.
— Фирменные? — интересуется Китаец.
— Да. Померяйте. Кхе!
— Что вы? Зачем?
— Давайте, давайте. Ну! Прямо на вас. Кхе!
— Нет, нет…
— Кхе! Я скоро поеду в Венгрию и куплю себе там новые джинсы.
— Ах, как это неудобно! — говорит Китаец. — Нет, правда… Ужасно неудобно, Платон Николаевич…
Если на самый обыкновенный лист бумаги насыпать железных опилок, а под листом поместить магнит, то вмиг сбегутся в круг, слипнутся, встанут на дыбы, обнаружат игольчатую свою структуру, обнажат крохотные свои, совершенные грани невзрачные железные опилки. В школе такой опыт показывают на уроках физики, когда рассказывают о магнетизме, а в отделении кризисных состояний нечто подобное ставит известный специалист в области аутотренинга Нина Ивановна Пшеничная. Подчиняясь нарочито замедленному, четкому звуку ее голоса, движутся по зеленому леопардовому ковру разновозрастные, разно одетые люди — движутся, ориентируя свои индивидуальные поля относительно внешнего принудительного, освобождающего поля. Относительно спасительных, направленных в сторону новой жизни, веры и света полей, искусно создаваемых Ниной Ивановной, Китайцем-Мурзахановым, Грантом Мовсесовичем Петросяном, медицинской сестрой с родинкой на щеке и другими, кто кружит и кружится сам в этом нескончаемом хороводе.
— Корпус прямой… На лбу ни одной морщины! Рука сжимается в кулак… Медленно… Медленно сгибается!..
Больные внимательно слушают. Больные старательно повторяют жест. И сошедшая год назад со сцены балерина Катя послушно сжимает маленький кулачок. И недавно поступивший в отделение начальник отдела одного из министерств Хлысталов усердствует так, что бледнеют фаланги пальцев. И почти такой же прямой, как танцовщица Катя, — такой прямой, будто проглотил аршин, — Антон Николаевич Кустов, доктор Кустов, стесняясь себя самого, окружающих, всего происходящего, проделывает то, что велит Нина Ивановна, с таким видом, будто он тут совсем ни при чем, хотя его никто и не заставляет: занятия аутотренингом вполне добровольные.
Здесь вообще как бы нет ничего обязательного — кроме уколов и таблеток, конечно. И эта необязательность, эта видимая свобода, обусловленная возможностью самостоятельного выбора, является неотъемлемой составляющей того принудительного внешнего поля, в котором кружатся и ориентируются больные отделения кризисных состояний. Каждый может выбирать любые процедуры из назначаемых врачом, и каждый почему-то выбирает именно те, на которых настаивает профессор Петросян. Уже в этом свободном выборе, совпадающем с врачебной необходимостью, сказывается действие невидимого, неощутимого, никакими приборами не регистрируемого благотворного лечебного поля.
— Тело расслабляется… Расслабляется!!!
Стриженная под мальчика Нина Ивановна идет впереди. Стриженная под средневекового юношу Нина Ивановна ведет за собой отряд, выводок, рассаживает в креслах холла, и взрослые, старые, молодые, совсем юные, измученные стрессами, депрессиями и другими людьми, люди доверчиво внимают ей. Расслабиться желает каждый. Это вполне искреннее и нескрываемое желание, потому что здесь, в крепости, монастыре, оранжерее, ничто не угрожает человеку — ничья злонамеренность, хитрость, коварство, ничье стремление подавить, обмануть, воспользоваться, загнать в угол, поймать, предать, уничтожить. Здесь нет нужды все время быть настороже, прятаться в раковину, постоянно быть готовым отражать нападение, защищать свою честь, жизнь и достоинство. Всем желающим расслабиться Нина Ивановна готова прийти на помощь.
Она готова помочь балерине Кате, доктору Кустову и министерскому работнику Хлысталову, заболевшему от телефонных звонков, потока бумаг, от пустых разговоров, ставших с некоторых пор едва ли не главным существом его деятельности, от фактического положения дел в министерстве, повлиять на которое он оказался бессилен, от притворства, лжи и бессмысленности собственного существования. Нина Ивановна готова помочь ему выбраться из ловушки, куда его из научно-исследовательского института заманили высокой зарплатой, соблазнили обещаниями, одурманили призраком власти, государственной пользы, престижного положения.
Рука сжимается в кулак!..
Рука сжимается — тело расслабляется. Соответственно. Оно расслабляется, начиная с мышц лица, шеи, груди, постепенно теряет вес, уменьшается в размерах настолько, что Хлысталова, например, можно спрятать в кармане и незаметно вынести или дать ему возможность самому проскользнуть сквозь решетку тюрьмы, в которую он себя заключил.
Рука сжимается, сжимается, сжимается… И бледное, кукольное личико балерины Кати вытягивается, на нем вспыхивают вдруг разалевшиеся губы. Она первая отрывается от кресла и медленно кружит, опершись пуантом о невидимую твердь. Еще никто не летает, еще Нина Ивановна никого не приглашала летать, а Катя уже свободно парит в воздушном пространстве холла. Блистательной, полувоздушной, сорокалетней Кате, единоправно парящей на совершенно пустой, свободной сцене, вновь рукоплещут Москва и Токио, Париж и Нью-Йорк, Берлин и Милан, Лондон и Будапешт. Она подъемлет брошенные ей из зала цветы, прижимает их к плоской груди, низко кланяется публике, едва касаясь томными пальчиками жесткого тюля пачки.
— Катя!.. Антон Николаевич!.. Образ приятных эмоций!.. — объявляет Нина Ивановна. — Каждый старается вспомнить что-то приятное…
В прошлый раз она водила их всех к морю. Был небольшой шторм, пена шипела, догоняя откатывающуюся волну, гремела галька, чайки носились с гортанными криками. Яростно полоскались на ветру косынки, юбки, куртки, кто-то из смельчаков подныривал под вогнутую, мутно-зеленую стену воды и выплывал уже далеко от берега, а Катя лежала на песке лицом вверх с закрытыми глазами, погрузившись в жаркое черно-красное марево, из которого, будто чертики, выскакивали персонажи одноактного, давно сошедшего со сцены балета на музыку Паганини.
Антон Николаевич не пошел со всеми. Морю он предпочел заснеженное поле и все отпущенное на приятные эмоции время простоял на опушке леса, опершись о лыжные палки. Он стоял и смотрел, как другие одинокие лыжники, точно крошечные одноместные яхты, бороздили сверкающую гладь. Их цветные куртки-паруса скользили как бы в пустоте, пересекаясь и заслоняя друг друга, а несколько фигур застыло, обратив лица к ослепительно яркому солнцу, пылавшему в замерзшем небе среди растрепанных страусовых перьев и розовых опахал цветущего тамариска.
— Приятные эмоции! Все! Все! Все!..
Нина Ивановна хлопает в ладоши, делает шаг в сторону, опускается в свободное кресло сама, исчезает из поля зрения. Теперь слышен только ее звенящий голос:
— Образ приятных эмоций!..
Посверкивает полированный овал стола. Вечнозеленое экзотическое растение вьется, распластавшись по стене. Задвинут в самый угол ящик цветных сновидений с матовым серым экраном. Пахнет сандалом непонятного назначения старинный буфет. И мутная амальгама старого зеркала отражает зеленый полосато-пятнистый, тигрово-леопардовый ковер, а также мягкие кресла, сосредоточенные, самоуглубленные лица, мерцающее пространство холла, сгущающуюся по краям темноту. Сверкает одна из зеркальных граней, наливаясь то красным, то синим и желтым — сверкает и гаснет, проваливаясь в неразличимую глубь Зазеркалья.
— Так… Хорошо… Хорошо… Очень хорошо!..
Нина Ивановна поднимается с кресла. Нина Ивановна оглядывает свой отряд. Нина Ивановна устало улыбается.
— Поздравляю вас, Антон Николаевич. Вы сегодня летали. Да! У вас поднималась левая рука… Вот отсюда… отсюда вылетели… подлетели к телевизору… вернулись… — И, обращаясь уже к Хлысталову: — А вы слишком напряжены. Нужно учиться расслабляться!..
Нина Ивановна о чем-то задумывается. Нина Ивановна подходит к балерине.
— Вы ведь тоже летали, Катенька.
— Вместе с Антоном Николаевичем?
— Ну да. Вот именно. Взявшись за руки, — вторит ей в тон Нина Ивановна.
— Если честно, то я летала с другим.
Обе смеются. И Антон Николаевич вместе с ними.
— Ох, не к добру смеемся! Еще выпишут.
— А что, не хочется? — спрашивает Антон Николаевич.
— Здесь до того спокойно. Все тебя любят. Ни о чем не думаешь…
Вчера вечером Кате было плохо. Она рыдала, билась головой о стену. Антон Николаевич слышал из своей палаты ее душераздирающие крики, чей-то взволнованный громкий шепот в коридоре: «Сестра, укол, скорее», — а теперь вот стоит, улыбается, и никто не знает, что ожидает ее через минуту. Или через час.
Таблетки все-таки помогают. Помогают инъекции. А также электросон, иглотерапия, гипноз, аутотренинг и особенно — то поле, под чьим воздействием собственные поля больных образуют как бы концентрические окружности, по которым кружится, кружится нескончаемый хоровод.
— Не м-могу расслабиться, — подходит к ним Хлысталов. — Никак не могу.
Губы дрожат, взгляд блуждает. Чужой, неприкаянный он какой-то, этот Хлысталов. Каким-то холодом от него веет. Тень, а не человек.
Зовут на обед. Опять какая-нибудь полусъедобная бурда.
— Пошли обедать, — увлекает за собой Катя Антона Николаевича.
— Пошли.
И они забывают о Хлысталове.
Но тут начинается непонятное оживление. Кто-то пробегает мимо в белом халате, едва не сбивает с ног. Хлопает дверь. Взволнованные голоса.
— Кто?
— Хлысталов!
— Что? — спрашивает Антон Николаевич.
Катя недоуменно пожимает плечами.
Мрачный, как туча, врывается профессор Петросян. Исчезает с своем кабинете вместе с дежурной сестрой.
— Опять открытая дверь! — слышится оттуда. — Я же предупреждал! Что?.. Какая надежда?.. Вы что? С седьмого этажа вниз головой… Из шестой. Хлысталов…
И все. Никаких больше разговоров. Только на следующее утро заведующий отделением является в клинику с опухшим лицом и воспаленными от бессонницы глазами.
Кабинет следователя по особым делам Александра Григорьевича Скаковцева в Центре Управления расположен на девятнадцатом, сто девятнадцатом или даже еще более высоком этаже бокового крыла. Малый компьютер у стены справа от окна, застекленного темнеющими на ярком свету и бледнеющими с наступлением сумерек фотохромными стеклами, соединен с большим, Главным компьютером, находящимся в соседнем корпусе. Часть обширного письменного стола занимают дисплей, пишущая машинка, панель управления, блок приема и выдачи информации, а позади вращающегося рабочего кресла находится картотека текущих дел. У входа — большой сейф. Он открывается просто: нужно к небольшому намагниченному специальным образом кружку возле хромированной рукоятки приложить точно такой же, величиной с монету, магнитный кружок в виде печатки. С этим кружком Александр Григорьевич не расстается никогда. У других сотрудников Центра, занимающих другие кабинеты, имеются подобные, но если кто-нибудь попытается — случайно или умышленно — открыть чужой сейф, раздастся сигнал тревоги, и номер нарушителя будет тотчас записан с помощью электронного автоматического устройства.
Близится время обеда. Александр Григорьевич возвращается к себе на работу из городской больницы, с Четвертого проспекта Монтажников. Он ставит кейс на светлый полированный стол, щелкает замками, достает блокнот, ручку, диктофон, нажимает черную клавишу. Кассета выскакивает. Александр Григорьевич вставляет ее в гнездо стационарного устройства над выдвижными ящиками стола и щелкает тумблером. Никакого эффекта. Снова щелкает — и опять ничего. Сигнальная красная лампочка не загорается.
— Хм!
Наконец Александр Григорьевич догадывается, что выключена вся система. Александр Григорьевич сетует на свою рассеянность. Раньше такого с ним не случалось. Раньше такого с ним просто не могло случиться. Александр Григорьевич осуждающе качает головой. Александр Григорьевич подходит к вместительному сейфу, который, скорее всего, выполняет роль отсутствующего в кабинете платяного шкафа. Кроме нескольких болтающихся на перекладине деревянных плечиков и мышиного цвета пиджака из чертовой кожи, в нем ничего нет. Александр Григорьевич снимает с себя пиджак, достает тот, что в сейфе, переодевается. Смотрится в зеркало, застегивает пиджак на одну пуговицу. Снова расстегивает. Так, пожалуй, лучше. И пиджак этот даже больше подходит к этим брюкам.
Переодевшись, Александр Григорьевич в некотором роде перестает быть Александром Григорьевичем, тем более что все документы, удостоверяющие его личность и действующие на государственных территориях, в них обозначенных, находятся теперь в несгораемом, непромокаемом, пуленепробиваемом сейфе, который закрывается и открывается так же легко и бесшумно, как кабинет: дверь намертво прилипает к дюймовой раме, и ее уже никакими силами, кроме той, что заключена в магнитной печатке, не отодрать.
Стоит Александру Григорьевичу сменить пиджак, как все его затруднения разрешаются. Красная сигнальная лампочка тотчас вспыхивает сама собой, и начинается скоростная выборочная переписка с кассеты диктофона на запоминающее устройство компьютера. Следователь подходит к окну. Далеко внизу, точно в глубоком ущелье, шумит большой город. Сейчас это сутолочный и суетливый Уолл-стрит, но в другие часы бывает виден более широкий Новый Арбат или более тихий берег Женевского озера — в зависимости от времени дня и года. В сущности, что именно видно в данный момент из окна, не имеет значения, ибо Центр находится одновременно над всеми крупными городами мира — на так называемой Вольве, открытой еще в 1593 году великим Кеплером, и не входит в систему государственных учреждений, а также частных контор ни одной из стран. Центр является в самом широком смысле слова международным, хотя область его интересов еще обширнее.
Как только Александр Григорьевич влезает в свой мягкий, по-домашнему удобный пиджак, все в кабинете неузнаваемо преображается и оживает. Не только включаются звукозаписывающие устройства, но и отпираются, чуть подавшись вперед, наглухо запертые до того ящики письменного стола. Коротко тренькает, включившись, целая батарея телефонов. Начинает урчать кондиционер. Причиной всех этих замечательных изменений является еще более сложным образом, нежели печатка, намагниченный и потому гораздо более ценный, секретный, навечно пристегнутый специальным ремешком к внутреннему карману пиджака из чертовой кожи платиновый жетон с тонко, скорее всего лучом лазера, прорезанными в нем насквозь тремя буквами: «FAN». Жетон этот заменяет любое удостоверение личности, давая право его обладателю находиться когда и сколько угодно на территории Вольвы, Субвольвы и Привольвы[52], а также пользоваться всей имеющейся в распоряжении техникой — то есть превращает следователя по особым делам Александра Григорьевича Скаковцева в экстерриториальную личность, в крупного агента международно-межпланетного класса.
Агент Фан-Скаковцев извлекает переписанную кассету из гнезда, вставляет ее обратно в диктофон, щелкает замками кейса. Агент Фан-Скаковцев поворачивается во вращающемся кресле, достает из картотеки стопку перфокарт, на которых, в сущности, ничего нельзя разобрать невооруженным глазом, сортирует их в соответствии с индексами, обозначенными в правом верхнем углу. Все это пока сырой материал: донесения секретных сотрудников, отчеты, записки, копии документов и свидетельств частных лиц. Ничего нет проще, чем обработать их с помощью компьютера, но при этом, как правило, ускользают важные детали, смысл которых может проясниться только со временем.
Одну из перфокарт агент Фан помещает в щель считывающего устройства. Высвечивается экран, вспыхивает там и тут точечными разрядами.
«Из донесения агенту Фану по делу № 269 874 131 865 744.
Надлежащей проверкой установлено, что к моменту начала известной Вам операции в городе Москве проживало около трехсот Кустовых — причем девять с именем Антон или на таковое похожим. Предварительная отбраковка позволила остановиться на четверых. Один из них находится в настоящее время под постоянным наблюдением в городской больнице.
Все еще значащийся в Центральной картотеке под номером 269 874 131 865 744 Пропавший много лет работал в научно-производственном объединении «Клон», занимаясь экспериментальной и теоретической деятельностью, непосредственно затрагивающей Основы и потому не совместимой с Ними. Имеются серьезные основания полагать, что Пропавший поставил необычный опыт на самом себе (копии телеграммы, писем и заявления Пропавшего прилагаются), чем и вызвано, по мнению Бюро Проверки (см. «Экспертное заключение Х-cf-Кл.3а-4»), его мнимое исчезновение, а в действительности — спонтанное превращение, до сих пор, как полагают (Р-13, Кл.а-4), традиционной науке неизвестное. Тем не менее ни один из опрошенных экспертов (см. «Приложение Х-cf-Кл.124, гр. 6») не допускает — цитирую: «возможности простого деления, расщепления, умножения или, в общем случае, мультипликации многоклеточного организма без специального на то письменного разрешения Бюро Проверки, выдаваемого, как известно, лишь в виде исключения и только по ходатайству наших сотрудников». Как Вы знаете, Пропавший неоднократно отвергал многочисленные предложения, отказываясь сотрудничать с нами. Серьезным доводом против того, что наблюдаемые лица имеют к Пропавшему прямое отношение, служит утверждение авторитетного специалиста в области Основ (Р-13, Кл.а-5, п-7/1), категорически отрицающего — цитирую: «допустимость нарушения принципа Вельзевула-Брэда, согласно которому генетическая адекватность вследствие клонирования во всех случаях влечет за собой абсолютное внешнее сходство особей». Наблюдаемые лица:
1) Доктор наук (копия диплома прилагается), заведующий лабораторией Кустов Антон Николаевич. 42 года. Шатен. Рост 175. Комплекция нормальная. Держится подчеркнуто прямо и независимо. В суждениях категоричен. Носит очки. Тип лица скорее аскетический. Характер неуживчивый. В быту ведет себя правильно. Проживает по адресу: Улица Строителей-Новаторов, 14, кв. 71.
2) Писатель Усов Платон Николаевич (настоящая фамилия Кустов Антон Николаевич). 63 года (по паспорту 61). Волосы редкие, мягкие с проседью. Носит усы «щеточкой». Близорук (—5d, расстояние между центрами 68). Рост 174. Моложав, подвижен. Имеет некоторые сведения об интересующих нас фактах. Повышенная возбудимость. Верхняя челюсть вставная. Характерная особенность: частое покашливание. Осколочное ранение в области левого бедра. По данным писательского справочника, проживает на Метростроевской улице, во втором этаже дома, где молочная, в квартире № 3.
3) Светотехник-звукооператор (по другим сведениям, человек без определенной профессии) Кустов Платон, по прозвищу Тоник. 22-х лет. (По другим данным, 21 года). Образование полное среднее. Рост 177. Худощав. Прихрамывает на левую ногу. Носит темные очки. Жидкие светлые усики. Проживает в пригороде по адресу: поселок Строительный, ул. Ученого Академика Павлова, 1 (на пересечении с ул. Поэта Пушкина).
Наблюдаемое лицо № 3 при личном общении достаточно легко пошло на неформальный контакт. Ужин в ресторане стоил Вашему сотруднику 40 р. 98 коп. +7 % чаевые (копия счета прилагается). Упомянутое лицо призналось, в частности, что поддерживает постоянную связь не только с доктором Кустовым, но и с писателем Усовым. Хотя оно называло их в разговоре своими приятелями, о том и другом отзывалось крайне неуважительно.
В том же приватном разговоре наблюдаемое лицо № 3 несколько раз упомянуло о больном палаты № 3 отделения кризисных состояний (Городская больница. Четвертый проспект Монтажников), высказав претензии по поводу плохого питания в этой больнице. Поскольку Четвертый проспект Монтажников находится в другом секторе, более подробных сведений не имею, но обращаю Ваше внимание на следующую очевидную возможность. Интересующее нас лицо может оказаться мнимым больным, симулирующим болезнь с целью получения больничного листка и сокрытия на известное время.
Жду дальнейших указаний.
Подпись:
«Агенту Фану.
Наблюдаемый Тоник сегодня явился на работу без опоздания.
Бюро Проверки доводит до сведения всех, занимающихся делом № 269 874 131 865 744, что, в случае ненахождения клиента в установленные сроки, Системой Контроля и Учета биоэнергии будут приняты меры для наказания виновных по всей строгости Закона. Срок исполнения один месяц».
Агент Фан-Скаковцев Александр Григорьевич нажимает кнопку с надписью «Off», и экран меркнет. Только яркая точка остаточного тлеющего разряда продолжает светиться посредине. Устаревшая техника. Никуда не годный кинескоп. Жаркое солнце палит в окно. Фотохромные стекла совсем потемнели.
Мгновение помедлив еще, указательный палец Александра Григорьевича принимается прыгать по кнопкам, будто собирая со стола крошки от завтрака. На экране что-то дергается. На экране что-то вновь возникает. И вот уже совершенно отчетливо: улыбающаяся пианистка с озорной челкой на лбу. И вот уже крупным планом: опухшее от слез лицо кающейся Магдалины.
Теперь не только указательный, а и безымянный палец Александра Григорьевича скачет по кнопкам, легко касается мягко пружинящих, попискивающих клавиш. Женские портреты проходят чередой. Женские портреты рождаются на глазах. Четкость изображения в целом приличная. Качество изображения в целом пристойное. Только вот что-то происходит при наборе шифра Кл.-333. Возникают многочисленные помехи. Развертку корежит и перекручивает, как если бы заело пленку в кинопроекторе.
Александр Григорьевич пытается выяснить причину помех. Александр Григорьевич набирает снова и снова: Кл.-333, — но снова и снова изображение начинает темнеть и оплавляться по краям, будто горит и дымится остановившийся кадр.
Александр Григорьевич нажимает кнопку поиска. На выходе информация преобразуется в визуальные образы. Выскакивают разные крупные планы, фрагменты лиц. Усики. Очки. Вздернутая губа. Наморщенный нос. Очки в легкой оправе. Очки в тяжелой оправе. Очки в тонкой оправе с темными стеклами. Модные, старомодные, допотопные очки…
Но все это — случайные пробы. Все это — выбор условий. Еще только намечается общий ход предстоящей игры. Последовательно нажимаются кнопки «Set», «Move», «Memory off». Уже все пальцы Александра Григорьевича задействованы, привычно скользят по клавишам, кнопкам, регистрам, берут аккорды, однако при этом рождается не музыка, а изображение, не фуга — но четырнадцатиэтажный дом на улице Строителей-Новаторов.
Вот распахнутое окно на седьмом этаже. В окне — яркое золото женских волос, обрамляющих белое пятно лица. Обесцвеченное, точно на вылинявшей цветной фотографии, изображение.
Пальцы игрока стремительно движутся. Глаза неотрывно следят за экраном. Правая нога давит на педаль. Камера модельера-оператора стремительно взмывает вверх и оказывается на уровне седьмого этажа, откуда вся внутренность квартиры видна как на ладони — включая колючий кактус на низком, очень низком кухонном подоконнике.
Вот крупным планом распахнутая створка. Вот женщина в раме окна глотает сырой холодный воздух. Вот к ней сзади подходит мужчина. Нервическое лицо в очках перекошено. Он кладет руку ей на плечо, она резко оборачивается, теряет равновесие, вываливается из окна.
«Stop».
Пальцы замерли. Игра приостановлена. Изображение застыло. Распростертое в свободном падении тело.
«Off».
Экран снова чист и тускл. Александр Григорьевич что-то записывает. Александр Григорьевич задает новую программу, снова пытается набрать Кл.-333. Машина жалобно попискивает. Экран искрит. Александр Григорьевич Фан давит на педали, берет аккорды, набирает ГБ4ПД14, нажимает кнопки «Set», «Move», «Memory off», «Play». На экране возникает общий вид городской больницы. На экране возникает холл отделения кризисных состояний. В холле идет занятие аутотренингом. В креслах, расслабившись, сидят больные.
ДБ7р27. «Move».
На экране миниатюрная женщина воспаряет над креслом, где только что сидела. Ее возносит, и она кружится в бесплотном воздухе, будто фигуристка на льду.
9?7-ЪОо%
…Лицо Кустова 1-го крупным планом. Очки. Веки приспущены. Сомнамбулическое состояние. Но вот его левая рука вздрагивает, он отрывается от кресла, повисает в воздухе, подлетает совсем близко к скрытой камере…
Фан делает пометку в блокноте. Фан переписывает в блокнот индекс, вспыхнувший на нижних строчках экрана.
…Аутотренинг закончен. Кустов 1-й разговаривает с миниатюрной фигуристкой. Интересно о чем?..
Пометка в блокноте: «Проверить! Смоделировать!»
…Стоят разговаривают…
Фан решает чуть сдвинуть рычажок на панели, изменить ракурс, чтобы видеть его лицо.
…Подходит третий, в тренировочном костюме, становится спиной к телевизору, загораживает весь экран…
Рычажок передвинут до упора. Обойти третьего не удается. По-прежнему загораживает. Сплошная спина.
…Лиц не видно…
Убрать!
Александр Григорьевич в волнении кусает губы. Александр Григорьевич в азарте игры нажимает красную кнопку «Moving off». Когда же уберется из поля зрения этот субъект?!.
…Человек в тренировочном костюме выходит из кадра…
Наконец-то!
…Человек в тренировочном костюме через открытую дверь выходит в коридор…
Кустова не видно. ДБ7р27. Вернуть изображение Кустова не удается.
Фан в раздражении. Нажимает кнопку «Play off».
…Человек в тренировочном костюме бросается к окну на лестничной площадке, рвет на себя оконную раму…
Как опять найти Кустова? Где он сейчас? Как его вычислить? Как снова набрать? Фан сбит с толку. Его палец забылся на кнопке «Play off».
…Человек в тренировочном костюме вскакивает на подоконник, выпрыгивает из окна…
И тотчас начинает мигать цепочка зеленых индикаторов на панели. Изображение меркнет. На экране дисплея возникает надпись:
«Хлысталов Б. Н. 46. Учтено… Согласовано… Зарегистрировано… БЮРО ПРОВЕРКИ»
Развертку перекашивает. Развертка сама восстанавливается. Фан в недоумении смотрит на экран. Фан хмурится. Качает головой. Он допустил ошибку. Забыл нажать блокирующую клавишу «Preserve». Досадная оплошность. Одной человеческой жизни как не бывало. Жизни не жалко — стыдно перед собой. Страдает профессиональная гордость. И что это с ним такое творится в последнее время?
Агент Фан выключает дисплей. Агент Фан отключает большой компьютер. Агент Фан пытается вспомнить. «Хлысталов, Хлысталов…» Нет, пожалуй, в отделении Петросяна он не встречал такого…
Центр управления находится под угрозой упорядочения штатного расписания. Центр Управления находится под угрозой сокращения штатов. Угроза нависла давно — теперь она стала реальностью. Только и разговоров везде, что о деле Кустовых, хотя дело Кустовых — лишь маленькое звено в цепи подобных, начиная с получивших широкую огласку дел Эдипа, Эгиста, Клитемнестры, Медеи, Ниобы, многоликого Януса, обоих Голядкиных и миллионов других, безымянных. Однако верховные инстанции Центра понимают, что если в ближайшее же время не удастся овладеть ситуацией, приостановить неконтролируемую путаницу, межродственные преступления, таинственные исчезновения, многочисленные извращения и недозволенные превращения, затрагивающие основы Основ, то на Земле вновь воцарится хаос, как до сотворения мира, каналы связи с Астралом будут окончательно засорены, а сама постоянная, жизненно важная для человечества связь необратимо нарушена, что повлечет за собой неизбежное вымирание рода людского или гибель его в результате катастрофы и — как следствие этого — ликвидацию Центра Управления, которому попросту нечем станет управлять. И если случится так, что Астрал, находящийся под протекторатом Вольвы, перестанет служить промежуточным резервуаром дефицитной жизненной энергии, перестанет быть совершенной системой, надежно амортизирующей всякого рода критические ситуации на Земле и в окружающем космосе, тысячи агентов и руководящих работников Центра в одночасье лишатся своих рабочих мест, а вместе с ними — привычных привилегий, персональных жетонов, неограниченного права беспрепятственных перемещений, бесплатного проезда в любом виде наземного транспорта.
Дело Кустовых стало своего рода эталонным и показательным для Центра. Вынесение по нему обоснованного, справедливого, нестандартного решения позволило бы не только восстановить ряд магистральных каналов связи, устранить ощутимую часть все увеличивающихся помех, но и наглядно продемонстрировать способность Центра самостоятельно и квалифицированно решать сложные задачи, выдвигаемые современностью. Злые языки Вольвы утверждают даже, что дело Кустовых было специально инспирировано для поднятия престижа дряхлеющего учреждения.
Что касается отделения кризисных состояний, то его медицинский персонал в злополучный день трагической гибели Хлысталова с самого утра слился в порыве солидарности, взял повышенные обязательства, встал на трудовую вахту, как бы предчувствуя нависшую опасность. Профессор Петросян в конфликтной ситуации с главврачом больницы и сопровождающими его лицами бескомпромиссно выступил в защиту интересов больных, разрешив под свою ответственность продолжать занятия аутотренингом в холле — на дорогом ковре, в дефицитных креслах. Мурзаханов — Китаец появился утром в своей буддийской пагоде на час раньше, чтобы успеть дополнительно принять двух пациентов, срочно нуждавшихся в иглоукалывании, в том числе писателя Усова. Сильно простуженная Нина Ивановна Пшеничная, невзирая на недомогание, не пошла на прием к врачу, а мужественно приступила к исполнению своих служебных обязанностей. Даже многочисленные неодушевленные приборы, несмотря на резкие скачки напряжения в сети и отсутствие соответствующих стабилизирующих устройств, не выходили, как это часто случалось раньше, из строя, готовые скорее погибнуть на боевом посту, нежели спокойно отлеживаться месяцами в тыловой ремонтной мастерской.
Нелепая смерть больного Хлысталова еще больше сплотила коллектив отделения, привыкший, в силу специфики своей работы, иметь дело со всевозможными вредными влияниями и веяниями не всегда даже понятного, научно объяснимого происхождения. Впоследствии Нина Ивановна самокритично и чистосердечно призналась, что ее замечание Хлысталову относительно того, что он не умеет расслабляться, было абсолютно непедагогичным и излишне категоричным: в тот день на краткий миг ему как раз это удалось. Он готов был даже взлететь, но возникший в воображении Нины Ивановны образ мальчика с пальчик, пролезающего сквозь прутья зарешеченного окна, почему-то насторожил ее, поэтому она не дала ему разрешения на самостоятельный взлет. И надо же было случиться, чтобы дверь на лестницу оказалась открыта и на пути больного возникло другое окно — без решетки!
Нина Ивановна казнила себя. Несчастный случай, уверяла она на планерке, произошел по ее вине. Она жестоко подавила в Хлысталове естественное для любого человека желание взлететь.
— Оставьте, уважаемая, — пытался успокоить ее Грант Мовсесович Петросян. — При чем здесь вы?
Но она продолжала твердить, как безумная:
— Нужно было его отпустить!..
— Вы слишком впечатлительны, — заметил на это профессор Петросян, переходя к другому вопросу.
Действительно, Нина Ивановна была неповинна в смерти Хлысталова. Как и Центр Управления — в целом. Виновата была случайность. Отдельная неточность. Неувязка с открытой дверью. Частичный недостаток в координации действий отдельных сотрудников Центра, который распорядился жизнью Хлысталова непреднамеренно, руководствуясь самыми благими намерениями, отыскивая единственный путь истины в глухом лесу заблуждений. Виноват был только агент из комнаты на девятнадцатом или сто девятнадцатом этаже, забывший вовремя нажать одну и отпустить другую кнопку, но и его вина была слишком незначительной, чтобы кому-нибудь из руководства пришло в голову назначить специальное разбирательство по этому небольшому вопросу.
— Тоник! Кхе!.. — слышится в телефонной трубке. — Мне тут щенка предлагают.
Оглушительно звенит мембрана. Будто звонят прямо из соседней комнаты, а не с другого конца города.
— Ну и что?
У Тоника невозмутимый голос. Он рассматривает красоток, приклеенных кусочками липкой ленты к стене. Он еще не решил, с которой из них проведет сегодняшний вечер.
— Может, вместе съездим? Ты ведь разбираешься в собаках…
С рыженькой итальянкой, решает наконец Тоник. А тому миллионеру скажем дружно: «На хрен ты нужен? Ва фан куло, бамбино! Аривидерчи, Рома!..»
— Когда ехать?
— Да хоть сейчас. Кхе!
— Куда?
— Об этом не беспокойся. Возьмем такси.
— Деньги, что ли, девать некуда?
— Ты обиделся? Кхе! Из-за рисунков?
Тоник шмыгает носом. «Еще чего, — думает. — Обижаться на всякого стронцо».
— Ладно. Заходи. Там решим. Слышь? На лыжах в этот выходной пойдешь?
— Кхе!
— Не понял…
— Спасибо, Тоник. С большим удовольствием.
Щенок оказался в большом порядке. Ну что ты! С голубыми ободками вокруг темных зрачков. Платон сам собирался взять его на руки, но Тоник не дал.
— Ты же его задушишь, стронцо. Или потеряешь.
Так и вез сам всю дорогу за пазухой. Куртка насквозь провоняла псиной.
— Для такого щенка совсем недорого.
— Ты так считаешь, кхе?
— Только учти, он тебе квартиру отделает. Двадцать луж в день, поня́л? А наказывать до полугода нельзя. Ни в коем случае. Иначе собаку изуродуешь.
— На кого я его теперь оставлю? — сокрушался Платон. — В Будапешт же его с собой не возьмешь. Кхе!
— Отдашь соседям.
Щенок шебуршился, жалобно попискивал, царапался, пытался выбраться наружу.
— А ты? К тебе нельзя? Ненадолго…
— Так я это… тоже собираюсь…
— Куда?
— Туда же. В Будапешт. Уже, можно сказать, провентилировал вопрос. Осталось только решить, по какой линии ехать: по светотехнической или звукооператорской.
— К Ирэн?
— К ней, — признался Тоник.
Платон поправил сбившийся шарф.
— Хорошая женщина. Кхе! Красивая. Молодая. Интеллигентная. Слушай… Женись! А? Замечательная женщина… Кхе!..
— Так я это… — замялся Тоник. — В принципе я, конечно, не против. Но пока что-то не очень получается… В смысле насчет командировки. Посодействовал бы…
— Нужно подумать. Кхе!..
Платон остановился, задумался. Машины со свистом и хлюпаньем проносились мимо. Шел снег. А он стоял и думал — прямо посреди тротуара. Посреди Метростроевской улицы. Никакого Тоника рядом не было. И никакого щенка. Вообще никого не было рядом. Прохожие опасливо обходили сумасшедшего по мостовой, то и дело оглядываясь, чтобы не попасть под машину.
В воскресенье договорились встретиться на Строительной. Прямо у Тоника. Накануне Тоник до глубокой ночи хозяйничал — хотел как следует накормить ребят после лыж. Немного угостить, побаловать. А то небось забыли вкус домашней жратвы. Оголодали, стронци.
С вечера подморозило, окна затянуло ледяными узорами, и утром, когда рассвело, голубой домик Тоника, стоявший на пересечении двусторонней улицы Ученого Академика Павлова и односторонней — Поэта Пушкина, то есть, можно сказать, находившийся почти в лесу, выглядел особенно уютно. Кажется, зазимуй здесь — и никто на свете тебя не отыщет. Конспиративный домик. Дембельный. В смысле — вот такой! Здесь чувствуешь себя, по крайней мере, человеком.
Вдвоем же тут жить еще лучше. А вот третий обязательно окажется лишним. Трое — это уже население. Маленькое отделение или даже крошечный взвод. Казарма, стало быть. Вроде как учреждение. Трудовой коллектив. Обязательно возникнут конфликты и осложнения. Конкуренция. Интриги. То, се… Тоник не раз замечал. Хотя очень иной раз хочется, чтобы собрались все, и чем больше, тем лучше. Но что-то потом обязательно бывает не так, какая-то царапина остается в душе.
Почему-то людей как магнитом тянет друг к другу. И, точно баграми, растаскивает в разные стороны. А в чем причина, где тут собака зарыта, Тоник пока что не понял. Вроде бы всем вместе бороться за жизнь — против мамонтов, например, или древних ящеров — уже не надо, не те времена, а люди по-прежнему продолжают собираться в большие компании. То собираться, то разбегаться в разные стороны. То миловаться, то морду друг другу бить.
Ке каццо!
Этот бело-голубой дом с наличниками и застекленной верандой был, наверное, единственным местом на свете, где Тоник не носил темных очков, которые делали его похожим на какого-нибудь супергангстера. И еще — когда ходил на лыжах. Казалось, тут бы ему их только и надеть, чтобы не слепил снег. Но дело-то все в том, что Тоник любил яркий свет. И искрящийся на солнце снег любил. От света и снега у него никогда еще не болели глаза.
Утром он встал чуть свет, затопил печь. Антон приехал ровно в десять, как часы. Как договаривались. Тоник уважал точность в людях, потому что точность — это вежливость королей. Ну и графов, конечно. Граф Монте-Кристо, к примеру, которого Тоник приобрел на макулатурные талоны, вообще никогда не опаздывал. Ясное дело, Антон — культурный человек. Доктор наук все-таки. А вот Платон, этот стронцо, этот теста ди каццо, приковылял только в половине двенадцатого. Влетел запыхавшийся — на усах иней.
— А лыжи где? — спросил Тоник.
— Что? Лыжи?.. Ах ты! Забыл…
Антон вежливо так отвернулся к окну. Его тоже можно понять. Стоило терять попусту полтора часа.
Тоник удалился. Вскоре дом сотрясло далекое громыхание, будто где-то в горах случился приличный обвал.
— Меряй, — сказал он, вскоре вернувшись, на ходу отряхиваясь от пыли, и бросил Платону под ноги старые, заскорузлые лыжные ботинки.
Усов опустился в продавленное кресло, посапывая, стал переодеваться.
— Кажется, подходят. Кхе!..
— На шерстяные носки? — строго спросил Тоник.
А Усов только: топ-топ! Об пол.
Затем Тоник извлек из чулана две ободранные, разновеликие и разноцветные лыжи, а также разные палки — одну бамбуковую, другую алюминиевую. Обе без кружков.
Вышли на крыльцо, спустились по ступенькам, надели лыжи. Тоник, точно трактор, сразу взял темп и упорно попер вперед, глубоко проваливаясь в рыхлый нетронутый снег, припадая на левую ногу, оставляя за собой рваный, неровный след. Снег проседал какими-то углами, уступами, нависал над лыжней острыми, обваливающимися кромками. Идущий вторым Антон чуть сглаживал борозды, но даже за третьим лыжником, одна лыжа у которого постоянно убегала вперед, а другая едва тащилась, не оставалось все-таки хорошо оформленной лыжни. Словно прошли не трое, а всего лишь один человек. На каждый неловкий, растянутый шаг Платона приходилось несколько решительных, энергичных шагов Тоника. У писателя к тому же разъезжались не только лыжи, но и палки норовили разбежаться в разные стороны, так что стоило большого труда усмирять их.
Вдали, за полем, показалось несколько деревенских домиков. Сухие былинки там и тут неприютно торчали из земли. Небо стальным козырьком нависло над опушкой леса, к которому стремительно, им наперерез, приближался лыжник в черном. Метрах в ста от них лыжник резко свернул налево и скрылся за деревьями, выступающими неровным мыском.
Тоник первым достиг хорошей лыжни. Казалось, две узкие, параллельные ложбинки были вырезаны в снегу острой стамеской, а потом чуть отполированы тонкой шкуркой. Теперь он уже не брел, а летел. И летели ему навстречу полосатые стволы берез. И ветер свистел в ушах.
— А, рёбя! Поднапрем! — орал он на всю округу. — Слабо́ догнать? Сосиску вам в рот! Ва фан куло!
Черный лыжник вновь мелькнул за деревьями. И снова исчез.
Морозный воздух звенел. Пар валил изо рта. Лыжня делала небольшую дугу, оставляя в стороне какой-то поселок. Проплавив низкие мглистые облака, ненадолго выглянуло солнце. Оно казалось непривычно маленьким, просто крошечным. За краем снежного обрыва, подкрашенного розовым светом, виднелось нечто похожее на гряду вздыбленных ледяных глыб, отливающих зеленым и желтым, точно грань старинного зеркала.
Тоник ждал их.
— Ну! — весело воскликнул запыхавшийся Платон, будто это не Тоник пожалел его и дождался, а сам он догнал Тоника на лыжне. — Вроде бы добрались до Гренландии? Кхе!
— Сам ты Гренландия! Марс это…
— Почему тогда не Юпитер? Кхе!
— Сказано: Марс. — Тоник сплюнул. — Совхозный поселок, поня́л? Или не он… Что-то смутил ты меня.
Они прошли еще сколько-то, и Тоник совсем перестал узнавать местность.
— Завел я вас, кажется, мужики…
— Давай вернемся. Кхе!
— Не! Должны выйти.
Впереди снова замаячила фигура лыжника. Тоник прибавил ход.
«Вот жмет! Вот каццо! — восхищенно подумал он и замахал палками изо всех сил. — Все равно ведь догоню!»
И пошел. Полетел! И, почти уже догнав, видя близкую спину, заорал во всю глотку:
— Лыжню, стронцо! Ва фан ку-у-у-ло!
Тот оглянулся и сошел с лыжни, уступая дорогу. Как положено. Тоник на хорошей скорости поравнялся с ним, заглянул в его круглую под тесным шлемом румяную будку, но тут лыжи запутались, захлестнулись, и, потеряв равновесие, Тоник зарылся головой в снег.
— Сука… В рот… — ярился он, поднимаясь на ноги, отряхиваясь и отплевываясь.
Никакой лыжни впереди не было. И вообще — никаких следов: сплошная нетронутая целина. Хорошо накатанная лыжня кончалась неровной ямкой, образовавшейся от падения, а лыжник в черном, плотно облегающем его костюме, мало, однако, похожем на обыкновенный лыжный, стоял рядом с выражением молчаливого сочувствия на лице.
Подоспели Антон с Платоном.
— Слышь? — обратился Тоник к лыжнику, здоровая будка которого показалась ему знакомой. — Случаем мы не Марс проехали?
— Это гренландская Вольва, — отвечал тот. — До Марса еще очень далеко.
— Чего?
— Я же говорил! Кхе! — неизвестно чему радовался этот стронцо Платон.
Этот недоделанный каццо. Над Тоником, стало быть, смеялся. Мол, Тоник дороги не знает. Мол, сам не знает, где живет и куда нас ведет. Ладно, каццо, запомним. Смеется тот, кто смеется последним…
— Ты мне мозги-то… Тьфу… — все еще плевался снегом Тоник, ближе подступаясь к черному лыжнику. — Я же местный. Тут где-то Марс должен быть… — Все усы, щеки и брови были у него в снегу. — Где Строительная?
— Я туда как раз, — совсем мирно сказал незнакомец.
Голос у него тоже был очень знакомый, но Тоник его все-таки не признал. Лыжник легко оттолкнулся тонкими, упругими палками и проехал метра два по инерции.
«Как это? — не понял Тоник. — По такому-то снегу? По самой целине, можно сказать. Ке каццо?»
Все трое двинулись вслед за лыжником в черном плотном костюме — вроде как у аквалангистов — по такой же, как прежде, ровной, прямой и блестящей, хорошо выделанной лыжне.
«А ведь он не здешний, не со Строительной», — сообразил вдруг Тоник.
— Вам Строительная нужна? — обернулся лыжник.
— Ну!
А сам подумал: «Давай-давай, каццо, не отвлекайся. Смотри, если не выведешь…»
Но мужик к Строительной вывел. Только почему-то с противоположной стороны. Как если бы они сделали большой круг.
— Может, зайдете? — предложил Тоник, проникнувшись к мужику. — Чайку горяченького…
— Да неудобно как-то, — засомневался тот.
— Нормально, — сказал Тоник.
Подойдя к дому по улице Поэта Пушкина, они сняли лыжи и застучали ботинками по крыльцу, обивая снег. Провожатый оставил свои черные, под стать костюму, лыжи на крыльце, снял в прихожей ботинки и вошел в одних белых шерстяных носках, мягко ступая.
— На улице спереть могут, — сказал Тоник. — Лучше бы занести в дом.
— Никто их там не возьмет, — уверенно возразил гость.
— Классные лыжи! — сказал Тоник с завистью. — Фирменные?
Провожатый пробормотал что-то вроде «угу».
— И где такие достают? — более риторически, нежели из практического интереса, спросил Тоник.
Тот же, что был в носках, лишь взглянул на него, сразу переведя взгляд на Антона Николаевича, который почему-то почувствовал вдруг в ногах нехорошую слабость. Видно, далекая лыжная прогулка изрядно утомила его.
— Да в Центре Управления, — просто и весело ответил Тонику новый знакомый, улыбнувшись какой-то слишком уж доброй, открытой улыбкой.
— Управления чем? — поинтересовался Тоник.
— Да, собственно говоря, всем… Вот…
Он расстегнул герметический клапан нагрудного кармана, извлек оттуда еще-более белую, чем носки, чистую карточку и автоматическую ручку в виде сильно вытянутой стальной капсулы.
— Вот мой телефон. Звоните в любое время. Зовут меня Александр Григорьевич…
— Чудной какой-то у вас телефон, — сказал Тоник, разглядывая карточку. — Всего три цифры. Местный, что ли? В Москве-то семизначные номера…
— В Москве? Там я часто бываю, — заметил Александр Григорьевич. И добавил: — Вам по этому телефону всегда ответят. Вам тоже, — приветливо обратился он к Антону Николаевичу. — Если что понадобится…
— А другим? — спросил Тоник. Александр Григорьевич, казалось, замялся.
— Другим не всегда.
— И где же, извиняюсь, находится это ваше управление?
Духарное какое-то нашло на Тоника настроение.
— Вы только позвоните, я машину пришлю.
Тут уж Тоник не выдержал.
— Ты чё, стронцо, выдребываешься? — взорвался он. — Машина. Управление… Ва фан куло! Понял?
В ответ гость только снисходительно улыбнулся и как бы вполне дружески взял Тоника за руку, словно желая отвести его в сторону и спокойно все объяснить.
— Дурак, что ли? Ненормальный? Пусти! Больно!!!
Тоник вскрикнул. Пальцы его будто зажало в тиски. Он начал медленно оседать прямо на пол, но Александр Григорьевич столь же легко и непринужденно удержал его, вывернул руку Тоника ладонью вверх, заинтересовавшись вдруг причудливым расположением линий.
— Это какая? Да, правая. Хорошо. Правая не меняется в течение жизни… Ну вот… Склонность к искусству… Любовь к путешествиям… Знатное происхождение… Маркиза… Скорее всего, итальянская… Да, совершенно точно: итальянская маркиза в роду… А теперь давайте вы… Хотите?
Антон с опаской протянул внезапно взмокнувшую ладонь.
— Жить вам осталось… Хм!.. Семейная дама… Вам сколько, сорок два сейчас?.. Давайте-ка левую… Благородным происхождением не отличаетесь… В роду имеются кочевники арабы, возможно турки… К искусству глухи… К наукам…
Платон нетерпеливо ерзал в продавленном кресле, тряс головой, посмеивался.
— Ну уж и мне заодно. Кхе!..
Александр Григорьевич с удивлением взглянул на него, провел тонкими, длинными пальцами по высокому покатому лбу, прорезанному глубокой морщиной.
— Вам-то зачем, Платон Николаевич? — сказал он как бы даже с укором, как о неуместной шутке.
Как старому знакомому, с которым имел давние, неплохие, но и совсем не простые отношения.
— Давайте, мужики, садитесь за стол. Суп вскипел, — звал Тоник.
Сытый обед разморил мужчин. Антон Николаевич чуть не заснул прямо за столом. Тоник предложил всем прилечь на часок вздремнуть, и лыжники разбрелись по дому, устроились кто где сумел.
В Будапешт Тоник отправился вместе с Платоном. На самолете. Платон по-быстрому оформил его своим секретарем. У писателей есть такое право. На Тонике был теперь синий блейзер, усы он сбрил, одолжил у Антона на время поездки кожаное пальто и выглядел в большом порядке — кого ни спроси. Легкий, элегантный полуспортивный стиль. Во всяком случае, рядом с Платоном в его старомодном потрепанном балахоне с накладными карманами, какой небось уже и в скупку не примут, Тоник смотрелся как настоящий писатель, а Платон был при нем чем-то вроде дядьки, то есть сопровождающего лица. На границе Тоника пропустили сразу — он не вызвал никаких подозрений, а у Платона тут же перерыли весь чемодан. Пограничник долго сверял фотографию в паспорте с его лицом. Такое могло сложиться впечатление, что лицо Платона пограничнику не понравилось. Лицо или фотография. Возможно, то и другое.
Еще не рассвело. Пограничник сидел на дне гулкого короба аэровокзала в застекленной будке, светящейся изнутри зеленовато-голубым, призрачным светом. У Платона был вид настоящего диверсанта, и пограничник, естественно, сомневался в подлинности документа. Платон нервничал. Лоб взмок. Усики прыгали. Тоник тихо сказал пограничнику:
— Он со мной, — и только после этого Платона пропустили.
Интересно, что бы он делал без Тоника?
Прилетев в Будапешт, высадившись и подкатив к зданию, стоящему на краю огромного поля, они оказались в аэровокзале, аэрозале или аэрохолле — в помещении, стало быть, где выдают багаж. Платону все не стоялось, не сиделось на месте. Егозил, нервничал:
— Нас должны встречать! Нас должны встречать!..
— Раз должны, значит, встретят, — рассудил Тоник.
Мол, не суетись, стронцо. А Платон все-таки сорвался, побежал куда-то по узкому, изогнутому коридору, застеленному зеленой дорожкой, вроде как выражающей идею зеленой улицы, отдал тамошним пограничникам паспорт, чтобы поставили штамп, — и был таков. Тоник не торопясь пошел следом. Ему что? У него даже документов не проверили. Сунул только для приличия руку за пазуху — мол, есть у меня документ, — и с концами. Коридор, двери которого закрылись за Тоником автоматически, как в нашем метро, вывел его в большой зал. Тут сразу глаза разбежались. Там пестрит, здесь мелькает. Людей кругом! Что-то по радио передают. Видит: Платон кому-то уже руку трясет. Высокому такому. Курчавому. Тоже в очках.
— Тоник! Кхе! Познакомься! Это Иштван…
«По-русски, стало быть, Иван», — перевел про себя Тоник.
— Очень приятно, здравствуйте, очень приятно… — быстро, будто какой-нибудь натуральный японец, залопотал Иван.
— Привет от Славы Бандуилова, — сказал Тоник.
А тот:
— Спасибо, спасибо, он был у нас тут недавно.
— Я знаю, — сказал Тоник.
— Как долетели?
— Нормально, — ответил Тоник и поинтересовался на всякий случай насчет вещей.
Тут выяснилось, что чемодан, который не получил Платон, остался за сомкнутыми дверями. За границей Венгрии, можно сказать.
Платон — туда. Его не пускают. Мол, где был раньше? Мол, что с возу упало, то пропало. Ауф видерзеен. Ва фан куло! Пересек государственную границу — и сосиску тебе в рот.
Платон мечет бисер, размахивает перед носом стражи багажным квитком. Иван что-то лопочет, забалтывает пограничников по-своему. Шуму! Гаму! Как в цыганском таборе. А их все равно не пускают. Ни того, ни другого. Порядок есть порядок: граница на замке. Двери сдвинуты, черные резиновые шины сомкнуты — иголку не просунешь.
Тоник подходит. Спокойно. Без лишних эмоций.
— Гутен таг. Ундер дер линден. Ке каццо? Ва фан куло. Кеминандо джунчи та. Челентано. Феличита. Товарищ растерялся. Первый раз за границей. Пропустите. Под мою личную ответственность. Он вернется. Ручаюсь. Обратно не улетит.
Нормально так говорит. Главное, убедительно. Те — под козырек. Естественно, пропускают Платона, но только другим путем: в служебные двери.
Минут через пять появляется. Сияющий. Обратно же — с обтерханным фибровым своим чемоданом времен Великой Отечественной войны. Не нашел лучше. Не мог уж новый купить. Писатель называется. Представитель великой державы. Порка мадонна!
Выходят на улицу. Заграница сразу чувствуется. Всякие интересные запахи. Всякие там машины. Яркая расцветка окружающей жизни.
Подходят к стоянке. Иван отмыкает синие свои «жигули-фиат», кладет в багажник перетянутый зелеными брезентовыми ремнями Платонов чемодан.
— Куда теперь? — интересуется Тоник.
— На Байза ут, — говорит Иван и совсем как Тоник, по-заячьи, дергает носом, чтобы поправить сползшие очки. — Потом в гостиницу «Астория».
— Интурист?
Нормальный мужик. Прилично говорит по-русски. Только слишком уж тараторит. Видать, боится, что перебьют, и тогда у него так складно не получится.
Но вот за окнами «жигулей-фиата» качнулся вид, как на цветной импортной фотографии, и пополз куда-то назад. Тонику захотелось курить. Хотя вообще-то он бросил. Так приспичило, что хоть помирай. Тлетворное влияние заграницы — это ясно. Все-таки не выдержал, попросил. Иван протянул импортную пачку, всю из себя такую длинную, красивую, красно-золотую, вроде бы даже надушенную, щелкнул зажигалкой. Тоник припал, затянулся, и город поплыл, закружился в стремительном вихре, будто огромная карусель, а когда немного успокоился — стал вытягиваться к пасмурному небу серой вертикалью, дробясь и измельчаясь внизу цветными пятнышками лиц, вывесок, витрин и дорожных знаков.
Съехали с магистрали, развернулись и притормозили. Колеса «жигулей-фиата» притерлись к тротуару возле какого-то особняка за черной ажурной чугунной оградой. Вышли из машины. Вошли в подъезд. Начали подниматься по винтовой лестнице мимо узких и высоких закрытых дверей квартир. Миновав длинный коридор, оказались в похожем на жилую квартиру учреждении, состоящем из двух или трех просторных комнат. За пишущими машинками сидели две молодые женщины, взглянувшие на вошедших с умеренным интересом. Пахло кофе и чем-то еще. Исключительно импортным.
— Ё напот киванок[53], — сказала одна.
И другая сказала что-то вроде:
— Иванок-киванок, — приподняв симпатичное личико из-за пишущей машинки.
Иштван-Иванок что-то залопотал в ответ. Круглые, вареные, лягушечьи, ватрушечьи слова так и посыпались. Мол, и вас так же. И вас с тем же. Мол, иванок-поткиванок. Мол, иштван кери. Буна зива. Лари видери… И все такое. Мол, раздевайтесь и проходите, товарищи.
Перешли в другую, смежную комнату, как бы закупоренную со всех сторон тяжелыми шторами, мягкой мебелью, пружинистым ковром на полу.
— Пожалуйста, садитесь. Пожалуйста, располагайтесь. Пожалуйста, пожалуйста…
Сели. Утонули в креслах.
Теперь бы уж Тоник точно ни за что не догадался, что это иностранец — так лихо он шпарил по-русски. Две иностранки из соседней комнаты принесли бесцветную шипучую воду в пузатеньких бутылочках. И заодно кофе в маленьких чашках. «Официальный прием», — решил Тоник, закинув для солидности ногу на ногу.
Если честно, то лично он хотел бы жить в Будапеште без всякой программы. Как и у себя — на Строительной. На хрена ему эта программа сдалась! Но Платон что-то вякал насчет ознакомительных поездок по стране, насчет всяких там встреч и культурных мероприятий. Иванок записывал, выдвигал встречные предложения. А потом в комнату приемов, где они сидели, вошел еще один кадр. Тоник даже вздрогнул. Ему показалось, что это Ирэн. Но это оказалась не Ирэн. Вообще Тоник заметил, что все иностранки как-то похожи друг на друга. Девушка подошла к низкому круглому столику, за которым они пили воду и кофе, промолвила что-то на своем иванок-поткиванок и положила белый почтовый конверт прямо перед Тоником.
— На ежедневные расходы, — сказал Иванок.
Платон же сказал только:
— Кхе! — и, не успел Тоник сориентироваться, сунул денежки себе в карман.
Потом, как-то сразу после этого, даже не посидев немного еще для приличия, они снова загрузились в синие «жигули-фиат» и запилили с афигенной скоростью по Будапешту. Совсем, в общем-то, не похожий на обычный, ну в смысле нормальный, наш город, он весь был слеплен из серо-черного пластилина с вкраплениями желто-красно-зелено-золотистых стекляшек витрин и вывесок. День был пасмурный, воздух — мутный. Дрожащая дымка опустилась на всю эту декорацию, затушевала, размыла контуры как бы разомлевших со сна улиц.
«Жигули-фиат» закатились в тесный проулок, справа и слева зажатый почерневшими от сажи домами. Почти в каждом окне пламенела герань. Вжикнул ручной тормоз, щелкнули застежки предохранительных ремней. Клацнули запоры дверей. Они вышли из машины под какой-то вывеской, возле одной из бесконечного ряда нагроможденных друг на друга, постоянно, видно, обновляемых, отдраиваемых витрин. Пахло вкусной едой, сладковатым сигаретным дымом, оттепелью, горелым углем, влажными гиацинтами, очищенными выхлопными газами. Проулок напоминал одну из линий московского пассажа или ГУМа с его прозрачной застекленной вафельной крышей.
Иванок-поткиванок нес впереди чемодан, Платон шел следом, а Тоник — чуть в стороне от них, независимо, помахивая кейсом. Из всех троих он, в общем-то, единственный походил на настоящего иностранца. Выйдя из этого естественного дебаркадера на широкую магистраль, они свернули налево, и Платон первый сиганул в круговорот вращающихся гостиничных дверей. Следом за ним лопасти мельницы слизнули Ивана вместе с фибровым чемоданом. Тоник же нырнул последним — точно под опущенную в воду перегородку, какие устанавливают обычно в открытых бассейнах, чтобы можно было купаться зимой.
Вестибюль гостиницы источал фирменные благоухания и жаркий полумрак, а кругом было много всего написано по-импортному, как внутри во много раз увеличенной для рекламы деревянной коробки из-под дорогих сигар. Иванок-поткиванок вступил в переговоры с администрацией. Платон углубился в заполнение бланков, а Тоник остался без дела — вроде как ни при чем. Как бесплатное приложение к этому стронцо.
Начальство за стойкой выясняло отношения с какими-то высушенными стариками, тихо выражающимися по-английски. Тут же две старые бабки с седыми буклями, одетые под молодых, качали свои права по-немецки. Самый главный за стойкой пожилой начальник, весь в золотых галунах и позументах, лаял со стариками по-английски, шпрехал со старушками, а своими молодцами распоряжался на иванок-поткиванок. Тоник, кажется, уже немного понимал венгерский язык. В общем-то, когда находишься в стране, это вполне естественно. Вот стоящие за барьером в ряд мужики — в таких же точно черных, расшитых золотом адмиральских мундирах, как и их начальник, — щелкают каблуками, когда подходят постояльцы, чтобы сдать или взять ключ, вот выкладывают ключи на стойку, выразительно стуча ими, будто завзятые игроки — костяшками домино.
Тоник дождался удобного момента, когда старики и старушки слиняли. Пришвартовался. Облокотился о стойку.
— Слышишь? Мне надо отдельный номер.
— Пожалуйста?!.
Белые манжеты, черные рукава, золотые галуны предупредительно взлетели, запорхали над барьером. Но тут же стало ясно, что слово «пожалуйста» вовсе не означало готовности удовлетворить законную просьбу Тоника. Глаза у адмирала были пустые и невидящие, как у боксера при нокдауне. Было очевидно, что он не понял просьбы. Небось только слово «пожалуйста» он и знал по-русски.
Кто-то из черных мундиров, наподобие хорошо смазанных поршней скользивших туда-сюда на втором плане, склонился к его уху и, неотрывно глядя на Тоника, что-то шепнул. Перевел, видать, с русского на иванок-поткиванок. Адмирал живо взглянул в ту сторону, где приглашенный в страну писатель Усов продолжал прилежно трудиться над бланками. Потом снова перевел взгляд на Тоника и как-то двусмысленно улыбнулся. Даже усмехнулся.
— Там все улажено!
И замахал руками, перекрещивая их, будто пытался остановить попутную машину или протирал разделявшее их с Тоником запотевшее стекло, которого на самом деле не было. Мол, сосиску вам в рот, товарищ Тоник. Ва фан куло!
— Не имеете права, — сказал Тоник по возможности твердо, но голос его при этом все же дрогнул.
— Все улажено, — повторил адмирал и отвернулся, как если бы Тоник был не иностранцем, не гостем, не представителем великой державы, а пустым местом, то есть как если бы его и вовсе не было.
— Двух мужиков вместе не селят, — настаивал Тоник. — Не положено.
Об этом интересном международном правиле рассказывал ему Слава Бандуилов. Мол, вместе селят только
— У вас можно, — очень неясно выразил свою мысль адмирал.
— Зато у вас нельзя! — категорически отрезал Тоник. — Я знаю. Вот так.
Портье ударил ладонью о ладонь, отряхнул пыль. Стряхнул, что называется, прах. Мол, разговор окончен, дорогой товарищ. Мол, ва фан куло, каццо!
— Порка мадонна! — возмутился Тоник. — Да кто ты такой?
Смуглое лицо адмирала побледнело. Адмирал полез во внутренний карман кителя, извлек шикарный бумажник из крокодиловой кожи, выложил на барьер визитную карточку. Тоник мельком взглянул на нее: Бела Будаи. Отель «Астория». Адмирал.
— Ладно, — сказал Тоник. — В гробу я видал таких адмиралов. — У нас в цирке они занавес отодвигают и подметают манеж. Поня́л?
Но по плывущему взгляду Белы Будаи видно было, что он ничего не понял. Не осознал.
— Пожалуйста?! — только и повторял он, как попугай.
И только позеленевшие от злости губы раздвинулись в нехорошей улыбке.
«Культурный нашелся! — тоже зло подумал о нем Тоник. — Porco Giuda![54]»
…Их с Платоном апартаменты, однако, оказались в большом порядке. Туда вели белые высокие двойные двери с изогнутой латунной ручкой, которую, как и все здесь, видать, каждый день драили зубным порошком. Холодильник, оформленный под деревянный шкафчик, ломился от импортной выпивки. Две широкие, но непривычно короткие кровати были вплотную придвинуты друг к другу. Журнальный столик и два кресла с высокими спинками стояли поодаль. Как и ребристая подставка для чемоданов с черным громоздким, допотопной конструкции телефонным аппаратом сбоку. Такой высокой рогульки, на которую кладется трубка, Тоник отродясь не видел. Дверей в номере было несколько. Кроме входной — дверцы встроенного платяного шкафа. Столь же высокая и белая, как входная, — дверь во внутренние покои, за которой душ, отгороженный розовой синтетической пленкой, сортир и умывальник зеленого цвета с хромированной арматурой. Куча махровых полотенец на вешалке, а одно даже постелено на полу, рядом с зеленым же унитазом.
Проводивший их в номер Иванок потянул за ремень, болтавшийся возле балконной двери. Загрохотали, опускаясь, жалюзи. Он снова их поднял, демонстрируя местную технику. Огляделся: все ли в порядке? Поморщил нос. Поправил очки. Приоткрыл дверь на балкон.
— Так. Хорошо. Отдыхайте пока. Я позвоню…
И слинял. Что-то, между прочим, было у него общее не только с Тоником, но и с Платоном. «Небось такой же псих», — подумал Тоник.
Их балкон ласточкиным гнездом нависал над улицей. Внизу гремели трамваи. Машины на перекрестке разбегались в разные стороны. Дома дымились, точно оттаивая с мороза. Цветные змейки реклам струились у подножий зданий. Сплюснутые в кляксы, семенили по тротуару фигурки людей.
— Пройдемся? — предложил Тоник, вернувшись с шумного балкона в тихую комнату.
— Который час? Кхе!
— Половина.
— Половина чего?
— Второго, — сказал Тоник.
— У меня деловая встреча.
— Ладно, — сказал Тоник, — как хочешь. Тогда дай немного взаймы.
— Сколько?
Тоник задумался.
— Давай сто.
— Сто чего?
— Ну этих… — сказал Тоник. — Как их?..
Платон отсчитал пять синеньких.
— Только не заблудись. Кхе!
— У меня карта, — сказал Тоник, доставая из кейса карту Будапешта и перекладывая ее во внутренний карман блейзера. — Ты-то когда вернешься?
— Не знаю.
— Учти, тут другое время. И вообще — один больно не разгуливай…
Тоник небрежным жестом накинул чуть широковатое в плечах кожаное пальто, открыл наружную дверь, ступил на мягкую ковровую дорожку, вызвал лифт и остался ждать в полутьме коридора.
Наконец щелкнуло, створки лифта заурчали, поползли в стороны. На пятачке ярко освещенной клетки толпились импортные товарищи.
— Вниз? — на всякий случай спросил Тоник, делая шаг вперед.
— Гоу ту слоу, — ответил тощий старик в светлом, школьного размера костюмчике и ткнул сухим пальцем себе под ноги, прямо в начищенные до зеркального сияния башмаки.
Тоник надавил на кнопку первого этажа. В лифте удушающе пахло импортной парфюмерией.
Кабина вздрогнула, остановилась, и импортные товарищи, все как один, подняли головы, разглядывая загоревшуюся на табло цифру «один». Тоник вышел из лифта первым. Почему-то это был снова его этаж. Ну точь-в-точь его. Он в растерянности огляделся. Та же красная ковровая дорожка, то же белое ведро со щеткой у белых дверей напротив. Откуда ехал — туда и приехал.
Иностранцы переглянулись.
— Айне найн, — сказала гражданка преклонного возраста с голубыми буклями, выкрашенными; видимо, обыкновенными школьными фиолетовыми чернилами, и многочисленными блестящими цепочками на шее.
— Ке каццо? — не понял Тоник.
Старик с зеркальными ботинками снова тыкал иссохшим пальцем в направлении пола. Тоник вернулся в кабину. Старик нажал на кнопку с буквой «F», и лифт снова пополз вниз.
На этот раз они приехали куда надо, в коробку из-под дорогих сигар. Первый этаж, стало быть, был не первым, а каким-то другим. За стойкой регистрации по-прежнему торчал этот стронцо Бела Будаи. Этот каццо в адмиральской форме.
Входные двери прокрутились. Тоник оказался на улице. Все вокруг было каким-то странным, хотя ничего странного вроде не происходило. Чудно́й была зима без снега, воздух с горчинкой, невидящие лица прохожих, дома с потемневшими от дыма и старости стенами. Горизонтально заштрихованные жалюзи окна верхних этажей. Закутки и подворотни, сплошь обвешанные и заставленные вывесками, застроенные витринами, в которых чего только не стояло, не лежало, не висело! Одежда. Украшения. Обувь. Галантерея. Миллионы ярких сувениров во чреве тысяч игральных автоматов. И такое странное состояние, будто пьян, хотя не выпил ни капли. Будто обалденно трезв, хотя и набрался до чертиков. Будто спишь наяву. Или, наоборот, бодрствуешь во сне.
В застекленной будочке на краю тротуара продавали цветы. Будочка была похожа на светофор с тремя одновременно включенными секциями. И внутри этого прозрачного кубика столько топорщилось всего лепесткового, махрового, колокольчатого, белого, синего, красного, желтого, что просто глаза разбегались. Тоник решил купить для Ирэн маленький живой оранжевый подсолнечник. У нас он еще горицвет называется. В общем-то, конечно, не совсем горицвет. Скорее — оранжевая ромашка.
Тоник зашел в киоск. Пожилая, аккуратно причесанная мадам захлопотала вокруг него, залопотала, закатила глаза:
— О, элега́нс!
Мол, губа у вас, месье, не дура, знаете, что взять. И показала три пальца. Мол, три цветка будет в самый раз.
— Пардон, мадам, — ответил Тоник, выдвигая со своей стороны один встречный палец.
Продавщица все поняла. И оценила. Продавщица даже прикрыла глаза, восхищаясь изысканным вкусом Тоника. Мол, подарить один такой цветок — это еще больший элеганс. Это вообще…
Пришлось за такое дело выложить две синенькие. Две из пяти, что ссудил Платон. Тоник, конечно, не ожидал у них тут за границей подобной дороговизны. Чтобы за один какой-то цветок — две бумаги величиной с наши двадцатипятирублевки. Хотя цветок, с другой стороны, был в большом порядке — тут и говорить не о чем. Тоник бы и себе такой купил.
На карте, которую ему дал Слава Бандуилов, значились не только площади, проспекты, улицы, но и каждый дом, будто карта предназначалась специально для шпионов, занимающихся мелкими диверсиями. По такой карте ориентируешься запросто, лучше, чем в Москве, — словно всю жизнь провел в Будапеште. Тоник, кстати, вообще хорошо ориентировался на местности — не то что Платон с его прирожденным топографическим идиотизмом. Даже не понятно, как воевал этот стронцо на войне. Как вообще он мог воевать в составе десантно-диверсионной группы.
У развилки улицы Тоник свернул налево, потом еще раз и оказался в лабиринте запутанных, как макароны, переулков, напоминающих закулисные катакомбы клуба, в заводинках крошечных площадей и небольших перекрестков, загроможденных витринами маленьких магазинов, закусочных, кондитерских, мастерских. Стены домов уходили так высоко, что смыкались над головой, а здесь, внизу, шла тихая, перетекающая из помещений на улицу и обратно жизнь — будто площади служили лестничными площадками, а переулки — коридорами одного здания.
Вся эта вроде как страна Диснея примыкала к малолюдной площади с платной стоянкой автомашин и памятником из белого камня посредине, изображающим группу переплетенных фигур. Через каждые несколько метров стояли автоматы-счетчики, похожие на мини-бензоколонки. Всюду бродили пегие, перламутровые мелкие голуби. Где-то здесь, совсем рядом, находилась улица, на которой жила Ирэн.
Чтобы проверить память, Тоник еще раз заглянул в свою рассыпающуюся записную книжку, разбухшую от вклеенных в нее объявлений, вырезанных из рекламного приложения к вечерней газете. Это были многочисленные предложения женщин и девушек, желающих познакомиться с мужчинами, выйти замуж, обрести временного или постоянного друга. Вырезки пожелтели, клей покоробил страницы. Тоник нашел написанный от руки адрес Ирэн, сверился с картой.
За деревьями небольшого скверика высился дом, весь в строительных лесах. Штукатурка во многих местах отвалилась, куски сырой известки легко крошились и мялись под ногами, будто рассыпанный крутой творог. Белесые, оплывшие выбоины в розовой стене были, скорее всего, старыми следами от пуль и осколков. На углу висела металлическая табличка с названием улицы, которое было написано очень четко — белым на голубой эмали, и Тоник почувствовал, как гулко вдруг заколотилось сердце в груди.
По дощатому настилу он прошел вдоль стены. Большие деревянные ворота дома были открыты настежь. Он вошел в подворотню, поднялся и спустился по ступенькам, ведущим во внутренний двор, где находился не защищенный дверью проем. Стертые, просевшие, обглоданные ступени, образующие серпантин гулкой каменной лестницы, уходили в темную неизвестность. Пройдя несколько длинных лестничных пролетов, он обнаружил новую эмалированную белую табличку на стене: «I emelet» — первый этаж. Лестница вела вверх, но преодолеть первый этаж оказалось невозможно. Приключение с лифтом в гостинице повторялось.
Поднялся еще на два этажа, также бесконечно долгие. От площадки в обе стороны расходились рукава опоясывающей дом галереи. Вновь открылось пасмурное небо, ставшее вдруг совсем близким. Далеко внизу зияло прямоугольное дно пустого колодца.
Зашуршала на ветру белая папиросная бумага, в которую был завернут цветок. Закружилась голова. Вдруг мысль, что он не застанет Ирэн, заставила его содрогнуться. А если нет ее здесь? Уехала. Сменила адрес. Вышла замуж. Сколько времени прошло с того лета, когда она приезжала в Москву? Сколько лет, месяцев или десятилетий?
Вдоль шатких перил открытой галереи стояли побуревшие деревянные ящики с такими же побуревшими чахлыми растениями в истощенной земле. Дом казался необитаемым. Ни звука не доносилось из глубины двора. Ни звука — из-за закрытой двери, сплошь испещренной мелкими табличками с фамилиями жильцов. Тоник сглотнул слюну. Постоял. Надавил на одну из кнопок. Прислушался. Полная тишина. Слышались только глухие удары крови в ушах. Наконец что-то ожило в глубине квартиры. Чьи-то легкие шаги приближались по коридору. Щелкнул замок. Дверь открылась. Это была она!
Какое-то время он по-прежнему оставался на галерее, а она, освещенная электрическим светом прихожей, — внутри квартиры. Их разделяли порог, граница дневного и искусственного света, годы разлуки, месяцы ожидания, их собственные и чьи-то еще фантазии, мечты, вера, неверие, самообман, надежда. Они стояли друг против друга, лицом к лицу, пораженные, обескураженные, растерянные. Ее ослепленные яркой вспышкой дня застывшие глаза еще хранили выражение глубокой сосредоточенности на чем-то другом, постороннем, на каком-то деле, мысли, а губы уже начали оживать, готовые произнести первое слово. На ней были толстый свободный свитер и мягкие вельветовые брюки. Или нет: скорее, домашнее платье, халат. Возможно, что-то еще. Что именно? В чем она была в то утро, день, вечер, когда открыла дверь на третьем, седьмом, девятом этаже: дверь городской квартиры, загородного дома или дачи — дверь, выводящую в летнее тепло из зимних каменных промерзших катакомб?
Ирэн отступила, пропуская его в прихожую, где все было таким же маленьким, игрушечным и аккуратным, как в любой из витрин напротив белого памятника со стертыми очертаниями фигур. На вешалке висела новая мужская касторовая шляпа былых времен, стояла трость, зонт, висело небольшое зеркало — черный, мерцающий прямоугольник. Она повела его в глубь коридора, к белой высокой двустворчатой двери, повернула изогнутую, с завитком на конце ручку, впустила в комнату, вернулась и погасила в прихожей свет.
Два окна большой мрачноватой комнаты смотрели прямо в близкие окна дома напротив. Стол, шкаф, полукруглая белая кафельная печь в углу. Два стула. Полка с книгами. Короткая и широкая двуспальная кровать, застеленная голубым шелковым покрывалом. Нет, розовым. Белым, розовым или голубым… На стенах — фотографии довоенных лет, видно оставшиеся от кого-то и уже не имеющие отношения ни к кому из ныне живущих. Овальное изображение богоматери с младенцем. Безвкусная работа. Ширпотреб. Сусальное золото.
Полная тишина. Шуршание снимаемой с цветка папиросной бумаги. Грохот жалюзи. Монотонное гудение закипающего чайника. Долгий звук самолета в вышине. Яркая вспышка оранжевого гелиотропа. Взлет ракеты. Разрыв зенитного снаряда. Оглушенность. Контузия. Немота…
Он лежит и не знает, жив ли. С трудом разлепляет веки. Краем глаза видит кусок чистого от облаков вечереющего неба. Или чего-то еще, тоже очень синего. Снова впадает в забытье. Самолет продолжает кружить над лесом. Самолет кружит над самой землянкой. Невозможно понять по звуку чей. Он пытается сделать над собой усилие: напрячься и разорвать путы, веревку, которой связан. Распороть пластиковый пузырь, в который его запрятали.
Жилка то́кает на виске. Отстукивают секунды невидимые часы. Отстукивает опасность невидимый телеграф. Рука с трудом тянется, по миллиметру приближается к ножу, предусмотрительно спрятанному в сапоге. Горло стянуло. Губы пересохли.
Шепот. Голос.
— Кто?
— К вам.
Сердце колотится. В ушах непрестанный гул.
— Сейчас. Минуту. Кхе!
Больной опускает ноги, садится на растерзанной кровати, все еще не может прийти в себя.
— Ваш отец…
В пролете двери возникает приземистая фигура. Жесткая стальная профессорская бородка. Колючие усы. Колючий взгляд. Одно очко пенсне бликует. Шарканье ног.
— Здравствуй.
Старик тяжело опускается на стул. Слабый поток восходящего воздуха шевелит редкий пушок на голове. Толстые короткие пальцы уперлись в крутые колени. Пиджак и брюки в несвежих пятнах.
— Вот почему и случилось… — начинает отец.
Или это уже продолжение? Скорее всего именно так. Он просто не расслышал начала.
— Холодность и равнодушие… Потеря идеалов… Ваше поколение…
— Извини, я лягу… Кхе!..
— Ложись, ложись… Тебя вон в твои шестьдесят… А мне?.. В мои-то девяносто…
— Отец… Кхе! Я плохо себя… Потом…
— Да я, собственно… Отец твой, между прочим, всю жизнь… за высокие идеалы… А вы?.. Ты, в частности…
— Кхе! Кхе! Кхе!.. А как же тогда… Кхе!.. Porca madonna!.. Кхе! Кхе!.. Dio fascista!..[55] На итальянском фронте… На итало-югославской границе… В горах… С партизанами… Когда под Триестом…
Больной тянется к тумбочке, вытряхивает крошечную таблетку из пробирки, кладет под язык, откидывается на подушке.
— Холодность и равнодушие, — продолжает отец. — Никакой сердечности, уважения…
— А ты-то сам, кхе? Ты уважаешь?..
— Я? Это ты обо мне?..
— Помолчи… Пожалуйста… Кхе-кхе-кхе!.. Очень тебя прошу…
— Когда у человека нет сердца…
Больной закрывает глаза. Самолет гудит, кружит над лесом. Шумит на плите чайник. Голос отца. Во рту пересохло. В груди — кипяток. Мешок. Веревка. Нож в сапоге…
И снова лицо старика. Он сидит в той же позе, упершись руками в натянутые на коленях грязные брюки, часто моргает. Голубые, выгоревшие от старости глаза подернуты туманом. Прозрачная слеза катится по щеке, застревает в седой бородке.
— Ни одного доброго слова…
— Да ты просто не слышал… Не хотел слышать… Кхе!.. Требовал невозможного… Любил тобою придуманного, а настоящего ненавидел… Кхе! Кхе! Кхе!.. Представь… кхе!.. если бы я послушал тебя… если бы окончил тот твой… институт… В который ты меня…
Лицо старика просветляется. Лицо старика добреет. Глаза наливаются хрустально чистой синевой. Протертое пенсне бликует. Морщины на лице расправляются.
— Это было бы прекрасно…
— А я как раз задумал вот написать… кхе!.. о таком… которому… кхе!.. Которому больше не хочется быть прежним… Прежним родительским отпрыском… Кхе!.. Жить чьей-то чужой… кем-то придуманной для него жизнью… Кхе!..
— Глупости.
— Который разочаровался…
— В науке?!!
На лице отца написан священный ужас. С его уст готово сорваться проклятье.
— Зачем же так громко?.. Кхе!.. Разочароваться в науке… Может, всего только в собственных возможностях… Кхе!.. И тогда он… Он умирает… Кхххх!..
Больной закрывает глаза. На этот раз навсегда. Его сердце остановилось. Его сердце разорвалось. У него теперь как бы и в самом деле нет сердца.
Отец задумывается. Отец неслышно барабанит пальцами по коленям.
Приходит заведующий отделением Грант Мовсесович Петросян. Профессор Петросян регистрирует смерть. Смерть от сердечной недостаточности. Смерть от сердечной избыточности. Старик отец — единственный, кто допущен к телу. Единственный, кто пришел попрощаться.
Бывший больной палаты № 3 лежит в гробу. Старик отец закрывает гроб крышкой. Старик отец достает из кармана пиджака веревочку и перевязывает ею гроб. Затем сует перевязанный гроб под мышку, будто коробку с новыми туфлями. Ему удается незаметно выйти из больницы. Оказавшись во дворе, человек с коробкой срывает приклеенные усы, фальшивую бороду, стягивает с головы парик, поправляет растрепавшиеся волосы, на ходу застегивает кожаное пальто…
Доктор Кустов направляется к своей машине, ожидающей во дворе. Доктор Кустов открывает переднюю дверцу красных «жигулей» и небрежно бросает перевязанную веревкой коробку на заднее сиденье. Доктор Кустов садится за руль.
Пока разогревается остывший мотор, доктор Кустов связывается с Институтом биологических исследований. Пока разогревается мотор, доктор Кустов играет кнопками радиотелефона. Мигает зеленый индикатор. Мигает красный индикатор. Слабо пиликает.
— Алло! — говорит доктор Кустов в телефонную трубку. — Срочно готовьтесь к операции. К трансплантации. К гиперклонированию. Пересадка всех органов. Один из доноров у меня в машине. Через полчаса буду. Встречайте. Начинайте.
Красные «жигули» под номером МИФ-2392 срываются с места. Красные «жигули» МИФ-2392 резко набирают скорость. Красные «жигули» МИФ-2392 включают сирену и мчатся прямо на красный свет по разделительной полосе. Закручивается спиралью Четвертый проспект Монтажников в зеркале заднего вида. Верещит телефон. Доктора Кустова вызывают по прямому.
Доктор Кустов снимает трубку. Доктор Кустов на прямом проводе.
— Алло! Алло!
Правая рука его держит трубку. Левая удерживает рулевое колесо.
— Все подготовлено, — слышится в трубке. — Тоник готов к операции.
— Хорошо, — говорит доктор Кустов, стараясь не упустить руль. — Очень хорошо, что Тоник готов.
Машина дрожит. Передок вихляет. Слишком большая скорость.
— Нет, не в том смысле, доктор. Совсем не в том…
В трубке заминка. В трубке молчание. Доктор Кустов до предела выжимает педаль. Коротко завывает сирена.
— Простите, это кто говорит?
— Скаковцев.
— Что вам угодно?
— Хочу сообщить.
— Что именно?
— Реципиентом назначен Тоник.
— То есть как?
— Вместо вас.
— Кем назначен?
— Мною.
— Да кто вы такой?
— Неужели так и не вспомнили?.. Мы тут посоветовались с товарищами и решили… Он молодой. Перспективный. У него анализы хорошие…
— Перестаньте хулиганить! В чем дело? Алло!
Лихорадочно переключаются светофоры. Инспекторы ГАИ не справляются с транспортным потоком.. Всюду горит красный. Взвизгивают тормоза. Где-то образуется пробка.
— Так что теперь уж вам придется, — слышится в трубке. — Вместе с Платоном Николаевичем… Извините… Мне очень жаль…
— Сейчас же позовите к телефону моего ассистента!
— Ассистировать, Антон Николаевич, на этот раз буду я.
— Безобразие!
— Видите самосвал?
Навстречу красным «жигулям» МИФ-2392 мчится грохочущий самосвал. Следом за самосвалом мчится «реанимационная» ФАН-1313 марки «мерседес». Фиолетовая мигалка мигает на крыше «мерседеса». Весь нос самосвала заляпан грязным снегом. Даже марку машины нельзя разобрать. Лобовое стекло самосвала все в грязи. Стеклоочистители не успевают очищать. У водителя самосвала плохая видимость, малый обзор. Водитель самосвала почти ничего не видит — аварийная ситуация.
Доктор Кустов срывает правую ногу с педали акселератора. Доктор Кустов успевает различить заляпанный грязью номер самосвала: МЕЧ-3388. Доктор Кустов что есть силы давит на педали сцепления и тормоза. Побелевшие пальцы впились в руль. Красные «жигули» МИФ-2392 раскручивает волчком. Лоб доктора Кустова покрывает холодная испарина. Тело немеет.
— А-а-а-а-а!!!
Антон Николаевич вскакивает с отчаянно колотящимся сердцем. Гремит опрокинутый стул.
— Что? Кто? — слышится в темноте. — Порка мадонна!.. Сосиску в рот!..
Вспыхивает верхний свет. Заспанная физиономия Тоника. Всклокоченные волосы Платона. Его безумный взгляд. Заставленный грязной посудой стол. Никакого Александра Григорьевича нет и в помине. Ушел Александр Григорьевич. Уехал. Бесследно исчез. Даже не попрощавшись.
— Который час?
— Двенадцатый.
— Ну и поспали!
— А что? Нормально.
Тоник подтягивает гирю на ходиках с кукушкой. Трещит опускаемая цепь. Гиря поднимается. Она имеет форму еловой шишки.
— Последняя электричка во сколько?
— Еще успеешь, — говорит Тоник. — А лучше оставайся.
— Нужно ехать. Спасибо.
— Мне тоже. Кхе! Завтра с утра на кладбище. И еще в Мытищи. Кхе! Договориться о камне для памятника.
— Лыжи я, пожалуй, оставлю, — говорит Антон Николаевич. — Ты не против?
Снег хрустит под ногами. Лунная ночь. Домик Тоника волшебно светится в темноте. Избушка на курьих ножках. Пустынная платформа. Томительное ожидание…
В Москву они вернулись далеко за полночь, а к себе Антон Николаевич попал еще позже. Стоя перед фасадом четырнадцатиэтажного дома на улице Строителей-Новаторов, где горело единственное окно на седьмом этаже, он испытывал щемящее чувство тоски и одиночества. В который раз все повторялось снова, как на заезженной пластинке. По-старому жить было уже невозможно, но и по-новому не получалось. Однако грани, ребра, углы, отделяющие его сегодняшнюю искусственную жизнь от жизни настоящей, предчувствуемой им, становились все более реально осязаемыми, как тот жесткий, колючий предмет, что лежал в правом кармане кожаного его пальто.
Это была игрушка — кубик Рубика — присланная с оказией в подарок будапештским коллегой, доктором Петером Варошем. Стоило несколько раз прокрутить кубик, повернуть в разных плоскостях, нарушить изначальный порядок, как белая, синяя, желтая, красная и малиновая грани, образуемые двадцатью шестью шарнирно связанными между собой разноцветными кубиками, распадались на пестрые клетки, превращались в костюм арлекина. И чтобы восстановить прежнюю гармонию или найти новую, требовалось особое искусство и умение, каковыми Антон Николаевич, увы, не владел.
Подобным кубиком, который кто-то нечаянно раскрутил и оставил в таком вот нелепом виде, чувствовал себя теперь Антон Николаевич. Что-то должно было случиться. Что-то должно было измениться. Что-то должно было переместиться. В ту ли, в другую сторону — все равно. Только бы перестать глотать таблетки и ходить на приемы к профессору Петросяну.
Антон Николаевич настолько жаждал упорядочения и освобождения от измучивших его пут, терзаний, перекосов, что сама эта жажда превратилась в болезнь. Вот тогда-то он и встретил случайно свою свободу на улице, или в чьем-то доме, или в каком-то учреждении — неважно как, неважно где. Встретив же ее, он вдруг понял, вполне ощутил и принял ту простую, очевидную истину, что он человек, а не вещь, над которой что-то или кто-то может чинить насилие, которую кто-то имеет право приспособить для собственных нужд, которой кто-то осмеливается распоряжаться, повелевать, владеть.
Но и без прежней своей несвободы, без намертво приросшей сиамской половины, не мыслил он своего существования. Участились визиты к профессору Петросяну. Увеличились дозы лекарств. Встал вопрос о госпитализации. С тех пор он вместе со своей противоположно заряженной половиной питался, кажется, уже одними только транквилизаторами.
Увеличивалась концентрация слез. Увеличивалась деформация носа, губ, щек. Душа же постепенно теряла чувствительность, немела, будто ее долго били по одному месту палками.
Поздняя ночь. Очередное позднее его возвращение. Привычный уже, отупляющий кошмар отчуждения. Сизый табачный дым под потолком. Скрип половиц. Шепот. Шаги. Шаги — недремлющие часовые…
Они решили сохранить видимость семьи. Ради Клоника — убедили друг друга. Ради сына, — сказал себе каждый. Мальчик должен окончить школу, поступить в институт. Хорошо бы — в университет. А у мальчика только одно желание: бежать. Бежать из дома, стены которого пропитаны слезами, враньем. Бежать из дома, воздух которого насыщен враждой. Плевать он хотел на свои способности. Плевать он хотел на свои возможности. На биофак, куда толкает его отец, ему тоже плевать. В гробу он видел этот биофак! В белых тапочках. И родители осточертели.
Попив, поев, позавтракав, пообедав, поужинав, Клоник встает, уходит из кухни. В удаляющейся сутулой спине затаились бессилие и отчаянье. Все чаще он прячется в своей комнате, сидит безвылазно, не подавая признаков жизни.
А его родители только того и ждут. Ждут, когда останутся наконец одни. Когда снова можно будет скрестить шпаги. Разрядиться. Отвести наболевшую душу. Они стали уже маньяками, наркоманами, невольниками таких вот кухонных, петушиных боев, тихих, жестоких, бессмысленных, нескончаемых.
Насытившись первой, женщина уходит к себе, ложится в постель. Безобразное тело расплылось на простыне, под голубым одеялом. Сухие, ломкие от ежедневных бигуди и перекисной потравы волосы, жалкое подобие девичьих кудрей, разметались по подушке. Белые ноги в лиловых прожилках торчат из под короткой ночной рубашки. Тройной подбородок. Дряблая кожа щек. Гипсовый слепок женской фигуры надгробия. Италия. XIV век.
Жена уходит в комнату, а муж, Антон Николаевич Кустов, остается в кухне, заваривает крепкий чай: наливает в фаянсовый чайник из гудящего, плюющегося крутым кипятком эмалированного чайника, стоящего на плите. Пить хочется. В горле пересохло от пиразидола. Антон Николаевич открывает окно — проветрить. Страшно накурено. Сигаретный дым лижет края абажура. Внизу напротив, в пожарном депо, тренируются пожарники. Раздается сирена тревоги. Гремят запоры. Скрипят петли. Двое в брезентовых робах и белых, поблескивающих в лучах прожекторов касках разбегаются в разные стороны, растаскивая створы больших деревянных ворот. Из театрально высвеченного ангара-гаража с угрожающим ревом выползает красный бомбовоз, на спине которого уложен увесистый металлический фаллос. Чудовище выкатывает на очищенную от снега площадку.
Выкрики. Команды. Хлопанье дверей. Ревет мотор. Фаллос поднимается, становится перепендикуляром. На нем крупно написано: «Sky lift». По железной лесенке в огороженную люльку вроде тех, с которых ремонтируют поврежденные электропровода, карабкаются трое — двое пожарных и один в штатском.
Фал-стрела-небесный лифт поднимается, удлиняется, эрректирует на глазах. Трое возносятся в поднебесье. Вот они уже напротив открытого окна, возле которого стоит, вдыхая морозный воздух, Антон Николаевич Кустов.
Штатский подносит ко рту коробочку-микрофон, и стрела начинает медленно наклоняться, приближаться к окну. Кабина уже совсем близко. И вот причалили, стукнулись о подоконник.
— Привет! — говорит один из пожарников голосом Тоника. — Не разбудили?
Антон Николаевич не ожидал. Антон Николаевич даже не сразу узнал…
— А меня? Кхе!
— Господи, Платон, неужели?..
— Давай собирайся.
— Куда?
— Давай-давай, стронцо.
— Зачем?
— К Сан Григоричу в гости. Сегодня он нас у себя принимает. Собирается вся лыжная компания. Во, читай: «Скай лайф», — поня́л? Лыжное общество. Праздничный банкет!
— Какой еще праздник? В честь чего банкет?
— Ты что, стронцо? — Тоник стучит по звонкой кайзеровской каске костяшками пальцев. — Русского языка не понимаешь? Не соображаешь?
«Уж куда мне? — думает Антон Николаевич, горько усмехаясь. — Primum vivere, deinde philosophari…[56]» — продолжает он думать на привычном ему ученом языке.
Александр Григорьевич Скаковцев, третий и единственный из них штатский — штатский высотник в рысьей мохнатой шапке, — тоже улыбается. Круглое лицо лоснится.
— Ждем вас, Антон Николаевич. Милости просим.
— Поздно уже. Завтра ведь на работу… — пробует отговориться Кустов.
— Кончай, каццо, баланду травить. Сосиску тебе в рот!
— Мы ведь специально за тобой приехали. Кхе!
Антон Николаевич выходит в прихожую, надевает пальто, скидывает тапочки, сует ноги в ботинки. Сильно дует из кухонного окна. Штора так и полощется, хлещет по стеклу. В зияющем провале, на фоне тусклого, затянутого рваными облаками неба — эти трое выглядят как на крошечной подвесной сцене. Платона не отличить от кадрового пожарника. На худощавом Тонике роба висит мешком. Каска — по самые уши. Да еще эти темные очки. Гангстер-пожарник, да и только. Огнетушитель-террорист. Антон Николаевич подходит к окну, сдвигает в сторону горшок с кактусом, крякнув, влезает на подоконник. Александр Григорьевич подает ему руку. Антон Николаевич прыгает.
Ветер дует. Сквозняк. Довольно холодно наверху.
— Поехали, — тихо распоряжается Александр Григорьевич, поднося коробочку-микрофон к уголку рта, а другой рукой придерживая мохнатую шапку.
Поплыло, удаляясь и уменьшаясь, распахнутое окно. Вырвалась на свободу и затрепетала, махая на прощанье, черная штора в ночи. Улица Строителей-Новаторов выскользнула из-под ног. Дробным пунктиром пронеслись внизу огни фонарей, голые кроны деревьев, похожие на раздавленные кусты крыжовника, плоские крыши новых кварталов, потом все, как бы на мгновение застыв, смазалось, точно узор на поверхности раскрученного волчка. Сразу заметно потеплело. Ветер стих.
— Ну вот, — совсем по-домашнему сказал Александр Григорьевич, открывая полукруглую решетчатую дверцу кабины и пропуская гостей вперед.
Тоник шмыгнул носом, сплюнул за борт.
— Давай, доктор, топай…
За спиной приглушенно хлопнуло. Антон Николаевич обернулся.
Они уже находились внутри какого-то помещения, рядом с лифтом. Кнопка вызова на косяке светилась красным. Платон и Тоник вразвалочку, как заправские пожарники, уверенно направились по коридору, метя пол концами расклешенных, пропитанных огнеупорным раствором грубых брезентовых штанин. Остановились возле одной из дверей. На месте замка под блестящей ручкой находился такой же блестящий металлический кружок размером с двугривенный. Александр Григорьевич достал из кармана ключи со стальным брелоком в виде латинской буквы F, тряхнул связкой. Что-то пиликнуло внутри, и дверь открылась.
— Заходите, товарищи. Раздевайтесь…
Они вошли. Александр Григорьевич таким же точно образом, как и входную дверь, открыл большой несгораемый шкаф, снял с себя дубленку, повесил на одну из двух свободных вешалок. На третьем плечике висел мышиного цвета пиджак из чертовой кожи. Александр Григорьевич переоделся, облачился в домашнее.
— Сань, куда положить спецодежду?
— Сваливайте прямо в шкаф, — распорядился Александр Григорьевич.
Загремели каски, рядом торчком взгромоздились огнеупорные робы; кожаное пальто Антона Николаевича, будто тело повешенного, качнулось на вешалке рядом с дубленкой хозяина.
— Так-так-так… — очень почему-то довольный, плотоядно потирая руки с морозца, проговорил Александр Григорьевич, подходя к своему большому столу и нажимая какие-то кнопки. — Поставить что-нибудь?
— Поставь Челентано, Сань, — попросил Тоник. — Если, конечно, есть.
— У меня все есть.
— Ну и техника! Порка мадонна!
На Тонике был синий блейзер с золотыми пуговицами, и только теперь Антон Николаевич обратил внимание на отсутствие усов. Без них Тоник выглядел старше, благообразнее и как-то представительнее.
— Фирма?
— Система Соник-Панасоник, — сказал Александр Григорьевич. — Колонки Филлипс-Моррис.
— Сколько отдал?
Александр Григорьевич только рукой махнул и тяжело вздохнул. Мол, не спрашивай.
— Систему экстракласс сразу видно. Кхе-кхе!..
В черном велюровом пиджаке, в траурном обрамлении седины Платон обрел наконец вид настоящего писателя. Типичного представителя, так сказать.
С пристрастием специалиста Тоник изучал звукозаписывающую аппаратуру. Техника была, конечно, в большом порядке. Что и говорить. Импортная электроника Соника-Панасоника. Давняя, заветная мечта Тоника. Словом, фирма́!
Вволю налюбовавшись техникой, Тоник подходит к окну.
— Это что за улица, Сань?
Александр Григорьевич бросает равнодушный взгляд на муравьиную суету внизу.
— Кажется, Ракоци…
— Ракоци… Ракоци… — повторяет Тоник, что-то вспоминая. — Айн момент, стронцо!
Жестом заправского иллюзиониста он выхватывает из внутреннего кармана блейзера сложенную в несколько раз карту Славы Бандуилова, раскладывает, расстилает ее на столе, расправляет, разглаживает, ведет пальцем сверху вниз и слева направо.
— Ракоци… Вот!.. Тут площадь должна быть рядом.
— Какая площадь? — спрашивает Антон Николаевич и тоже вглядывается в окно. С удивлением обнаруживает, что там давно день, а не ночь.
— Ну, эта… Вёрёшмарти… Тут рядом девушка одна живет. Переводчица. Я приглашу ее. А, Сань?
— Ну конечно, Тоник. Приводи, кого хочешь. — Александр Григорьевич отодвигает белый манжет, смотрит на часы. — Если у кого еще какие дела, то пожалуйста… Еще есть время.
— Разве Ирэн опять приехала? — спрашивает Антон Николаевич.
— Куда?
— Ну… сюда, к нам…
— Она и не уезжала.
— Ничего не понимаю! — Антон Николаевич зажмуривается, мотает головой. — Мы где находимся?
— У Сани в гостях, каццо.
— Да что ты, Антон? Что с тобой? Не выспался? Мы в гостях у Александра Григорьевича. Ты разве не понял? Кхе!..
— Что-то вы меня совсем запутали. В каком городе?
— В Будапеште. Где же еще? Кхе!
— На улице Ракоци, каццо!
Антон Николаевич снова смотрит в окно. Сквозь затемненные фотохромные стекла виднеется купол Парламента. Сквозь затемненные коричневые стекла отчетливо видно широкое русло Дуная.
— Это что, отель «Хилтон»?
— Какой же «Хилтон» на Ракоци? Кхе!
— Ты вообще плохо ориентируешься…
— Антон Николаевич прав. Отчасти и «Хилтон». Почему бы нет? «Хилтон» тоже, — спешит вмешаться Александр Григорьевич, удерживая гостей от бесплодного спора.
— Сань, не темни. Это же номер «люкс» в гостинице «Астория». Если только мы действительно находимся на Ракоци.
— «Люкс», разумеется, «люкс», — весело соглашается Александр Григорьевич.
— Кстати. Я хотел спросить. Ты такого стронцо — Белу Будаи — знаешь?
— Белу Будаи?.. — Александр Григорьевич задумался лишь на мгновение. — Как же, знаю. И Буду Белаи. И Белу Будаи. И всех остальных.
— Чего он вяжется, Сань? Сосиску ему в рот! Отдельный номер не дал… Нахамил… Теперь хрен меня вместе с Ирэн назад в номер пустит… Ты бы распорядился там…
Александр Григорьевич порылся в ящике, извлек карточку со множеством мелких дырочек по краям, вложил ее в щель своей электронной импортной системы Соник-Тоник-Панасоник, нажал несколько черных кнопок. Внутри защелкало, заверещало, прокрутилось, и карточку вытолкнуло обратно, точно пробитый кассовый чек.
— Ладно, давай проверим. Твой год, месяц и день рождения?
— Ты чё это, каццо?
— Родился в Астрахани. Так?
— Ну так, — подтвердил Тоник, несколько обескураженный, однако, столь широкой осведомленностью нового своего приятеля.
— Тогда все правильно. Бела Будаи…
— Чё правильно? Чё правильно, Сань? Он же первый начал. Я к нему как к человеку…
Мигали лампочки на пульте. Слева направо медленно перетекала магнитофонная лента, хотя никакой музыки, никакого Челентано не было.
— Слышь, а нельзя его как-нибудь унасекомить?.. До первой кровянки, а? Чтобы в следующий раз, стронцо, не лез…
— Попроси Платона Николаевича. Пусть он в каком-нибудь своем романе изобразит этого твоего Белу. И там с ним что-нибудь этакое случится…
— В романе неинтересно, — разочарованно заметил Тоник.
— Самый надежный способ воздействия на реальную жизнь. Проверенный. Наряду с argumenta ad risum[57], — сказал Александр Григорьевич, обращая эти исполненные лукавства последние слова исключительно к доктору Кустову. — Верно? — обратился он снова к писателю.
— Кхе!
— Не случайно же некоторые народы издревле запрещали изображать смертных.
— Почему? — спросил Тоник.
— Ну почему… Изображали, бывало, какого-нибудь здорового, богатого и важного, а он через какое-то время…
— Кхе!.. Видишь ли, Тоник… Действительно, здесь есть определенный резон…
— Вполне определенный, — горячо поддержал писателя Александр Григорьевич. — То есть определеннее просто не бывает. И опирается этот резон, между прочим, на строго научные знания. На наши представления о передаче энергии, ее перекачке… Вы согласны со мной, Антон Николаевич? Ведь это только невежды считают, что сглаз — пустое суеверие…
— Я сам знаю несколько трагических случаев. На собственном опыте. Кхе!.. Разумеется, не нарочно… Без всякого умысла… Кхе! Изобразил тут как-то тоже одного преуспевающего человека… Все у него было… кхе!.. «Мерседес» белый. «Мерседес» черный. Жена красавица. Красавица любовница… Словом, как в плохих романах… А мне, видишь ли, не хотелось писать плохого романа…
— И что? — не понял Тоник.
— Ну и… Кхе!..
— В каком смысле?
— В таком, что дети сиротами остались… Целый год потом к письменному столу не мог подойти… Кхе!.. Зарекся… С тех пор — никаких литературных описаний несчастий… смертей… болезней… разоблачений…
— Не, — сказал Тоник. — Так, конечно, не надо. Ты только напиши: мол, Беле Будаи набили морду. За Тоника. Мол, ва фан куло, стронцо! И все. Пускай живет себе — хрен с ним…
Александр Григорьевич делал вид, что внимательно слушает всю эту болтовню, даже сам принимает живое участие в разговоре, а сам все косил глаз то на истаивающую магнитофонную ленту, то на мигающие лампочки, а в сложной электронной системе тем временем происходили какие-то невидимые изменения: что-то там жалобно урчало и попискивало.
— Ладно, мужики, я пошел. Некогда мне тут с вами ляля́ разводить. Деньжат кто подкинет?
— Я ведь тебе уже давал. Кхе!
— Сколько ты мне дал, каццо? Какую-то жалкую сотню.
Антон Николаевич отвернулся к окну, снова чем-то заинтересовавшись.
— Лично у меня — ни гроша. — Александр Григорьевич выразительно похлопал по карманам своего рабочего пиджака. — Строжайше запрещено. Продаем и покупаем только за безналичный расчет.
— Ну и стронци вы все! Ну и жмоты. Я кубик хочу купить. Что, не дадите?..
Антон Николаевич подошел к открытому несгораемому шкафу, достал из кармана кожаного своего пальто какой-то жесткий предмет, туго завернутый в фирменную бумагу и заклеенный в двух местах липкой лентой.
— Держи.
— Чего?
— Разверни.
— Кубик?
— Кубик.
— Мне? — не поверил Тоник. — Ну, стронцо, ты человек!.. Ну, стронцо… — забормотал он, чуть не прослезившись от радости. — Каццо!.. Вот это да… Порка мадонна!.. Ты честно?
— Он твой.
— Ва фан куло!
Сорвав липкую ленту, Тоник быстро распотрошил сверток и извлек из синей складной картонной коробки поблескивающий разноцветными пластиковыми гранями кубик Рубика.
Осторожно перекрутив скрипнувший кубик, он тут же испуганно вернул его в исходное положение, чтобы ничего там случайно не нарушить. Не выпуская кубика из рук, снял с вешалки кожаное пальто Антона, накинул на плечи, залез в рукава. Пальто оказалось широковато в плечах.
— Ладно, ребятки, я потопал…
— Вместе пошли. Мне как раз нужно в издательство. Кхе!..
— Ваше пальто внизу, — предупредительно напомнил ему Александр Григорьевич. — На этаже F. Только не очень долго, хорошо?
— Кхе!
— Извините, Антон Николаевич. Я только гостей до лифта провожу…
Оборудованный по последнему слову инженерной мысли кабинет этот чем-то напоминал лабораторию. Даже запахи были те же — острые запахи больницы, вселяющие суеверный страх и робкую надежду на чудо, на тайный сговор с вечностью, на удивительное исцеление, вопреки мрачным прогнозам врачей. Впервые попав когда-то в лабораторию, пропахшую сладковатым хлороформом и йодистым запахом океанских водорослей, Антон Николаевич ощутил себя сразу в нескольких отношениях странно. Будто он был беззащитным мальчиком, впервые соприкоснувшимся со смертью. Или впервые познавшим женщину юношей. Или безобразным стариком, в ужасе отшатнувшимся от беспощадного зеркала. И позже, когда ему удалось наконец доказать своими опытами практическую возможность полного воспроизведения целиком исчерпавшей себя жизни, он снова ощутил этот навязчивый запах моря, но остальные ощущения почему-то больше уже не вернулись к нему. К тому же обоняние притупилось, фантазии иссякли, точно кто-то неведомый отключил питающие батареи, и вместе с ними иссяк источник всяких желаний. Его утомляло собственное равнодушие. Он устал таскать бренную оболочку, защитную раковину и уже не хотел, как когда-то, жить вечно. И тогда ему пришло на ум несколько слов, возможно, кем-то когда-то уже произнесенных: «Я раздвоен, растроен, расчетверен, распят…»
«Так вот, — подумал Антон Николаевич, с холодным любопытством разглядывая кабинет-лабораторию. — Я действительно…»
Александр Григорьевич вернулся скоро и, как-то очень уж резко перебив мысль, сказал:
— Я вас вызвал, чтобы объясниться начистоту.
— Вызвали? — удивился Антон Николаевич.
— Ну, пригласил. Неважно…
Александр Григорьевич меняет тон. Александр Григорьевич натянуто улыбается, плотно прикрывает дверь. Лучики-морщинки фокусируются в уголках глаз.
— Садитесь, Антон Николаевич…
Он устало проводит рукой по редким мелким пепельным завиткам, взбегающим от глубоких залысин на сильно вытянутый назад конус черепа.
— Пока мы тут с вами вдвоем, нам нужно решить один очень важный вопрос. Будем же друг с другом до конца откровенны…
Доктор Кустов бросает взгляд на панель.
— Магнитофон выключен. Не беспокойтесь, коллега. Я не собираюсь вас подлавливать. Вы, видно, не совсем ясно представляете себе характер нашего учреждения.
— Все они примерно одинаковы.
— Ну нет, совсем не все. — Александр Григорьевич осуждающе качает головой. — Мы — солидное учреждение. У нас никогда не бывает волокиты. К тому же в вашем деле все предельно ясно, но есть кое-какие детали, которые мне бы как раз и хотелось уточнить в ходе этого п о с л е д н е г о нашего доверительного собеседования.
Доктор Кустов не перебивает. Доктор Кустов пристально смотрит. Глаза в глаза. Доктор Кустов что-то вспоминает. То ли фильм. То ли сон. То ли в действительности уже происходившее с ним. Доктор Кустов кое о чем начинает догадываться. Похоже на допрос. Похоже на шантаж.
— Пытаетесь вспомнить? Не припоминаете? Ну неважно… Поскольку сами вы не смогли или не захотели принять окончательного решения в части интересующего нас вопроса, я вынужден вмешаться. Время, к сожалению, не терпит. Все сроки истекли. Нарушения, проистекающие от вашей нерешительности, уже вышли за рамки личного дела и приобрели… вернее, затронули интересы стороны, которую я здесь представляю…
Доктор Кустов ведет себя странно. Доктор Кустов ведет себя неадекватно. Доктор Кустов откидывается на спинку кресла. Доктор Кустов закидывает ногу на ногу. Взгляд его становится твердым. Взгляд становится стальным.
— Я категорически отказываюсь, — чеканя каждое слово, говорит он. — И требую встречи с представителем посольства моей страны.
— Какой страны? Помилуйте, Антон Николаевич… Да вы взгляните… Вот сюда, в окно… Идите, идите… Это что, по-вашему? Это же набережная Москвы-реки, Антон Николаевич. Неужто не узнаете? Краснопресненская набережная… А документы мои… Вот, пожалуйста, если угодно… — и Александр Григорьевич протягивает изящный брелок в виде латинской буквы F. На короткой, сложного плетения цепочке болтается круглая монетка. Вроде печатки.
— Я настаиваю.
— Моя задача — помочь вам. Вызволить из мучительного состояния, которое вы сами, Антон Николаевич, только что так образно определили: «Я раздвоен, растроен, расчетверен, распят…»
При этих словах доктор Кустов вздрагивает. Откуда ему известно?
— Вы ведь ученый человек. Но и не без фантазий, что называется. Зачем нам играть в прятки? Хотя в прятки было бы куда проще… Как человек науки вы должны испытывать ко мне определенное предубеждение и недоверие… Хотя исторически… Но давайте лучше обратимся к технике. Это ведь вам ближе. Давайте обратимся к фактам. Проиграем возможные ситуации.
Александр Григорьевич роется в ящике, достает перфокарту, закладывает в машину, поправляет съехавший край, зажимает, трогает кнопку с надписью «Start». Экран дисплея слабо освещается. Экран дисплея слабо искрит. Александр Григорьевич последовательно нажимает кнопки «Set», «Move», «Memory», «Play», набирает комбинацию букв и цифр.
Доктор Кустов видит себя на экране. Доктор Кустов в кожаном пальто подходит к раскрытому светящемуся в ночи окну. Колыхание шторы крупным планом.
— Вы что же, тайно снимали?
Александр Григорьевич не отвечает. На экране доктор Кустов отодвигает большой колючий кактус в сторону, влезает на подоконник.
— Обратите внимание, Антон Николаевич, на эту маленькую деталь: кактус. Чтобы вы не подумали, будто это какое-то условное, абстрактное, так сказать, окно. И никакой кабины под окном, естественно, нет. Кабина — плод вашего больного воображения. А сейчас вы действительно прыгнете. Головой вниз. С седьмого этажа. Как Хлысталов. Финита ля комедиа!..
— Что?
— Пока это только первый вариант. Впрочем, очень реальный. Падение показывать? Или поверите на слово?
— Поверю, — едва слышно произносит Кустов.
И опять то же окно, но уже освещенное солнцем. Яркий солнечный день. Женщина в домашнем платье. Золотые локоны, бледное пятно лица. Женщина отодвигает в сторону горшок с кактусом. Отступает в глубь кухни. Подносит табуретку к окну. Встает на нее…
— Хватит!
— Не возражаю, Антон Николаевич. И не настаиваю. А вот еще…
Расширенные от страха или удивления глаза женщины с прямыми, коротко стриженными волосами. Глаза как пропасть. Как пробитый двумя пулями прозрачный лед. Рассыпанная куча таблеток на столе. Стакан с водой.
— Это снотворное, Антон Николаевич. Люминал. Надеюсь, вы понимаете?.. Помните? «И не видеть снов…»
— Нет! Нет! Нет! — истошно кричит доктор Кустов.
Сестра вбегает в палату № 3. Больной мечется, стонет. Лицо искажено. На губах пена. Сестра уходит, возвращается вскоре. Шприц поднят тонкой иглой вверх.
В палату заглядывает профессор. Профессор Петросян поправляет свесившееся с кровати одеяло.
— Потом зайдите ко мне, — говорит он сестре. — Захватите последнюю запись.
Сестра приносит кассету с магнитной записью в кабинет заведующего отделением. Грант Мовсесович вставляет кассету в гнездо стационарного магнитофона. Грант Мовсесович нажимает на клавишу «Play».
— Итак… Итак, три трупа, — подытоживает Александр Григорьевич.
Неудобно перевесившись с рабочего кресла, он достает из самого нижнего ящика стола тяжелые бухгалтерские счеты, с грохотом опускает их на полированную поверхность. Отщелкивает три светлые костяшки.
— Плюс нарушение как минимум трех малых коммуникационных каналов.
Еще три косточки, включая черную, перелетают по металлической спице направо.
— Разбазаривание энергетических ресурсов. Щелк!
— Застойные явления в астральном отстойнике.
Щелк!
— Урезание централизованных фондов, отпускаемых Вольве и Субвольве на ближайшие пятнадцать лет.
Щелк!
— Сокращение фондов материального поощрения и психологического стимулирования. Подрыв международного авторитета Центра Управления и аннулирование в одностороннем порядке tacita locato…[58]
Один ряд косточек кончается, и Александр Григорьевич перебрасывает их обратно, отщелкивает одну костяшку из следующего ряда.
— Теперь совсем уж простая арифметика. То, что три больше двух, — с этим, надеюсь, вы спорить не станете?
Антон Николаевич благоразумно не спорит. Антон Николаевич внимательно слушает.
— К сожалению, все три канала мы сохранить не сможем, хотя очень бы и хотели, особенно в преддверии смотра-конкурса на лучшего по профессии. В самом благоприятном случае — только два. Вот я и пригласил вас, уважаемый Антон Николаевич, чтобы посоветоваться. Принять, что называется, коллегиальное решение. В душе вы, конечно, рыцарь. Но рыцарский вариант тут, увы, исключен. Как один из трупов вы нас пока не устраиваете — хотя бы потому, что вместе с вашей мы можем потерять одну или две женские жизни. Проигрывались разные комбинации. Если хотите, можем их полностью воспроизвести. Мы прикидывали. Вместе с вами получается в среднем два и восемь десятых трупа. То есть скорее три, чем два. Надеюсь, это понятно? Поэтому нужно искать какой-то выход. Оптимальным на сегодняшний день представляется устранение одной из ваших дам. Мы не стали бы вас беспокоить, если бы не опасались ошибки. Результат в таком случае может оказаться еще более плачевным, чем если бы мы совсем не занимались этим вопросом, пустили дело на самотек… Следите за моей мыслью? Допустив невольную ошибку, мы почти автоматически теряем вас. Потеряв вас, мы легко можем потерять и третий канал. То есть это уже не два и восемь, а гарантированные три. То есть это полный провал всех наших усилий по наведению хотя бы элементарного порядка и соблюдению хотя бы минимальной справедливости. Тут важно поэтому принять решение с учетом вашего желания. Ваших собственных намерений и планов на будущее. Сохранность тайны гарантируется. От вас требуется только решение. Или даже просто намек, если определенное решение ставит вас перед серьезными моральными затруднениями. Никакого отношения ко всему этому вы лично иметь не будете. Завтра же получите справку, что по состоянию здоровья срочно нуждаетесь в лечении и отдыхе — скажем, на Крымском побережье, если ничего не имеете против. Потом вы купите две горящие профсоюзные путевки за тридцать процентов каждая и вместе с одной из дам, которую условно обозначим «Х», уезжаете, а с другой, которую, тоже условно, обозначим через «У», мы разберемся тут сами…
Антон Николаевич поднимается с кресла. Антон Николаевич в глубоком волнении проходится по кабинету, как бы случайно задевает ручку наружной двери, пытается незаметно ее повернуть, но дверь накрепко заперта. Он возвращается.
— Когда нужно дать ответ?
— Желательно не тянуть. — Александр Григорьевич задумался, что-то высчитывая в уме. — До восьми вечера вас устроит?..
Александр Григорьевич услужливо распахивает дверь, едва ее коснувшись. Лучики разбегаются от уголков глаз.
— Погуляйте, подумайте…
— Мне нечего надеть. Тоник забрал пальто.
— Да что вы! Не может быть. Вам показалось, наверно. Вот…
Александр Григорьевич отворяет створку несгораемого шкафа. Кожаное пальто по-прежнему висит на деревянной вешалке рядом с дубленкой. Доктор Кустов случайно задевает одну из блестящих пожарных касок. Каска перекатывается и гремит.
— Звоните, Антон Николаевич. Заходите. У вас ведь есть мой служебный телефон. Три три девять. Легко запомнить…
Доктор Кустов выходит в коридор. Красная ковровая дорожка. Белое ведро уборщицы у одной из дверей. Доктор Кустов вызывает лифт. Ступает на спружинивший под ним пол кабины. Нажимает нижнюю кнопку — F. Двери мягко сходятся. Кабина бесшумно летит в пустоте, на нижний этаж F.
Что означает эта буква, шестая в латинском алфавите? Fata, Fanta, Fatum, Fortune, Fantom, Fantasy, Floor, Flower, Floris, Flat, Finis?.. Faber est suae quisque fortunae?..[59] Fortes fortuna adjuvat?.. Va FAN culo?!.
Кабина замирает. Двери открываются. Антон Николаевич оказывается в холле, заполненном иностранцами, пахнущем хорошим деревом, вкусным кофе, ароматическим дымом табака.
— Il caffè? Non lo bevo mai, mai. Per il fegato, sa, è pessimo. Si dice anche che per gl’intestini…
— Tant mieux, tant mieux…
— Kérek két kávét…
— A quaranta e sessanta anni si diventa un po’ pazzi…[60]
Дама с голубыми прокуренными буклями и блестящими цепочками на морщинистой шее. Похожий на мальчика старичок в светлом костюмчике с золотым перстнем на мизинце. Знакомые все разговоры…
Из-за стойки Антону Николаевичу наперерез бросается атлет в униформе, преграждает путь.
— Нумеро́?..
— Number for?[61] — не понимает Антон Николаевич.
— Numero?![62] — повторяет портье все более агрессивно.
Антон Николаевич вглядывается в черные усики. Антон Николаевич всматривается в белые манжеты, узкий узелок черного галстука, золотые галуны.
— Бела Будаи?
— Пожалуйста́?!
— Вы меня с кем-то путаете.
— Нумеро́?! — зло сверкая глазами, напирая крахмальной грудью, не пуская Антона Николаевича к выходу, повторяет фигляр.
— Три три девять.
— О! Битте!..
Бела Будаи ретируется. Бела Будаи растворяется. Бела Будаи испаряется.
Антон Николаевич толкает вращающуюся дверь. Его выносит на улицу. Тротуар сух. Небо над головой серо. Да, это Будапешт. Он снова в Будапеште…
Антон Николаевич ищет глазами телефон-автомат: надо бы позвонить Петеру Варошу, предупредить о своем приезде. Автомата нигде не видно.
Он спускается в подземный переход.
Да, это Будапешт. Знакомое круглосуточное свечение витрин подземелья! Пронзительные птичьи выкрики продавца газет, перекинутых, точно сырое белье, через руку. Торгующие изделиями своего промысла крестьяне из Трансильвании, примостившиеся у стен с сумками и корзинами. Тулупы. Цыганские глаза. Гуцульские усы жителя Трансильванских Альп. Знакомая колючая седая щеточка усов знаменитого Пьетро Джерми из итальянского кинофильма «Машинист». Небритое, крупное, армяно-итальянское лицо Рафа Валлоне, или Волонте, или какого-то другого артиста из некоего другого фильма. Парад кинозвезд, загримированных под своих героев.
Пьетро Джерми или Раф Валлоне с его мужественным красивым лицом и подернутыми туманом серо-зелеными глазами, которые вдруг оживают, встретившись с взглядом прохожего в кожаном пальто, делает знак рукой. Он нерешительно улыбается Антону Николаевичу, будто стесняясь своего высокого роста, и широких плеч, и огромных глаз. Он протягивает ему, одновременно растягивая сильными руками, осторожно скручивая в жгут, черную плиссированную юбку с вышитыми красным шелком цветочками:
— Ecco…[63]
Вот так ее нужно складывать, друг, сворачивать при хранении, чтобы не смялась, чтобы складки не разошлись. Хорошая юбка, купи…
Нет, — отвечает глазами Антон Николаевич, — no, nem…[64]
Погоди!..
Мне не нужна юбка.
Мамма мия! Путана Ева! Погоди!..
Пьетро Джерми, или Раф Валлоне, крестьянин из трансильванской деревни, знаменитый киноактер, прячет свой яркий товар в корзину. Его длинные пальцы, вылепленные из упругой, телесного цвета глины, роются в потертой пластиковой сумке, проворно снуют там, прощупывают нутро, пока среди тряпья и мятых, рваных газет не отыскивают голубую керамическую вазочку — и такого же голубого цвета становятся вдруг его прозрачные с поволокой глаза.
Семьдесят: растопыренная пятерня и еще два пальца. Семьдесят форинтов. Всего семь тысяч лир. Совсем задаром. Ecco…
Да, но зачем ему эта трансильванская штучка, приобретенная по случаю у отставной кинозвезды времен итальянского неореализма?..
Аривидерчи… Лари видери…[65]
С нелепой, ненужной, хотя и по-своему красивой голубой вазочкой в руке поднимается Антон Николаевич по лестнице — уже по другую сторону подземного перехода, площади, улицы, проспекта — выходит прямо к подножью магазина с золотисто-зеленой, шоколадно-винной витриной.
Телефона-автомата опять нигде нет.
В открытом киоске, распираемом рыхлой черно-белой с отдельными красными вкраплениями газетной массой, он покупает шесть трамвайных билетов — почему именно шесть? — платит шесть форинтов. 6 forintért… Узкая полоска плотной желтой бумаги с глубокой и яркой типографской печатью пять раз распорота поперек точечной перфорацией. Хлебные карточки с зубчатыми краями. Банковские билеты. Сертификаты западноевропейской, американской, итало-румынской игральной корпорации «Монополь».
Где-то здесь должна быть остановка трамвая, который идет в сторону Политехнического университета, к Петеру Варошу.
За шершавой серостью фасадов маячит зеленое навершие колокольни. Это уже возле моста через Дунай.
Вот наконец телефон-автомат.
Странный человек с голубой вазочкой в руке опускает в щель двухфоринтовую монету, снимает похожую на маленького бульдога тяжелую трубку с рычага проржавевшего аппарата, набирает номер. В первый момент подавившись, автомат все-таки проглатывает монету.
— Ё напот киванок!
— Ё напот…
— Керем, доктор Варош.
— Нинч[66].
Дальше — непонятное.
Странный человек в очках выходит из перекосившейся будки, идет по улице, сворачивает по направлению к колокольне, теряет ее из виду, оказывается на какой-то площади, где стоит черное, как негр, большое здание. В ста шагах — парапет набережной. На той стороне реки тонет в молоке тумана, едва проступая, призрачный, далекий город.
Человек останавливается, смотрит, пытается различить знакомое: Рыбацкий бастион, собор Матьяша, отель «Хилтон». Он пытается вспомнить, узнать и понять, но истощенный проявитель не проясняет очертаний неверных контуров. Человек ждет. Его раздирают противоречивые чувства. Он хочет ясности и боится ее.
Прямой, подтянутый, строгий и колючий, как шпиль готического собора Матьяша, не различимого в сплошном, поднявшемся над рекой тумане, странный этот человек стоит на сером сухом асфальте, подле пустых газонов и редких фонарей. За его спиной с ревом проносятся автомобили, а он стоит и вглядывается в призрачный город, где все неясно, смутно, размыто, не разделено, не определено, где не видно ни людей, ни машин, ни отдельных зданий — стоит и смотрит, вперив жесткий, влюбленный, беспощадный, безумный взгляд в город, раскинувшийся на другом берегу, и побелевшие от внутреннего напряжения пальцы сжимают горлышко голубой трансильванской вазы, в которой нет ни воды, ни цветов. Этот непонятный человек, буриданов осел, колючий шпиль собора Матьяша, сорокадвухлетний доктор Кустов, постоянный пациент профессора Петросяна, друг и коллега доктора Петера Вароша, подопечный милейшего следователя по особым делам Александра Григорьевича Фана-Скаковцева из Центра Управления, неверный муж и ненадежный любовник, злодей и гений, стоик и трус, прагматик и романтик, идиот и мудрец, раздвоенный, растроенный, расчетверенный и распятый, стоит и смотрит, не в силах сделать свой окончательный выбор. Свой решающий, решительный выбор между двумя берегами. Между явью и сном. Между прошлым и будущим.
Так он стоял и смотрел, однако туман не рассеивался. Тогда он вынужден был снова отправиться бродить по городу, намереваясь через некоторое время вновь позвонить Петеру Варошу. Колесил по каким-то полузнакомым улицам, читал таблички с названиями, заглядывал в витрины магазинов, лавочек, маленьких кинотеатров, пока опять не оказался в самом центре Пешта, напротив гостиницы «Астория», на Ракоци ут, — как раз в тот момент, когда по другой стороне улицы, припадая на левую ногу, шел, удаляясь от гостиницы, другой человек, тоже, судя по всему, иностранец, в таком же точно кожаном пальто и в темных, зеркально бликующих солнцезащитных очках, но только гораздо более молодой, выше ростом и худощавее, а вместо голубой трансильванской вазочки молодой человек этот нес в руке завернутый в папиросную бумагу пылающий гелиотроп.
Они не заметили друг друга, не узнали, не окликнули. Каждый был погружен в себя. А тем временем в пропахшем сладким трубочным и горьковатым сигаретным дымом холле гостиницы «Астория», нервно теребя цепочку браслета часов, свободно болтающихся на запястье, ожидала Платона Усова на красном диванчике белокурая переводчица в рыжей кожаной куртке и вельветовых светлых джинсах, заправленных в столь же рыжие сапоги, что придавало ей некоторое сходство с амазонкой, наездницей, дрессировщицей, кинозвездой — с одной из тех красоток, что украшали стену над столом в рабочем кабинете Тоника.
Платон опаздывал. Переводчица нервничала. Может, товарищ забыл? Или, не дай бог, что-то случилось? Нет, не нужно было оставлять его одного, предоставлять самому себе. Мало ли что не хотел. Мало ли что отпустил ее на всю первую половину дня. Это ведь уже ее проблема — сделать так, чтобы гость захотел. Это ее задача — создать такую ситуацию, при которой он ни минуты не мог бы обойтись без нее. В конце концов, это ее профессия и искусство — быть мягкой, привлекательной, женственной, готовой уступить и никогда не уступать, казаться подчиненной и во всем главенствовать. Теперь вот волнуйся, места себе не находи. Подняться в номер? Нет, это не совсем удобно…
Переводчица теребит цепочку браслета, встает с дивана, просит у портье разрешения позвонить. У нее такой журчащий, обворожительный голос, такие серо-зеленые трансильванские глаза, такая лучезарная улыбка, что портье Бела Будаи — скорее всего, это именно он — отработанным, галантным жестом, тряхнув черным телефонным шнуром, выставляет на стойку изящный пластмассовый аппарат, и Переводчица говорит в трубку, так же нежно пришептывая:
— Tessék… három… három… kilenc…
После этого слушает, ждет.
— Nem felel, — скрежещет в трубке.
И Переводчица, совершенно убитая:
— Köszönöm…[67]
Остается только ждать. Терпеливая профессия переводчицы требует выдержки. И она ждет. А их двоих ждут в издательстве. И чем все это кончится в конце концов? Ведь спросят с нее. Мама мия, fogadja részvétemet![68]
В это время раздвигаются двери лифта. В это время из лифта выходит писатель Платон Усов, запахивая на ходу полу серого своего балахона. Писатель Платон Усов откашливается, приближаясь к блондинке на красном диванчике. Переводчица вся кипит. Переводчица негодует. Переводчица обволакивает его лучезарной обаятельной улыбкой. Ни слова об опоздании — только беглый взгляд на часы. Такого упрека рыцарю и джентльмену достаточно. Более чем. Но писатель Усов, кажется, не замечает.
— Добрый день, — говорит Переводчица. — Ё напот киванок. Сегодня у нас по программе посещение издательства. В семнадцать часов встреча с главным редактором художественного журнала — прием по протоколу в подвальчике «Матьяш пиллз». Это один из самых лучших и дорогих ресторанов Будапешта. Надеюсь, вам понравится…
Переводчица заглядывает в записную книжку. Переводчица листает тонкие странички. Кажется, ничего не упущено. Кажется, инициатива теперь целиком в ее руках.
— Ваши планы на сегодня не переменились?
Вопрос задан чисто формально. Вопрос звучит чисто риторически. Все его планы — в руках этой замечательной женщины.
— Кхе!
— Я еще раз звонила в издательство. Они ждут нас ровно в три. Боюсь только, мы опаздываем.
Это последнее напоминание о его неаккуратности. Последнее, но убийственное. Звучит почти как выговор. Любому цивилизованному человеку ясно. Может, он плохо слышит?
— После «Матьяш пиллз» возвращаемся в гостиницу и, если не будет других планов, уточним программу на завтра. Так?
Обворожительная улыбка. Обволакивающий дурман. Платон Усов готов. Вполне одуревший, вполне подкаблучный, попавшийся на крючок, он берет ее под руку, прижимает к себе локоток. Как бы случайно. Как бы без всяких задних мыслей.
Парочка загружается в авто.
И вот они уже мчатся по улицам Будапешта — писатель Платон Усов и Красавица Блондинка Переводчица. Кхе!
Переводчица чуть отодвигается на заднем сиденье. Переводчица создает между ними некую приличествующую дистанцию. Переводчица заговаривает с шофером по-венгерски. Они мило о чем-то болтают. Очень оживленно. Платон не понимает, не слышит, теряет из виду. Это уже не его девушка, раз она с другим. Она становится вдруг такой чужой ему. Такой далекой и нереальной. Такой постаревшей и подурневшей вдруг. Видны морщины. Следы макияжа.
Будапешт наматывается на колеса. Будапешт наматывается на киноролик будущего романа, повести, рассказа, книги. Вот именно этот миг, этот лик Будапешта останется в памяти, превратится в написанные, многократно переписанные слова, но писатель Усов пока даже не догадывается об этом, да и потом не вспомнит. Голос Переводчицы выплывает из небытия, отделяется от общего шума города. Голос Переводчицы возвращает его к реальности.
— Я пытаюсь уточнить, — говорит она уже снова по-русски, — узнать про ту церковь, которой вы интересовались. Вы говорили, она была рядом с Дунаем.
— Да.
— Она действительно была сильно разрушена?
— Кхе!
Как он ошибался! Как заблуждался! У нее и в мыслях не было изменить ему. Все это время она находилась с ним совсем рядом — на заднем сиденье этой новой, с иголочки, «волги», этих новых, с иголочки, «жигулей».
Девушка снова кладет розовую ладошку на мягкую спинку кресла, наклоняется вперед, к шоферу. Полуобернувшись, тот что-то отвечает ей. Снимает правую руку с руля и будто протягивает кому-то из них апельсин. Пальцы превращаются в дольки разрезанной кожуры, в раскрывшиеся лепестки лотоса. Шофер начинает загибать их по очереди.
Они пересекают площадь, трамвайные пути.
— Мне бы хотелось взять с собой на прием… кхе!.. одного моего приятеля… — как бы со стороны слышит свой голос Платон Николаевич. — Одного молодого человека… Кхе!..
Белокурая Красотка Переводчица натянуто улыбается.
— Конечно, Платон… Если это для вас необходимо… Но прием по протоколу. Должна вас предупредить. Придется платить за вашего приятеля… Это очень дорого… Вы не совсем себе представляете…
Белокурая Переводчица снова перестает быть красивой и молодой. Из мягкой кошачьей лапки выползают острые коготки.
— Я заплачу. Кхе! — петушится Платон.
— Наши счета они оплачивают. Будет, однако, неудобно, если… Но раз хотите, я уточню…
— Не надо. Кхе! Нечего уточнять…
Шофер продолжает говорить по-венгерски. Продолжает глубокомысленно рассуждать, загибать и отгибать пальцы. Надоедливо протягивать все тот же замусоленный апельсин. Закрывать и открывать все те же, должно быть уже сильно обтрепавшиеся, лепестки лотоса.
Внутри у Платона все сжимается. Внутри у Платона вот-вот произойдет взрыв. Платон злится на Переводчицу. Платон злится на себя. На шофера тоже. С какой это стати он не должен делать то, что хочет? Какие еще протоколы? Тогда вообще нечего было ехать. Сидел бы себе спокойно в Москве и писал. И не нужно было бы общаться с этой когтистой красоткой. Кхе!
— Так. Пожалуйста. Приехали. Выходим.
Честное слово, как в детском саду.
Переводчица наклоняется к шоферу. Переводчица о чем-то опять договаривается с ним. О чем-то мило воркует. Путана Ева! Порка мадонна! Самое время сбежать. Пока отвлеклась и не видит…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Платон!.. Платон!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Ку-ку, барышня! Ва фан куло!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Синьор Тонино? О, сэр Антони! Тоник!..
— Привет, старик!..
— Вот так встреча! Кхе!
Тоник тоже рад. Не, честно. Ё-мое, стронцо, сосиску в рот!
— Как тебе Будапешт?
— Ну что ты… Балдежный город!..
Платон достает из внутреннего кармана раздутый, набитый бумажник, вытягивает из него пачку «синеньких». Вообще-то большие деньги. Но, к сожалению, только по размеру.
— Ты чё это?
— Бери. Ирэн в кафе пригласишь… Кхе!.. Цветы. Такси… Я же понимаю…
— Ну, стронцо, ты человек! А сам?
— Мне ничего не нужно. Только джинсы купить. Вельветовые. Да тут хватит. Вместе пойдем, ладно? Ведь ты разбираешься…
— Какой разговор, стронцо! Купим тебе настоящую фирму.
— Мне тут переводчица попалась… Знаешь… Кхе!
— Старуха?
— Да нет, молодая. Кхе!
— Динама?
— А-а…
Платон только машет рукой. Обиженно вздрагивает щеточка усов.
— Ты куда сейчас, стронцо?
— Пожалуй, в гостиницу.
— Роман писать, что ли?
— Кхе!
— Ладно, давай. Только смотри не забудь про этого… Ну… Адмирала… Вставь его куда надо…
— Я помню, Тоник. Обязательно. Раз уж обещал… Кхе!..
— О чем роман-то?
— Трудно… вот так… в двух словах… Кхе!.. В общем, это будет книга о…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Простите, Платон, не так быстро. Я не успеваю за вами переводить.
Опять эта белокурая киса.
Где они?
В кабинете главного редактора.
Платон откидывается в мягком кресле, помешивает ложечкой кофе. В мягком кресле напротив — лысоватый крепкий шестидесятилетний Издатель. Как будто ровесник, а выглядит старше. Посредине же между ними и сбоку — под углом в сто двадцать градусов — в таком же точно кресле находится Переводчица. Издатель слушает Переводчицу, кивает, покачивает в такт ногой, закинутой за другую ногу. Издатель смотрит куда-то вбок, мимо Платона Николаевича, потом начинает говорить сам, загибая один за другим пальцы — совсем как тот шофер.
Измученный долгим монологом Платона Николаевича, Издатель и сам теперь говорит долго, делает большой, обстоятельный доклад без бумажки, переводя взгляд с Переводчицы на Писателя Усова и обратно. Он перечисляет пункты, загибает пальцы, а когда их набирается полный кулак, разгибает и начинает снова.
— Он говорит, — коротко переводит Переводчица то многое, что едва уместилось в двух или трех кулаках Издателя, — что они давно переводят книги русских писателей…
И выжидающе смотрит на Издателя. Можно продолжать.
— Ва… — собирается уже продолжить тот, но Писатель Усов перебивает — с извинительной улыбочкой, с простодушным кхеканьем, подергиванием плеч:
— Прошу переводить полностью. Кхе!
Клацает вставная челюсть. Щеточка усов подпрыгивает. Глаза высверкивают из-за очков. Такая несдержанность. Такая вот вспыльчивость. Дает о себе знать старая контузия.
— Ва… — дождавшись наконец паузы, берет прежнюю ноту Издатель.
— Ему известно, — переводит Переводчица, — что одна ваша книга о войне готовится в молодежном издательстве. Ее переводит Ирэн. Он говорит, что вы, кажется, знакомы.
— Кхе!
— Он спрашивает, какую свою книгу вы могли бы рекомендовать для его издательства…
— Видите ли… Кхе!..
И опять следует нескончаемый монолог. Переводчица нетерпеливо теребит часики на запястье.
— Нам пора, Платон, — на этот раз очень тихо и робко говорит она. — В «Матьяш пиллз»… Он благодарит вас…
— Я благодарю его…
— Он надеется… Он будет ждать вашу новую книгу, где найдет отражение…
— Пожалуй, и эта встреча найдет… Кхе!..
— Да, ваши будапештские впечатления…
— Конечно. Кхе! Передайте ему, пожалуйста…
Платон обращается к Переводчице безлично. Как и к Издателю. Но почему-то особенно неприятно ему называть по имени Переводчицу. Может быть, потому, что именно так звали его жену.
Профессор Петросян нажимает клавишу «Stop». Профессор Петросян включает обратную перемотку. Рука тянется к телефону. Профессор звонит.
— Нина Ивановна, вы закончили занятия?
— Только что.
— Будьте добры, зайдите. Вместе с Мурзахановым.
В глубокой задумчивости профессор потирает гладкую, тщательно выбритую поутру, голубоватую от пудры щеку. Белый халат расстегнут. Выпученные глаза с красными прожилками тупо уставились в магнитофон. Высокие залысины лоснятся. Тяжелая волосатая рука придавила рычаг.
Он снова крутит диск, набирает номер.
— Никанора Леонардовича, пожалуйста… Никанор Леонардович?.. Петросян. Не могли бы зайти?.. Да, сейчас.
Профессор Петросян вешает трубку. Запускает толстые пальцы в жесткие, свернувшиеся колечками, как металлическая стружка, волосы. Дверь приотворяется. В дверь заглядывают.
— Входите, товарищи.
Входят Нина Ивановна и Мурзаханов — Китаец. Устраиваются на кушетке.
— Подождем Никанора Леонардовича. Он должен сейчас подойти… А вот и он!.. Заходите, Никанор Леонардович. Садитесь. Где вам удобнее?..
Врач-психиатр Никанор Леонардович не сразу принимает решение. Врач-психиатр Никанор Леонардович долго выбирает между кушеткой и стулом. Между стулом и кушеткой. Глаза бегают. Проблема не из легких. Врач-психиатр Никанор Леонардович останавливается наконец на индивидуальном стуле. Измученная непосильным напряжением мысли, его кажущаяся невесомой невысокая костлявая фигура в халате самого маленького размера резко переламывается пополам. Смоляная пиратски-мефистофельская бородка, заостряющая и без того острый подбородок, торчит теперь где-то на уровне груди профессора Петросяна.
— Палата номер три, — лаконично говорит профессор и тяжело вздыхает. Затем постукивает концом автоматической ручки по столу.
Нина Ивановна кашляет, прикрывая ладошкой рот. У нее продолжается трахеит. У нее продолжается бронхит. Иезуит Китаец и врач-психиатр Никанор Леонардович остаются недвижны.
— Надо решать, товарищи. Что будем делать?
— Не вижу особых причин для беспокойства, — берет первым слово Китаец. Он обжимает, растягивает, с медлительной обстоятельностью мазохиста выламывает свои тонкие пальцы. — Восемь сеансов иглоукалывания дали определенные результаты. Я назначил еще четыре.
Похрустывают непрочные суставы.
— Да что говорить. Больной из третьей уже летает. Не верите? Честное слово, Грант Мовсесович!.. Кха!.. Кхо!.. Кху!..
Профессор Петросян нервно барабанит подушечками пальцев по крышке магнитофона.
— Хлысталов тоже летал…
— Неправда! Кха! Кха! Кха! Неправда! — решительно возражает Нина Ивановна. — Я ему тогда не позволила… И поэтому…
Она закусывает губу, встряхивает головой.
— Ваше мнение, Никанор Леонардович?
— Мое? Мда… Ну… Мм…
Врач-психиатр Никанор Леонардович вздрагивает и оживает. Начинает что-то жевать. Какой-то невидимый кусок. Грызть — какую-то невидимую кость.
— Мм… Можно, разумеется, попробовать еще раз, но должен заметить, что больной совершенно не гипнабелен… Мда… Мало того. Не хочет сам и мешает другим…
— В каком смысле?
— Мда… Представьте себе… Мешает. Мысленно… Знает часы моей работы и хулиганит… Форменным образом хулиганит… Я уже просил Нину Ивановну проследить… мда… Не далее как вчера, когда все занимались аутотренингом, он сидел в холле, обхватив голову руками и предельно сосредоточившись… Спросите у Нины Ивановны… Надеюсь, понятно? Мда… Хуже любого глушителя… Мешает, как вы знаете, даже простое неверие, а уж тут… Мда… Самая настоящая диверсия… Саботаж… Сознательные, целенаправленные хулиганские действия… Иначе не назовешь…
— Странно, — пожимает плечами Мурзаханов — Китаец, оставляя в покое свои измученные пальцы. — Мы легко нашли общий язык с Платоном Николаевичем.
— Платон Николаевич! — саркастически усмехается врач-психиатр. — Знаете… Этот наш ложно понимаемый демократизм… Так называемое равенство… Мда… Хотя все мы прекрасно знаем, что никакого равенства быть не может… Даже в чисто психологическом смысле… Извините… Просто я хочу сказать, что этот мальчишка из третьей совершенно несносен. Мда… Кстати, кто это навещал его на прошлой неделе? Высокий такой. С черным чемоданчиком. Отец?.. Тоже, между прочим, отвратительный субъект. Какой-то мерзкий уголовник. С совершенно черным, непроницаемым полем. После него целых два дня я не мог полноценно работать…
— Что-то не пойму. Вы это о ком, Никанор Леонардович?
— О том же, о ком и вы. Об этом… Из третьей…
— Там у меня только Усов…
Нина Ивановна хочет что-то добавить, но заходится в кашле, достает из кармана халата маленький кружевной платок.
— При этом я совершенно уверен, что он здоров. Мда… Обыкновенный бытовой хулиган…
— Давайте оставим эмоции в стороне. Не будем отвлекаться, — постукивая по столу авторучкой, призывает к порядку ведущий. — Вопрос принципиальный…
— Лично я бы готовил Усова к выписке, — говорит Мурзаханов — Китаец. — Нельзя отнимать у такого человека, у такого писателя попусту время, если…
— Писатель? Усов? Мда?.. Что-то не слышал…
— Это ведь еще ни о чем не говорит, Никанор Леонардович.
— Ну, знаете… Все-таки…
Кашель совсем замучил Нину Ивановну.
— Об иных мы только и слышим, а чтобы читать — никогда.
— Вообще-то… Мда…
— Я вам дам, — обещает профессор. — Он подарил мне. Даже с автографом…
Нина Ивановна порывается сказать свое. Свое слово в защиту Антона Николаевича Кустова. Все-таки так нельзя. Огульно хаять, навязывать другим собственное мнение. Исходить из субъективных впечатлений. Пренебрегать объективными показателями. Времена волюнтаризма прошли. Времена тоталитаризма миновали. На последнем занятии Антон Николаевич целых пять минут летал самостоятельно. Разве это ни о чем не говорит? А социальная значимость? А роль науки и техники в современном обществе?..
— Послушайте!.. Нина Ивановна!..
— Не перебивайте. Дайте сказать…
— Я считаю…
— Ну а я считаю…
— Мда… Мда… — то ли соглашается, то ли не соглашается с остальными врач-психиатр Никанор Леонардович, подправляя легкими касаниями тыльной стороны ладони острие мефистофельской бородки.
— Погодите. Вот послушайте, — в свою очередь предлагает профессор Петросян, поочередно нажимая на магнитофонные клавиши.
«Play» — «Stop». Перемотка. «Play» — «Stop».
— Лично я категорически… — говорит Мурзаханов — Китаец.
Щелк-щелк!
— Во всяком случае, мда… с молодым человеком вопрос, мне кажется, совершенно ясен…
Щелк!
«Сосиску вам в рот! Ва фан куло!» — слышится вдруг из динамика.
— Извините!
Профессор Петросян случайно нажал не на ту клавишу.
— Вот! Полюбуйтесь! Мда…
Щелк! Стоп! Перемотка.
— Сейчас… Минуту…
Щелк! Стоп.
— Грант Мовсесович, а разве нельзя выписать сразу двоих?
Щелк!
«Готовьте к выписке Тоника из третьей… Готовьте к выписке Тоника из третьей… Готовьте…» Стоп.
— Что? Кто это?..
Врач-психиатр Никанор Леонардович вздрагивает. Клинышек бородки вдруг начинает расходиться веером, будто зарядившись статическим электричеством.
— Это самая последняя запись, — комментирует профессор Петросян. — Сегодня он бредил всю ночь. Я распорядился отменить инъекции.
— До чего гнусный, отвратительный голос!..
— Это не его голос, Грант Мовсесович… Правда… Совсем не его!..
— Да, действительно, качество записи неважнецкое, — пожимает плечами профессор Петросян.
У врачей тысяча вопросов. У врачей миллион сомнений. И столько же терзаний, разрешение которых во многом, конечно, зависит от них самих. Во многом, но не во всем. Тут какое положение, какую должность или профессию ни возьми, и она окажется причастной, и она окажется ответственной.
От тебя бы тоже многое зависело, женщина. Может, даже больше, чем от остальных. Если бы только могла ты прийти, зегзицею прилететь. Зегзицею на Дунай. Зегзицею по Дунаеви реце. Пришла бы, прилетела, всю горечь яда из раны князя, сокола своего ясного, выпила бы и спасла. Потому что нет для тебя, женщины милостью божьей, выше счастья на земле, чем быть мужчине, господину своему, верной женой, постоянным источником тепла и света. Ибо слишком уж одинок он без тебя, слишком тяжек его труд, непосилен груз жизни.
Явись ты к нему духом незримым в печальный дом, в бедную обитель — в больничную палату на одного с синими шторами — и послушай, о чем кричит он во сне, кого зовет, что просит. О тебе он тоскует, голубка сизокрылая. Тебя ожидает. Ждет терпеливо, когда пробьет намеченный судьбой час и вы снова встретитесь. Место же для него рядом с тобой давно оставлено, заботливо припасено.
Будь милосердна. Прости ему грехи и заблуждения. Ибо сила его таит в себе, пожалуй, больше горести, нежели твоя слабость. Не покушайся на царский скипетр и державу. Отдай мужу мужнино — себе оставь женское. Смирись!
Не можешь?
Не можешь или не хочешь? Или отвыкла? Разучилась? Ты вся такая неуловимая, непостоянная, непоследовательная. Ты есть — и нет тебя. Ты как мгновение и вечность. Как ненависть и любовь. Материя и дух. Ты возникаешь ниоткуда и уходишь в никуда. Молодая и старая. Красивая и безобразная. Щедрая и скупая. Ты — небо над головой и камень на шее. Бальзам для ран и укус змеи. Музыка жизни и заупокойная. Все и ничто. Злая колдунья и добрая фея. Кто и когда научил тебя превращать самое обычное — в необыкновенное, а необыкновенное — в пепел и прах? Что за сила влечет к тебе? Что за сила отталкивает?
Тебя ждет не дождется больной палаты № 3 отделения кризисных состояний доктор Кустов Антон Николаевич. И больной той же палаты писатель Усов. И совсем еще молодой, не видавший жизни шалопай Тоник. С тобой хотели бы встретиться, поговорить профессор Грант Мовсесович Петросян и ведущий специалист по аутотренингу, кандидат педагогических наук Пшеничная Нина Ивановна, иглоукалыватель Мурзаханов — Китаец и заслуженный врач-психиатр Никанор Леонардович. А тебя все нет.
Твое своеволие и непомерная гордыня уже привели к засорению многочисленных световодов и воздуховодов — целой оросительной системы каналов связи Земля — Астрал, Вольва — Субвольва. Это ты, женщина, впервые дерзнула вкусить от древа познания — и плод тот показался тебе слишком кислым. И ты дала его доесть господину своему. Ты, мамма мия, путана Ева, порка мадонна! Ты, наместница Астрала на Земле, осмелилась присвоить себе право, по закону вечности безраздельно принадлежащее всесильному Центру Управления Вселенной. Теперь берегись! Тебе не уйти от возмездия. Не спастись от расплаты. Сам следователь по особым делам, служитель высокого ранга, заинтересовался твоим персональным делом, затребовал его к себе. Правда, пока в его словах, намерениях и действиях еще много неясного. Но ведь гораздо больше неясного остается в тебе, женщина.
От тебя, как и тысячи лет назад, зависит жизнь на земле. От тебя, всегда единственной. А значит, и от вас, возлюбленные доктора Кустова. И от вас, дамы сердца писателя Усова. И от вас, открыточные красотки шалопая Тоника. Все зависит в основном от вас. И только, может, очень немногое зависит от коллективов врачей городских больниц и работников Центра Управления. И пожалуй, еще того меньше — от всегда неясного замысла Творца.
Ты несешь основную ответственность за чистоту каналов связи Земля — Астрал. Хотя, разумеется, было бы неверно утверждать, что никакой ответственности не лежит на докторе Петере Вароше из Будапештского политехнического, на портье Беле Будаи из интуристовской «Астории», на оргсекторе Бульбовиче и писателе Славе Бандуилове, если только кто-то читает написанные им книги, на сексапильной Тане из клуба и на бывшей балерине Кате — тоже, кстати, пациентке отделения кризисных состояний.
Каналы Земля — Астрал должны быть очищены. Бесперебойное снабжение Вольвы и Субвольвы духовной энергией восстановить просто необходимо. Дело Клитемнестры пора закрывать. Дело Медеи — предать забвению. Центр Управления пойдет на любые затраты и жертвы. Центр Управления возьмет на себя всю полноту ответственности. Центр Управления не пожалеет времени и сил. Центр Управления готов пожертвовать жизнями нескольких землян во имя осуществления светлых идеалов и великой цели. Нескольких десятков, сотен или даже тысяч. Миллионов или миллиардов — если того потребуют чрезвычайные обстоятельства.
Когда-то из-за тебя, женщина, пал город Троя. Не допусти, чтобы погиб весь мир. Лучше согласись погибнуть сама. Добровольно. Во имя, так сказать, и по поручению. Имея в виду всеобщее благо, великую любовь, счастье человечества, здоровье больного палаты № 3 и, конечно, прежде всего — бесперебойную работу Центра Управления в дни смотра-конкурса на лучшего по профессии. Не мучай ты, ради бога, Антона. Обласкай Платона. Прильни к Тонику. Прости их. Смирись. Одари любовью. Ни о чем не спрашивай. Ничего не требуй.
…Старый чудак-очкарик с нервно подергивающейся щеточкой колючих седых усов едет на могилку жены — все никак не доедет. Кхе!.. Молодой человек в потертых джинсах, припадая на левую ногу — следствие детской травмы, — обгоняет колонну динамовских болельщиков. Сосиску им в рот! Ва фан куло!.. Некто в кожаном поскрипывающем пальто, прямой и строгий, звонит в заветную дверь… И все они спешат к тебе на свидание. К тебе одной. К тебе единственной…
Будь милосердна!
Жена Кустова уезжает на месяц из дома. Жена Кустова впервые оставляет их с Клоником вдвоем. Хочет проучить и образумить его, такого неприспособленного. Такого избалованного растяпу. Наглядно, так сказать, показать, что без нее он — ничто. Впервые за двадцать лет расстаются они на столь долгий срок: она со слезами, он со вздохом облегчения.
И тут выясняется интересное. Проявляется тайное. При этом весьма любопытное и занимательное. Доктор-профессор-академик и почти что член-корреспондент вдруг обнаруживает в себе необыкновенные кулинарные способности. Он обнаруживает в себе житейскую смекалку и совершенно уж для него самого неожиданную приспособленность к повседневной практической жизни. То есть как раз то, чего раньше у него не было да и как бы не могло быть. Они вместе с Клоником запросто справляются с готовкой. Также со стиркой, уборкой, хождением в магазины, пришиванием оторвавшихся пуговиц. И все это — между прочим, между делом, шутя, словно забавы ради, тогда как прежде любые заботы по дому, малейшие усилия в этом направлении домохозяйственной жены негласно приравнивались к подвигу. К седьмому подвигу Геракла, очистившего авгиевы конюшни, а то и к тринадцатому, которого, надо думать, Геракл даже и не совершил.
В квартире становится чисто. В квартире становится свободно. То есть нормально чисто, нормально свободно. Дышится легко. Много воздуха. Мало пыли. Удивительно просторной оказалась их квартира.
В субботу Клоник раньше возвращается из школы.
— Я страшно голоден, па…
Доктор Кустов орудует в фартуке возле плиты. Парит, варит, жарит, шпарит, ставит свои внеплановые кулинарные опыты.
Ворчит:
— Даже не соизволил утром убрать постель.
Может себе это позволить.
— Извини, па… Я сейчас…
И отправляется к себе наводить порядок. И вполне наводит его. Достаточно, между прочим, квалифицированно.
Сердце Антона Николаевича наполняется отцовской радостью. Сердце Антона Николаевича наполняется отцовской гордостью. Сын слушается с полуслова. Понимает с полувзгляда. Спина распрямилась. В глазах — осмысленность. Совсем уже взрослый.
— Тебе помочь?..
Это опять-таки сын. Чудо! Чудо!.. Такого и не припомнить.
— Если можешь, сходи за хлебом.
Никакого сюсюканья. Никаких пререканий. Хочешь есть — ступай за хлебом. Нормальные, естественные отношения.
— Все-таки я так и не понял. Ты на биофак собираешься поступать?
— А там хорошее дают образование?
Антон Николаевич задумывается. Антон Николаевич — впервые, может, — испытывает затруднение при ответе на такой, казалось бы, очень простой вопрос. Впервые он ощущает себя с сыном на равных и оттого чувствует еще большую ответственность. Они удачно дополняют друг друга. В чем-то сын, пожалуй, даже умнее и тоньше. В чем-то умнее отец. Просто разный ум — в шестнадцать и в сорок.
Сладостное единение. Органическое единство. Одна семья. Полное доверие и открытость. Никаких задних мыслей. Давненько не видели эти стены подобного Славный пацан. Дылдочка…
«Это ведь и есть счастье, — думает Антон Николаевич. — Вот так бы всегда. Вместе со всеми заботами. С готовкой, уборкой и прочим. Главное — никакого надрыва. Никаких подвигов Геракла». Антон Николаевич отдыхает, блаженствует. Домашнее хозяйство — какой это, в сущности, пустяк! Не жизнь — санаторий…
Будто начала заживать старая рана. Непривычное, непередаваемое облегчение. Ничто не гложет, не точит изнутри, когда он возвращается с работы. Чувство постоянной вины не терзает. Чувство постоянного страха. Не нужно отчитываться за каждый шаг, за каждый час, проведенный вне дома. Он сам себе хозяин. Никаких угрызений совести за то, что несчастная раба семьи вкалывает там на кухне, там в ванной, там где-то еще, а он шастает неведомо где. Что он, себялюбец, только и делает, что ловит миг свободы, минуту отдохновения, чтобы припасть к открытой форточке, к трубке с кислородом, к отдушине…
«Что такое семья? — спрашивает себя Антон Николаевич. — Наказание за тяжкие грехи или дар небесный? Должна ли семья во искупление грехов наших обременять или, будучи благодатью, облегчать нашу жизнь, наполнять ее новым, освобождающим душу смыслом и содержанием? И почему вдвоем бывает несравненно легче, нежели втроем? Что за гармоническое правило парности и роковой закон нечетности, когда плохо одному и плохо втроем? И почему видимость освобождения от житейских тягот, которые, строго говоря, вовсе не тягостны, способна превратить мирное существование в сущий ад?»
Теперь он чувствует себя как бывший рабовладелец, нашедший в себе мужество отказаться от мучительной необходимости пользоваться результатами рабского труда. Как вольноотпущенный, переставший быть чьей-то собственностью. За этот недолгий месяц он с несказанным удивлением узнает, в сколь малом нуждается, сколь непривередлив, неприхотлив, непрожорлив, непритязателен. Невольно возникает подозрение в умысле, догадка об искусственно сотканной паутине мелких показных забот, о выдумывании тысячи ненужных обязательств. И такая вдруг мысль. Может, суть и причина семейных страданий заключается не в затруднениях материального характера, а в насильственном ограничении развития, подавлении воли, пауперизации? В реализации инстинкта присвоения, превращения человека в куклу, куколку, кокон? В запеленатого сморщенного младенца, которого легко носить на руках и возить в коляске?
В подобных умствованиях Антона Николаевича заносит так далеко, что даже их с женой профессии представляются ему теперь чуть ли не антагонистическими. В своей работе исследователя Антон Николаевич неизменно пытался найти и понять именно необычное, отклоняющееся от известного, общепринятого, общепризнанного. Он ставил странные эксперименты, получал странные результаты — и как раз эти странности были сутью его работы, тем фундаментом, на котором строился труд всей его жизни.
Жена же его была редактором не только по профессии, но и, пожалуй, по призванию. Все странное, непонятное, не укладывающееся в рамки привычного — все, что встречалось в таком роде в редактируемых ею текстах, вызывало ее профессиональное и человеческое неприятие. Она удаляла все, написанное не по правилам. Отсекала, регламентировала и перестраивала, упорядочивала и унифицировала, сглаживала неровности и сокращала.
Она редактировала тексты, редактировала сына, мужа, окружающую жизнь, и в результате этой систематической, кропотливой, тщательно выполняемой работы Антон Николаевич становился сам на себя не похожим, превращался в литературного героя ее литературного редактирования, то есть опять-таки — как бы в ее редакционно-издательскую собственность. За двадцать лет их совместной жизни она отредактировала, обстругала его до того, что обнажился каждый нерв, и жизнь превратилась в сплошную рану. Из всех человеческих эмоций в нем сохранились лишь всевозможные формы страха, которые ветвились и множились, будто клоновые близнецы. Он боялся ее и боялся за нее. За ее здоровье и счастье. За ее мучения, с ним связанные. За Клоника. За его будущее. За будущее их семьи. И так далее. Вот уже год, как изо дня в день он принимал успокаивающие таблетки, а теперь вдруг перестал принимать и даже забыл об их существовании.
Но вот жена возвращается. Из этой месячной своей командировки, отпуска, туристически-деловой поездки. Он встречает ее цветами, чисто убранным домом, новыми трудовыми успехами и продуктовым изобилием в холодильнике.
— Ну как вы тут без меня? — спрашивает жена сентиментально-требовательным тоном учительницы, встряхивая золотой своей гривой.
На ее лице — позаимствованная у далекой юности безмятежная улыбка, которую в доме всегда было принято считать обворожительной.
— Нормально, — говорит Клоник.
— Прекрасно! — опрометчиво отвечает Антон Николаевич, несколько смущенный этой улыбкой и не вкладывая в ответ того смысла, который тут же извлекает из него жена.
Действительно, они тут с Клоником вдвоем прекрасно жили — иначе не скажешь.
На глазах у женщины появляются слезы. Ах, вот, значит, как: они жили нормально. Они жили даже прекрасно. Без нее!.. Оскорблено самое святое: надежда. Обмануто сокровенное. Попробовал бы он так не месяц, а все двадцать лет…
И тут же в одном из укромных уголков квартиры обнаруживается пыль. Отыскивается подозрительно-опасная течь в семейном бюджете. Выявляются другие неполадки, недостатки и недостачи в его системе ведения домашнего хозяйства — безалаберной и безответственной. Не считая нужным замечать хорошее, принимая его за само собой разумеющееся, как редактор-профессионал она тотчас отмечает сомнительное. Неугодное. Не согласующееся с ее собственными понятиями и представлениями о надлежащем. И тут выясняется, что он плохо кормил Клоника, почти морил его голодом, совсем не заботился о нем. Целыми днями шлялся неизвестно где — вот именно ш л я л с я, то самое слово — когда у мальчика на носу выпускные экзамены.
Антон Николаевич чувствует себя преданным. Антон Николаевич чувствует себя оболганным и оскорбленным. Неужели Клоник что-то сказал ей такое, дал повод, козырь для таких обвинений? Хорошо бы — по глупости. Дай бог — по наивности.
Вновь грозовые тучи сгущаются над четырнадцатиэтажным домом на улице Строителей-Новаторов. Вновь повышается концентрация силовых полей ненависти и вражды на лестничной площадке седьмого этажа. Опять Кустов мрачнеет, уходит в себя. Опять, точно неприкаянный призрак, бродит по квартире.
Он снова спеленат, запрятан в кокон. Его снова лихорадит. Приходится возобновить прием успокаивающих таблеток под руководством профессора Петросяна. В ночном забытьи его неотступно мучает одно и то же видение: бесконечная спираль, винтообразная воронка, уходящая в беспросветный мрак, на головокружительную глубину. И вот его, точно в мясорубку, затягивает туда вместе с улицей Строителей-Новаторов, по которой мчатся его красные «жигули».
Кустов замышляет побег. Более того. Он одновременно замышляет два побега: из дома и с работы. Хочет, чтобы ничто больше не связывало его с прошлой жизнью: ни образ мыслей, ни привычки, ни привязанности, ни знакомые, ни друзья.
Старый Кустов таким образом погибает, постепенно превращается в остекленевшую куколку, тогда как другой, новорожденный Кустов деятельно готовит побег. Для начала он производит экспроприацию ценностей. Юношеский дневник. Тетрадь со стихами. Скопившиеся за жизнь письма. Белье. Самые необходимые носильные вещи. Запасные очки. Кубик Рубика — подарок Петера Вароша. Он складывает все это в старый фибровый чемодан студенческой поры с неисправными запорами — в небольшой, перетянутый брезентовым ремнем чемодан, с которым приехал когда-то из далекой провинции покорять, завоевывать, осчастливливать университетскую Москву.
И вот он уже стоит перед заветной дверью, давит на кнопку звонка.
Дверь открывается. Антон Николаевич переступает порог. Ставит перетянутый ремнями чемодан на пол прихожей.
— Это я, — говорит.
Девушка-жрица утыкается лбом в его плечо. Он пытается оторвать ее от себя, заглянуть в лицо, но она не дается — прилипла.
— Ты что, дурочка?
Девушка-весталка плачет, смеется, убегает, возвращается. Ее трясет. От счастья и страха перед будущим.
Антону Николаевичу недоступен этот страх. В глаза он смерти смотрит смело. А если надо — жизнь отдаст. Как отдал капитан Гастелло.
Страх теперь ни с какой стороны не понятен ему. Короткий мужской ум! Только бы поймать свою волну и заскользить на дощечке радости по самому гребню. Все решилось, свершилось наконец — и слава богу. Пленительный миг счастья, раскрепощенности. Огромная скорость. Почти недозволенный риск в его возрасте. Королевский серфинг. Кинг сайз, — как сказал бы Тоник.
Антон Николаевич гонит волну. Волна гонит, несет вперед на своем стремительном гребне Антона Николаевича. Откуда в нем этот Платонов авантюризм? Эта Тоникова бесшабашность? Даже не переждал самый в таком деле опасный момент — когда новая волна до конца разрушит старую. Много ли стоит после этого хваленая его рациональность, рассудочность, предусмотрительность?
— Ну что ты, дурочка?
Она? Дурочка? Об этом, конечно, можно спорить, а вот в том, что он самый настоящий дурак, нет никаких сомнений. Попался в собственный силок, устроенный с помощью двух самодельных колышков. Ведь чемодан в прихожей, как ни крути, — это по сути то же, что и подписка о невыезде. Это, собственно, не менее серьезно и опасно для дальнейшего движения по жизни, чем сломанная передача обратного хода машины. Это еще одна цепь, привязанная к еще одной проволоке.
Девушка плачет. Девушку всю трясет. Девушка никак не может успокоиться. Потому что она-то как раз понимает, не дурочка. Если теперь когда-нибудь он унесет с собой этот чемодан, ей будет очень больно, гораздо больнее, чем если бы они просто расстались. Ведь в отличие от Антона Николаевича ей некуда будет бежать.
А он, дурак, прыгает, скачет по комнате, обнимает, целует подружку, кружит ее, точно какой-нибудь раздухарившийся Тоник. Воистину бог, даруя человеку любовь, лишает его разума и ясного понимания того, что радость всегда возвращается туда, откуда пришла: в холод Вольвы. В хаос и мрак Субвольвы.
…Когда следователь по особым делам Фан из Центра Управления предложил Антону Николаевичу сделать свой выбор, обозначить одну жертву из двух возможных, он чего-то явно недоговаривал. Он вел, безусловно, двойную игру. Или даже тройную. Скорее всего, для себя он избрал тактику, опирающуюся на так называемый принцип «домино», когда очередное убийство должна совершить одна из жертв следующего убийства. Принцип этот считается незаменимым, если действительно требуется устранить все улики, спрятать все концы в воду. Ведь Центр Управления уже сделал свой окончательный выбор, уже назвал Тоника — единственного, кому предстояло остаться жить. Единственного, чьи медицинские анализы оказались безупречными. При чем же Антон Николаевич?
Тут все, конечно, определяли правила игры. Издавна установленные правила приличия. Землянам предоставлялись право и возможность убивать друг друга самим, без вмешательства извне. Им давалась таким образом столь ценимая на Земле свобода выбора, и поэтому засорившие Каналы Связи мужчины ликвидировались при непосредственном содействии женщин, а женщины уничтожались по большей части руками мужчин. Тем и другим предлагались всевозможные варианты и объекты убийства, как бы наиболее для них выгодные. Тех и других искушали технической простотой такого деяния, а также гарантией безнаказанности.
Не исключено, что на Хлысталове, выбросившемся из окна больницы, Центр принципиально отработал один из важных практических и теоретических вопросов, которые предстояло решить в отношении больного палаты № 3. Проигрывая различные ситуации на экране дисплея, агент Фан так и не смог теоретически грамотно составить программу намеченного Центром гигиенического мероприятия. Тогда он прибег к недозволенному экспериментальному приему, поспешив оправдать его технической оплошностью: он забыл, дескать, вовремя нажать кнопку «Preserve». Во всяком случае, именно так было доложено вышестоящим инстанциям. Подобную оплошность простили бы скорее, нежели профессиональную непригодность. Так или иначе, но Александра Григорьевича от участия в месячнике смотра-конкурса на лучшего по очистке Каналов Связи не отстранили.
Вообще с тех пор как Центр Управления утратил прежнее влияние на природу вещей и ход событий, решения его руководства нередко страдали аморфностью и попустительством, а рядовые сотрудники особенно болезненно переживали всякую свою неудачу. Когда-то просто невозможно было представить, чтобы обыкновенные лекари осмелились выступить против решения Центра, вступить в противоборство с ним. Но вот ему отказалась подчиниться сначала одна городская больница, затем другая. И вдруг дерзнул уже самостоятельно бунтовать медицинский персонал какого-то жалкого, крошечного отделения кризисных состояний!
Центр Управления получал пощечину за пощечиной. Комплекс его неполноценности как головной астральной организации катастрофически усиливался также вместе с ограничением круга вопросов, которые ему удавалось решать самостоятельно, без привлечения к сотрудничеству контрагентов. По мере роста вооруженности людей знаниями и защищенности Земли от внешнего мира оболочкой выхлопных газов, дымов и всевозможных химических испарений, по мере разработки и внедрения в жизнь многочисленных конституционных прав отдельно взятой личности и общества в целом, а также производства синтетики, внедрения автоматики и кибернетики, люди Земли получали всё большую независимость от Астрала. Астрал, естественно, негодовал. Астрал предупреждал, запугивал и карал. Род же человеческий в ходе своего естественного и противоестественного развития защищался от него с помощью все новых средств. Всюду ставились эксперименты. Люди с глубоким, научно обоснованным недоверием начинали относиться к Тому, на кого еще молились их ближайшие предки. Почти всюду и всем удалось доказать, что ничего другого, кроме материи, не существует. Поэтому самое главное, что требовалось когда-то узнать, было теперь как будто уже узнано. Жить стало гораздо проще, но и намного скучнее. Борьба с мракобесием находилась на завершающем этапе своего победоносного марша. Цена на духовное горючее, несмотря на стремительное уменьшение его запасов на Земле, продолжала падать. Оно стоило уже дешевле, чем высокооктановое автомобильное топливо. Завершалось также засорение каналов Астрал — Земля. Многие каналы давно уже использовались не по назначению — главным образом в качестве мировой свалки мусора, а также черного рынка для контрабандной торговли наркотиками. Продолжалось бурное строительство неврологических и сердечно-сосудистых здравниц. Возрастала забота о человеке, но постоянно требовалось еще большее ее возрастание, поскольку существующие и вновь открываемые отделения кризисных состояний хронически не вмещали всех тех, кто нуждался в стационарном лечении.
Сотрудников Центра Управления систематически лихорадило. Количество необработанной документации росло. Образовывались завалы. Для восстановления былого порядка неоднократно организовывались войны, крестовые и другие коллективные походы, предпринималась так называемая «рубка леса». Щепки при этом, как правило, летели во все стороны. Из альтруистического органа земного благоденствия Центр Управления постепенно превращался в карательный орган очистки Каналов Связи. Но только вряд ли их можно было очистить имеющимися средствами. Многие ангелы ожесточились и пали. Знахари, гадалки и экстрасенсы развили бешеную частную инициативу. Они действовали бесконтрольно и беспринципно, самым бесцеремонным образом подрывая монополию Вольвы. Центральному Управлению не хватало штатных единиц, чтобы заметно ограничить их экспансию. Наиболее эффективно удавалось действовать только в отдельных случаях — через пациентов или кандидатов в пациенты психиатрических клиник и отделений кризисных состояний.
Центр делал все от него зависящее и даже больше того. Вопросами ликвидации и реабилитации кроме агента Фана Александра Григорьевича занималось еще двенадцать агентов. Вопросами войны, мира и внешней политики — триста семнадцать других. Остальные тысяча шестьсот пятьдесят четыре агента координировали их действия.
Месячник смотра-конкурса был не за горами. К нему активно готовились. В Бразилии организовали прочистку большого вулкана. Пепел поднялся на высоту двадцати километров, и в Европе началось резкое потепление. Уже в начале апреля сошел весь снег. В Москву пришла долгожданная весна.
Антон Николаевич трижды звонит в дверь: такая имеется с сыном договоренность. У Антона Николаевича нет теперь своего ключа. Ключ отобран, экспроприирован, сдан коменданту его бывшей квартиры — его бывшей жене. Открывает Клоник, склоняется к отцу, чмокает в щеку.
— Па, ты голоден?
Такая вот первая реакция: накормить голодного, исхудавшего, превратившегося в живой скелет бездомного пса. Остались только нос, очки да торчащие скулы.
— Спасибо, сын. Ну что там у тебя? Какие сложности?
Антон Николаевич по старой привычке снимает пиджак, вешает на спинку стула. Жарко. Душно. Слишком уж сильно топят. Он расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, ослабляет узел галстука. Обостренно чувствует запахи дома. И свой собственный, этому дому уже чужой. Краски пожухли. Ковер выцвел. Лак на мебели потускнел. Мысленно он представлял обстановку более яркой. Что ж, забыл. Отвык.
Клоник раскладывает на столе учебники, по которым они должны заниматься. Антон Николаевич собирается спросить: «Как поживаешь, сын? Как мама? И куда это ты растешь?» Хочет сказать: «Я чертовски соскучился, Клон, Клоненок ты эдакий. Мне плохо. Я тоскую».
Но ком в горле. Антон Николаевич откашливается. Антон Николаевич углубляется в изучение параграфа. Клоник сопит над ухом. Его тело излучает сухой жар — будто включенный электрический рефлектор.
Продолжая вникать в забытое, Антон Николаевич кладет сыну руку на плечо. Чувствует, как напряглись его мышцы, затаилось тело, и вдруг расслабилось, приникло, навалилось всей тяжестью. Лохматая голова уткнулась в бритый отцовский подбородок.
Мутная пелена застит глаза, размывает предметы. Что-то коротко булькает в горле. Антон Николаевич откашливается: поперхнулся.
Они сообща начинают решать пример. Пример или задачу. Острие шариковой ручки стремительным зигзагом бежит по листку черновика. Доктор Кустов дифференцирует. Доктор Кустов интегрирует. За первой производной отыскивает вторую. Пример получается. С ответом сходится. Антон Николаевич доволен. Надо же, все-таки не забыл школьную премудрость. А Клоник скребет в затылке:
— Мы этого не проходили, па.
Антон Николаевич озадачен. Антон Николаевич озабочен. Подпирает ладонью щеку. Подпирает кулаком лоб. Без интегралов он уже не умеет. Без дифференциалов у него не получится. Так уж он привык мыслить. Ему трудно иначе.
Тем не менее приходится перестраиваться. Приходится переходить от сложного к простому. От сложного для сына — к сложному для себя. У них с Клоником, оказывается, совсем разные представления о простом и сложном. Можно даже сказать — прямо противоположные.
И вот они идут друг другу навстречу. Прорубаются сквозь густые заросли. Продвигаются шаг за шагом. Совершается общая работа мысли. Складывается новое для каждого из них мышление. Намечается неожиданное, нестандартное решение.
Они идут все-таки очень медленно, а паровозик быстро бежит по рельсам. Он бежит из пункта А в пункт Б, тогда как другой паровозик с еще большей скоростью бежит в противоположном направлении.
Кустов-старший вышагивает по квартире. Кустов-старший пыхтит как паровоз, который прошел уже половину пути. Еще немного, и Кустов-старший поймет, может, самое для себя главное и трудное: на каком именно расстоянии от пункта А оба паровоза встретятся.
— Сейчас, сейчас… — говорит он сыну. — Только не подсказывай!
Кажется, они поменялись ролями. Кто из них теперь ученик, кто учитель — не вполне ясно. Кто старший, кто младший — и того меньше.
— Вот! — восклицает Антон Николаевич и, совершенно забывшись в восторге преодоленного им наконец внутреннего препятствия, бросается на диван.
Он закладывает руки за голову. Он лежит, будто на лесной полянке. Будто у себя дома. Неподвижный взгляд устремлен в потолок. Там, на потолке, написано окончание второго варианта решения задачи.
…И вдруг такая тишина вокруг. Только щебет птиц да бездонное небо. Чуть покачиваются уходящие ввысь стволы сосен. Чуть кружатся их высокие вершины… Антон Николаевич ощущает изнурительную слабость и полную беспомощность. Антон Николаевич никак не может подняться с дивана. Или не хочет? Тело сковал сладостный сон. Но ведь он не спит. Он все видит, понимает и, наверно, впервые за много лет чувствует себя по-настоящему дома. У себя дома, на своей постели. Он чувствует, что умирает, но почему-то совсем не страшно. Может быть, потому, что рядом находится сын, который закроет ему глаза. Что ж, прожита большая, разная, по-своему счастливая жизнь. И потому это мгновение мерцающего сознания окрашено в какие-то неправдоподобные, сияющие тона…
— Па, тебе плохо?
Антон Николаевич с трудом опускает ноги на пол. Хочется пить. Во рту пересохло. Над левой ключицей тянет. Над левой ключицей ноет, отдает в лопатку. Будто там лопнул старый нарыв, гной вытек, стало легко — и теперь чуть дергает, щекочет, затягивается молодая ранка.
Ватные ноги неуверенно ступают по половицам паркета. Тело невесомо. Пошатывает. Антон Николаевич выходит на кухню, нацеживает заварки из пузатого фаянсового чайника.
Когда возвращается, Клоник уже слушает Челентано. Включил кассетник, запустил на полную громкость, развалился в кресле, раскидал по ковру свои длинные ноги в кроссовках. А шея тонкая, как у девочки. И даже косичка спускается по желобку сзади, наползает на воротник.
Антон Николаевич подходит. Антон Николаевич треплет густые волосы сына. Голова Клоника покорно мотается из стороны в сторону.
— Решил наконец, куда поступать?
— Никуда.
— Почему?
— Неохота.
— Что это вдруг?
— А на фига! Зарплата копеечная, а воровать и без высшего образования можно.
— В каком смысле?
— В обыкновенном. Все заврались, заворовались кругом.
— Я, например, тебе никогда не врал, — говорит Антон Николаевич, и голос его при этом дрожит.
И снова все вокруг окрашивается в какие-то неземные тона. Плывут, множатся перед глазами радужные золотистые круги…
— Антон! Кхе!.. Слышишь?.. Ты слышишь меня?.. Как можно?.. Ведь семья…
Какой-то бред. Бессвязная речь. Запутанная и темная. Бессмысленное шевеление губ. Вытаращенные за выпуклыми стеклами очков чистые, голубые глаза маньяка. Топорщится, подпрыгивает колючая щеточка усов.
— Это жестоко… Кхе!.. Это бесчеловечно… Я бы никогда…
— Кончай! — орет на него Тоник. — Совсем заврался. Он бы никогда… Сам-то!.. Твоя-то семья где?
— Молчи! Щенок! Кхе! Не тебе судить! Доживи до моих лет! Жизни не видел…
— Он прав, Тоник, — нехотя, равнодушно, устало, как бы по одной только скучной обязанности, говорит Антон Николаевич. — Он ведь действительно старше…
Тоник ухмыляется. Клоник насупился. Тоник-Клоник молчит. Неуклюжий, нелепый, длинный, нескладный, не видевший жизни Тоник-Клоник-Дылдочка. Что-то вроде отцовской жалости, на которую Антон Николаевич, может, теперь и не имеет права, поднимается в его душе. И тотчас сменяется глухой неприязнью к этому бездуховному, еще не оформившемуся, но уже изнывающему от низменных желаний куску плоти. Будто, глядя на Тоника, он вспоминает о каком-то собственном позоре, постыдном переживании юности. Его раздражает и запах пота стремительно взрослеющего организма, и раздутый гормонами нос, и мина наглой самоуверенности на лице.
А Тоник уже фиглярничает. Тоник паясничает вовсю.
— Праведник нашелся! Тоже мне. Папашка! Каццо моржовый. Стронцо стоеросовый. От всего этого твоего вранья тошнит. От всех твоих праведных, правильных речей выть хочется. Поня́л? Ва фан куло! Тьфу!..
Платон не слушает, отключился. Его взгляд блуждает. Дым коромыслом. Цветные стекла горят. На левом лацкане велюрового пиджака фосфоресцируют карамельки — раковые шейки орденских планок на черном бархатном фоне. По случаю праздника? Торжества? Какого именно?
— Этот столик свободен? — спрашивает у кого-то Платон Николаевич своим глухим, чуть сипловатым голосом. — Машенька!.. Пива!
Доктор Кустов медленно бредет вдоль затопленного талой водой парка. Темные стволы деревьев и голые ветки кустарника торчат из неподвижной воды, подернутой радужной масляной пленкой. Чернильный цвет отражаемых туч перетекает в голубизну отраженного неба. Чернеет жирная земля с рыжими островками прошлогодней листвы. Перевернутый в недвижном зеркале лес кажется более сочным и живым, чем настоящий. Солнце садится. Золотятся изломы ветвей. Ослепительно горят слюдяные оконца проступающего за деревьями дома. Горячечный цвет побежалости. Фрагмент гипсовой колонны. Барочный завиток ложного ампира. Гладь стены. Высвеченный антаблемент. Архитектурные излишества известной поры. Смешение стилей, эпох…
Доктор Кустов ускоряет шаг. Деревья уже не плывут — бегут мимо. Мимо проносятся столбы фонарей. Их относит весенним паводком вбок и назад.
Доктор Кустов выжимает педаль акселератора. За поднятым стеклом мелькают отдельно стоящий дом, парк, бетонные столбы, гипсовые завитки, стылые лужи. Город закручивается спиралью в выпуклом боковом зеркале.
Кустов идет, едет, мчится в новый свой дом, тормозит у светофоров, нажимает педали — вместе и по очереди, вправляет сустав рычага скоростей, на ощупь вышелушивает в кармане таблетку, кладет на язык. Тормозит.
Красные «жигули» МИФ-2392 останавливаются в тихом переулке. Вот телефон-автомат. Туго открывается дверца кабины. Кустов выгребает из кармана мелочь, рассыпает на ладони, перебирает указательным пальцем, будто гречневую крупу. Отыскивает монету. Опускает в щель. Набирает номер.
— Алло!
Монета проваливается, медленно скользит по железному пищеводу.
— Да. Слушаю.
Антон Николаевич с трудом проглатывает прилипшую к языку таблетку. В горле остается горечь и след болевого усилия.
— Это я…
Стекла несколько тесноватой будки заметены снегом. Снежные брустверы высотой в человеческий рост у обочины. Кругом белым-бело. Сердце стучит с перебоями. Трубка запотела.
— Хорошо… Жду…
Дождался.
Рыжая челка из-под меховой шапки. Волосы-паутинки лезут в глаза. Пушистой варежкой пытается поправить. Смеется. Чему?
Они бегут к трамвайной остановке, вскакивают на подножку в последний момент. Приезжают на вокзал, спускаются под землю, в какое-то бомбоубежище, облицованное белым сверкающим кафелем. Множество спешащих куда-то людей. Прилавок. Буфет, где продают морщинистые шафрановые пирожки. Здесь же — мутный, белесый кофе в граненых стаканах. И еще — растворенная в воде ярко-желтая акварельная краска, которая называется «фанта». Зубы жадно рвут клеклое, непрожарившееся тесто. Губы припадают к белесой мути. На языке лопаются колкие пузырьки «фанты». Потом они выходят на перрон, идут вдоль зеленых вагонов дальнего следования. Пар изо рта. Что-то неразборчивое бубнит репродуктор…
— Алло!
Он прижимает трубку плотнее к уху. Плохо слышно. Он плохо соображает. Образ Тоника-Клоника витает где-то рядом. Тоник-Клоник мешает сосредоточиться. Под ногами затоптанный в снег женский носовой платок. След нападения? Преступления? Утоления чьей-то низменной страсти? Кто-то просто его обронил? Где-то он уже видел такой — с кружевом, с голубым кантиком. Тоже был затоптан, но только в грязь. Рядом с заплеванной урной. Кажется, на перроне вокзала. Сразу после войны. Или в вагоне метро? Вчера?
— Антон! Антон!.. — звучит в трубке.
«Так нельзя, — уговаривает себя Антон Николаевич. — Двух жизней не бывает… Четыре давалось только этрускам…»
— Антон Николаевич, это вы?.. Да, я слушаю… Да, я, Грант Мовсесович. Приезжайте немедленно…
В ушах стоит непрерывный звон. Как после контузии. Или это звенит в телефонной трубке? Хотел позвонить доктору Варошу. Куда звонил потом? К кому не дозвонился?
Что-то странное с ним творится. Да и с другими тоже. С теми, кто вокруг. Его зареванная, издерганная жена с постоянно набрякшими гусиными лапками под глазами теперь перестала плакать и успокоилась. А та, другая, отдохновение сердца и души — новая его звезда, пристань и свобода — как бы приняла от нее эстафету, стала до невозможности нервной, и мелкие сухие морщинки побежали по лицу во все стороны, избороздили высокий лоб. Пока умирала, корчась в муках, его любовь к жене, пока любовь эта, возгоняясь и сублимируясь, переходила в иную, бесплотную, вполне идеальную форму, его отношения с другой женщиной тоже приходили в упадок. Страсть утихала, гасла, сходила на нет. Существовала какая-то тайная, роковая связь между той и этой любовью. И возникало такое чувство, будто живешь опять не своей, а чьей-то чужой, совсем тебе не нужной жизнью.
— Антон! Алло! Алло! Алло!..
…До чего же душно на кухне, увешанной сохнущим бельем!.. Запах жареных оладий и сырого предбанника. Разжиревший в этой удушливой атмосфере кактус на подоконнике. Поросшие колючими бородавками несъедобные огурцы…
— Ё напот киванок! Керем… Доктор Варош…
— Кто это? Алло! Алло!
…Доктора Вароша по-прежнему нет дома. Доктор Варош неуловим. Доктор Варош с помощью прыгающих чисел-марионеток, при содействии чисел-скелетов, при участии чисел-призраков, вспыхивающих на зеленом экране микрокалькулятора, кому-то где-то снова и снова пытается доказать, что мужчина не может всю жизнь любить одну женщину, потому что в его природе — менять фенотип… Тем самым, согласно теории доктора Вароша, мужчина осуществляет свое неосознанное, но для природы весьма целесообразное желание к перемене генотипа… Это, в свою очередь, согласуется с другой, резонансной теорией состояний, которую развивает доктор Варош применительно к общей теории наследственности. На экране манипулятора после всех манипуляций остается восьмизначное число, означающее приблизительное количество полигамных соитий, которое, согласно многофакторным расчетам Петера Вароша, должно соответствовать изначальной — ab ovo, так сказать, — потребности всякого индивида…
— Кто это? Алло!
Увесистый докторский портфель — карликовый бегемот с ручкой — висит на крючке под телефоном.
— Это я, Антон…
— Что же ты, каццо? Ведь договаривались… На этой неделе… Железно… Мужик с голодухи небось уже дуба дал…
Доктор Кустов вешает трубку не дослушав. Доктор Кустов снимает тяжелый портфель с крючка, натягивает на правую руку кожаную перчатку, толкает плечом тугую дверь телефонной будки, ступает на рыхлый, скрипучий снег, или прямо в лужу с гладко отражающимся в ней куском линялого неба, или прямо на серый, сухой, шершавый, потрескавшийся кое-где асфальт…
В Будапеште теплая зима. В Москве холодная весна. В руке у доктора Кустова массивный кожаный портфель с раздутыми боками. В руке у странного вида иностранца в кожаном пальто, стоящего у парапета дунайской набережной, — трансильванская вазочка цвета незабудки. Отражающие вазочку глаза иностранца кажутся совсем голубыми…
Красные «жигули» МИФ-2392 ждут доктора Кустова у обочины заснеженного тротуара.
Никакой машины нет. Никто не ждет доктора Кустова. Он идет по мокрому тротуару к метро пешком, стараясь не наступать в лужи.
В Будапеште доктора Кустова по-прежнему ждут.
До Петера Вароша Антон Николаевич никак не может дозвониться.
Всестороннее клиническое обследование показало повышенную возбудимость больного из палаты № 3. Его неадекватную восприимчивость. Необыкновенную чувствительность. Он вел себя как канарейка, падающая в обморок с жердочки от слабейшего шума. Все в нем начинало вдруг дрожать и вибрировать. Вибрировать и дрожать. Беспокойство сменялось прострацией — и тогда пациент начинал раскачиваться из стороны в сторону, сидя на своей кровати, бормотать бессвязное, что-то рисовать, записывать. Какие-то химические и математические формулы. Обрывки стихов. Страницы воспоминаний. Непристойные рисунки.
На основе тщательного анализа бреда больного профессору Петросяну удалось построить для него достаточно аргументированную индивидуальную схему, и теперь он строил диагностико-функциональную. Подвешивал все новые треугольники. Подверстывал дополнительные прямоугольники, подрисовывал там и тут кружки. «Профессиональная жизнь». «Личная жизнь». «Социальная». «Сексуальная»…
Профессор Петросян чертит расходящиеся веером лучи. Профессор Петросян проводит мягким карандашом короткие отрезки. Карандаш хрустит. Грифель крошится. Профессор, как обычно в минуты глубокой задумчивости, потирает сгибом указательного пальца шершавую щеку. Да, ему достался исключительный случай. Тримодальный синдром. Глубинное расщепление. Трещина проходит через все прямоугольники. Разлом затрагивает все треугольники. Просто удивительно. Уникальная психосоматическая тектоника…
Профессор Петросян постукивает торцом карандаша по столу. Профессор Петросян постукивает торцом карандаша по отдельным элементам схемы. Купировать, купировать, купировать! Другого выхода нет. Ситуация, можно сказать, специфическая. Положение, можно сказать, критическое. По-прежнему тяжелое, но не безнадежное. Положительные сдвиги налицо. Речевой аппарат постепенно восстанавливается. Рефлекторно-двигательная система налаживается. Теперь необходимо сузить и сконцентрировать фронт терапевтического воздействия. Пора включить в систему реабилитационных мероприятий электросон. Пора опробовать электрошок. И гипношок тоже. Дать циклические нагрузки вплоть до резонансной стабилизации сверхтонких структур. Поговорить с Мурзахановым. Посоветоваться с Никанором Леонардовичем…
Профессор Петросян сжимает кулаки. Профессор Петросян бросает кулаки на стол. Решительно поднимается, направляется к палате № 3.
Профессор Петросян открывает дверь палаты. Синие шторы в палате задернуты. Лицо на белой подушке лишено теней и полутонов. Оно кажется то молодым, то старым. То обычно худым, то необыкновенно изможденным. Профессор Петросян присматривается. Профессор Петросян приглядывается. Садится на стул, делает пометку в истории болезни.
Губы больного пересохли. Губы больного спеклись — точно их прижгли раскаленным железом.
— Антон Николаевич!..
Нет ответа.
— Платон Николаевич!..
Больной приоткрывает глаза. Смотрит, но не видит. Не понимает. Контуры вибрируют, изображение плывет. На мгновение перед ним возникает коренастая, свирепая фигура вепря в белом халате. Больной тяжело дышит.
— Сестру!.. Кхе!.. Сестру…
Профессор выходит в коридор, подзывает сестру. Его лицо еще хранит бодрую, фальшивую улыбку, предназначенную для больного. Улыбка застыла, окаменела, превратилась в гипсовую маску с дырявым ртом.
— Ему давали грандаксин?
— Да, — отвечает сестра.
— Замените палимином.
— Хорошо.
— Он что, все время в таком состоянии?
— Да нет, как будто неплохо себя чувствовал…
— Как прошла ночь?
— Я заглядывала несколько раз, Грант Мовсесович. Он сидел на кровати раздетый и что-то писал. В полной почти темноте.
«Экземпляр № 1
С о в е р ш е н н о с е к р е т н о
Следственным Отделом Центра Управления установлено:
1. Кустов Антон Николаевич, он же Усов Платон Николаевич, он же Тоник, является разыскиваемым лицом, согласно циркуляру ОКС-122/15-д, по делу № 269 874 131 865 744.
2. Больной палаты № 3 отделения кризисных состояний московской городской больницы по Четвертому проспекту Монтажников является аутентичным лицом в системе Вольва — Субвольва.
3. Указанные в пп. 1—2 послужили причиной засорения 35, 87 и 7863 Каналов Связи в системе Астрал — Земля, о чем Бюро Проверки сделало соответствующее представление.
4. Троекратное замедление Времени для каждого из тройников, связанное с расщеплением, привело к образованию зон пониженного давления, куда около двенадцати месяцев назад уже начало засасывать всякий астральный мусор.
Следственный Отдел Центра Управления считает целесообразным:
1. Для восстановления нормальной работы 35-го, 87-го и 7863-го Каналов Связи в системе Астрал — Земля на 2/3 сократить число лиц, указанных в п. 1 установочной части.
2. Одновременно упорядочить путем значительного сокращения (операция «Рубка леса» под кодовым названием «Прополка») наведенный мультифон (родственники, непосредственное окружение).
Следственный Отдел Центра Управления рекомендует:
1. Сохранить так называемого Тоника как наиболее энергоемкий и энергоспособный объект.
2. Операцию по сокращению поручить агенту Фану.
3. Сокращение осуществить на территории Центра Управления.
4. Очистку 35-го, 87-го и 7863-го Каналов Связи проводить постадийно, начиная с наведенного мультифона (женщины доктора Кустова).
5. Осуществлять постоянный контроль и не допускать впредь экспериментальных работ в области клонирования без согласования с Центром Управления и Бюро Проверки.
6. 10 % освобожденного в результате проведения смотра-конкурса по очистке Каналов Связи Пространства и 8 % неучтенного Времени выделить Следственному Отделу для премирования и стимулирования лучших работников Отдела.
Александр Григорьевич пробегает текст документа глазами. Александр Григорьевич добавляет от руки несколько пропущенных запятых. Дело Кустовых раскручивается. Дело Кустовых близится к завершению.
Все встает на свои места, как в удачно разложенном пасьянсе. Все становится простым и ясным, как Мироздание.
В машинной памяти Центра Управления хранятся уникальные сведения о жителях Земли. Наиболее полно они собраны за последние четыре тысячи лет. Освоенное еще Крылатым Воинством новое поколение вычислительных машин позволило учитывать любую потенциальную возможность зарождения человеческой жизни. При этом полный расчет генетических комбинаций проводился лишь в том случае, если соитие действительно приводило к зачатию очередного абонента Каналов Связи. Но стоило какой-нибудь субтильной маркизе в своем будуаре, или какой-нибудь крестьянке в знойный полдень на сеновале, или модистке в темной и сырой своей мастерской капризно, преднамеренно или в порыве страсти сделать неловкое телодвижение в неурочный момент, как Большая машина сбрасывала только что безукоризненно набранные генетические портреты соединившихся со всеми их доминантными и рецессивными признаками туда, где под неусыпным надзором Бюро Проверки хранились соответствующие матрицы и комплекты сведений о всех имеющихся в наличии маркизах, камергерах, крестьянах, крестьянках, рабочих, работницах, чиновниках, чиновницах и так далее — а именно в одну из наиболее энергоемких ячеек машинной памяти, именуемой Блоком Связей.
Когда рост информации во всех областях человеческой деятельности принял угрожающие размеры, Блок-Связей мгновенно наполнился и переполнился, будто где-то прорвало запорный вентиль. При этом среднее качество генетического материала, хранящегося в Генетическом Банке, непосредственно ответственном за воспроизводство абонентов, непрерывно ухудшалось по мере роста беспорядочных сочетаний внутри содержимого Блока Связей. Отдельные ценные породы генеалогических деревьев удавалось сохранить с огромным трудом ценой героических усилий отдельных сотрудников Центра. Для защиты от вредителей и всевозможных болезней их систематически подвергали побелке, а также опрыскиванию купоросом.
Ранее, когда человеческое своеволие сдерживалось сословными обычаями и страхом перед Всевышним, Блок Связей практически целиком контролировал вопросы народонаселения. Наряду с регистрацией общего роста человеческого жизнелюбия, заметно ограничиваемого природными катастрофами, войнами и Святой инквизицией, он обеспечивал также выбор достойных кандидатов Золотого Фонда с учетом морального и интеллектуального облика их предков во многих поколениях. Золотой Фонд составляли те, кому Астрал в критические минуты жизни безвозмездно предоставлял достаточное количество дополнительной энергии для выживания, подвига или победы. Поэтому нередко их земные деяния становились легендой. При безотказно работающих Каналах Связи операция по оказанию Астралом экстренной помощи занимала не более секунды земного времени, в течение которой перед мысленным взором терпящего крушение человека проходила вся его жизнь, о чем повествуют многие романы. В анналах Золотого Фонда числились все без исключения великие полководцы, герои, гении, хрупкие женщины, давшие беспримерные образцы нравственной и физической выносливости, а также могучие мужчины, своим долготерпением все еще поражающие заметно ослабевшее с веками воображение потомков.
Информация, выдаваемая прямо на дисплей в виде наглядных игровых картин, помогала агентам Центра Управления оперативно решать самые разнообразные вопросы, начиная от мелких и кончая глобальными. И когда Александр Григорьевич Фан-Скаковцев заканчивал свой сыск по делу Кустовых, когда ему оставалось лишь уточнить отдельные причины событий и запастись дополнительными аргументами для более веского обоснования принятого решения, он вызвал к жизни сохраненные и синтезированные электронной памятью картины давно минувших эпох. На экране дисплея стремительно замелькали комнаты, комнатки, комнатушки, залы и спальни, кровати и кушетки, оттоманки и ковры, раскладушки и шезлонги, банкетки и койки, укромные уголки и спальные места вагонов международного класса, каюты и садовые скамейки, купальни и лесные поляны, чуланы и чердаки, сеновалы и лесоповалы, смятые одежды, скомканные десу, расшнурованные корсажи, сброшенные штиблеты, женские и мужские аксессуары, пеньюары, труакары, укрытые и нескромно открытые части вожделеющих тел, изломанные в истоме руки, искаженные онемевшей страстью рты, зажмуренные, заплаканные, равнодушные, пьяные от ужаса, счастья, боли и экстаза глаза, всевозможные позы, будто многоликий Янус или многорукий, многоногий, многоголовый Шива был сфотографирован в неостановимом танце сотни и тысячи раз на один и тот же остановленный кадр.
Прабабушка Тоника, молодая красавица италийских кровей, грешила на экране дисплея со своим молодым кучером в родовом поместье во время отъезда мужа, генерала от инфантерии. Неутомимая в любви прабабушка в профиль. Она же в фас. Юная, очаровательная прабабушка, о существовании которой Тоник даже и не догадывается. Прабабушка в более зрелом возрасте. Прабабушка — светская львица. Прабабушка — матрона. Щелк! Щелк!.. Меняются любовники. Набегают годы. Тускнеют краски.
«Play». «Stop». «Play». «Stop». Игра увлекает. Игра продолжается.
Прабабушка Тоника из рода итальянских маркизов и его официальный прадедушка — генерал.
Портрет счастливой семейной пары.
Щелк!
Молодая жена прадедушки Тоника с молодым дедушкой Платона.
Анонимное письмо.
Тайно сделанная фотография. Щелк!
Распятие дедушки Антона на кресте супружеского ложа во искупление чьих-то грехов.
Гравюра на меди…
Триумф его бабушки по отцовской линии с известным в свое время поэтом, сыном еще более известного поэта, правнуком классика мировой литературы.
Ряд литературных посвящений…
Любовь в лодке, качающейся на волнах. Выкрашенные в голубой цвет борта. Опавшая прическа на месте упавшей шпильки. Кружевная пена воды. Кружевная пена панталон. «Ты плыви, моя лодка, плыви…» — слова из песенника, изданного типографским товариществом Вольф…
Предки. Потомки. Предки предков и потомки потомков. Невиданные смешения. Немыслимые скрещения. Солдат и крестьянка. Сумасшедший помещик и посудомойка. Граф и княгиня. Грузинская княжна и астраханский хан. Сутенер и учительница. Домохозяйка и вор. «Play» — «Stop». «Play» — «Stop»…
Александр Григорьевич возвращает на экран дисплея молодую прабабушку Тоника, прабабушку-байстрючку[69], на чьем родовом гербе — полоса бастардов[70]. Александр Григорьевич сравнивает портрет ее сына с портретами отца Платона — воинствующего идеалиста и дедушки Тоника — убежденного материалиста. На экране дисплея картины радости любви, а также любви-муки, любви-свободы, любви-рабства… На глазах оператора машины происходит наращивание слоев, усиление и ослабление наследственных признаков. Бушуют страсти, штампуются генетические матрицы, создается человеческий материал, основа будущего, неведомого пока. Причины проясняются. Обстоятельства уточняются. Природа творит. Ей нет дела до чистоты Каналов Связи. Природа изнемогает под напором взыгравшей в ней чувственности. Природа напоминает олигофрена с бессмысленно остановившимся взглядом.
«Play» — «Stop». «Play» — «Stop».
Некто, весьма похожий на Тоника со спины: сцена в будуаре итальянской маркизы. Некто, похожий на Платона в профиль: тискает суфражистку. Некто, похожий на Антона анфас — нецензурный сюжет.
Александр Григорьевич извлекает из картотеки новые карточки.
«Кустов Антон Николаевич, образование высшее, доктор наук, более ста научных публикаций и изобретений, в том числе патенты за рубежом, один из ведущих специалистов в области клонирования и гиперклонирования. Женат. В быту ведет себя правильно…»
«Усов Платон Николаевич, образование незаконченное высшее, писатель, автор более тридцати книг стихов и прозы, многие произведения переведены на другие языки. Вдов. В быту ведет себя правильно…»
«Тоник, образование среднее, Участник международного конкурса светотехников-звукооператоров. Холост. В быту ведет себя правильно…»
В деле Кустовых многое становится понятным. Обнаруживаются скрытые источники разряжения Времени. Места наиболее сильных засорений Каналов Связи. Причины страданий и конфликтов, в которых сами конфликтующие далеко не всегда повинны.
Остается вызвать их всех, предъявить обвинение, объявить приговор, привести в исполнение. Отсечь лишнее. Отделить и очистить. Оздоровить. Провести, что называется, extension for prevention — cleaning-up[71].
Александр Григорьевич смотрит на часы. Стрелки показывают непонятное время. Жидкие кристаллы высвечивают непонятные цифры.
Александр Григорьевич выпрямляется в рабочем кресле. Он готов выполнить свой долг до конца. Во имя счастья будущего человечества. Во имя процветания Центра Управления и его передового, образцового подразделения — Следственного Отдела.
Суд идет!
Он идет уже целый год или даже несколько тысячелетий. От маленькой двери в стене — до возвышения, постамента, подиума, целиком занятого длинным столом и тремя креслами с узкими высокими спинками, похожими на стрельчатые окна готического собора Матьяша. Они высятся как изваяния идолов, как темноликие тотемы Святой инквизиции, которой предстоит вынести приговор, которая, собственно, его уже вынесла: на костер!
Всего несколько шагов отделяют маленькую дверь в стене от возвышения, а он все идет — из той маленькой двери, за которой Антон Николаевич уже был, за которой они уже оба были — он и его жена. Всего несколько шагов разделяют маленькую дверь и лобное место, где их теперь распнут, спасут, освободят навсегда.
Когда он впервые пришел сюда, комкая в руках кепку, шляпу или зимнюю шапку — во всяком случае, какой-то головной убор, молодой судья, похожий на Тоника, но только с более пышными и притом каштановыми усами подковой, молча протянул руку за документами, извлекаемыми Антоном Николаевичем по одному из туго набитого неведомо чем портфеля. Молодой судья Тоник молча читал заявление, временами взглядывая поверх темных солнцезащитных очков, и под этим изучающим, рентгеновским взглядом Кустов Антон Николаевич, образование высшее, доктор наук, смущался, ежился, нервно поскрипывал кожей пальто, трогал очки и чувствовал себя нашкодившим школьником.
— Назовите причину развода.
Антон Николаевич промямлил что-то невнятное, а потом начал долго и нудно объяснять, путаясь и смущаясь, смущаясь и путаясь. Судья предупреждающе взглянул на часы. Там, за маленькой дверью, в зрительном зале на простых деревянных скамейках дожидались своей очереди полтора десятка распаренных мужчин и женщин. Судье предстояло всех их принять.
Запутавшись окончательно, Антон Николаевич вынужденно сослался на собственноручное заявление, где причина была сформулирована предельно кратко и достаточно убедительно: выявившаяся психологическая несовместимость, но судья Тоник нетерпеливо и даже, пожалуй, раздраженно дернул плечом — в том смысле, что какая, мол, ерунда, двадцать лет совмещались, а теперь вдруг выяснилось… Несерьезно. Неубедительно. В высшей мере сомнительно. Судью интересовала истинная причина. Она и есть истинная, заверил Антон Николаевич, хотя и его самого то, что теперь выяснилось после двадцати лет совместной жизни с женой, поражало не в меньшей степени. Однако причина тем не менее была истинной и серьезной. Куда уж истиннее? Куда серьезнее?..
«Этому никто не поверит». — «Как это?» — «Так. Укажите более вескую». — «Какую?» — «Ну не знаю: другая семья. Что-то еще. Иначе вам будет отказано в иске…»
Тоник-судья ерзает в своем мягком кресле, кривит губы в циничной усмешке. А Антона Николаевича начинает трясти. Он тянется в карман за таблеткой. Тогда судья говорит: хорошо, оставьте заявление, суд рассмотрит. Явитесь такого-то числа. Повестки выписывать?
Суд рассмотрит… Какой там еще суд? Он один и есть суд. Собственной персоной. Его модная спортивная куртка, точно такая, как и у настоящего Тоника, висит на вешалке, прибитой к стене. Черный кейс с фирменной наклейкой — тут же на стуле. Дьявольская какая-то игра.
Суд идет!
Но уже деловым, хотя и несколько торопливым шагом. Совсем не так, во всяком случае, как месяц или два назад шел Антон Николаевич, выходил из маленькой двери в стене и — мимо подиума с тремя пустыми судейскими креслами, с торчащими над длинным столом, будто языческие идолы, стрельчатыми спинками — мимо и прочь: по узкой, крутой лестнице вниз, скорее на свежий воздух.
Теперь они приходят вдвоем. Им вдвоем предлагают сесть. Тоник-судья бубнит: вы-знакомы-с-заявлением-истца?.. Жена неопределенно пожимает плечами. В смысле: знакома. В смысле: нет, не очень. В смысле: какое это имеет значение?
— Разъясняю ваши права и обязанности…
Он продолжает что-то гнусавить, играть, твердить заученное, крутить колесо запущенной машины. Спортивная куртка на вешалке. Рядом на стуле — кейс с наклейкой. От жены пахнет духами. Теми самыми, которые он ей подарил. Канцелярский стол завален картонными папками.
— Совместно с женой не проживаю…
Наконец-то глаза оживляются. Кажется, только этих слов и ждал. Немигающий взгляд из-за темных очков.
Кто из них двоих был убийцей женщины, от которой пахло французскими духами? Кто стрелял в упор? Кто опускал топор?..
Кровь, предсмертные стоны, хрипы, агония. И вот все кончено. Головы лежат отдельно в корзине. Их уносят. Уже просто обыкновенное, рядовое дело.
Таким было то утро занимающейся свободы.
Суд идет! Прошу всех встать.
Все встают.
Встают мужчины и женщины. Распахнутые пальто, косынки, платки. Он тоже поднимается со скамьи, где сидел. Поднимается, скрипя кожей. Он, Кустов Антон Николаевич, образование высшее, в-быту-ведет-себя-правильно.
Поднимается и она.
Муж и жена, в свой последний час, взявшись за руки, с высоко поднятыми головами, они вместе всходят на эшафот.
Суд идет.
Он просто торопливо выходит из той самой двери в стене, за которой висит на вешалке спортивная куртка Тоника и лежит на стуле его черный кейс.
Трое судей гуськом поднимаются на возвышение. Тоник-судья, привычно дернув носом, поправляет темные очки, опускается в центральное судейское кресло, возится с бумагами и бумажками. Заседатели занимают боковые места.
Все вокруг Антона Николаевича начинает кружиться волчком, пол уходит из-под ног, пульс пропадает, лицо белеет, сознание отключается. Он умирает на виду у всех от инфаркта, инсульта, сердечной недостаточности, разрыва аорты, цирроза печени — этот одинокий старик, один из тех, кому никто не подаст последний стакан воды, на ком держится статистическая сводка повышенной смертности среди разведенных. На виду у этих чужих, разомлевших от жары людей в верхней одежде и без головных уборов, словно бы уже присутствующих на похоронах.
Господи, спаси и помилуй! Спаси и помилуй раба твоего, обделенного родительской любовью, семейным счастьем, настоящей дружбой, всю жизнь жаждавшего человеческой ласки, сочувствия и тепла, а теперь рвущегося к неограниченной свободе как к единственному пристанищу, последнему приюту, где никто не предаст и не присвоит душу живу. Дай умереть на воле — только не здесь…
Он слышит какой-то шум, ропот, шепот, разговор. За окнами дождь, ливень, течет по стеклам.
— Слушается дело… — бубнит Тоник. — Истец… Истица… Клоп. Клопица… Ответчица — Балетница. Балерина — Сплетница…
— Довольно! — просит Антон Николаевич. — Хватит…
— Привет! — ухмыляется Тоник.
Сквозь просветляющуюся пелену непроглядной хмури проступает шапка черных волос, набыченная шея, выпученные глаза профессора Петросяна. Рядом — сестра с опустошенным маленьким шприцем. Синие шторы. Искусственный свет.
— Ну что, немного получше? — нарочито бодрым голосом спрашивает профессор. — Ничего, поправитесь. Уж как-нибудь вытянем вас, любезный…
Тоник толкает стеклянную вращающуюся дверь, пропускает Ирэн вперед. Их засасывает внутрь, и свет дня, едва проникающий в холл нижнего этажа гостиницы «Астория», меркнет, сгущается до искусственного. Они направляются к лифту. Адмирал в черной с золотом униформе преграждает путь.
— Номеро́?!..
— Три девять три, — говорит Тоник совершенно спокойно.
— Нельзя!
Бела Будаи стремительно выбрасывает указательный палец в сторону Ирэн. Тоник сжимает зубы. Его бледные щеки слегка розовеют.
— Она со мной.
— Nem. Здесь не живет…
Бела Будаи тычет пальцем в Ирэн, в пол, в Тоника, расставляет акценты. Масленые глазки бесцеремонно скользят по тоненькой девичьей фигуре. Юнга Тоник сдерживается из последних сил. Юнга Тоник-Биль играет желваками. У юнги Биля стиснутые зубы, он видит берег сквозь морской туман…
— Убери руки, падла.
Юнга делает шаг вперед.
— Пошли, стронцо, выйдем, — тихо говорит юнга Тоник. — Потолкуем, каццо.
— Потолкуем?!..
Взгляд адмирала сразу становится бессмысленным, как у нахохлившейся птицы какаду.
— Поговорим, — коротко поясняет Тоник.
— О! Поговорим! Да? Пожалюста?!.
Он плохо понимает по-русски. Он вообще не понимает ни хрена.
— Подожди меня здесь, крошка, — кивает на красный диванчик у двери юнга Тоник. Я скоро вернусь.
Крошка Мэри-Ирэн остается на берегу. Она стоит в тумане голубом. А юнга Биль ей верит и не верит. И машет ей подаренным платком…
Они выходят через маленькую боковую, почти незаметную снаружи дверь рядом со стойкой рецепции. Юнга Биль и огромный боцман Боб. Боцман Боб по кличке Адмирал Бела Будаи.
— А ну-ка, Боб, поговорим короче, — говорит Тоник. — Как подобает старым морякам. Я опоздал всего лишь на две ночи, но эту ночь без боя не отдам…
Он только успел это сказать, как почувствовал легкий толчок в спину. Оглянулся. Перед носом закрылись двери лифта, автоматически захлопнулись, и кабину понесло наверх. Побежали, вспыхивая по цепочке, номера этажей.
— Ушел, каццо! — с досадой думает Тоник об этой суке боцмане. — Ушел, стронцо! Порка мадонна!
Тоник еще многое хотел бы сказать этой тесте ди каццо, этому дребанному адмиралу, но кабина замирает, щелкает контакт, двери открываются — тоже, конечно, автоматически — и Александр Григорьевич Фан, Саня Скаковцев, уже спешит по коридору ему навстречу.
— Тоник! Наконец! Ну что, разыскал красотку?
— Разыскал, — без всякого энтузиазма отвечает Тоник. — Она внизу. Этот каццо ее ко мне не пускает.
— Сейчас все уладим. Заходи! Господи ты боже мой!..
Они входят в кабинет.
— Ты, Сань, позвонил бы кому надо, что ли?
Александр Григорьевич радушно улыбается. Круглое лицо лоснится. От глаз разбегаются лучики.
— Не беспокойся. Она уже в номере.
— В каком номере?
— В твоем — триста девяносто третьем. В каком же еще!
— Порка мадонна! Ну спасибо, коли не шутишь.
Тоник дергает дверь.
— Сань, открой. Я пойду к ней.
Александр Григорьевич будто не слышит. Он думает о своем, морщит покатый лоб.
— К тебе загляну попозже. Слышь? А то Платон скоро вернется.
— Не скоро. У него ведь прием в «Матьяш пиллз».
Александр Григорьевич достает из кармана брюк брелок в виде буквы F, откупоривает бутылку емкостью 0,33 л с желтой шипучкой «фантой» — фирменным напитком Следственного Отдела, разливает в тяжелые хрустальные стаканы с утолщенными днищами.
— Вам не тесно вдвоем в одном номере?
— Нормально, — говорит Тоник. — Я ведь вроде его секретаря. Что называется, при нем…
— А разве не сам по себе? Не по своим звукооператорским делам приехал в Будапешт? Не по светотехническим?
Александр Григорьевич медленно глотает лопающиеся пузырьки.
— Вообще-то конечно, Сань. Если разобраться…
Тоник выпивает из своего стакана залпом. Мелкие пузырьки расслабляющим кипятком бегут по жилам.
— Да ты разденься, здесь жарко.
Сам Александр Григорьевич скидывает свой мышиного цвета пиджак, вешает на спинку рабочего кресла.
— Кондиционеры ни к черту…
Тоник распускает кожаный пояс, расстегивает пуговицы на кожаном пальто. «Да, — думает. — Ну и клевое у него оборудование! Одни эти ручки-штучки чего стоят. Что ты!.. Фирма́… Свистнуть бы, конечно, отвинтить…»
— Я, ты знаешь, могу Платона и у себя устроить.
— Где?
— Да прямо тут…
Александр Григорьевич опускает глаза, загадочно улыбается. А вот Тонику не нравится эта его кривая улыбочка. И то не нравится, что за глаза он называет Платона только по имени, без отчества. Писатель все-таки. Мог бы и повежливее.
— Ему-то это на хрена?
— У тебя ведь девушка…
— Оно конечно… — соглашается Тоник. — Но, с другой стороны, там, обратно же, душ, сортир, койки широкие. Все удобства.
— Ему тут тоже будет неплохо.
— На раскладушке?
И снова такая же странная, себе на уме улыбка.
— Все равно эта сука жизни не даст, — говорит Тоник. — Этот каццо. Этот стронцо…
Тоник прямо задыхается. Не хватает слов. Зла не хватает.
Александр Григорьевич подходит к столу со стороны рабочего кресла, щелкает рычажком и опять ловит себя на непростительной забывчивости. Зябко поеживаясь, будто замерз, хотя стало не то что прохладнее, а еще даже жарче, он надевает пиджак, снова щелкает рычажком, отворачивается, становится к Тонику спиной, наклоняется, бормочет вполголоса:
— Три девять три. Снять семнадцатого. С Бюро Проверки согласовано…
Что-то в столе опять начинает гудеть, урчать и вибрировать, потом стихает.
— Все в порядке. Бела Будаи больше не дежурит.
— Уволили? — спрашивает Тоник.
— Ну…
— Отпуск?
— Да. Долговременный… Знаешь, — вдруг говорит Саня Скаковцев, — он заболел.
— Грипп?
— Что-то вроде.
— Надолго?
— Навсегда.
— Сосиску тебе в рот!..
Тоника даже в жар бросает. Александр Григорьевич смеется Александр Григорьевич отмахивается: мол, не стоит благодарности. Такая, мол, мелочь. Сущие пустяки.
— Главное, чтобы у тебя с твоей девушкой… — И тон такой отеческий. — Чтобы у вас все было хорошо.
Тоник терпеть не может, когда с ним так разговаривают. С Платоном из-за этого вечно ругается.
— Нет, — исправляет ход его мысли Александр Григорьевич. — С Платоном как раз совсем не так…
— А что? — спрашивает Тоник несколько оторопело.
— Ну что?.. Убил жену — теперь льет крокодиловы слезы.
— Уби-ил?..
— Да ты ведь сам рассказывал.
— Что? Я?
— Ты, конечно.
— Когда это?
— Сейчас уточним.
Александр Григорьевич заглядывает в блокнот.
— Вот… Двадцать девятого ноября. В восемнадцать часов семь минут.
— Где это я рассказывал, каццо?
— У себя в клубе… Про то, как он ей изменял… И как довел…
— Так я же в другом смысле. Порка мадонна!
— Убивают только в одном смысле.
— Сосиску тебе в рот! Ты чё ему клеишь?
Улыбка постепенно сходит с лица Александра Григорьевича. Добродушие и благожелательность оставляют его.
— Не беспокойся, он получит свое. А ты очень скоро получишь отдельный номер.
— Кончай, стронцо! Платон — законный мужик. Ты его не тронь, каццо. Поня́л? Падлой буду! Лучше не тронь… — Тоник обводит кабинет взглядом, которого не различить под темными стеклами очков. — Я психованный. У меня справка есть… — но угроза звучит как-то очень уж неубедительно.
Александр Григорьевич внимает. Александр Григорьевич усмехается.
— Ну, если не его, то тебя…
— Дурак, что ли?
Александр Григорьевич прогуливается по кабинету. Александр Григорьевич показывает, сколь он умеет быть снисходительным и терпеливым.
— Твоя кандидатура согласована. Ты остаешься. Но если настаиваешь на замене, я готов. Исключительно из хорошего отношения. Хотя мне, конечно, лишняя морока. Придется переоформлять документацию.
Александр Григорьевич медленно проводит по столу пальцем. Александр Григорьевич словно бы проверяет, нет ли на столе пыли. Потом еще раз проводит, в перпендикулярном направлении. Получается крест.
— Профессора Петросяна знаешь?
— Баклажанью морду?
— Ну так вот: поручим ему.
— Что?!..
— То самое.
Александр Григорьевич в глубокой задумчивости рисует на несуществующей пыли еще один крест.
— К тому же у них на тебя зуб. Это я до сих пор не давал им. Скажи спасибо.
— За что? Чё я сделал? — заскулил, едва не заплакал Тоник.
— Что сделал? Если понадобится, найдем. И что сделал, и чего не делал. Тут важно решить принципиально.
Тоник всхлипнул, втянул голову в плечи, сжался весь, сморщился. Настоящий старичок. Или младенец.
— Ну-ну! Возьми себя в руки! Ты же мужчина.
Александр Григорьевич вновь зашагал по кабинету, вслух размышляя и делясь своими планами на ближайшее будущее.
— Ровно в девять вы все собираетесь у меня. Выйдет же отсюда только один. Этот один — ты. Тут не все определяет личная симпатия, хотя и она, конечно, играет определенную роль. Чтобы ты правильно меня понял… Нас интересуют будущие возможности, а не прошлые заслуги. Мы скорее радикалы, чем консерваторы, и потому — на стороне молодости. Стариками пусть занимаются другие ведомства. Пускай они их защищают, оберегают, отстаивают права…
Этот стронцо так и шпарил, так и шпарил. Как по радио.
— Ты понимаешь, я бы не стал тратить время на объяснения с тобой, если бы… — Александр Григорьевич остановился на полпути между окном и дверью. — Если бы не нужда в гарантиях. Мы должны быть уверены, что завтра ты не полезешь в петлю. В этом миленьком твоем доме на Строительной. Иначе зачем все усилия? Может оказаться, что мы больше потратимся на свечи, нежели стоит вся игра. Теперь о Платоне, за которого ты так горячо вступился… При нормальном раскладе ему бы осталось написать всего две, ну от силы три книги. Но ведь и без них всего через пятьдесят пять… какой у нас месяц?.. — Александр Григорьевич поискал глазами настенный календарь. — Да, ровно через пятьдесят пять с половиной лет, по данным общественного опроса, он станет одним из самых известных и читаемых писателей в мире. Разумеется, сам он этого все равно не увидит, а те две или три книги ничего не прибавят к его славе. Что жизнь? Один миг. Книгой больше, мгновением меньше — какая разница?.. Ну а об Антоне Николаевиче и вовсе говорить не стоит. Тут потребовалось бы столько энергии… Да вот расчеты, если они тебе о чем-нибудь… Так что поверь, никакого смысла… При том энергетическом кризисе… При том режиме экономии, который всем нам приходится соблюдать… Антону в любом случае не на что рассчитывать…
Тоник сидел ссутулившись, сплетя между коленями бледные длинные пальцы.
— Теперь иди, — сказал Александр Григорьевич. Вид у него был тоже измученный. — Ступай к своей девушке, а к девяти возвращайся. И не опаздывай.
Он тяжело опустился в свое рабочее кресло, не проводив Тоника даже до двери.
Худое аскетическое лицо Антона Николаевича еще более заостряется. Остаются одни очки. Проглотив уйму успокаивающих таблеток, он перестает садиться за руль: не может ориентироваться в быстро меняющемся мире транспортных магистралей. Цепкая память, твердость походки, прямая осанка — куда только все подевалось? Он становится рассеянным, неряшливыми сутулым. Еще недавно будучи всем нужным и для всех интересным, Антон Николаевич вдруг перестает быть тем, чем был: уважаемым доктором Кустовым, человеком дела, человеком успеха. Отстав от находящейся на марше эпохи, он плелся теперь в печальном одиночестве по пыльной дороге, уже и не пытаясь догнать остальных.
И вот, находясь именно в таком состоянии, он укладывает однажды в свой портфель самое необходимое и, никому не сказав об этом, отправляется на вокзал. Он отправляется на Киевский или Московский, Бухарестский или Будапештский вокзал, одновременно напоминающий и купол центрального или периферийного, заполярного или континентального — субтропического уж во всяком случае — рынка, и опрокинутый аквариум, и базилику Сан Джованни инлатерано в Риме. Выйдя из метро, он поднимается по мокрым и уже сухим, обледеневшим и уже оттаявшим, серым, шершавым, широким ступеням, сливается с толпой, входит внутрь и останавливается у светящегося табло.
На табло — время прибытия и убытия ежедневного поезда Будапешт — Москва. На табло — часы прибытия и убытия ежедневного поезда Москва — Бухарест. Антон Николаевич отодвигает твердый кожаный край рукава пальто, вглядывается в положение часовых стрелок. До прибытия поезда Бухарест — Москва остаются считанные часы. До прибытия поезда Будапешт — Москва остаются считанные минуты.
Где-то в вокзальной глубине слабо фосфоресцирует стойка буфета. Жарко светятся стекла с цветными пейзажами. Яркие витражи, призрачные миражи — никчемные рекламы трансконтинентальных рейсов. Вдоль прохода в зале ожидания тянутся ряды, громоздятся штабели навязчиво однообразных кресел, веселых пластмассовых стульчиков без спинок. Черные, белые и оранжевые вогнутые сиденья доставлены сюда прямо со Всемирной выставки пластмасс. Их скопление являет собой как бы многократно увеличенный и умноженный кабинет дантиста. Или складское помещение фабрики тазобедренных протезов. Или склад сидений для унитазов, выполненных по последнему слову технической эстетики и сантехнической мысли.
Кустов присаживается на одно из таких типовых сидений, на один из универсальных безразмерных стульчиков, жестких и пружинистых. Кустов проверяет, удобно ли на нем помещаться, удобно ли отдыхать, ждать. Приладившись наконец, он устраивает на коленях пухлый портфель и принимается разглядывать интерьер — все эти многочисленные колонны, антаблементы, барельефы, горельефы, коринфские вазы, светильники, ложные балкончики и галереи — весь этот романтический альянс дворцовой эклектики и вокзального униформизма, в лоне которого сидят, стоят, снуют, дефилируют по проходу люди — пульсирует толпа, поток постоянно перемещающихся на большие расстояния пассажиров.
Под гулкими сводами громко хлопают крыльями голуби. Цокают по камню подковки и подковы, набойки и подметки, каблучки, каблучищи. Время остановилось, увязло в тесте музейной лепнины, в паутине перепутанных рельсов, застыло в опрокинутой вагранке — под застекленным выпуклым ребристым перекрытием — под высоко опрокинутым над платформами вафельным параболическим желобом дебаркадера.
Кустов попадает в гулкое сырое пространство этой аэродинамической трубы. Он выходит из дворцового помещения на гладко асфальтированную площадку, где две симметрично стоящие обнаженные гипсовые наяды с красными фонарями в руках встречают и провожают поезда. Перрон дальнобойным орудием нацелен в далекий, едва различимый просвет серой хмари. На электронных часах и электронном термометре над перроном вспыхивают поочередно показания температуры и времени, времени и температуры.
По глубокому пазу между платформами медленно и бесшумно приближается поезд. Незрячий бликующий циклопический глаз нащупывает в торце тупика два густо смазанных, замурованных в толщу бетона и асфальта ограничительных чугунных буфера.
Кустов идет навстречу поезду. Кустов воспринимает боковым зрением тусклое свечение рельсов. Поезд приближается. Акульи зубы решетки. Уже слышно утробное гудение двигателя. Тужатся тормоза. Лязгают сцепления. Колеса давят кем-то просыпанную крупу. Хрустят панировочные сухари на рельсах.
Стучат колеса. Сердце колотится. Голова кружится. Щекочет пятки, как возле края обрыва. Пропасть тянет. В глазах черно от слепящего света. В глазах бело от сверкания рельсов.
Он идет по платформе навстречу поезду. Он ослеплен. Расплавлен. Раздавлен. Превращен в тень. В силуэт из черной фотобумаги. В расплющенную до прозрачности фольгу. В расплывающийся мираж.
В глазах плывет. Гудит оглушительно. Он теряет зрение. Теряет слух. Теряет сознание. Проваливается в ночь. Проваливается в свет.
Толпа устремляется на перрон. Спасать. Встречать. Вытаскивать из-под колес. Завывает сирена «скорой». Завывает сирена «милицейской».
…Этот дебаркадер вокзала. Эта бесконечная труба. Этот наземный, подземный тоннель. Серные испарения. Запах горелого топлива. Удушье от выхлопных газов. Чирканье света по кафельным плиткам. Блики. Рефлексы. Машины проносятся мимо — будто бритвой с размаха по лицу: раз! раз! раз!..
Душераздирающая какофония. Непроглядное, беспросветное жерло тоннеля, едва освещенного, ведущего в ад.
Он плетется по обочине, по узкой бровке тротуара, по одному из лонжеронов этой железнодорожной, автодорожной конструкции.
Грохот колес, визг тормозов, завывание «скорой», пиликанье «милицейской». Оглушительный гул. Резонанс. Реверберация.
Аберрация.
Он подавлен. Парализован. Раздавлен. Ни жив ни мертв на этом пути из чистилища в ад.
Тоннель вдруг кончается. Он опять на набережной. Но теперь уже на том берегу, где Рыбацкий бастион и собор святого Матьяша. Вдыхает сырой прохладный воздух. Пешт остался по другую сторону тоннеля. По левую сторону от моста. Тот город за Дунаем с черным, как негр, зданием уже поглотили синие сумерки. Только первый план выступает контрастно.
Он стоит на будайской набережной с нелепой голубой трансильванской вазочкой в руке — на платформе Киевского, Будапештского, Бухарестского вокзала, опустив тяжелый портфель на асфальт, в который уже раз перечитывая узкую табличку — белую на зеленом надпись: «Будапешт — Москва», «Москва — Будапешт». А на черном, бархатисто-угольном табло над перроном все еще бегут, кривляются, ломаются, крошатся и вдруг мертвенно застывают буквы и цифры, набранные из желтых, как свежая пыльца, точек. Яркая люминесцентная краска видна издалека.
Он останавливается возле открытой двери вагона остановившегося поезда. Он останавливается возле девушки-проводницы, стоящей на перроне. Девушка-проводница проверяет билеты. Серый берет. Серый жакет. Серая юбка и девичий стан… Мой мимолетный роман!..
Музыка на вокзале. Толпы провожающих. Толпы встречающих. Духовой оркестр.
Посадка. Площадка. Серая юбка и девичий стан. Лязг буферов. Он с трудом поднимается со своим тяжеленным портфелем по крутым железным ступеням наверх и выше — на второй этаж пассажирского, скорого, пульмановского вагона дальнего следования и международного класса.
Еще одна лестница ведет вниз, будто в трюм корабля. Узкая лестница, пылающая красной ковровой дорожкой вагона СВ и бархатом малиновой шторы где-то там, внизу, в едва различимой глубине.
Трое проводников-официантов в черных брюках, белых куртках и с черными бабочками на крахмальных грудях встают на его пути. Снизу доносятся едва уловимые запахи съестного. Он просит разрешения пройти. Его не пускают.
— Мой билет я уже сдал. Там, у проводницы…
Из-за бархатной широкой шторы, за которой слышится неровный шум голосов, выходит четвертый.
— Ё напот киванок, — приветствует его Антон Николаевич.
— Добрый день, — отвечает четвертый. — Добрый вечер. Доброе утро, — говорит он по-русски без малейших признаков акцента. — Что вам угодно?
— Я хочу пройти, — говорит Антон Николаевич. — Туда.
— Все занято. Извините.
— У меня есть билет. Я приглашен. Меня ждет доктор Варош. Из Будапештского политехнического…
— Фамилия?
— Кустов.
— Усов?
— Что?
— Да, да, пожалуйста. Заказано на семнадцать. По протоколу.
— Как?
— Пожалюста?!.. Добро пожаловать в «Матьяш пиллз»!!!
Метрдотель почтительно кланяется. Едва шевелится тяжелая малиновая бархатная штора у него за спиной.
Вообще-то Тоник решил бежать. На хрена ему сдалась эта больница? Этот каццо Баклажанья морда и этот стронцо Леонардыч Козья Борода. Лечить, суки, ни хрена не умеют, только и знают, что диссертации себе делают. Лишь бы перьями скрипеть. Им человека угробить — раз плюнуть. Этот Леонардыч, слышь? — хотел Тоника загипнотизировать. А сосиску в рот не хочешь? Вот Тоник и устроил ему козью морду. А чего? Запросто. Тоник такие штуки знает. Надо только собраться с мыслями, сгруппировать все мышцы и медленно повторять про себя: «Ва фан куло! Ва фан куло!» И все дела. Никто уже тогда к тебе не подступится. Никакой гипноз не возьмет. Леонардыч, конечно, пошел Баклажану жаловаться. Вот и решили они Тоника унасекомить, к ногтю прижать.
Тоник это дело сразу усек. Перестал принимать больничную пищу вообще! Таблетки стал спускать исключительно в унитаз. Не давался теперь сестрам делать уколы. Пил — только из-под крана. Боялся, что подсыпят чего-нибудь в еду. Или в питье.
Дождался случая. Дождался вечера, когда дежурила та сестра с родинкой на щеке. Тот кадр, который он в первый же день заклеил. Ну после отбоя лег он в койку — как положено. Лежал тихо. Лежал и слушал громыханье редких трамваев под окном. Потом нажал кнопку вызова. Девушка пришла. Он ее обнял. Поцеловал. Сказал, что уходит завтра в море. В смысле: гуд бай, подруга. Ауф видерзеен. Аривидерчи, Рома…
Девушка в слезы. Естественно. Ну как обычно. Тебе, мол, нельзя. Для здоровья опасно. И всякие там женские штучки в таком роде. Себе, говорит, вред наделаешь и меня могут с работы уволить. Неужто тебе плохо со мной? Мол, я ведь на все готова, на все согласна — что только пожелаешь…
А Тоник ей:
— Прощай, любимый город…
Она:
— Нет, мой родной. Нет, мой любимый…
Тоник на это:
— Ты не бои́сь, подруга! Если чего, я тебя к себе на работу в клуб устрою. По той же специальности. И может, даже женюсь.
А она знай свое:
— Не уходи, миленький.
И все такое известное.
Тоник:
— Дело решенное. Мне пора, — и застегивает молнию на джинсах. И надевает куртку. Прилаживает лыжную шапочку.
Кто болеет за ЦСКА, тот выиграет наверняка! Вот так, красотка! Не плачь, не горюй. Напрасно слез не лей. Лишь крепче поцелуй… Ну и так далее. Все, стало быть. Финиш. Полный дембель.
Девушка тайком открывает маленьким ключиком бронированную дверь, изящно оформленную под застекленную перегородку с ситцевыми занавесочками. Тоник бросает прощальный взгляд. На овальный полированный стол в холле, на цветной телевизор в углу, окруженный импортными креслами, на ярко освещенный настольной лампой столик дежурной сестры. Дежурной лисички-сестрички. И вот они уже выходят в курилку. Холл остается за кормой. Универсальной гнутой отмычкой с квадратным четырехгранным углублением, какими пользуются в поездах проводницы, девушка отмыкает следующую дверь — на лестницу.
Тоник делает девушке ручкой. Тоник посылает воздушный поцелуй. Тоник сбегает по ступенькам. Марш за маршем. Душа в предвкушении свободы ликует. Полный атас! В гробу он видал эту больницу. Особенно Баклажана. А уж эту Козью Морду Леонардыча — вообще… Сосиску им всем в рот!
Снизу доносятся голоса. Снизу доносится топот ног. Тоник замедляет шаги. Тоник останавливается. Неужели тревога? Неужто его запеленговали? «Ну, — думает, — если начнут брать, живым не дамся. Прощай, — думает, — любимый город!..»
Дорогу ему преграждают трое. Трое лбов в белых коротких куртках. Трое, стало быть, санитаров. Инструкторов-чемпионов по каратэ. Соединенные Штаты Японии.
Тоник уже приготовился к схватке. Тоник встал в стойку. Руки крест-накрест. Не забуду мать родную! Подходи по одному!
Но те не подходят. Боятся. Понимают, что пахнет жареным. Вроде как бы даже стесняются. Уразумели, конечно, что он мастер. Международного класса. Что голыми руками его не возьмешь. И даже самурайские мечи им тут не помогут. Сзади к этим троим присоединяется еще один — по виду старший. Маленький такой, лысоватый.
— Иванок, — говорит. — Иванок-поткиванок.
Вежливо так. Вроде: извините. Мол, ложная тревога. Отбой. Ошибка вышла. Мы приняли, мол, вас за кого-то другого. Вы приняли нас за кого-то еще…
— Элфтаршак Уссофф? — говорит этот маленький лысоватый японец и так низко кланяется, что даже задевает бархатную портьеру у себя за спиной.
— Чего? — пытается уточнить Тоник.
Японец широким жестом откидывает малиновую штору. За шторой открывается просторный зал. Японец устремляется по проходу между столами, увлекая Тоника за собой. А Тонику на хрена это нужно? На хрена ему эта ихняя столовая для больничных сотрудников? Он этой больничной едой сыт по горло. Но тут японец ложится на левый борт, берет, стало быть, курс к левой стене и останавливается возле одной из секций, устроенной вроде ниши. Стол для шестерых приставлен торцом к стене. За столом сидит Антон в гордом одиночестве. В окружении, следовательно, пяти пустых пухлых, обтянутых темной коричневой кожей стульев, красиво обитых специальными такими мебельными гвоздиками с большими шляпками золотистого цвета.
Белокурая Переводчица фальшиво улыбается. Белокурая Переводчица то и дело торопит: мы можем опоздать, мы опаздываем, уже опоздали.
Ладно. Хорошо. Опоздали. Чего же тогда торопиться? Чему улыбаться?
…А Пешт повсюду развесил сети туманов. И Буда нависла над Дунаем фарфоровыми бирюльками Рыбацкого бастиона. И кирха-церковь, на обломках которой старший сержант Платон Усов, младший лейтенант Платон Николаевич некогда стоял, разглядывая осколки витражей, до сих пор так и не найдена. Так и не обнаружен тот разрушенный прямым попаданием костел-собор. Белокурая Переводчица, молоко тумана, домашняя обстановка издательства «Европа», из которого они так и не ушли еще, подвальчик «Матьяш пиллз», куда они скоро отправятся, намеченный на завтра просмотр модного в этом сезоне фильма «Мама Рома» и послезавтрашняя поездка в Шопрон, в римские каменоломни, — все это, помимо осознанных и целенаправленных усилий писателя Усова Платона Николаевича, сплавляется в его воображении с написанными и еще не написанными фрагментами будущей книги.
Им с Переводчицей постоянно встречаются в пути какие-то люди, которые идут навстречу по туманным улицам, этажам, коридорам, входят и выходят на остановках из общественного транспорта, и среди множества чужих лиц то и дело мелькают знакомые: то разболтанный парень в спортивной куртке и лыжной шапочке, то сердитый и строгий на вид научный работник в кожаном пальто, то молодящийся старик с похотливым взглядом и нервически прыгающей щеточкой седых усов…
Издатель, сидящий напротив в обтянутом серым букле мягком кресле, понимающе кивает, проявляет заметный интерес, помешивает ложечкой остывающий кофе. Платон Николаевич продолжает делиться своими творческими планами. Своими непрестанно ветвящимися идеями относительно книги, которую собирается написать, которую уже пишет. Белокурая Переводчица с трудом переводит его сбивчивую речь, наполненную самыми невероятными ассоциациями. Вид у нее усталый. Взгляд потухший. Синяки под глазами, как после бессонной ночи. Вместо живых красок лица — разводы косметики. Она уязвлена недавно сделанным ей грубым замечанием. Она к этому не привыкла. Она просто убита. Ей выражено недоверие. Ее профессиональное мастерство поставлено под сомнение. Писатель Усов обращается с ней как с последней девчонкой. Как с какой-нибудь путаной Евой…
Переводчица улыбается Издателю через силу, одними губами. Пытается сберечь остатки профессиональной и женской гордости. Переводчица теребит браслет, касается выпуклым крашеным ногтем выпуклой чечевицы крохотных часиков.
— Извините… Нам пора… — говорит она совсем тихо, без прежнего уже напора в голосе.
И даже не так уверенно встряхивает своей золотистой гривой.
Платон Николаевич упирается ладонями в бугристое букле подлокотников кресла. Платон Николаевич поднимается. Издатель тоже ставит пустую кофейную чашку с черным осадком на журнальный столик. Встает. Они говорят друг другу приятные слова. Белокурая Переводчица переводит. Подробно. Детально. Дотошно. Со всеми оттенками смысла. Что в данном случае совсем уж не обязательно.
На улице мелкий дождь. Изморось. Туман. Асфальт тускло светится. Тепло. Парит. Почти как прохладным летом перед грозой. Хотя на улице сейчас европейская зима. Хотя на улице европейская весна. Они садятся в трамвай, в автобус или в автомобиль. Возможно, спускаются под землю — в метро, если только станция подземки находится рядом. Или даже идут пешком.
Еще половина пятого. Еще без пятнадцати пять. Без десяти. Еще уйма времени, и нечего было торопиться. Еще можно прогуляться по улице, ведущей к Дунаю, остановиться возле одной из витрин с женскими украшениями. Судя по всему, Платон Николаевич собирается сделать переводчице дорогой подарок. Смягчить нанесенную обиду. Восстановить атмосферу доброжелательности. Вернуть былую любовь. Он собирается сделать это из самых добрых чувств, без всяких задних мыслей. Как отец — дочери. Как известный старый писатель — своей молоденькой секретарше. Как муж — жене, любовник — любовнице…
Из сплошного тумана выступает начало моста — вздыбленные переплетения стали. И вот они снова вдвоем на улице, одни во всем городе, в целом мире.
Платон Николаевич покашливает. Он плохо переносит сырой будапештский климат, влажный будапештский воздух. Переводчица берет его под руку, льнет к плечу. Переводчица вполне оценила его искреннее желание, его благородный порыв. Да, они непременно зайдут в этот магазин, но только не сейчас — потом. Это извечное женское «потом».
— Нам пора, — интимно шепчет она, горячо придыхая, благоухая терпкими духами.
Совсем как его жена. Тут не только сходство имен — поразительное внешнее сходство. Как бы даже сходство физиологии. Временами даже такое впечатление, что это именно она и есть.
Им опять овладевает неистребимое, паническое, навязчивое желание — бежать. Бежать во что бы то ни стало, неважно куда. Но Переводчица крепко держит: не вырваться.
Невыносимо! Бессмысленная поездка. Пустое времяпрепровождение. Зачем ему эти встречи, приемы? Эти опустошающие разговоры. Зачем эта женщина?..
Будапешт в молочной дымке. Стальные, разъеденные непогодой конструкции моста вязнут в тумане, в мутном крахмальном растворе.
Они входят в неказистый подъезд. Платон Николаевич помогает даме раздеться, сдает рыжую кожаную куртку в гардероб. Раздевается сам. Переводчица причесывается перед зеркалом, раздирает щеткой спутавшиеся золотистые пряди.
По узкой лестнице они спускаются в подвал. Три официанта в белом и черном встречают их. Из-за малиновой бархатной портьеры появляется маленького роста пожилой метрдотель с прилизанными редкими волосами.
Их торжественно вводят в зал. В сопровождении метрдотеля и двух официантов они подходят к столу, за которым уже сидят двое.
Платон Николаевич плохо видит. Очки запотели. Все как в тумане. Но тут картина просветляется, и Платон Николаевич сразу узнает.
— Подпольные люди! Кхе! — севшим вдруг от волнения голосом восклицает он.
— Привет, стронцо!
— Здравствуйте, — говорит доктор Кустов.
Переводчица в растерянности. Ее прекрасные глаза мечутся по раскрасневшемуся лицу. Встреча по протоколу, а тут двое лишних — и один из них, как видно, тот, о котором говорил Платон. Интересно, который?..
— Ё-мое, мы тут с голоду помираем. Сколько можно ждать?
Антон Николаевич передвигается вдоль стола ближе к стене, освобождая место для дамы. Тоник, сидевший напротив, делает то же самое.
Появляется хозяин приема — Редактор. Редактор и его молодая сотрудница в сопровождении трех черно-белых официантов, замыкающих шествие. Плотный, сангвинического склада Редактор — большой человек на фоне измельченных предметов, образующих дальнюю перспективу зала, — приветствует сидящих за столом улыбкой банкира. Пожимает руку Переводчице. Пожимает руку Платону.
— Разрешите представить…
— Очень приятно…
Редактор представляет гостям свою сотрудницу. Переводчица переводит:
— Сотрудница отдела русской литературы…
Сотрудница улыбается. Платон говорит:
— Кхе! В общем-то мы, так сказать, знакомы…
Тоник мнется у себя в углу.
— Ирэн!.. — выдыхает он наконец, когда подходит его очередь быть представленным.
Вот вы и снова собрались вместе — сильнейшие представители человечества: рыцари, подлецы, импотенты, повелители, властелины и в двадцать, и в сорок, и в шестьдесят лет. И вместе с вами — ваши женщины. Догадываетесь ли вы, что думают они о вас? Вы, вечно молодые ничтожества!
Это ведь только на первый взгляд вы разные. Вы только хотите быть разными, казаться блондинами и брюнетами, людьми умными и значительными, атлетами и интеллигентами, героями и суперменами, а на самом деле все вы на одно лицо, все одним миром мазаны. И цена вам, нынешним, — ломаный грош даже в базарный день. Есть только один среди вас — действительно умный, нежный, страстный и добрый, необыкновенный и удивительный, на других совсем не похожий. Единственный, кто умеет любить, преклоняться перед женщиной, боготворить ее. Кто умеет ценить ее верность и преданность, в ком не иссякают благородство, великодушие и честь. Но где его встретить, найти? А встретив, как удержать?
Каждый из вас — это только немой инструмент. Лишь женщина способна извлечь из него достойную, совершенную, божественную музыку. Всегда ли вы, больные самомнением, зараженные ленью, немощью, идеей мирового господства, помните об этом? Смирите гордыню, вернитесь к домашним очагам! Ибо, если не вернетесь и не раскаетесь, вас ждет жестокая одинокая старость и долгая мучительная смерть. Вы умрете как бездомные собаки, и некому будет даже подушку поправить, даже закрыть вам глаза.
Молите же о пощаде! На колени!
-ГЕН ШУЛЕПНИКОВУ-
ЗАПРАШИВАЕМЫЙ ВАМИ СПЕЦИАЛИСТ СПИСКАХ СОТРУДНИКОВ НАШЕГО ИНСТИТУТА НЕ ЗНАЧИТСЯ
…с прискорбием сообщает о трагической гибели жены… Светлая память… навсегда…
Сосиску вам в рот! Ва фан куло!
Уважаемый Платон Николаевич!
В связи с истечением срока действия издательского договора на Ваш роман о дружбе и сотрудничестве ученых социалистических стран, заявленный под названием «В ПОЛЯРИЗОВАННОМ СВЕТЕ», прошу в десятидневный срок…
— В общем, так, — говорит Тоник, доставая из кармана затиснутой между стулом, на котором он сидит, и стеной куртки подарок — кубик Рубика. — С кем поспорим на сотенную, что я соберу его за десять минут?
Разрушенный этой репликой разговор за столом скисает. Завязавшийся диалог между писателем Усовым и Редактором прерывается. Укоризненный взгляд Переводчицы, зацепив Тоника, соскальзывает куда-то вниз с немым осуждением. Редактор переключается на меню. Обращается с каким-то вопросом к Переводчице.
— Он спрашивает, — переводит она, — что вы будете пить? В качестве аперитива.
— В качестве чего? — настораживается Тоник.
— Ты что будешь пить? — повторяет вопрос Антон Николаевич.
— В смысле безалкогольного, что ли?.. Фанту. И если можно, мороженое.
Переводчица переводит. Редактор смотрит на Тоника. Улыбается не без лукавства.
Три официанта, склонившись, ждут. Редактор держит перед ними речь, загибает пальцы по очереди. Переводчица вторит Редактору. Что-то добавляет. Аранжирует его речь. Аккомпанирует.
Ирэн включается в дискуссию. Дискуссия идет на непонятном языке. Ее участники чему-то радуются, над чем-то смеются, а официанты все записывают и записывают. Сразу трое. Для пущей важности. Или надежности. Для лучшей сохранности информации — так это надо, видимо, понимать.
Платон не понимает ни слова. Ни уха ни рыла, так сказать. Кхекает. Цветные грани кубика Рубика осколочно мелькают в углу закутка. Тоник собирает кубик на скорость. Тоник собирает кубик на спор. Только неизвестно, с кем он спорит. И уж совсем непонятно — на что.
— Он хочет вам кое-что предложить, — обращается Переводчица к Платону с каким-то загадочным выражением лица.
Три официанта удаляются, уходят строем. Редактор победоносно оглядывает присутствующих, точно беркут, которому с самой высокой вершины видно все. Его гладкое сангвиническое лицо кисти какого-то знаменитого фламандского художника — только не сразу сообразишь, какого именно — сияет. Чуть приплюснутая, решительной лепки лысина розовеет в предвкушении.
Он сидит с края стола, у прохода. Платон — напротив. Обе Высокие Стороны обмениваются многозначительными, доброжелательными, ничего не значащими взглядами. Не столько даже из-за языкового барьера и ожидания обещанного сюрприза, сколько из-за не определившегося пока характера предстоящей беседы. Переводчице нечего переводить.
Антон Николаевич вглядывается в ее лицо. Нет, быть того не может.
— Ты?.. Здесь?..
Переводчица не слышит. Не реагирует. Все ее внимание — на нейтральной полосе, разделяющей Высокие Стороны. В данный момент она сосредоточена на том, как перевести на общедоступный язык их взгляды, их немой разговор.
— Ирина?!.
В горле пересохло. Шершавый язык прижарился к нёбу.
Наконец она поворачивает голову в его сторону. Теребит браслет миниатюрных часиков. Смотрит и не видит. Вдруг узнает. Да, это она, Ирина, бывшая жена.
— Вот… Вышла замуж… Выучила язык… Работаю переводчицей…
И уже опять ничего не шевелится в его душе. Только, остается какой-то неприятный привкус, осадок.
— А Клоник где?..
Тем временем Высокие Стороны продолжают обмениваться красноречивыми взглядами. Взглядами-загадками. Взглядами-предположениями. Взглядами-соображениями. А Тоник в своем углу по-прежнему остервенело крутит кубик Рубика. Губы шевелятся, дергаются от напряжения. Темные очки сползли. Одна грань почти уже получилась, сложилась, сошлась. Сидящая прямо напротив Переводчицы Ирэн с восхищением наблюдает за нервными, точными движениями его быстрых пальцев.
Обе женщины чем-то неуловимо схожи. При всем, казалось бы, внешнем различии. Одна отражается в другой как в мутном и, может, не очень ровном зеркале.
Появляются четверо официантов. Медленно подплывает на их руках нечто, сокрытое салфеткой, на блестящем подносе. Медленно причаливает другой поднос — с рюмками. Двое сопровождают. Двое страхуют. Один — тайное, другой — явное.
Метрдотель склоняется перед Редактором, срывает покров с тайны. Тот бережно берет матовый, темный, будто закопченный вековой копотью пузатый сосуд с блестящего подноса. Разглядывает этикетку. Изучает качество стекла. Прикидывает вес. Надувает губы. Важно тяжелит подбородок. Кивает со значением.
Там, за темно-серым, за темно-зеленым бутылочным стеклом, извлеченным, как видно, из глубоких, сокрытых от непосвященных подвалов, плещется на самом дне нечто, едва различимое. Редактор причмокивает со значением. Редактор говорит: иген[72]. Официанты вдруг оживают, оживляются, начинают ловко манипулировать стеклянными предметами.
Драгоценного нектара хватает как раз на две маленькие рюмки. На две мельчайшие микродозы. Как раз только на то, чтобы Редактор и Писатель могли отведать, причаститься, приобщиться, сподобиться, можно сказать, питья богов. Двум остальным мужчинам — Антону Николаевичу и Тонику — наливают что-то бесцветное. Бесцветное и пахучее. Пахучее и общеупотребительное — как каким-нибудь простым мужикам. Как извозчикам, лакеям, половым или почтальонам, вовремя доставляющим телеграммы. Им наливают это из простой бутылки, не освященной редакторским вниманием. Наливают, даже не спросясь. Если, конечно, они не возражают. А как, интересно, могут они возражать? Перед дамами в тот же миг вырастают бокалы. Скорее всего, с апельсиновым соком. Или с фантой. Стырили, стало быть, идею у Тоника.
Редактор сначала только нежно трогает, потом поднимает сосуд с нектаром. Осторожно нюхает. Прикрывает глаза. Открывает глаза. Снова нюхает. Писатель пытается делать то же самое, по аналогии, так сказать, но только с открытыми глазами — из опасения пролить из рюмки или пропустить что-нибудь интересное. Пропущенное трудно будет потом описать. Тоник откладывает кубик в сторону. Антон Николаевич выпивает свою порцию залпом. Редактор медлит, растягивает удовольствие, перекатывает в пальцах граненую ножку. У Писателя Усова все это получается, конечно, не так складно, не так изящно, не так артистично. В конце концов ему не хватает терпения. Он не выдерживает и действует более решительно. По старой армейской привычке. Берет пример с Антона Николаевича.
Официанты в шоке. Официанты оторопело смотрят Писателю в рот, будто ждут, когда оттуда вылетит огромная птица. Птица-феникс. Или даже жар-птица. Но птица не вылетает. Официантам нечасто приходится видеть такое: когда в глотке клиента разом исчезает средний двухдневный заработок служащего. Примерно пять обычных обедов. Обедов или ужинов — это не так уж и важно.
Нанюхавшись вволю, Редактор наконец пригубливает нектар. Редактор отпивает микроглоток от микродозы. Затаив дыхание, официанты смотрят теперь в рот Редактору.
— Х-ыы… — медленно, со значением выдыхает Редактор, и официанты мысленно выдыхают вместе с ним.
Их лица облегченно расслабляются. Птичка вылетела. В рюмке не убавилось. Редактор удовлетворен. Официанты удовлетворены вдвойне. Все в полном порядке.
Тоник снова берется за кубик. Кубик опять начинает поскрипывать в его руках. Будто мнут новую, натуральную кожу.
Редактор спрашивает: что будете есть на первое? Редактор интересуется: что предпочитаете на второе?
Ничего особенного: приносят какой-то суп. Ничего исключительного: приносят пупырчатое крылышко старой утки. Сплошная кожа. Сплошные кости. Обычная столовская еда. Обыкновенная ресторанная. Только стоит в сто раз дороже. В сто или даже в двести — Тоник, признаться, так и не усек. Только обслуживает взвод официантов. Вот тебе и весь шик, мамма мия. Вот и вся фирма, порка мадонна!
— Как дела, Ирэн? — спрашивает Платон Николаевич. — Когда должна выйти книга на венгерском?
Теперь уже его вопроса не слышит Ирэн — так увлечена она Тоником. В данный, конкретный момент тем, как ловко собирает он кубик Рубика. Тоник такой необычный. Тоник такой симпатичный. Тоник такой умный и мужественный. Рядом с ним любая женщина почувствует себя настоящей, истинной женщиной…
…Платон Николаевич подносит обыкновенную ложку с обыкновенным супом ко рту. В подвале душно и дымно. Ядовитым пламенем горят витражи. Суп невкусный. Осточертели комплексные обеды. Платон Николаевич собирается позвать Машу, попросить принести что-нибудь порционное, но тут же забывает и вместо этого вновь продолжает мысленно расставлять фигуры будущей истории, продумывать мотивировки, раздавать роли главным и второстепенным лицам, идеальным героям и отрицательным персонажам, а также многочисленным участницам массовок Праздника Свободы и Дня Независимости…
Тоник скрипит кубиком, тяжело дышит. Даже лоб от натуги вспотел. Вот уже и вторая грань близка к завершению. Но, к сожалению, вкрался один лишний квадратик другого цвета. Частичными мерами его уж теперь не удалить. Терапевтическими средствами положения не исправить. И тогда Тоник решительно разрушает созданное с таким трудом, вновь раскручивает кубик на мелкие цветные осколки.
Вот это упорство! — восхищается молодая красивая женщина, сидящая напротив Тоника. Вот это решительность! Так может действовать, конечно, лишь стопроцентный мужчина! Только самый настоящий ковбой-плейбой.
Ирэн предельно возбуждена. Ирэн оглушена, ослеплена. Ирэн расслабилась в любовной истоме. Стоп-кадр: портрет одалиски. Рисунок фломастером. Ню.
…Пустая тарелка стоит на столе перед Платоном Николаевичем. Напротив сидит Незримый Внутренний Редактор, его друг, его враг, его неотвязный двойник. Современный фламандский тип. Портрет работы неизвестного мастера. Сангвиник в аккуратно завязанном галстуке и в рябеньком пиджаке. Белейший воротничок перетягивает багровую шею чревоугодника.
Платон Николаевич мысленно вычеркивает весь эпизод с обнаженной. Платон Николаевич мысленно вычеркивает даже упоминание о «ню». Про себя он одевает Ирэн в соответствии с обстановкой торжественного приема по протоколу в фешенебельном ресторане «Матьяш пиллз», возвращает ее за стол, сажает между Антоном Николаевичем и Редактором, мысленно рвет рисунок фломастером, а также все рисунки Тоника на подобные темы и вариации, ибо прекрасно знает, что Незримый Внутренний Редактор все равно не даст их ни выставить, ни описать. Кхе!..
Чуткое ухо официанта опять склоняется к ветчинно-окороковым губам Фламандца. Черная бабочка порхает над скатертью. Фламандец-редактор плотоядно изучает новую этикетку. Редактор пробует что-то новенькое. Причмокивает. Дегустирует. Оказывается, не то.
Приносят еще, но и на этот раз Редактор сомневается. И на этот раз он не уверен.
Четверо удаляются. Четверо приближаются. Редактор причмокивает и вновь отвергает. Такая у них игра. Синхронные движения. Неясные условия. Непредугадываемые ходы.
Четверо движутся как один. Редактор пригубляет, кивает, берет в руки, постукивает ногтем по стеклу, изучает, еще раз пробует на вкус, что-то говорит.
А Тоник знай свое: сворачивает, скручивает, перекручивает кубик Рубика: крак! крэк! хряк! хрясть!..
Чудо-кубик! Игрушка века. Забава для всех: для маленьких и больших. Кубик-арлекин. Кубик-хамелеон. Кубик-оборотень. Сплошные превращения, не успеваешь глазом моргнуть: белого — в синее, синего — в желтое, желтого — в красное. Двадцать секунд — мировой рекорд.
Тоник крутит-вертит-вращает кубик, гоняет по граням цвета. Редактор рассуждает о литературе. Называет имена и произведения, загибает пальцы. Писатель слушает, внимает, исподволь поглядывая на Тоника — скоро ли у него там наконец получится? Пока же получается только вот что: на глянцевой, фасеточной, зеркальной поверхности кубика четыре официанта превращаются сразу в сто.
И вот их обслуживают уже сто официантов, и тьма народу вокруг, хотя ресторан почти пуст. И вот уже одно изображение дробится на тысячу. Тысяча одинаковых изображений-отражений, как в граненом стеклянном пасхальном яичке. Миллион одинаковых лиц. И вот уже Тоника не отличить от Антона, Антона — от Платона. Платона — от Фламандца. Фламандца от Редактора. Редактора от Писателя…
А тут еще сплошная неразбериха в семейных положениях, семейных отношениях, психологических осложнениях. Все разводятся — тотальное бедствие. Все тоскуют о том, что утратили: о молодости, любви, свободе. Кто о чем.
Все уже чувствуют и мыслят по-новому, а живут по-старому и никак не могут понять, что же это такое с ними творится.
И в то же время — все всё как бы знают теперь. Все ученые. Страшное дело. Сосиску им в рот!
Все всё вроде бы понимают.
То есть понять вообще ничего невозможно. Кхе!
Люди разучились удивляться, восхищаться, преклоняться. Люди не научились еще общаться на новом, естественном для них теперь языке. Устали люди. Объелись, а не насытились. Облились, а не утолили жажды. Кубик Рубика — единственная отрада. Почти естественная отдушина. Да где его достанешь в Москве? Спасибо Антону. Хороший человек. Добрый. Отзывчивый. Ну что ты!.. Клевый такой мужик…
— Между прочим, братцы, — в который уже раз перебивает Тоник Редактора, еще не кончившего рассуждать о жизни и о литературе, — надо все-таки совесть иметь…
И рвет своими молодыми зубами белое, жесткое, несъедобное, спрятавшееся под толстой пупырчатой кожей старое утиное мясо. Прихлебывает из бокала какой-то желтый пузырчатый безалкогольный напиток. Дает время созреть этой самой призрачной, неуловимой совести в душах сотрапезников.
Все с удивлением и интересом поворачиваются в сторону Тоника. Редактор вежливо-недоуменно вскидывает брови. Сидящая прямо напротив Ирэн Белокурая Переводчица шокирована. Вот-вот с ней случится истерика.
— Сколько времени можно собираться? — продолжает Тоник и делает несколько выразительных крупных глотков. — Он ведь там совсем один, стронци! Оголодал, охлял небось на больничных харчах… Тогда уж домой забрать его надо, что ли…
— Что за вопрос! Кхе! Надо пойти, навестить! — самым решительным образом поддерживает его Платон Николаевич. — Обязательно! Кхе! В ближайшее же время. На ближайшей же неделе.
Антон Николаевич тоже согласно кивает, прожевывая трудный кусок.
— Только чтобы железно, мужики, а? Без булды́!..
До доктора Вароша Антону Николаевичу удалось дозвониться только в девятом часу вечера.
— Ты где до сих пор пропадал? — раздался в трубке бодрый, приветливый голос.
Антон Николаевич не сразу даже узнал Петера. Давно не виделись, не разговаривали.
— Да тут, в подвальчике «Матьяш пиллз», — ответил Антон Николаевич, пытаясь догадаться, откуда это Петер Варош узнал о его приезде. — Прием был. Банкет по протоколу…
— Так я тебя жду.
Самое же непонятное и удивительное заключалось в том, что на этот раз Петер говорил совсем без акцента.
— Поздно уже. Встретимся завтра.
— Какой поздно!
— А где я тебя найду?
— Как выйдешь на набережную, сразу свернешь налево. Увидишь большой черный дом.
— Академия наук, что ли?
— Ну да, академия…
Повесив тяжелую трубку на рычаг, Антон Николаевич вернулся к поджидавшим его на улице. Участники встречи в «Матьяш пиллз» прощались. Дождь перестал. Сырая мгла опускалась на землю. Редактор в плаще и шляпе выглядел теперь маленьким, обыкновенным, даже, пожалуй, затрапезным человеком. Здесь, у подножья тонущего в ночной дымке моста, менялись все размеры, объемы, пропорции. Платон благодарил Редактора за радушный прием. Переводчица улыбалась всем сразу. Потом разошлись в разные стороны.
Антон Николаевич пошел налево, как и велел ему Петер Варош. Редактор — прямо через улицу, перпендикулярно мосту. Переводчица и Ирэн захотели проводить Платона и Тоника до гостиницы.
Когда, расставшись с женщинами у подъезда «Астории», двое последних поднялись к себе на этаж, кто-то догнал их и окликнул. Сгорбленная горничная в белом переднике показывала скрюченным пальцем в глубь коридора и лопотала что-то непонятное.
— Чего она?
— Не знаю, — сказал Платон. — Номер оплачен. Может, это твои дела с Белой Будаи? Кхе!
— Гляди-ка! Запомнил…
Тоник ухмыльнулся, довольный. Горничная залопотала еще проворнее.
— Будаи… Будаи…
— Сейчас, — сказал Платон. — Одну минуту.
— Айн момент, — перевел Тоник. — Туалет. — И захлопнул белую высокую дверь с бронзовой витой ручкой прямо перед носом горбуньи.
— Сколько сейчас? Кхе! Который час?
Часов нигде поблизости не было.
— Наверное, около девяти? Кхе!
Скинув пальто и велюровый пиджак прямо на кровать, Платон отправился в ванну. Вскоре оттуда донеслось жужжание электробритвы, неясное пение, и вот уже писатель Платон Усов, побритый, умытый и вытертый, вышел в одной майке и трусах, по-военному быстро натянул брюки, достал из чемодана чистую белую рубашку, надел ее и, втянув живот, принялся законопачивать подол, не догадываясь или просто ленясь расстегнуть пояс.
— Ты куда это собрался, стронцо?
Платон не ответил.
— Слышь? Тебе не надо туда. Я сам схожу.
Платон продолжал вслепую завязывать галстук, перекидывая и выводя конец на плотный узел, как это было модно несколько десятилетий назад.
— Слышь? Сейчас так не носят. Давай покажу.
— Это неважно. Кхе!
— Лучше садись роман свой пиши.
— Почти уже написал.
— Уже?
— Только записать осталось.
— Тогда кончай.
— Как раз сегодня и собираюсь. Кхе!
От Платона несло реликтовым шипром. Будто из парикмахерской.
— Это не тебя — меня вызывают, слышь? Кадр тут один наклюнулся. Есть договоренность. Ты будешь лишним…
Платон взглянул насмешливо. Тоник рассвирепел.
— Сказано — не ходи! Не лезь куда не просят. Поня́л? Ва фан куло!
Платон тем временем надел свой черный велюровый пиджак, застегнул на одну пуговицу, повертелся перед зеркалом возле шкафа, снял несколько ворсинок с лацканов, проверил ладонью качество бритья, пошевелил подстриженными усиками, остался доволен. Вид у него был торжественный и взволнованный.
— Это тебе туда незачем идти, Тоник. Номер ведь на мое имя. Кхе!
— Ну и дурак! Придурок… Рахит психованный… Террорист контуженый… Иди-иди…
Тоник по-заячьи дернул носом, на котором снова с некоторых пор красовался «бутон лямур». Поправил очки. От обиды и чувства собственного бессилия на глаза его навернулись слезы.
Горничная терпеливо ждала за дверью. При появлении постояльцев она тотчас сорвалась с места и почти побежала, мелко перебирая кривыми ногами в белых носочках. Красная ковровая дорожка кончилась. Резко повернув, коридор сменился бесконечно длинным переходом, ведущим как бы в другое, недавно, судя по всему, пристроенное здание. Скромный фасад небольшой старой гостиницы для иностранных туристов скрывал, по-видимому, значительные коммунальные ресурсы. Горничная резко остановилась у одной из дверей, будто у нее разом кончился завод. Они вошли.
Александр Григорьевич Скаковцев поднялся из-за стола навстречу. Возле самого окна с темными, но уже, по случаю позднего времени, просветленными стеклами, с совершенно убитым видом сидел на стуле Антон. Кожаное пальто на нем было расстегнуто. Кондиционер не работал. Мышиного цвета пиджак Александра Григорьевича висел, небрежно накинутый на спинку рабочего кресла. Рукава свисали так низко, что почти касались пола.
— Вот и прекрасно, что без опозданий.
Тоник вскинул запястье, обнажил часы с белым циферблатом и черными цифрами по кругу. Там, на циферблате, было написано: «Wostok». И совсем внизу, очень мелко: «17 jewels».
— Без десяти девять, — объявил во всеуслышанье Тоник.
— Так у тебя, оказывается, есть часы? Кхе!
— Ну!
— Почему же раньше молчал? — Платон взял Тоника за руку. — Покажи.
— Семнадцать джевелз, — сказал Тоник. — Фирма́.
— Семнадцать дьяволз?
— Джевелз, стронцо, — поправил его Тоник.
— Вот я и говорю, — сделал вид, что не расслышал, Платон. — И зачем столько? Кхе!
— Ты что, стронцо, по-английски не понимаешь?
— У меня никогда в жизни не было часов, — признался Платон.
— Пить не желаете?
Александр Григорьевич открыл дверцу встроенного шкафчика, выставил на стол три бутылки фанты.
— Я уже коротко проинформировал Антона Николаевича…
Александр Григорьевич заложил руки за спину, в задумчивости прошелся по кабинету туда и обратно.
— Да вы садитесь. Садитесь. В ногах правды нет… В общем-то, теперь можно уже не пускаться в пространные объяснения. Достаточно будет сообщить вам о принятом сегодня днем на расширенном заседании Коллегии окончательном решении по вашему делу и провести, что называется, его в жизнь… Если сможете, то постарайтесь все-таки понять, оценить нашу объективность и беспристрастность…
Пока Александр Григорьевич говорил так, Тоник рассеянно тыкал одним пальцем в мертвые кнопки пульта, чтобы хоть чем-то занять мешающие руки. Антон нервно крутил кожаный пояс пальто, а Платон, сосредоточив все внимание на блестящем носке своего лакированного туфля, чуть шевелил им и изредка клацал вставной челюстью.
— В прошлый раз, Антон Николаевич, мы договаривались о том, что вы примете безотлагательное решение относительно известного вам вопроса, касающегося двух известных женщин… Такового решения вы не приняли, но теперь это даже и не принципиально, поскольку наша точка зрения несколько переменилась… Вы же, Платон Николаевич…
— Насчет баб, Сань, ты зря, — перебил его Тоник. — От баб им обоим очень даже крепко досталось…
— Собственно, у меня по этой части — никаких претензий, — живо откликнулся Александр Григорьевич. — И отзывы окружающих самые благоприятные. И результаты проверки… Какие могут быть претензии? Всю жизнь каждый из них любил и был верен одной женщине. Вот, пожалуйста… Полный список ее имен… Фотографии разных лет… Никакой подтасовки… Все проверено досконально по отцовской и по материнской линиям — вплоть до авункулата…[73]
— По части
— Значит, обвинение в убийстве снимается? Кхе!
— Отчего же? — вкрадчиво возразил Александр Григорьевич, проводя ладонью от обширного покатого лба до острой, сходящейся на конус макушки, на которой курчавились как-то вдруг заметно погустевшие и потемневшие волосы. — Вы убили… Никаких сомнений… Убили идеал… Обобщенный, так сказать, образ… Убили в здравом уме и трезвой памяти и потому приговариваетесь. Обвинение, кстати, выдвинуло против вас пять пунктов: преднамеренное убийство, незаконное проживание под разными именами, отягощенное нарушением паспортного режима, перерасход энергии и засорение Каналов Связи.
— Как-то глупо приговаривать сразу троих по одним и тем же пунктам… Антинаучно…
Лицо у Антона Николаевича стало белым как мел. Было видно, чего стоило ему самообладание.
— Не троих, а двоих, — сказал Тоник, глядя исподлобья. — Я не в счет. Поня́л?
— Да, — подтвердил Александр Григорьевич, — одному из вас решено сохранить жизнь. — И, словно бы в подтверждение своих слов, он постучал по столу торцом карандаша, как это делал обычно профессор Грант Мовсесович Петросян. — Мы его оформим как Кустова. Собственно, все документы готовы. Осталось только, уточнить возраст. И конечно, уплотнить время за счет… Ну вы меня понимаете. Особенно вы, Антон Николаевич…
Тоник сорвался с места, принялся паясничать:
— Так что все, ребята. Аривидерчи… Гуд бай… Ва фан куло!.. Между прочим, я ведь предупреждал тебя, пи-исатель… Пеняй теперь на себя, лишенец…
— Какой же ты все-таки негодяй! — медленно, отчетливо, хотя и мелко дрожа всем телом, произнес доктор Кустов. — И вы тоже. Петер Варош… — ядовито усмехнулся он, не глядя в сторону Александра Григорьевича.
— Ну это лишнее… Взаимные оскорбления… Обвинения… Хотя, конечно, мне ваш обычай ругать друг друга перед ответственным испытанием… Перед экзаменом на… Это ведь вам не опыт в пробирке…
Александр Григорьевич привычным жестом попытался распрямить непослушные вьющиеся волосы. Только сейчас все трое заметили, что на нем белый медицинский халат. И руки в карманах. И большие пальцы не помещаются, торчат наружу.
— Я только хотел узнать, уважаемые… Ваши последние желания… И потом еще вот… Мы могли бы договориться о способе… Хотя он и не имеет принципиального значения… В любом случае это совершенно безболезненно. Полная анестезия…
— Дай-ка твой кубик, приятель. Кхе!
— Это ваше последнее желание?
— Да.
Тоник, вопросительно взглянув на Александра Григорьевича и не заметив возражений с его стороны, достал из кармана куртки кубик с отдельными вкраплениями инородных цветов на одноцветных гранях, которые ему так и не удалось устранить во время приема в ресторане «Матьяш пиллз». Платон повертел игрушку, что-то соображая, потом решительно сдвинул, несколько раз повернул. Крэк! Крэк! Крэк! — проскрипел кубик. И еще раз: крэк! Все цвета оказались на месте, каждый на своей грани.
Александр Григорьевич вопросительно взглянул теперь на Антона Николаевича. Он снял белый халат, бросил на стул, потянулся к своему пиджаку, хотя в комнате, пожалуй, за эти четверть часа стало только еще более душно. В то же мгновение Тоник, будто дикая кошка, в один прыжок достиг стола, схватил закрытую бутылку фанты и со всего размаха ударил Александра Григорьевича по голове.
Раздался такой звук, как если бы рубанули тесаком по кочану капусты. На пол полилась желтая пузырящаяся жидкость, и безжизненное тело Александра Григорьевича свалилось с глухим стуком.
— Ну что, мужики?..
Губы у Тоника прыгали. Руки не слушались.
— Оттащим?
Во время всеобщей растерянности Антон хотел было прихватить пиджак Скаковцева — чтобы тот не замерз, пока его будут тащить по улице, что ли? — но Тоник не дал, истошно заорав:
— Дурак? Не волочешь?
— Что? — не понял Антон Николаевич.
— Не трожь, говорю, падла! Положь на место!.. В больницу его! Скажем, что перепил. Сюда он теперь хрен вернется без этого своего пинджака. Без этого дребанного своего мундира он ничто, поня́л?
— Так куда его теперь?
— На Четвертый проспект Монтажников. Может, махнем его на того… Ну… на нашего… У меня там сестра знакомая… Договоримся…
Тоник подхватил стоявший в углу кабинета набитый пузатый портфель, хозяйским глазом осмотрел напоследок комнату, отвинтил от прибора какую-то красивую железяку, сунул в карман, взглянул на всякий случай в окно.
Платон и Антон схватили под руки обмякшее тело и поволокли в сторону лифта.
Обещанное выполняется. Желаемое осуществляется.
Трое направляются к стоянке машин, где белые «мерседесы» соседствуют с черными «волгами». Трое вышагивают по весенней, залитой солнцем маленькой площади Будапешта с белой скульптурной романтической группой в центре…
Трое вышагивают по весенней, залитой солнцем и талой водой Москве.
Тоник в фирменном блейзере — смуглое, худое, мужественное лицо крепкого парня, удачливого коммивояжера, плейбоя-сердцееда.
Антон Николаевич в тройке: весь с иголочки. Супермен от науки.
Платон Николаевич в черном велюровом пиджаке; шелковый бант на шее. Цветущий вид. Уверенный взгляд. Знаменитый писатель в расцвете славы.
А им навстречу — по улицам, мостам, площадям, эстакадам наперерез и не пересекаясь с ними, как бы сквозь них, по развязкам надземных, надводных, подземных путей сообщения — движутся их женщины, жены, любимые девушки в легких и ярких весенних платьях, в благоухании парфюмерных испарений, с влекущими, улыбающимися лицами, с подернутыми загадочной поволокой глазами. Они идут им навстречу, на встречу с ними, настоящими мужчинами, людьми дела, кавалерами успеха, красивыми, сильными и молодыми. Медсестра Ирочка — воздушная как пена — кадр что надо. Переводчица Ирэн — сдержанный спортивный стиль. Возлюбленная муза писателя Усова — эфемерное, бесплотное создание, сотканное из звуков музыки. Ну и так далее…
Они идут на свидание, с работы и на работу, в магазин и парикмахерскую, в суд и больницу. В любом случае, однако, они идут туда, где их ждет триумф. Они идут сочетаться законным браком, разводиться, судиться, принимать награды, жаловаться, любить…
Такой вот образуется парад-алле, оборотная сторона которого — скончавшийся после тяжелой продолжительной болезни, как принято писать в таких случаях, больной палаты № 3 отделения кризисных состояний.
Глаза бы на него не смотрели: сущий скелет. Высохшее тело мумии, резко выступающие скулы, глубоко проваленные глазницы, впадины на висках. Такого перед похоронами, если, конечно, имеются друзья, родные и близкие, то есть если есть кому хоронить, — еще приводить и приводить в порядок. А лучше тихо и незаметно, без пышных церемоний, отправить его туда, куда отправляются все в назначенный день и час.
Пускай мертвые хоронят своих мертвецов. Живых он больше не интересует. Внимание живых привлекают те трое. Живые с любопытством и завистью оборачиваются им вслед. Живые хотят походить на них. Хотя бы немного.
Тетрадь с этими заметками была обнаружена среди вещей больного палаты № 3 Отделения кризисных состояний…
…Гляди, наша улица Горького шумит, урчит, бурлит, исходит бензиновой гарью! Мы снова здесь. Все возвращается на круги своя. Но где друзья, школьные товарищи? Где наша школа? Ее больше не существует. Так мало теперь детей в центре, что некого учить. И тот двухэтажный дом, где жила Индира, тоже давно разрушен: на его месте высится гостиница «Интурист». И в переулке, где сам ты жил когда-то…
Давай уж тогда по порядку.
Как полагаешь, с чего начать? Может, старт нашему правдивому повествованию даст одна из маленьких внутрисемейных аварий, из-за которой ты провалялся на больничной койке одиннадцать месяцев? Согласись, что от выбора точки отсчета многое зависит. Тут нельзя ошибиться ни на один факт, иначе утратится смысл событий, перепутаются причины и следствия. К сожалению, кое-что я стал уже забывать, отдельные эпизоды помню смутно.
Ну что ж, обсудим не торопясь…
Попробуй все-таки сконцентрироваться на главном, выбрось из головы лишнее.
Относительно точки отсчета ты абсолютно прав. Попытаемся же нащупать миг полного взаимопонимания и согласия, дабы без сомнений и колебаний в нужный момент надавить на ребристую головку хронометра, зажатого в потной ладони.
Вполне ли понимаешь ты, что последует за этим?
Разумеется. Время тотчас ускользнет из-под нашей власти, подчинившись механически монотонному дерганью стрелки, сосредоточенно-неумолимому бегу дней и лет.
А ты, или я, или оба мы одновременно почувствуем при этом лишь легкий укол. Выступит кровь, набухнет каплей и медленно начнет стекать на рыжую клеенку, если только сестра в белом халате не успеет отсосать ее в трубочку или размазать по стеклу, превратив в ржавый сухой остаток.
Помнишь? Ты был почти взрослым, когда мать однажды проговорилась о некоторых тайных обстоятельствах твоего появления на свет — не то чтобы вынужденно, скорее в силу природной своей несдержанности и обескураживающей многих непосредственности натуры, сохранившейся до преклонного возраста. Однако с той поры обремененности тобою, когда она была еще слишком юна и, по всеобщему мнению, весьма привлекательна, прошло очень уж много лет. И муж ее, твой отец, в те годы был молодым, красивым, полным сил мужчиной с покрытыми густой вишневой эмалью «кубарями» в петлицах гимнастерки офицера бронетанковых войск. Вспоминая, ты будешь, между прочим, всякий раз подчеркивать это обстоятельство, как бы оправдывая ее, жалея себя, еще не родившегося, и нынешнего, уже вышедшего на финишную прямую. Короче, имел место период, возможно совсем небольшой, когда ей захотелось продлить свое безоблачное счастье, внезапно нарушенное ежедневной тошнотой, рвотой, головокружением, отсрочить приход отпущенных судьбой трудностей, ответственности и страданий. Тогда она прибегла к помощи хины, но хина не помогла. То ли горчайший порошок по какой-то причине утратил природную свою активность, то ли женская природа взяла верх, или что-то в последний момент дрогнуло в сердце будущей молодой матери — во всяком случае, ты родился живым и даже, что называется, в рубашке: лишь пигментные пятна на твоем лице всегда будут напоминать о той страшной, таинственной борьбе, которую она вела наедине с собой, и о ее невнятных метаниях. А позже, во время войны, в эвакуации, когда, лишенный материнского молока, ты умирал от голода и болезней, набросившихся на ослабленный хинным отравлением младенческий организм, она вдруг проявила чудеса материнской находчивости, силы и мужества, чтобы спасти тебя. Твой рот забит был белым налетом, ряской смерти, плесенью небытия, ты едва дышал, врачи признали себя бессильными. Тогда твоя мать с отчаянной решимостью сама выгребла указательным пальцем из твоего рта и горла всю эту мерзость и ты задышал ровнее. Какая-то старуха дала за буханку хлеба целебное зелье, мать приготовила питье, и понос прекратился. Словом, тебя можно было счесть вторично родившимся, хотя вряд ли подобное начало следует признать удачным или даже удовлетворительным.
Возможно, именно здесь уместно вспомнить необычную внешность отца, вернувшегося из байдарочного похода. По времени это воспоминание скорее примыкает к периоду, связанному с ожогом ноги, когда ты, трехлетний, совсем лишился памяти, пролежав в больнице около года, нежели к другому ожогу, который был получен уже в зрелом возрасте… Что касается памяти, то она очень странно, совсем по-разному реагировала на страдания организма. Если т а боль почти напрочь отшибла память, то э т а, напротив, всякий раз вызывала ее неуемную активность. Ныне же все живое, попадающее под некое вышедшее из повиновения, бешено вращающееся колесо, рубится в мелкий фарш, и пространство вокруг сочится кровью.
Так зачем нам вдруг понадобился отец с его недолгой, отросшей за месячное отсутствие бородой, как бы нарочно спутанной из рыжих, черных и седых волосков?
Тогда, в шестилетнем возрасте, ты подумал, что кто-то подшутил над ним, торопливо размалевав бороду красками, пока отец крепко спал в своей одинокой палатке на берегу далекой реки. Кажется, это было его первое бегство из семьи, и портрет беглеца запечатлелся в твоем сознании довольно отчетливо: шелковисто-русые, гладко зачесанные назад волосы, серо-голубые крапчатые глаза и скоморошья клочковатая борода, которую ему оставалось только сбрить…
И он — можешь быть уверен — сбрил ее на следующее же утро, видимо не сумев отмыть от краски даже горячей водой с мылом.
Ты ничего не понимал в отношениях отца и матери, лишь ощущал жгучий стыд и страх. Постепенно боль стала обычным твоим состоянием, и потому, наверно, ты так боялся потом жениться, дав себе слово сделать все возможное, чтобы подобного с тобой не случилось.
С другой стороны, э т о коснулось ведь не одной вашей семьи. Если мы выйдем сейчас на балкон, выглянем в окно или пройдемся по улице и встретим сотни разных людей, то многих ли выделишь ты из толпы, чтобы сказать с полной уверенностью: они избежали подобного несчастья и оно уже никогда не обрушится на них?
Тем не менее ты утверждаешь, что твоя история особенная.
В каком-то смысле. Как и твоя.
Что ж, поглядим…
Если готов, начнем. Пожалуй, с больницы?
Стоит ли?
Ну как знаешь…
Не уведет ли нас это слишком далеко? Ведь придется волей-неволей затронуть тему войны, неустроенного быта тех лет, ибо упомянутый несчастный случай, он же авария, когда ты опрокинул на себя котел с кипятком, стоявший на пышущей жаром печке-буржуйке, куда его поставила бабушка, имеет вполне конкретные социально-исторические предпосылки и корни. А тут уж как не вспомнить бабушкины злоключения до и после первой империалистической? И мигом окажемся либо в окопах Галиции, либо на Закавказском русско-турецком фронте. То и другое нам, согласись, ни к чему.
Больницы все равно не избежать.
Коли так, давай начнем, пожалуй, с хирургического отделения, где ты умирал от ожога ноги, а хочешь — с терапевтического: тебя там держали более месяца с подозрением на бронхоэктазию.
Ладно, начинай с терапевтического.
Ты учился тогда в восьмом классе и уже находился в том намагниченном состоянии, когда неизвестно откуда возникает потребность в любви. Это странное состояние, томление, жажда непонятного невольно рождает в разгоряченном воображении целый калейдоскоп образов Прекрасной Дамы, и нет ничего удивительного в том, что однажды ты остановил свой ищущий взгляд на незнакомке из другой, в недавнем прошлом женской школы — на девочке, которая той осенью перешла в ваш класс. Ты почти еще ничего не знал о ней, потому что проболел все начало учебного года, пролежал сперва дома с двусторонним двукратным воспалением легких, а потом угодил в больницу. В письмах одноклассников, которые передавали тебе вместе с яблоками, печеньем и конфетами, — в толстых, как увесистые пачки банкнот, коллективных посланиях, исполненных в той преувеличенно шутливой манере, из которой ты можешь теперь заключить, что состояние твоего здоровья воспринималось ими как весьма тревожащее, даже угрожающее, — стали все чаще мелькать имя и фамилия девочки, внешность которой ты всякий раз с трудом пытался вспомнить.
Что же ты помнил?
Простые коричневые чулки, бледную в прыщах кожу, заплетенные в короткую пышную косу темные с рыжеватым отливом, вьющиеся волосы — наиболее яркую, резко контрастирующую с остальными деталь ее внешности, лоснящееся сзади школьное форменное платье, а также узкую синюшную ладонь на фоне потертого линолеума школьной доски, когда эта вызванная отвечать девочка, державшаяся очень прямо и отчужденно, аккуратно писала на ней мелом. Да, вот еще что. Уже в ту пору некоторыми, а позже большинством, было признано, что у нее великолепная фигура. В десятом классе кто-то из школьных друзей, кажется Херувим, выразил это всеобщее признание в несколько парадоксальной форме, заметив, что если к ее фигуре приставить другую голову, получилось бы именно то, что нужно.
Хочешь сказать, что у нее было некрасивое лицо?
Тут не может быть двух мнений.
Как же оно ухитрилось впоследствии стать прекрасным?
В том-то и загадка.
Пожалуй, действительно стоит начать с больницы. Ведь двумя годами позже о н а тоже лежала там?
Да, с гайморитом.
У нее были сильные головные боли? Что, действительно гайморит?
Вроде бы.
Говорят, когда у женщины ничего не болит, у нее болит голова. Так давай покончим с письмами. Что было в них?
Ее имя и фамилия. Это главное.
Ясно. Они вошли в твое сознание или подсознание как реклама. Промелькнуло несколько кадриков, вмонтированных в киноленту, это заняло всего долю секунды, так что глаз не успел даже зафиксировать, а потом ты отправился в магазин и вроде бы по собственному выбору купил зубную пасту именно той, а не другой фирмы, вовсе не догадываясь, что над тобой совершено насилие. Ты это хотел сказать? Что еще? Напряги память, вспомни.
Несколько забавных сплетен, мелочей школьной жизни. Девочка-зазнайка, с ней никто не дружит, но она в центре внимания класса — и не только вашего 8-го «А», но и 8-го «Б», где учатся дочь генерала, сын дипломата, внук члена правительства и несколько других мальчиков из «хороших семей». Кажется, в тех письмах говорилось как раз об ее тяготении именно к той компании. Действительно, потом она некоторое время дружила лишь с ними, только к ним ходила в гости — в тот известный тебе генеральский дом на другой стороне улицы Горького.
Но ведь это естественно. Ты же знаешь, что дочь генерала стала ее ближайшей и единственной подругой. Помнишь, как ее звали?
Она была самой высокой девочкой в школе, и ее звали Дылдой. Ее мамаша-генеральша, активистка родительского комитета, организовала у себя дома неофициальный салон для избранных восьмиклассников школы. Несмотря на свой огромный рост, Дылда была самоуверенной девушкой со стрижеными светлыми волосами, твердой походкой и хорошеньким страусиным личиком на длинной страусиной шее. Даже в школьной форме и прозрачных, редких тогда, капроновых чулках она походила на капитана баскетбольной команды, на лидера молодежного, профсоюзного или любого другого общественного движения. В возглавляемом ею неофициальном салоне для избранных восьмиклассников бывали, между прочим, ребята и постарше — друзья брата Дылды, которому в день окончания школы отец подарил золотой перстень с каким-то драгоценным камнем. Кажется, молодые люди из так называемых «культурных семей» уж во всяком случае в то время перстней еще не носили, и то был, возможно, один из первых в Москве случаев. Произошло это, скорее всего, в 1955-м или 1956-м году. Сдается, именно тогда брат Дылды одарил своей благосклонностью Новенькую. Индире, конечно, он тоже понравился — иначе с чего бы ты стал ее ревновать?
К нему?
Надеюсь, помнишь, к а к ты ее ревновал… Неужели никогда раньше ты не задавался вопросом: почему вдруг произошел ее резкий отход, вернее, о т т о р ж е н и е от той компании, и простая ли случайность, что как раз в это время она впервые обратила внимание на тебя? Ведь такой резкий поворот — от них к тебе — оказался для нее столь многосторонне болезненным, что девушка впала в полосу мучительных недомоганий. В разное время и с разной продолжительностью у нее потом часто болели голова, уши, сердце, суставы. И еще я хочу напомнить тебе о жуткой истории — попытки изнасилования ее в лифте дома на улице Горького каким-то хулиганом. Как думаешь, почему это не осталось ее тайной? Зачем она рассказала тебе об этом со слезами на глазах, объявившись после трехдневного отсутствия в школе?
Да, это было ужасно.
На самом деле самое ужасное заключалось в том, что именно тогда впервые ты почувствовал неискупимую вину перед ней и ощутил полное свое унизительное бессилие. Ты во всем винил одного себя. Ведь это ты не проводил ее до самой двери квартиры Дылды. Ты не оказался в нужный момент рядом, не защитил…
Думаешь, за ее откровенностью крылся какой-то обман, попытка замести следы греха, ввести в заблуждение?
А ты сам подумай. Во всяком случае, мне кажется, что какой-то изначальный обман постоянно разъедал ее душу.
Ах, исследователь! Твое упорное желание всему найти рациональное объяснение просто смехотворно. Ведь причина ошибок и мучений заключается не в том, что мы чего-то не понимаем или не предвидим, а в непоследовательности, необъяснимости наших чувств и поступков. Пусть твои рассуждения тысячу раз правильны, от этого не легче. Извини, если что скажу не по-твоему, но ту девочку, скромно стоящую у доски в простых грубых чулках, в лоснящемся от долгого сидения за школьной партой коричневом форменном платье, из которого она так и не выросла, ибо созрела гораздо раньше всех нас, молокососов и говнюков, я в обиду не дам. Неужели ты и теперь не понимаешь, седеющий человек, кем была она на самом деле, эта первая твоя любовь?
Она была возрастной болезнью.
В ы с о к о й б о л е з н ь ю.
Какая уж там высота?!. Присмотрись повнимательнее к ее узкой ладони с уверенно зажатым в пальцах кусочком мела. Небось и не догадываешься, что эти синюшные мурашки — явный признак подавленных страстей, предвестие будущих слез и истерик.
По́лно!
Да, да. Тихая бледнолицая задавала из 8-го «А» уже тогда осознала великую несправедливость своего положения. Она была о себе достаточно высокого мнения, чтобы постоянно чувствовать непереносимую униженность прозябания в девятиметровой клетушке, где все спали на головах друг у друга: ее проклятый родителями отец, ее мать, навсегда поссорившая его с близкими из-за несогласия на этот брак, и маленькая белобрысая сестренка, для эмалированного горшка которой едва удавалось выкроить место в одной из немногих щелей. А ты со своей щенячьей наивностью и легкомыслием никогда даже не задумывался над этим — вот главная ошибка, источник будущих бед. Давай же хоть теперь, задним числом, восстановим истинный ход событий. Иначе остаться тебе навек невыросшей улиткой и умереть в той обызвествленной раковине, куда — не станем закрывать теперь на это глаза — она с самого начала пыталась тебя загнать.
Ладно, включай свой хронометр, начнем все сначала.
Что представлял ты собой в четырнадцать лет — точнее, к первому сентября тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, когда в ваш класс впервые вошла Новенькая с бледным одутловатым лицом и перевязанной щекой?
У нее болели уши.
Воздай же хвалу ей за мужество. Далеко не всякая девочка отважится предстать перед классом в столь уродливом виде. Вспомни! Она ведь была не то чтобы даже печальна или сосредоточена на собственной боли — просто существовала отдельно, сама по себе, как айсберг. И если бы тебе сказали, что нынешней зимой ты втюришься в нее, это прозвучало бы как злая шутка. После Красотки, что осталась на второй год, тем самым навсегда избавив тебя от нежной сердечной боли и трепетного чувства, уже претендовавшего на звание любви, увлечение Новенькой означало бы явную деградацию, потерю достигнутого уровня, утрату завоеванных позиций. Поэтому в тот день, 1 сентября 1955 года, ничего, кроме жалости, Новенькая-Уродина не могла вызвать в твоем сердце. Тебя же она, по-видимому, просто не заметила.
Как, впрочем, и остальных.
Кем ты был? Кем и чем? Троечником, посредственным учеником, тщащимся, но неспособным — середняком в лучшем, улучшенном своем варианте.
Что ж, прекрасное определение! В духе тех лет.
Правда, ты вел дневник. Пробовал писать стихи. Уже само по себе это как-то выделяло, возвышало тебя…
И на том спасибо.
Ты уже стрелял из отцовского охотничьего ружья. Был влюблен…
Да, в Красотку Второгодницу.
Пережил первое разочарование.
Да, ты знаешь, я разочаровался в ней.
Ездил летом с отцом в байдарочный поход, а потом со вторым мужем матери — в Крым. Из-за усиленного, обычного для такого возраста, выделения гормонов жаждал самоутверждения и не знал, особенно во время долгих тоскливых дней больничного существования, на каком поприще себя утвердить. Словом, ты тоже был своего рода льдиной в открытом море, и не Уродина ли — спроси себя строго и твердо — не она ли сделала тебя ко времени окончания школы льдиной первой величины?
Право, затрудняюсь ответить.
Этот вопрос будет мучить тебя и четверть века спустя, обретя черты метафизической проблемы, лишенной уже всякого практического смысла. Стал бы ты тем, чем стал, не встретив ее? Вопрос, конечно, можно поставить и по-другому: стала бы она тем, чем стала, не встретив тебя?
Ладно. Хватит… Хватит, говорю, разводить турусы на колесах! Опять забрели неведомо куда. Хронометр ни к черту. Секундная стрелка дергается в конвульсиях, часовая вообще отвалилась. Корпус совсем размяк, и из него подтекает, капает совершенно протухшее время. Неужели нельзя наладить как-то эту дерьмовую технику?..
Что можешь сказать еще?
О Новенькой? Знаешь, она держалась очень достойно. Не только уверенная в себе, но и такая тихая, спокойная, задумчивая.
Конечно, черти водятся не только в тихом омуте, но там, согласись, их как-то меньше всего ожидаешь встретить и потому не мобилизуешь, так сказать, свою бдительность. Ну хорошо, пусть будет Тихоня…
Действительно, она очень смирно сидела за партой, никогда не болтала с соседями во время уроков. Губы поджаты, руки сложены перед собой. Густые волосы заплетены в рыхлую косу, доходящую до середины спины.
И ты, сидящий сзади, на следующей парте, в том же первом от двери ряду, испытываешь отчаянное искушение дотянуться, дотронуться до этих упругих, блестящих, отливающих золотом каштановых волос.
Что было, то было…
Раз уж мы начали с больницы, попробуй вспомнить, когда ты туда попал.
Осенью. В октябре или в ноябре. Я имею в виду терапевтическое отделение.
Видимо, у твоей Тихони даже ухо не успело отболеть, и она по-прежнему ходила с перевязанной головой, когда ты слег с воспалением легких.
Воспаление началось потом. Сначала — обыкновенная простуда.
Где же ты ее подцепил?
Черт знает. Не помню. А вот второе воспаление началось из-за Красотки Второгодницы, это точно. Мы гуляли с ней по набережной Москвы-реки вдоль Кремлевской стены и туда дальше — знаешь? — в сторону Парка культуры. Меня еще даже не выписали, только начал выходить на улицу. А воздух был сырой, пасмурно. Вот по такой погоде часика три мы и прокантовались с ней. Я устал зверски, в глазах сплошной туман, под конец уже ничего не соображал, вернулся домой с температурой — и понеслось по новой.
Получается, ты и в восьмом классе продолжал приударять за Красоткой Второгодницей?
Она тогда сама позвонила. Уж сколько я за ней бегал раньше — весь, можно сказать, седьмой класс, — так она нос воротила, а теперь сама набиваться стала. Хотя, признаться, я ее уже не любил. Но ее активность, сам понимаешь, невольно меня вдохновляла. В четырнадцать лет мы не больно-то избалованы женским вниманием. Учти к тому же, какое это было время: 1955 год!
Стало быть, уже тогда тебе нравились активные женщины?
Метишь в самую точку, исследователь, но мажешь, мажешь. В ту пору, когда мальчики начинают чувствовать себя мужчинами, им нравятся, с одной стороны, недоступные, гордые девчонки, пусть даже и Уродины, а с другой — «согласные на все» Красавицы. Хотя в одном ты безусловно прав: и те и другие по сути своей чрезвычайно активны…
Так что Красотка Второгодница?
Вот этим-то, хочу я сказать, она меня и держала — полуобещаниями, многозначительными намеками, — заставляя в течение трех часов вдыхать яд соблазна и октябрьский сырой, столь вредный для воспаленных легких воздух. Кое о чем мы, кажется, все-таки договорились, тогда как скрюченные кленовые листья, будто хищные птицы когтями, цеплялись и скребли об асфальт. Впрочем, насчет листьев я, возможно, преувеличиваю. Глаза застил туман, плохо мне было, старик, и обещанные Красоткой Второгодницей интимные радости как бы сразу отошли на второй план. При том что я, не задумываясь, готов был, естественно, заработать второе воспаление легких ценой будущих любовных услад — собственно, чувства и даже, если хочешь, непосредственного желания как раз почему-то не было. Только навязчивая, недопроявленная мысль о нем застряла где-то в мозгу как заноза, а само оно растаяло в молоке непогоды. Пока мы шли, держась за руки, вдоль гранитного парапета, испарялись последние капли эмоций. Я словно бы увидел ее другими глазами. Ее жалкие ужимки, рассчитанные не иначе как на последнего идиота, каковым я себя с некоторых пор уже не ощущал, все больше раздражали меня. И даже косы (кстати, тоже каштановые, с золотистым отливом косы!), которые некогда так возбуждали убогую фантазию семиклассника, как-то безжизненно свисали теперь с ее худеньких плеч, заканчиваясь траурными бантиками из черного шелка. Все во мне опадало, старик, опадало неумолимо, как с кленов — листьев медь, хотя я не вполне все-таки уверен, что где-то вдоль набережной произрастали клены. И одновременно у меня повышалась температура, которая — тебе это, конечно, хорошо известно — есть не что иное, как нормальная защитная реакция организма на вторжение инородных начал.
Итак, ты в больнице. Где тебя положили?
Сначала в коридоре, у застекленной сверху перегородки, принадлежащей то ли Процедурной, то ли Ординаторской. В палатах свободных мест не было.
Помнишь, о чем спросила старшая сестра, обращаясь к кому-то или даже лично к тебе, облаченному в бесформенную больничную пижаму?
Да, помню.
Тебе, наверно, неприятно об этом вспоминать.
Ну что ты!
Так о чем же она спросила?
— Это девочка или мальчик? — спросила она.
Ее могучие телеса были стянуты не очень свежим белым халатом. Она видела тебя впервые: новенького пациента, новенькую пациентку — ведь бритва еще не касалась твоих щек, так что сразу и не определишь. Тем не менее ты тотчас возненавидел эти тонкие губы на расплывшемся, хотя и молодом лице, напоминающем лицо учительницы математики в начальной школе. На шее у той Математички всегда болталась пушистая чернобурка, даже если в классе было жарко натоплено, а пористая кожа ее щек была сплошь покрыта сильно припудренными болячками, что в сочетании с яркой губной помадой делало ее похожей на жутковатый гибрид клоуна и покойницы. За что-то она с первого дня невзлюбила тебя, эта Математичка, считала тупицей, благодаря чему ты им, наверно, со временем и стал — во всяком случае, в точных науках… И что ты ответил сестре?
— Девочка, — ответил.
Представляю этот твой ломающийся басок и то, как лицо твое залила густая краска: ведь ты не научился еще мгновенно парировать подобные хамские вопросы, заставляя краснеть других. Представляю, как улыбнулась Старшая Сестра Математичка. Ты ей явно понравился, парень.
Зато она мне не очень.
Потом твою кровать переставят или тебя переведут на другую, в более удобное, стало быть, место — самое, пожалуй, хорошее из всех возможных, включая палату на шестерых. Да, это тоже коридор, но иллюзия твоей отделенности от остального больничного мира, ощущение с в о е г о у г л а, делает это место уникальным, как бы даже привилегированным — впрочем, скорее всего, лишь в твоем воображении.
Что из этого следует?
Из этого со всей очевидностью следует, что ты предпочитаешь одиночество. Вот, пожалуй, то основное, что характеризует и отличает тебя в ту пору, условно обозначенную нами началом нового учебного года, то есть осенью 1955-го.
Ты лежишь на больничной койке — с детства привычное состояние, — меряешь температуру, глотаешь таблетки, весь во власти отроческих грез, несмотря на предстоящую экзекуцию — бронхографию, заключающуюся в том, что массивный, пропахший потом, весь заросший черными волосами аспирант-ординатор, в распоряжение которого ты будешь предоставлен, станет тренироваться на тебе, учиться вводить в носовое отверстие розовый, как дождевой червь, резиновый катетер. Пыхтя от усердия, Ординатор постарается попасть куда надо, пройти трудную зону носоглотки, тяжело и зловонно дыша полуоткрытым ртом, оттопыривая толстый мохнатый мизинец, но ему помешают твои аденоиды, и тогда он вынужден будет засунуть резинового червяка прямо в рот, предварительно заморозив гортань намотанной на металлический инструмент и смоченной солоноватым новокаином ваткой. Держа себя за язык непослушными пальцами, в которых зажат кусок стерильной марли, ты начнешь давиться и кашлять сквозь слезы, а он, твой мучитель, исследователь твоих бронхов — зловеще нашептывать: «Не закрывай рот. Слышишь? Не закрывай…» — пугая тем, что если ты случайно перекусишь резиновый шланг, он соскользнет в легкое и извлекать его оттуда придется оперативным путем.
И вот после нескольких неудачных, мучительных для тебя попыток тебя наконец погружают в липкий ужас ада, резиновая трубка достигает левого легкого. Ординатор на другом ее конце орудует со шприцем, надавливает на поршень, и темная густая жидкость уже холодит твою грудь, ты теряешь сознание, равновесие, тебя волокут к рентгеновскому аппарату, и вместо отходной молитвы ты повторяешь имя Красотки Второгодницы, ибо другой прекрасной дамы, другой мадонны у тебя просто нет. Ты принимаешься как помешанный повторять про себя это имя, краешком мерцающего сознания ловя какие-то случайные волны надежды, укрепляя ослабевший дух верой в будущее блаженство, которое лишь очень условно и лишь символично может быть отождествлено с ласками Красотки Второгодницы. Но пока только это способно удержать тебя на поверхности, а не монотонно-испуганный голос Ординатора: «Не закрывай глаза! Открой глаза!..»
Негативный контрастный снимок твоей грудной клетки наконец сделан, темная маслянистая жидкость йодлипол вошла во все углубления, и если бы у тебя имелись лишние дырки и впадины, рентгеновский снимок показал бы это, получись он действительно контрастным, а не смазанным, в чем оказался виноват то ли Ординатор, то ли Рентгенолог — кто их там разберет, — но тут ясно одно: все твои инфернальные мучения напрасны, если отбросить в сторону пользу, которую ты принес Ординатору в овладении навыками врачебного мастерства. Поэтому бронхографию придется со временем повторить, но прежде удалить аденоиды, что и исполняется через несколько дней с помощью опять-таки металлического инструмента, но уже напоминающего бритву в оправе для очинки карандашей.
Итак, однажды, когда ты лежишь на больничной койке то ли до, то ли после бескровной бронхографии и кровавой операции по очинке лишних отростков в твоей носоглотке, поздним вечером к тебе, в твой закуток, зачем-то входит — возможно, для того только, чтобы дать очередную таблетку, — красивая высокая девушка в белом хрустящем халате со смоляными до плеч, густыми волосами, и, перекинувшись с ней несколькими незначительными словами, поболтав ни о чем, ты набираешься смелости попросить ее посидеть с тобой.
С тех пор она приходит в твой закуток каждое свое ночное дежурство и позволяет тебе много такого, чего не позволяла даже Красотка Второгодница, и дает понять, что готова позволить еще больше, но только потом, не здесь — когда выпишешься из больницы. Ей девятнадцать лет, у нее чуть тяжеловатая фигура, но зато красивое лицо и все формы прекрасно развиты. Она добра, отзывчива, естественна, и ты, пожалуй, готов жениться на ней в свои четырнадцать, пятнадцать лет, на этой ласковой ночной медсестре по имени Сильвана — назовем ее так в духе привычных ассоциаций и киностандартов той поры, — но потом так случится, что твоя мать отошьет ее, когда она позвонит по телефону вскоре после выписки из больницы. Да, Мать, к сожалению, не учла, не почувствовала своим материнским сердцем, что ты, на горе, уже созрел для любви. Твои гормоны, подстегнутые легочным заболеванием, качественное рентгеновское изображение которого так и не удалось получить злосчастному Ординатору, сделали свое черное дело, и оставались дни, в лучшем случае месяцы, отделяющие тебя от новой эры.
Однако Красотка Второгодница не забыла тебя: пришла навестить в больницу, передала записку и яблоки. Ты был растроган, тебе было приятно, но от грубейших грамматических ошибок, способных, оказывается, быстрее мышьяка убить остатки живого чувства, тошнотворный ком подступил к горлу.
Ты не сразу, однако, сообразил, как тебе следует поступить. Симулировать радость? Обидеть как бы непреднамеренной холодностью? Просто не ответить!.. И она обо всем догадалась: ушла, уплыла в никуда, — а у тебя осталась Сильвана.
Ах, Сильвана! Твои бесцеремонно-застенчивые руки, твоя бесхитростная улыбка, мягкая, теплая, большая, податливая грудь. Твои бесстыдно-чувственные губы, прямые, цвета вороного крыла волосы до плеч, чуть загибающиеся на концах, гладкие колени, едва прикрытые шуршащим, всегда безупречно белым халатом. Твоя смугловатая кожа, зеленоватые кошачьи глаза, угловатая очаровательная женственность. Я готов получить сколько хочешь еще воспалений легких, трижды позволить Ординатору опустить резиновую трубочку в мое левое легкое, отрезать все лишнее, что еще осталось в носоглотке, лишь бы вкусить твоих божественных прелестей взрослой, искушенной, ласковой, великодушной девятнадцатилетней женщины. О, Сильвана, ни о чем другом я не хочу больше мечтать!
Откуда-то становится известно, что ее после работы частенько встречает молодой лейтенант. Лейтенант молоденький, звать его Володенькой.
Может, и впрямь его так звали, но только откуда ты узнал о его существовании?
Сестра Математичка рассказала. Не иначе как она. Ей не нравилась наша дружба с Сильваной. Она оберегала нравственность вверенных ее заботам детей, одним из которых был я.
Так что лейтенант? Не плод ли он гнусного воображения сестры-злодейки?
Нет, он действительно существовал. Сильвана призналась в этом с некоторым смущением. Но в то же время намекнула, что, когда ты выйдешь из больницы, лейтенанта уже не будет с ней рядом и вам никто не помешает при зажженных свечах и опущенных шторах вкушать любовные наслаждения в ее доме на Коленчатой улице, неподалеку от стадиона «Динамо».
Как могло случиться, что и тридцать лет спустя ты все еще помнил тот адрес, написанный ее рукой? Помнил наизусть, ибо записочка, которую ты спрятал, засунув под ремешок старых бабушкиных часов, была предательски выхвачена Сестрой Математичкой, прочитана и уничтожена в гневе.
Возможно, именно поэтому. Иногда я и теперь вдруг начинаю твердить про себя — как бы для того только, чтобы не забыть: Коленчатая улица, дом 5… Коленчатая улица, дом пять… И номер квартиры на первом этаже, где так никогда и не побывал. Зачем? Почему?..
Скажи лучше, почему ты не пошел туда, когда узнал, что Мать отшила Сильвану по телефону? Боялся, что лейтенант застрелит? Или Мать несколькими колкими замечаниями навсегда отравила тебе радость встречи с Сильваной? Насколько помнится, ты только возмутился вслух ее непрошеным вмешательством в твои дела, только возмутился — фанфарон несчастный! — и хлопнул дверью.
Да, теперь нас мог свести опять только случай.
Случай? Ведь лет через десять после того судьба положит тебе жить в пяти минутах ходьбы от дома Сильваны, и каждый день в течение еще двадцати лет, идя на работу и с работы, ты будешь проходить мимо Коленчатой улицы, мимо дома номер пять в странной, пугающей, непонятной надежде снова встретить ее. Нет, ты ее никогда не увидишь больше. Тот старый дом ссутулился, его давно снесли, Сильвана переехала в другой. Ей должно быть сейчас около пятидесяти.
Опять торопишься, приятель.
В самом деле. Пока ты еще только лежишь в больнице на Садовом кольце с подозрением на бронхоэктазию и получаешь письма от школьных приятелей, одноклассников, от «выездной редколлегии» вашей классной стенной газеты, хочу я сказать. В нее входили в ту пору лучшие ученики класса, как бы сами в письмах своих объявившие себя твоими друзьями. То были незабываемые многостраничные послания — письма-импровизации, написанные «выездной редколлегией» у тебя дома за чашкой чая, заваренного и налитого бабушкой или мамой. Откуда столь бурный прилив дружески-романтических чувств, совсем как в только что появившихся тогда живых и трогательных пьесах о старшеклассниках, которые иногда передавали теперь в воскресные дни по телевизору? Неужели и впрямь, пока еще о том не догадываясь, ты попал в большую беду, и бронхоэктазия, о которой, возможно, они прочитали энциклопедическую статью, как и туберкулез легких, угроза которого преследовала тебя с ранних лет, возбудил в них святое чувство братства и непритворное участие?
Кто же были эти ребята, будущие медалисты, полиглоты, пациенты психушек, кандидаты наук, несостоявшиеся поэты, квалифицированные специалисты ЮНЕСКО? Вспомни их лица, голоса, характерные жесты. Вспомни живые рисунки, иллюстрирующие текст писем, написанных разными почерками, и особенно тот, где очень похоже изображена Новенькая-Уродина, танцующая со стилягой, на спине у которого выведено: «8-й Б». Вспомни их почерки — какой принадлежал кому?
Неужели эти сильные, уверенные, без единой помарки строки вывела слабая, всегда влажная, скрюченная, как у обезьянки, морщинистая, старческая какая-то рука вашей классной звезды первой величины Бубнилы Кособоки, великого интеллектуала, зануды и книжника, завидно одаренного, равно талантливого в физике и математике, литературе и химии? К десятому классу он свободно владел тремя-четырьмя языками и не был способен, пожалуй, лишь к тому, чтобы ловко соврать, надуть, вывернуться из трудной житейской ситуации. Не то чтобы это было его кредо или нравственный принцип. Просто был он так устроен, что стоило ему соврать — пусть даже по мелочи, — как нижняя губа сама начинала наползать на верхнюю, и тогда любому дураку становилось ясно, что он говорит неправду. После золотой медали и университетского диплома с отличием он работал в какой-то библиотеке, потом внезапно исчез, сгинул с твоего горизонта.
Или, например, эти заковыристые письмена? Тункан их начертал, кто же еще! Математик Тункан, представитель «загнивающей интеллигенции». Маленький, надменный, с красным, угреватым носом, сальные волосы, пересыпанные перхотью, расчесаны на косой пробор. С гонором мальчик, серебряный медалист. Защитил две диссертации. Работает на космос.
А тут что за тонкие корявые буковки, спирохеты бледные?
Нужно ли представлять автора?
Херувим, если не ошибаюсь?
Он самый. Голубоглазый блондин с ровно отглаженными назад соломенными волосами. Аккуратист. Школьный поэт и будущий экономист-международник. Тоже серебро. Очкарик. Потенциальный истерик. Постоянные истории с женщинами, которых он либо не мог удовлетворить, либо не хотел иметь от них детей, а они ему их зачем-то рожали. Писал хорошие стихи. Во всяком случае, лучше его в ту пору стихов у вас в классе никто не писал. Много рассуждал на социальные и политические темы. Одно говорил в узком дружеском кругу — и совсем другое на экзаменах. Словом, типичный будущий политик в духе того времени. Успешно защитил диссертацию в сфере политической экономии.
Остается, пожалуй, еще только один член «выездной редколлегии» — тот, что в порыве разгоревшегося спора вскакивает вдруг со своего места, опрокидывая на себя чашку с остывающим чаем. Все смеются. Кто-то намекает даже, что это не чай, что Лапа просто описался. Лапа растерянно улыбается, краснеет как маков цвет. Сначала решительно отрицает, потом смеется вместе со всеми. Щеки у него и впрямь такие румяные, как у нагулявшегося в сквере младенца. Он пытается что-то доказать, уже не относящееся к чаю, прижимает запястья к груди — ни дать ни взять большая лохматая собака, вставшая на задние лапы. Высокий плотный шатен. Непослушные волосы во все стороны. Зимой носит ушанку. Тесемки всегда развязаны, одно ухо прижато к макушке, другое отпало и болтается. Вид идиота. Почерк жуткий. Характер добродушный. Его каракули не разбирает даже математик, который за все время учебы ни разу не поставил ему ниже пятерки. С е р е б р о. Долгое время работал в Женеве на международном научном поприще.
Так что там все-таки было еще в этих письмах?
Говорю тебе: в каждом хотя бы немного говорилось о Тихоне, и во всех с восторженно-негативным оттенком. Воображала, задавака, с бешниками танцевала на школьном вечере — разве не ясно? Таких не любят.
Скажи, как у нас со временем?
На этом хронометре, честно говоря, ни фига не разобрать. То ли десять минут восьмого, то ли без двадцати пяти два.
Ну хотя бы год какой?
Неужели забыл? 1955-й. Во всяком случае, именно им помечены те коллективные письма с рисунками.
В больницу тебя положили осенью?
Да, после двух пневмоний.
Значит, дело движется к зиме?
Совершенно верно.
Прекрасно. Вот тут-то, кажется, все и начнется. Как чувствуешь себя?
Нормально.
На слабость, быструю утомляемость не жалуешься?
Иди на фиг!!!
Стало быть, ты пропускаешь в общей сложности две четверти и какое-то время самостоятельно занимаешься дома. Ребята помогают тебе догнать остальных. Лапа и Тункан — по физике и математике, Бубнила Кособока — по русскому, литературе и остальным.
«С тобой друзья» — так, кажется, называлась одна из тех пьес о старшеклассниках.
Перед самым почти Новым годом ты возвращаешься в школу, в свой 8-й «А» класс. Всеобщее ликование и поздравления. Бенгальские огни и брызги шампанского. Кнопка, острым концом вверх подложенная тебе под зад, и кусочек карбида кальция — в чернильницу. Совсем как в старое доброе время раздельного обучения. Интересно, обратила тогда на тебя внимание Воображала Уродина?
Не смей ее так называть!
Ну хорошо, извини: Тихоня. Так что, обратила?
Не припомню…
А я, ты знаешь, запомнил только ее равнодушные, прозрачные студенистые глаза и большой выпуклый лоб, весь в мелких пупырышках.
Итак, ты возвращаешься в школу и сидишь теперь в первом ряду за четвертой партой, а за третьей, прямо перед тобой, сидит Она. Тебя уже потянуло, притянуло к ней. Мушка попалась, лапки увязли в меде. Не в силах оторвать взгляда от ее спины, ты как бы пытаешься загипнотизировать ее, внушить ей некую сакраментальную мысль, но сам оказываешься загипнотизированным, выпавшим из учебного процесса. Каждая деталь ее внешности, одежды производит на тебя неизгладимое впечатление: торчащие под форменным платьем лопатки, черные крылышки фартука, пухлая короткая коса, кончающаяся плавным завитком, мочка левого уха с бледной родинкой, когда она, вся такая прямая и неподвижная, чуть поворачивает голову к доске. И еще ты видишь в этот момент кончик ее крупного, пористого носа из-за округлой щеки, крутой подбородок и две поперечные складки на шее — грозный признак будущего ожирения, которого, кажется, так и не произошло.
То, что ты сидел теперь за четвертой партой и тайком все уроки напролет рисовал портреты Тихони со спины, не объяснить случайностью. Кстати, это ведь не ты выбрал ее тайным предметом страсти — а она тебя притянула, перетянула с другого ряда, пересадила с места на место, даже не взглянув ни разу в твою сторону.
Телекинез?
Просто вы оба уже готовы были досрочно стать взрослыми.
Хорошо, согласимся на этом.
Итак, где мы находимся?
На полустанке юности, на самой границе 1955 и 1956 годов.
Так. Ясно.
Школьный вечер. Новый год…
Музыка, вальс!
Коридор третьего этажа полон. Захлебывается репродуктор. Под длинным, узким потолком тускло светят матовые шары, и света от них ничуть не больше, чем на обычных переменах второй смены. Но на самом деле это праздник, приятель. Самый настоящий праздник, на который ты явился в карнавальном костюме Кавказца. И угораздило же тебя! Дома перед зеркалом — в черкеске, курчавой папахе, в мягких черных сапожках и чувяках, с деревянными серебряными газырями на груди и с кинжалом на поясе — ты мнил себя настоящим джигитом, а тут, среди своих ребят, одетых в обыкновенные москвошвеевские костюмы и скороходовские ботинки, вдруг оказался какой-то белой кавказской вороной.
Но ведь карнавал!
Все равно. Ты чувствовал себя смешной, неловкой и даже, пожалуй, жалкой какой-то кавказской вороной в этой маскарадной одежде, и стыдно было именно за то, ради чего ты вырядился — чтобы отличиться от других.
А Тихоня?
Она была одета индианкой в настоящее сари цвета блеклой сирени и вела себя очень достойно и независимо, будто ей это не в диковинку. Будто одевалась так каждый день и приезжала в школу на слоне в золотых носилках. Накрасила губной помадой родинку посреди лба, розовым лаком — ногти и надела на бледный пальчик мамино бирюзовое колечко. Она была самая нарядная на этом вечере, но и самая, пожалуй, чудна́я, вроде как сумасшедшая. Это заметили, кажется, даже бешники. Они не очень-то приглашали ее танцевать, а завзятые хулиганы вообще обзывали Чучелой, но она их словно не замечала.
Индийская королева, дочь Ганди, невеста Шивы, что делала она здесь, такая нездешняя, среди незрелых сосунков, которые когда еще смогут стать настоящими мужчинами? Что делала она среди гипсовых копий с греческо-римских скульптур, изображающих Сократа и Аристотеля, Диану и Афродиту — среди этих гипсовых подобий, величественно стоящих в простенках между окнами в окружении ящиков, горшков и кадушек со стрельчатой, мясистой, воздушно-кружевной субтропической зеленью? Среди этих шкодливых, дергающихся незрелых мальчишек, пуляющих скатанными из жеваной промокашки шариками, и обыкновенных девчонок, на большинстве которых даже не выходные платья, а будничные коричневые школьные формы со множеством швов и вытачек, особенно заметных из-за отсутствия фартуков?
…Сначала ты чувствуешь только кожей. Ощущаешь, как мурашки побежали по телу и руки покрылись пупырками, хотя ничего еще понять невозможно: отвратительная акустика, ужасный репродуктор. Тем временем звуки шопеновского вальса заполняют длинный школьный коридор, звуковая волна ударяет в дребезжащие стекла, а к тебе как бы постепенно возвращается слух, и ты вдруг слышишь искаженную почти до неузнаваемости музыку божественного, неповторимого. Шопена…
Тебе плохо, девочка? Тяжелая голова, мигрень, воздуха не хватает. Хочется, наверное, убежать, куда-нибудь спрятаться. Для кого только ты так нарядилась, Индира? С ними ведь всеми ужасно скучно, не о чем слова молвить. Примитивны, нелепы. Чуждая среда. Тебе куда интереснее со взрослыми. Весталка, лучшая твоя подруга, старше тебя на сорок лет. Вы живете в одной коммунальной квартире. Ее комната похожа на оранжерею, вся в зелени. У нее есть муж, третий или четвертый по счету. Весталка не расписана с ним, с дядей Догом, породистым, красивым мужчиной, который долгое время работал на радио, писал сценарии, пьесы, но их потом почему-то не ставили, а теперь он работает рентгенологом в ведомственной поликлинике. Ты была совсем маленькой, когда однажды перед праздничной демонстрацией в ваш дом пришел милиционер и двое в штатском. Они проверяли у всех документы, а дядя Дог здесь не был прописан. Он стоял в пижаме в дверях, и ты была почему-то уверена, что его сейчас арестуют. Неужели дядя Дог мог оказаться шпионом? Но ведь дом ваш находился на улице Горького, и мимо вашего парадного всегда шли нескончаемые колонны демонстрантов. И где же было скрываться шпиону, откуда стрелять в демонстрантов и вождей, как не отсюда?
Отчего дядя Дог перестал писать пьесы? Считается, из-за того, что начал пить. Он пил и до сих пор нравился женщинам, иногда пропадал на несколько дней, морочил Весталке голову какими-то творческими планами, ночными совещаниями и прочим, чем морочил еще в пору своего расцвета. Бедная Весталка всему верила, или только делала вид, что верила, жалела, обожала своего Дога, курила длинные папиросы и говорила хриплым, прокуренным голосом:
— Тебе будет трудно в жизни, деточка. Ты умная, тонкая, необычная. Ты опоздала родиться на несколько десятилетий, и, пожалуй, еще не родился тот, кто достоин стать твоим мужем.
Клубы папиросного дыма сплетаются со стеблями комнатных декоративных лиан, вы сидите поздно вечером на небольшой, слабо освещенной поляне тропических джунглей, в самой сердцевине необозримой, вытянутой кишкой коммунальной квартиры, и Весталка напрасно ждет своего Дога, напрасно приготовила вкусный ужин. Он придет только завтра или послезавтра — совсем пьяный, измызганный, совершенно больной, и она будет мыть его, как малого ребенка, одевать в чистое, отпаивать чаем, укладывать спать. Ты называешь ее тетей Весталкой, хотя по духу она тебе ближе родных матери и отца, при том что она никакая не тетя — просто соседка по квартире, женщина из бывших, учившаяся еще до революции в пансионе благородных девиц, некогда богатая и красивая, но еще более — не постоянная в своих увлечениях, рано выскочившая замуж, рано сломавшая свою жизнь, а теперь — фанатически верная, преданная подруга своего неверного Дога. Она работает художницей в каком-то отраслевом журнале, берет по договорам работу на дом, и те деньги, что она получает благодаря навыкам, приобретенным в учебном заведении для аристократок, позволяют им с дядей Догом существовать вполне сносно, ибо его денег она не видит — возможно, он и не получает их.
— Ты нежное существо, моя девочка, только карта тебе выпадает плохая. Ты умрешь рано — через постель.
Твою мать возмущает терпеливость и покорность Весталки. Мать считает, что мужчин распускать нельзя, а отец твой, со свойственной ему инженерской прямолинейностью мысли и социально-духовной непримиримостью сына старых большевиков, не раз выскажется о Весталке ворчливо и презрительно, назовет барыней на вате — хотя какая она там барыня: живет своим трудом, работает ночами, да и зачем подкладывать вату этой, правда, худой, но и до сих пор очень стройной тете Весталке?
Пройдет не так много времени, и ты, Индира, станешь утверждать, что умершая от белокровия тетя Весталка — самый близкий тебе человек на земле. Немного колдунья, она видела порой пророческие сны, и это она благословила тебя на союз с мальчиком, немного похожим на девочку, а тогда, на школьном новогоднем вечере, одетым в костюм Кавказца и подпирающим выкрашенную невзрачной масляной краской стену вместе с Бубнилой Кособокой, Херувимом, Тунканом и Лапой.
Если бы кто-то сказал тогда, что твой выбор вскоре падет на него, ты просто рассмеялась бы, несмотря на то что у тебя отвратительное настроение, болит голова, колотится сердце и смеяться совсем не хочется. Рассмеявшись все же, ты бы при этом заметила, что глупее ничего нельзя было придумать, потому что ты выйдешь замуж за индийского раджу, немецкого путешественника, делового англичанина, за принца крови, короля или, в самом крайнем случае, — за генеральского сына, брата Дылды, который домогается тебя вот уже второй месяц. Мальчику же, что сидит теперь на четвертой парте позади тебя, а сейчас, на школьном карнавале, то и дело исподлобья поглядывает в твою сторону, пусть достанется что-нибудь попроще.
Да, Индира, да, моя девочка, тебя ждет необыкновенное будущее. Ты избранница, но до сих пор тебе, к сожалению, не везло. В семь лет ты хотела стать балериной и уже значилась в списке принятых в балетную школу, но тебя вдруг в последний день вычеркнули и вписали другую, твою подружку, малоспособную дочь знаменитой солистки Большого театра. Они сказали, что у тебя ноги «иксом», что это особенно станет заметно потом. Какая злая выдумка! Какая страшная несправедливость! И все равно ты обязательно будешь знаменитой, если не балериной — кем-нибудь еще…
Ну как, приятель?
Похоже, похоже, а в некоторых местах так просто очень. Но что же все-таки имела в виду Весталка, когда сказала, что Тихоня погибнет через постель?
Об этом теперь можно только догадываться. Однако Весталка действительно была проницательной женщиной, я немного знал ее. Мы с Индирой ходили к ней в гости, после чего Весталка посоветовала ей, а Индира пересказала мне:
— Будь с ним, он хороший мальчик. Как раз то, что тебе нужно. Только боюсь, это все равно плохо кончится…
Опять мы забежали вперед, вместо того чтобы слушать Шопена.
А ведь не умеешь ты танцевать вальс. Слабо тебе, парень! Вот все вы ругаете бешников — и зря. Не вам чета. Вон как они твой кадр к рукам прибрали. Им что вальс, что падеграс, что буги-вуги. Ты танго-то хоть умеешь?
Ну!
Не смеши.
Посмотрим…
Все равно ведь не пригласишь ее танцевать.
Я?!
Ты. И Бубнила тоже. И Херувим. И Тункан. Тункан стесняется своего «паяльника». Бубнилу мучает другой комплекс неполноценности — маленький рост и все такое, а вам с Херувимом просто не хватает решимости.
В общем-то, Херувим ближе всех окажется к цели. В середине вечера он вдруг решительно отлепится от стены и направится к Индире гусиным шагом: прямой, негнущийся, с окаменевшей спиной. Обычная в принципе для него походка, выдающая все его обостренно-уязвимое самолюбие, презрение к миру и тайное желание владеть им. Почти так же вот ходит он отвечать к доске, и только по слабому подрагиванию пальцев можно догадаться, каких усилий воли стоит ему нынешнее самообладание. Небось ладони до того взмокли, что впору вытирать полотенцем.
Но ведь он так и не успеет дойти до Индианки! Ее перехватит кто-то из бешников. Кто-то из окружения Дылды.
Согласись, тут много важнее намерение и готовность, нежели конкретный результат. Поняв, что опоздал, Херувим, не сбавляя скорости хода и не сбиваясь с шага, все с тем же величественным видом проследует мимо, подойдет к окну и обопрется задом о подоконник, будто для того только и совершил переход от одной стены коридора до другой.
Ну и выдержка у него! Скажи! Уже тогда было ясно, что он готовил себя к государственной службе.
Так вот к чему я это все веду. Именно в тот вечер, в канун нового 1956 года, подпирая холодную стену школьного коридора возле Бубнилы Кособоки, ты отметил жутковатое несоответствие между красотой и уродством одного и того же уже не безразличного тебе существа, облаченного в индийское сари. Какая-то не выраженная еще до конца фальшь крылась в этой куколке, столь не похожей на Девочку С Больными Ушами, над которой ты мог бы даже и посмеяться, но которую никогда не посмел бы обидеть.
Притягательная тайна безобразного.
Но в чем, собственно, она состоит?
В несоответствии, приятель. В искусственности. Неправдоподобии. Сейчас попробую объяснить, но только учти, что это касается не только карнавальной одежды твоей Индиры. Вообще не только внешнего. Чаще всего безобразное, думается мне, выявляется в несоответствии запросов и возможностей, претензий и способностей — вообще в любых несоответствиях. Так вот, этой весной я побывал на кладбище, где похоронена бабушка. На ее могиле алели яркие огромные тюльпаны, видные издалека. Другие цветы — в том числе и те, что были у меня в руке, — меркли в сравнении с этими. По совпадению я тоже принес тюльпаны. Просто время подоспело такое: начало мая, ранняя, теплая весна. Подойдя к надгробному камню, я увидел пластмассовые полураскрывшиеся бутоны с потеками отошедшего снега, стрельчатые изумрудные листья, чей яростный цвет не смогли заглушить даже густые разводы осевшей пыли. Все это буйство синтетической, без труда пережившей зиму экзотики, имитирующей пышность природы, забивало робкие, нежные ростки зелени, проклевывающейся из ссохшейся, заскорузлой земли. И тогда я подумал, что разрушить эту имитацию вечного цветения, это жалкое подобие жизни, наверно, гораздо труднее, чем саму жизнь…
Что осталось еще от того новогоднего вечера, согласись, во многих отношениях решающего? Ведь, несмотря на приоткрывшуюся бездну, на чувство неловкости, даже стыда, ты ринулся как одержимый навстречу своей судьбе.
Все, хватит! Нет никакого смысла задерживаться дольше на школьном карнавале. Айда на улицу, в снег и метель, на залитую огнями улицу Горького, на наш родной многолюдный московский Бродвей, где чуть позже мы обязательно повстречаем Индиру, раз уж ты, разнесчастный телелюй, втюрился в нее и тебе теперь это так необходимо. Мы увидим твою барышню, церемонно прогуливающуюся в черно-белой шубке со свисающими отовсюду хвостиками и такой же точно муфтой на груди. Боюсь, однако, что это не горностаи, хотя издали очень на них похоже.
Зимние школьные каникулы, понял? Тормози лаптей! Выключай к чертям собачьим свою тикалку! Остановись, мгновенье, ты прекрасно… Правильно говорю, Телелюев? Выражаюсь понятно? Мне бы те годы вернуть. И еще бы заполучить одну штуку — современный самокат, роликовую лыжу, доску на четырех колесиках. Вихрем бы спустился от Пушкинской площади до самого Охотного ряда, и — можешь быть уверен — ни одному милиционеру меня тогда не догнать. Такой бы слалом показал, что закачаешься. Давно уже, кстати, мечтаю стать фанатом доски, самокатящимся человеком. И плевать тогда я хотел на любые почетные дипломы и свидетельства, на все педагогические, социально-психологические и ангидридно-перекисные науки, на математику и статистику, на хорошую успеваемость и примерное поведение, на обманувшие нас мечты и на девушку в сиреневом сари. Поверь, приятель, нет ничего лучше такого Ноева ковчега, этой лыжи-ладьи на маленьких широких колесиках. На ней ведь можно и по прямой, и по синусоиде. Как вверх, так и вниз. Движение все, приятель, цель — ничто, и в том, что я так бездарно провел каникулы, слоняясь взад-вперед по улице Горького с единственной надеждой встретить Ее, виноват, конечно, прежде всего я сам, но и время, наверно, и незрелость общества, еще не додумавшегося до самокатящейся монолыжи — священного атрибута новой веры. Разве стал бы я заниматься этой полуспортивной ходьбой, если бы избыток энергии уходил на виляние бедрами, на сообщение чудо-самокату необходимого момента движения? Мне бы, дураку, тогда пусть даже на обыкновенные лыжи приналечь или скоростной бег на коньках освоить, но слабое здоровье, дружище… Но бронхоэктазия, приятель. Учти, вопрос об очередном запуске в левое легкое красной резиновой трубочки еще не был снят с повестки дня. Подобная ситуация не вдохновляла на спортивные подвиги, хотя, если разобраться, только они и могли бы спасти от волосатых рук Ординатора и от роковой, разбушевавшейся вдруг страсти.
Улица Горького, Телелюев! 1956 год.
Улица Горького катится на всех своих четырех колесиках, на восьми, шестнадцати, двадцати четырех колесах от Моссовета до Телеграфа и обратно. Доисторические «эмки», «победы» и «москвичи» в вихре снежной пыльцы. Солдатики-милиционеры застыли на осевой линии, застряли в плоскости трения встречных потоков, в точках пересечения диагоналей равносторонних и вытянутых прямоугольников площадей. Серое небо простегано спрессованными хлопьями снега. Ты плетешься по левой, телеграфно-моссоветовской стороне улицы, на которой стоит ее двухэтажный дом, бредешь в почти нереальной надежде встретить — просто увидеть, ибо от одной только мысли, что она может с тобой поздороваться, бросает в жар, кровь ударяет в голову, наступает полная слепота, глухота, потеря чувства ориентации. Смеркается быстро, надвигается ночь и хмарь. Ты — вечный двигатель, неостановимый маятник, лишь на миг замирающий в нижней точке, где находится ее зеленовато-серый двухэтажный дом, далеко вытянувшийся вдоль широкого тротуара, и подъезд — прямоугольная темная дыра в неизвестность и тайну. Скорее всего, ты даже не хочешь увидеть ее: нервы и так натянуты до предела. Достаточно уже одного неприкаянного болтания из стороны в сторону в поле притяжения этого одноподъездного, однополюсного магнита с уютными, старозаветными, то там, то тут вспыхивающими окнами, за одним из которых Ее жилище — сцена маленького домашнего театра в крошечной волшебной табакерке. Ток включают и отключают, магнитное поле возникает и исчезает, сердечник втягивается и выталкивается. Тик-так, тик-так… Но даже и этого традиционного звука нет у бесшумного электрического хода бесконечных отроческих часов только что наступившего 1956 года. Ноги гудят. Подводит живот. Ты чувствуешь уже голодную горечь во рту. Пора домой, тебя ждут, волнуются, ты пропадаешь целый день. Но воля парализована, ноги как ватные. Вот только еще раз, думаешь: туда и обратно. Еще и еще — и снова возвращаешься к мутно светящейся застекленной двери подъезда.
Да, это гипноз, приятель. Только почему загипнотизирован ты один? Почему к дому номер три по улице Горького, расположенному рядом с драматическим театром имени Ермоловой, не стекаются толпы несчастных? Куда они все подевались, те извечные вахлаки, неистовые паломники, фанатики веры, неисправимые идеалисты, покорные мерины, которых когда-то привязывали к этому чудом сохранившемуся, торчащему у самого края асфальтированного тротуара каменному шпеньку?
Возможно, старорежимные кирпичные стены дома № 3 как-то ослабляли гипнотическое действие девушки-медиума на проходящих мимо подъезда мужчин и юношей, мальчиков и подростков. Лишь твои бесстыдно-чувственные рецепторы улавливали то, что лучше бы совсем не улавливать такому телелюю, как ты.
Но-о-о, мертвая!.. Пошел! Пошел!
Что?
Поехали, говорю, дальше.
Разве школьные каникулы кончились?
А тебе, кажется, еще не надоело болтаться между Пушкинской площадью и Манежем…
Просто всегда бывает немного грустно, когда подходят к концу школьные каникулы. Давай-ка подсыпем немного снега на асфальт — незабываемого романтического снежка крутой зимы 1956-го. Потом ведь начнется такое бесснежье. На долгие годы. Даже десятилетия. Грязь, слякоть, дожди в феврале.
Раз речь зашла о романтике… О чем ты грезил в четырнадцать лет?
О женщине, это ясно. О женщине-богине.
Полагаю, речь идет о духовном влечении. Иначе зачем попусту тратить время, ошиваясь под окнами Индиры, вместо того чтобы навестить Сильвану или позвонить Красотке Второгоднице? Ведь в случае с Индирой была, что называется, полная безнадега: вы еще и словом не перекинулись, а там тебе явно светило — с Сильваной уж во всяком случае. Не станешь же ты отрицать, что район стадиона «Динамо», куда во время футбольных матчей стекалась, как это следует из популярной песни, вся Москва, светился с некоторых пор в твоем воображении голубым светом надежды? И свет этот, как ты хорошо знаешь, исходил из окон небезызвестного дома на Коленчатой улице, находящегося буквально в десяти минутах ходьбы от стадиона «Динамо», и стоял в небесах, будто северное сияние. Когда четверть века спустя над спортивной ареной понавешивали лупоглазые гроздья миллионоваттных прожекторов, с балкона квартиры, в которой ты жил тогда, можно было наблюдать по вечерам волшебное рассеивание сгустившейся тьмы. Но вспоминал ли ты, догадался ли хоть однажды об истинной природе этого уникального явления?.. Так что не устраивало тебя в Сильване?
Случайный, нечистый, вроде как воровской характер наших отношений.
Кажется, я начинаю кое-что понимать в природе твоей в о з в ы ш е н н о й любви. Скажи, у тебя в роду были крестьяне?
Да, по отцовской линии.
Я так и подумал.
Почему?
Стоило твоей неокрепшей шее почувствовать касание хомута, как разом взыграла кровь крепостных. Все запело и затряслось внутри от восторга. Вот ты и бросился курсировать взад-вперед, будто голубь возле голубицы, по левой, моссоветовской стороне улицы Горького. Как же я сразу не догадался? Ты ведь жаждал не столько любви, сколько р а б с т в а, добровольного закабаления, безвозмездной передачи своей мятущейся, необузданной, необъезженной, необжитой души в надежные, справедливые руки божества, и то, что ни Сильвана, ни Красотка Второгодница не годились на эту господскую душеприимную роль, было слишком уж очевидно.
Почему ты решил, что я нуждался в рабстве?
А как же! Ты вспомни, как дрожала рука, когда, будучи еще только учеником второго класса, ты, по примеру миллионов других, писал письмо Вождю и Учителю, чтобы поздравить его с днем семидесятилетия. В течение двух или трех дней ты не мог от волнения вывести до конца даже его отчество. Этот страх, соединенный с восторгом, был впитан вместе с молоком матери…
Ну что, пора?
Пора, Телелюев.
Тогда последуем дальше. Повернем бирюзовое волшебное колечко на безымянном пальчике Индиры, дабы переместиться еще на месяц вперед, в третью учебную четверть.
Постарайся вспомнить, когда и при каких обстоятельствах ты впервые попал в ту комнату на улице Горького — вернее, в девятиметровую часть большой комнаты, отгороженную тонкой фанерной перегородкой. Ведь именно в том закутке жила Индира с родителями. Входная дверь из коридора, если не ошибаюсь, представляла собой нечто вроде двух полудверей, выходящих в крошечный тамбур. Левая полудверь вела к ним, а за правой обитало враждебное племя родственников отца, так и не пожелавших признать невестку. Ненавистью, которую они испытывали друг к другу, была, кажется, насквозь пропитана хлипкая звукопроницаемая перегородка.
Я постучал…
Итак, ты робко постучал в левую полудверь — зашел под предлогом списать домашнее задание, скажем, по математике. Или по английскому?
Слишком спешишь, приятель.
Ну, разумеется, до того ты несколько раз звонил по телефону, вызывал Индиру из т р и д ц а т ь с е д ь м о й комнаты и долго ждал, пока ее позовут, пока она дойдет длинным коридором до телефонной будки наподобие телефона-автомата. Замирая от волнения, с выпрыгивающим из груди сердцем ты ждал, когда услышишь наконец ее звонкий, рассудительный голос рано повзрослевшего человека, которому твои маленькие детские любовные проблемы просто смешны.
Я не раз находил повод, чтобы зайти к ней.
Какое-то время, однако, она противилась твоему приходу.
Все-таки я своего добился.
Только потому, между прочим, что ей скучно и неинтересно было противиться твоей настойчивости. Ну да ладно. Так или иначе, получив ее разрешение, ты летишь стрелой вниз по улице Горького, побивая общесоюзные и мировые рекорды бега на средние дистанции, добегаешь до знакомого застекленного подъезда, непослушной рукой хватаешься за ручку входной двери, на негнущихся ногах поднимаешься по широкой полутемной лестнице, ведущей на второй этаж, в бывшие гостиничные номера, и тут, на повороте, на некотором возвышении обнаруживаешь освещенную изнутри телефонную будку — крошечную часовенку, откуда по временам до твоего дома доносится сладостный благовест, когда ты просишь позвать Индиру Индирову из 37-й комнаты, а чей-то, всякий раз другой, голос тебе отвечает: «Сейчас посмотрю». Ты ждешь и слышишь, как что-то токает и шуршит в трубке. Это голубь воркует с голубкой. Это в последний раз шевелится листва перед появлением заветной звезды в вифлеемском небе. Это шуршат одежды волхвов, склонившихся в безмолвном поклоне перед девой Марией, взирающей на беззащитное дитятко. Этот шум, шорох и шепот — ныне, и присно, и во веки веков: аминь!
Ты идешь по коридору направо, мимо вереницы очень похожих дверей — как бы мимо одной, все время повторяющейся, отраженной несчетное число раз в двойном зеркале. Мимо подвешенных в простенках тазов, электрических плиток, счетчиков и шипящих на полу примусов, керосинок и оцинкованных шаек, корыт, баков с грязным бельем — мимо бывших гостиничных номеров, где когда-то проводили свои холодные дни и жаркие ночи купцы, ревизоры, чиновники, проститутки, сутенеры, карточные шулера, просители, жалобщики, надзиратели, проходимцы — весь этот пестрый российский люд, стекавшийся в Москву по неотложным делам и заботам. Ты скользишь взглядом по верхним косякам темно-вишневых дверей из мореного дуба, где от старых времен сохранились овально-выпуклые жетоны с отбитой, отколупнутой кое-где белой эмалью — как бы эмалированные пасхальные яички с номерами комнат — и вот наконец оказываешься возле т р и д ц а т ь с е д ь м о й, тебе как раз нужной. Стучишь, робко приоткрываешь дверь: «Можно?» — ив этот миг твое сердце, точно лягушка, отчаянно дергается в горле всеми четырьмя лапами.
Никто не отвечает. Развернувшись левым плечом вперед, ты протискиваешься в этот узкий, тесный пенал с небольшим окном в далеком противоположном конце. Свет из окна ярко очерчивает темный профиль Индиры. Она сидит за столом и занимается. Она одна. Вся без малого двухметровая ширина комнаты занята драной тахтой, старым диваном, детской кроваткой, самодельным столиком, двумя венскими стульями и взгроможденной на какие-то другие вещи чертежной доской с кульманом. Посредине оставлен узкий проход, по которому один нетолстый человек, искусно маневрируя между вещами, может с трудом пройти из конца в конец комнаты.
Ты поражен, даже немного напуган этой теснотой и убожеством, но стараешься не показать виду. Здравствуй, — говорит Индира, — вот тебе тетрадь, только завтра перед алгеброй обязательно верни — ну что ты стоишь? — садись — не хочешь, как хочешь — до свидания…
А голуби слетают с крыши, и солнце поднимается над землей, и колокола неистовствуют, а ухо снова, как бы само собой, помимо твоего желания, припадает к дрожащей, звенящей мембране. «Попросите, пожалуйста, Индиру Индирову из 37-й комнаты…»
И вот ты уже приглашаешь ее к себе в гости, к чаю. Так посоветовали Мама, Бабушка и Дядя Рома, второй муж Мамы. Ты еще совсем недавно и мечтать, конечно, об этом не смел, а теперь вот не мог понять, откуда такое великодушие и единодушие в отношении девочки, которой они совсем не знают.
Мама ушла на родительское собрание класса. Там она должна была увидеть Ее родителей. Почему ты так волновался? Почему для тебя это оказалось сродни ожиданию первого поцелуя?
Вернувшись с собрания, мама сказала что-то очень нейтральное. Что-то очень сдержанно-неопределенное. Мама сказала что-то вроде: «У нее симпатичный отец инженер». И ни слова больше.
Когда-то примерно в таком же духе она высказалась о родительнице Красотки, тогда еще не второгодницы. Помнишь, что она сказала? «У нее совсем п р о с т а я, приятная мама».
Да, именно так.
Отныне все твои помыслы, действия и мечты стали связаны с именем Индиры. Вся твоя жизнь отныне протекала под знаком этого имени. Между большим и указательным пальцами левой руки ты сделал имитацию наколки фиолетовыми чернилами в виде буквы «И». После каждого мытья рук перед едой имитация становилась все более бледной и все более напоминающей настоящую наколку. Глянув как-то на твою руку, Дядя Рома спросил: «Так как же все-таки ее зовут?» Твое лицо залила алая краска. Ты ответил грубовато-вызывающе: «С чего вы взяли?» Дядя Рома только улыбнулся, а ты тотчас раскололся и назвал ее имя.
Поначалу Мама всегда отзывалась о людях хорошо. Иногда даже восторженно. Это никогда не мешало ей впоследствии круто переменить свое благожелательное отношение на прямо противоположное. Когда во времена маминой молодости Бабушка хотела отвадить от нее какого-нибудь кавалера, она говорила примерно так: «Он очень приятный молодой человек, но только у него совсем не мужественный подбородок». Этого всегда оказывалось достаточно, чтобы отбить у впечатлительной Мамы всякие чувства к «приятному молодому человеку».
Итак, Индиру пригласили к чаю. Что касается «наколки», то она не просуществовала и двух дней. Новую ты делать не стал. Этап тайных страданий кончился. Политическая обстановка в доме складывалась более или менее благоприятно. Твое чувство получило возможность перейти на полулегальное положение.
Никто над тобой не смеялся, не подтрунивал. Все готовились к чаю. Тебя посылали в кондитерскую за сладким. Твоя томная грусть находила отзвук и понимание в сердцах взрослых.
Долгожданный день наступил. Вы сидели вдвоем в столовой, или в вашей с Бабушкой комнате, или, скорее, в маминой, потому что именно там стоял магнитофон «Днепр-3», который от стеснения, неловкости и неумения вести разговор с девушкой ты поспешил включить. На одной из двух имевшихся в доме пленок были записаны «Буги-вуги», «Песня о бабочке и пчеле», «Истанбул — Константинополь нау»… Что еще?
Кажется, дуэт сестер Бэри.
Индира сидела рядом или напротив вся какая-то бесчувственная, на себя не похожая, страшно чужая, в клетчатом, цвета пожухлой травы платье из шотландки и в зеленой вязаной кофте. Ты метался от стола, за которым вы пили чай, к магнитофону и обратно, громко щелкал клавишами, похожими на черные ириски, перематывал пленку, включал воспроизведение, потом подсоединил большой тяжелый микрофон и предложил записать ваш разговор с Индирой. Магнитофон тогда считался диковинкой, какой еще недавно считался телевизор, и весил, как минимум, килограммов десять, и неузнаваемый звук собственного голоса, воспроизведенный скользкой, блестящей, быстро запутывающейся магнитофонной лентой, намотанной на большую, похожую на пропеллер вертолета металлическую катушку, мог поразить, конечно, кого угодно.
И вот что удивительно: ее живого голоса той поры ты совсем не запомнил — только тот, что был записан на магнитофон.
Что же там было записано?
Твои идиотские шуточки. Ее деланные смешки. Приглушенный стук чашки о блюдце. Гулкое эхо. Металлический тембр голосов. Твои петушиные интонации. Ее — низковатые, переливчатые, с растяжкой. Имитация кокетства. Эрзац веселого времяпрепровождения. Дань твоему гостеприимству. Попытка преодолеть собственное отчуждение и равнодушие.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Ну, говори.
— О чем?
— О чем хочешь.
— Я не знаю.
— Говори, о чем не знаешь. Уже все записывается.
— Правда?
— Честное слово.
— Интересно…
Примерно в таком вот духе.
А еще?
Молчание. Смех. Очень чисто, кстати, натурально записан, благодаря широким техническим возможностям первого советского магнитофона — тяжеленного лакированного сундучка с дергающимся зеленым зрачком, — предназначенного для широкой продажи населению. Его купил и принес в дом твой дядя Аскет, поборник и апологет технического прогресса. Однако ты имел замечательную возможность увидеть и услышать действие магнитофона несколькими годами раньше, поскольку Дядя Рома работал в Радиокомитете обозревателем. Это учреждение располагалось тогда на Пушкинской площади, и во время своих воскресных дежурств Дядя Рома иногда брал тебя с собой.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Потом мы сможем все это услышать?
— Конечно…
Ты видишь, как все в ней напрягается, подтягивается, выпрямляется. То ли в шутку, то ли всерьез, она преисполняется сознанием ответственности момента. Будто ее вызвали к доске, и теперь она должна отвечать — причем от того, как она ответит, в значительной мере зависит годовая оценка.
Честное слово, Индира что-то почувствовала тогда. Задуло из форточки, ей сделалось зябко. Внутренним слухом она уловила далекий гул будущей взрослой жизни. Ей стало еще более неуютно, чем в первые минуты прихода. Но она преодолела себя.
— Когда-нибудь, много лет спустя, — медленно, с расстановкой, в расчете на запись, произнесла она, — мы прослушаем это, вспомним сегодняшний вечер и посмеемся над тем, какими были глупыми.
Ты что-то возразил с невольной обидой, отнеся слово «глупые» на счет своей высокой, тайной любви к Индире. Тебе очень трудно было реально ощутить, что на самом деле означали ее слова: «много лет спустя». Лишь тошнотворный дурман — как при введении в левое легкое полного шприца тягучего йодлипола — накатил душной, сладковатой волной. Понадобилось много лет, чтобы осознать, каким и в самом деле глупым ты тогда оказался. И какой проницательной — она.
А где была Мама в тот вечер? Где Бабушка? Дядя Рома? Куда они все подевались? В какие щели забились? Кто подавал вам с Индирой чай? Кто убирал опустевшие чашки?
Тем не менее твоя Мама видела ее в тот приход. Как и во многие последующие. Видела, запомнила и вынесла свое впечатление, которое почти не переменилось впоследствии. Так вот. Твоя взбалмошная, резкая в суждениях, тогда совсем еще молодая Мама, превратившаяся с годами в маленькую, сухонькую то ли девочку, то ли старушку с прозрачной кожей и пульсирующей голубой жилкой на виске, в крошечную Старушку Дюймовочку, способную, кажется, без труда поместиться на твоей ладони, — Мама твоя, замявшись и как бы совсем не желая разочаровывать тебя, лишь заметила, что ей не понравилось выражение Индириных глаз.
Что за неуловимая материя — «выражение глаз»? Почти то же, что и «немужественный подбородок» для Бабушки.
Ты оказался, однако, не столь чувствительным к подобным частностям. Орудуя к середине восьмого класса куда более глобальными категориями, при желании и должном упорстве, ты любую форму подбородка, любое выражение глаз был способен вместить в такое всеобъемлющее понятие, как «великая любовь».
— Эта девочка, Телелюйчик… Эта девушка… Ну да… Видишь ли… Мы с тобой как мужчины…
Что он мямлил тогда, этот твой Дядя Рома? Почему не высказался определенно? Или тоже ни хрена не смыслил в таких делах? Сколько годков ему к тому времени набежало — тридцать пять? Маловато, конечно. Зеленоват оказался твой Дядя Рома.
Но ведь, с другой стороны, любовь зла, Телелюев, и зря ты ругаешь своего Дядю Рому. А с третьей — очень сомнительно, чтобы человек твоего возраста с полным основанием мог утверждать, что любит четырнадцатилетнюю девочку по имени Индира, с которой выпил вместе одну чашку чая и записал на магнитофон «Днепр-3» ее звенящий, решительный, пророческий голос.
Ей к тому времени уже исполнилось пятнадцать. Это мне было четырнадцать.
Что, разве все еще длится зима пятьдесят шестого?
К весне движется дело. Слякоть. Туман. Временами солнце. Крики ворон над Кремлем.
Опять набережная Москвы-реки?
…Ты медленно бредешь вдоль гранитного парапета набережной, где последней осенью гулял с Красоткой Второгодницей, но только это другая дорога, иной путь. Нет даже уверенности, что именно ты вдыхал тогда полной грудью бронхоэктатический туман и теребил чью-то вялую ладошку.
Москва-река скована льдом. Еще предстоит ледоход — явление, ныне немыслимое из-за множества теплых промышленных стоков, не дающих реке отдохнуть. Но уже тогда: желтоватые, будто политые огуречным рассолом, язвы проталин, разводы мутной воды, тихие, невидимые глубинные потоки, исподволь разъедающие зимнюю броню. Уже не спустишься, как раньше, чтобы слепить снежную бабу. Теперь лед не надежен даже в сильный мороз.
Косой мокрый снег. Успокаивающая геометрия бывших дворянских домов и собраний на той стороне реки. Взмывающая ввысь колокольня. Что-то смутно-розовое, смутно-голубое. Сплошная, утекающая в туман горизонталь. Незыблемость пропорций. Далекое и близкое. Чужое и до боли свое.
Ты бредешь без цели. Тебе нравится так ходить — особенно в дождь, снег и туман. Непогода успокаивает, смиряет душу, приводит ее в гармоническое соответствие с окружающим. Вряд ли ты думаешь сейчас о чем-то определенном, но, несмотря на это, в тебе, ты ясно чувствуешь, идет большая незримая работа. Вывозится мусор, расчищается строительная площадка, возводится фундамент — и все это совершается обстоятельно, без спешки, и уже нетрудно мысленно представить себе, где окажется главный купол будущего собора.
Какое странное состояние! Страдание и боль неразделенной любви постепенно перевоплощаются в тебе во что-то очень добротное, основательное и как бы даже жизненно необходимое.
Стало быть, ты взялся наконец за ум, решил хорошо учиться?
Ничего такого я не решал. Просто ушел в себя, в учебу, как-то сразу вдруг повзрослел. Перестал мелочиться, суетиться, караулить у подъезда, потому что это оказалось не на день и не на два — навсегда.
Неужели ты уже тогда сказал себе: навсегда? Я имею в виду любовь к Индире.
В этом заключалась суть того чувства.
Ну а как получалось с успеваемостью?
Нормально. Тут не требовалось отдельных усилий. Хорошая успеваемость стала как бы основным строительным материалом, из которого возводился храм.
Ты имеешь, наверно, в виду становление личности.
Что-то в этом роде. Становление, надо сказать, происходило прямо на глазах, подобно новорожденному жеребенку, поднимающемуся на ноги.
А может, это было просто робкое шевеление, восстание неразумной плоти, первые опыты незрелой души?..
Помню, натолкнулся как-то в пустом коридоре на нашу нянечку, школьную уборщицу. Ну ты ее знаешь — Тетю Марусю. Та, что мыла сортиры и отдраивала парты, залитые фиолетовыми с бронзовым отливом чернилами. Тогда ведь разрешалось писать только ученическими ручками, тонкими, как тростник, ярко окрашенными в разные цвета. И перышки были специальные — 86-й номер. Только пижоны, и те полулегально, пользовались другими — с пупочками на конце. Чернильницы просто вставлялись в дырки и легко опрокидывались, если возникало желание или насущная потребность их опрокинуть — например, во время контрольной. Ведь ничего не стоило вынуть из гнезда чернильницу и наклонить, якобы из-за малого количества чернил в ней. А потом наклонить чуть больше. И вот уже учительница отправляет тебя мыть испачканные аж до локтя руки. Тогда ты идешь в уборную, достаешь там из кармана шпаргалки, моешь руки для видимости и спокойненько возвращаешься в класс. Так вот, именно в таких ситуациях чаще всего и можно было встретить Тетю Марусю с ее отекшим лицом, лиловатым то ли от пьянства, то ли от непосильной работы, то ли все от тех же чернил, которые она разливала по чернильницам из большого синего чайника. Что, спрашивается, делала Тетя Маруся во время уроков в сортире для мальчиков? А очень просто: полоскала и выжимала чернильные тряпки под краном. До девчоночьей уборной далеко — это надо пройти весь коридор, свернуть налево, и только там, за учительской, у самого, стало быть, буфета, она и находилась: первая дверь, сразу после статуи Афины или Афродиты — прости, Телелюев, маленько запамятовал.
Между прочим, руки у Тети Маруси тоже были лиловатые, точнее лиловато-малиновые — в основном, конечно, от постоянной возни в холодной воде, поскольку горячего водоснабжения в школе не было.
Тут можно, в общем-то, и возразить. Даже возмутиться. Зачем было писать такими ручками и такими чернилами, коли уже тогда авторучки продавались свободно? К чему огород городить с этими ученическими перьями номер восемьдесят шесть, с этими опрокидывающимися чернильницами и уроками чистописания, если все равно потом стали писать автоматическими шариковыми и перьевыми ручками?
Хорошо, я тебе отвечу, Телелюев. Тут не все так просто. И не так глупо, как может показаться на первый взгляд. Хотя бы уже затем нужны были школьные перья, что не всем родителям по средствам было купить своим детям другие.
Ну, положим. Не такие были бедные наши родители.
Это смотря у кого.
У Аймальдинова, к примеру, не то что авторучка — две пары новых часов было, и он одновременно носил их на разных руках, что особенно бросалось в глаза на уроках физкультуры.
Зачем брать в пример Аймальдинова? Аймальдинов — злостный хулиган и двоечник. Скажи лучше, когда сам ты впервые получил авторучку в подарок?
В пятнадцать лет.
Стало быть, уже за Индирой приударял. К Голубой Ведьме на болото тоже небось дорогу знал. Скажи, ты воспринял это как событие?
Еще какое!
Что же это была за ручка? Какой марки? Какой системы?
Игольчатая. Самая дешевая из тех, что продавали в канцтоварах. Их потом довольно скоро с производства сняли.
И кто тебе эту ручку купил?
Дядя Рома.
Наверное, прежде ему пришлось провести немалую разъяснительную работу и с Мамой твоей, и с Бабушкой.
Этого не помню.
Во всяком случае, они ведь и раньше могли сделать тебе такой подарок.
Конечно, могли.
А ты спрашиваешь: зачем? Затем, что все дети в школе должны писать одинаково простыми, дешевыми ручками, Телелюев.
Ладно, старик. К чему вспоминать? Теперь ведь другие времена.
Нет, погоди. Скажем, твои родители… Или родители Тункана, Лапы, Бубнилы Кособоки. Про Херувима не скажу — но ваши-то были в состоянии своим любимым чадам по одной и даже по две авторучки в каждую зарплату купить? А ведь не покупали. Думаешь, только из опасения, что у детей почерк испортится?
Тункану и Лапе нечего было его портить. Они оба писали как курица лапой.
Да и ты, кажется, каллиграфическими способностями никогда не отличался. Так почему же ни Оркестрант, ни Авиационный инженер, ни Детский Писатель не дарили своим отпрыскам этих… ну с кнопками там, с защелками, с золотым или вечным пером — пузатеньких, блестящих, сверкающих, удобных в обращении, надежных в действии, не пачкающих чернилами детские пальчики автоматических ручек? Пусть даже не для школы — для домашнего употребления.
А кто их знает!
Стыдно им было, Телелюев. Неудобно. Перед взрослыми неловко и перед детьми. Позорно им было покупать собственным чилдренам ручки, которых нет у других чилдренов, а то и у них самих. Почему, к примеру, отец Бубнилы Кособоки писал свои книги обыкновенным карандашом?
Ну это уж ты хватил…
Думаешь, из одной лишь писательской прихоти?
Скорее всего.
Мне кажется, у них была совсем другая психология. Даже если их дети и имели нечто такое, чего не имели другие, они старались это скрыть, утаить, замаскировать…
С другой стороны, дети тогда сами не убирали свой класс, как теперь, поэтому наша Тетя Маруся денно и нощно возилась с чернильными тряпками.
Так почему же во время урока ты оказался не в классе?
Меня выгнали.
За что?
За разговоры.
…Стало быть, выгнали тебя из класса, и шел ты по пустому гулкому коридору, под суровыми взглядами Римского Воина, Слепого Номера, Всевидящего Сократа, а навстречу тебе шла Тетя Маруся шаркающей своей, тяжелой походкой, втянув голову в плечи, с неизменной чернильной тряпкой в руке. И было тебе, само собой, неприятно, что кто-то видит тебя в эту минуту вселенской тишины и сосредоточенности — тебя нашкодившего, провинившегося, позорно выпавшего из системы школьного образования, — и ты, конечно, сделал все возможное, чтобы сбить с толку, навести на ложные мысли невольного свидетеля твоего падения: прибавил шаг, придал взгляду ангельское выражение, поправил ладошкой косой свой благородный проборчик. Мол, учительница за мелом в учительскую послала. Мол, за картой. За глобусом. И мимо, мимо — бочком… А Тетя Маруся оглядела тебя с головы до ног, остановилась и говорит:
— Ну что, герой, с урока прогнали?
Ты уже невольно притормозил и вынужден был что-то ответить, раз старший о чем-то спросил тебя. Она же только усмехнулась одними губами и помяла чернильную тряпку своей распухшей чернильной рукой. А глаза у нее при этом были такие синие-синие и печальные, прямо чернильного цвета глаза — ты никогда раньше не видел таких.
Насколько помнится, никаких новых магнитофонных записей в ту пору ты не сделал. При надобности игралось все старое: «Буги-вуги», «Истанбул — Константинополь нау», сестры Бэри. Да и приятели захаживали теперь к тебе редко: как-то некогда, не до того. Ты все больше вкалывал, грыз гранит науки, ревновал Индиру к брату Дылды, страдал, думал, мечтал, много бывал наедине с собой — словом, жил. Помимо внутренней, однако, существовала и какая-то внешняя жизнь. Так, сначала ты подражал Херувиму, оттягивал вбок левое веко, ибо никак не мог представить себе, и тебе крайне хотелось узнать, что это все-таки значит: плохо видеть. Потом, когда бог даровал тебе это знание, ты таскал с собой повсюду найденные где-то дома ломаные-переломаные очки без дужек и даже, кажется, с одним стеклом. Возможно, это было своего рода решением проблемы «красивой оправы», ибо очков, помнится, ты не желал носить, стеснялся, а то безобразное подобие пенсне или даже монокля, что ты откопал в старом домашнем хламе, и очками-то назвать было нельзя. Так ты решил для себя в свое время проблему очков, бросил окружающим вызов: глядите, какие у меня очки! Да-да, представьте себе. Неужели не нравятся?
Так смазал ты карту будней, Телелюев, отчасти уже смазанную благоприобретенной близорукостью… Кажется, именно в то лето, когда вы окончили восьмой класс, ты ездил к Индире на дачу?
Да, в самом начале июня.
Не могу взять в толк, как это она пригласила тебя к себе на дачу. Вроде ответного визита, что ли? Ведь сколько уже времени прошло с того зимнего дня… А, погоди, вспомнил. Ее мать тебя пригласила. Как раз перед самыми летними каникулами ты наведывался к Индире за какими-то книжками-тетрадками-учебниками. В тот раз она тебя аккурат на дачу и пригласила. А папашу ее ты впервые увидел уже там, на даче — в этой… как ее?.. в Ермолаевке.
Он сидел на крашенном ржаво-коричневой краской крыльце в старых, обтрепанных брюках, в белой майке без рукавов и кривым сапожным шилом с дыркой на конце пришивал оторванную подметку к сандалии. Солнышко припекало, и был этот покряхтывающий от усердия человек изрядно волосат, умеренно лыс, и очки в толстой оправе сползли на маленький утиный нос, и огромный лоб весь был в мелком бисере пота. Ты как-то сразу догадался, что это Индирин отец. Рядом, в ажурном тенечке под деревом, сидела на горшке младшая сестра Индиры — Пигалица. А ты был весь из себя такой нарядный — ну прямо мальчик из трофейного заграничного кинофильма: синий комбинезон, волосы гладко причесаны, на плече фотоаппарат, под мышкой — волейбольный мяч. Пока же ты ехал и шел на эту ее дачу в Ермолаевке, где они снимали комнату с террасой, столько радостных, тревожных и волнующих минут пережил, будто совершил, по крайней мере, кругосветное путешествие. Исходя из масштабов того времени, так, возможно, оно и было, поскольку раньше ты не ездил один за город — во всяком случае, по незнакомому адресу.
Скажи, что испытывает четырнадцатилетний мальчик, когда он едет по приглашению на дачу к пятнадцатилетней девочке, которая ему нравится, руководствуясь при этом подробными указаниями, записанными на листе ученической тетради собственной ее рукой?
Тут не нужно большого воображения.
И легко себе представить, друг, какой красавицей мысленно рисовал ты ее, пока электричка, завывая на скорости, мчалась от Ярославского вокзала в сторону станции Ермолаевка, хотя не стоит упускать из виду того обстоятельства, что в течение учебного года ты шесть дней в неделю имел возможность внимательно, даже придирчиво, рассматривать ее руки, ноги, лицо, несколько раз нарисовать ее со спины, и никаких сюрпризов, следовательно, на станции Ермолаевка тебя не ожидало.
В той или иной мере я отдавал себе, конечно, в этом отчет. И в грезах твоих, признайся, она нравилась тебе куда больше, чем наяву.
Это верно.
Но зачем-то именно наяву хотел ты ее видеть.
Чем это объяснить — убей, не пойму.
В мечтах, вопреки всякой логике и здравому смыслу, тебе казалось, что ты войдешь в огромный дом, вроде царского терема, и увидишь там Красавицу Индиру. Просто невозможно было даже предположить, что поджидающая тебя у обочины шоссе совсем взрослая девушка, даже скорее женщина, в пестром красном сарафане и черных очках с неистово выбивающимися из-под мышек смоляными волосами и есть та самая Индира, мечты о которой сводили тебя с ума. Эти уродливые очки слепца, крупный, пористый, жирно запотевший нос, мучнистые щеки, какая-то дрябловатая, наподобие невыпеченного теста, кожа на веснушчатых плечах — все это настолько не соответствовало образу Индиры Великолепной, что ты оторопел и застыл в ужасе, будто увидел Медузу Горгону.
Кажется, она даже не обратила внимания на твое смущение или истолковала его по-своему. Время прибытия на дачу было оговорено заранее, и, встретив тебя на шоссе, она вместо приветствия сказала только:
— Пошли.
И ты, разумеется, пошел, играя мячом, ударяя им сначала по асфальту, потом по земле, ловя и бросая вновь. Так, не сказав друг другу ни слова, вы дошли до калитки. Вот тут-то ты и увидел впервые ее отца, пришивающего оторвавшуюся от сандалии подошву. А также маленькую ее сестрицу Пигалицу, сидевшую на горшке под деревом в кружевной тени.
Зашивающий Сандалию взглянул на тебя из-под очков скорее холодно, чем дружелюбно, и только много позже ты понял и оценил значение этого взгляда, принадлежащего человеку, который совсем, кажется, не умел притворяться и лицемерить.
Если мать Индиры была домохозяйкой, отдавшей всю себя мужу и детям, то ее отец работал в какой-то проектной организации и подрабатывал по вечерам дома за чертежной доской. В некотором роде он, правда, тоже мог считаться домохозяином — во всяком случае, домохозяином по совместительству, — ибо вся тяжелая работа по дому, включая уборку, закупку продуктов и прочее, лежала на нем. При своей отдавшей ему всю себя без остатка жене он был настоящим вахлаком, что ты понял опять-таки лишь много лет спустя, задним числом. Как и у всякого вахлака, век его оказался не слишком долог: пришел час, когда его сердце, несмотря на так и не иссякнувшее за жизнь желание хозяина, наотрез отказалось вахлачить дальше.
В своей дачной одежде сидящий на крыльце Вахлак Зашивающий Сандалию был демонстративно небрежен, а сама сандалия, которую он зашивал, — старой, потрескавшейся и на вид отвратительной.
Единственным человеком, горячо обрадовавшимся твоему приходу, оказалась Мать Мироносица, выпорхнувшая тебе навстречу в развевающемся, вьющемся вокруг ног темном крепдешиновом платье. На своем пути она буквально смела Зашивающего Сандалию. Тотчас поднявшись со ступенек, он без единого звука исчез, послушный ее немому приказу.
Вскоре, однако, Вахлак Зашивающий вновь появился — на этот раз переодетый и приодетый, по-детски смущенно выпячивая нижнюю губу. На нем были поблескивающие клеенкой новые сандалии, глаженые брюки и светлая рубашка навыпуск с широким отложным воротничком и торчащими в разные стороны короткими рукавами.
…А Мироносица-бабочка все летела тебе навстречу, приветливо улыбаясь, приглашала в дом, отчаянно хлопотала, накрывая на стол, чтобы напоить тебя вкусным чаем с дороги. Ты вежливо отказывался, мялся, благодарил, а она глядела на тебя сияющими, чуть косящими в разные стороны глазами, и видно было, что ей все в тебе нравится: и твоя застенчивость, и косой пробор, и синий комбинезон. Да и тебе, пожалуй, она нравилась. Ты уже забыл о существовании Индиры, ибо терраса, комната, все обозримое пространство было заполнено теперь ею одной, Гостеприимницей Мироносицей. Ее большой, крутовыпуклый, как и у Индиры, лоб, густые черные волосы, уложенные вокруг головы валиком, маячили перед тобой крупным планом. Она захватила все твое внимание, легко подавила жалкие остатки воли, непрестанно что-то говоря, выставляя что-то на стол, делая губы гузкой, неслышно причмокивая наподобие чадолюбивой матери, подносящей ложку с манной кашей к детскому ротику.
Застекленная веранда, выходящая в тощий, еще не успевший разрастись сад, была немногим больше узкого пенала в доме № 3 по улице Горького, но только имела квадратные очертания, и что-то, не смолкая, жужжало рядом, и пахло травой, цветами, свежими листьями. Птицы чирикали, солнечный свет врывался в распахнутые окна, и ты уже почему-то был уверен, что любишь эту зрелую активную женщину не меньше, чем ее дочь, и что монотеистический храм твой, с самого начала предназначенный для одного бога или богини, — храм, вдруг вновь устремившийся ввысь, как при ускоренной киносъемке, возводится на самом деле именно для нее.
Все решительно перевернулось. Индира в черных очках растаяла в тени веранды, а Гостеприимница Мироносица, сказавшая тебе сразу столько ласковых слов, сколько ты за всю жизнь не слышал, сияла в лучах распаленной в тебе страсти и, кажется, готова была отдаться хоть сейчас, прямо здесь, на этой терраске. Во всяком случае, именно так казалось тебе, ты был в этом почти уверен. Она наклонилась, придвигая к тебе какую-то вазочку с вареньем, блюдечко с конфетами, тарелочку с печеньем, и жарко дохнула, и ты едва ли не целиком увидел ее белоснежную, налитую, вываливающуюся из лифчика под крепдешиновым платьем грудь. У тебя остановилось сердце. Ты понял, что хочешь всегда находиться рядом с этой женщиной, слышать ее ласковые слова, вдыхать запах ее тела, лицезреть эту уходящую в пропасть, грех и соблазн жаркую выемку. А в мертвенно-черных стеклах Индириных очков, посверкивающих даже в тени, мелко и четко отражались переплеты окон, трапециевидный стол, приплюснутая фигурка мальчика в синем комбинезоне, спинка плетеного кресла, уголок сада, штакетник забора…
Потом вы играли в мяч. Индира казалась тебе неловкой и оттого еще более некрасивой. Но ты не успел даже как следует осознать этот факт — навстречу уже летел, звенел колокольчиком голос той, что Всегда Готова Отдаться. Уже она, Гостеприимница Мироносица, играла с тобой в мяч — прыгала, расставляла ноги, забрасывала руки за голову, обнажая на мгновение впадины бритых подмышек.
Ты наладил свою простенькую фототехнику и принялся снимать. Ты снимал без конца Мироносицу Гостеприимницу и Индиру, которая уже слилась в твоем воображении с образом той, которую ты на самом деле любил. Индира стояла под деревом, сидела на лавочке или лежала в шезлонге — все больше лежала, утомленная игрой и девичьим недомоганием рано созревшего тела — естественным недомоганием, о коем ты то ли догадывался сам, то ли тебе это дали понять полувзглядом, полунамеком, полушепотом. На всех фотографиях, которые ты печатал потом у себя в темной ванной на той же неделе, получилась, однако, только Индира, и ты напряженно вглядывался в эти разоблачительные изображения, где все, начиная от черных очков, нелепого пестрого сарафана и кончая прибитыми спереди кудряшками, было кричаще дисгармоничным — и страдал от обнаружившегося обмана, хотя специально тебя вроде никто не обманывал.
Почему же ты все-таки так и не смог освободить свое сердце, очистить храм, разрушить неудачно начатое, изменить проект?
Как-то не было привычки к признанию своих ошибок. Что-то постоянно мешало. Не исключено, что про себя я решил вытерпеть все это ради чего-то другого.
Ради чего же?
Во имя некой великой цели, не выразимой словами высокой цели, которая пока едва брезжила и мне самому была не вполне ясна.
Может, в летящей навстречу Гостеприимнице, в принаряженном и как-то очень быстро, в лад жене, проникшемся к тебе неподдельным чувством — возможно, в данном случае, чувством мужской солидарности — Вахлаке Зашивающем Сандалию ты видел посланников истинной любви, хранителей святого семейного очага, который у тебя в семье был вдребезги разбит твоими родителями?
…И были, кроме того, соседи по даче, друзья Мироносицы, знакомые Зашивающего Сандалию. Все смотрели на твой косой пробор и синий комбинезон, одобрительно переглядывались, многозначительно улыбались. Приглашали в гости. На чай. И небо было такое голубое, безоблачное. И зелень такая свежая…
Извини-подвинься, приятель. Ни за что не поверю, что ты ни о чем не догадывался. Ведь тебе уже было четырнадцать лет, ты готовился стать мужчиной, почти уже был им, раз и Красотка Второгодница, и Сильвана, не сговариваясь, одновременно изъявили готовность вверить твоим заботам свою честь. Просто в отношении Индиры у тебя как у порядочного юноши должны были возникнуть, если уже не возникли, обычные для подобной ситуации серьезные намерения. Ведь все к тому шло, и тебе, вольно или невольно, давали это понять. Согласись, что твой первый визит на дачу, который, в силу обстоятельств, стал последним, проходил более чем в теплой, более чем в дружеской — в семейной, можно сказать, атмосфере.
Ты не запомнил, как возвращался в Москву. Видно, целиком был погружен в собственные мысли, не замечал окружающего. Отъезд воспринимался как радость. Надоело, устал, перегорел. Но где-то подспудно — подсознательно, хочу я сказать, — ты был рад и тому, что всегда мог вернуться. Мироносица Гостеприимница тебя настойчиво приглашала. Так что радость была двуедина, и ни одна из ее половинок не существовала бы как радость без другой.
Кажется, все, с кем довелось столкнуться в Ермолаевке, кроме Зашивающего Сандалию, провожали тебя теперь до станции. Шли, далеко растянувшись по дороге. Теснящие друг друга дачки, окруженные пестрядью сплошных и щербатых заборов, изнывали в предзакатной истоме. Грусть, отчуждение и смирение в предвкушении желанного покоя и одиночества испытывал ты, бредя к станции по вытоптанной траве, похрустывающему песку, вылинявшему асфальту. Спортивные игры с мячом, колокольчатый смех той, что Всегда Готова Отдаться, перезвон чайной посуды на веранде, другие беспорядочные впечатления дня отошли как-то разом, превратились в шутку, пустяк, призрак. Близился тот час, когда дневной свет окончательно утратит силу, многочисленные собаки уползут в свои дощатые конуры, а люди затаятся в домах, заберутся под одеяла и затихнут, отделенные от тебя ночными сновидениями, непричастностью к твоим мечтам и надеждам, будто тебя не существует и никогда не существовало на свете и не было этого летнего утра, исполненного чарующих обманов.
Ты садишься в поезд, устраиваешься у окна. Через мутное стекло видишь, как машет тебе на прощание Мироносица. Индира, так и не снявшая черных очков, держит за руку маленькую Пигалицу с двумя торчащими из-за спины льняными косичками. Они стоят в ряд на фоне балаганного сооружения, называемого станцией «Ермолаевка», о чем-то разговаривают. Мироносица улыбается, некрасиво обнажает розовые десны. Вдруг она обращается к тебе с какими-то словами, пытаясь усиленной артикуляцией преодолеть собственную немоту. Ты не понимаешь, о чем она, пожимаешь плечами. Мироносица безнадежно машет рукой, и вот уже электричка трогается, стоящие на платформе застывают, скукоживаются, сникают, переходят в неопределенно-личное, безличное состояние, нарушают строй, тотчас забывают, выкидывают тебя из сердца…
Электричка тронулась, поплыл назад бордово-коричневый дощатый балаганчик с пришпандоренными наверху толстыми серебряными буквами: Ер-мо-ла-ев-ка. Побежали вдоль вагонных окон бугристый асфальт платформы, ступеньки лестницы, деревянный настил переезда, голубенькая ограда пристанционного строения — и вот все бойчее стучат колеса на стыках, мелькают, набирая скорость, придорожные кусты, деревья, свалки мусора под откосом, штабели запасных шпал, змейки запасных рельсов, прерывистая лента шоссе вдали.
Ты сидишь на лавочке, удерживая на немеющих коленях кожимитовый, с грубой шнуровкой из белой кожи, изрядно спустивший за день волейбольный свой мяч. Ты уставился в окно, тебя заворожило движение. Ты выхватываешь наобум из сплошного потока меняющиеся картины подмосковной природы, вглядываешься в непрерывную линию то вздымающихся, то опадающих холмов, в дрожащие контуры перелесков, в промелькнувший полосатый шлагбаум, в выложенную белыми камнями надпись: слава чему-то! В букашку-автомобиль на вновь возникшем шоссе, в перистые облака и тяжело оседающее закатное солнце… Вот еще один переезд. Вот опять столбы со сплошными гирляндами проводов… Вот выложенные из камней серп и молот, звезда и молот, серп и звезда… Набегающая Москва. Прорывы зеленых массивов. Гремящие на ветру, вырезанные из жести, вывернутые воздушным потоком наизнанку листья деревьев. Карта будней, которую нужно смазать, замазать чернилами, как листок с нерешенной контрольной. Будто случайно, а на самом деле нарочно — чтобы тебя, как того мальчика из вашего класса с тройной фамилией, не оставили на второй год из-за географии. Его мать трижды, пока он учился в школе, выходила замуж, поэтому у него было по очереди три отца, три фамилии и два сросшихся пальца на правой руке. Кажется, он давно уже стал профессором психологии…
Пока же ты едешь в Москву со станции «Ермолаевка», гляди в окно на убегающие платформы и мелькающие названия промежуточных станций. Только мячик, смотри, не урони.
Да, низкий дом тот на станции «Ермолаевка» давно ссутулился. Старый пес тот давно издох. И не осталось ничего — лишь только желтый тлен да сырость…
Ах, Телелюйчик! Чего же такого ты начитался, наглотался, каким наркотиком-транквилизатором накачался ты в тот памятный 1956 год, когда Бубнила Кособока впервые принес в класс старую потрепанную книжицу стихов и вы, уже девятиклассники, читали ее по словам и строчкам во время уроков географии, физики, химии, геометрии, алгебры и, конечно, литературы — преимущественно сквозь щель в парте, очень кстати расширенную кем-то из ваших предшественников-умельцев с помощью перочинного ножа? Выстругано, правда, было грубовато, но потом хорошо закрашено черной глифталевой или нитрокраской, из чего следовало, что модернизацией вашей парты кто-то занимался еще до летних каникул — скорее всего, какой-нибудь альтруист старшеклассник, возможно, брат Дылды.
Шум и гам стоял в классе на переменах жуткий Редким дежурным удавалось выгнать всех, освободить помещение для проветривания. И пока выгоняли остальных, вы с Бубнилой Кособокой вытаскивали наконец из темной парты на свет божий рассыпающуюся от ветхости книжицу и, сблизившись головами, — его, кудлатой, и твоей, с расчесанными на косой пробор волосами, — ныряли в притоны нэпмановской Москвы, да так, что только пятки мелькали в воздухе.
Шум и гам в этом логове жутком, но всю ночь напролет, до зари…
Ну до зари не до зари, а уж на всех переменах вы только и делали, что читали эту запрещенную или, скорее, полузапрещенную книжку, хотя и это, в общем-то, не совсем так: никто ее вроде не запрещал, разве что учительница географии, оставившая на второй год мальчика с тройной фамилией и двумя сросшимися пальцами на правой руке — средним и указательным. Я хочу этим только сказать, приятель, что имя поэта, книжку которого вы читали, не успело еще в тот год прогреметь по всей стране и за ее пределами столь же оглушительно, как гремели во дни торжеств колокола-репродукторы на улице Горького, в самом начале которой стоял дом № 3, где жила Индира. Ко всенародным торжествам, возможно, еще будет случай вернуться, а пока позволь сказать слово в защиту тех, кто полузапрещал, или, как стали выражаться позже, не рекомендовал таким, как ты, пятнадцатилетним — ведь тебе к тому времени уже исполнилось пятнадцать — читать ту книжку при всей ее неоспоримой и никем теперь уже, кажется, не оспариваемой художественной ценности. Шум и гам, в ней описанные, а также стихи, которые поэт, он же лирический герой, читает всю ночь напролет проституткам, а также тот спирт, который он «жарит» с уголовными элементами, несомненно могли возбудить в вас, подростках, нездоровый интерес. Вообще, если бы отцом Бубнилы Кособоки был не либеральный детский писатель, а нормальный морально устойчивый родитель, хранивший подобную специальную литературу в отдельном, хорошо запирающемся шкафу, то никаких правонарушений, связанных с классным чтением из-под парты стихов полузапрещенного поэта, тогда еще не включенного в обязательную школьную программу и даже в программу по внеклассному чтению, конечно бы, не произошло. И в том, что случилось с тобой тем летом, Телелюев, что рано или поздно должно было неизбежно случиться в силу определенных свойств и способностей гормональной системы, развившейся у тебя несколько преждевременно — возможно, не без влияния вышеупомянутого бронхоэктатического заболевания, с опусканием резиновой трубочки в левое легкое — так вот, эти стихи, которых, правда, тем летом ты еще не знал, но зато знал другие, а именно те, где харкает туберкулез, где сам знаешь кто с хулиганом и сифилис, где в валютном баре им, этим дряням, вежливо подают ананасную воду, опять-таки читают стихи и жарят спирт в бананово-лимонном Сингапуре, записанном с помощью не вполне официальных источников на магнитофоне «Днепр-3»… — все эти совокупно взятые стихи, хочу я сказать, сыграли, наверно, в случившемся далеко не последнюю отрицательную роль. И что характерно, как сказал бы Вахлак Зашивающий Сандалию, у тебя это случилось не с Индианкой Индирой, на чьей родине широко распространены ранние браки, и не с той, что Всегда Готова Отдаться, — совсем с другой, посторонней, почти незнакомой женщиной, чем-то, правда, неуловимо напоминающей Индиру, являвшейся как бы пародией, дружеским шаржем на ту Индиру, какой она могла бы стать, скажем, лет через пятнадцать — двадцать, и суть этой пародии заключалась в том, что женщину эту, женщину в голубом, Голубую Ведьму, назовем ее так, ты ненавидел, тогда как Индиру страстно любил. Заботливый, неловкий и немой, ты сгорал от низменных чувств и порочных желаний, помечая дни встреч с Голубой Ведьмой в своем дневнике, где был вклеен твой рисунок из серии «Коса Индиры Великолепной», черными крестами позора. Ты буквально умирал от невозможности жить так дальше и в то же время всякий раз ждал, как ждет любовник молодой минуты верного свиданья…
Лучше бы другие слова привел. Они ведь тоже есть в том стихотворении: «Пока свободою горим…» Или это не там?
Какая там свобода! Ты просто делал свое гнусное дело, не в силах преодолеть отвращения ни к себе, ни к ней. Ты презирал свою слабость, закалял волю, давал себе страшную клятву никогда не увидеть больше Индиры, если хотя бы еще только раз…
А ведь было не раз.
И даже не два, Телелюев, как ни стыдно теперь в этом признаться. Да, то была жестокая борьба высокой любви и низкой страсти, замешенная на предательской верности Голубой Ведьме и целомудренной неверности Индире, если только можно так выразиться. Своими предосудительными действиями ты как бы оберегал от собственных посягательств девичью честь той единственной твоей любви в черных очках, что временно проживала на станции «Ермолаевка» по Ярославской или Северной железной дороге…
Сам же ты жил тем летом на западе от Москвы, на пути, что образует прямой угол с Северной, а также, скорее всего, близкий к 90° угол с Ярославской ж. д. Получается, вы находились с Индирой на разных сторонах перпендикуляра, на расстоянии корня квадратного из суммы квадратов двух катетов, каждый из которых был равен тридцати плюс-минус пяти километрам, согласно теореме Пифагора, штаны которого, как известно, во все стороны равны. Стало быть, корень квадратный из тысячи восьмисот равнялся примерно сорока двум — сорока трем километрам прямого хода, и если бы из пункта В Западной железной дороги вышел бы, например, путник со скоростью 5 км/час, а из пункта Северной железной дороги Е ему навстречу — путница со скоростью, скажем, 4 км/час, то в пункте А, удаленном от пункта Е на расстояние Х, где Х ≈ 18,7 км, ибо Х/4 = (42 — Х)/5, они бы обязательно встретились примерно через четыре с половиной часа, что однозначно следует из условий данной задачи. Несмотря, однако, на это совсем простое решение, вы с Индирой тем летом ни разу больше не виделись. Сыграл ли тут основную роль стыд перед девушкой в сиреневом сари или всему причиной колдовские чары женщины в Голубом, сказать трудно.
Думается, именно в тот период как противовес, удерживающий тебя от окончательного падения в пропасть и засасывания в болото разврата, возник Недосягаемо Чистый Образ Индиры Великолепной. Образ, с которого ты поспешил снять черные очки, мысленно переодел в белое воздушное платье выпускницы, ликвидировал растительность под мышками и наделил всеми известными тебе из истории мировой культуры добродетелями. Теперь, пожалуй, можно с полной определенностью сказать, что реальная Индира ни в малой степени не соответствовала этому образу, ответственной за который ты ее навсегда назначил. И вот еще что важно тут подчеркнуть. Ты уже не столько мечтал о совместной с ней жизни, сколько, подобно Ромео — знаменитому герою новеллы Луиджи Да Порто, позаимствованному Шекспиром для своей известной трагедии, — о совместной могиле. В то время ты больше думал о смерти, чем о жизни, и гораздо больше, чем когда-либо, думал о смерти потом. Созданный тобой таким способом образ отделился от живой Индиры, став метафизическим символом, который ты и поселил в тобою наконец построенном храме. Ты стал думать о ней все более отвлеченно, даже мысленно ничего не требуя за свою любовь, не беспокоя собой, не отягощая своими страстями. В действительности только теперь ты и любил ее истинно.
Не жалею, не зову, не плачу…
Кабы еще Кособока не был жмотом.
— Не жмись, Бубнила, дай почитать.
Не дает. Отцова, говорит, книжка.
— Кончай, Бубнила. Гадом буду, завтра принесу. Прямо на первый урок.
Сучится Бубнила, жилит. Перед Индирой фикстулит. Ей бы небось дал. Только она не просит.
Друг называется. Когда тебе чего надо… Ладно, Бубнила, запомним. Запишем. Один на листочке — два в уме.
Сказано — сделано. Ты запоминаешь. Записываешь. Пишешь «1», а про двойку как-то забываешь. Может, и правда Бубнила не виноват? Отца боится. Или за отца. Книжка-то ценная, полузапрещенная. Еще посадят. Но ведь в школу принести не побоялся!
Вообще-то Бубнила только на вид хлюпик. Года три назад вы с ним вдвоем одного шпиона голыми руками взяли. Теперь говорить об этом немного смешно, а тогда — вспомни-ка! — было совсем не до смеха.
Произошло это летом или, может, ранней осенью возле десятиэтажного дома с плоской крышей в Большом Гнездниковском переулке — ну, ты знаешь этот огромный дом, построенный в начале века. Раньше он назывался домом Нерензея, Нерензее или вроде того, а все ребята его звали домом Арже. Тот человек к вам сам подошел, к двум советским пионерам в галстуках, — такой невзрачный, маленький, лысоватый — и что-то такое спросил. Поначалу вы ничего плохого даже не подумали, но когда он подозрительно так сощурил глаз и стал о чем-то очень уж подробно расспрашивать, вы сами решили его для проверки кое о чем спросить. Он ответил как-то странно и путано, будто двоечник у доски, — и тем выдал себя. Тут вы сразу обо всем догадались и бросились наутек, то есть сделали вид, что убежали, а сами тем временем стали за ним следить — пошли, стало быть, следом, стараясь, конечно, держаться на некотором расстоянии. Вашу слежку тем не менее он вскоре заметил, обернулся раз, другой, потом ускорил шаг, попытался оторваться, но поскольку вы не отставали, он мог теперь в любую минуту влепить каждому из вас по пуле из бесшумного пистолета. Чтобы стать менее заметными в толпе, вы сняли свои красные галстуки и спрятали в карманы. Так вы преследовали его по улице Горького до самого Тверского бульвара, где он, решив замаскироваться, сел на скамейку перед памятником Пушкину и развернул газету. Думал перехитрить вас, пионеров, переждать опасный момент. Он делал вид, что целиком ушел в чтение, а сам все зыркал по сторонам одним глазом. Вы же направились к милиционеру, стоявшему посреди Пушкинской площади, и все ему рассказали, хотя, сам понимаешь, времени в обрез, не до подробностей, диверсант может смыться в любую минуту. А тут еще оказалось, что милиционер не может покинуть свой пост на Пушкинской площади и сообщить о происшедшем куда следует. Ведь тогда у милиционеров не было портативных переговорных устройств вроде современных «волки-толки», и, разговаривая с вами, постовой в то же время то поднимал полосатый милицейский жезл, то прикладывал его к груди, то вытягивал перед собой руку, чтобы машины знали, что делать им дальше: стоять ли, ехать налево, направо. Он только объяснил, где находится самое ближайшее отсюда «куда следует», и вы пошли, и все там рассказали. Не все, конечно. Тут каждая секунда была дорога. К тому же вы очень волновались и запыхались от бега, и потому говорили сбивчиво, опережая и перебивая друг друга. Для прояснения личности обнаруженного шпиона в ваше распоряжение был выделен милиционер, на поясе у которого висела толстая кобура с настоящим наганом. Тебе это сразу бросилось в глаза, потому что многие милиционеры ходили тогда с пустыми кобурами — вроде как для блезиру. Вы тут же через проходные дворы ринулись на Тверской бульвар, но того субчика, ясное дело, и след простыл. Тогда вы вернулись к дому Арже. Милиционер с наганом еще покрутился с вами в переулке, кое о чем спросил, вы ему подробно описали внешность того гада, и он сказал, чтобы вы спокойно отправлялись домой, а они уж там, где надо и кто надо, займутся этим делом вплотную. Согласно полученному от милиционера приказу, вы двинулись в направлении твоего дома, потому что он находился все-таки ближе к дому Арже, нежели дом Бубнилы Кособоки, но на пути заколебались и свернули в сторону. Вам, конечно, интересно было узнать, поймают ли в конце концов того вражеского лазутчика. Сделав большой крюк, вы вернулись сначала на бульвар, потом снова оказались в Большом Гнездниковском переулке и тут еще издали увидели «воронок» — черный, кургузый такой фургон, который стоял как раз на том самом месте, где вы повстречали шпиона. Вы увидели черную машину и спросили друг у друга: точно ли это «воронок»? — потому что расстояние было все-таки приличное, вы стояли внизу переулка, возле арки проходного двора, ведущего на Тверской бульвар, а «воронок» — рядом с первым подъездом дома Арже. И когда ты спросил у Бубнилы Кособоки: точно ли это «воронок»? — потому что зрение к тому времени было у тебя уже, наверно, все-таки не очень хорошее, а Бубнила Кособока, хотя и видел не лучше тебя, тоже впервые надел очки только после поступления в университет, — он, Бубнила, ответил: да, точно, кажется «воронок». Убедившись, что это так, вы, честно говоря, немного сдрейфили, потому что в любую минуту могла начаться перестрелка, а у вас даже не было оружия для самозащиты. С другой стороны, вы могли помешать взять диверсанта живым: ведь он бы вас тотчас узнал, и тогда контрразведчики не застали бы его врасплох. Поэтому на этот раз вы действительно отправились к тебе домой и до вечера просидели на балконе — все никак не могли прийти в себя. Честно говоря, вам было чего бояться — в случае, если, скажем, его все-таки не поймали или на свободе остались его сообщники. Вы сидели на балконе, подальше от железных прутьев ограждения, чтобы вас нельзя было увидеть со двора, стараясь держаться вне досягаемости пистолетного выстрела, и Бубнила Кособока боялся идти домой, а ты боялся идти его провожать. Потом тебя грызла совесть, что Бубниле пришлось добираться одному. И когда он отказался дать тебе хотя бы на вечер запрещенную книжку полузапрещенного поэта, которого потом в обязательном порядке стали проходить во всех школах, ты, записав на листочке в клетку цифру 1, именно поэтому, надо думать, забыл отложить 2 в уме.
Упустив, однако, где-то двойку, ты получил совсем неверный ответ в результате решения контрольной задачи. Гипотенуза ВЕ оказалась равной не 42, а всего лишь 15 километрам, и теперь оставалось только мучить себя вопросом: как же могло случиться, что эти чепуховские 15 километров ты так за все лето и не сумел пройти, ведь на это ушло бы всего 15/5 = 3 часа? Или пусть даже не 15, а 30 + 30 = 60 км, если взять более длинный путь, соответствующий сумме двух катетов. Пусть не три часа пешком, а два на поезде. Все равно придется добавить сюда еще время на дорогу с вокзала на вокзал, и от дома до станции В, и от станции Е до Индириной дачи. Получается одно и то же время: так на так. Совпадает, хочу я сказать, с прежним ответом, хотя решение и неправильное…
Вы опять сидели с Бубнилой Кособокой вместе, позади Индиры, которая снова была без черных очков, без этих жутких гудроновых подмышек и дурацкого пестренького, висевшего на ней мешком сарафана. Вновь аккуратная, подтянутая, собранная, она решала свой вариант контрольной, а ты — свой. Ты думал при этом совсем не о том, о чем нужно, и потому корень квадратный не извлекался. К Бубниле ты обращаться не захотел. К тому же у него в решении таких задач — никакого опыта. Пожалуй, все-таки только Дядя Рома мог бы тебе тут помочь, хотя, как все почти журналисты, в математике был слабоват. Однако помогал ведь как мог, пока они с твоей Мамой не стали выяснять собственные свои отношения, окончательно и безнадежно запутав их при этом. Впрочем, всей душой желая тебе помочь, в задумчивости с нажимом проводя указательным пальцем сверху вниз по тонкому килю своего расширяющегося книзу пушкинского носа, как бы желая натянуть его на верхнюю губу, и он бы, наверно, не сумел извлечь корень квадратный из неизвлекаемого числа 1800.
А папа твой? Твой Отец, я имею в виду, с его техническим, технократическим, аналитическим складом ума?
Что ты, он находился в это время слишком далеко — совсем в другом районе Москвы, в пятнадцати минутах езды на метро. Мы и виделись-то не чаще одного-двух раз в году. Долгое время отец даже не знал о существовании Индиры. А о Голубой Ведьме не знает и до сих пор.
Тебе бы самому, Телелюев, во всем разобраться, предпринять какой-нибудь неожиданный ход, предложить оригинальное, нестандартное решение, проверить ответ несколькими способами. Ведь, кажется, ты уже подтянул успеваемость, неплохо соображаешь и на хорошем счету у вашего математика — тихого, симпатичного старичка Петра Николаевича, который прогуливается теперь между рядами, то заложив руки за спину, то теребя колючую щеточку седых усов. Откуда же у тебя эта растерянность, этот стопор, паралич мысли, неспособность сосредоточиться и обнаружить простейшую ошибку?
Эх, парень! Не стыдно? Возьми себя в руки! Ведь если получишь тройку за контрольную, пятерки в четверти не видать.
И правда, в чем дело? — спрашиваешь ты себя. В чем, собственно, вопрос? Что за рецидив былой неуспеваемости? Или Математичка в начальных классах тебе окончательно сдвинула мозги набекрень? Иначе почему бы не извлечься без остатка корню квадратному из суммы: тридцать в квадрате плюс тридцать в квадрате?..
Вроде подогнал ты весь тот материал, пропущенный по болезни. Сам много работал. Ребята помогли. Ты к ним давно уже за помощью не обращался. Вы теперь просто дружите — ну, в общем, как равные. С Тунканом марками обмениваетесь. У него огромная коллекция. Одни альбомы чего стоят. А каталоги!.. У тебя тоже, конечно, кое-что есть: колонии, скажем. Ливан есть. Киренайка. Но только куда тебе до Тункана! У него этих марок миллион. Еще его отец собирал. И старший брат. А сам он, между прочим, классно на пианино бацает. Так на педали жмет, что аж подпрыгивает на крутящейся табуретке. К тому же Тункан почти отличник, ему светит серебряная медаль. А главное, он — и н т е л л и г е н т. Как и ты. Как Бубнила, Лапа и Херувим.
Такой, да не совсем.
Это верно. Тункан — интеллигент з а г н и в а ю щ и й.
А ты?
Само собой.
Вы ведь вместе смотрели тот фильм?
Как же он назывался?
Кажется, из дореволюционной жизни.
Или из времен гражданской войны.
Да, пожалуй.
И там, в этом фильме, хочу я сказать, кто-то произносит вроде такие слова: «Мы — загнивающая интеллигенция».
Или: «Я принадлежу к той части загнивающей…»
Вот вам и запомнилось. Понравилось. Прилипло.
Скорее, было просто присвоено и теперь как бы объединяло. Иной раз ни для чего иного, кроме как для возбуждения разговора:
— Ну что, Загнивающий?
А ничего, отвечаешь, что делать-то будем? Может, в картишки перекинемся?
И перекидывались, пока его родители с работы не возвращались.
Потом Тункан садился за фоно и играл. Что-нибудь специально для тебя. Душещипательное.
Например, «Мурку», которую, кстати, он играл гораздо хуже, чем Бетховена или Чайковского, хотя считается, что «Мурку» играть проще.
Затем опять смотрели марки. Снова перекидывались в подкидного.
До чего же азартный ты был, Телелюев, сукин ты сын! Особенно до пятнадцати лет. Тебе тогда Тункан предложил в карты на марки играть. Или это ты ему предложил? Твои завидущие глаза при виде его альбомов так и разбегались. Вот и пошел ты играть. И пошел, и пошел… Как какой-нибудь разудалый купчик, остановившийся в одном из нумеров Индириной квартиры. И ведь до тех пор играл, пока в висках не застучало. Пока не проиграл все, до последней марки. Тункан тебе, правда, простил. С тех пор ты в азартные игры больше не играешь. Спасибо Тункану. Может, от какой большой беды в жизни спас.
— А не пойти ли нам, Загнивающий, погулять?
Тункан же только тронет ладошкой свои и без того гладкие, сальные, тоже на косой пробор причесанные, будто слипшееся вороново крыло, волосы, вскинет угреватый свой красный паяльник…
У него, между прочим, все в нос уходило. Как у Индиры — в лоб. Гормоны тоже, видать, покоя ему не давали, но вот что характерно, как сказал бы Вахлак Зашивающий Сандалию: сексуальных тем вы с ним не касались, будто они находились вне сферы высоких ваших интересов. Ибо интересы ваши были исключительно интеллигентными, интеллектуальными, а сами вы — з а г н и в а ю щ и м и. Тем более Индиру никогда не обсуждали вы с этой стороны, будто она и не училась с вами в одном классе.
Ты вообще ни с кем не говорил об Индире, даже с родной матерью. В этой глухой зоне молчания, где протекала вся интимная сторона твоей жизни, Индира занимала, конечно, особое место. Ни себе, ни другим не позволял ты ее о б с у ж д а т ь, потому что, согласись, обсуждать храм, предназначенный лишь для молитв, подвергать холодному суду вместилище всех идеалов, мечтаний, тайных устремлений не только глупо, но и кощунственно. Индира, таким образом, оказалась вне обсуждений, вне какой-либо критики. Так возник культ личности Индиры, укрепился в своем значении Недосягаемо Чистый Образ. И если позже ты чувствовал или понимал, что недостаточно любишь ее, порой даже совсем не любишь — в этом была конечно же твоя вина, беда, но никак не следствие ее недостатков.
Со своими очень с т а р ы м и и очень и н т е л л и г е н т н ы м и родителями Тункан Загнивающий жил в фундаментальном доме с эркерами на углу улицы Станиславского и того переулка, что вел к небольшому, стоявшему как бы на островке рядом с Брюсовской церковью особнячку с палисадником, где обитал Мальчик С Тройной Фамилией, оставленный на второй год из-за двойки по географии. Небольшого роста, совсем седой отец Тункана — авиационный инженер, и его стройная, высокая, с гладко зачесанными на прямой пробор волосами мать, преподавательница музыки, поддерживали у себя в доме тихую, спокойную, доброжелательную атмосферу.
Сколько же им было тогда лет, с т а р ы м родителям Тункана?
Сорок пять? Чуть меньше?
Взгляни на себя в зеркало, исследователь. Они выглядели старше, чем ты?
Того палисадника, где Мальчик С Тройной Фамилией наблюдал по ночам за звездным небом в подзорную трубу, и того одноэтажного дома-островка, где вы со Второгодником По Географии изучали двухтомную «Историю нравов» Фукса, больше не существует. Мальчик Второгодник полысел, стал доктором наук, но ничуть не переменился: даже сросшиеся на правой руке пальцы не разошлись. Вы листали «Историю нравов» в его особенно уютной при искусственном свете квартире, состоящей из нескольких комнат. Кроме самого Мальчика в доме жила еще полная, молчаливая бабушка-армянка с каменным, как бы навсегда застывшим лицом, а мама с третьим или четвертым папой Мальчика жила в другом городе: то ли в Петрозаводске, то ли в Будапеште. Во всяком случае, после окончания школы Мальчик ездил к ней в Будапешт и отзывался об этом городе восторженно, а ты думал тогда, что он просто хвастает и нарочно преувеличивает, ибо представлял себе Будапешт глухой провинцией, где пишут плохие книги, которые ты безуспешно пытался заставить себя прочитать, и снимают скучные фильмы, которые иногда показывали в Москве. Вы с Мальчиком садились рядышком, клали на колени один из двух тяжеленных, в настоящем зеленом кожаном переплете томов Фукса и медленно перелистывали, бережно переворачивая страницы с золотым обрезом и задерживаясь на рисунках с изображениями всевозможных конструкций поясов невинности разных времен, стран и народов, — поясов, снабженных хитроумными крючками, защелками, замками и ключиками, — а также на старомодных гравюрах типа «Апофеоз студенческой жизни», где на кровати в алькове резвились два почти не прикрытых газом и кружевами XVIII столетия разнополых, исполненных картинно-неестественной грациозности существа, весьма отдаленно напоминающих галантные фигуры картин Фрагонара, Буше и Ватто.
Так вот, в том доме возле небольшой старинной церкви, где тебя, уже обреченного, уже смертельно обожженного мальчика, тайком крестила твоя семидесятилетняя няня, благодаря чему, быть может, ты только и остался жив, ты мысленно примерял к Индире один из этих ритуальных поясов невинности, замыкал на ключик, сам же осторожно, нежно и трепетно снимал его, и эта деликатная процедура тоже, возможно, оказалась одной из причин, которые привели тебя однажды на болото к Голубой Ведьме. Рассматривание «Истории нравов» перемежалось прослушиванием арий из опер — ими куда больше, чем Фуксом, был увлечен в ту нору этот черноглазый, круглоголовый полуармянский мальчик, столь сильный в астрономии и совершенно беспомощный в географии.
Лапа жил тоже неподалеку, в доме музыкантов, ближе к улице Горького, в том же Брюсовском переулке, и у него была миниатюрная, хорошенькая, похожая на фарфоровую статуэтку, просто очень даже красивая мама. А его отец, этакий Пьер Безухов: высокий, крупный, вальяжный мужчина в очках, — играл на каком-то смычковом инструменте в музыкальном театре.
На Тверском бульваре, во дворе под аркой, в полуподвальном этаже густонаселенного дома обитал Бубнила Кособока. Отец у него, как уже говорилось, был детским писателем, и как настоящий писатель, отец Бубнилы курил трубку — вернее, постоянно сжимал ее, погасшую, в левой руке. Он был маленького роста, широкоплечий, с пышной шевелюрой седеющих и потому как бы грязно-серых волос, в пестром пиджаке букле. Он писал свои книги простым карандашом, а на машинке его рукописи перепечатывала мать Бубнилы, с которой к тому времени, к 1956 году, я имею в виду, он, кажется, уже разошелся или вот-вот должен был разойтись. Чистую сторону испачканных, исчерканных отцом ненужных машинописных страниц Бубнила Кособока использовал в качестве черновиков и иногда делился с тобой. Склонив голову набок и закатив глаза, будто для молитвы, совсем как Бубнила Кособока при ответах у доски, отец-писатель, являясь в школу, всякий раз о чем-то долго и горячо спорил с учительницей литературы, а Лидия Александровна — полноватая, флегматичная, скучнейшим образом преподающая литературу учительница — вдруг оживлялась, возбуждалась и говорила энергично, как бы даже немного заискивающе:
— Ну что вы, ваш сын прекрасно… Замечательно… С глубоким пониманием… Первый ученик…
На что и без того похожий, но старающийся еще более походить на живого еще тогда писателя Эренбурга папаша Бубнилы, все никак не желая с этим согласиться, возражал:
— Мне кажется, Лидия Александровна, в последнее время он как-то ослабил… Занимается меньше… Совсем мало внимания уделяет…
И чем больше хвалебных эпитетов произносила учительница, тем чаще посасывал еще на прошлой неделе, возможно, погасшую трубку писатель Псевдоэренбург. Тут и ужу было ясно, что лишь ради удовольствия слышать подобные эпитеты и определения был затеян весь разговор.
Матери будущего крупного экономиста и политического деятеля Херувима, как и его таинственного отца, ты не видел ни разу. Он как бы тщательно скрывал их, никогда не приглашал приятелей к себе, в дом Арже. Была у него старшая сестра, кончавшая, кажется, еще во времена раздельного обучения женскую школу, а отец с ними вроде бы тоже не жил…
Вот кого ты забыл: Вечного Жида Сеню.
Ну что ты! Прекрасно помню. Постоянные стычки с Беллой Лазаревной.
…Узкое, решительное, заостренное, в разлете выщипанных бровей лицо преподавательницы английского языка, вашей классной руководительницы Беллы Лазаревны блестит от крема. Белла Лазаревна — красивая, почти такая же высокая и такая же и н т е л л и г е н т н а я, как мать Тункана, женщина — неумолимо следит за кожей своего лица. Уперев холеную руку с тщательно наманикюренными ногтями в правый бок, она строго оглядывает класс, расслабив ноги и чуть расставив их.
— Белла Лазаревна, можно спросить?
— Никаких вопросов!
— Белла Лазаревна…
— А будешь себя так вести, я тебя с урока вон погоню!
Вечный Жид Сеня шмыгает носом. Вечный Жид Сеня покачивается из стороны в сторону. В ваш класс его перевели недавно, а до того он побывал во многих школах, классах, учительских, дирекциях — во многих школьно-педагогических коллективах, я имею в виду, — но нигде не ужился, отовсюду был изгнан, выжит, переведен. Этот Вечный Скиталец, этот всеми обижаемый и всех обидевший Сеня с постоянным недоуменно-удивленным выражением на лице никому спокойно жить не давал.
И что тебя потянуло тогда к коротышке Сене, к этому грязнуле и троечнику, придурочному идиотику, воришке и лгуну?
— Белла Лазаревна, честное слово… Я учил, Белла Лазаревна… Честное слово…
И все в таком вот прошлом несовершенном времени. Учил — это ведь еще не выучил. Тут обязательно нужен Past Perfect или Present Perfect, а Сеня — со своим примитивным Past Indefinite, со своим Прошедшим, во всех отношениях Неопределенным, но ведь даже и при том врет беспардонно. Переминается в стоптанных своих, ободранных башмаках с ноги на ногу, красные слюнявые губы жалостливо вытянулись, лоб — в мелкую гармошку, голова-одуванчик мотается из стороны в сторону — вроде тебя, когда, почти год просидев в больничной кровати с обожженной ногой в постоянном ожидании близких, ты вот так же раскачивался из стороны в сторону — не исключено, что как раз это вас и сблизило.
— Честное слово, Белла Лазаревна… Я учил…
— Садись. Два.
— Белла Лазаревна, честное слово…
Так он ныл, качался, канючил до победного, то есть до полного своего поражения, и только когда учительница брала ручку, чтобы влепить Вечному Жиду заслуженную пару, он начинал хамить. Мог, например, вырвать у нее классный журнал. Вернуться на место, хлопнуть крышкой парты, с шумом достать свой затертый, истерзанный портфель и со злым ворчанием уйти с урока. В течение считанных секунд этот жалкий, заискивающий, скулящий шкет, этот всегдашний Карандаш на школьном манеже превращался в агрессивного, пылающего лютой ненавистью зверька. Но подобные инциденты, сдается мне, имели место уже перед самым переводом Сени в другой класс, то есть после того случая, когда Мама дала тебе два билета в Большой театр, а ты пригласил Сеню. Название спектакля ты, конечно, уже не помнишь, не припомнишь даже, была ли то опера или балет, — но что запечатлелось в памяти совершенно отчетливо, так это то, как в перерыве вы отправились в буфет, чтобы пошиковать на данные тебе Бабушкой два или три рубля — двадцать или тридцать копеек по-нынешнему — и там Сеня прямо на твоих глазах и как бы даже с твоего молчаливого согласия спер стакан. На кой черт он ему понадобился и что за необъяснимый азарт овладел тогда тобою? Это было сильное, пьянящее чувство опасности, риска, соединенное с отвратительным ощущением страха и стыда. Охватившее тебя волнение можно сравнить разве лишь с тем, какое ты испытал, когда рассматривал картинки в «Истории нравов» Фукса или когда впервые приблизился к Голубой Ведьме. Словом, воровать тебе, видимо, понравилось, раз ты не сказал Сене, пока он еще не успел засунуть хранящую следы томатного сока емкость в свой объемистый, может, специально для того приспособленный карман:
— Не трожь общественную собственность, Сеня.
Ты как бы даже прикрывал спиной это незаконное и притом, заметь, без всякой для себя пользы — что особенно порочно — действие…
После окончания школы Сеня Вечный Скиталец поступил в кино-какой-то там институт. Чем уж он теперь занимается, что ворует, трудно сказать, но вполне возможно, что за истекший, как говорится, тридцатилетний период он превратился во французского киноактера Пьера Ришара — того, что играл Невезучего Блондина В Черном Ботинке. Ты, между прочим, сразу его узнал, когда впервые увидел на экране, и удивился, как он вырос — не столько, может, профессионально — тут ты судить не берешься, — сколько физически, хотя, насколько известно, мужчина способен расти в этом смысле чуть ли не до двадцати пяти лет…
Петр Николаевич останавливается возле твоей парты, склоняется над твоим черновиком контрольной работы, кашляет, качает головой и следует по проходу дальше. Сейчас тебе хочется верить, что это тактичное покашливание не было связано ни с каким легочным заболеванием, и просто так совпало, что после ухода на пенсию Петр Николаевич, по примеру Антона Павловича Чехова, купил себе домик в Крыму, бросил Москву и, по слухам, навсегда поселился на берегу Черного моря. Ты же так и остался с нерешенной задачкой, подобно тому как Тункан Загнивающий — со своим красным паяльником, хотя, насколько помнится, даже текущих троек в девятом классе ты уже не получал.
Не оказав тебе, следовательно, никакой педагогической помощи, ваш учитель математики Петр Николаевич только как-то неопределенно кашлянул, выпрямился, сделал два мелких шажка по проходу и снова остановился — на этот раз подле Индиры. Глаза его при том чуть замаслились, и лукавые искорки запрыгали в них. Он о чем-то спросил ее своим блеющим старческим голосом, и ты мог побиться об заклад, что ему очень хотелось в эту минуту погладить ее по головке, по этим густым, шелковистым, чуть вьющимся волосам. Именно поэтому, наверно, он быстро заложил руки за спину и накрепко сцепил их.
Индира прекрасно успевала по математике, быстро соображала, и когда, доказывая какую-нибудь теорему, писала на доске своим узким, ровным, с умеренным наклоном почерком, коричневый линолеум постепенно превращался в тщательно выполненное ажурное кружево, композиционно уравновешенное во всех частях. Она не позволяла себе ни единой небрежности, а если нужно было что-то поправить, аккуратно вытирала то место сначала тряпкой, потом своим тонким пальчиком, так что от ошибки не оставалось следа, и столь же аккуратно вписывала недостающую правильную цифру или букву — в результате чего тщательно заштопанная формула выглядела как новая.
— Ну что, голова все болит? — по-прежнему дребезжащим голосом, в продолжение неких отдельных с Индирой отношений, спросил учитель, залезая в нагрудный карман за таблеткой. — Примите-ка вот…
Индира подняла на него свои водянистые глаза, чуть поправила наклон двойного листа в клеточку с уже завершенной контрольной работой.
Петр Николаевич улыбался. Его порозовевшие щеки превратились в сморщенные печеные яблочки.
Чему улыбался Петр Николаевич? Тому, что Индира легко, просто и необыкновенно изящно решила вторую задачу второго варианта, над которой ты по-прежнему безуспешно бился, не умея извлечь корень квадратный из тысячи восьмисот? Во всяком случае, ее оригинальное решение настолько покорило Петра Николаевича, что он, не говоря более ни слова, достал из того же нагрудного кармана, где хранились таблетки от головной боли, короткий красный карандаш и собственноручно удостоверил жирной пятеркой свое неподдельное восхищение.
Индира, отпущенная с контрольной задолго до звонка Петром Николаевичем, задумчиво глядящим ей вслед и поглаживающим большим и указательным пальцами колючие ворошиловские усики, отправилась в комнату для девочек запить таблетку от головной боли, а ты, сидя за партой, как на раскаленных углях, все не мог отыскать ошибку в решении задачи, и только благорасположение старого учителя, сочувствующего твоим похвальным намерениям неустанно повышать успеваемость, спасло тебя впоследствии от позорной тройки. Ты был облагодетельствован четверкой с минусом, что свидетельствовало скорее о признании тебя неспособным к математике и потому достойным снисхождения.
И по химии, и по физике, и по литературе, не говоря уже о географии, из-за которой остался на второй год Мальчик С Тройной Фамилией, Индира успевала лучше тебя.
Что касается химии…
Погоди, это потом. Сейчас у нас урок Алексан Алексаныча.
Прямо сейчас?
Ну да, конечно. Вот…
Дверь в класс распахивается. Он влетает. Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен.
— Достаньте листочки!
Все затаились. Тишина мертвая.
— Я сказал: ДОСТАНЬТЕ ЛИСТОЧКИ!
Слышатся шорохи, шепот, роптанье. Ученики 9-го «А» класса обреченно вырывают из своих тетрадей по физике двойные листки.
Алексан Алексаныч Стальная Глотка ждет, уперся нервными пальцами выброшенной вперед левой руки в маленький, тщедушный учительский стол. Прямые темные волосы на голове рассыпались посредине. Он резким движением смахивает их со лба. Глаза блестят. Под обтягивающим угловатый череп кожаным чулком гуляют желваки по кругу.
— Пишите… Контрольная. Работа. По физике.
Каждое слово чеканно, рокочет, катится по гулкому полу рассыпанными стальными шариками разломанного подшипника. Класс начинает придушенно стенать:
— Алексан Алексаныч, вы не предупреждали…
— Мы не готовы.
— Алексан Алексаныч…
Стальная Глотка буравит взглядом класс. Голоса замолкают.
— Я сказал! Контр-р-рольная работа по физике!
Всё. Класс побежден, подавлен, поголовно капитулировал. Сплошные белые флаги. На всех партах. Изо всех окон.
— Написали?
Лишь робкое эхо в ответ:
— Написали…
Класс ждет. Выжидает и Стальная Глотка. Глаза в глаза — молчаливая дуэль.
И что-то вдруг начинает оттаивать в лице учителя, что-то смягчается во взгляде этого изверга рода человеческого. Расслабляются плотно сомкнутые губы. Отвисает картофелина тяжелого подбородка. Криво расползается улыбка по кожаному чулку.
Класс тоже потихоньку начинает отходить. Смешочки. Разговорчики. Поворачивание голов.
Но тотчас улыбку сдувает с учительского лица. И все замирает вновь. Как перед бурей.
— Уберите листочки. Контрольной работы не будет. Новая тема: ГРРРА-ФИ-КИ!
Алексан Алексаныч Стальная Глотка бросается к доске, хватает новую палочку мела, с силой проводит сверху вниз. И так же резко, стремительно — по горизонтали. Мел хрустит. Мел ломается. В руках учителя остается крошечный осколок, а под ногами — осыпавшаяся штукатурка, щебенка, известняк, раздавленные куски CaCO3, как после артобстрела.
Согласись, после такой встряски не больно пошкодишь, поболтаешь с соседом, популяешься мокрыми шариками из жеваной промокашки.
Это уж точно.
К тому же он объяснял урок так захватывающе, что многие только рты раскрывали и до самого конца урока сидели с открытыми ртами, будто трехнутые.
— А теперь, — говорил Стальная Глотка, потирая испачканной мелом ладонью шершавый подбородок, вскидывая бровь, ухмыляясь и испытующе оглядывая класс, — теперь я объясню вам то, что в течение года проходят на втором курсе института. Это займет у нас пять минут.
Те, кто уже носил часы — например, Аймальдинов, — обязательно при этих его словах отворачивали манжет школьной гимнастерки, отодвигали обшлаг кителя, засекали время, но Стальную Глотку подловить на такой дешевке было нельзя. Он управлялся, естественно, минуты за три.
— Кто знает, что такое электрический ток?
Кто из нас мог это знать тогда, Телелюев? Кто знает теперь? Все же раздавались голоса с мест:
— Электроны…
Или:
— Напряжение, деленное на сопротивление…
Стальная Глотка слушал. Стальная Глотка коварно кривил рот…
Когда же фантазия класса иссякла — фантазия лучших его представителей, хочу я, конечно, сказать, — Алексан Алексаныч бросился к электрической розетке, соединенной с реостатом, вставил туда два растопыренных пальца, а другой рукой принялся передвигать движок, увеличивая напряжение в клеммах. Тут не было никакого надувательства, ибо эрекцию стрелки вольтметра класс наблюдал, затаив дыхание и морщась от боли, будто это через него пропускали электрический ток. Не в силах больше терпеть, Стальная Глотка отдернул пальцы, потряс ими в воздухе и недовольно мотнул головой:
— Бывало, больше выдерживал!
Стрелка вольтметра опала. Класс облегченно вздохнул. Но не тут-то было.
— Телелюев, к доске!
И ты шел к доске решать какую-то задачу. Ты решал или не решал ее, в зависимости от того, какая она была. Это я в том смысле, приятель, что уж если ты усваивал какой материал на уроках Алексан Алексаныча, то усваивал его на всю жизнь, а ежели нет… то тоже на всю.
— Шляпка с ручкой, Телелюев. Садитесь. Два.
Ты затравленно и виновато пожимал плечами. Или это Мальчик С Тройной Фамилией пожимал плечами? Или кто-то еще? Уже и не вспомнишь. Вряд ли Стальная Глотка ставил тебе пары в девятом, а вот Мальчик С Тройной Фамилией хватал тогда пары не только по географии, и теперь остается лишь голову ломать, как умудрился он стать ученым.
Но дело, в общем-то, совсем не в этом, друг, а в том, что Алексан Алексаныч был таким учителем, каких еще поискать. Первым из учителей с самого седьмого класса он стал называть каждого из вас на «вы» — даже двоечника Аймальдинова — и только к концу десятого с некоторыми, наиболее любимыми учениками, перешел на «ты», и то лишь при внеклассном, приватном, так сказать, общении. Уважая каждого из вас, или, вернее, в каждом из вас уважая личность, Стальная Глотка мог в то же время пообещать кое-кому из раздухарившихся на уроке, что духарик вылетит сейчас из класса «быстрее собственного визга» — стало быть, со скоростью, превышающей 300 м/сек. Но ведь и это можно истолковать лишь как большее уважение к достойному уважения классу, нежели к отдельно взятой недостойной личности.
Да, многие из вас не знали, что такое электричество, но лишь некоторые честно в том признавались. Скажем, Мальчик С Тройной Фамилией получал за свое откровенное незнание или сомнение в очевидной для всех истине заслуженные двойки, а отличница Индира, которую при всей своей любви к ней ты, конечно, не можешь не осудить за то, что она никому не помогала в классе, не давала даже списывать своей соседке — что такие, как Индира, потихоньку, как курица яйца, отмалчиваясь, где надо, высиживали желанные свои пятерки.
Так вот, несмотря на всю вашу необразованность в области электрофизики, а также электротехники, Алексан Алексаныч в вас, дураков, засранцев и телелюев, верил. Он вас, в общем-то, уважал и любил. Не случайно поэтому, заканчивая один из своих уроков и уже взяв со стола классный журнал, чтобы нести его в учительскую, он напоследок спросил между прочим, обращаясь, как обычно в таких случаях, сразу ко всем:
— Знаете, как устроена атомная бомба?
Ну тут уж все, конечно, разинули пасти. Время ведь было совсем не то, что теперь, когда любой сопляк сечет такие вопросы элементарно, и, в общем-то, давно уже никого такие глупости не интересуют. А тогда это было все равно что на людях, к примеру, спросить главнокомандующего всеми вооруженными силами страны:
— А знаете ли вы, собственно, где расположены наши основные ядерные стратегические силы? Будьте добры, покажите, пожалуйста, эти районы на карте.
И то бы, наверно, это произвело на нынешнюю публику не столь оглушительное впечатление. То есть шок от вопроса, заданного Алексан Алексанычем, был страшный. Только самые крепкие, а таких оказались единицы, проблеяли со своих мест робкое:
— Не-е-ет…
В это время раздался звонок на перемену. Никто не шелохнулся. Алексан Алексаныч стоял, мерно похлопывая журналом классной успеваемости по ладони. Кривая улыбка ползла по его лицу, а звонок все звенел, картофелина учительского подбородка все более отвисала и уже готова была совсем отвалиться, но тут Алексан Алексаныч вернул ее на место, щелкнув зубами и рявкнув на весь класс:
— Я тоже не знаю!
При этом швырнул журнал на стол и вылетел пулей вон.
Кстати, почему его звали Стальной Глоткой?
Разве не помнишь? Он ведь рассказывал. У него был отец — Герой Советского Союза. И жил он, сам понимаешь, — вот так! Потом отец умер, наверно, погиб на фронте… А глотка…
Да, глотка.
Ему ведь операцию делали: заменили обычное горло стальным.
Самое замечательное в этой истории то, что, учась в девятом классе, ты принимал эти рассказы за чистую монету. Стальное горло, я имею в виду. Как только тебе удовлетворительные оценки по анатомии ставили? Это же элементарно, приятель. Сталь — и живая ткань…
А потом, когда Стальная Глотка умер, говорили, что у него был рак. Кажется, рак гортани.
Кто был еще вашим любимцем?
Учитель истории Гиббон.
Однофамилец знаменитого автора «Истории упадка и разрушения Римской империи»?
Мы такого не проходили. Кто это?
Ну как же, известный английский историк…
Нет, его портретов в нашей 135-й школе вывешено не было. Гиббона, следовательно, так звали не потому. И не то чтобы он ростом не вышел наподобие малых человекообразных обезьян отряда приматов…
Но все же что-то обезьянье, согласись, в нем было.
Лицо этого высокого, плотного, несколько рыхловатого, хотя и подвижного, мужчины средних лет с объемистыми ляжками, обтянутыми лоснящимися, никогда не глаженными брюками, действительно походило на обезьянье. Но только скорее уж гориллы, нежели гиббона. Сходство усиливалось, когда он смеялся — раздвигал толстые губы своего огромного, от уха до уха, рта, оскаливал желтые, редко посаженные зубы и застывал с такой вот гримасой. Ни дать ни взять смеющаяся обезьяна на фотографии. И если он, к примеру, смеялся над кем-нибудь в классе, то класс, сам понимаешь, дружно смеялся над тем, как он смеялся.
Нельзя сказать, что ты блистал на уроках истории. Блистал, не блистал, а свои четвертные и годовые пятерки имел.
Ну цена им известная… Однако когда в вашу и без того раздутую, перенасыщенную всякой ерундой школьную программу ввели такой странный предмет, как психология, то поручили именно Гиббону…
Он взялся за это сам.
Кажется, тогда еще и учебников не было.
Что ты! Какие учебники?
Словом, что-то в ваших с ним отношениях явно переменилось, когда на уроках психологии Гиббон как мог развлекал вас, а вы как умели — его.
Ты имеешь в виду наши личные отношения?
Я имею в виду отношение умного, дальновидного учителя к проявившему себя с необычной стороны ученику.
У нас были нормальные отношения.
Все-таки только на уроке психологии он смог по-настоящему оценить тебя.
Как-то он дал нам самостоятельное задание. Дважды прочитав вслух одно и то же стихотворение о любви с разными интонациями, как бы сыграв роли двух не похожих друг на друга людей, он велел написать их психологические портреты. Одного изобразил пошляком, а другого — сладкоголосым, сентиментальным телелюем, вроде какого-нибудь блаженного кретина, выступающего в самодеятельности.
Положим, в ту пору ты еще не знал генезиса своей фамилии, но дело не в этом. Хорошо, что вспомнил ту историю. В ней вот что интересно. И характерно, возможно. Ты докумекал до того, что первый тип, которого изобразил ваш учитель истории, он же — психологии, и второй, как бы ему противостоящий, — совсем не разные люди, а разные лики одного и того же человека — Гиббона Анатолия Николаевича: вот, вспомнил наконец его имя-отчество…
Кстати, что за стихотворение читал вам Гиббон?
«В последний раз твой образ милый дерзаю мысленно ласкать…»
И как же вы оценили первого чтеца?
Большинство ребят написало, с небольшими по общему смыслу вариациями, что первый, мол, чтец — человек отрицательный.
Почему?
Играющий пошляка учитель сопроводил чтение таким двусмысленно-волнообразным движением рук, что класс буквально захлебнулся от хохота.
А ты, должно быть, покраснел до ушей, представив, что это не Анатолий Николаевич, а сам ты мысленно оглаживаешь крутые бедра Голубой Ведьмы?
Второй, по мнению абсолютного большинства, был человеком положительным.
Наверно, в том смысле, что вполне отвечал ханжески-лицемерному стандарту тех лет? Ведь с образом «положительного героя» связывалось обычно нечто абстрактное, расплывчатое, а порой и просто фальшивое. Некоторые построили свои сочинения на оценке их профессионального мастерства: один «умеет» читать стихи — другой не умеет.
Ну а тут, очевидно, дало себя знать полное отсутствие эстетического воспитания. У меня-то его тоже не было.
И все-таки, не мудрствуя лукаво, ты написал, что оба чтеца — дерьмо, потому что первый превращает поэзию в сортир, а второй строит из себя святошу: мол, и в уборную-то он не ходит, а только — под сень струй. Главным твоим тезисом, насколько помнится, было то, что в отдельное существование двух этих людей ты не поверил ни на минуту. Тот и другой были не чем иным, как самим Анатолием Николаевичем Гиббоном, продемонстрировавшим классу два своих потайных «я», которым в повседневной жизни он, возможно, и не давал ходу, но о существовании которых, как это следует из сегодняшнего урока, наверняка знал.
Разумеется, слова «дерьмо» и «сортир» ты заменил более для школьного сочинения подходящими, однако суть от этого не менялась, и поначалу, сдается мне, Анатолий Николаевич просто обалдел или, другими словами, растерялся. Твой довольно рискованный для девятиклассника вывод застал его, конечно, врасплох. Пожалуй, он даже уже жалел, что обратился к ученикам 9-го «А» класса с призывом быть предельно искренними в своих психоаналитических выводах. Легко можно себе представить его оскаленный желтозубый рот, который он так и не закрыл, пока не прочитал до конца твою самостоятельную работу. Но столь же мужественно, как и честно, он не только поставил тебе заслуженную пятерку как стихийному продолжателю научных исканий знаменитого австрийского психолога, не ведомого, естественно, никому из вас, хотя его исследования и потрясли мир еще во времена ваших прародителей, но и не побоялся прочитать твое сочинение вслух всему классу как образцовое.
Пожалуй, именно после этого урока — если только ты чего-то не путаешь и не перескакиваешь опять до срока в десятый класс — Анатолий Николаевич как бы перестал скрывать одно из своих потайных «я». И ежели теперь, к примеру, какая-нибудь полногрудая ученица кокетливо канючила: «Анатолий Николаевич, ну спросите меня, вы же обещали», — он растягивал свои губы в знаменитое подобие обезьяньей улыбки и невозмутимо замечал на это: «Я никогда ничего не обещаю девушкам», — после чего моментально стирал улыбку с лица, будто там ее отродясь не бывало. И чем меньше Гиббон что-либо «обещал девушкам», тем больше они его любили, тем сильнее охватывал их жар соблазна в полном соответствии с известной формулой «чем меньше женщину мы любим»… Но эта формула, сентенция или, если угодно, цитата относилась уже к ведомству учительницы литературы Лидии Александровны, уроки которой, к сожалению, не оставили в твоей душе никакого следа. Эту азбучную истину поэтому ты никак не отразил в самостоятельной работе на тему «Два чтеца» и, что гораздо хуже, не руководствовался ею в практической жизни — в своих отношениях с Индирой Великолепной уж во всяком случае.
Абстрактный, как тогда его называли, гуманизм Анатолия Николаевича Гиббона, лично ему, скорее всего, идущий даже во вред, имел для тебя своим приятным следствием пятерку в четверти по психологии. И хотя этот замечательный предмет почему-то вскоре тихо прикрыли или сам он сошел на нет, для Мальчика С Тройной Фамилией те несколько импровизированных уроков наверняка оказались решающими, раз он пожелал в конце концов стать доктором психологических, психиатрических или не знаю каких еще там наук…
Ладно, поехали дальше. Декабрь на исходе. Вроде бы сюрпризов с полугодовыми оценками у тебя, Телелюев, не ожидается. Молодец, подтянул математику, физику, физкультуру. Дружба с Индировой явно тебе на пользу. Почти отличником стал, а ведь еще недавно считался троечником. Никаких репетиторов, никаких дополнительных занятий.
Все-таки дополнительные занятия были. По русскому и литературе.
Ах, вот ты о чем. Да, все минувшее лето ты с Бабушкой писал диктанты, благо она была уже на пенсии. Имеется в виду лето, когда ты так и не выбрался больше в гости к Индире, то есть не преодолел расстояние, отделяющее пункт В от пункта Е, поскольку не смог без остатка извлечь корень квадратный из числа, которое, признаться, уже невозможно вспомнить. Правда, героических усилий в этом направлении, насколько известно, ты не прилагал и ни от чего такого, более интересного, чем бабушкины диктанты, не отказывался во имя грядущих школьных достижений. Просто ничего более интересного в то лето для тебя и не существовало. И какие же замечательные тексты она выбирала! Пушкин, Гоголь, Толстой. Такие тексты, что просто с ума сойти. Даже отдаленно они не напоминали ту нуднятину, которую преподавала вам Лидия Александровна, хотя, скорее всего, это были те же тексты, что вы проходили в школе.
Помнишь, сколько ошибок ты делал поначалу?
Потом все меньше.
Но только год спустя, как до жирафа, до тебя окончательно дошли эти диктанты, и ты стал наконец писать более или менее грамотно.
Знаешь, я сам просил каждый день после обеда Бабушку заниматься этим. Это была наша ежедневная игра в ошибки. В домашний обиход ее ввел бабушкин отец еще в прошлом веке, когда заставлял своих провинившихся в чем-либо детей переписывать целые страницы литературных классических текстов. Бабушка превратила способ наказания в источник радости — вот, собственно, и вся ее заслуга.
Ты писал около страницы в день?
Да, что-то около того. За лето — восемь школьных тетрадей. Бабушка хранила их до самой смерти, непонятно зачем. Они и до сих пор, кажется, целы.
Когда Бабушка ушла на пенсию?
Я, кажется, уже говорил: в пятьдесят пятом. Ей исполнилось тогда семьдесят лет.
И по вечерам, особенно зимой, когда она затемно возвращалась с работы, ты каждый день встречал ее, потому что было скользко. Ты встречал ее у остановки троллейбуса № 3 — вот опять эта цифра 3, везет же нам на нее — встречал на той стороне Пушкинской улицы, почти напротив парикмахерской, где тебя стригли впервые и где ты стригся потом всегда, даже не догадываясь как будто, что в Москве существуют другие парикмахерские. А раньше тебя всегда стригла дома Мама. Ты бежал встречать Бабушку к определенному часу, хотя тебя об этом никто не просил, летел к ней на крыльях любви, как позже разве лишь на свидания с Индирой. И сердце стучало в груди. И ледок хрустел под ногами. Так продолжалось в течение нескольких лет, изо дня в день. Ты переходил улицу Горького у магазина «Рыба» и оказывался на той стороне, шагах в двадцати от Филипповской булочной, где вы обычно покупали хлеб. Во времена карточной системы там возле кассы в закутке на фоне желтовато-матовых стекол с вытравленным на них крупным растительным орнаментом постоянно маячили фигуры нищих в лохмотьях, погорельцев с малыми детьми на руках, изможденных стариков, обросших редкой щетиной. Ты приходил сюда с Матерью или с Отцом, и вы всегда отдавали им довесок мягкого, душистого хлеба, которым с утра до ночи благоухала булочная. И вот ты шел теперь на встречу с Бабушкой по той стороне улицы Горького в противоположном направлении от Филипповской булочной, доходил до Елисеевского, сворачивал направо, в Козицкий переулок, всякий раз сквозь высокие сводчатые окна любуясь сказочным царством сияющих люстр, гроздьями поднебесного света, праздником Елки, Москвы, Карнавала, волшебным за́мком, где был накрыт стол для всех. Потом ты разом погружался в сумрак и тишину Козицкого, в похрустывание снега, в такт шагам мерное покачивание узкой улочки с узкими тротуарами. Доходил до ярко освещенной и приторно пахнувшей парикмахерской, где за полупрозрачными стеклами сидели закрученные в бигуди женщины, проворно двигались вокруг черных кресел люди в белых халатах, сгибались, выпрямлялись, беззвучно щелкали ножницами над головами клиентов, поглядывали в зеркала, встряхивали в воздухе не очень свежими, со следами чужих волос, но аккуратно сложенными салфетками, приглаживали сильно выгнутыми ладонями чьи-то набриолиненные волосы, прыскали одеколоном, сжимая похожие на детские клизмы резиновые груши, отчего безвольно болтающийся внизу мешочек вдруг восставал, наполнялся воздухом, раздувался, едва удерживаемый веревочной сеткой, вокруг же головы клиента взвивался туман быстро оседающих брызг. В этой парикмахерской тебя впервые постригли машинкой на нет, причесав на косой пробор, когда тебе исполнилось шесть, а потом, перед самой школой наголо, и Мама заплакала, увидев такого уродца-головастика, а сам ты, взглянув в большое зеркало, впервые обнаружил у себя на землистого цвета гладкой голове белые полоски-шрамы: какой-то мальчишка, ты уже плохо помнил подробности, стукнул тебя когда-то несколько раз кочергой, — и вот ты глядел в зеркало, вертел головой, похожей на неправильный шар, и не узнавал себя, а Мама плакала… Миновав парикмахерскую, ты обычно подходил к самому краю тротуара и смотрел налево — нет ли машин, потом, дойдя до середины, поворачивал голову направо. В то время по Пушкинской — может, тогда она даже называлась иначе — машины ездили в обе стороны.
Часто ты приходил раньше времени и ждал у остановки третьего троллейбуса, прогуливаясь вдоль дома, переходящего в отштукатуренную желтую глухую стену. И вот вдали показывался троллейбус, похожий на трансатлантический лайнер, светящийся изнутри. Его обгоняли верткие автомобили, а он шел величественно и неумолимо, и было в этом движении что-то такое, от чего перехватывало дыхание. Когда троллейбус останавливался, ты с нетерпением заглядывал в переднюю распахнувшуюся дверь, откуда тотчас начинали вываливаться, будто фарш из мясорубки, люди. На первом троллейбусе Бабушка никогда не приезжала, и ты терпеливо ждал следующего. После третьего или четвертого пропущенного троллейбуса подспудное волнение начинало овладевать тобой, и в животе всякий раз возникало такое ощущение, будто объелся мороженым.
Бабушка наконец приезжала. Ты помогал ей сойти с подножки, брал под руку — чаще брала тебя она, — и вы медленно шли тем же путем домой.
О чем говорили вы по дороге?
Ни о чем. У Бабушки была эмфизема легких, а меня она просила не разговаривать на морозе, чтобы не простудился. Но мне ведь достаточно было и того, чтобы находиться рядом, чувствовать, как она опирается на мою руку, как неверно ступает ее нога на обледенелый асфальт, какая она тяжелая и легкая одновременно, как шмыгают в просвете улицы Горького машины, как искрится в слабых огнях фонарей выплывающий из небытия рано наступившей ночи редкий снежок.
Эти обязательные вечерние прогулки от остановки троллейбуса № 3 до нашего дома, находящегося на другой стороне улицы Горького в переулке, параллельном тому, где стоял дом Арже, запомнились мне навсегда и были, пожалуй, самыми счастливыми в моей жизни. Я шел домой с возлюбленной Бабушкой, нам не грозила разлука, и так должно было продолжаться в е ч н о. Мы входили в тепло натопленный дом (таскать дрова из сарая во дворе для печки-голландки было моей постоянной обязанностью), я помогал Бабушке снять тяжелое пальто, и тут иногда, может раз в неделю, она доставала из своего ридикюля нечто припасенное специально для меня — например, диафильм в круглой пластмассовой коробке. А однажды произошло чудо: днем к нам пришла в гости дальняя родственница и гадала на картах. Мне выпало что-то приятное, радостное, какая-то прибыль, и вот в тот же вечер Бабушка осчастливила меня очередным подарочком.
Неужели именно с тех пор стал ты верить карточным гаданиям, предсказаниям, прорицаниям?
Но ведь и правда чудо…
Как любила тебя Бабушка! Как любил ее ты!..
А декабрь был уже на исходе.
Можно сказать, он уже истек, приятель, пока мы тут с тобой предавались приятным воспоминаниям.
Так это значит…
Это значит, что всего несколько дней осталось до Индириного шестнадцатилетия и нужно поторопиться. Деньги-то у тебя есть?
Естественно.
Откуда?
Экономия на школьных завтраках, и Мама обещала десятку подкинуть.
По-нынешнему рубль?
Тогда большие деньги…
Словом, пора готовить подарок.
Какой? Вот в чем вопрос. Он ведь должен отвечать, соответствовать… И в то же время… Сам понимаешь…
Так что ты собираешься ей купить?
Еще подумаю…
3 января 1957 года в существующем и до сих пор маленьком цветочном магазине, как бы зажатом между громадой Елисеевского магазина и домом ВТО, ты купишь ей раскидистый куст живой белой сирени в корзине, как-то даже и не подумав сгоряча, куда ей деть его в той забитой до отказа вещами девятиметровой комнатенке. Но тогда лично тебя больше интересовали совсем другие проблемы, а именно — как сделать так, чтобы; а) ее родители и она не узнали имени отправителя цветов; б) чтобы она об этом все-таки догадалась; в) суметь потом проверить, что тебя в магазине не надули, цветы доставлены по нужному адресу и в назначенный срок. Каждая из этих проблем была, разумеется, грандиознее онегинской любви и куда кошмарнее, чем любая фантазия Гёте. Как уж ты там решил, Телелюев, эти свои проблемы, нам сейчас не столь важно. Гораздо важнее факт наличия в московском цветочном магазине тех далеких лет, в самую жестокую, можно сказать, пору господства Снежной Королевы куста свежайшей, источающей весь присущий ей колдовской дурман белой сирени. Разумеется, твой счастливый выбор вполне соответствовал, отвечал, гармонировал, выражал… ну и так далее — в том смысле, что это был единственный, может, оказавшийся в твоем распоряжении способ остаться самому в тени, обеспечив в то же время гарантированную доставку на дом. Хотя чем она гарантировалась, было неясно: тебе даже квитанции не выдали. Но заказ, правда, приняли, деньги взяли, записали адрес. И вот тут твоя дьявольская сообразительность влюбленного подсказала замечательный ход — выход из положения по пункту «в». Ты покупаешь Индире какой-нибудь самый обыкновенный подарок и заходишь поздравить ее — просто так, в порядке товарищеской отзывчивости, как соученицу и соратницу по ВЛКСМ — с днем шестнадцатилетия, чтобы пожелать крепкого здоровья и дальнейших успехов в учебе. И как тебе это было ни трудно, Телелюев, как ни стеснялся ты, хочу я сказать, ты со всем мужеством лучшего и в то же время типичного представителя молодежи тех лет позвонил ей на следующее утро по телефону и вполне бодрым голосом, в котором не звучало, пожалуй, панических ноток, попросил разрешения зайти на правах старого приятеля, с которым она участвовала в летних играх на первенство пункта Е по волейболу.
И вот что еще характерно, приятель. Вот что типично. Тех денег, что ты накопил за полугодие, отказавшись от трат на школьное высококалорийное питание, плюс десять — двадцать рублей, полученных от Мамы, хватило не только на цветущий тяжелыми белыми гроздьями куст из семейства маслиновых с его гарантированной доставкой по адресу: улица Горького, дом 3, комната 37, Красавице Индире Индировой Великолепной, — но и на тот придуманный тобой в качестве уловки подарок, который, правда, оказался не совсем обыкновенным, то есть даже совсем необыкновенным, хочу я сказать…
Ты как бы стеснялся его покупать и весь залился краской, когда, выгребая последнюю мелочь из кармана, взял у кассирши чек, хотя это были ведь не табачные и не винно-водочные изделия, тем более не изделия подмосковного Баковского завода высококачественных резиновых изделий. К тому же откуда кассирше было знать, что именно ты покупаешь и для кого. Может, ты покупал это для своей Мамы? Но на воре шапка горит, Телелюев, и сам ты прекрасно знал, что ни за что на свете не подарил бы Маме т а к о е. Со стыда бы сгорел. Просто в голову бы не пришло. С другой стороны, этот как бы совсем обыкновенный подарок Индире тоже ведь должен был как-то отвечать и соответствовать…
Соответствовать чему?
Ей.
Во всяком случае, он никак не соответствовал ни подарку мальчика, ни подарку шестнадцатилетней девушке из того же девятого класса.
Но зато вполне подходил Даме С Зонтиком или Даме В Перчатках, которую сквозь туман десятилетий углядела в Индире твоя резкая в суждениях, часто несправедливая, взбалмошная Мама!
Вот что это было. Большая серебристо-грифельного цвета коробка с узором в виде перепутанных черных прожилок, с вычурно закругленными углами в стиле рококо, и в ней, в этой полупристойной пузатенькой коробке, находились всякие прелестные женские штучки для холи кожи, волос, ногтей и прочего, так сказать, о д у л я н с и о н а на дому, утопавшие в пышном чернильного цвета шелку.
Кстати, как правильно пишется это любимое Индириным отцом и частенько употребляемое им в насмешку над женщинами дома словечко?
Честно говоря, не знаю. В Бабушкиных диктантах оно не встречалось.
Просто удивительно, как это твой уже тогда не безупречный вкус вдруг обнаружил соответствие…
Может, я что-то предвидел, предчувствовал?
Какая прозорливость! Какая душевная глухота, товарищ Телелюев, хочу я сказать! Вам потребовались годы на то, в чем любой другой разобрался бы с одного взгляда.
Но прими во внимание отсутствие жизненного опыта. И куст белой сирени. И храм, строительство которого было уже завершено.
Уж не сам ли ты обрек ее на эту роль?
На какую еще роль?
Согласись, нет более жалкой участи, чем участь поверженного божества.
Я тут при чем?
Кто-то ведь должен ответить.
За преклонение перед тем, чего на самом деле не было?
Отвечайте, Телелюев! Встаньте!! Шляпка с ручкой, Телелюев!!! Садитесь. Два.
…Короче, придя к Индире домой, ты попытался как можно непринужденнее вручить ей эту коробку, аккуратно завернутую и перевязанную сверху скрученной бумажной веревкой, а внутри — шелковой розовой ленточкой, точно какой-нибудь купеческий торт. Между тем глаз твой не без удовольствия отметил, что пункт «в» выполнен, сирень доставлена, но не сделал ли ты какой промашки в части решающего пункта «б»?
Лицо Индиры хранило холодное, отчужденное выражение. Ни радости на нем не было, ни удивления. Ты подумал: поняла ли она, что эта сирень от тебя?
Небось сам и проболтался?
Возможно.
Конечно, Телелюев, с тебя станет… Только как же ты не почувствовал, что твои подарки обременяли Индиру, поглощенную совсем другим: выяснением затянувшихся и никак, видимо, не проясняемых отношений с братом Дылды? И все твои щенячьи выпендрежи были ей, взрослой девушке, ни к чему. Развязав сначала веревку, потом ленточку, она заглянула в коробку и в результате отказалась ее принять. Снова завернула твой подарок в бумагу, сдержанно поблагодарила: нет, Телелюев, спасибо, это уж слишком…
И все-таки почему-то эта коробка осталась у нее?
Может, потом ты снова ее ей дарил?
Не помню.
Вспомни-ка, Телелюев. Ты ведь с первых своих полусамостоятельных даже шагов любил приносить жертвы богам, делать подарки любимым, великим, замечательным людям. Постепенно это стало как бы неотъемлемой твоей чертой, насущной жизненной потребностью.
Тогда это было потребностью многих.
Мы говорим сейчас о тебе. Нельзя же все-таки так поспешно выбирать богов и богинь!
Если бы мы их всегда выбирали…
Когда ты учился во втором классе, в самом начале зимы 1949 года, если не ошибаюсь, вы готовили поздравление Главному Учителю в связи с его юбилеем.
Мы ведь уже касались этого факта.
По совету Бабушки, имевшей в подобных делах большой опыт, ты предложил своим однокашникам, вернее, своей учительнице купить альбом, художественно украсить его открытками с видами Москвы и вырезками из журналов, касающихся наших всеобщих достижений, а на первой странице, на первом жестком листе из серого картона, написать слова любви и благодарности за все — Бабушка помогла составить кристалльно ясный, простой текст, столь соответствовавший знаменательной дате и лапидарному стилю письма самого Учителя. Поскольку тебе, как инициатору этого начинания, было поручено красиво, то есть в меру, разумеется, твоих каллиграфических способностей, которые, впрочем, немногим превосходили аналогичные способности Лапы, Тункана и Бубнилы Кособоки, переписать слова приветствия с черновика на чистовик, ты, не имея привычки откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, взялся за перо № 86, но дело это оказалось совсем не простым. Едва только, высунув язык от старания, ты стал с должным нажимом прилежно выводить первые слова: «Дорогой Главный Учитель!» — твоя рука, еще не исписавшая к тому времени восьми ученических тетрадей под Бабушкину диктовку, вдруг почему-то начала дрожать, буквы, как пьяные, побежали в разные стороны, и титул дорогого, купленного в складчину альбома был безнадежно испорчен. Ты, помнится, страшно расстроился, растерялся, но изобретательная и рукодельная Бабушка сразу нашла выход: ты напишешь приветствие на отдельном листе, как самостоятельную работу или контрольную, а потом его можно будет наклеить на первый испорченный лист картона и обвести по линейке цветным карандашом — так что получится даже еще красивее. Воодушевленный, ты попросил Бабушку разлиновать страницу белой бумаги, чтобы потом стереть легкие карандашные линии ластиком. Но, в силу неведомых причин, на том же самом месте, то есть на слове «Учитель», твоя рука опять задрожала, и пришлось начинать все сначала. Так продолжалось несколько вечеров кряду: тебе не удавалось добраться даже до первого восклицательного знака. Тебя уже мутило, тошнило от напряжения, ты чуть рассудком не тронулся, однако по-прежнему ничего не мог поделать со своей дрожащей, ходящей ходуном непослушной рукой. Конечно, эти несколько строк могли за тебя написать Мама или Бабушка, но тут важен был именно твой детский почерк, выявление твоих высоких ученических чувств, твоей неподдельной, неповторимой любви рядового школьника. Что это было? Почему не дрожала рука, когда ты поздравлял с днем рождения Бабушку, Маму, Дядю Рому, Папу? Неужели ты любил их меньше?
До сих пор ни ты, ни я не можем однозначно ответить иа этот вопрос, постичь феномен того неудержимого трепета и как естественного его продолжения — неумолимого д р о ж а н и я р у к и. Видно, уж так мы устроены. Если бог найден, объявлен, учрежден, мы трепещем, стонем под его гнетом, дрожим от обожания, а если бога нет или он упразднен — достаем его хоть из-под земли. Без бога не до порога. Без него мы не желаем, не научились жить. И если уж дышать совсем становится нечем, жадно ловим ртом воздух, припадаем к любой форточке, любому источнику, хватаемся за первое, что подвернется. Мы готовы объявить кумиром любого сухорукого коротышку, а Красавицей богиней — даже Уродину с перевязанным ухом, если только она случайно оказалась рядом, встретилась на пути, когда на дворе зима 1956-го, преддверие весны, а Бубнила Кособока уже принес в класс книжку полузапрещенного поэта, стихи которого мы так ловко приноровились читать через расширенную перочинным ножиком щель парты. Ведь перья № 86 не нужно чинить, и другое достойное применение перочинному ножику в классе вряд ли можно теперь найти. Но вот бог или богиня, кумир или идол поспешно, под угрозой удушья, утверждены нами в самой высокой должности и как неизбежная необходимость признаны нашими ближними. Дело сделано, храм построен, освещен — и пройдут десятилетия, прежде чем восторжествует новый кумир, а прежний храм рухнет под силой собственной тяжести или будет разрушен, как Карфаген.
Задумывался ли ты когда-нибудь о том, что Индира родилась под созвездием Козерога? Что, может, не случайно явилась она на школьный карнавал в сари, с красной родинкой на лбу. Согласно учению древних, именно полукозел-полурыба Козерог управляет Индией и Македонией. В школе, конечно, вы этого не проходили, а твой интерес к магическому искусству, из-за слабой осведомленности, ограничивался гаданием на картах, столь замечательно предсказывавшим получение бабушкиных подарков. Так знай, что родившиеся под знаком Козерога в ночном доме Сатурна, символическое значение которого сводится к искуплению человеком содеянного греха, отличаются практичностью, эгоизмом и холодной расчетливостью. Если же учесть, что зима у нас, в северном полушарии, набирает полную силу, когда дни самые короткие, а тьма торжествует над светом, то легко представить себе мрачное состояние, которое владеет душой удалившегося от источника света: он манит и страшит его, — именно поэтому появляется порой нужда в черных очках. Астрология учит, вернее, лжеучит нас, Телелюев, что сие означает утрату духовных свойств природы, когда голос страстей заглушает голос любви и естественный свет дня оказывается нестерпимо ярок для глаз. Так вот, приятель, родившиеся под знаком Козерога, как то толкуют сведущие, отмечены также печатью большой хитрости, — прими это, что называется, к сведению. Кроме того, они бывают довольно умны, проницательны и способны к усвоению знаний, что особенно должно интересовать тебя в преддверии второго учебного полугодия…
Кончай! Кончай, говорю, травить лажу!
Последнее. Кажется, и в самом деле последнее, если только мы как следует усвоили остальное. Твоя Мать, хотя и дала тебе десятку-другую на подарок Индире, продолжала относиться к ней с какой-то опаской, а впоследствии призналась, что нередко чувствовала себя в ее присутствии как горничная в барском доме и называла ее за глаза то Дамой С Зонтиком, то Дамой В Перчатках. Уже тогда, Телелюев.
Ты хочешь, сдается мне, сказать что-то насчет чуткого материнского сердца?
Уже тогда, хочу я сказать, она это говорила. Или нет, пожалуй, несколько позже. Тогда ведь была зима, миром правил Козерог, зонтиков никто не носил, в перчатках замерзали руки, и твою Индиру Великолепную было бы более уместно назвать Дамой в Горностаях. Да-да, в тех самых, с хвостиками…
Что-нибудь еще?
Лишь маленькое добавление. Ничтожный штрих. По гороскопу она действительно должна страдать от болей в ушах и в сердце, а также от разрушения зубов. Об этом написано все в той же астрологической антинаучной книге — как сейчас помню, на сорок второй странице…
Итак…
Итак, Телелюев, таков реальный, астрологически достоверный портрет той, кого ты сделал своей избранницей. Ну как? Годится тебе такая богиня? Подходит?
А в морду не хошь?
Это не аргумент в споре, Телелюев. Речь ведь идет о высоком — об астральной реальности, данной нам в ощущениях. Или тебе все-таки дороже нас возвышающий обман? Курящийся, дымящийся, завораживающий и замораживающий сознание туман-дурман? Неужели лишь он способен принести счастье?
Мы опять отвлеклись…
Разве?
Зима!
Да, зима, Телелюев. Зима в Москве. Возможна ли лучшая тема для школьного сочинения? Вчера выпал снег — сегодня подморозило. Пар валит изо рта. Белые клубы из выхлопных труб автомобилей закручиваются свиными хвостиками, хвостами мартовских котов, раскручиваются вынутой из будильника пружиной часового механизма. И над замерзающей Москвой-рекой тоже пар: он отслаивается от стынущей воды, медленно плывет низом. Сугробы. Скребущий звук дворницких лопат по асфальту. Парад снегоочистителей, движущихся развернутым фронтом по улице Горького. А вы идете по тротуару вровень с ними, в одной шеренге: Мама в каракуле, Дядя Рома в драпе и в чем-то ты. В чем, Телелюев? Напряги память. Куда вы идете?
В кино, на новый художественный фильм «Карнавальная ночь».
Возможно, фильм этот вышел на экраны чуть позже или раньше. Ну да ладно: пусть вы идете на него теперь. Какая разница? Слишком несущественная деталь.
Мама идет, цокая по асфальту каблуками замшевых сапожек, то опуская голову, как лошадка, везущая хворосту воз, то вскидывая замерзший подбородок, будто в радостном изумлении перед очарованием московской зимы. Свободная, с выбрасыванием ног, вихляющая журналистская походка Дяди Ромы.
— Ну что там у тебя с домашним сочинением, Телелюйчик?
С сочинением на тему… Какая же тема была? Что проходили вы в девятом классе? Вспомни.
А вот, наверно, какая. Вот кто: Маяковский.
Мама, ваш сын прекрасно болен. У него пожар сердца…
Дядя Рома схватывает мотив на лету, начинает как бы подпевать, подмурлыкивать, подыгрывать, развивать тему, хочет помочь тебе найти подходящий путь литературной импровизации, выхватить из потока памятных ему строк тебе нужные, которые тут же, на ходу, с парком изо рта, он декламирует. Точнее, он просто думает стихами, читает вслух, наизусть будущее твое домашнее сочинение. Ты никогда прежде не слышал, чтобы кто-нибудь еще — вот т а к. Это тоже как первая любовь. Как любовь к Индире, хочу я сказать. Она не объяснима. Не доказуема. Впоследствии ты стал совершенно равнодушен к так называемому художественному чтению. Скорее, даже враждебен. Теперь ты не любишь, чтобы другие навязывали тебе свое прочтение, думали за тебя. Но почему тогда таким губительно-сладостным огнем опаляло легкое артистическое дыхание Дяди Ромы твою неокрепшую душу?
Отлетает парок от узких, капризно изогнутых, как у паяца, чувственных губ.
— Тут такая т р и а д а, — говорит Дядя Рома. — Солдат-любовь-война. Вам я душу вытащу…
А далее?
Далее со всеми остановками, Телелюев. До самого пункта Е.
Выскочу, выскочу, выскочу…
Так будет любовь или нет? Какая? Большая или крошечная?..
Цитируй сколько тебе влезет, приятель. С любыми ошибками и неточностями. Все равно ведь книг, по которым можно тебя проверить, нет у нас под рукой. Так что ври, выдумывай, пробуй…
Мама не слушает, погружена в свои мысли, жадно втягивает ноздрями морозный воздух, встряхивает головой, будто проснувшись вдруг на ходу или пытаясь освободиться от какого-то наваждения. Так вы спускаетесь вниз по гулкой, хорошо освещенной, суетливой, говорливой — очень оживленной тогда улице Горького, от магазинов «Рыба» — «Хрусталь» к дому с белой сиренью.
Война объявлена.
Что?
С неба, изодранного о штыков жала, слезы звезд просеивались, как мука́ в сите…
Да, чуть не забыл. Тут вот что важно отметить. Когда началась война, Дядя Рома ушел на фронт, стал десантником, а когда война кончилась, он часто говаривал, что для него ходить по магазинам — страшнее, чем прыгать с парашютом. То есть о фантазиях Гёте здесь и говорить нечего.
В сорок третьем году Дядя Рома подорвался на вражеской мине, а другой наш десантник вытащил его на себе с поля боя. Потом этот его друг, разговорчивый, крепкий, умеренно пьющий человек по имени Леша Харченко, не раз приезжал в Москву из другого города, кажется из Полтавы, и приходил в ваш дом.
Оправившись после ранения, ненужный и ничей, Дядя Рома полюбил вас с Мамой.
Скорее всего, конечно, он полюбил Маму. Но, в общем-то, теперь, на расстоянии, с которого только и видится большое, невозможно даже понять, кого из вас все-таки сильнее.
…Именно так думал ты до сих пор, пока случайно, из обыкновенного любопытства, не заглянул однажды в оставленный на столе паспорт Дяди Ромы и не обнаружил там две печати, из которых следовало, что Дядя Рома, оказывается, был женат, потом разведен, и это так подействовало на тебя, так резануло по сердцу, что ты долго не мог прийти в себя и мучился, будто тебя жестоко предали. Ты-то всегда считал, что вы с Мамой у него единственные, и чуть не плакал от горя, а ведь был уже здоровенный Телелюй, сам бегал за девочками.
В конце концов ты все-таки простил его — постарался простить за те муки, которые он перенес на войне. В тебе проснулось сострадание, благороднейшее из всех человеческих чувств, и ты всемерно укреплял его, созерцая по утрам синие подкожные катушки на обнаженном торсе Дяди Ромы и то место у него на спине под лопаткой, куда угодил когда-то вражеский осколок и где находилась теперь туго затянутая морщинами ямка; похожая на куриную гузку. Он весь, кстати, был в осколках, с насквозь пробитой грудью, и, глядя на него, разгуливающего по квартире в одних трусах, на его белое, все в черном пуху тело с начинающими обвисать по бокам жировыми складками, ты любил его уже не как прежде, восторженно-бездумно, но горькой, печальной, какой-то земной любовью.
Где тот его кожаный, ссохшийся, как хлебная окаменевшая лепешка, офицерский боевой планшет, который он подарил тебе перед первой долгой разлукой? Ты уезжал в пионерский лагерь на три месяца, тебя впервые отправляли на Черное море, а ты, маменькин-папенькин-дяди Ромин сынок, дрейфил, не хотел, брыкался — вот он и помогал закалить твое сердце мужеством, заражал романтическим духом исканий в лучших традициях Тимура и его команды. А куда, интересно, подевался девятикратный полевой бинокль, также тебе им подаренный?
К сожалению, в планшете ты хранил лишь чистые конверты с марками и бумагу для писем, вместо того чтобы всегда держать в нем наготове карту боевых действий, хотя, если честно признаться, карта была тебе совсем ни к чему. Вас организованно везли два дня на поезде по железной дороге с севера на юг, потом на автобусе до пионерского лагеря, где вы и жили все лето у самого синего моря под чистыми, наяренными до металлического блеска созвездиями Козерога и Девы, Рака и Щуки, Льва и Собачки, Большой и Малой Медведицы. Три месяца вашего счастливого детства бдительно охранялись пионервожатыми и черноморским орденоносным Военно-Морским Флотом, а твоя сумеречно-потемочная уже в те годы душа изнывала от тоски и одиночества. Ты смотрел на ночное небо, много думал о смерти, и это было так страшно, что слезы навертывались на глаза, отчего многочисленные звезды южного неба дробились, множились и расплывались. Ни море, ни солнце, ни полезный для организма климат тебя не радовали, ты ждал от жизни только писем из дома. И они, к счастью, приходили. Приходили, в общем-то, не только письма, но и посылки. В них были конфеты, печенье и финики. Кроме того, Бабушка постоянно заботилась о твоем политическом самообразовании, присылала бандеролью «Пионерскую правду», полагая, должно быть, что в такой глуши газеты не выписывают или они сюда просто не доходят. Каждый раз, когда ты вскрывал фанерный ящик посылки, к горлу подкатывал булькающий ком. Тебя охватывал жесточайший приступ жалости к Маме и Бабушке, которые казались тебе в эту минуту очень бедными и несчастными, отрывающими от себя последнее, чтобы послать тебе. Почему ничего подобного не испытывал ты, принимая от них подарки в Москве? Нынешняя жалость каким-то образом замешивалась на обиде. Будто тебя позабыли, позабросили с молодых, юных лет, ты остался сиротою, и теперь нет тебе счастья в жизни. Хотелось убежать из лагеря, уйти домой по шпалам, но удерживало странное, даже, пожалуй, абсурдное чувство — что-то вроде долга перед теми, кто тебя бросил, позабыл и, решив от тебя окончательно отделаться, посылал теперь конфеты и финики, отрывая от себя последнее. Кого ты упрекал, жалел и любил на расстоянии ревнивой, мучительной, несказанной любовью. А еще невольником чести тебя делал подаренный Дядей Ромой планшет с потертым, пожелтевшим, треснувшим от старости целлулоидом и длинным-предлинным, пристегнутым двумя карабинами ремешком, как если бы офицеры во время войны были трехметрового роста.
Посылки приходили регулярно. У тебя в тумбочке завелись мелкие муравьи — большие любители сладкого.
А в полевой девятикратный бинокль впоследствии ты изучал интимную жизнь соседних домов Советского, Свердловского, Фрунзенского… — интересно, какому району Москвы принадлежит теперь старый ваш трехэтажный с одной и четырехэтажный с другой, тыловой стороны дом в маленьком переулке, параллельном большому, где высится дом Арже, некогда привлекавший повышенное внимание иностранных шпионов, одного из которых вам с Бубнилой Кособокой, рискуя собственными жизнями, удалось так ловко поймать и обезвредить в самом начале пятидесятых. Бинокль тоже был снабжен ремешком, но уже вполне нормальной длины, и крышкой из толстой кожи, закрывающей цейсовские окуляры. Поскольку биноклем редко пользовались, вокруг медных заклепок то и дело образовывался рыхлый, вроде замазки, зеленый налет.
…Так вы и спускались по сияющей огнями, кружащейся в вихре снежинок вечерней улице Горького, мимо всегда малолюдного, темного книжного магазина, чугунной решетки всегда закрытых ворот Моссовета, мимо дома с гранитным цоколем, где жил Внук Члена Правительства из 9-го «Б», мимо Центрального телеграфа с иногда крутящимся, наполовину утопленным в стену глобусом на фасаде. Вы уже подошли к театру Ермоловой, как вдруг увидели идущую вам навстречу Индиру в горностаевой шубке. Кто, интересно, первый ее увидел: ты? Мама? Дядя Рома? Во всяком случае, это чудное мгновение ты запомнил на всю жизнь. Сладостно защемило в груди. Вы остановились, чтобы поздороваться.
— Мы идем на «Карнавальную ночь», — объявил ты.
— Говорят, хороший фильм.
— Индирочка, пошли с нами, — предложила Мама.
— Я должна спросить разрешения.
— К сожалению, у нас только три билета.
Ты говоришь великодушно:
— Пусть Индира идет.
Стало быть, вместо тебя.
— Ну что ты, Телелюйчик. Купим еще билет. Достанем. Пошли, пошли.
Ловелас Дядя Рома уже потянулся к Индириному локотку.
— Иди спроси, мы подождем.
Ее мама разрешила!!!
Закрой глаза, приятель. Замри. Постарайся представить. Если хватит фантазии — вообразить. Тебе пятнадцать лет. Индира согласилась пойти вместе с тобой в кино. С тобой и с твоими родителями, что даже усиливало остроту ощущений. Скажи, ты почувствовал себя при этом абсолютно счастливым? Какая буря поднялась в твоей душе? Какой блаженный покой снизошел на нее, истерзанную безответной любовью? Суждено ли тебе было хотя бы еще раз в жизни испытать нечто подобное?
Вот так он и действует, этот коварный наркотик. Раз, другой — и уже не можешь без него, никогда не сможешь. Для чего и существуют на свете женское кокетство и презрение, тепло и холод, да и нет. Из чего и плетутся эти тонкие кружевные сети. Сначала измучить, потом чуть утолить — и ты, Телелюев, погиб навек.
Ладно, бог с тобой. Вкушай контрабандистские миллиграммы. Нет ведь теперь для тебя иной формы существования. Эта девушка — уже часть тебя самого. Лучшая часть. Когда же все-таки это случилось с тобой? Тогда ли, когда перед тобой возник Недосягаемо Чистый Образ, или теперь, зимой, когда вы случайно встретились на улице Горького? Переменилось ли что-нибудь в твоем отношении к ней за это время? Как скоро ты узнаешь из кинофильма «Карнавальная ночь», так бывает, что минута все меняет очень круто, все меняет — раз и навсегда… И вот новоявленная богиня Индира Великолепная становится уже не только Верой твоей, но и Твоей Женщиной. Нужно иметь решимость волка, его волю к жизни, чтобы при необходимости — а такая необходимость при сложившейся ситуации непременно возникнет — перегрызть собственную лапу, угодившую в капкан. Инстинкт, впрочем, тут бессилен. Карнавальная ночь всевластна.
К окончанию девятого класса ты любил ее уже так, что перестал замечать даже самые невинные недостатки. Возможно, впрочем, это объяснялось не только силой твоей любви, но и ее умением работать над собой. Когда на вашем школьном горизонте появилась новая красавица — Белотелая Нимфа и Херувим высказался в том смысле, что если бы взять фигуру Индиры и присоединить к ней голову Белотелой Нимфы, то получилось бы как раз что надо — ты был оскорблен в своих лучших чувствах, хотя, положа руку на сердце, не мог не признать, что лицо у Белотелой Нимфы куда красивее. Она тоже носила косу, но гораздо более светлую и длинную, глаза — два голубых омута, носик маленький, фарфоровый, губы очень правильной формы и мягких очертаний, а кожа — гладкая и нежная, просвечивающая как алебастр. Однако излишняя полнота ее портила, ноги же были как у слоника, с широкими лодыжками.
Никого, кроме Индиры, для меня тогда уже не существовало.
Кто же все-таки выпрял, протянул первую нить, соединившую вас? Случай? Судьба? Что подтолкнуло ее к тебе после разрыва с компанией бешников? Помнишь, как это произошло?
Смутно. Помню только, что совсем неожиданно для меня после трехдневного отсутствия в школе по неизвестной причине она вдруг сама попросила после уроков проводить ее до дому.
Ты обрадовался?
Даже не знаю. Те три дня показались вечностью. Я звонил, но ее не подозвали к телефону.
Чем она объяснила свое отсутствие?
Сказала, что не станет рассказывать всего случившегося в их компании. Тогда спросил: «Почему ты не подходила к телефону?» Она сказала: «Хотела побыть одна». Тут было что-то не так.
Кажется, именно тогда в некоторых московских школах — между прочим, и в вашей — цвела знаменитая плесень. Дети обеспеченных, силу и власть имущих родителей заявили о себе в полный голос.
Я как раз не уверен, что Дылда и вся компания бешников имели к золотой молодежи какое-то отношение. Чувствовалось только, что Индира чем-то оскорблена. Говорила сумбурно. «Они даже не поинтересовались, — сказала, — жива ли я».
Жива ли?!
Ясно было одно: разрыв с Дылдой и всей компанией произошел внезапно, тяжело, болезненно.
Что она говорила еще?
— Я поверила ей, — говорила она о Дылде. — Думала, что она необыкновенная, а она оказалась порочная… Чтобы всегда быть в центре внимания, она унижала других. Все были у нее под каблуком. Я оказалась таким же придатком, а может, хуже…
В каком смысле?
Не знаю, но только Индира была в жутком состоянии. Мы прошли по улице Горького до самого конца, прошли ее дом, свернули за угол. Там стоял табачный киоск. Мне захотелось курить.
Ты разве уже курил?
Да нет, как и все — покуривал.
Вы завернули за угол — и что же?
Она сказала: «Не смей. Только когда поступишь в институт».
Ого!
«Что в институт?» — не понял я. «Тогда я тебе разрешу».
И ты послушался?
Ей было плохо.
А тебе?
Мне тоже. Как-то сразу потянуло домой. Потом я довел ее до подъезда и пошел к себе. Не успел войти в квартиру, как она звонит, плачет в трубку, говорит, что теперь у нее, кроме меня, никого. Ни подруг, ни товарищей. Что она не привыкла одна, и в школе ей трудно. Она устала быть не самой собой.
То есть как?
Я понял, что она держалась в классе не вполне естественно.
Ты ее спросил: почему?
Да.
И что она ответила?
— Я тебе, — говорит, — не все рассказала. — И голос опять такой жалкий, дрожащий… Потом всю ночь мне снились кошмары. Будто снова ехал я в Ермолаевку и вез Индире черный кожимитовый мяч. Сойдя с поезда, я сразу увидел высокий терем, и в нем под самой крышей сидела она в красном сарафане с толстой косой на плече. Пока я шел, терем становился все меньше, он словно оседал, его заслоняли какие-то островерхие юрты. Вокруг бегали приземистые кони и люди с раскосыми глазами, вооруженные луками, стрелами, пиками. Почему-то я очутился в одной из юрт. Посреди нее, скрестив ноги, сидела на ковре Красотка Второгодница с плоским, как блюдечко, лицом. Она протянула ко мне свои тонкие, будто змеи, руки, все в каких-то звенящих украшениях. Я отступил, но тут же столкнулся с полуобнаженной танцовщицей, извивающейся в бесстыдном танце. Она была очень похожа на больничную сестру Сильвану, но только с такой же, как у Индиры, косой. Я бросился прочь. Юрты грозно надвинулись со всех сторон. Я побежал, споткнулся. Потом долго падал. Наконец чьи-то сильные руки подхватили меня. Только теперь это был уже как бы не я, а лишь отчаянно бьющееся сердце, заключенное в кожимитовый мяч. И слышу голос: «Успокойся, мальчик. Поцелуй меня». Гляжу — Голубая Ведьма в черных Индириных очках. И тут понесло меня неведомо куда. Ни терема больше не вижу, ни юрт. Оказываюсь вдруг на болоте, в пункте В. На кочках сидят в круг Белотелая Нимфа, прямой, как натянутая струна, Херувим, Весталка в газовом платье-хитоне и Индира. Почему-то волосы у нее стриженые, лицо круглое, с ярко накрашенными губами, и совсем не похожа она на себя в этом черном, просвечивающем платье из грубых блестящих кружев. Тут Голубая Ведьма бросает меня в круг, и они начинают играть мною в волейбол: я только знай отскакиваю от ладоней. Лица мелькают, размазались, слились в одно. Сейчас, думаю, кто-нибудь не успеет подтолкнуть меня вверх, и я упаду в эту дрожащую, затянутую ряской, чавкающую зыбь, захлебнусь плесенью небытия, которая однажды уже забивала мой младенческий рот. Но тут кто-то обнял, прижал меня к груди, и мелькание прекратилось. Это Весталка, понял я и тут же увидел, как Херувим, будто гаечным ключом, обхватил руками голову Белотелой Нимфы, принялся отвинчивать ее. Белотелая Нимфа еще продолжала стоять, и никакой крови не было, а он уже положил ее голову рядом на кочку, сам же подошел к Индире, крепко зажал в ладонях ее голову, повернул… Потом поменял их головы местами. Теперь туловище Индиры соединилось с головой Белотелой Нимфы, как того хотел Херувим. Индира превратилась в чудовище. У меня все опять поплыло в глазах, Весталка же вдруг закричала писклявым голосом: «Ну где твоя богиня? Говори!» Я гляжу и слова не могу вымолвить, а Голубая Ведьма держит над теми, из кого я должен выбрать, истаивающийся месяц — будто свечку, а вокруг голубые болотные огоньки вспыхивают, убегают вдаль…
Наутро пришел в школу совсем больной. На Индиру и Белотелую Нимфу взглянуть боялся, будто и в самом деле мог увидеть что-то ужасное. Но после уроков Индира снова подошла ко мне, и я опять пошел ее провожать.
Проводы продолжались до позднего вечера. Мы гуляли по набережной Москвы-реки, затем оказались в Измайловском парке, забрели в лес, уселись на поваленное дерево. Я положил ей руки на плечи, но не решился поцеловать.
Это случилось как-то вдруг. Я словно в холодную воду прыгнул, шепнул: «Люблю», — однако так тихо, что она, может, и не расслышала. Для меня же это слово прозвучало как клятва.
Домой я вернулся страшно сказать в каком часу. Мама открыла мне дверь с безумными глазами и с ходу влепила пощечину.
— Где ты был?
— Гулял.
— С кем?
— С Индирой.
— Приличные девушки не гуляют по ночам.
Индира больше не избегала и не отталкивала меня, но когда однажды в подъезде, целуя ее, я как помешанный повторял: «Люблю, люблю, люблю…» — она снова расплакалась, сказав при этом, что нельзя бросаться такими словами. Я ничего не понял, а она говорит: «Это уже все. После ничего не бывает. Я слишком хорошо знаю всем вам цену. Ты, наверное, уже жалеешь, что мы вместе». Ну что ты, — говорю, — Индира!
А на следующий день сама сказала, что любит, и сама обнимала.
— Пускай, — сказала, — все будет, как ты хочешь, — и эти ее слова сразу напомнили мне Красотку Второгодницу, она примерно так же вот говорила. — Знай, что я тебя никогда ни в чем не обманывала и не обманываю.
Почему она вдруг заговорила об обмане?
Я тоже ничего не понял, кроме главного: она была моей, я был ее. Мы уже сказали это друг другу.
Но вскоре — буквально через день-два — выяснилось, что она сказала неправду. Она откровенно призналась, что эти ее слова о любви — самая настоящая ложь. Поверишь ли, меня будто бритвой по сердцу полоснули. Все, думаю, это конец. Ну она опять в слезы, умоляет простить. Я, мол, для нее самый дорогой человек. Чего же больше?
Женщины, приятель, все одинаковы.
А у меня в душе отвратительная пустота, ничего не хочу. Вообще после любой нашей встречи, всегда для меня желанной, я чувствовал полное истощение сил, будто кто-то выпил из меня кровь. Окружающий мир становился серым, скучным, пустым. Я так и не мог понять, что же нас связывает: дружба? любовь? Или нечто более сильное, властное, изнурительное?
Я жалел, что мне только пятнадцать лет, и все причины своего тягостного состояния объяснял тем, что мы с Индирой еще слишком маленькие. С другой стороны, иногда я чувствовал себя стариком. Словно меня за что-то лишили свободной, беспечной юности, которой были одарены другие, и поэтому я не мог понравиться по-настоящему никакой девочке. Кроме, возможно, одной Индиры. Как-то она сказала:
— За мной ухаживали студенты и взрослые, но чем старше они были, тем меньше я им доверяла. Никому не верю, кроме тебя.
Откуда у нее такой опыт, столько взрослых знакомых?
Не знаю. Я как-то не думал об этом.
Да ты, как я вижу, вообще ничего не знал о ней. А твои родители?
Я же говорил: сначала они отнеслись к Индире благосклонно, потом стали посмеиваться, сделав иронию главным своим оружием.
Что хотели они от тебя?
Чтобы я учился. Но ведь я это знал и без них.
Тут к тебе не могло быть никаких претензий.
Ну еще чтобы не придавал всему этому большого значения: мол, у меня еще много будет т а к и х.
Ну а ты?
Сгорал со стыда. За себя. За них. По-моему, они так ничего и не поняли в наших отношениях. В одном, пожалуй, Мама и Дядя Рома были правы — слишком уж рано это у нас началось.
Гуляя, мы как-то набрели с Индирой на полуразрушенную церковь. Было темно, только сумеречно блестели осколки разбитых стекол, да ржавые решетки перекрещивали непроглядную черноту внутренних покоев храма. Я взял Индиру за руки и попросил прощения — сам не знаю за что. На душе сразу сделалось так легко, хорошо, точно я снял с нее тяжкий камень. Индира, кажется, совсем ничего не поняла, как и я не понимал ее страданий, когда она рассталась с Дылдой. Вообще в каждом из нас существовало нечто, несовместимое с другим, и когда ей бывало весело, я впадал в угрюмое состояние, а когда веселился я, она не умела да и не пыталась скрыть своего раздражения. Злилась, например, когда я шутил и дурачился, грозилась тут же остановить такси и уехать.
Почему именно такси? Неужели в свои шестнадцать лет она была уже так избалована?
Или вдруг ни с того ни с сего:
— Знаешь, ведь на самом деле я совсем не такая.
— Значит, ты лицемеришь.
— Ну не дуйся. Я буду хорошей.
— Неужели это зависит только от твоего желания?
Все, Телелюев, перерыв. Большая перемена! Звонок еще не успел отгреметь, а выкрашенные белой масляной краской высокие двери классов то там, то тут уже распахиваются с хрустом и треском, с таким хлопающим звуком, будто сразу в разных концах коридора вместе с последним ударом часов открыли несколько бутылок шампанского. Из дверей высыпают толпы учащихся, десятки и сотни возбужденных, кричащих, размахивающих руками бунтарей, и вот уже коридор наполняется несмолкающим гулом, пульсацией бродящей крови, напором засидевшихся, застоявшихся сил, которые завучу, учителям и молчаливым, сотрясаемым топотом сотен ног гипсовым статуям великих греков, римлян, а также их всесильных богов с трудом удается ввести в русло добропорядочности, в круговорот благопристойной коридорной ходьбы по кругу. И если в глухих закоулках классов, откуда блюдущие порядок дежурные изгоняют последние остатки сопротивления, еще таится некоторая опасность, если в кабинете биологии еще дрожат одряхлевшие кости заслуженного скелета вашей школы, а в кабинете истории еще подвергаются оскорблению словом и делом со стороны отдельных несознательных восьмиклассников раскрашенные гипсовые бюсты обезьян-недочеловеков, из которых произошли, может, лучшие люди земли и типичные представители изучаемых литературных произведений, то в коридоре уже наведен порядок. Подобраны завязанные узлом, залитые чернилами, брошенные в кого-то мокрые тряпки; пресечены первые же попытки организовать чехарду, учинить то или иное буйство; и устрашающий ор обезьянника, грозивший перейти в оргию, смирен до безликого ропота; и относительная разумность десятиклассников взяла верх над необузданной стихией седьмых, восьмых и девятых классов. Кого только было не встретить в этом Вавилоне!
На этот раз в смешанной карнавальной толпе большой перемены ты встретил Красотку Второгодницу — одно из видений недавнего твоего сна. Рядом с ней находилась неизменная ее дуэнья, тоже второгодница — низкорослая подружка с мелкими чертами старушечьего лица и крысиными, туго заплетенными косицами. Признайся, если бы не тот сон, ты бы не вздрогнул теперь при виде ее. Обе девочки стояли спинами к подоконнику, и ты сделал вид, что не заметил их, прошел мимо. Пока же ты следовал своим путем этаким фертом, подружка Крысиные Косицы все шептала что-то Красотке Второгоднице на ухо, не спуская с тебя колкого взгляда маленьких, блестящих, точно стеклянные бусинки, глаз. Чуть склонив голову с двумя выпавшими из-за плеч пушистыми русыми косами, Красотка Второгодница внимала ей, постепенно все больше краснея, а та, приподнявшись на цыпочки, все шептала, втолковывала ей что-то, помаргивая короткими ресницами. Это был классический тип сплетницы, востроносой всезнайки и тараторки, рядом с которой несколько смущенная Красотка Второгодница выглядела как бы заторможенной. Ты вдруг вспомнил ее ответы в классе у доски, когда вы еще учились вместе. Контраст между мягкой девичьей прелестью, многозначной тайной, хранимой, казалось, ее зеленоватыми с поволокой глазами, и тем торопливым, спотыкающимся голосом, который свидетельствовал уже не о застенчивости и растерянности, но лишь об убожестве и тупоумии, о неумении ясно выразить несколько простых, общедоступных мыслей, был столь разителен, что внешние достоинства только подчеркивали и усугубляли внутренние недостатки. Ты тотчас вспомнил также яблоки, принесенные тебе в больницу Красоткой Второгодницей, кошачью лапку, доверившуюся твоей руке, ее двусмысленные намеки, и ощутил лишь стыд, жалость, обрыв, невозможность.
Пока ты проходил мимо, воротя нос, Сплетница С Крысиными Косицами все продолжала что-то шептать, хихикая в ладошку, а губки Красотки Второгодницы воспалились и пересохли, как если бы только что на морозе она до одури целовалась с тобой, Телелюев, или будто мать ее, очень п р о с т а я женщина, грубо провела рукавом своего простого бумазейного халата по дочкиным губам, стирая помаду, которую та неизвестно где достала, чтобы снова привлечь твое рассеянное внимание и былую любовь.
Милый друг! Если ты не очень хорошо помнишь «Опасные связи» Шодерло де Лакло — книгу, которой мы все упивались в далекие дни молодости, то я позволю себе напомнить оттуда один из уроков многоопытного соблазнителя Сесили де Воланж — кажется, именно так звали досточтимую прелестницу, чьи высокие понятия о девичьей чести ничем не уступали ее юному очарованью. Так вот, дорогой месье, главный тезис этого урока сводился к следующему. Если вы хотите совратить неопытную девушку, начинайте с подрыва ее уважения к матери. Скомпрометируйте авторитет матери — и тогда можете считать, что полдела сделано. Из этого, месье, со всей неизбежностью следует, что если бы мадмуазель Спле де Кры Ко вкупе с мадмуазель де Кра удалось разрушить или даже просто осквернить тот храм, в котором вы, месье Те ле Люй, молились ежедневно утром, днем и вечером, если бы им удалось, хотя бы на миг, пошатнуть вашу веру — тогда, месье, как о том — увы! — свидетельствует многовековой печальный опыт, никто бы не смог поручиться за то, что вы вновь не броситесь в жаркие и как бы уже распахнутые объятья мадмуазель де Кра. Во всяком случае, я бы не дал тогда за вашу любовь к Индире, сэр, и ломаного пенса. Для любого опытного соблазнителя, мой любезный синьор, эффективность этого классического способа столь же очевидна, как и для любой опытной соблазнительницы ясна должна быть причина того, почему соблазнение месье Вахлака де Сандаль сопровождалось смертельной ссорой с его почтенными родителями, из-за чего и пришлось разделить их фамильный замок простой фанерной перегородкой на две неравные части.
Именно к такому роду интриги, дорогой Те ле Люй, и решила прибегнуть на большой перемене мадмуазель де Кра, вряд ли читавшая, впрочем, «Опасные связи» на языке подлинника или даже в переводе на русский язык и дошедшая до всего своим умом по наущению мадмуазель Спле де Кры Ко. По совету последней, а возможно и в соавторстве с нею, она написала и отправила Вам, то есть тебе, мой друг Телелюев, через третье, разумеется, лицо анонимное послание, выполненное, как это принято для эпистол подобного рода, печатными буквами, что, однако, не помешало тебе, юный исследователь, вполне однозначно установить его авторство. Ибо глупость, особенно в таких случаях достойная всяческой похвалы, обязательно выдает себя. В данном случае она разоблачила себя изначально — уже в тот самый миг, я имею в виду, когда, увидев тебя, идущего по школьному коридору, обе мадемуазели принялись хихикать и шушукаться. Они стояли у окна, за которым виднелся школьный двор, волейбольная площадка, в далеком прошлом фасад, а на твоей памяти уже тыл вашего надстроенного до трех этажей жилого дома пушкинской поры. И когда на той же перемене ты получил это куртуазное письмо с классическими, в духе уже упомянутого художественного произведения, обвинениями в адрес Индиры и тут же принялся читать его, примостившись возле гипсового бюста Сократа, то достаточно было чуть приподнять глаза, чтобы встретиться взглядом со сверкающими азартом глазенками мадмуазель Спле де Кры Ко и разгадать всю затеянную с тобой нехитрую игру. Под ручку с мадемуазель де Кра они обходили теперь по вытянутому эллипсу школьный коридор и, наблюдая за тобой, видимо все-таки смущенным и растерянным, торжествовали. Но даже и веди они себя не столь неразумно, ты обо всем догадался бы по многочисленным, типичным для Красотки Второгодницы и столь памятным тебе по ее записке в больницу грамматическим ошибкам. Тут все было до смешного ясно, приятель, и борьба двух второгодниц за гордое сердце месье Те ле Люя, в течение одного лета исписавшего под Бабушкину диктовку восемь ученических тетрадей настоящими, значительно поднявшими его общий культурный уровень текстами, была изначально обречена на провал.
Хотя поначалу ты все-таки растерялся, гениальная идея не замедлила посетить тебя. При этом ты испытал такое же глубокое, светлое волнение, такое же радостное напряжение сил всего организма, какое приходило иногда при успешном решении трудной математической задачи. Разыскав глазами в толпе Индиру, ты направился прямо к ней, размахивая полученным письмом, будто получил радостное известие, которым спешил теперь поделиться. Потом, отойдя в сторонку, на виду у обескураженных мадемуазелей вы вместе читали это послание, громко смеялись — пусть вам было и не очень смешно, однако с тех пор ни одной анонимки ты, Телелюев, слава богу, не получал, а мадемуазели де Кра и Спле де Кры Ко навсегда потеряли охоту к переписке с тобою.
Вы с Индирой часто делали вместе уроки, но особенно запомнились тебе совместные занятия черчением. То есть в памяти твоей, хочу я сказать, сохранилось, пожалуй, одно лишь черчение, будто никаких других уроков вам и не задавали. Вы чертили в комнате твоей Мамы, потому что это была единственная в квартире комната с з а п о р о м. Чтобы вам не мешали взрослые, вы закрывались на защелку, и кто бы мог счесть это предосудительным? По вечерам дом был полон гостей. К Маме и Дяде Роме приходило много разных людей, они сидели в столовой, шумели, разговаривали, а вам ведь надо было где-то заниматься. В силу природной своей аккуратности и унаследованных от отца инженерских способностей, Индира прекрасно чертила. Так что в данном случае — в случае черчения, я имею в виду — это она помогала тебе, а не ты ей, чем и обеспечивалась Мамина лояльность, ибо по остальным предметам ты, кажется, был уже впереди, почти наравне с лучшими из лучших — только черчение требовалось немного подтянуть. Вот ты и подтягивал его с помощью Индиры. Из-за крашенной белой масляной краской запертой двери, похожей на школьную, доносился гул застолья, а вы подтягивали черчение — и только бог один ведает, как умудрился ты не остаться из-за этого второстепенного, в общем-то, предмета на второй год. Ведь оставили же Мальчика С Тройной Фамилией из-за какой-то там географии.
За высокой филенчатой дверью текла, следовательно, посторонняя, веселая жизнь, тогда как ты с козлиным упорством пытался овладеть Индирой. Она же с козьим упрямством твердила: нет-нет-нет, что ты, с ума сошел, могут ведь постучать, войти… Словом, запертая дверь никоим образом не выглядела непристойно в глазах взрослых, но воспринималась лишь как естественное желание занимающихся черчением школьников, не отвлекаясь на постороннее, чрезвычайно чисто и качественно начертить заданный учителем чертеж.
На опущенной крышке секретера ослепительно ярко горела настольная лампа, верхний свет, экономии электричества ради, был погашен, испарялась тушь из открытого пузырька, несколько проведенных для отвода глаз линий давно подсохло, образовав разорванный, непонятный, метафизический рисунок — некий геометрический символ герметического искусства, а на диване рядом в таинственной полутьме боролись козел с козлицей, грубый насильник с целомудренной школьницей, распендяй телелюй с соблазнявшей его красавицей.
Твои щеки пылали. Пылали щеки Индиры. Борьба длилась часами, и не было ей конца. Казалось, она одна стала и целью, и содержанием ваших совместных занятий. Предел ей всякий раз клала Индира. Она вдруг резко поднималась с дивана, приводила в порядок свое десу, поправляла платье, устремлялась к трюмо и яростно проводила гребнем по спутавшимся густым волосам, отчего верхняя губа приподнималась, обнажая испорченные, темные зубы и неприятно розовые десны. Выражение ее лица при этом становилось решительным, даже злым, как у приготовившегося к обороне или нападению зверька, так что уже и не понять было, чем вызвано пылание щек и пунцовость губ: любовными ли ласками или досадой на твое телелюйство, на нерешительность твою, нерасторопность и растяпистость. Затем она брала с секретера пузырек с тушью, очень точным, быстрым движением чуть подрагивающей руки наливала маленькую лужицу себе на ладонь, будто толику глицерина, и вытирала, размазывала ее двойным листом, предусмотрительно вырванным из тетради. Все, что требовалось теперь от тебя, это зажечь верхний свет, неслышно отодвинуть защелку, будто дверь и не была заперта, потом отойти в сторону, сесть на стул и углубиться в тщательное дочерчивание чертежа.
Внешне Индира выглядела уже совершенно спокойной. Она бралась за старую, золотистую по краям и стертую до зелени посредине латунную ручку, после чего решительно тянула ее на себя, будто знаменитый ковбой Рэд или Фрэнк — ты, к сожалению, позабыл имя того героя из американского кинобоевика. У него было два кольта, у Рэда Великолепного — два кольта в двух кобурах на широком кожаном поясе, а там, в хижине, за филенчатой дверью, пировали его до зубов вооруженные враги. Их было не менее десяти, а у Фрэнка, как сказано, было только два кольта, но и они ему пока лишь мешали. Небрежно бросив пистолеты в открытые кобуры, болтающиеся на обтянутом видавшими виды джинсами поджаром заду, Рэд Фрэнк Великолепный расслабленной походкой подошел к белой, как та прекрасная леди, двери хижины с позеленевшей от старости латунной ручкой, резким ударом ноги распахнул ее, и теперь потребовалось какое-то мгновение, чтобы оба кольта вновь оказались у него в руках и в горячей работе. Через несколько секунд все было кончено. Отстрелянные гильзы дымились на полу. Индира независимой походкой шла по проходу между пирующих, комкая испачканный тушью листок в клетку. Ее волосы чуть заметно золотились в проходящем искусственном свете люстры. Она казалась усталой, щеки горели от переутомления, глаза покраснели от долгого, тщательного вычерчивания тонких, жирных, а также полужирных линий. Так что будь даже твои Мама, Дядя Рома и их гости не полными кретинами, то и тогда никто из них не посмел бы бросить на Индиру косой взгляд. Как, впрочем, и на обратном пути ее возвращения в комнату. Только полный пошляк и циник мог узреть в этих совместных занятиях черчением двух школьных друзей что-либо предосудительное. Слава богу, таковых не могло оказаться среди гостей вашего дома.
А дальше? Что было дальше, приятель? Какие предметы в третьей, в четвертой четверти? Какие оценки? Какие знаки внимания Возлюбленной Индире?
Давай поговорим о чем-нибудь другом.
Согласен. Помнишь, как ходили мы с классом на кондитерскую фабрику?
Что-то припоминаю. Это был, кажется, «Красный Октябрь». Такое кирпичное здание фабричного типа. Старая мануфактура. Кажется, даже петровских времен.
Ты путаешь.
Ну как же? Бывшая фабрика Эйнема. Знаменитое эйнемовское печенье…
Можно подумать, что ты его ел.
Я не в том смысле.
Так будешь слушать? Сам же просил.
Да-да, слушаю.
Ну вот. Приходим мы, значит. Сбились в кучу. Запах такой! Уже в проходной одуряюще пахнет каким-то сиропом, эссенцией, жженым сахаром. Сразу в горле начинает першить от сладкого. Раздают белые халаты. Встряхиваем, примеряем, меняемся. Кому достался большего размера, кому меньшего. Лапа, естественно, запутался в своем халате, надел его задом наперед, никак не может выпутаться. Херувиму, хотя и роста он небольшого, оказались коротки рукава. Все ржут. С нами проводят инструктаж. Мол, вы находитесь на знаменитой кондитерской фабрике, ребята. Все вы, конечно, знаете, что здесь делают кондитерские изделия, работают машины, конвейеры, так что просьба соблюдать чистоту и порядок, дисциплину и строгую дистанцию. Куда не надо, рук, ног, голов не совать… Все опять ржут. Мало кто слушает. И еще говорят, одно условие. На фабрике можете есть нашу продукцию сколько угодно, а с собой уносить нельзя.
Тут Бубнила Кособока, Лапа, Тункан и кое-кто еще стали плотоядно потирать руки, облизываться: мол, мы уж дорвемся, будьте уверены. Всю вашу продукцию мигом слопаем. Тут нас повели, и пришли мы сперва в карамельный цех. Шум, гам, все стучит, колеса вертятся, текут белые, бесцветные, коричневые потоки приторной гущи. Сопровождающая что-то кричит, объясняет, показывает. Автоматы сами конфеты в фантики заворачивают. Завернутые же падают дождем на движущуюся ленту, ссыпаются в короба. Ринулись мы, честно сказать, на эти самые конфеты как саранча, и было даже удивительно, что их непрерывно сыплющийся поток совсем не уменьшился.
Мы ими полные карманы халатов набили, а кто и в брюки умудрился понапихать. Экскурсоводшу, естественно, давно никто не слушал, все сосали конфеты и похвалялись друг перед другом оттопыренными карманами. Кажется, только Индира ограничилась одной конфеткой. Только она, одна-единственная, вникала в премудрости технологии производства карамели высшего качества.
Потом перешли в другой цех, где делали шоколадные конфеты с начинкой. Тут стало ясно, что зря мы набросились на карамель. Потихоньку стали разгружать свои карманы, подсовывать притыренную карамель в разные укромные уголки — под машины, лотки, ползущие металлические ленты. Честно говоря, не совсем даже понятно, как не случилось аварии из-за попадания этих инородных карамелек в ответственные движущиеся части технологической линии. Видно, наша экскурсия была не первой, и надежная защита оборудования от экскурсионных диверсий была предусмотрена заранее, заложена, так сказать, в саму технологию.
Не думаю, приятель, что у ребят в карманах осталась хоть одна карамелька из первого цеха, потому что сосучки, с какой стороны ни взгляни, они и есть сосучки и шоколадным конфетам не чета. Поскольку на разных линиях делали конфеты с разными начинками, а экскурсия была довольно подробной, пришлось проявить разумную сдержанность, беря понемногу каждого сорта, но для полного набора в карманах все равно не хватало места, так что одни конфеты поедались сразу, другие прятались, худшие заменялись лучшими все тем же способом незаметного подсовывания — и тут следует отметить со всей определенностью, что девочки ни в чем не уступали мальчикам. Только Индира проявляла полное спокойствие и прежнюю невозмутимость: ни одна лишняя, искусственная выпуклость не портила ее стройной фигуры. Она не осуждала жадничающих, но и не присоединялась к ним, и даже в какой-то момент совсем перестала пробовать конфеты, равнодушно глядя своими полупрозрачными глазами как бы сквозь них и мимо.
Мы уже смотреть не могли на сладкое, но подворачивались все новые варианты, так что приходилось есть через силу впрок. Были явлены, между прочим, замечательные примеры мужества, упорства, выносливости и отваги, но тут вдруг выяснилось, что это еще не все. Выяснилось, правда, слишком поздно, когда нас привели в небольшой тихий цех, где выпускали самые замечательные конфеты — «Трюфели», «Красную Москву», а также всевозможные сорта плиточного шоколада.
Тут многие пали духом. Ребята почувствовали себя обманутыми, хотя никакого обмана, в общем-то, не было. Мы просто не могли больше есть, хоть тресни — и только Индира, чуть оттопырив мизинчик, откусывала маленькие лакомые кусочки от толстой плитки самого лучшего шоколада с видимым удовольствием.
В конце экскурсии нас опять предупредили, что уносить с собой ничего нельзя, и пришлось выложить все, что поначалу мы надеялись все-таки унести.
Наверно, я не совсем правильно сказал, что карамели ни у кого не осталось. В большой общей куче, образовавшейся после нашей капитуляции и полного разоружения, там и сям мелькали дешевые цветные фантики.
В следующем помещении, где сдавали халаты и Лапа опять запутался в своем, нам сказали в последний раз:
— Ребята, если у кого что осталось, кладите на этот стол.
— Мы уже все отдали! — выкрикнул кто-то.
А сопровождавшая нашу экскурсию женщина лишь спокойно заметила на это:
— Вот сюда, пожалуйста.
Тут ребята зашептались. «Обыск… милиция… арест…» — прошелестело по рядам, и когда через несколько минут эта добрая женщина, отлучившаяся по какой-то организационной надобности, вернулась, на оцинкованном столе, стоящем посреди раздевалки наподобие жертвенника, уже снова высилась куча конфет, величиной с большой лесной муравейник.
Так ничего и не взяли с собой?
Разве что самую малость, хотя в проходной нас никто не обыскивал и не проверял. Все потом было нормально, и только на следующий день половина класса не пришла в школу из-за сильного расстройства желудков.
До чего же непонятные вещи творятся со временем! То оно несется со страшенным ускорением неведомо куда, то ползет, как медлительная черепаха. Время может сокращать и увеличивать расстояние между событиями, мельчить и спрессовывать их, как уходящая к горизонту даль мельчит и спрессовывает в единый ком разновеликие и разнообразные по природе своей предметы. Словно неперемешанная каша или плохо сваренный кисель, время все состоит из комков, сгустков, флуктуации. Оно — сплошной поток информации, мера изменений, дух перемен, и если с нами ничего не случается, если мы застываем в своем развитии и ничего не происходит вокруг, то это означает лишь, что время остановилось и объективная, так сказать, реальность погрузилась в летаргический сон. То есть каждый из нас, хочу я сказать, в каждый данный момент или спит, или бодрствует вместе со временем. И если мы проспали целые дни, месяцы, годы, нас рано или поздно обязательно разбудит крик вахтенного: «Время, вперед! Полный вперед!»
В этом смысле, парень, у тебя как будто пока все в порядке. Ты на плаву. Еще десятый класс — и ты уже в открытом море. Только не забывай, что море, мировой океан — это стихия, к которой не очень-то приспособлены городские люди. Мы живем размеренной, относительно безопасной жизнью, а время спешит, торопится, бьет о берег крутой волной, спотыкается о препятствия, дробится на брызги, как рассыпается на отдельные составляющие тот плотный ком, что спрессовало пространство. Стоит приблизиться к нему — и становятся видны отдельные дома и даже отдельные деревья, опушенные молодой зеленью.
Стало быть, весна?
Лето.
Как это? Ведь только зима кончилась.
Весну, парень, мы проскочили. Как бы и не было никакой весны.
Я что-то не понял насчет молодой зелени.
Это неважно, Телелюев. Ты не отвлекайся, греби. Двухвесельная байдарка требует от партнеров полной согласованности движений: взмах — гребок, взмах — гребок. Вон, гляди, как Индира ритмично машет своим.
Какая еще байдарка?
Неужели забыл? По окончании десятого класса твой Отец организовал байдарочный поход по реке Великой и взял тебя с собой. А ты позвал Индиру. Она согласилась, потому что у вас к тому времени все уже было решено. Ваши чувства, хочу я сказать, были крепче, чем степные дубки, и теперь вы плыли вдвоем по направлению к открытому морю, потому что Индирины родители, накопив положительный опыт ваших общений — совместного просмотра кинофильма «Карнавальная ночь» и занятий по черчению, — смело отпустили ее с тобой в дальний путь, на долгие года.
Однако эта ее героическая попытка приобщиться к туризму и уступка тебе, Телелюев, лишь подтвердили известное: Индира не создана для жизни без элементарных коммунальных удобств. Стоило, например, зарядить дождю, как она забиралась в палатку и горько сетовала на то, что так бездарно проходят ее каникулы. Палатки стояли на высоком берегу пустынного озера, вода жемчужно мерцала, с еловых веток капало, далекий лес растворялся в туманной дымке, иссушенная жарким июнем земля жадно впитывала влагу, а Индира рыдала, уткнувшись лицом в надувную подушку, потому что где-то было сейчас тепло, ярко светило солнце, лениво плескалось море, на пестрых раскаленных камушках млели отдыхающие. Там была настоящая счастливая жизнь, тогда как здесь пляжный сезон утекал с каждой каплей дождя. А в солнечные дни она любила часами неподвижно лежать на спине, свободно раскинув руки, потом переворачивалась на живот, отстегивала лямки лифчика, чтобы на спине не осталось полоски, спускала, насколько позволяло приличие, нижнюю часть купальника, являвшую собой равнобедренный треугольник с очень тупым углом в вершине, и остается загадкой, как выдерживало ее слабое здоровье подобную ультрафиолетовую и инфракрасную нагрузку. Это явно противоречило всем современным представлениям медицины, но тем не менее именно в такие вот жаркие дневки, когда вы никуда не плыли, она чувствовала себя превосходно. В такие именно дни она обычно начинала убеждать тебя в том, как вам всегда бывает хорошо вместе, и особенно сейчас, на отдыхе, хотя это и не вполне соответствовало истине. Во всяком случае, хорошо тебе с ней было не всегда, однако ты полагал, что причина того заключается в тебе самом: не умеешь отдыхать. Сам ты любил движение, а во время стоянок одуряющая пустота и мучительное ощущение бессмыслицы овладевали тобой. Из веселого, смешного и смешливого мальчика ты превращался в бирюка и брюзгу.
Зато во время плавания ты чувствовал себя человеком. Река Великая начиналась как маленький обыкновенный ручеек, потом шла вереница озер, за ними — пороги, которые, надо сказать, вы преодолели с честью. В особенно узких, а также малопроходимых местах ты вылезал из байдарки и проводил ее по воде, держась за корму, веля Индире «сушить весла», а если проход между прибрежными кустами оказывался слишком узким, Индира укладывала свое двойное весло на брезентовую деку, вдоль байдарки, придерживала его одной рукой и чуть нагибалась, чтобы ветки не хлестали по лицу.
Ты шел по пояс или по горло в темной торфяной воде, толкал перед собой байдарку с Индирой, а когда дно уходило вдруг из-под ног, начинал работать ногами, по-прежнему держась обеими руками за корму, как учащийся плаванию новичок — за доску.
Один порог оказался особенно трудным. Вода оглушительно бурлила, закручивалась воронками, пенилась вокруг валунов. Ты снова покинул байдарку, и вы так распределили между собой роли: ты постараешься провести байдарку по узкой, извилистой струе быстрой воды, а она будет подгребать или, при необходимости, тормозить, «табанить» веслом, помогая тебе. Опасность заключалась в том, что если байдарку развернет и она застрянет, преградив путь воде, то образуется что-то вроде плотины, и за какие-то секунды ее может запросто переломить пополам о валун, будто сухую ветку о колено, или захлестнуть водой и потопить.
Итак, ты выпрыгнул из байдарки, немного не доплыв до того места, где грохотало, бурлило, кипело и пенилось, мысленно осенил себя крестным знамением, скрепил сердце мужеством, и вы двинулись вперед. На этот раз ты шел по грудь в воде не сзади, а сбоку — тут важно было укоротить плечо рычага, не дать силе течения развернуть верткий челн на девяносто градусов. Камни были скользкие, течение быстрое, ты едва держался на ногах, с трудом удерживая байдарку, а когда вошли в самую зону бурления, ты и вовсе перестал что-либо соображать, только, помнится, стоял враскорячку и орал, стараясь перекричать шум воды:
— Табань! Левым табань!
В это мгновение ты почувствовал сильный удар по голове, искры посыпались из глаз, и где-то в мозгу мелькнуло, что это тот самый соседский мальчик врезал тебе кочергой по башке, рассек до крови, и потом на том месте остался белый шрам, который ты впервые увидел в зеркале, когда перед школой тебя постригли наголо.
Потеряв равновесие или даже сознание, ты шлепнулся в воду и очнулся лишь на середине реки, за перекатом, когда вместе с байдаркой вас отнесло далеко вперед.
— Бог мой, Индира, — сказал ты, отфыркиваясь и потирая ушибленное место, — разве можно размахивать так веслом?
Хорошо то, что хорошо кончается: у тебя даже шишка не вскочила на голове. Вы причалили к берегу, дожидаясь остальных. Те же, кому не удалось столь успешно пройти порог, в течение нескольких дней сушились, чинились и приводили себя в порядок. Индира тем временем загорала, а ты ловил рыбу.
Всякий раз, стоило поплавку начать дергаться, тобой овладевал азарт — почти как при игре в карты с Тунканом, которому ты проиграл в свое время целую коллекцию марок. Охваченный радостным возбуждением, ты ждал, когда поплавок резко уйдет на глубину, тотчас подсекал и, ощутив на конце лески приятное упругое сопротивление, плавно, но стремительно поводил удилищем вбок и вверх. Едва же из воды выскакивали, серебристо трепеща и круто изгибаясь в воздухе, плотва, окунь или подлещик, едва эти сумасшедше бьющиеся, исполненные жажды жизни и немого страдания существа оказывались в лодке у твоих ног, весь азарт куда-то пропадал, и, снимая рыбу с крючка, выдергивая иногда вместе с кровоточащими жабрами стальное жало из судорожно хватающего губительный воздух рта, ты вынужден был решительно заставить себя подавить жалость и протест против собственной жестокости, нарочито ленивым жестом опустить правую руку в воду, чтобы смыть налипшую чешую, кровь и слизь. Затем ты доставал из жестяной банки одного из присыпанных влажной землей дождевых червей и, опять-таки себя преодолевая, старательно насаживал его, извивающегося, на крючок с приставшими следами былой приманки.
Все еще трепетало, возмущалось, боролось и болело в тебе, когда ты подносил ведро с рыбой к пылающему костру, и пока твое рефлектирующее сознание отражало, переживало, осмысливало проблемы жизни и смерти, случайности и необходимости, Индира, ловко разделав рыбу, успевала поставить жарить ее на большой сковородке.
Все рассаживались вокруг костра, обжигаясь, хрустели поджаристыми корочками, осторожно отделяли рыбьи скелеты, бросали их в огонь и нахваливали Индирино кулинарное мастерство.
Индира загорела быстро, умудрившись не оставить на теле ни одного белого пятнышка с помощью виртуозного искусства полурасстегиваний, подтягиваний, подворачиваний, прикрываний и обнажений. С собой из Москвы она взяла множество блузок, кофточек, юбок, сарафанов, купальников, шляпок, шапочек и теперь переодевалась несколько раз в день, вызывая молчаливое недовольство твоего Отца. От озерно-речной влаги ее волосы закручивались в мелкие кудряшки, и она становилась похожа на негритянку-альбиноску. Чтобы вновь превратиться в индо-европейскую девушку, Индира устраивалась где-нибудь поудобнее на пеньке, раскрывала тяжелую пудреницу, критически, но не без удовольствия, разглядывала себя в маленьком круглом зеркальце, брала лежавшую у нее на коленях щетку для волос, любовно расчесывала каждую прядку, изучала каждое пятнышко на лице, что-то долго поправляла, припудривала, замазывала, разглаживала, потом принималась обтачивать пилкой ногти, и эти медитативные священнодействия почему-то раздражали уже не только твоего Отца, но и тебя.
Позволь вопрос, дружище. Что собой представляла пудреница?
Издали она походила на какой-нибудь старинный медальон, но на самом деле была из простого металла. Гостеприимнице Мироносице ее недавно подарил Поклонник, о чем по большому секрету в знак полного доверия и любви сообщила Индира.
Как же мог ты считать в таком случае честными, справедливыми и целомудренными руки девушки, любовно державшие дурно пахнувшую дешевым металлом пудреницу, подаренную ее матери чужим мужчиной при наличии бесконечно преданного ей мужа Вахлака? Почему не бежал тотчас, не уплыл в одиночку по реке Великой?
Ладно. Довольно. Меняй пластинку. Надоело. Честное слово. Почему, почему… По кочану да по капусте, понял?
С какими же все-таки трудовыми достижениями ты подходил к окончанию школы, Телелюев? С какими итоговыми оценками?
Преимущественно с пятерками. Четверок мало — может, одна-две. Но на медаль я не тянул: слишком поздно взялся за ум. Устойчивая четверка по географии. К тому же русский, литературу и математику я тоже на «отлично» не знал, хотя и имел пятерки. Золотую медаль в классе получил один Бубнила Кособока. Серебряные — Херувим, Лапа, Тункан.
Как складывались ваши дальнейшие отношения с Индирой?
Все было у нас очень хорошо. Твердая уверенность в завтрашнем дне — это главное.
Но ведь что-то продолжало тебя мучить, раздражать в ней? А ее, очевидно, — в тебе?
Недостатки присущи каждому. Отдельные слабости. С ними нужно бороться. Тут важно отделить основное от второстепенного. Когда любовь крепка, ей не страшны никакие невзгоды. Генеральная линия нашей дружбы была правильной. Остальное зависело от нашей совместной работы над ошибками.
Значит, все-таки ты любил ее.
Да, все у нас было прочно.
Я слышал это уже много раз. Скажи, почему ты вел себя так, будто уже дал честное благородное слово жениться на Индире сразу по достижении совершеннолетия?
Такого слова я не давал, но все у нас было решено Мы навсегда вместе.
Что значит навсегда?
Навсегда — это значит навсегда.
Но ты же неглупый мальчик, интересовался философией. Тебе должны быть знакомы категории абсолютного и относительного.
То, что мы любили, не подчинялось философии. Диалектика тут не действовала.
Почему?
Этому научил нас Главный Учитель.
Хочешь сказать, что любовь для вас была чем-то вроде замкнутого лабиринта: вход есть — выхода нет?
Что-то вроде.
Ну а корень квадратный из 1800 тебе удалось извлечь?
К сожалению, нет.
Будь у тебя в то время электронный калькулятор, который есть теперь почти у любого школьника, ты сделал бы это без труда, одним нажатием кнопки.
В то время нас учили считать только в столбик.
Ну хорошо. А как с общественной работой?
Нормально.
В выпуске классной стенгазеты участвовал?
Да.
В сборе металлолома?
Конечно. Мы с Херувимом вытащили из двора одного дома старую батарею отопления. Едва доволокли. Зато вышли победителями соревнования. Батарея весила около полутора центнеров.
Какие еще нагрузки?
Недолго был пионервожатым в младшем классе.
Тут в характеристике написано о твоей старательности…
Я старался.
Молодец, Телелюев. Получается, что в десятом классе ты все-таки достиг тех высот, которых Индирова достигла в восьмом. И в социальном плане — в плане успеваемости и общественного роста, я имею в виду, — догнал ее. Куда собираешься поступать?
Наверно, в химический…
Почему?
Ну как? Все идут. Химия решает все. Сплошная химизация. Конкурс в институт — двенадцать человек на место.
Не такой, между прочим, большой. А Индирова?
По-моему, она еще не решила.
Такая способная, прилежная, разумная, рассудительная девочка — и не решила? Вот-вот начнутся экзамены на аттестат зрелости.
Ее освободили от экзаменов.
Освободили?
Кажется, по состоянию здоровья.
Что с ней?
Сердце… Уши… Не знаю толком. Хотя больной она не выглядела, какую-то справку принесла.
Но на выпускном-то вечере присутствовала?
На выпускном — да. Пришла в таком замечательно пышном нейлоновом платье. Очень модном. Нейлон в 1958 году — представляешь? А на время выпускных экзаменов уезжала.
Куда?
Отдыхать.
То есть как?
В Шатурский район. Она написала оттуда три письма.
Ты сохранил их?
Вот.
Дай взглянуть.
11.6.58
Милый мой Тиль!
В какую же даль я заехала! Немного грустно началось мое первое самостоятельное путешествие.
Если бы ты знал, какой здесь холод! Я не спала почти всю ночь. Погода отвратительная, деревня имеет грустный вид: совсем нет зелени, и какая-то вся серая, бедная.
Робсон поет по радио песню «Для тебя». «Прелесть, прелесть моя любимая…» Тиль, мне скучно, хочу к тебе, милый, любимый!..
Мне хо-л-лод-но… Маленькая Индирочка хочет тепла… Веришь, Тиль, мне так грустно.
Хочу к тебе… Напиши хоть строчку…
Прости меня за этот бред, но я так замерзла, что ничего не соображаю.
Действительно, трогательные письма. И в то же время не без воспитательной направленности. Что, разве Индира была старше тебя?
На восемь месяцев.
Понятно. Она хотела воспитать достойного мужа. Ну и как, оправдал ты ее надежды? Получил пятерки по химии и физике?
Получил.
А как с английским? Видно, английские слова, встречающиеся в письме, как-то связаны с экзаменом по этому предмету?
С английским тоже все было в порядке.
Что ж, руль ваших отношений находился действительно в надежных руках…
А твоя Индира довольно самокритична, ты не находишь?
Она всегда была требовательна к себе.
Стало быть, пока вы там вкалывали, в поте лица готовились и сдавали экзамены на аттестат зрелости, она, так сказать, интересовалась процессом в целом и, в меру сил, вдохновляла тебя на подвиги? Понятно. Дитя природы… И Шатурский район она покинула только затем, чтобы поспеть к выпускному вечеру?
Да. Потом опять уехала.
Куда?
На юг.
Ты ничего не путаешь?
Да нет же, вот письмо.
Расскажи про выпускной вечер.
Я уже смутно помню, что мы делали в школе, но ближе к утру отправились гулять.
Скажи, Индира участвовала в церемонии «последнего звонка»?
Да, нас провожали первоклашки, дарили нам маленькие колокольчики на память, а мы им — цветы.
Ну это ты сочиняешь, приятель. Такой обычай: получил распространение позже — наверно, когда кончала школу Пигалица.
Не знаю, как в других школах, но в нашей такой обычай был. Как сейчас помню лицо той девочки с курчавыми волосами, тянувшейся изо всех сил, чтобы повесить красную ленточку с колокольчиком на мою склоненную шею. Она была ужасно серьезная, и от напряжения у нее оттопыривался мизинчик. Она так походила на маленькую Индиру! А тот мальчик с расчесанными на косой пробор волосами, что вешал колокольчик на шею Индиры, напомнил мне самого себя…
Поехали дальше. Занятия в школе кончились. Последний звонок. Пора начинать налаживать новую жизнь, натянуть поводья, взмахнуть кнутом, крикнуть: Н-ноо! Время, вперед!
Кажется, наши часы отстали.
Отстали или убежали вперед?
Что-то стрелок не видно, темно.
Вот нас и мотает в деформированном пространстве…
Сегодня какое число?
Двадцать девятое мая.
Значит, завтра вместе с Дядей Аскетом в преддверии экзаменов на аттестат зрелости ты должен отправиться в двухдневный поход по маршруту Тучково — Звенигород?
Вы встретились на вокзале. Дядя Аскет предстал перед тобой в видавшей виды линялой ковбойке и в белых брюках времен сладостной довоенной курортно-черноморской жизни. Ростом значительно ниже тебя, он был к тому же замечательно худ, что в полной мере выявилось лишь по прибытии на станцию Тучково и даже несколько позже, когда, вынужденные раздеться, вы вброд форсировали стремительную, хотя и мелкую в том месте, Москву-реку. За спиной у дяди болтался рюкзак. Вещей в нем было немного, но любой груз, казалось, заведомо превышал вес носильщика.
В соответствии с исповедуемой им философией, уходящей корнями в ранний эллинизм, Дядя Аскет одевался порой вызывающе плохо, хотя никакого вызова обществу в тех старых белых брюках, заправленных в не менее старые черные носки, заметь, быть не могло. В тот жаркий майский день Дядя Аскет отдал им предпочтение лишь по вполне рациональной причине: светлая материя меньше поглощает солнечное тепло, нежели темная. Вообще твоего дядю до такой степени не заботили условности большого света, что в одну из его самостоятельных туристических вылазок на дачу к знакомым местные мальчишки приняли его за диверсанта и наверняка задержали бы, сдав к у д а н у ж н о, вроде как вы с Бубнилой — того шпиона, если бы не вовремя подоспевшее вмешательство солидных, уважаемых людей, для которых подозреваемый оказался дорогим и почетным гостем.
Он уже тогда мало ел, не ездил на такси и вообще старался обходиться минимальным, хотя у него, как ни у кого, может, другого, была возможность жить иначе. Богатство Дяди Аскета — а был он действительно богат — увеличивалось непрерывно без каких-либо целенаправленных усилий с его стороны за счет непрерывного увеличения разницы между постоянными доходами рядового инженера и все сокращающимися, в силу мировоззренческих принципов, жизненными потребностями. Убежденный холостяк, он надежно, выгодно и с большой пользой для государства хранил деньги, которые ему просто не на что было тратить, в сберегательной кассе. Своим личным примером Дядя Аскет воспитывал у окружающих высокое уважение к жизненной энергии, переведенной в овеществленный общественно-полезный труд. Примерно такой в свете минувших лет видится философия Дяди Аскета. От всех видов роскоши, от всего необязательного он отказался сознательно, с истинным мужеством и, что называется, без противоборства, как Лев Толстой отказался в свое время от мяса, Рэй Брэдбери — от автомобиля, Уильям Сароян от литературных премий… Или кто там еще имел смелость, гордость и мужество от них отказаться?
— Ну что? Давай вперед! — сурово сказал Дядя Аскет вместо приветствия, едва ты приблизился, и, не дожидаясь ответа, сиганул по платформе с такой скоростью, что ты с трудом поспевал, опасаясь потерять в толпе его уже успевшую загореть по весне сверкающую тонзуру, обрамленную венчиком давно не стриженных, легких, как пух, и потому трепещущих на ветру волос.
Ты нагнал его у второго или третьего вагона от головы поезда. Вы вскочили в тамбур. Дядя Аскет дернул вбок скобу двери, но та не поддалась. Ты стал помогать, но дергали вы вразнобой, и дверь все не трогалась с места, будто припаянная намертво. Наконец вы попали в лад, половинка двери стремительно покатилась вправо, и вас понесло вместе с ней.
— Хлюпики, понимаешь, — недовольно проворчал дядюшка, потирая ушибленное место и встряхивая рюкзак за спиной, чтобы поправить лямки.
Рукава его клетчатой пионерской ковбойки казались совершенно пустыми, только жилистые венозные кисти торчали из узких манжет. Вы прошли по безлюдному вагону — дядя впереди, ты следом, — в нерешительности оглядываясь и замедляя шаги, поскольку возможности предоставлялись слишком широкие и многообразные: садись налево, садись направо — все места свободны. Вы дошли точно до середины и остановились. Какое-то время дядюшка колебался, выбирая между солнечной стороной и теневой. Ты обратил внимание на то, что один из черных его носков приспустился, собрался в гармошку, а белые брюки, которые, по идее, должны были элегантно облегать бедра, висели на нем мешком — словно там, внутри, тоже ничего путного не было. Выбрав в конце концов левую, солнечную сторону, вы устроились у окна напротив друг друга и стали ждать, когда поезд тронется. Ты с нетерпением поглядывал на свои недавно тебе подаренные часы «Победа», хотя это и не имело в данном случае практического смысла: времени отправления ты все равно не знал. Постепенно, однако, вагон наполнялся желающими, как и вы, ехать куда-то, и когда свободных мест совсем не осталось, ты вполне оценил дядюшкину предусмотрительность. Видать, пятница была или, скорее всего, суббота: люди целыми косяками отправлялись на дачи.
Вы благополучно добрались до станции Тучково, вышли на платформу, и тут Дядя Аскет достал из пистона своих белых брюк шагомер, очень похожий на карманные часы или на секундомер, но более всего — на тот хронометр, что мы включили с тобой, приятель, около двух учебных лет тому назад, в самом начале нашего правдивого повествования.
Дядя Аскет достал шагомер и отнес руку далеко вперед, чтобы разглядеть его показания. Возраст давал о себе знать, но дядя принципиально не шел к окулисту, тренируя глазные мышцы чтением мелкого газетного шрифта до нестерпимой рези — подобно тому, как ваш учитель Стальная Глотка тренировал свою волю, всовывая два пальца в розетку, находящуюся под электрическим напряжением.
Затем, не покидая загородной платформы, вы стали ориентироваться на местности по карте, извлеченной из дядиного рюкзака, и тут ты горько пожалел, что не захватил с собой офицерского планшета, подаренного Дядей Ромой: вот где можно было использовать его по прямому назначению! Мимо шли дачники с авоськами, сумками, тюками, бидонами и бросали в вашу сторону то сочувственные, то укоризненно-сострадательные взгляды.
Дядя Аскет тем временем уже всесторонне изучал сложенную в несколько раз карту-пятикилометровку, опять-таки отодвинув ее от себя на расстояние вытянутой руки. Он стоял в обтекающей его толпе дачников, наклонял голову то в одну, то в другую сторону и от излишней напряженности глазных мышц даже приоткрыл рот, похожий на черную зияющую дыру. Я хочу этим только сказать, что вопрос о посещении дядюшкой стоматолога-протезиста еще не встал тогда на практические рельсы, хотя его обсуждение велось довольно давно. Твоя Мать постоянно твердила о насущной необходимости проведения определенного объема зубопротезных работ, однако Дядя Аскет всякий раз ловко уклонялся от конкретных решений, терпеливо отводя ее почти неопровержимые доводы, и потребовалось двадцать пять лет, чтобы его поистине мужской стоицизм уступил женской настойчивости.
Пока Дядя Аскет изучал секретную из-за подробного ее характера карту-пятикилометровку, о которой мог бы, наверно, мечтать не только всякий турист, но и любой диверсант, ты разглядывал идущих, спешащих, прогуливающихся в ожидании другого поезда людей и вдруг увидел на платформе девушку, молодую женщину, похожую на Индиру. В то время многие напоминали тебе ее. Видимо, не отдавая себе в том даже отчета, ты постоянно выискивал подобное сходство.
Похожая на Индиру молодая женщина несла петуха за связанные лапы. Была она стройна и хороша собой, а петух имел рябенькое оперение, и красный, налитый кровью его гребешок покачивался в такт ее шагам. Под ворохом перьев петух был весь какой-то неправдоподобно грузный, обмякший, одуревший. Покорный и ко всему равнодушный, он смотрел на перевернутый мир остановившимся глазом, так что ты даже и не сразу догадался, что это живой петух. Только однажды он встрепенулся, что-то хрипло выкрикнул и снова затих, как бы захлебнувшись собственной кровью. Женщина же шла, несколько как будто даже пританцовывая, и деловито сжимала в кулаке желтые древовидные лапы, не обращая на свою ношу никакого внимания, будто это была уже убитая, ощипанная, готовая для употребления домашняя птица.
Сориентировавшись на местности, Дядя Аскет убрал карту. Ты хотел помочь ему вскинуть рюкзак на спину, но он не позволил, устроился в лямках поудобнее и, подобно полководцу, избравшему путь наступления войска, протянул длань в направлении далекого леса.
Вы тронулись в путь, и шагомер Дяди Аскета начал отмерять частые его шаги. Постепенно дачников, идущих с вами по пыльной дороге, становилось все меньше, поселок кончился, начались огороды, поля, а солнце стояло еще высоко, и ничейные собаки мелкой трусцой бегали по ничейной земле, обегая и вынюхивая друг друга. Вы шли на запад, или на восток, или на юг — ты даже этого не удосужился выяснить в процессе ориентации на местности, — и теперь только нескольким собакам оказалось с вами в одну сторону: четырем кобелям с длинными, приземистыми, исковерканными дурной наследственностью телами, обладающими всеми признаками вырождения, и коротконогой белой сучке, похожей на новорожденного ягненка — уже полному выродку. И все эти четверо обхаживали маленькую, то ли кем-то постриженную, то ли изъеденную лишаем собачонку, при этом самый большой и лохматый все стремился подмять ее под себя, но собачка выкатывалась каждый раз у него из-под ног — такая она была крошечная, — а остальные ждали, высунув языки и тяжело дыша.
Вы вышли к реке. Собаки отстали. Чтобы перейти на другую сторону, пришлось раздеться. Влажный песок на берегу холодил ступни, а вода казалась такой прозрачной, что, будто через увеличительное стекло, хорошо просматривалось дно, все в дрожащих солнечных бликах, струящихся водорослях и пульсирующих стайках мелких рыбешек. Было трудно даже себе представить, где успевала вода настолько загрязниться, пока доходила до Москвы. Словно это была совсем другая вода. И другая река.
Ноги невыносимо жгло, но идти из-за сильного течения приходилось медленно, и ты все думал, когда же наконец вы достигнете противоположного берега, хотя еще недавно, по дороге от станции, когда вы взмокли от жары, о таком можно было только мечтать.
Вот тут ты впервые и увидел Дядю Аскета голым, в одних широченных черных сатиновых трусах. Это был самый настоящий скелет, едва прикрытый спереди на груди атавистическими прядками таких же черных, как трусы, волос — вылитый узник концлагеря, который он сам для себя, в общем-то, и организовал. Но ты не знал тогда и не узнал впоследствии ни одного человека его возраста, который бы так редко болел и никогда не жаловался на свое здоровье. Даже теперь, когда Дяде Аскету под восемьдесят, тебе и в голову не придет предложить помочь ему вскинуть рюкзак на плечи. Кому охота выслушивать его грубовато-независимое: «Еще чего!» Случись же вам снова, как четверть века назад, отправиться по маршруту Тучково — Звенигород, ты будешь, сдается мне, снова бояться отстать от него, потеряться на многолюдной платформе Брестско-Белорусского железнодорожного вокзала, и тебе по-прежнему не одолеть без руководящих указаний Дяди Аскета стремительную, мелководную Москву-реку в ее верховьях, не войти самому в ледяную воду, сбивающую с ног.
Вы шли еще, пожалуй, часа четыре, а потом стали искать место для ночлега, и ты был за то, чтобы расположиться поближе к какому-нибудь населенному пункту, потому что в лесу, честно говоря, было как-то жутковато, а Дядя Аскет мудро заметил на это, что человеку бояться можно только людей, и тогда вы углубились в смешанный лес и в наступающих сумерках бросили рюкзаки возле какой-то кочки. Ты зверски проголодался, Дядя Аскет тоже хотел есть, поэтому вы достали жестяную банку кукурузы, открыли ее консервным ножом и съели подчистую — ты даже допил оставшуюся жидкость. Из-за лени или усталости, или из-за страха перед надвигающейся ночью, инстинктивного, животного желания поскорее спрятаться, замереть, костра разжигать не стали, ставить палатку — тоже. Дядя Аскет расстелил ее на земле, вы легли, подложив под головы рюкзаки, и укрылись серым солдатским суконным одеялом.
Ты долго не мог уснуть. Вокруг монотонно звенели комары, и ты счел за лучшее забраться с головой под одеяло. Стало нечем дышать, а комары изнуряюще продолжали звенеть, но только уже чуть приглушенно. Слышались какие-то шорохи. Потрескивали сучья. Мерещились чьи-то крадущиеся шаги. Дядя Аскет лежал рядом совсем неподвижно — будто умер. И уже спустя какое-то время стало невозможно понять там, под глухим одеялом из солдатского сукна, час прошел или целая вечность, и какое сейчас время суток — вечер, ночь или раннее утро. Ты не спал. Лежал с закрытыми глазами, с изболевшими от страха внутренностями и только на минуту забылся, отвлекся и очнулся вдруг в оглушительном гомоне птиц, на благоухающей клейкими листочками поляне, среди солнечных зайчиков и травы, тянущейся к голубеющему сквозь кроны деревьев небу. Куда подевались все твои страхи, Телелюев? Куда занес тебя сон путешественника? Это внезапное превращение гнетущего мрака ночного леса в легкий струящийся свет, комариного ада — в райское порхание бабочек, мотыльков и зеленокрылых мошек останется в твоей памяти надолго — может, на всю жизнь.
Наскоро вскрыв какую-то еще банку консервов и стремительно опустошив ее, вы тронулись в путь, будто, едва начав это желанное путешествие, уже торопились его завершить. Дремучий лес, в котором вы ночевали, оказался небольшим перелеском. Выйдя на опушку, вы пошли вдоль нераспаханного поля. Кругом все пело, чирикало, цвело, благоухало, и ты не знал, как называются многие из этих птиц, цветов и растений — лишь очень приблизительно, выборочно, но это, пожалуй, не имело значения, поскольку ничего здесь нельзя было выделить, изъять, назвать отдельно, не уничтожив целого: набирающего силу лета средней полосы России.
Вы шли уже несколько часов кряду, минуя редкие селения, преодолевая многочисленные холмы и овраги, и шагомер Дяди Аскета отсчитывал шаги, и было опять невыносимо жарко, солнце приближалось к зениту, рубашка под рюкзаком взмокла, и очень хотелось пить. А потом вы уклонились налево, чтобы войти в настоящий лес, темный и душный. Сверившись с компасом и картой, Дядя Аскет ринулся вглубь, побежал наверх по крутому склону, маневрируя между деревьями. Мелькали белые его штаны, издали похожие на подштанники, и вот ты увидел его уже на самом верху, возле поваленной бурей или старостью толстенной ели, ощерившейся колючими ветками, перелезть через которые было, наверно, не так-то просто. Но дядюшка вроде и не собирался перелезать. Он стоял, такой маленький, черный, худой, частично закрытый белыми зонтичными пронзительно пахнущими цветами, и поджидал тебя. Ты же пыхтел и карабкался, стараясь не упустить из виду этот черно-белый азимут. Весь в белесых ожогах солнечных пятен, в обрамлении цветущей бузины, Дядя Аскет, запрокинув голову, щурился и не глядел в твою сторону, наслаждаясь теплом, лесом, путешествием, будто находясь в состоянии глубокого обморока или оргазма.
Все звенело вокруг и дрожало. Тебе хотелось пить, но фляжка, как назло, уже была пуста, и теперь ты ни о чем другом не мог думать, пока вы продирались сквозь бурелом, спускались вниз, вновь поднимались, хрустя сухими ветками и растаптывая жирные молодые побеги папоротника. Наконец вышли на лесную дорогу. Ты не выдержал и сказал:
— Пить хочется.
Дядя Аскет ничего не ответил. Чуть погодя ты снова сказал:
— Жутко хочется пить.
— Лучше не пить, когда хочется, — заметил тогда Дядя Аскет обычной своей скороговоркой. — А если уж пить, понимаешь… Только соленую воду. Мелкими глотками. Из наперстка…
У дяди был рот полон каши, то есть дикция крайне неразборчивая, но ты его всегда хорошо понимал, потому что, возможно, тут дело совсем не в словах. Бывает ведь и наоборот, что все слова в отдельности вроде бы понятны, а общий смысл сказанного остается совершенно неясен. Честно говоря, тебе бы сейчас любая вода сгодилась — хоть соленая, хоть болотная — только бы попить: пусть даже после этого заболеешь, умрешь, навсегда превратишься в козленочка.
Потом тебе все-таки удалось перестать думать о воде. Жажда притупилась. Судя по топографическим данным, пора уже было выйти к деревне Прохоровка, или Валентиновка, или как там она еще называлась, эта несекретная деревня на секретной карте Дяди Аскета? Но вместо Прохоровки-Валентиновки по обеим сторонам извилистой, усыпанной прошлогодней листвой и хвоей дороги по-прежнему без конца и края тянулся лес. Тут вам на пути повстречался Встречный. Поздоровавшись, вы спросили у него: далеко ли, мол, будет до Прохоровки-Валентиновки? — а он ответил: да нет, не очень, километра полтора, два от силы. И вы пошли дальше, и прошли не то что полтора — все три километра, и встретили Местного Жителя, и задали ему тот же вопрос: сколько еще вот так топать вам до Прохоровки-Валентиновки? Местный подумал-подумал, почесал в затылке, сдвинул замусоленную кепку на самые глаза и сказал, что километров семь это уж точно, а то и поболе, но только Прохоровка-Валентиновка находится совсем в другой стороне — не в той, следовательно, куда вы направлялись. Пришлось снова обратиться к карте, но там, к сожалению, лесная дорога не значилась. Карта, видать, была старая, может, еще довоенная — скорее всего, современные шпионы пользовались другими, более подробными и правильными картами. Вы прикинули так и эдак, снова углубились в бурелом, и шагомер Дяди Аскета вновь пошел считать версты, пока не зарябило вам в очи.
Неожиданно лес кончился, и вы очутились на воле. Глаз больше не упирался в завалы деревьев, сплошные завесы хвои, непроходимые заросли кустарника. Шахматная доска полей, расчерченная перекрестьями черных и жирных, как шоколадный торт, квадратов, перемежающихся с ярко-зелеными полосами, убегала вдаль, сужаясь в перспективе. Задохнувшись избытком вольного воздуха, ты даже и не вспомнил о мучавшей тебя жажде и лишь повторял про себя известный классически-литературный вопрос: «Куда мчишься, Русь?» — и конечно же не получал ответа. Быстро освоившись, однако, с картиной распахнувшейся перед вашими взорами дали, ты уже не был уверен, что она и впрямь куда-либо мчится. И даже в том не был еще совсем убежден, что небольшое дружное семейство игрушечных, величиной с бирюльки, деревенских домиков на холме, прилепившихся точно опята к большому пню, что эти бирюлькины, бирюлевы домики — и есть та самая Прохоровка-Валентиновка, до которой вы топали три — плюс полтора — минус семь верст-километров в полном соответствии с показаниями шагомера Дяди Аскета. Что-то, видать, случилось там с его пружинами и колесиками. Все циферблаты и циферблатики, стрелки и стрелочки, которые должны были фиксировать единицы, десятки, сотни и тысячи пройденных шагов, показывали теперь ноль, то ли обойдя полный круг и исчерпав все внутренние ресурсы шагомера, то ли окончательно запутавшись в географических противоречиях окружающей действительности.
Достопамятная деревня Прохоровка приближалась, а вы с Дядей Аскетом, соответственно, приближались к ней. Неужели это действительно была именно Прохоровка, именно Валентиновка, встречи с которой бог знает зачем вы так страстно желали?
Но вот вы уже на околице деревни, уже вступили в нее, уже могли, внутренней отчетности ради, поставить, где надо, соответствующую галочку. Вы даже уже подошли к колодцу, вырытому прямо посреди улицы, уже заглянули внутрь, вниз, в зияющую пропасть, уже начали опускать привязанное к веревке ведро, уже вступили в контакт с Деревенским Автохтоном, очень веселым и разговорчивым по случаю праздника — субботы или воскресенья. Скрипел и попискивал ворот, гремела бесконечная цепь, ведро ударялось о толстые наросты льда по стенам сруба, опускалось все ниже, на самое дно — возможно, на дно Ледовитого океана, в самую его, стало быть,
Автохтон в предельно тактичной форме интересовался причиной вашего появления здесь, а вы, в свою очередь, интересовались отличительными особенностями местной этнографии и типическими чертами типичных представителей населенного пункта Прохоровка. Когда первое взаимное любопытство было удовлетворено, ваша беседа приобрела вполне непринужденный характер. Судя по осторожному поведению Автохтона, по его настойчивым попыткам снова и снова вернуться к однажды уже выясненному, ваша благородная миссия свободных путешественников была все-таки не вполне понятна ему. Конечно, туризм в той его культурно-массовой, эпидемической форме, какую он приобрел позже, еще не существовал тогда, поскольку сил, свободного времени и свободных средств было у населения гораздо меньше, чем жизненно важных проблем, не связанных с дальними путешествиями. Но, несмотря на то что Автохтону ваши объяснения вряд ли показались убедительными, он отнесся к вам с полным пониманием и открытой душой, как это вообще свойственно простому, не одурманенному хитроумной цивилизацией русскому человеку.
Вряд ли, хочу я сказать, деревенского жителя тех времен могли не насторожить белые, как у индийского президента, похожие на обыкновенные подштанники брюки Дяди Аскета, весь его изможденный вид и заросшие черной щетиной впалые щеки, его невразумительная речь, которую легко было приписать не столько отсутствию зубов, сколько какому-нибудь иностранному акценту — особенно в сочетании с твоей подозрительно упитанной ряшкой и расчесанными на косой, англо-германский манер волосами. Вряд ли, говорю, все эти бросающиеся в глаза сомнительные детали сразу же не обратили на себя внимание Автохтона, достаточно сообразительного и смекалистого, несмотря на воскресенье, и только извечной русской доверчивостью, неписаными законами гостеприимства я бы объяснил его не знающее границ добросердечие.
С трудом удерживая все более стремительно раскручивающийся ворот, ты видел из-под своей мотающейся руки проржавевший куполок безнадежно запущенной церкви, ряд покосившихся изб, слышал то и дело прорезавшие разлитую вокруг тишину истошные выкрики петухов. Теперь, когда возможность утолить мучившее тебя вожделение, стала реальной, ты вроде бы опять не испытывал прежней жажды.
Бадейка глухо шлепнулась, глазок на дне колодца замутился, цепь ослабла и вновь натянулась. Ты с легкостью начал крутить ворот в обратную сторону. Но вот что-то раскатисто чмокнуло, снизу донесся далекий шум водопада, и железная рукоятка ворота начала оказывать заметное сопротивление. Ты отступил на полшага и оперся левой рукой о деревянный сруб — как если бы два упрямых барана уперлись друг в друга рогами, причем одним из этих баранов был, безусловно, ты. Тем временем Дядя Аскет, совершенно не интересуясь добываемой водой, продолжал мирную беседу с Автохтоном, то тыкая без утайки своим сухим, узловатым пальцем в секретную карту, то простирая государеву длань в направлении поля, сплошь заросшего ярко-желтой сурепкой. Деревенский что-то степенно ему отвечал, показывая рукой на то же поле. А ты в это время был таким упертым в колодезный сруб бараном, Телелюев, что, несмотря на близость говорящих и отменные акустические характеристики главной, центральной и единственной улицы Прохоровки, не улавливал генерального смысла их обстоятельной беседы и только отмечал про себя, что Деревенский Автохтон говорит с Дядей Аскетом вполне приличным, понятным тебе, нормальным языком, не злоупотребляя диалектизмами, не выставляя напоказ всю неповторимую образность устной народной речи, тогда как речь Дяди Аскета была куда более мудреной, причудливой, непонятной, и остается лишь диву даваться, как это Деревенский его понимал.
Цепь кончилась, показался небольшой отрезок толстой веревки. Ты подхватил выплывшее из недр ведро, потянул на себя и, ставя на обшитый досками край сруба, сильно плеснул, не успев вовремя отскочить. Вода залила штаны, ботинки и стекла с низкорослой придавленной травы в пыль, постепенно замедляясь и густея. Рассупонив рюкзак, ты достал эмалированную кружку, вновь испытывая смертельную жажду. То есть жажда твоя была так велика, что руки дрожали, когда, наклонив ведро, ты наполнял кружку. Хрустально прозрачная, отливающая стальной гранью вода радужно пузырилась, и, разом забыв все правила приличия, которым тебя учили в школе и дома, ты жадно припал к ней.
А Дядя Аскет словно бы и не заметил дурного твоего поведения. Как было уже замечено, найдя общий язык, Дядя Аскет и Автохтон Валентиновки выказывали друг другу максимум приязни и доверия. Дядя Аскет тем, что без утайки поведал ваши дальнейшие планы и показал секретную карту, а Автохтон, со своей стороны, рассказал о последних, самых значительных событиях, произошедших в Прохоровке-Валентиновке за последнее время. Пока ты пил, бессовестно захлебываясь, Дядя Аскет, по-прежнему не глядя в твою сторону, продолжал интересную беседу.
Стараясь все-таки следовать полезным советам дяди и в то же время беззастенчиво их нарушая, ты пил мельчайшими глотками, цедил сквозь зубы ледяную сладкую воду, гоня от себя прочь мысли о каре, которая неумолимо постигает всех невыдержанных. Ты сделал миллион глотков, осушил кружку до самого дна и только тогда перевел дух. Губы горели, зубы ломило. Ты еще раз наклонил ведро, ополоснул кружку, снова наполнил ее до краев и протянул Дяде Аскету.
Только теперь, досыта напившись, ты со жгучим стыдом признался себе, что полководец, государь и князь твой ничуть не меньше, чем ты, хочет пить, поскольку жизненно необходимый запас жидкости в его сухоньком организме давно исчерпан. Да, ты повел себя как самая настоящая свинья, дорвавшаяся до корыта с пойлом.
— Дядя Аскет! — сказал ты виновато.
Увлеченный разговором, Князь, казалось, не слышал. Ты же, его кравчий, продолжал держать кружку в подрагивающей вытянутой руке, боясь расплескать на землю драгоценные капли, хотя на потемневшей мокрой доске стояло почти полное ведро. Наконец дядя обратил на тебя свое благосклонное внимание, как бы нехотя принял кружку и сделал ровно три маленьких глотка. В кружке совсем не убавилось. Однако внешнее дядино равнодушие не смогло обмануть тебя. Ты видел, как всякий раз трижды опускался его острый кадык и сладостная, блаженная судорога трижды проходилась по тонкой жилистой шее.
В кружке, повторяю, совсем не убавилось, но Князь решительно огляделся, выбрал куст лопуха, росшего неподалеку, и, не раздумывая ни секунды, царственным жестом выплеснул оставшееся.
Вы уходили все дальше от колодца с животворной водой. Снова хотелось пить, еще больше, чем прежде. Ты неотступно думал теперь о мудром совете Дяди Аскета, о трех его крошечных и таких глубоких, что кадык проваливался до живота, вожделенных глотках, и корил себя за несдержанность, и не притрагивался к фляжке, решив на этот раз лучше умереть, чем снова проявить слабоволие. Но только почему тот многострадальный опыт вашего с Дядей Аскетом великого перехода по маршруту Тучково — Звенигород все-таки остался втуне? Ведь не только тогда, но и позже ты пил приятель, когда тебе этого хотелось, и не очень-то задумывался о последствиях. Пил, чтобы утолить жажду. Или просто для удовольствия…
— Во, видишь облачко на горизонте? — сказал Вожатый, и ты посмотрел туда, куда он показывал извозчичьим своим кнутом, княжеской своей дланью, сплошь перевитой синими шнурами вен.
«Что ж облако? — подумал ты. — Как отроку любовь, как рекруту картечь…»
Чего-чего?
Так край, говорю, желанен им, которому названья доселе не нашла еще людская речь.
Уж очень ты образованный, дружище, как я погляжу. Классики, поди, начитался? Так и сыплется из тебя, будто из козла горох. А за наблюдательность хвалю. Молодец, заметил облако. Дядя Аскет вон небось не заметил, а ты углядел. Правда, никакого особого значения ты ему не придал, в полном опять-таки согласии с классическим сюжетом повести любимого русского писателя, однако внимание обратил и даже подумал: что ж облако?.. И то ладно.
Дядя Аскет пер и пер вперед без роздыху и остановок, а ты едва плелся следом, изнемогая от жажды, желания утолить ее и духоты, имевшей самую непосредственную связь с облачком на горизонте, замеченным тобой невзначай.
Где, собственно, вы шли, Телелюев? Какие холмы, овраги, леса преодолевали? Какие исторические, культурные и природные достопримечательности оставляли по правую и по левую руку от себя? Ты того не ведаешь, приятель, не разумеешь. Ты уже давно идешь, уткнувшись взглядом в выбившиеся из-под носков белые подштанники Дяди Аскета и ничего не замечаешь вокруг. Ты совершенно отключился от усталости — оторвался от родной природы и родной речи, — и поэтому особенно ценно, что именно в таком не самом бодром и не самом лучшем для тебя состоянии ты заметил белое курящееся облачко, которое то отделялось, то сливалось с белыми штанами твоего спортивного дядюшки, карабкающегося на очередной склон.
На облако взгляни! Вот облик их желаний. Как отроку — любовь. Как рекруту — картечь…
Ну что, Телелюев, будем расплачиваться? За ошибки, хочу я сказать. За непредусмотрительность. За живость мыслей и вялость действий. За увлечение теорией и отрыв от практики. Вишь, вон она движется на вас с Дядей Аскетом — расплата. Божья кара. То небольшое белесое облачко, что ты надысь заметил на горизонте, превратившееся теперь в гигантский черный дирижабль, приближающийся к вам неумолимо. Страшно тебе, Телелюев? Дрожишь? Трепещешь?
Но при чем тут Дядя Аскет? Он-то уж наверняка праведник. Вина не пьет, не прелюбодействует, любит ближних, не чревоугодник, никого не убил, ни у кого не украл. Он истинный киник, аскет и стоик. В сны, гадания и черную магию не верит. Его-то за что?
А ты не сомневайся! Коли не за что, так и не тронет. И ни один волос — из оставшихся — с его головы не упадет.
Довольно болтать! Дождь начинается. Лучше бы палатку помог развернуть…
— Давай, понимаешь, туда, — коротко распоряжается Дядя Аскет и, пригнувшись, точно под шквальным огнем противника, сигает в ту сторону, где виднеются камыши.
Ты бежишь следом, прокручивая в уме всевозможные варианты ваших дальнейших действий, стараясь трезво оценить создавшуюся обстановку. Стало быть, вы находитесь в чистом поле, на лугу — короче, на открытой местности, где каждый из вас в отдельности и вы оба представляете собой самое большое возвышение — наиболее очевидную и уязвимую мишень для бога-громовержца. Оба вы, хотя и такие маленькие, являетесь в данный момент как бы центром, выпирающим пупом земли и если не целью мирозданья, то живой, подвижной целью для решившего поразвлечься Зевса.
Сначала с неба упало несколько капель, потом резкий порыв ветра пригнул траву, громыхнуло и сразу, без всяких цирлихов-манирлихов, полило как из ведра, а вы, вместо того чтобы накрыться палаткой, побежали к реке, хотя воды кругом и так хватало. Дядя Аскет бежал впереди семимильными шагами, совершенно непостижимыми при его небольшом росте, ты же приударял сзади, и нервный смех разбирал тебя, и потоки воды стекали с прилипших ко лбу волос, щекотали лицо, мешаясь со слезами. Дядя Аскет бежал впереди, открыв зияющий черной дырой беззубый рот, втянув голову в плечи, зажав под мышкой свернутую палатку, впопыхах извлеченную из рюкзака, врезаясь высокими каблуками черных тупоносых ботинок на микропоре в размякший травянистый покров, а ты семенил следом, тоже пригнувшись, и несколько раз терял равновесие, чуть не пропахав носом еще не тронутую плугом целину.
Наконец вы добежали до камышей. Дядя Аскет присел на корточки и встряхнул палатку. Ты тоже присел на корточки, взглянул наверх. Поскрипывающие на ветру стебли камышей с узкими длинными листьями утыкались в черное небо. Сверху, наверно, вас не было видно. Вы спрятались, точно муравьи в траве. От молний вас защищал частокол громоотводов. Но тут ты начал соображать, что если молния вдруг ударит в камыш и он загорится… Или пусть даже не загорится — все равно ведь электропроводность воды и диэлектрическая проницаемость вашей обуви… То есть сила тока, в любом случае равная напряжению, деленному на сопротивление… Очень кстати тебе на ум пришел один полезный совет одного мудрого старца: сморкать нос в тот самый момент, когда в тебя угодит молния, — тогда уж наверняка не убьет. Не доверять этому старцу у тебя не было, в общем-то, никаких оснований, ибо это был великий старец, величайший, можно сказать, Исследователь, Писатель, Художник, Медик и Инженер. Вопрос, собственно, заключался лишь в том, в какой именно момент — до или сразу после вспышки — надо начинать сморкаться и в какой мере сила тока, которым тебя все же может тряхануть невзначай, будет обусловлена сопротивлением твоей промокшей до последней нитки одежды.
С другой стороны, сморкаться не следовало вовсе, ибо еще более древний старец, заслуживающий не меньшего уважения, пропагандировал всепобеждающую силу смирения. Он утверждал, в частности, что и воробей перышка не уронит, ежели бог не заденет его пальцем. Выбор, однако, осложнялся наличием точки зрения третьего мудреца, который считал, что мы для богов — все равно как мухи, и им одна забава мучить нас.
Дядя Аскет ощупал маленький кармашек — пистон посеревших под дождем белых брюк, проверил, на месте ли шагомер, и начал исподволь разворачивать палатку, хотя накрываться ею давно уже не имело смысла. Он натянул тем не менее какой-то край на голову — не столько, видимо, из-за опасений потерять последние волосы, окажись дождь радиоактивным, сколько для морального удовлетворения: нужно же было в течение похода хоть раз по прямому назначению использовать палатку, раз Дяде Аскету пришлось тащить ее на себе всю дорогу. Из солидарности с Дядей Аскетом ты прикрыл плечи и теперь глядел на черные, непроглядные тучи, на низвергающиеся словно из ниоткуда потоки воды, слышал раскаты грома, а молний здесь, в камышах, как бы не было — только отраженный свет фотовспышек или электросварки озарял небо. Вы сидели рядом на корточках, под ногами была вода, которая все прибывала, и уже зад твой начал ощущать теплое расслабляющее касание, как если бы ты уже сидел в луже, и ноги затекли. Выбравшись из-под палатки, ты выпрямился во весь рост, и тебе открылась такая картина. Вытянутый с запада на восток черный дирижабль сплющился, превратился в некое подобие блюда, представляющего собой теперь верхнюю, широкую часть воронки, конусные стенки которой были намечены тонкими штрихами молний, непрестанно бьющих в землю наискосок. Вы находились в узкой горловине, в мертвой зоне, окруженной высоковольтными разрядами ломаного, гримасничающего огня. Выбраться из этой ловушки было никак невозможно, и как раз по тому месту, откуда вы прибежали, проходила невидимая граница смерти.
Когда ты поднялся во весь рост, горизонт расширился. Клочок неба, который ты видел из камышей, разметался во все стороны грозовой тучей, и там, где она кончалась, уже светлело небо. Молнии били в землю по кругу, каждая новая вспышка ослепляла обесцвеченное пространство, и тотчас размазанный дождем пейзаж обретал четкость. Становилось видно даже лучше, чем в очках. Заснувший, намертво связанный миллионами нитей мир вдруг оживал — и ты оживал вместе с ним. Что касается Дяди Аскета, то он продолжал сидеть на корточках, глядя на тебя снизу из своей норки темными, как виноградины, глазами. Он и в самом деле напоминал какого-нибудь святого, спрятавшегося в пещере от дождя, и видел по-прежнему лишь тот же крошечный кусочек неба, который еще недавно наблюдал ты. То есть, по существу, он вообще ничего не видел, а ты по-новому воспринимал даже его лицо с большой каплей на кончике носа, небритые впалые щеки, глубокие складки, идущие от уголков рта. Что-то произошло в тебе, парень, вместе с выпрямлением спины и разгибанием ног. Сначала, когда ты увидел столько молний, тебе сделалось, конечно, страшно, потом какая-то сумасшедшая радость овладела тобой. Ливень хлестал в лицо, молнии, будто бросаемые лезвиями вперед ножи, вонзались в землю, а ты вдруг почувствовал себя таким живым, каким никогда раньше не чувствовал. Даже смерть уже не пугала, ибо была такой же естественной и неумолимой, как жизнь.
Да, дружище, глядя на огненные стрелы, распарывающие сырую мякоть раскисшей атмосферы, ты мог наглядно представить себе, как легко, в сущности, богам расправиться не то что с отдельными людьми — с целыми неугодными цивилизациями.
Огненный круг не расширялся и не сжимался. Зевс продолжал лупить молниями, будто один из Великолепной Семерки разряжал в землю свой семи-, восьми-, стозарядный кольт, предупреждая, что следующая пуля будет послана в тебя, Телелюев, — в тебя, высунувшегося из камышей, или в Дядю Аскета, продолжавшего сидеть на корточках, — если только выяснится, что содеянное вами заслуживает подобной кары.
Но твой час, видать, еще не настал, а о Дяде Аскете и говорить нечего: ему грешить и грешить — лет двести еще, если и дальше дело пойдет такими темпами. То есть, хочу я сказать, и волос тогда не упал с его загорелой лысины, и воробей пера не потерял.
Пока вам просто было сделано грозное предупреждение — и довольно. Сколько можно пугать миролюбивых граждан, незадачливых путешественников?
Дождь начал стихать. Зевс притомился, сменил гнев на милость, опустил кольт в кобуру. Черную тучу унесло куда-то вбок, к едрене фене. Заголубело, распогодилось, выглянуло солнце, засверкали капли дождя на поникшей траве. Вы вскинули рюкзаки и отправились дальше — куда вам там нужно было? Ах да, в Звенигород.
Мокрая одежда стояла колом, пощипывала, покусывала спину, ляжки, колени, будто назойливая мошкара, и подсыхала на снова уже горячем солнце, и от вас с Дядей Аскетом, словно из старой прачечной, валил пар, малозаметный, впрочем, в прозрачном, легком свете вновь наступившего летнего дня.
…Вы снова вышли к воде, на этот раз большой и вольной — к Москве-реке, я имею в виду, и дальше направились вдоль берега, сплошь заросшего голубой осокой. Тусклая в рассеянных лучах света река круто поворачивала вправо, как если бы глиссер с задранным носом делал опасный вираж, и при виде этой широкоформатной картины перехватывало дыхание, щекотало низ живота, точно слишком сильно наклонившийся глиссер прямо на виду вот-вот должен был опрокинуться. Постепенно небо затягивало грязноватой кисеей. Высокие сплошные облака, словно вощеной бумагой для компрессов, со всех сторон обложили солнце. Одинокая белая лошадь, пасущаяся в низине, все пыталась поднять голову, но каждый раз бессильно роняла ее в густую траву. Где-то, уже совсем едва различимые, виднелись строения, похожие на кусочки отколупнутой сосновой коры. И все остальное — растянувшееся по лугу стадо коров, крошечная фигура пастуха с перекинутым через плечо кнутом толщиной в волос — было так мелко, призрачно, вызывало такое щемящее чувство, будто это была не Москва-река, которую еще вчера вы переходили вброд и теперь, наверно, опять должны были преодолеть, а печально знаменитый Стикс, и путь по нему был только в одну сторону.
Чем мельче казалось все вокруг, тем большими становились вы с Дядей Аскетом. И вот вы стали уже просто гигантами среди этих просторов, которые, пожалуй, ничего не стоило, наподобие искусственного покрытия, скатать в трубочку и сунуть под мышку, как какой-нибудь курсовой проект. Тебе стало вдруг страшно ступать по земле, ибо свежая, чистая трава вокруг была ведь ненастоящая, и ты мог испачкать своими грязными ботинками этот уникальный проект будущей жизни, растоптать замечательный макет, выполненный с такой любовью и тщанием. Пока ты стоял в нерешительности, Дядя Аскет уходил все дальше, сам постепенно становясь все более маленьким. Подергивались туда-сюда, точно колесики часового механизма, его белые брючины: тик-так, тик-так…
Вы шли и шли. Излучина все разворачивалась вправо, глиссер кренился, постоянно рискуя перевернуться, а белая лошадь оказалась совсем близко и наконец подняла голову, взглянув на вас своими доверчивыми, темно-карими, как у Дяди Аскета, глазами.
Вдруг что-то опять сверкнуло в вышине, между землей и небом. Нет, это была не молния. Сверкание длилось, переходя в теплое золотое свечение. Будто листок фольги, поднятый восходящим потоком воздуха, трепетал на ветру, как праздничный флаг, и теперь вы шли прямо на него, на этот разгорающийся свет — туда, где потоки солнечных лучей прорывали пелену облаков и теперь играли, отражаясь в главном куполе звенигородского храма.
Вы пришли в Звенигород, приятель, в конечный пункт вашего похода — вашего великого перехода из Тучкова, хочу я сказать. Вы пришли на автобусную остановку и стали ждать автобуса до железнодорожной станции. Свершилось то, что было намечено: вы достигли желанной цели, и теперь силы окончательно оставили тебя. Ты едва держался на ногах, с трудом влез в пыльный, раскаленный автобус и тотчас рухнул на заднее сиденье, а когда автобус прибыл на конечную остановку, то никак не мог подняться. Режущая боль в икрах валила с ног, однако Дядя Аскет тебя успокоил, объяснив, что от чрезмерного физического напряжения в мышцах выделилось слишком много молочной кислоты, но у тебя это скоро пройдет.
Что и говорить, напряженное было лето. Сначала экзамены в школе, потом вступительные — в институт. Я сидел не разгибая спины.
И все-таки умудрялся ездить с Индирой за город.
Да, мы ездили несколько раз на станцию В.
Почему именно туда?
Я хорошо знал те места. В течение нескольких лет мы снимали там дачу.
Рассказывай дальше.
Сойдя по ступенькам с железнодорожной платформы, мы доходили обычно до указателя «ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ПУТЯ ЗДЕСЬ», укрепленного на почерневшем от времени и паровозной гари деревянном столбе, а потом километра два еще шли по открытому шоссе. Сразу за керосиновой лавкой неподалеку от станции начинались поля, пустыри — частично вспаханное, частично заросшее травой и дикими цветами пространство с вкраплением небольшого болотца. Когда я ездил здесь на велосипеде, это был самый ровный участок шоссе, а если нес десятилитровый бидон с керосином, то именно здесь делал первую остановку. Дышалось легко, и все внутри распрямлялось. Словно не одиннадцать месяцев, а всю жизнь провел я в больнице из-за ожога ноги третьей степени и теперь возвращался домой.
Ты испытывал освобождение, когда ставил алюминиевый бидон с плещущимся в нем желтоватым керосином на асфальт, чтобы переменить руку?
Сам вид ничего не стесненного пространства, очевидно, так действовал на меня.
Извини, но ты вез Индиру в пункт В во имя цели, никак не совместимой с званием телелюя и благовоспитанного мальчика.
Может, для того только, чтобы обрести возможность выпрямиться в полный рост, ощутить себя и в самом деле выжившим, выкарабкавшимся, то есть по-настоящему живым.
Именно так ты думал тогда?
Нет, я думал только о том, что люблю ее.
Вы прошли еще шагов триста, и шоссе покатилось вниз.
Да, спуск был довольно крутым.
Раскрути же педали, велосипедист, чтобы ветер засвистел в ушах, потому что потом, на самой горке, крути не крути: педали не поспеют за ходом колес, станут дряблыми, потеряют сопротивление, будто погруженные в жидкое масло…
Я всегда так и делал.
Вы спустились, стало быть, вниз, идя по обочине шоссе, следуя по свободной от угрозы наезда транспортных средств полосе движения.
Это была довольно широкая, удобная для ходьбы глинистая обочина, которая во время дождей имела свойство превращаться в скользкое, вязкое и липкое месиво.
Сразу за спуском начинались дачи. Вываливающиеся из-за заборов кроны деревьев уже бросали тень на асфальт. Пронзительно запахло скошенной травой. Тут Индира зачем-то достала из сумочки и надела столь ненавистные тебе черные очки.
— Сними очки, Индира, — попросил я.
— У меня болят глаза, — ответила Индира.
Или, возможно, иначе:
— Тополь цветет, я не могу без очков.
Откуда бы в населенном пункте В взяться цветущим тополям в июле?
Если она так сказала, значит, уже красила тушью ресницы. Ведь тополиный пух пристает к намазанным ресницам, как мухи к липучке. И тут же появляются слезы…
Тополиный пух за городом? Ты не путаешь?
Мы спустились с горки и теперь подошли к тому месту, где два года назад грузовик сбил десятилетнего мальчика — в то лето, когда Индирины родители снимали дачу на станции «Ермолаевка»… Помню, вот так же шли с кем-то из взрослых, дурачились — четыре разновозрастных мальчика, срывали колючки репейника, пулялись друг в друга. Я набрал полную горсть репья, начал бросать, а тот мальчик отскочил… Не помню даже, как его звали. Белобрысый такой соседский мальчик. Худенький. Ну, в общем, обычный. Шел, весело подпрыгивая… Я замахнулся, а из-за поворота выскочил грузовик. Я даже вскрикнуть не успел, остальные же просто не заметили. Правда, взрослый как-то диковато оглянулся, когда грузовик прогромыхал мимо. Стало опять тихо, мы продолжали свой путь, и только мальчик остался лежать посреди шоссе, уткнувшись головой в руки, будто вдруг уснул на ходу. Взрослый сразу бросился за грузовиком, замахал руками… Я сначала не понял, заикнулся было о враче. Потом заметил лежащие отдельно на асфальте мозги… Потом мы сошли на тропинку…
Что?
С обочины сузившегося на повороте шоссе мы сошли с Индирой на тропинку, обсаженную деревьями с одной стороны, однако я не уверен, что деревья эти были посажены, а не выросли сами собой.
Ничего не понимаю.
Ты вспомни…
Тут действительно все каким-то удивительным образом переплетается — эта тропинка-полуаллея, Индира в черных очках, тот белобрысый мальчик и твой Отец, который однажды приезжал к тебе на дачу вечером, после работы. Вы гуляли с ним до темноты и никогда не были столь близки, взаимно доверительны, как в тот раз. Впрочем, подобных встреч, когда вы оставались наедине и оба не испытывали чувства неловкости, можно пересчитать по пальцам. Собственно, ты хотел лишь показать ему самое красивое здесь место — спуск к реке, густо заросший высокой травой, ромашками, ка́шкой, лесной гвоздикой, колокольчиками, иван-чаем, ниже — лютиками, — склон, на котором все благоухало и волновалось на ветру, звенело мошками, мушками и гудело шмелями, а ближе к ночи погружалось в сонное безмолвие, заволакивалось белесым туманом, плывущим над рекой. Но вы не дошли даже до березовой рощи, где у самой опушки всегда можно было набрать маслят. Вы не пошли дальше небольшого огороженного поля, потому что комары донимали, их носились здесь несметные полчища. Постояв поэтому в нерешительности, вы вернулись все-таки на тропинку, параллельную шоссе, и принялись ходить по ней взад-вперед: сто метров туда, сто обратно. Отец что-то рассказывал тебе, ты тоже о чем-то рассказывал ему, а когда споткнулся о выпирающий из земли корень старой ели, он заботливо тебя поддержал. Касание крепкой отцовской руки было волнующим. Уже очень взрослый мальчик, ты чувствовал себя рядом с ним по-прежнему маленьким и почему-то постоянно оправдывался, но в чем состояла твоя вина, толком не знал. Гортань теснило невысказанное, тело сжималось как перед прыжком. Ты боялся показать, что ожидал гораздо большего от встречи с ним. Возможно, это проистекало от слишком уж страстного желания видеть Отца значительным и необыкновенным. Приходилось предельно напрягать слух и нервы, чтобы воспринять нечто едва уловимое, что, возможно, таилось в его словах, жестах, в сдержанной интонации, однако ускользало куда-то, тебя почти не затрагивая. Это противоречие между желаемым и реальным заставляло тебя, в свою очередь, говорить, двигаться и вести себя неестественно, а Отец, конечно, все это замечал…
Так о чем говорили вы с Индирой, когда впервые приехали в населенный пункт В? Не могли же вы в самом деле, не проронив ни слова, пройти керосиновую лавку, спуститься вниз по шоссе, подняться на горку и, опять-таки молча, дойти до поворота, где два года назад грузовик сбил соседского мальчика?
Убей меня бог, приятель, разрази тебя гром — не помню. Сплошное безмолвие. Какая-то непреодолимая немота, будто в деревенском клубе, когда разом умолкают стоящие по обе стороны от экрана динамики, а возмущенные зрители начинают топать ногами, свистеть и кричать: на мыло!!! Но звука все равно нет — только немые тени продолжают двигаться по экрану. Мы ведь уже выясняли. Я попросил тогда Индиру снять черные очки, а она ответила, что у нее болят глаза.
Чепуха! Ничего подобного ты ей, конечно, не говорил. Не осмелился бы. К тому же, в отличие от тебя, она не имела привычки оправдываться.
Ну почему же…
Вспомни хотя бы старую запись, сделанную на магнитофоне «Днепр-3» в той самой Маминой комнате, где вы потом чертили черными чернилами чертеж чрезвычайно чисто…
Нет, не помню. Как-то совсем вылетело из головы.
Что, память уже подводит?
Вероятно.
Почему же тогда ты прекрасно запомнил такой незначительный эпизод: как вместе с Девушкой Из Далекой Армении, дочерью друзей вашей семьи, приехавшей погостить на дачу, ты проделал тот же путь: от керосиновой лавки до поворота шоссе, — разумеется, без каких-либо признаков нетоварищеского к ней отношения?
Я ведь вел ее показать самое красивое место здесь: спуск к реке.
Как и Отца?
Да.
А Индиру куда ты вел?
Индиру — туда же.
Девушка Из Далекой Армении написала тебе впоследствии несколько писем.
Да, у нее был такой крупный, решительный почерк и хороший, свободный русский язык. Будто она тоже исписала не одну тетрадь под диктовку своей бабушки.
Сама девушка и ее письма настолько восхитили твою Маму, что втайне она вынашивала мысль о более серьезном, чем переписка, характере ваших отношений, тогда как Индирины письма Маме не нравились.
Она находила их безвкусными и фальшивыми. Они действовали на нее как скрип ножа по тарелке, хотя ее мнение об Индире меня с некоторых пор не очень-то интересовало.
Разумеется, уже одного наличия в твоем сердце Индиры было достаточно, чтобы с Девушкой Из Далекой Армении, говорившей, в отличие от Индиры, тихо и с мягким армянским акцентом, столь не соответствовавшим мятежному духу ее русских писем, — чтобы с той улыбчиво-строгой девушкой в белом платье у тебя, Телелюев, ничего не вышло. Ты не дал ей возможности, не дал оснований, хочу я сказать, еще глубже узнать и больше полюбить природу средней полосы России с ее буйством трав и плывущими над рекой туманами. Впрочем, вернувшись в Армению, Девушка В Белом через какое-то время и сама поняла, что по-настоящему любит только родные горы. И как только она это поняла, все в ее жизни решилось самым удачным образом: она вышла замуж за армянского парня, родила троих детей, и теперь она давно уже бабушка… Как, кстати, у тебя со слухом?
Ты имеешь в виду музыкальный слух? К сожалению, медведь на ухо наступил, ничего не попишешь.
Нет, я не только о музыке, но и вообще…
Что ты хочешь этим сказать?
Знаешь, чем отличается фальшь от откровенной лжи?
Чем?
Это как бы та же самая нота, но звучащая чуть ниже или выше. Это искусственные цветы или белые хвостики с черными кончиками под горностая. Это те же цветы, тот же мех, но только в некотором роде приукрашенные, выдающие себя за нечто более высокое, совершенное, естественное и дорогое, чем таковыми на самом деле являются. Но бывает и так, что люди без слуха фальшивый звук предпочитают истинному.
Опять катишь бочку на Индиру?
Скорее уж на тебя. Перечитай-ка снова ее письма. А потом — для сравнения — письма Девушки Из Далекой Армении… Ну да ладно, мы отвлеклись. Дыша, таким образом, свежим воздухом лиственных лесов населенного пункта В, вы, следовательно, все больше молчали — во всяком случае, в твоих воспоминаниях это выглядит именно так. Вы молчали, будто стояла суровая зима, а не теплое лето и вы боялись ослушаться Бабушку, которая наставляла вас перед этой поездкой: только, пожалуйста, ребята, не разговаривайте на морозе, — хотя никакого мороза, разумеется, не было и Бабушка ничего не знала об этих поездках.
Мама тоже.
Попробуй все-таки вспомнить. Ведь поначалу разговоры с Индирой раздражали тебя. Они как бы разрушали тот образ, который всякий раз ты заново тщательно складывал из осколков в своем воображении. Тебе гораздо приятнее и спокойнее было, когда она молчала. Но постепенно ты привык, а потом и полюбил звук ее голоса, ее чуть резковатую манеру четко формулировать свои мысли и даже сомнения выражать таким образом, будто это не обыкновенная девочка сомневается в чем-то, а доцент кафедры философии читает лекцию о сомнении как о частной категории противоречия, которое лежит в основе единства и борьбы противоположностей, являющихся вполне осознанной ею необходимостью.
Лучше всего, конечно, было общаться на языке взглядов, поцелуев, тактильных касаний…
Расширившись, тропинка превратилась в проселочную дорогу, идущую перпендикулярно шоссе. Одновременно расширился угол зрения, освободившись от узкой направленности убегающей вдаль полосы асфальта. Взору открылось поле, заросший пустырь, а верхнюю часть этой панорамы занимало небо, усыпанное взбитыми сливками облаков. И снова дышалось свободно…
Стоп! Скажи, чего тебе захотелось тогда?
Действительно. Вдруг захотелось, чтобы рядом была не Индира, а какое-нибудь смешливое, подвижное, пусть даже нелепое существо — какой-нибудь тушканчик, ежик, пес-барбос, с которым запросто можно пройтись колесом по этой дороге, схватиться в понарошечном поединке, выкатиться на траву, визжа, рыча, подзадоривая друг друга.
Но рядом была Индира в черных очках… Да, Индира.
Немного скованная, манерная, очень степенная, благовоспитанная девушка, которой было просто немыслимо предложить перелезть через плетень, чтобы надергать морковки, нарвать гороха — или что там еще культивировалось за той колхозно-совхозной оградой? И не менее странно было бы, наверно, предложить ей броситься наперегонки через пустырь до первых финских домиков, которыми тогда уже начали застраивать склон к реке.
Не забывай, что у Индиры было слабое сердце. К тому же в ее модных хлипких туфельках не больно-то пробежишься по земле.
Уже сама подобная мысль показалась бы тебе тогда дикой. Невозможно было представить Индиру, вчерашнюю освобожденную от физкультуры школьницу-аккуратистку со всегда холодными, синюшными руками, бегущей с кем-то наперегонки, — разве что по ровной дорожке, в порядке, так сказать, галантной игры. Несколько грациозных, жеманных шажков, символическое убегание, символическая погоня, пристойный повод для объятья: ах, попалась птичка, стой!.. Тут в лучшем случае, хочу я сказать, оставался простор для свободных фантазий в духе Ватто — если бы не красный сарафан Индиры, вся тайна безобразности которого с его оборочками, фестончиками и фонариками, заключалась лишь в непомерной его претензии на элегантность — все в той же ф а л ь ш и в о с т и, как мы ее определили, — и больше ничего в нем такого особенного, пожалуй, не было.
Я почти уверен, что Ватто не стал бы переносить этот сарафан ни на одну из своих жемчужных картин. У него совсем другой колорит.
Согласен. Не стал бы. Даже как ироническую деталь. А теперь попробуй взглянуть на себя, приятель, со стороны. Взгляни же своим строгим, беспощадным взглядом умудренного жизнью человека на того коротконогого шпендрика, который топает рядом с жеманницей Индирой. На того разглагольствующего идеалиста с деформированным, раздутым повышенной гормональной активностью носом, который ведет свою небесную избранницу под ракитовый кусток. Обрати внимание на его неуверенную походку, на стоптанные, как у Сени Вечного Жида, башмаки, на безбровое, прямо скажем, далекое от совершенства лицо, и тогда этот бегло запечатленный портрет удивительным образом напомнит отдельные черты твоих школьных друзей. Может, это вовсе и не ты, Телелюев? Может, это все не с тобой? Может, это Бубнила Кособока + Тункан + Лапа + Херувимов, деленные на четыре? Что же касается кавалера в духе Ватто, то тут не столько из ложной скромности, сколько исходя из простого здравого смысла, ты должен будешь согласиться с тем, что ни тогда, ни впоследствии ты не годился на эту роль. Точно так же не подошла бы Индира в ее черных очках на роль деревенской скромницы — вроде той, что стоит, потупившись, на известной картине-гиганте французского художника Бастьена-Лепажа «Деревенская любовь», находящейся в постоянной экспозиции Музея изобразительных искусств имени всеми нами любимого русского поэта. А вот роль деревенского парня ты сыграл бы запросто. Что называется, одной левой. Собственно, тут тебе и играть было бы незачем с учетом стопроцентной крестьянской родословной по линии деда со стороны отца. Тебе, в общем-то, ничего не стоило, хочу я сказать, махнуть через тын, за которым росли морковка, горох, огурцы, люцерна, тимофеевка, житняк — или что там еще? — облокотиться на верхнюю жердь, чуть театрально склонив набок свою буйную голову, ибо косой пробор к окончанию десятого класса несколько утратил свою четкость, и…
Итак, Телелюев, ближе к делу. Чинным, стало быть, ходом и мелкими галантными перебежками, чередующимися с неуклюже наивными деревенскими заигрываниями, Индире, должно быть, особо чуждыми, вы дошли до березовой рощи, куда однажды так и не дошли с твоим Отцом и где можно в сезон набрать маслят — таких сопливых грибов, один вид которых способен вызвать у чистых чувствительных барышень весьма отрицательные эмоции. Растут, однако, маслята самым живописным образом, прячутся в траве и во мху, и если бы ты не представил себе наглядно, как Индира брезгливо, двумя пальчиками с остро отточенными, наманикюренными ноготками станет вытаскивать их из земли, стараясь не испачкаться, ты бы, возможно, предложил ей заняться именно этим делом, вместо того чтобы следовать дальше к речке, а потом еще дальше, в лиственный лесок, который более одного-двух метров вглубь уже и не просматривается с дороги. Ты предложил бы ей собрать маслят, чтобы она могла отвезти их своим родителям на обед, но, признайся, боялся испортить другую обедню, которая ждала тебя на другой стороне реки под ракитовым кусточком в лиственном лесочке. Та обедня, собственно, была тебе, в общем-то, ни к чему, но с учетом того, что в насквозь пронизанной солнечным светом березовой роще водились только маслята, или в данное время лета маслята преобладали, и ничем другим вам заняться не представлялось возможным, и ничего другого Индира вроде от тебя не ждала, пришлось следовать дальше, не задерживая внимания девушки на этой воистину удивительной, хотя и специфической достопримечательности населенного пункта В.
Вы проследовали дальше, и тут, едва миновали последние березы, начался склон, который в обязательном порядке ты показывал или, во всяком случае, пытался показать всем, кто приезжал к вам на дачу в гости из Москвы, Далекой Армении или из любой другой братской республики. Ты, конечно, очень хотел показать его также своему Отцу, но тогда, к сожалению, было очень много комаров, они тучами носились в воздухе, и к тому времени уже стемнело, так что вы вернулись, не дойдя даже до березовой рощи.
Ты нарочно не стал говорить Индире о том, какой сюрприз ей приготовил, а лишь поотстал на шаг, с нетерпением ожидая того волнующего момента, когда склон наконец откроется перед нею и она застынет как громом пораженная, а ты подойдешь сзади и положишь ей руки на плечи. Или обнимешь. Или просто встанешь рядом. Это даже трудно теперь представить, какая там была красота до того, как склон застроили дачами. Скажи, Телелюев! А всего-то тридцать километров от Москвы. Всего меньше тридцати лет назад. И дело тут не только в разнообразии полевых цветов, трав, бабочек, мотыльков, шмелей, жуков, мух, пчел, полукомаров-полумушек с прозрачными крыльями, не в том, что склон совсем не затоптан, будто человеческая нога никогда не решалась сойти с тропинки, чтобы вторгнуться в эти дебри… Просто тут было какое-то неповторимое сочетание всего этого: распахнутого неба, серебрящихся под солнцем трав, колышущихся цветов, пахучей полыни, редких молодых сосенок на самом верху, сбегающей круто тропинки с просвечивающей из-под вытертой травы рыжеватой землей, густых и темных кружавчатых кустов внизу, обозначающих живое русло, а дальше, уже за рекой, виднелся свежий бархатистый лужок и сплошной низкорослый лиственный лес. Не перечесть было одних только зеленых тонов и оттенков — от бледно-салатовых до ярко-изумрудных, отдающих в синь. Но дело опять-таки не в этом, а в той переплетенности сложных впечатлений, которая просто не может не ошарашить любого, кто окажется здесь впервые, и даже во второй, третий, тысячный раз. Сам ты, когда попал сюда впервые, простоял, будто парализованный, не меньше часа, а потом, к собственному стыду, пустил слезу, как какой-нибудь сопляк, которому устроили «темную». И потом, когда приходил сюда один или приводил гостей, всегда испытывал такое сильное волнение, будто здесь, на этом склоне, должно было однажды произойти нечто необыкновенное, как если бы тебе здесь предстояло постичь главную истину жизни.
И не то чтобы ты был такой слабонервный хлюпик. Ты наблюдал ведь и за другими, и помнишь, как у Девушки Из Далекой Армении увлажнились глаза при виде всей этой первозданности. Улучив момент, она даже повернулась к тебе спиной, будто разглядывая прозрачную, как аквариум, березовую рощу или заболоченную излучину реки слева, а на самом деле, устыдившись своих слез, попыталась тайком осушить их. Раньше со словом «рай» ты связывал нечто искусственное, вырезанное из цветной бумаги или отлитое из мертвенно-бледного фарфора и потом раскрашенное, нечто сусально-кладбищенское, а теперь оно наполнилось для тебя жизнью и новым смыслом, потому что тот спуск к реке ты готов был назвать теперь именно этим словом.
И вот склон предстал перед вами. Индира шла впереди. Шла медленно, чуть откинувшись назад, чтобы не понесло под гору — и когда вы уже наполовину спустились, ты окликнул ее, решив, что девушка о чем-то задумалась и ничего не видит вокруг. Ты окликнул ее. Она оглянулась.
— Смотри, какая красота, — сказал ты.
Она глубоко вздохнула и раскинула руки в стороны, будто желая обнять все видимое пространство.
— Замечательно! Роскошно! Какой воздух!
Подмышки ее теперь были чисто выбриты, волосы от близости воды мелко завились, а раскрытые в полуулыбке губы пересохли, обнажив тусклую, серую, испорченную эмаль зубов. Ты попытался уловить в ее поведении хотя бы тень волнения, робости, смятения, но ничего такого заметить не смог. Индира радовалась солнцу, хорошей погоде, тому, что творилось в ее душе, и даже фонарики коротких рукавов подоткнула, чтобы открыть для загара еще большую поверхность тела.
От досады, на какой-то начавшей вдруг подниматься в груди волне бешенства, тебе захотелось схватить и уволочь ее в темный лес: как тот волк из той басни — того ягненка.
Сбежав в небольшую долину, тропинка начала петлять, выбирая места посуше, грунт попрочнее. Земля с вытоптанной до самых корней травой из рыжей и твердой постепенно превращалась в черную и рыхлую, похожую на жирную замазку. Трава становилась все более сочной, тяжелой, напитанной влагой и уже не шелестела на легком ветру, а чуть шевелилась, едва подрагивая своими острыми, как бритвы, краями. И лютики, и куриная слепота, и лиловые, словно ночные железнодорожные светофоры, низкорослые цветы обретали здесь какой-то сгущенный, мрачноватый колорит, и от этого делалось темно вокруг, хотя никаких деревьев поблизости не росло, и на очистившемся от кучевых облаков небе по-прежнему ярко светило солнце.
Река была неширокая, с медленным течением, и только в тех местах, где поваленное дерево или коряга преграждали ей путь, слышалось нетерпеливое журчание, бульканье, а в отдельных местах обветшавшее русло, как бы не выдержав напора, расступилось, образуя небольшие заводи. Вода там почти замирала, становилась зеркально гладкой, непроницаемо черной, как нефть, хотя и оставалась совершенно чистой — ничего не стоило убедиться в этом, зачерпнув пригоршней с низкого берега. В одном из таких бочагов купались на глубине, и закрутившаяся иной раз на одном месте травинка вызывала в душе ощущение жути. Водоворот не превышал размеров столовой тарелки, но конус воронки сходился, казалось, под столь малым углом, что невольно рождалась мысль о бездонной впадине, о гибельном низвержении в Мальстрем. Здесь водились пиявки, рыбу же никто не ловил, и никто, возможно, не знал, как называется эта река.
Уткнувшись в прибрежные ивы, настолько частые и глухие, что воды за ними не было видно, тропинка раздваивалась, и слева открывался тот самый облысевший, обрывистый бережок, напоминавший деревенскую ржаную лепешку, где купались и загорали, а справа, метрах в двадцати от развилки, имелось заменявшее мостик бревно, с незапамятных времен упирающееся своими концами в скользкие бугорки, будто наскоро слепленные из мокрой сажи. Кому впервые приходилось преодолевать это препятствие, поначалу терялись, робели, придумывая, как бы подступиться, тогда как уже привыкшие с ходу ступали на бревно с облезшей корой и, даже не балансируя руками, в три-четыре шага оказывались на другой стороне, не испытав при этом ни страха, ни душевного трепета.
На противоположном же берегу, стоило только вынырнуть из-под темной кровли склонившихся ив и низкорослых бородавчатых ясеней, снова пылало лето, звенели комары, мошки, пчелы, стрекозы, слепни и застывшие в неподвижном воздухе мухи с радужными, прозрачными, пронизанными тончайшей паутиной жилок, вибрирующими, точно пропеллер, размазанными в пространстве крыльями. И зябкая прохлада, исходившая от воды, уже вновь манила к себе, но вы уходили все дальше, по высокой траве, по зеленой лужайке, топча муравьев, букашек и божьих коровок.
Вы уходили все дальше — ты и Индира, — все дальше от того, что принято называть миром детства. Прошло всего несколько дней, недель, месяцев, когда, как будто все еще оставаясь на прежних своих позициях, в подмосковном достославном пункте В, вы на самом деле ушли уже бог знает куда. Все свершилось удивительно быстро, неожиданно и словно бы незаметно. Давно ли первый раз ты пошел в школу? Давно ли — в восьмой класс? И вот тебе уже кажется, что все прошлое, ушедшее, уходящее ты любишь слепой, фанатичной любовью, тогда как настоящее почти безразлично тебе.
Ну это уж слишком, Телелюев. Насчет настоящего, я имею в виду. Ты ведь с утра и до вечера попу от стула не отрывал, готовился в институт. То есть дух твой, хочу я сказать, был куда как крепок. Точно так же, как и твои убеждения, — пусть они были и не совсем твоими. Просто считалось общепринятым, что мальчик из интеллигентной семьи должен обязательно поступить в институт, неважно даже в какой. Единственное, что могло отвлечь, да и отвлекало время от времени от учебников, это Индирины письма с юга.
И вот все позади.
Напротив, все впереди, приятель!
В институте вывесили списки принятых. Странное состояние! Кажется, весь мир ликует — совсем как после твоего возвращения из Филатовской больницы в школу в канун нового 1956 года. И такая же неустойчивость. Такая же легкость. Словно любой порыв ветра способен подхватить и унести тебя неизвестно куда. С другой стороны, ты сразу вдруг стал таким взрослым, самостоятельным, почувствовал себя старше Индиры.
До начала занятий в институте оставалась целая неделя. Индира скоро должна была вернуться с юга. Ты скучал. Хотелось написать ей письмо, но оно бы уже не успело дойти. По старой школьной привычке ты отправился бродить по улице Горького — что еще оставалось? Тебя вновь тянуло к ее дому, как тянуло позапрошлой зимой, когда с неба валил крупный, липкий рождественский снежок и ты как маятник болтался туда-сюда целый день, пока окончательно не стемнело. Ты представлял, какой красивой и загорелой вернется она с юга, как ты встретишь ее с цветами на вокзале и, оставив вещи дома, вы тотчас отправитесь куда-нибудь — скажем, на кинофильм «Карнавальная ночь», или в Измайлово, или в населенный пункт В.
Так думал ты, так мечтал, прогуливаясь возле застекленной двери ее дома, и вдруг нос к носу столкнулся с Ней. Тебя словно кипятком ошпарили. Ты едва узнал Индиру. В черном, сильно открытом гипюровом платье, с ярко накрашенными губами и коротко стриженными волосами, отчего ее лицо стало совершенно круглым и невыразительным, она была не похожа сама на себя. Будто она загримировалась под кого-то.
Ты мучительно вспоминал: где же мог еще видеть ты это лицо? — и вдруг поймал себя на том, что стыдишься стоять с ней рядом. Тебе стало вдруг нестерпимо стыдно и страшно, хотя удалось при этом даже изобразить приветливую улыбку. Улыбку! Ты улыбнулся и захлопал крыльями, точно обезглавленный петух. Хотел было крикнуть: кукареку! — но кричать, к сожалению, было положительно нечем. И невозможно было понять, что же случилось: ты ослеп или внезапно прозрел?
Ты сказал ей, что куда-то торопишься, вернулся домой, повалился на кровать и сразу уснул.
Во сне ты видел Индиру. Это был каменный сфинкс, стоящий посреди пустыни. Еще больше, чем в жизни, на себя не похожая, тем не менее это была она — загадочное существо с телом львицы и человеческой головой. Ее лоб прикрывала косая челка. Под прямым и крупным, явно Индириным носом обозначились пышные усы. Щеки же были изрыты мелкими конопатинами. Огромные серые глаза, не мигая, смотрели на тебя в упор. Словно напружиненные перед прыжком и одновременно совершенно расслабленные широкие лапы оставались недвижны. Ты стоял, зачарованный ее застывшей позой, пока боковым зрением не увидел, что со всех сторон необъятной пустыни к сфинксу стекаются люди. Обозримое до самого горизонта пространство постепенно заполнялось мелкими фигурками, отчетливо различимыми на фоне песка и выгоревшего, почти бесцветного неба. Люди подходили, падали ниц, бормотали молитвы, каждый на своем наречии — белые, черные, желтые, одетые в причудливые одежды странники, по-разному выражающие свою любовь, страх и почтение. Однако Индира смотрела только на тебя, а остальных словно не замечала. Тебе одному задала она коварный вопрос. Предстояло правильно на него ответить, чтобы остаться в живых. За что ты любишь меня? — спросила Индира, но ты словно онемел. Ты не знал, что ответить. Тотчас несколько богомольцев вскочили с земли, отряхнули песок с коленей, быстро построились. В руках у них оказались ружья. По молчаливой команде сфинкса они вскинули их, начали целить в тебя, и вот прозвучало: пли! Раздался залп. Ты увидел только огненные сполохи, разом вырвавшиеся из длинных стволов, а выстрелов не услышал, возможно, потому, что уже был убит. Ты пошатнулся, но остался стоять. На белой рубашке, купленной Мамой по случаю выпускного вечера, выступили, расплываясь, красные пятна. Что это было: кровь? клюквенный сок? Ведь стреляли со слишком близкого расстояния, и промахнуться было невозможно. Но тут ты вспомнил Овода, который тоже не упал после первого залпа. Вновь раздалась команда: целься! Ты поднял правую руку, зажав кулак. Ты крикнул: «Да здравствует Индира!» И снова грянул залп, который ты опять не услышал. И так продолжалось без конца. Ты стоял, обливаясь кровью, и кричал из последних сил: «Да здравствует Индира Великолепная!» — пока не проснулся, весь мокрый, как мышь, и такой слабый, будто из тебя и в самом деле выпустили всю кровь.
В тот день ты походил на сумасшедшего.
Наверное. Почему-то оказался в Измайлове. Перед глазами все кружилось в неостановимом вихре: покосившиеся заборы Ермолаевки, гранитный парапет набережной, школьный двор. И все лица, лица, лица… Ничего не видел, не слышал. Ноги сами привели к тому поваленному дереву, возле которого когда-то родились слова, прозвучавшие как клятва. А земля ходила ходуном — как при землетрясении…
Тогда и было землетрясение. Ты разве не помнишь, дружище? Одно из первых московских землетрясений, во время которого заколебался построенный неопытным восьмиклассником языческий храм, неизвестно на чем так долго державшийся. Постройка заколебалась и рухнула, погребая под своими обломками священное изображение идола.
Но скажи, почему так невыносимо расставание?
Да у тебя, приятель, самый настоящий «собачий комплекс», постоянная нужда в Хозяине.
Собачий?
Ну, если хочешь, комплекс собачьей тоски. Так понятнее?
Я плохо соображал тогда. Какие-то острые осколки кромсали нутро, будто я и впрямь был сторожевой собакой, которой скормили мясо, начиненное битым стеклом.
И в твоих потускневших глазах отразился перевернутый мир, как у того петуха, которого несла за желтые, чешуйчатые лапы молодая дачница, идущая по перрону подмосковной железнодорожной станции Тучково.
Все-таки я чувствовал себя, скорее, собакой. Кругом был Измайловский парк, кругом был Измайловский лес, пели птицы, светило солнце. И тут я верхним чутьем уловил, учуял запах весны.
Весна в конце августа?
Такой теплой, душистой свежестью пахнуло. Я стоял у поваленного дерева, словно перед свежезасыпанной могилой, и все повторял про себя: «Прощай, Индира».
Но только года через полтора мы снова встретились.
Снова?
Да. И все началось сначала…
Я брел по поселку. Пылало лицо.
Родины ветер коснулся его.
Взгляд упал на дорогу — и что я увидел?
Дерьмо отечества моего
Может быть, и об этом когда-нибудь будет приятно вспомнить
Королевский выстрел
«Вслед корабельщиков крик прозвучал и скрипенье веревок»
Каждый должен идти на мельницу со своим мешком… Кто первый пришел, тот и мелет
Алчность — корень всех зол
Раннее слабоумие
Нет, я совершенно его не пью… Это, знаете ли, ужасно для печени… Говорят, что и для желудка тоже…
Вот!
Грубое ругательство
См. предыдущее примечание.
В любовном экстазе
Проклятая судьба!
С точки зрения вечности…
Строжайше запрещено
По всем правилам искусства
К праотцам
С общего согласия
От души (лат.).
В живом организме
Прощай, детка
Что и требовалось доказать
Последний довод
Грубое ругательство
То же, что и пред.
Очень грубое ругательство
То же, что и пред.
Сексуальный вопрос
Ужасному ребенку
Запах женственности
Здесь: половая жизнь, сексуальный вопрос
Искаженное «Nil nisi bonum» — «О мертвых ничего, или только хорошее»
Кофе?.. Нет, я совершенно его не пью… Это, знаете ли, ужасно для печени… Говорят, что и для желудка тоже…
Грубое, непереводимое ругательство, примерно означающее: «Иди ты…»
То же, соотв. русскому: «Нехорошая божья матерь».
Тем лучше, тем лучше
Следовательно…
Строжайше запрещено
Тут какая-то путаница
Без всякого исключения. С самыми добрыми намерениями
Здесь: Потаскуха Ева!
Человек — мера всех вещей
Как тебя зовут?
В сорок и шестьдесят лет человек становится слегка ненормальным
Род и жизнь
Сексуальная жизнь и…
И любовь
Будь здоров и люби меня
Грубое ругательство
Во веки веков
Аммониевая соль, или армянская соль — нашатырь
Эти области, по мнению И. Кеплера (1571—1630), находятся на открытом им естественном спутнике Земли. См. его сочинение «Разговор со звездным вестником», а также: «Сон, или Лунная астрономия».
Здравствуйте
Очень грубое ругательство. Буквально: «Продажный Иуда!»
Очень грубые ругательства. Буквально: «Шлюха богоматерь!.. Фашистский бог!..»
Сначала существовать, а потом уж мыслить
Аргументом смеха
Продление договора на новый срок при отсутствии возражений
Каждый кузнец своего счастья?.. Смелым помогает судьба?..
— Кофе? Нет, я совершенно его не пью. Видите ли, это очень вредно для печени. Говорят, что и для желудка тоже…
— Тем лучше, тем лучше…
— Прошу два кофе…
— В сорок и шестьдесят лет человек становится слегка ненормальным…
Номер?
Номер?!
Вот…
Нет
До свидания…
— Добрый день!
— Здравствуйте…
— Попросите, пожалуйста, доктора Петера Вароша.
— Его нет дома
— Пожалуйста… три… три… девять…
— Не отвечают…
— Спасибо…
Примите мое соболезнование!
Незаконнорожденная
Незаконнорожденный
Предупредительную чистку
Да
От лат. avunculus — дядя по матери; установленная обычаем тесная связь между дядей с материнской стороны и племянниками. Характеризуется взаимными правами и обязательствами, поддерживающими близость человека к роду его матери. Известен у многих древних народов.
Белотелую Нимфу.