«Четвёрка» мягко шлёпает траками по колее. Во-первых, снег. Во-вторых, подвеска мягкая. Ну и внутри просторнее, и намного. Правда, попахивает… Фашистским духом. Каким-то одеколоном, порошком от вшей. Словом, душок специфический. Ну, ничего. Скоро прибудем в пункт назначения, получим новую машину. Надеюсь, что нормальный «КВ». Пусть даже и после ремонта, и назад. В часть. Будем гнать врагов прочь от Москвы, освобождать родную землю. Эх, сколько ещё кровушки прольётся…

Невольно приходит на ум нечаянная радость встречи с братом: это же надо такому случиться? Гора с горой, а человек с человеком. Тем более, с единокровным! Воистину, самый дорогой подарок за весь праздник. Что может быть лучше, чем знать, что у него всё в порядке, летает. Громит немцев. И целёхонек! Ни единой дырки! Везёт же некоторым… ладно. Завидовать — нехорошо! Ещё батяня этому учил. Не завидуй чужому зря, только хуже будет. А своему — вдвойне грешно. Спасибо тебе, родной за науку! Не зря ты меня учил. И карты читать заставлял, и книжки всякие умные. Сейчас таких и не отыскать. Сколько раз меня твоя наука из беды вытаскивала… Воистину, сначала всё взвесь, а потом — делай. Если бы не отец, не один бы раз меня землёй посыпали. И сколько бы я уже лежал, да любовался, как картошка растёт? Снизу? Видать, учили вас при царе на совесть.

Николай толкает придремавшего рядом радиста. Тот вскидывается, но тут же виновато кивает головой. Правильно. Нечего спать рядом с механиком. Тому и так не сахар, да ещё когда кто-нибудь придремлет в экипаже, вдвойне спать хочется. Эх, хорошо мы всё-таки повеселились у лётчиков, а, ребята? Полуторка впереди нас частенько буксует, но видно, что водитель опытный. Всякий раз обходится без нашей помощи. Выезжает сам, хотя лёгкая метель уже накрутила снежных застругов по дороге. Сейчас бы на шальных фрицев не нарваться. Наверняка ведь где-то уцелевшие или отставшие немцы по тылам шастают. Хотя, кто его знает: мы всё же на танке, да и товарищи из НКВД не пустые едут. У майора в кабине пулемёт. Сам видел. Жалко, снарядов всего четыре штуки, и к пулемётам патронов раз-два, и обчёлся. Не могли гансы побольше боеприпасов оставить? Ну, будет. Нашёл на кого обижаться. Сейчас бы трясся в кузове, и это — если бы повезло! И с Сашкой бы разминулся…

Немкам тоже повезло. А вот интересно, сколько воюем, наверняка ведь в плен и раньше попадали, а ничего никогда не слышал про такие лагеря, где бабы сидят. Про женские зоны для своих — да, видел. Своими глазами, на Туломе-реке. А для пленных, интересно, есть или нет? Куда их девают? Или… мысль, пришедшая на ум настолько отвратительна, что даже не хочется её додумывать до конца. Молча лезу в карман и достаю подарок Сашкиного «особиста», пачку новомодного «Беломора». Щёлкаю найденной в этом же танке зажигалкой, закуриваю. Слегка приоткрываю боковую башенную створку эвакуационного люка. Эх, избалованны всё же удобствами завоеватели!..

— Товарищ майор, а можно и мне папиросочку?

— Держи, Коля!

Я достаю из пачки ещё одну, передаю Сергею. Моему радисту. Тот прикуривает и вставляет её прямо в зубы мехводу. Всё верно. О Коле сейчас главная забота. Всё-таки мне с ним повезло. Отличный механик, грамотный. Ещё довоенный специалист. Сам-то он на гражданке в техникуме сельского хозяйства учился. С третьего курса ушёл добровольцем. Как я его тогда в строю разглядел, сам себе удивляюсь. В машинах разбирается с полувзгляда. И техника его любит. Не капризничает, как у некоторых…

А та блондиночка ничего… Худенькая, а ухватить есть за что. Такая, вот. Приятная девчонка. Что у неё за эмблемы были? Вроде медицинские? Ну, дай Бог, повезёт. Может, где и пристроится. О, чёрт! От резкого рывка танка меня чувствительно прикладывает головой о борт башни.

— Никола! Ты что, очумел?!

— Извините, товарищ майор, не смог я…

— Чего не смог?!

— Да по покойнику проехать…

Мы умолкаем. Танк шлёпает дальше, а у меня перед глазами возникает картина, которую я видел в Клину. Раскатанный в блин, вмёрзший в укатанный лёд дороги немецкий труп, по которому уже не раз прошлись и гусеницами, и колёсами, и ногами…

Внезапно ползущий перед нами «газик» тормозит, из него выскакивает «НКВДэшник» с автоматом наперевес. Нам не видно из-за тента, что случилось, но я сразу соображаю, что просто так он останавливаться не будет.

— Никола, давай влево!

Двигатель слегка добавляет обороты, танк легко пробивает снеговой барьер и вылезает перед грузовичком. Мать честная! Да что же это?! Прямо перед машиной двое немцев. Один на коленях, второй лежит рядом. Тот, который ещё держится, весь в чёрных пятнах обморожений, лежащий — закутан в шинель, но на руках ничего нет, кроме толстенного слоя бинтов. Впрочем, замечаю, что кисти у горе-вояки тоже отсутствуют, одни культяпки…

— Стой!

«Т-4» послушно замирает на месте. Я вылезаю наружу, и меня сразу пробирает ветерком, несмотря на ватный комбинезон и тёплое бельё. Спрыгиваю на снег с вытащенным из кобуры «люгером» и разгребая валенками снег подхожу к майору. Немец плачет, а может, просто от мороза у него текут слёзы. С трудом разбираю его речь:

— Нихт шиссен… Гитлер капут… Найн эсэс. Их бин мюзикляйтер… Майне камераден…

Я смотрю на него и соображаю. Ближайшее место, откуда он мог прийти, освободили ещё двадцать второго. Сегодня первое. Это что же, он девять дней при сорокаградусном морозе где-то отсиживался?! Ну, блин, ерш твою двадцать… Силён! Между тем из-под тента высовывается голова давешней блондиночки, с которой я танцевал у Сашки. При виде замёрзших фигур она всплёскивает руками и вываливается наружу. Не обращая на нас никакого внимания, бросается к лежащему на снегу неподвижно немцу, и я не верю своим ушам:

— Да будете вы добычей троллей!

До чего же знакомое ругательство! Матушка моя частенько так выражалась. Землячка! Твою ж мать! Тем временем медичка торопливо осматривает безрукого, затем обращается к нам:

— Люди вы или нет, в конце концов?! Его срочно надо в госпиталь, иначе умрёт! У него ампутация и переохлаждение!

Майор обалдело смотрит на неё, не понимая ни слова. Я перевожу:

— У немца нет рук. Он замерзает. Надо срочно в тепло. И врача.

— А ты откуда знаешь, что она говорит?

— У нас на Севере норвежцев полно. Научился.

— Да пусть подыхает. Уже не жилец.

— Да ладно, тебе, майор. Положим в кузов. Доедет — его счастье. Нет — значит, судьба. Тебе потом с этими бабами общаться легче будет. Прикинешься добреньким.

— А этого куда девать?

Он показывает на второго.

— Да посадим его в танк. Места хватит…

… При звуках родного языка норвежка замирает от удивления. Втроём мы закидываем лежащего без сознания «ганса» в кузов, второго засовываем в танк и усаживаем на полик. Тот стучит зубами, не может согреться. Костя, наш заряжающий молча суёт ему запасной ватник, который мы одеваем, когда надо делать грязную работу. Через некоторое время фриц успокаивается. А ещё через полчаса, получив от нас пару сухарей и подогретую на радиаторе воду, совсем приходит в себя. Между тем наш путь заканчивается. Вот и место нашего прибытия. Какой-то очередной подмосковный городок. Возле комендатуры мы прощаемся с майором и его подопечными, несколько пленных вытаскивают из кузова по-прежнему лежащего без сознания калеку. Наш пассажир спешит за ними. Девушки ждут команды. Я спрашиваю у майора разрешения и, получив его, подхожу к блондиночке.

— Привет, землячка. Откуда родом?

Та хлопает ресницами, потом осторожно отвечает:

— Из Хамара.

— Знакомые места. У меня матушка из Лиллехамиера. Может, привет передать?

Она на секунду вспыхивает, затем опять угасает.

— Да нет. Через Красный Крест извещу. Спасибо.

— Смотри. Твоё дело. Ну, удачи тебе.

Я возвращаюсь к своим ребятам.

— Поехали, орлы. Нам по этой улице прямо, и в бараках ремонтные мастерские.

Из патрубков вырывается сизый дым, танк легко набирает скорость и спешит к указанному месту. Приходится немного поторчать снаружи.

Подложив старый бушлат под зад, я сижу прямо на люке, свободной рукой держась за кургузый ствол. Зато спокойно. Дураков везде хватает, ещё гранатой запузырят, или в панику кинутся, на флаг не посмотрев с испугу. А так, нашу «форму» узнают. Валенки, полушубок, ребристый шлем. Сразу видно, свои! Так что до АБТМа[1] доезжаем без приключений и лихо разворачиваемся во дворе, заставленном разбитыми машинами.

Ох, ребята… Да что же это, на самом деле?! Они стоят, выстроенные в ряды… Чёрные, закопченные. Со свёрнутыми набок башнями, с вырванными катками, встопорщенные бронелисты, дыры в бортах и башнях… Кое где видны следы крови… Сколько же ребят полегло в них? А я ещё немца пожалел… Мать их!

Спрыгиваю с брони и захожу внутрь здоровенного барака. Там тепло, поскольку работают горны, да и крыша уцелела. Окна забиты фанерой. В темноте сверкает сварка, рассыпает искры резчик металла, шипит ядовитой змеёй автоген. Подхожу к первому попавшемуся под руку бойцу, тащащему куда-то радиатор.

— Товарищ красноармеец, где мне найти командира?

Тот останавливается, утирает со лба пот.

— А зачем вам, товарищ майор?

— Ну ничего себе! Это что за дисциплина здесь?! — рявкаю я на все мастерские своим командным голосом. Между тем боец не теряется, как обычно, а молча поворачивается и машет рукой, подзывая кого-то из специалистов.

— Семёнов! Подойди сюда!

Не менее чумазый спец подлетает и лихо отдаёт честь:

— Товарищ начальник! По вашему приказанию рядовой Семёнов прибыл!

— Вольно. Продолжайте работу.

— Есть!

Блин! Попал! Хотя он сам виноват. Ни знаков различия, ничего. Один комбинезон.

— Я подполковник Ивушкин. Начальник АБТМа. Что вам нужно, майор?

— Майор Столяров. Прибыл с экипажем для получения новой машины.

Протягиваю ему пакет от командира полка. Ивушкин читает, затем слышится короткая фраза на «втором командном».

— Нет у меня «КВ». Вообще ничего нет! Сам видишь, только прибыли, начали работать. До этого целую неделю машины со всей округи стаскивали. Нет отремонтированных танков. Вообще ничего нет. Может, к концу недели, что и будет, но ни одного «Ворошилова» точно не сделаем. Они вообще не поступали. Нечем нам их таскать. Так что, майор, можешь возвращаться.

Дело знакомое, и я перехожу в наступление:

— Это как нет?! Да у меня приказ!

— А мне насрать! Ясно? Если нет танков, где я тебе возьму? Вон, завтра будет два «БТ» и «двадцать шестой». Можешь забирать. А ни «КВ», ни «Т-34» нет, и не будет. Запчасти отсутствуют напрочь.

Он зол до невозможности, и я легко читаю его мысли: припёрся тут какой-то, а если действительно не найти ничего? Что тогда? Решаю действовать по-другому.

— Как зовут-то, товарищ полковник?

— Ты мне, майор, мозги не пудри. Пойми меня правильно — нет тяжёлых машин. Ничем не могу помочь.

— Ну, хоть переночевать то где можно? И как бы мне с командованием своим связаться?

— Вон в той комнате коммутатор. Там и поговоришь. А поспать… На чём приехал?

— Да во дворе стоит…

— Загоняй сюда. Тут хоть тепло…

— Ладно…

Мы подходим к калитке, прорезанной в широкой створке. Начальник открывает массивный висячий замок, и при виде нашей «четвёрки» замирает с раскрытым от удивления ртом. Я же с невозмутимым видом машу высунувшемуся из люка механику:

— Коля, загоняй сюда!

Тот кивает, двигатель глухо урчит, и угловатая махина осторожно вползает внутрь, чтобы не дай Бог чего не помять…

Небо было фиолетово-синего цвета, такое бывает только зимой. Неяркое солнце красного цвета озаряло вьющий в высоте фигуры высшего пилотажа маленький самолётик. Время от времени с плоскостей машины срывались белесые струи уплотнённого плоскостями воздуха. Группа лётчиков в тёплых овчинных полушубках заворожено следила за юрким самолётом, время от времени разражаясь восхищёнными возгласами в адрес пилота.

— Даёт Столяров!

— Классный лётчик!

— Ему не штурмовиком, а истребителем быть! Вот где талант пропадает!..

С не меньшим вниманием, чем остальные, за виражами истребителя наблюдали ещё двое, стоящие на крыльце небольшого домика.

— Так что скажете, Павел Андреевич? Согласны?

Тот, что пониже, вздохнул, и, кивнув, бросил:

— Согласен, Леон Давидович…

— Значит, так и решим. Звено Столярова, вся его пара, Лискович, Власов. Не хочется их отпускать, но, сами понимаете — приказ есть приказ.

Зашипел в сугробе отброшенный окурок, хлопнула дверь дома. Между тем истребитель пошёл на посадку. Блеснул на солнце прозрачный диск пропеллера, бесшумно за рёвом мотора вышли стойки шасси. Красная резина покрышек зашелестела по укатанному снегу взлётного поля. После короткого пробега остроносая машина развернулась и вырулила к месту стоянки. Сдвинулся назад угловатый фонарь, на плоскость крыла вылезла почти квадратная из-за толстого мехового комбинезона фигура в шлеме и легко спрыгнула на укрытую настом землю, прихлопнула друг о друга унтами.

— Как там, товарищ капитан?

— Ух, здорово, Семёныч! Понимаешь, небо — оно всегда небо!

— А этот как? — техник кивнул головой в сторону замершего неподвижно на стоянке трофейного «Ме-109», на котором летал пилот.

Лётчик задумчиво ответил:

— Знаешь, Семёныч, врать не буду. Получше наших будет… Но кое-что я нашёл. Завтра попробуем с ребятами.

— Хорошо бы, товарищ капитан. А то ведь жгут нас почём зря!

— Вот утром и посмотрим. Как там говорится? Утро вечера мудренее?

— Так точно!

— Не знаешь, кстати, что там нам за кино привезли?

— Механик сказал, вроде как «Цирк».

— Слыхать слыхал, но сам не видел…

Пилот забрал у техника заботливо согретую за пазухой шапку-ушанку, сменил на неё шлем. Затем, неуклюже переваливаясь, пошёл к засыпанным снегом казармам, где размещались лётчики эскадрильи, закуривая на ходу…

Его приход все отметили восторженным гулом, впрочем, быстро стихшим при появлении начальника особого отдела части майора Чебатурина. Раздвинув плечами лётчиков «особист» появился перед капитаном и крепко пожал ему руку, хлопнув по широченному плечу:

— Здорово, Володя! Ты из «мессера», наверное, все соки выжал?

— Да нет, товарищ майор. Оставил на всякий случай. Он нам ещё пригодится…

Оба подмигнули друг другу. Капитан и майор были знакомы давно. Ещё с огненного сорок первого. Вместе выходили из окружения, участвовали в боях. Неоднократно Чебатурин летал вместе со Столяровым в качестве воздушного стрелка на переделанном полковыми «Кулибиными» «Ил-2», что было редкостью по военным временам. Обычно товарищи из НКВД старались отсидеться в тылу, терроризируя окружавших их военнослужащих. А этот слыл настоящим человеком, честным и прямым воином, не боящимся говорить правду в глаза любому начальству. За что был не любим, и уважением в среде больших звёзд в петлицах, не пользовавшийся. Но майор был хорошо известен самому Лаврентию Палычу, поэтому трогать и подсиживать Чебатурина опасались, резонно понимая, что в случае чего — полетят их головы. Именно майор спас горячего капитана под Клином от внезапно вылетевших из-за тучи «охотников», свалив длинной очередью из крупнокалиберного пулемёта воздушного стрелка одного, и тяжело повредив второго…

— Ладно, Володя. Пошли. Тебя Леон Давыдыч видеть хочет.

И добавил, обращаясь ко всем остальным:

— Он скоро, ребята.

Если бы кто другой сказал такое пилотам, то услыхал бы недовольный гул, а то и кое-что покрепче. Но «особиста» в полку уважали. Поэтому разошлись молча, проводив взглядами Столярова и Чебатурина, скрывшихся за дверью штаба.

Внутри штабного домика было жарко натоплено, и капитан позволил себе расстегнуть комбинезон.

— Доложите подполковнику Рейно, что капитан Столяров по его приказанию прибыл. — обратился он к дежурному. Но дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился сам командир полка, подполковник Рейно Леон Давыдович.

— Заходи, капитан. Давно тебя ждём с Павлом Адреевичем.

Следом за Столяровым в комнату прошёл и начальник особого отдела.

— Присаживайся, Володя. Получен приказ Верховного командования об откомандировании троих лётчиков-штурмовиков в распоряжение Управления кадров Воздушного Флота. Причём, лучших пилотов!

Командир поднял к верху указательный палец, выделяя многозначительность фразы.

— Мы тут посовещались, и решили, что твоя тройка и поедет в командировку. Ты у нас самый опытный, всю войну с первого дня прошёл и живой. Тем более — кадровый военный, а не «взлёт-посадка». Да и ведомые твои — асы ещё те. И как ни жаль мне полк ослаблять, но лучше тебя у нас нет, поэтому никого другого отправить не можем.

Капитан с досадой сжал массивный кулак, но промолчал. А что делать? Есть приказ, его выполнять надо. Поэтому ничего другого не оставалось, как произнести:

— Слушаюсь, товарищ подполковник. Когда выезжать?

Тут уже усмехнулся комиссар Лукницкий:

— Вот какой шустрый. Не надо никуда выезжать. Завтра, в 10.00 к нам «ТБ-3» сядет. На нём и полетите. А машины свои в полку оставите.

— Есть, товарищ батальонный комиссар. Разрешите идти, товарищ командир?

— Идите, капитан. И — молчите. Вам всё ясно?

— Так точно.

— Выполняйте.

Столяров молча поднялся, отдал честь, и повернувшись, рубанул к выходу нарочито строевым шагом… Когда за ним захлопнулась дверь, Рейно повернулся к «особисту»:

— Обиделся капитан.

— Я бы на его месте тоже обиделся. Только в себя верить начал, только к ребятам привык, и опять неизвестно куда…

— Это понятно. Но, думаю, мы ещё от него спасибо услышим, когда вернётся.

— Вернётся ли? Вот в чём вопрос…

— Да ну тебя, комиссар. Скажешь тоже!..

Располагаемся возле раскалённой докрасна буржуйки. Рядом лежит выпотрошенный снаряд. Из толстой гильзы достаём по паре макаронин артиллерийского пороха и кидаем в топку. Пламя прямо гудит в жестяной трубе, слепленной из пустых консервных банок. Из танка достали сидор с продуктами, подаренный нам на дорогу гостеприимными штурмовиками.

Что там у нас? Ого! Давно такого богатства не видели: бутылка коньяку, копчёная колбаса, белый хлеб, несколько банок трофейных консервов. На снарядном ящике расстилаем кусок чистой ветоши и устраиваем себе пиршество.

Между тем работа вокруг кипит. Рембатовцы шуршат изо всех сил, словно смазанные скипидаром. Молодцы, не хуже тех немцев, которых мы на Украине захватили в сорок первом. Впрочем, соответствующие словечки и специфические выражения не дают забыть, что мы среди своих. То и дело слышится солёный загиб в несколько этажей.

Командир ремонтников, видя, что мы больше не пристаём к нему, вскоре сам подходит к нам. Ненароком расстёгиваю полушубок, чтобы блеск орденов попадал товарищу подполковнику на глаза.

— Богато живёте, хлопцы!

— Да это не мы. Нам летуны на дорогу дали. Заскакивали тут в гости. Да ты присаживайся. Как хоть звать-величать?

— Сергей Петрович.

— Очень приятно. Майор Столяров. Александр.

— Давно воюешь, майор?

— Да как сказать… Здесь — с двадцать второго июня. А так — ещё Финскую начинал.

Взгляд теплеет. Тем временем наливаем в кружку терпко пахнущий напиток, отрезаем добрый шмат колбасы. Командир пьёт, затем крякает и занюхивает предложенной ему закуской.

— Эх, хорошие вы ребята, вижу. Но вот чем помочь вашему горю, даже не знаю. Нет у меня «КВ». Их сразу в тыл утаскивают, на завод ремонтировать. На «ЗиС».[3] На «тридцать четвёрки» дизелей нет…

Он вдруг оживляется:

— Слышал, майор? Вчера притащили нам две штуки — а на них обычные М-17 стоят. Авиационные, бензиновые!

— Да ты что?!

— Серьёзно! Заводы то моторостроительные в пути. Когда ещё продукцию дадут…

— Да? Ну, дела!

Я задумчиво качаю головой. Однако. Капитан продолжает:

— Есть тут у нас ещё одна хитрая машина. По виду — обычная «три-четыре», а пушка у неё 57-мм. Называется — «танк-истребитель».

Совсем весело. Просто, час от часу не легче.

— А ты, майор, давно на тяжёлых танках?

— Да с училища. Ещё на «двадцать восьмых» воевал в Белоруссии. Вот машинка классная была…

— На «Т-28»?

Полковник почти мгновенно трезвеет и переспрашивает:

— Точно, «двадцать восьмой» знаешь?

— А то! У меня последний выпуск был. Экранированный. Машина — зверь!

Наливаю ему ещё порцию, но рембатовец решительно отодвигает кружку прочь.

— Пошли, майор. Покажу кое-что.

Оставив экипаж, я вместе с ним шагаю через весь импровизированный цех. Затем по двору, наконец, попадаем в покрытый толстым слоем инея здоровенный сарай. Мать честная! Не может быть! Внутри стоит знакомая до боли громада трёхбашенного дракона!

— Ну что, майор, возьмёшь?

Полковник хитро улыбается.

— А то! Спрашиваешь! Когда отдашь?

— Завтра, к обеду. Надо аккумуляторы заменить, мотор проверить, смазку счистить.

Ничего не понимаю.

— Постой-постой. Он что, не битый?

— Да нет, конечно. Сам посмотри. Новёхонький. Ещё и не катался на нём никто, видать. А как тут оказался — никто не знает.

— А немцы что?

— Да ничего. Их отсюда, почитай, через два дня выбили. Даже сжечь ничего толком не успели. А танк-то с осени стоит, местные рассказали…

Я осторожно обхожу машину, покрытую искристым покровом, переливающимся в свете наших керосиновых фонарей. Какая техника! И брошена…

— А по формуляру не искали?

— Как же. Приезжали «особняки». Переписали номера двигателя, пушки. А что толку? Пока вестей нет. Так что, забирай, майор. И катайся. Рация тут наверняка крякнула, так поставим тебе другую. Есть в загашнике. Пушечку заменим. Тоже есть одна. Боезапас получишь. Пулемёты — на складе. Владей и радуйся!

— Ну, спасибо! Выручил!

— Ой, задушишь, медведь!

Полковник отчаянно вырывается из моих благодарных объятий…

Мы возвращаемся к печке, где я радую экипаж хорошей новостью. Реакция у всех разная. Механик — водитель откровенно обрадован. Поскольку водить трёхглавого не в пример легче, чем «КВ», да и надёжнее он, если откровенно говорить. Радист — не понять. Хотя, кажется, тоже. Ещё бы — отдельный закуток. Только рацией и заниматься, а не ухаживать, словно нянька, за мехводом. Заряжающий, вроде, так-сяк. Хотя, я скажу, что башня просторнее. Удобней будет ворочать снаряды. Наводчик? Ему то похуже будет. Пушка слабенькая. Ну, ладно. Утром посмотрим. А пока — спать. Отбой в танковых войсках.

Стаскиваем брезент, самый важный предмет экипировки, с МТО и расстилаем на уложенных в ряд ящиках. Укладываемся, им же и накрываемся. Буржуйкой занимаются рембатовцы. А мы — спим. И я вижу во сне наш новый танк…

Утро. Меня расталкивает красноглазый полковник.

— Эй, танкист! Поднимайся. Машина готова.

Я вскакиваю. Ничего себе! Это что получается? Ребята всю ночь не спали? Однако… Поднимаю своих орлов, пускай пока занимаются завтраком, а я схожу, посмотрю, что тут нам приготовили. На улице подхватываю горсть снега, выбрав место почище, и протираю физиономию. Он обжигает кожу, но заставляет кровь идти быстрее. Между тем двери сарая, где мне показали «двадцать восьмой» распахиваются, и мягко гудя мотором, здоровенная махина выкатывается наружу. Вот это да! Ни следа от инея, краска светится на выглянувшем солнышке. Стоп! А это что?! Ну, ни фига себе… Я смотрю на башню и не верю собственным глазам:

— Слушай, капитан, а как это вы умудрились такую дуру запихать? Не развалится?

Тот устало улыбается в ответ:

— Всё равно других у меня нет. Тем более, что сам знаешь — на этих машинках ставили Л-10. А на «Т-34» — Л-11. Почитай, вся разница в одном калибре длины ствола. Сейчас на них идут Ф-34. Так что, погон усилили, обварили, должен твой красавец потянуть. Проблем, по крайней мере, я не жду. Ну а сомневаешься — сейчас вон поедем вместе за городок, там много металлолома валяется. Так что постреляем вместе. Ну, что, едем?

Я смотрю в его открытое лицо, затем решительно машу рукой.

— Верю на слово. Пушка знакомая. Насчёт жалоб на неё — не слыхал. Так что, обойдёмся…

На ходу танк тоже, выше всяких похвал. Идёт мягко, плавно. Мне, уже привыкшему к грохоту дизеля кажется, что лучше чем «трёхголовый», у меня машины не было. Прощание короткое. Отдаём капитану остатки продуктов, закидываем ящики с боезапасом, доливаем баки по пробку, и вот, опять в путь-дорогу. Нас уже наверняка заждались.

Коля даже мурлыкает от удовольствия себе под нос какую-то песенку. Мне в наушниках слышно. Надо будет ещё себе человека брать, во вторую пулемётную башню. Экипаж то — шесть человек, а нас пятеро. Ну, это не проблема. Найдём. Больше волнует, конечно, пушка. Надо всё-таки было проверить. Так… Начинает жаба душить. Ладно. Не выйдет — сменим…

Шестьдесят километров до расположения преодолеваем за два часа. В полку, конечно, рады. Но тут опять начинается суматоха. Приехали корреспонденты. Собираются снимать кино про бои. Причём делается это так: выбираем участок в тылу, где уцелела колючка. Затем пехота дружно снимает маскхалаты. Половина надевает трофейные шинели, вторая — остаётся в нашем обмундировании. И начинается цирк: кинооператоры устраиваются поудобнее, на стульчиках возле костра. По команде наш танк начинает движение, вроде как в атаку идём. Давим колючую проволоку. Камеру выключают. Танк откатываем, прочь, из кадра. Дальше пехотинцы с криками «Ура» бегут в атаку по тщательно вычищенному от снега участку. Иначе ведь не пройдёшь, навалило его по пояс. А тут бежать надо. Так что, ребята бегут. Снято. Начинается концерт с немцами. Те, опять же по команде, дружно выскакивают из окопов, опять же выкопанных на нетронутом участке и синхронно задирают руки в гору. Всё. Готово «документальное» кино. Репортаж с поля боя…

После кино сижу на броне и от злости непрерывно курю. Оба корреспондента стоят рядом и громко обсуждают, какую награду они получат за съёмки с переднего края, с непосредственного участка боя. До чего противно… Отбрасываю окурок и лезу в танк. Не хочу смотреть на эти морды. Уж слишком они мне сорок первый напоминают…

— Вы чем-то недовольны, товарищ танкист?

Стоит, харя помойная. Зубы скалит. Не понравился я ему. Да плевать! Он, сука, сейчас домой вернётся, в Москву. Будет перед секретаршами — пишбарышнями хвастать подвигами придуманными, да ещё сам себе представление на «героя» напишет. А редактор, такой же писака дерьмовый — подмахнёт. Здесь народ на самом деле головы кладёт, без всяких наград, а это мурло комиссарское… Уже сколько воюю, только один политрук нормальный попался, и тот голову сложил. Ну почему вот такие вот ублюдки воздух портят, а настоящие, достойные жить люди — умирают за этих… Не знаю даже как и выразится!

— Шёл бы ты отсюда, ведро поганое.

Гляди-ка, зашёлся аж! Побелел от злости, завизжал:

— Вы как стоите перед старшим по званию?! Да я вас в штрафбат! В Особый Отдел! Сгною, сволочь!

Я терпеть оскорбления от всякой погани не собираюсь. Молча спрыгиваю с брони, хватаю его за грудь. На, дерьмо! От удара кулака писака отлетает на два метра и падает в сугроб. С трудом поднимается на колени — ты смотри, сволочь, что делает: в кобуру лезет! Почти мгновенно перед глазами всё багровеет, по жилам взрывом растекается сверхчеловеческая сила, страшный удар ногой откидывает бумагомарателя на несколько метров в сторону и… Выстрел из «люгера» на морозе звучит неожиданно громко. На звук со всех сторон сбегаются люди. Второй корреспондент, увидев тело мёртвого товарища неожиданно икает и, побелев, валится без чувств, словно чеховская барышня.

— Вы что, майор Столяров?!!! Что вы наделали?!!

Командир полка стоит весь белый. Его трясёт.

— Товарищ подполковник, разрешите доложить?

— Докладывайте, боец!

Твою мать, Коля, что же ты делаешь?! Мой мехвод спокойно делает шаг вперёд:

— Товарищ подполковник, дело было так: Товарищ майор сидели на броне, курили после съёмок. Подошёл корреспондент, спросил товарища майора фамилию. Тот назвал, тогда корреспондент вытащил пистолет и попытался выстрелить в товарища майора, но он успел ударить гада. Враг отлетел, но опять взялся за оружие. Тогда товарищ майор в него и выстрелили.

— Так и было товарищ подполковник! Мы тоже видели!

Это подходят красноармейцы, принимавшие участие в постановке атаки.

— И мы видели! Этот гад первый начал!

— А не мешало бы проверить и этого типчика, может, и он шпиён!

— Надо, надо! Товарищ подполковник! Точно, диверсанты! Ну не могут наши советские корреспонденты так делать, такую ерунду устраивать!

— Да наши сами в бой пойдут, а это шпионы!

Командир полка бледнеет и краснеет. Затем появляется начальник особого отдела. При виде лейтенанта НКВД бойцы затихают. Этот «особняк» у нас появился недавно, перед самым боем за Клин. Он подходит к телу, осматривает, затем поворачивается ко мне:

— Всё так и было, как говорят свидетели?

Гляжу на него честным взором:

— Так точно, товарищ лейтенант НКВД.

— Значит, так и постановим. Второго — ко мне. Разберёмся, что за фрукты.

По-прежнему лежащего без сознания писаку хватают за руки. Затем тащат по снегу, немилосердно награждая пинками под рёбра…

Я подхожу к Николаю.

— Спасибо, друг.

— Да не за что, товарищ майор. Ведь всё так и было…

Вечером меня вызывают в Особый Отдел полка. Один посыльный, без конвоя. Иду следом за ним.

Жарко натопленная изба в чудом уцелевшей деревеньке, которую миновали и партизаны, и факельщики. «Особняк» один. Корреспондента уже увезли. Якобы, как шпиона, тайного пособника фашистов, выполнявшего указание врага по дискредитации советских информационных органов.

— Садись, майор. И не смотри на меня волком. Короче, задницу я твою прикрыл. Но, извини, из полка тебе надо ноги уносить. Попомни мои слова — так это тебе не простят. Либо подставят, либо просто, втихаря, шлёпнут где-нибудь. Так что, собирай свои вещи, готовь танк. Утром отправляешься во 2-ую ударную армию. Её под Ленинград перебрасывают. Авось — обойдётся, а там и забудут. Понял?

— А командир?

— Командир — в курсе. Это комиссар ничего не знает. Усёк?

— Понял.

— Вот тебе пакет с предписанием. Посмотри, если не веришь. Вчера как раз, приказ и пришёл о выделении опытных экипажей для генерал-лейтенанта Соколова. Везунчик ты, майор.

Я пробегаю бумажку глазами — точно. Всё честь по чести. Переводят в другое место, согласно Приказа Ставки номер такой-то дробь сякой-то от энного числа. Поднимаюсь, отдаю честь.

— Разрешите идти, товарищ лейтенант НКВД?

— Идите, товарищ майор. Не забудьте — вы отбываете вместе с танком и экипажем в семь ноль-ноль.

— Так точно.

Отдаю честь, и уже в дверях поворачиваюсь и спрашиваю:

— Почему, лейтенант?

— Иди майор. И дай тебе Бог удачи…

После небольшого круга транспортный самолёт зашёл на посадку. Взлётная полоса была затемнена. Направление показывала двойная цепочка керосиновых ламп, да на секунду сверкнул прожектор, обозначая начало посадочной полосы. Наконец грохот моторов затих, и машина замерла на месте. Пилот выглянул из кабины:

— Прибыли, товарищи. Добро пожаловать в Херсонес!

Пассажиры его «Дугласа» переглянулись — это название было хорошо известно среди пилотов, и, молча, поднявшись, двинулись к выходу…

— Скорее, товарищи, скорее! Иначе не успеем до светлого времени!

Возле лесенки стоял высокий моряк. Рядом с ним застыла полуторка «ГАЗ-АА».

— Забирайтесь в кузов, там разберёмся, на месте!

В кузов полетели вещмешки, затем влезли и пилоты. Мотор натужно затарахтел, покачиваясь на выбоинах, а иногда и от души встряхивая пассажиров, машина рванула на полном газу по едва освещённой синими светомаскировочными фарами дороге. Снега почти не было. Крым, всё-таки. Но зато дул пронзительный ветер, пробиравший до самых костей, несмотря на полушубки у большинства прилетевших. О тенте над головами можно было только мечтать…

Дорога была длинной. Но сам гордый город они смогли рассмотреть. Невзирая на ранний час, по мощёным булыжником улицам маршировали отряды моряков и пехотинцев. Спешили немногочисленные гражданские. Тащили за тросы аэростаты воздушного заграждения, похожие на большие серые туши заморских животных, называемых слонами. Словом, это был город-крепость. Осаждённый, но не сдающийся. С гордо поднятой головой.

Грузовик промчался по широкой улице, затем миновал охраняемые морской пехотой ворота и оказался под землёй, в огромной штольне, освещённой рядами электрических лампочек на потолке. Тут машина остановилась. Хлопнула дверца, моряк оказался капитаном третьего ранга. Он выскочил из кабины и весело крикнул:

— Прибыли, товарищи. Разгружайтесь!

Кое-как, на затёкших ногах лётчики перелезали через дощатые борта и разминали ноги на твёрдой земле.

— Построиться!

Неторопливо, как знающие себе цену люди, пилоты выстроились в шеренгу. Перед ними, в сопровождении ещё трёх командиров, стоял целый авиационный полковник.

— Я — полковник Дзюба! Командир специальной группы прикрытия. Это — капитан Александер. Командир батареи Љ 30, которую мы прикрываем с воздуха. Сейчас всем встать на учёт в строевой части, получить личное оружие. В 8.00 вас отвезут на аэродром, где вы получите свои новые машины. Вопросы есть? Вопросов — нет.

— А как же…

— Я же сказал — вопросов нет!

Олег, стоящий позади Столярова, шепнул:

— Круто берёт.

— Ерунда. Обломаем.

— Вы что-то имеете против?

Перед капитаном стоял Дзюба.

— Капитан Столяров. Штурмовик. Со мной — моё звено. Лейтенанты Лискович и Власов. Мы, товарищ полковник, не истребители. Мы на «Ил-2» летаем. С сорок первого.

В строю стоящих навытяжку пилотов раздался лёгкий гул. Кто-то даже присвистнул. Лицо Дзюбы начало багроветь, но он справился с собой.

— Я же сказал — особая группа прикрытия береговой батареи Љ 30. И вам, штурмовикам, место найдётся. А сейчас — разойдись!

Один из сопровождающих начальство командиров замахал руками, приглашая прибывших пройти с собой, в строевую часть. Столяров остался на месте, повинуясь жесту капитана Александера.

— Извините полковника, капитан. Вчера немцы почти все самолёты сожгли. Ждём ночью новые машины. Сейчас только от начальства. Разгон получил. А что он мог?

Владимир жёстко усмехнулся:

— Драться. Иначе — не выживешь. Проверено.

— Вот вы какой, капитан… — протянул моряк.

Сзади вывернулся Александр:

— Потому и живы…

После недолго пути по штольне лётчики оказались в небольшом, вырубленном в белом ракушечнике отсеке, где все были переписаны, внесены в списки части. После писарских дел выдали оружие. Кому-то достался «ТТ», кому-то — наган самовзвод. Столяров и тут выделился, продемонстрировав трофейный немецкий «маузер», захваченный им осенью.

Затем лётчиков повели на погрузку. По дороге пилоты с любопытством смотрели на работающие тут же, в штольнях, станки эвакуированных с поверхности, подвергаемых непрерывным обстрелам и бомбёжкам, предприятий города. Здесь изготавливались гранаты и снаряжались патроны, в другом месте делали миномёты. В одном из небольших штреков хозяйничали пиротехники, изготавливающие мины. Поодаль — госпиталь. Возле затянутого тканью входа торопливо курили хирурги, одетые в белые, покрытые чёрными в слабом свете ламп, пятнами крови…

На этот раз ехали с большим комфортом, разместившись хоть и в кузовах, но зато двух «ЗИС-6». Трёхосные автомобили вскоре вывезли прибывших с Большой Земли за город и попылили по грунтовке…

Обычный полевой аэродром в степи. Укрытые в капонирах, под маскировочными сетями самолёты. Несколько сожженных остовов на границе аэродрома. Выкопанные в каменистой крымской земле блиндажи для личного состава. Так же закопанные в землю ёмкости для топлива.

— Да, ребята… Весело нам здесь будет, пожалуй. — бросил один из прибывших, высокий худощавый майор в щегольской ленд-лизовской шинели.

Полковник вылез из кабины первого автомобиля, выслушал рапорт дежурного, затем повёл пилотов к одному из блиндажей.

Внутри оказалось неожиданно просторно, во всяком случае, уместились все. Рассевшись по нарам и пустым патронным ящикам, командированные слушали своего нового командира, а тот рассказывал о задачах группы, о том, что творилось здесь в последние дни. Затем посыпались вопросы. Интересовало всё, и какие типы самолётов используют немцы. С какой частотой налёты. Сколько машин сразу задействует враг в одной бомбёжке. Словом, как невесело пошутил комиссар группы — всё, вплоть до цвета подштанников Геринга. Но, тем не менее, Дзюба на вопросы отвечал обстоятельно и вдумчиво. Так что разговором все остались довольны. Затем новых членов группы развели по землянкам, которым предстояло на долгое время, как все надеялись, стать их новым домом…

— Ничего, жить можно! — бросил Александр, окинув взглядом своё новое жилище.

Землянка представляла собой вырытое в земле углубление с перекрытиями из рельсов, на которых лежали листы железа. Стены аккуратно обшиты досками, по стенам — топчаны, что было неслыханной на войне роскошью. В углу притулилась печка-буржуйка железнодорожного образца, на которой можно было рассмотреть надпись: НКПС имени Л. М. Кагановича, и дата — 1937 год. Пол был застелен плетёными из старых канатов ковриками. Освещало всё это великолепие настоящая семилинейная керосиновая лампа. А не самодельная «катюша» как обычно.

— Жить можно. А воевать? — ответил ему Олег, опускаясь на анкер, служивший сиденьем.

— Воевать будем на совесть. — Подвёл черту Владимир. Затем он бросил вещмешок на лежак в левом углу.

— Мой. Не возражаете?

Оба молодых командира согласно кивнули. Но едва они подошли к облюбованным местам, как в дверь постучали, и, дождавшись разрешения, на пороге появился матрос, отдавший честь.

— Товарищи командиры, через час обед, потом в штаб. Получите карты местности. И ещё, у вас место есть, так командир приказал к вам ещё одного человека подселить. Он чуть позже будет. Тоже с Большой Земли.

Столяров, как старший по званию, согласно кивнул.

— Что-нибудь ещё?

— Никак нет. Если что — обращайтесь к дежурному. Разрешите идти?

— Идите, товарищ матрос…

Столовая оказалась так же большим блиндажом. Явно ещё довоенной постройки. Новичков встретили оживлённым гулом, но ничего более. Троица облюбовала место с краю большого стола, и подавальщицы засуетились, заметив блеск наград, когда новички сняли полушубки…

После штаба пилоты вернулись в землянку и расстелили на столе листы карт, изучая новый район полётов. С жаром обсуждали ориентиры, прикидывали тактику действий на новом для них театре военных действий. Наконец настало время ужина, после которого всех повели в капониры, смотреть новые самолёты…

Владимир молча матерился, глядя на заплатанный «И-153». Слов нет, машина вёрткая, удачная. Для тридцатых годов. Но воевать на ней сейчас против новейших «мессершмитов»… Проще сразу выкопать могилу и улечься туда самому. Он со злостью выдернул папиросу из пачки и закурил, чтобы сдержать эмоции…

— Что делать будем, командир?

— Посмотрим. Я умирать не собираюсь, и вам не советую. На «чаечке» я ещё в финскую войну воевал. Так что… надежда есть. Главное, делайте как я. Пошли искать вооруженцев.

И все пошли в сторону отдельно стоящего капонира, где размещался склад вооружения…

— Итак, итоги первого дня: «РСов» — нет. И не ожидается. Пулемёты — «ШКАС». Старьё. Что будем делать?

— Ничего в голову не лезет от расстройства, командир.

— Ты это брось, Саша. Давай, пораскинем мозгами…

Утром все трое явились к командиру особой авиагруппы. После разговора на повышенных тонах тот сдался и дал разрешение взять машину и нескольких матросов, и самое главное — покрытую отметками карту с расположением сбитых немецких самолётов в окрестностях аэродрома… Новички отсутствовали почти весь день и явились только вечером, усталые, но довольные. Весь кузов был забит до отказа немецким оружием: крупнокалиберными пулемётами, автоматическими пушками, и даже реактивными минами к шестиствольному химическому миномёту. Лежало там и несколько дюралюминиевых плоскостей с разлапистыми крестами.

— А это где взяли?

— У пехотинцев выменяли, товарищ полковник! — жизнерадостно ответил один из сопровождавших тройку моряков.

Лётчики промолчали…

Всю следующую ночь и весь день на стоянках трёх «чаек» кипела работа. Вместе с механиками орудовали ключами и сами лётчики. Затем они пошли спать, а когда пилоты отдохнули, то сопровождать их в пробный вылет вызвалась чуть ли не вся остальная группа.

И действительно, И-153 выглядел жутковато. На плоскостях стояла целая батарея крупнокалиберных стволов, под днищем громоздились две трубы от шестиствольника. Зрелище впечатляло…

Мотор взревел, и, тяжело набирая скорость, машина оторвалась от земли. Вверх она ползла медленно, но упорно, наконец, нужная высота набрана, и биплан устремился в крутом пикировании к земле. Внезапно из под фюзеляжа вырвалось пламя, и распуская тугие дымные хвосты к установленным поодаль на холме мишеням устремились реактивные мины. В огненном шаре исчезла и верхушка возвышенности, и мишени… Два других самолёта в это время изображали прикрытие, кружась в стороне. Но вот наступила их очередь. Зазвенел форсируемый двигатель, и огненные струи трассеров сплошным потоком хлестнули по земле. Затем спикировал второй самолёт, его залп был ещё зрелищнее. Пули размолотили застывшую на лёгком морозе землю в пыль, и дорожка выстрелов ясно выделилась сплошной полосой взрыхленного грунта…

— Впечатляет. Но как они драться будут? Перетяжелены же до ужаса…

…Ответом спросившему лётчику был целый каскад фигур высшего пилотажа, продемонстрировавший наблюдающим на земле, что на самом деле всех возможностей своих «И-153» пилоты не знали…

Колёса платформы медленно стучат на стыках рельсов. Мы куда-то едем. Знаем, что под Ленинград, но вот куда точно? Дорога течёт медленно, и в то же время — быстро. Тянется — поскольку едем драться с врагом. А не спешит — хоть немного отдохнуть от войны… Но никак не получается. Мимо мелькают обгорелые останки городов и сёл, голодные люди на платформах, мечтающие выпросить у бойцов что-нибудь съестное. Вдоль насыпи — скелеты сожженных авиацией теплушек. Картина, что и говорить — не очень ободряющая. Да и само название армии, в которую мы направляемся в составе сводного батальона, наводит на невесёлые мысли, поскольку на полгода раньше, в сорок первом, её наголову разбили под Харьковом. Эх, вроде и год начался отлично, а складывается не очень.

Тьфу! Со злости сплёвываю на грязный пол теплушки и переворачиваюсь на другой бок, к стенке. Лезу в карман, достаю последнее письмо из дома и начинаю перечитывать. Хорошо хоть, там всё нормально. Не голодают, как здесь. Ну, рыбу ловить, и голодным остаться — суметь надо… Из документов вываливается фотография Бригитты. Сколько раз я, таясь от самого себя, доставал эту карточку? Вглядывался в её лицо? Не знаю. Не считал. Вспоминаю, как она смотрела мне вслед, когда оставалась на дороге, а машина пылила по просеке. Эх, мать… Война-война… Увидимся ли ещё разок, а? Ладно, возьмём Берлин, а там и съезжу на денёк. Глядишь, уцелеем оба. Благо, язык я учу, сядем рядком, поговорим. Чайку попьём. Но сначала выжить надо.

Ш-ш-ш… Пуф-ф-ф. Прибыли! Усталый паровоз выпускает пары, окутываясь белым туманом. Слышна звонкая команда кого-то из встречающих:

— Становись!

Оправляю обмундирование и шагаю на полуразрушенную платформу. Зрелище не очень отрадное. Развалины, пепелища. Здание вокзала зияет дырами от артиллерийского обстрела. Видать, недавно освободили. Ко мне спешит, сверкая новенькими знаками различия на петлицах щегольской шинели из английского сукна, какой-то капитан.

— Товарищ майор, вы старший по команде?

— Так точно, капитан.

— Тогда разгружайтесь. Нам к вечеру надо уже в расположение прибыть.

— Ясно.

Подзываю заместителя по технической части и отдаю ему распоряжение. Торопливо из теплушек достают аккумуляторы, Извлекают из-под днищ танков брусья, чтобы снять машины с платформ. Короче, работа закипает. Моё внимание привлекает звонкая ругань, доносящаяся от стоящего на третьей платформе «Т-26». Подхожу поближе.

— Чего разоряешься, Семенцов?

— Да вот, товарищ командир, брезент спёрли. Прошляпила охрана.

Брезент? Это серьёзно. Даже слишком. Чехол от танка — это, почитай, крыша для экипажа. И укрыться от дождя, если что. И заночевать. Даже зимой. Подъезжаешь к воронке, разжигаешь на дне костёр, потом, когда прогорит, выкидываешь золу и мусор, стелешь брезент на землю, накрываешься, наезжаешь танком на края. А сам внутрь. И в лютые морозы переночевать можно. Так что, дело серьёзное. Ребятам крупно не повезло, и с часовых не спросишь, поскольку охраняли нас стрелки НКПС, а не свои. Бардак, одним словом. Ладно. Найдём ещё. До первого боя, как я понял, недолго, а после него будут и чехлы, и много чего ещё…

Моторы нашей разнокалиберной колонны уже ревут. Торопливо разбираемся по машинам и трогаемся. Я примащиваюсь на левой башенке, а поскольку мой танк головной — рядом садится капитан, сопровождающий нас до места базирования.

В одном строю идут машины всех видов и типов. Несколько пушечных «Т-26», мой «два-восемь», одновременно являющийся и самым большим, и самым тяжёлым в колонне. Суетливо перебирают узкими траками «Т-38Ш» и «Т-60». Пыхтит дымами из выхлопных труб английская «Матильда». Вот именно эта «дама» и внушает мне самые большие опасения, поскольку ход у неё, мягко скажем, неприспособлен для русской зимы. То лёд между фальшбортами набьётся, то соляр отечественный заморские «лейланды» кушать не желают. Чует моё сердце, что ещё хлебнём мы с ней…

К моему собственному удивлению добираемся до отведённой нам на постой деревеньки без поломок и происшествий. Там короткий отдых и ужин, в быстро сгущающемся сумраке раннего зимнего вечера.

Но мне, как всегда, не везёт. Срочно вызывают в штаб, чтобы поставить задачу сводному батальону. В принципе, работа привычная: ударить, прорвать, обеспечить. Но когда я вглядываюсь в карту — у меня холодеет сердце: наступать нам надо по абсолютно открытой местности, да ещё через широкий замёрзший Волхов. Если немцы не дураки, а они таковыми являются только в пропаганде комиссаров, убеждался не раз, то просто подтянут артиллерию и размолотят лёд прямо перед нами. И ку-ку. Тридцать две тонны веса требуют для прохода около семидесяти пяти сантиметров льда. Если меньше — плавать мне железно. А в такой воде — пять минут, и всё. Сосулька…

— А лёд испытывали?

— Вы что-то спросили, товарищ майор?

— Да. Меня интересует толщина ледяного покрова на реке Волхов. Её кто-нибудь проверял?

Высовывается какой-то очередной политрук:

— Вы что, товарищ Столяров, подвергаете сомнению мудрость Партии и товарища Сталина, приказавшего освободить Ленинград?

Шитая звезда на рукаве гимнастёрки действует на меня словно тряпка на быка.

— Мудрость наших руководителей, к сожалению, низводиться до глупости тупостью подхалимов и бездарей, проникших на высокие посты.

Гробовая тишина. На меня смотрят, словно на покойника. Ой, батя, ведь говорил же сколько раз — выслушай, поддакни, и сделай по-своему.

— Арестовать предателя!

— Заткнись, комиссар! Дело майор говорит. Это, кстати, вашему полку приказано было сделать, товарищ полковой комиссар. И вообще, мне непонятно, а где командир бригады полковник Шишлов? Что вы здесь делаете вместо него?

Мать! Ни фига себе! Это же сам Соколов! Насколько я знаю, других генерал-лейтенантов поблизости нет.

— Так вот, товарищи командиры. Я тоже хочу услышать насчёт Волхова и прочего. Например, где сейчас находится артиллерия? Где танки? Сколько у нас боеприпасов?

Гробовая тишина. Делать нечего.

— Товарищ генерал-лейтенант, командир отдельного танкового батальона майор Столяров. Личный состав и материальная часть находятся в деревне Папопоротно. Готовятся к бою.

— Так… А остальные?

Называют точное местоположение своих частей, кажется трое или четверо из присутствующих. Остальные отделываются общими фразами, вроде — в десяти километрах от станции, в том лесочке, что за пригорочком с кривой сосной, и тому подобной ахинеей. Командующий армией медленно багровеет, а потом срывается:

— Завтра, седьмого, наступать, мать вашу! Вы командиры или нет, в конце концов?! Как же вы воевать будете?!! У вас же жизни людские в руках! Или думаете, что русские бабы ещё солдат нарожают?! От кого рожать то будут? От вас что ли, сволочей?!

…Совещание заканчивается очень быстро. Все обескуражены вспышкой начальственного гнева и спешат побыстрее убраться, получив указания. Возвращаюсь и я.

Первым делом проверяю технику. Здесь всё нормально. Топливо заправлено. Боеприпасы загружены. Народ накормлен, уже спит. Собираю командиров, объясняю всем поставленную нам задачу. Подчинённые молча отмечают карты, настроение ниже среднего. И так всё понятно. Кто-то наверху себе награду повесит, а нас — похоронят…

— Вы это, ребята, на рожон не лезьте. Держите дистанцию между машинами. И идите с открытыми люками. Если что — сразу всё бросайте, и назад. Я пехоту попрошу, чтобы костры развели. Так что, если искупаетесь, то сразу греться. Ясно?

— Так точно, товарищ командир…

На этом заканчиваем, надо же и нам перед боем отдохнуть.

Утром мороз неожиданно крепчает, поэтому с запуском двигателей пришлось повозиться. На исходный рубеж прибываем с опозданием на пять часов. И не все. Ленд-лизовское «чудо» вообще не смогли запустить, ребята сейчас жгут костры под днищем, надеясь разогреть масло в картерах сдвоенных автомобильных дизелей.

А пехоты нет. Многочисленные следы ведут на Запад. Ушли. Твою ж мать! По рации же говорил, подождите немного, нагоним вас. Нет, на подвиги потянуло.

— Батальон! Вперёд!

Медленно, километров десять-двенадцать в час ползём по глубокому снегу. «Двадцать шестой» сразу вязнет. Но нет, выкарабкивается. Приказываю ему держаться сзади меня. Постепенно и остальные танки выстраиваются колонной. Мой танк прибивает глубокий снег так, что более лёгкие машины идут следом, словно по летней трассе. Через три километра добираемся до места первого боя нашей и немецкой пехоты. Сколько видит глаз, всюду на поле разбросаны тела наших бойцов. Между ними ходит несколько фигур. Возле одной из них тормозим.

— Где остальные?

— Вперёд пошли, товарищ командир. — отвечает санитар.

— А ты чего же?

— Да мне командир приказал медальоны собрать.

Пожилой дядька показывает горсть смертных пенальчиков.

— Куда хоть пошли?

— А вот тамочки, за овражком, на берегу.

Я добавляю скорости. Громадина «Т-28» мчится в облаке снежной пыли на максимально возможной скорости. Почему так тихо? О, мать! Коля чудом успевает вывернуться, едва не улетев в здоровенную промоину. И на карте её нет! Делать нечего. Разворачиваю башни вправо, а сам приказываю идти влево. Так шлёпаем ещё с километр. Ого! Сквозь рёв мотора пробиваются звуки выстрелов. И чем ближе, тем слышнее. Значит, правильно идём! Взобравшись на холм, я ору в ТПУ:

— Стой! Назад! Назад!

Мехвод послушно сдаёт обратно.

— Стой!

Чуть качнувшись, машина останавливается. Подношу бинокль к глазам — так и есть. Под пулемёты, строем. Без пушек, без авиации. Через реку. По голому льду. Сваливаюсь внутрь машины и проскальзываю мимо стрелка правой пулемётной башни к радисту.

— Связь давай!

Серега торопливо переключает диапазоны на пехотную волну.

— Есть связь, товарищ майор!

— Берег, Берег! Я — Берёза! Берег!

Тишина. Только вой несущей.

— Берег! Берег, вашу мать! Пехота, отзовись!

Неожиданный треск в наушниках.

— Я пехота. Кто тут меня матюкает?! Какая Берёза?!

Ну, ни хрена себе?! Голос то знакомый, это что получается? Командир полка и позывных не знает собственных?

— Берег, я Берёза! Дайте координаты вражеских дотов.

— А хрен его знает, бог войны! Вон, слева лупит, гад. И справа тоже. И за заграждениями сидят, сволочи…

Паскуда! Какой ты командир?!!! Тебя, сволочь, надо дворником ставить, а не полком командовать! Ведь столько людей уже положил…

Делать нечего. Оставляю за себя наводчика башенного орудия, предупреждаю остальных, чтоб ждали команды по рации, а за холм, пока, не высовывались. Затем беру штатный «ППД» и бегу к залёгшей пехоте.

Заметив меня, фашисты открывают огонь. Над ухом тоненько посвистывают пули. Задеваю ногой о спрятавшуюся под снегом проволоку и кубарем сыплюсь вниз. Это спасает от обстрела, немцы явно посчитали меня убитым. Уже ползком добираюсь до одного из пехотинцев.

— Где командир?

— Да он в тылу, товарищ танкист. В овраге.

— Как… В тылу?!

— Ну, вы когда сюда ехали, вдоль оврага пришлось?

— Да.

— Товарищ командир полка, когда в первый раз с немцами схлестнулись, остался с ранеными. А нам велел дальше идти.

— А на рации кто?

— А, так это Васька Петров. Радист наш.

Я уже закипаю.

— Где ваш Петров?!

Боец приподнимается и кричит:

— Васятко, иди сюды! Тебя танкисты требуют!

Через пару минут подползает маленького роста боец. Огромный ящик рации за его спиной едва ли не больше самого.

— Лопатка есть?

— Чаво?

— Ты мне не чавокай! Лопатка сапёрная, спрашиваю, есть?

— А то!

— Быстро рой яму. Да куда ты!!! Лёжа рой, снег мягкий!

Через пять минут мы уже в подобии снежной норы. Навинчиваю антенну на ящик передатчика, включаю.

— Первый, я Берёза. Координаты — 32–17. Осколочным. Огонь!

С журчанием над нашими головами проходит первый снаряд. Чуть погодя доносится звук выстрела, а затем на том берегу вспухает бело-чёрным облаком разрыв.

— Правее 02. Огонь!

Всё-таки наводчик у меня классный. Да и сам я неплох. Второй снаряд заставляет умолкнуть один из дотов. Добавив для верности ещё пару снарядов по тому же месту, переношу огонь на другие координаты.

Через полчаса артобстрела небольшой проход расчищен, доты подавлены. Через Васятку вытаскиваю к себе в нору комбатов, и приказываю им ползти через реку. Пока одним батальоном. Именно ползти, а не орать «Ура» и ломиться в полный рост. Пусть гораздо медленнее, зато целее будешь.

Через два часа томительного ожидания наблюдаю, как у вкопанных на том берегу надолбов, вдоль берега, возникает чёрное пятно. В бинокль различаю, что это один из бойцов на том берегу машет шапкой. Отлично. Перебрались. Стреляю в воздух зелёной ракетой. Это знак, чтобы окапывались и ждали остальных. Отправляю следующий батальон. А через полчаса ещё один, последний. Сам ползу вместе с остальными. Рядом сопит маленький радист. Я тем более пробираюсь не по прямой, а немного зигзагами. Мало ли чего.

Уф! Вот и берег. Тщательно осматриваю береговые укрепления немцев через линзы трофейного «цейса». Красиво! Четыре дота мы накрыли. А вот ещё два молчат. И колючки тут полно. Наверняка мины понатыканы. Что же делать-то?

Немцы шли строем пеленг. Классически. Девятками. По три. Каждый следующий бомбардировщик чуть позади переднего. Если смотреть снизу — углом. Этакая косая колонна из двадцати семи машин. Прерывистый звук их двигателей рвал слух находящихся на земле лётчиков.

— Почему мы не взлетаем?

— Не знаю, Саша. Начальство категорически запретило. Говорят, чтобы не привлекать внимания раньше времени к аэродрому. Мол, пока потребности нет.

— Потребности нет?! Да я когда в Севастополь ездил последний раз, на меня как на врага народа смотрели! Немцы город в щебёнку превращают, а мы тут отсиживаемся…

В словах молодого лейтенанта была горькая правда. За три месяца, которые лётчики находились в командировке, они сделали по одному вылету. Тому самому, испытательному… Да и в остальных авиационных частях творилось непонятное — складывалось впечатление, что командование осаждённого гарнизона просто не знает, как использовать имеющиеся у него самолёты…

Пилоты каждый день ломились к начальству, требуя выпустить их в небо, а Дзюба отговаривался приказом генерала Петрова, угрожая расстрелом пытающимся самовольно взлететь…

Между тем с каждым днём обстановка на фронте ухудшалась: в марте месяце с треском провалилась попытка советских войск вернуть Крымский полуостров. Погибло очень много людей, потеряны сотни танков и орудий. Всё это негативно сказалось на моральном состоянии севастопольцев.

Столяров просто не понимал причин происходящих неудач, особенно если учесть, что прошлой осенью они наголову разбили немцев под Москвой. В апреле было затишье, если можно так выразиться, а в начале мая началось…

Под Севастополем появился четвёртый авиакорпус немцев под командованием самого Вольфрама фон Рихтгофена. И всё…

С пятого мая в воздухе непрерывно висели бомбардировщики и истребители врага. Сотни тонн бомб падали на укрепления и город. Малейшие попытки подняться в воздух пресекались немцами очень жестоко — в соседней эскадрилье из десяти взлетевших «ЛаГГ-3» назад не вернулся ни один самолёт.

Впрочем, никто этому не удивлялся — не зря аббревиатура «ЛаГГ» на всех фронтах расшифровывалась одинаково — Лакированный авиационный Гарантированный Гроб. Как правило, лётчик этой перетяжелённой машины совершал полёты до первой встречи с врагом. Потом — факел в небе, очередь по парашюту, и на землю опускался прошитый пулями труп. Даже устаревшие «ишаки» и «чайки» пользовались гораздо большей популярностью у авиаторов, чем этот монстр…

— Едешь в город, командир?

— Да нет. Не хочу. Лучше здесь побуду…

Капитан отвернулся и, достав из кармана пачку папирос, закурил. Пожав плечами, остальные пилоты быстро запрыгнули в кузов грузовика, отправлявшегося в Севастополь. Мотор зафыркал, а Столяров отправился в землянку, подремать. Но сон к нему не шёл, и, провалявшись на нарах с час, капитан отправился к оружейникам, с которыми у него сложились хорошие отношения.

Не в пример многим в их специальной авиагруппе лётчик не гнушался взять в руки гаечный ключ и помочь в ремонте собственной машины. Подсказать, если что-то не выходило.

«Чайку» Столяров знал в совершенстве. И именно это, да ещё инженерные навыки Олега помогли ему перевооружить машины их звена. Теперь их самолёты несли вместо двух крупнокалиберных «УБСов» и стольких же «ШКАСов» по четыре крупнокалиберных агрегата на плоскостях, да ещё две автоматические пушки «ШВАК» стояли впереди, перед кабиной пилота. Машины стали тяжелее, но всё дело в том, что на них стояли не обычные старые двигатели «М-62» около 800 лошадиных сил, а более мощные «М-63» на тысячу сто, что и позволило переделанному «И-153» сохранить и скорость, и подвижность…

— Что, товарищ капитан, опять пришли?

— Угу, Семёныч. Давай, поработаем…

Прочный металл, тем не менее, легко поддавался напильнику. Отточенными движениями Владимир стучал дубовой киянкой, выгибая снятый с громадного крыла разбитого «Хейнкеля» лист. Он перешивал обшивку плоскости своей машины.

Полотняно-перкалевый самолёт гораздо более лёгкая добыча для зениток врага, чем дюралюминиевый. Да и за счёт отказа от лишних нервюр и лонжеронов экономится вес. А это позволяет нести больший боезапас и больше оружия. Конечно, делал он всё это не на своей машине. Кто же позволит выводить из строя нормально функционирующее оружие? Нет. Столяров перешивал запасной комплект плоскостей, хранившийся в ремонтной мастерской спецгруппы, намереваясь по окончании работы просто переставить крылья. По крайней мере, перкалевые закрылки он уже поменял на обшитые. Оставалось только испытать их в воздухе, но Дзюба вылеты запретил категорически. Так что, приходилось ждать, пока кого-то наверху не припечёт…

Гнусавый сигнал клаксона прервал мысли капитана. Что случилось? Он бросил напильник в ящик с инструментами и выскочил наружу — возле неожиданно быстро вернувшегося из города грузовика столпились все свободные от службы люди. Затем пилот заметил бегущих к толпе санитаров с носилками. Кто-то ранен?! Но как? Раздвинув широкими плечами лётчиков и матросов, капитан оказался в первых рядах — все вернулись живыми, но на некоторых белели свеженаложенные повязки. А ещё его поразили их лица — можно назвать их потерянными. Выражение обиды и горечи словно застыло, превратившись в маску…

— Осторожнее, осторожнее! Пропустите, товарищ капитан!

Столяров посторонился, пропуская двух матросов с носилками.

— Принимайте!

Через борт подали молодую девушку в матросской форме, вернее, в её остатках, едва различимого цвета, из-за пропитавшей её бурой крови. Следом — ещё двоих, с обугленными ногами.

— Кто это сделал?!!

— Да вот они, суки!

Под ноги собравшимся бойцам шлёпнулся бритый узкоглазый молодчик. Едва придя в себя, он перекатился, встав на колени, и заорал с пеной у рта:

— Русские сволочи! Всэх вас перерэжем! Крым был, эсть и будэт татарским! Смэрть русским сволочам! Зарэжем всех! Дэтэй ваших зарэжем, вас зарэжем! Всех вырэжем, до последнего! На ваших матэрях пахать будэм! Кожу вашу на ковры пустим! А-а-а!!!! Нэ навижу!!! За своэго брата дэсять русских убью! Сто убью! Тысячу!

Он опять рухнул на землю и забился в истерике, пуская изо рта вязкую пену. Олег, не сдержавшись, врезал ему сапогом прямо в лицо, и тот, булькнув, заткнулся и затих, поняв, что ЭТИ люди не боятся его пустых угроз.

— Мы ехали, как обычно. Через татарский аул. Выезжаем на площадь — а там два костра и крест. На кресте — вот она, гвоздями прибита, и живот вспорот. Кишки до земли висят. А вон те девчонки — привязаны цепями. Правда, видать эти сволочи только костры зажгли, успели мы… Попрыгали с машины, а тут толпа из-за домов. С топорами, ножами, их там с сотню было. Бегут, визжат, страх нагоняют.

Лейтенант сплюнул на землю. Затем вновь набрал воздуха и продолжил:

— Орут все — Крым татарам. Смерть русским! Ну, мы сам знаешь, капитан, без оружия не ходим… Правда, стоптали бы они нас, числом задавили. Да только трусы они. Суки! Мы едва успели пистолеты достать, да по паре пуль выпустить, как все врассыпную. Но кое-кого успели достать. А этого гада в плен взяли. Для суда. Казнить, падлу, будем. Люто казнить! Они над нашими девушками издевались, с матроса нашего кожу сняли, с живого… Не довезли мы его, товарищ капитан. Просто не смогли. Добили, чтоб не мучился… В кузове лежит…

— Поднимай народ. Все — В РУЖЬЁ!!!

Слушавшие горький рассказ люди не нуждались в разъяснении. Откуда ни возьмись, в руках замелькали винтовки, автоматы, гранаты…

— Ещё две машины сюда! Быстро!

Буквально через пять минут появились ещё два «ЗиС-6».

— Отставить! Я приказываю! Немедленно разойтись!

Перед собравшимися вдруг объявился комиссар группы Хейфиц.

— Вы ещё ответите за самосуд! Немедленно освободите незаконно арестованного! У него есть права! Советский суд гуманен!

— Ах, ты же падла пейсатая! Давай его сюда, ребята!

Это кричал один из лётчиков, стоявший в машине. Комиссар понял, что перед ним сейчас не войсковая часть… Это было что-то из тех времён, когда защищали свои семьи, дрались с врагом насмерть, не щадя живота своего. Когда десятком выходили навстречу сотне, когда не брали в плен, и мстили до седьмого колена… Наума Моисеевича подтащили к грузовику и пилот, по-прежнему бывший в кузове, швырнул ему что-то под ноги. Это что-то упало с мокрым шлепком, и все отшатнулись — перед ними лежала размотавшаяся при падении кожа…

— Ты понял, сволочь, что ОНИ с нами делают?! Понял?!! Гляди! Сюда гляди! Вот он лежит! Я сам в него стрелял, сволочь! Если бы ты только слышал… Если бы ты только слышал, как он кричал…

Из него словно выдёргивают ось — лётчик без сил опускается на доски, слепо шарит вокруг руками. Затем поднимает залитую кровью красноармейскую книжку. Та расползается в его руках, бумага то паршивая, чуть ли не газетная, но ещё можно что-то различить в незастывшей крови.

— Гольдман… Исаак… Не пойму, то ли Самуилович… То ли Зельдович…

Хейфиц вскидывается, затем выдёргивает руки у держащих его матросов.

— Да как они только посмели… Я — с вами. Не щадить никого! Пулемёты не забудьте!

— А с этим что делать?

— Привяжите его к передней машине.

— Как привязать? Спереди?

Он жутко улыбается.

— Сзади… По машинам!

Мстители быстро оказываются в кузовах. Моторы ревут, и грузовики быстро набирают скорость. Через несколько минут скорость уже под пятьдесят километров, и тогда становится понятным, почему комиссар приказал поступить с татарином именно так — его тащит по каменистой пыльной дороге на стальном тросе. Буквально через мгновения брызгает первая кровь, затем доносится едва слышный сквозь грохот автомобильного двигателя вой, и вот уже тянется алая полоса за небольшой колонной, впрочем, быстро серея от поднятой пыли… К селению доезжает половина туловища и изуродованная голова. Ни ног, ни внутренностей нет. Всё стёрто, словно гигантской наждачной бумагой. Аул словно вымер.

— Проверить все дома. Мужчин — сюда. Всех. Не взирая на возраст.

Наум Моисеевич командует. Все по привычке ему подчиняются.[4] Да и в жизни любым полком командовал не командир полка, а комиссар. Так было везде. Вот и здесь, в этой обстановке его приказы выполняются беспрекословно, хотя сейчас здесь не бойцы и командиры, а мстители. За поруганную честь наших женщин, за матерей, на которых эти нелюди собираются пахать. Они не хотят отдавать свою кожу на выделку ковров в их сакли. Не имеют ни малейшего желания быть убойным скотом, покорно подставлять горло под нож…

Через несколько минут в ауле поднимается вой. Дико кричат женщины, визжат дети, орут мужчины. Столяров вместе со «спиногрызами» ввалился в один из домов и обалдел: голый старик сношается с овцой… Грохнул выстрел, прикончивший обоих…

Всех сгоняют на площадь, где ещё остались жуткие кострища и не засыпана огромная лужа крови. Хейфиц вспрыгивает на машину.

— Молчать!

На него не обращают внимания. Тогда комиссар просто отдаёт команду, и автоматные очереди над головами заставляют татар упасть на землю и утихнуть. Наступает тишина.

— Вы, сволочи, слишком рано задёргались. Немцы ещё не пришли! Давай, ребята!..

Начинается сортировка. Всех лиц мужского пола, начиная от годовалых младенцев, выволакивают из лежащей толпы в сторону, под прицелы двух «Максимов» и одного «ДП». Женщин загоняют в мечеть. Никто не сопротивляется, жуткое молчание обречённых. Они понимают — это конец. Лязгает массивный амбарный замок в дужках дверей, запирающих молельню. Оттуда доносятся причитания, перерастающие в монотонный вой, режущий уши. Мужчины же сбились в кучу, словно стадо овец при виде волка. Они трясутся от страха. От толпы доносится резкий запах аммиака, иногда перебиваемый вонью дерьма.

Что поделать, храбрые они только толпой на одного. Тогда их смелости нет предела. А когда встречаются с равным противником — то сразу нападает «медвежья болезнь». А что уж говорить, когда их враг сильнее? Тогда ради спасения своей никчёмной жизни они готовы даже собственную мать продать, а детей и жену предоставить для утех сильнейшему. Лишь бы им спастись…

Из канистр щедро плещет бензин на деревянные стены мечети. Вой изнутри становиться всё громче. Всё противнее. Напряжение нарастает, но Хейфиц вдруг опять начинает говорить. На этот раз речь совсем короткая…

— У русских есть такое выражение — женщин надо пропустить вперёд. Но на этот раз пусть дорогу проложат мужчины… Огонь!

Гулко бьют пулемёты. К ним присоединяются автоматные очереди. Едва слышно хлопают в этом шквале огня пистолеты. Через мгновение вся площадь завалена трупами. Впрочем, Наум Моисеевич извлекает из кобуры личный «ТТ» и идёт прямо по наваленным грудой телам, время от времени аккуратно стреляя в затылок лежащим… В наступившей после стрельбы тишине слышен только вой из мечети…

— По машинам!

Все лезут в кузова. Наступает отрезвление после бойни. Впрочем, оказывается, ещё не всё. Хейфиц достаёт из кармана большую зажигалку в виде бочонка. Отличная вещь. Изготовлено специально для сапёров. Снабжена специальной сеточкой по типу шахтёрских ламп для защиты от ветра. Щелчок. Вспыхивает пламя. А затем огонёк кувыркаясь, летит в лужу натёкшего бензина. Пламя мгновенно взмывает к небу, мчится по дорожке, и вот чёрные клубы огня взмывают к облакам. Именно чёрные. Грязные. Грузовики трогаются…

Через пятнадцать минут после возвращения дежурное звено было направлено на бомбёжку аула…

А делать нужно. Поскольку мороз крепчает, а задача не выполняется.

— Разведка, ко мне.

Через десять минут появляется старший лейтенант.

— Командир полковой разведки Батов.

— Майор Столяров. Танкист. Слушай, «глаза и уши».[5] Надо бы пару человек послать, разнюхать, что тут у нас впереди. Снега полно. Пускай тоннель роют и лезут. Главное — мины есть или нет? Понял?

— Так точно, товарищ майор.

— Ну, давай, старлей. Действуй.

Ждём. Минуты идут томительно медленно. Уже начинает смеркаться, а разведки всё нет. Бросаю взгляд на часы. Мать твою, всего то пятнадцать минут прошло, а замёрз, будто сутки пролежал. А ведь у меня ватный костюм под полушубком. Каково же простой пехоте? У них и штаны то тёплые не у всех.

— Товарищ майор!

— Николай?! Откуда ты?

— С того берега, товарищ командир. Ребята по рации кричали-кричали, да не дозваться вас. Вот меня и послали, разузнать, что да как.

— Мать… Ты это, Коля, давай назад. Скажи, пусть «шестидесятки» и «три-восемь» начинают потихоньку спускаться. И видишь там бруствер?

— Так точно, товарищ командир.

— Пусть остальные их огоньком поддержат.

— Есть!

Уполз. А на сердце сразу теплее. Значит, уважают меня бойцы, раз беспокоятся об ушедшем комбате. Легче стало. Снова взгляд на часы — сорок минут. Пора бы… Хотя, нет. Ребята к снегу непривычные, вряд ли умеют быстро тоннели копать. О, старлейт!

— Товарищ майор, товарищ Столяров!

— Что, Батов?

— Посмотрели орлы. Нет немцев.

— Как, нет?

— Ушли. У них там кроме снегового бруствера ничего не было. Вот они и удрали. Следы назад ведут.

— Много?

— Человек пятьдесят-шестьдесят. Вряд ли больше.

Краска заливает моё лицо. Переосторожничал. Ладно, зато людей сберёг, мало ли, оставили бы снайпера, или не ушли… Поднимаюсь в рост и иду к немецкой обороне. В это время сзади слышу рёв моторов. Мои танки идут. Как и сказал, первыми лёгкие машины. Осторожно, выдерживая интервал метров в семьдесят. За грохотом моторов не слышно хруста льда, но видно, что толстый, поскольку малыши проходят спокойно. Номер «двадцать семь» перед самым берегом лихо газует и с разгона врезается в высоченный сугроб, окутываясь снежным облаком. Его примеру следуют остальные. Вот сукин сын! Машу ему рукой, останавливается.

— У тебя голова на плечах есть, Осатюк?

— Так, товарищу майор, лёд дэржить!

— Тебя — да. А остальные ребята пойдут? Ты своей лихостью всю его прочность сбил, теперь другой путь искать надо!

— Виноват, товарищ майор.

— Виноват. Эх, всыпал бы я тебе… Да ладно. Бери взвод, и давайте к немецким окопам, ждать всех там.

— Есть!

Подзываю Васятку.

— Товарищ красноармеец, обеспечьте мне связь с танками.

Через минуту разговариваю со оставшимися на той стороне реки. Первые пойдут «Т-34», по одному. Пока первый из них не потрогает гусеницами другой берег, следующий — не начинает движения. Последним двинется мой командирский, трёхголовый. Экипажи идут пешком сзади. В машинах — только водитель.

Головной танк осторожно, словно слепой, спускается на лёд. В последних лучах заходящего солнца вижу, как неожиданной искрой из-под гусеницы выстреливает фиолетовая молния лопнувшего куска льда. Мои кулаки сжимаются, но нет. Идёт. Идёт, родимый! Ура! Это пехота приветствует криками первую тяжёлую машину, пересекшую Волхов. Второй… Третий… Уже стемнело, поднялся ветер, закруживший позёмку по чистому льду. Все. Остался мой «двадцать восьмой». Перейдёт или нет? Вес у него самый большой, а гусеницы уже. Не выдерживаю и бегу на тот берег сам, размахивая руками. Ребята меня увидели и остановились.

— Стой! Стой!

— Что вы, товарищ командир?

— Стойте.

Уф! Немного отдышаться. Чуток лёгкие прихватило. Наконец резкий сухой кашель даёт знак, что можно говорить.

— Вылезай, Коля. И вы, ребята. Я сам поведу.

— Товарищ майор!

— Не спорь.

— Не доверяете?!

— Не в этом дело, Коля. Я тебе свою жизнь в бою доверяю. Здесь случай другой. Мне рисковать. Всё. Давай.

Мехвод нехотя вылезает через люк квадратной башенной коробки. Я занимаю его место. Переднюю дверку и крышку сверху — не закрываю. Сажусь на сиденье, устраиваюсь поудобнее. Ну, с Богом! Выжимаю фрикцион, третья передача. Гул бортовых двухрядок, визг ферродо и стали дисков сцепления. Давай! Чуть качнувшись на усиленных тележках, дракон трогается. Скорость нарастает, ну! Есть! По мгновенно изменившемуся звуку мотора и гусениц я понимаю, что танк идёт по льду. Матерь Божья! Всем телом ощущаю, как лёд начинает дышать… Он волной прогибается впереди, и наверное, так же вздымается позади, когда непосильная ноша уходит с его спины… Надо было на пятой! Мысль стучит в висках, но останавливаться нельзя! Мгновенно пойдёшь ко дну. Пот градом льётся по лицу, затекает в глаза, но его не смахнуть, руки намертво зажали рычаги. Давай, родимый! Давай! Довожу обороты «М-17Т» почти до максимума. До тысячи четырёхсот. Стрелки приборов бешено скачут, невзирая на сто литров смеси воды и гликоля в радиаторах температура двигателя угрожающе растёт. Но нельзя, ни на секунду нельзя сбавить скорость. Всё! Я чувствую, как машина начинает своё жуткое движение вниз… С гулким пушечным выстрелом лопается лёд, одна громадная льдина начинает подниматься, загораживая собой белый свет… Толчок, удар, сверкающие в свете внутреннего освещения осколки больно бьют меня по плечам и голове, но я двигаюсь вперёд, двигаюсь! Берег! Перебрался… Стоп… Меня вытаскивают из машины, что-то говорят, я не слышу. Бессмысленно улыбаюсь в ответ. Кто-то подносит флягу к губам. Глоток. Водка. Ледяной комок катится по пищеводу внутрь. Темнота…

— Товарищ майор, проснитесь.

— Ты, Коля? А как?

— Товарищ майор, всё нормально. Вы, наверное, нервы себе пережгли. Бывает такое.

— А почему я не утонул?

— Так это, товарищ командир, вы уже под самым берегом провалились. У него завсегда лёд тоньше. Ну а поскольку танк быстро шёл, то и выскочил.

— Ясно… А пехота где?

— Да вас ждёт. Командовать надо.

— У них же свой командир.

— Пропал их командир. Ночью медбрат пришёл. С того места, помните?

— Да.

— А командир вперёд вышел с комиссаром. Вот, только шапку и нашли.

— Твою ж мать!

Выбираюсь из-под брезента. Снаружи ярко светит солнце, щедро рассыпая зайчики по гладкой белой поверхности. Щурясь, осматриваюсь вокруг. Даже глаза немного режет. Ну, ладно.

— Ребята, а где медбрат? Давайте его сюда.

Через несколько минут появляется наш знакомый.

— Товарищ майор, по вашему приказанию…

— Вольно, рядовой. Говорите, одну шапку от командира нашли?

Боец мнётся, затем внезапно выпаливает:

— Так точно, товарищ майор. Шапку, и его самого, неподалёку.

— А почему не доложили сразу?

— Так это, товарищ майор, мёртвый он. И комиссар. Видать, водки перепили, да уснули. А мороз — он такой…

Понятно. Дальше объяснений не требуется. Нажрались, да уснули. Не зря говорят, что греться лучше чаем горячим. Собакам — собачья смерть. Что же, придётся принимать командование на себя, пока не прибудет замена из тыла. Кстати, надо бы сразу доложить, как и полагается, а то мало ли чего…

Не откладывая дела в долгий ящик приказываю связаться со штабом полка. Радист долго и безуспешно пытается вызвать «Ромашку», но толку чуть: одна несущая. Что за ерунда? Непонятно.

Ладно, делать нечего. Созываю командиров рот, те собираются через полчаса. Кошмар какой-то! Что за безалаберность? Неужели так тяжело пройти по траншее? Хотя, оказывается, траншей то и нет, так, отрыли в снегу ячейки. А немец, сволочь, снайперов рассадил по окрестностям, постреливают. За ночь пятеро убитых, двенадцать раненых. Но это не самое главное: замёрзло почти пятьдесят человек! Выясняется, что бойцов перед атакой двое суток держали в лесу, не пуская обогреться. Причём питались они сухим пайком! Закаляли, так сказать, приучали к морозам! Что за суки командуют!!![6] На улице мороз за тридцать, а они полуголодных, измученных людей в дом обогреться не пускают?! Настоящее вредительство, вот кого сажать надо и воспитывать, а не простых людей! Я просто поражён до глубины души, а величину моего возмущения даже выразить невозможно. И как прикажете наступать?! Это хорошо, что немцы ещё кое-какие блиндажи оставили, а то бы вымерз батальон полностью!

Слегка переведя дух и сосчитав про себя до десяти, пытаюсь выяснить, кто дал команду вывести боевое охранение на нейтральную полосу в самый холод, не позаботившись о более частой смене, причём в таком количестве. Поскольку все замёрзшие и оказались часовыми. И тут до меня доходит… Да ещё как! Это что получается? Всю ночь батальон был без охраны? Подходи спокойно и бери всех в ножи?! Вот действительно, в рубашке родился! Мехлиса на них нет, Льва Захарыча! Я то помню, как он в Финскую Войну нас в атаку водил, лично сидя за рычагами танка. И ведь не молодой мальчик уже! А идти против пушечных дотов на «Т-26» — всё равно, что с самолёта без парашюта прыгать! Эх, где же он сейчас то?

Делать нечего, высылаем разведку, благо нашлись лыжи, даже странно, а я тем временем приказываю организовать приготовление горячей пищи. Хватит! Довольно над людьми издеваться! Через час бойцы получают сваренный из концентратов суп и горячий чай. Послышался говорок, народ повеселел, немного ожил. Задымились самокрутки, кое откуда уже слышен смех. Да и мне на душе легче.

Ещё через полчаса возвращаются разведчики. Немцы от нас в пяти километрах. Заняли позиции возле железной дороги, ребят обстреляли, и они решили не рисковать и вернуться. Я не ругаюсь. Их можно понять. Только что из тыла, и этот вчерашний бой у них первый в жизни, и сразу такие потери. Главное, что я теперь знаю, где находятся враги, и теперь можно подумать о том, что делать дальше.

Сидеть на месте нам никто не позволит. И времени долго думать, тоже никто не даст. Прикидываю маршрут, сверяюсь с картой. Местность, кажется, проходима для танков.

Приказываю подготовиться к выступлению. Все начинают суетиться, готовясь к выходу. Тщательно подготавливают вещмешки, проверяют обувь, я же безуспешно пытаюсь связаться с полком. В наушниках только треск и помехи статики…

Танки идут первыми, пробивая дорогу пехоте. Народ всё-таки измучен. Мой «два-восемь» первый, следом более лёгкие машины. Скорость составляет где-то шесть-семь километров в час. В глубоком снегу особо не разгонишься, нос танка всё время нагребает настоящий бурун. Зато пехоте хорошо, после нас намного легче шагать по пробитой дороге. А вон и насыпь. Её хорошо видно в бинокль.

Будьте уверены, нас уже засекли. Сейчас начнут «приветствовать». И точно! Вспышка! Над головами с журчанием проходит первый снаряд и рвётся далеко позади. Пехота рассыпается и залегает, кое-где мелькают лопатки спешно окапывающихся бойцов, лаю команду мехводу и тот начинает вести машину зигзагами, насколько позволяет снег. Мы вместе со стрелками пулемётных башен пытаемся определить огневые точки врага. По нам в ответ бьют из четырёх пушек, правда, безуспешно, а затем в грохоте мотора появляются звенящие нотки — это стреляют из пулемёта.

— Есть! Засёк, товарищ майор!

— Отлично! Уходим!

Разворачиваю командирскую панораму и командую по ТПУ механику. Разворачиваться ни в коем случае нельзя — сразу влепят в корму бронебойным снарядом, а там у нас защита хиленькая. Двигатель ревёт от перегрузки, а я с ужасом думаю о том, чтобы не наехать на кого-нибудь из своих бойцов, закопавшихся в снегу…

Никаких карательных мер к группе не последовало. Не до того стало. Второго июня, через два дня после случившегося, начался генеральный штурм Севастополя. Тысячи снарядов, мин и бомб обрушились на обороняющихся. Сплошное облако пыли и дыма поднялось над позициями и городом. Но, как ни странно, особых потерь среди личного состава не было. Другое дело — техника и укрепления. Массивные снаряды сверхтяжёлой артиллерии крошили бетон. Выворачивали сложенные из камня доты и стационарные позиции береговых батарей наружу. Наступило, наконец, и время настоящей работы для специальной группы полковника Дзюбы…

Тридцать две машины строгой колонной шли по ослепительному крымскому небу, облитые ярким солнцем. Десять И-153 и двадцать два И-16. Перед ними была поставлена задача: обнаружить и подавить сверхдальнобойное орудие немцев с женским именем «Дора».[7] Двадцать второго июня, ровно через год после начала войны, этот монстр открыл огонь по батарее капитана Александера, для защиты которой и была выделена специальная авиагруппа в составе 109 самолётов всех типов…

Лучи крымского солнца били в глаза. Но машины шли вперёд. Владимир внимательно, несмотря на режущую боль и выступившие слёзы, вглядывался в горизонт. Немцы были очень сильны, и расслабиться означало смерть.

Пока лётчикам везло. На бреющем, прижимаясь к земле, советские ястребки мчались к засечённой звукометристами позиции. Основным признаком вражеской сверхпушки должна быть восьмиколейная железнодорожная магистраль, на которую при стрельбе и опиралась гигантская платформа…

Под крылом промелькнули позиции морской пехоты на Сапун-горе. Там шёл страшный бой: румыны в своих несуразных кепках и пилотках яростно лезли вверх по склонам, их поддерживали огнём артиллерийские самоходные установки фашистов. Почти всё было закрыто сплошной пеленой густого чёрного дыма, и глаз выхватывал в редких разрывах случайные картины сражения.

Тем временем, согласно имеющимся сведениям, приближалась позиция немецкого орудия. Ведущий группы, майор Киселев, покачал плоскостями из стороны в сторону, подавая знак «Внимание». Столяров глубоко вздохнул, вентилируя лёгкие. Наступала ВОЛНА. Он уже ощущал то самое, тёмное и звериное. Именно в эти минуты НАКАТА его зрение обострялось до такой степени, что капитан различал мельчайшие детали на земле с двухсотметровой высоты, предугадывал действия вражеских зениток и ловким манёвром оставлял противника в дураках. Но сейчас он страшно не хотел штурмовать пушку. Почему? Даже для него это было загадкой.

Есть! Вот она, гора, за которой должны быть немцы! И в это мгновение Столяров различил вдалеке непонятный аппарат с вращающимся над пилотом винтом. Странная машина спешила к земле. Вертикально! Лётчик потянул ручку управления на себя, вздымая самолёт ввысь, чтобы оттуда, в крутом пикировании сбросить бомбы на фашистов, как вдруг навстречу ему скользнули хищные тонкие тени «Фридрихов», «Bf-109F».

Дымные очереди пулемётов потянулись к советским самолётам. Крутанув головой, Владимир заметил, что и сзади, им в хвост заходят такие же стремительные силуэты с характерными обрубленными плоскостями. Резким рывком пилот закрутил свою «Чайку», разворачиваясь навстречу немцам. Исключительная маневренность биплана, помноженная на мощь мотора, помогла справиться с машиной. Он откинул большим пальцем с рукоятки управления алую предохранительную чеку и на мгновение зависнув в воздухе, поймал в прицел узкий лоб истребителя с прозрачным диском впереди. В этот момент немец открыл огонь — его кок озарился пламенем из ствола мотор-пушки.

— Держи ответ, скотина!

Залп из двух трофейных «MG-FF», стоявших на месте обычных для «И-153» «ШКАСов» был ужасен: снаряды вошли точно в центр, ударив по увеличенному коку. В разные стороны полетели обломки пропеллера, огрызки обшивки, блеснули на солнце вырванные ужасающей силой тротила шатуны из развороченного двигателя. Фашист словно споткнулся в воздухе, и, беспорядочно кувыркаясь, пошёл к земле, теряя в полёте плоскости. Пилот был убит на месте…

В этот момент мимо промчался наш «И-16», за которым спешил немецкий истребитель. «Мессершмит» поливал «ишака» из всего бортового оружия, словно из пожарного шланга. Наш лётчик швырял кургузую туполобую машину из стороны в сторону, пытаясь вывернуться из-под обстрела, но враг попался опытный, за доли секунды предугадывая все манёвры истребителя. Столяров моргнул, ослеплённый солнечным бликом, а когда его глаза открылись вновь, было уже поздно. «Ишак», пытаясь вывернуться, завис на мгновение на месте, и пушка ударила точно в левую плоскость, дробя нервюры и лонжероны. Крыло не выдержало и отвалилось. Прочь отлетели закрылки, отброшенные взрывом бензобака, из кабины вывалился пылающий комок, не могущий быть никем кроме пилота… Ещё один из «шестнадцатых», распуская пышный дымный хвост пошёл к земле. Вырос гриб взрыва на месте падения следующей машины…

— Где ребята?!

Эта мысль обожгла Столярова. Он лихорадочно обшаривал взглядом район боя, разыскивая своих ведомых.

— Чёрт! Где же они?!!

…Олега он заметил правее. Тот тянул повреждённую машину с разлохмаченным пулемётами хвостом к линии фронта. Сашка вертелся словно волчок, отстреливаясь одновременно от трёх «Густавов» и одного «Фридриха». Пока ему это удавалось, но результат уже был предрешён. А где остальные? Столяров не заметил, когда и куда все исчезли, оставив их тройку на съедение… Владимир закусил губу:

— Врёте, суки! Нас так просто не возьмёшь!

…Подстёгнутая всей мощью двигателя «Чайка» с нарисованным на борту силуэтом сопки, ворвалась в гущу немецких истребителей, уже празднующих победу. Биплан словно взорвался, когда его шесть стволов ударили по лениво отваливающему в сторону фашисту. Огненная стена была настолько плотной, что советский истребитель на мгновение как бы застыл в воздухе. А сталь, извергнутая из его оружия, уткнулась в «Мессершмит», и тот исчез в грязном шаре взрыва, из которого брызнули в разные стороны обломки дюраля и железа…

Лискович, не растерявшись, резко взмыл вверх, выходя на горку с разворотом. Только «И-153», да, пожалуй, древний «У-2» были способны на этот манёвр, когда машина разворачивалась в воздухе на месте, меняя направление полёта на сто восемьдесят градусов. В этот момент один из фашистов оказался в двадцати метрах от его самолёта, и ведомый не упустил своего шанса: огненная струя вырвалась из под днища «Чайки», оставляя за собой густой дымный, быстро расплывающийся в воздухе след. Затем уткнулась точно в фонарь сто девятого… Взрыв был воистину ужасен. Владимир едва справился с управлением, выводя машину из плоского штопора, но друг был спасён. Врубив форсаж, они парой рванули назад, к аэродрому. Немцам было не до преследования. Сразу два «Фридриха» пылало на земле, а оставшийся «Густав» был озабочен тем, как бы посадить истребитель с наполовину вырванным хвостом и огромной дырой в фюзеляже…

…Александр замахал рукой, привлекая внимание капитана. Тот качнул плоскостями в знак того, что понял. Внизу, на земле, за линией окопов стояла накренившаяся при аварийной посадке «Чайка» Олега. Оба лётчика заложили вираж и различили своего друга в окружении матросов. Лейтенант помахал рукой, показывая, что у него всё в порядке. Два «И-153» легли на прежний курс…

Курносые бипланы одновременно коснулись посадочной полосы, и, пропылив по ней, замерли на месте. Разъярённый, Столяров выпрыгнул из кабины, стукнул сапогами по плоскости и только тут обратил внимание, что в стороне от полосы стоит группа техников и молча смотрит в небо. К их машинам спешило только двое — его Семёныч, и Сашкин Пётр, молодой, но опытный сержант.

— Товарищ капитан, а где остальные?

— Как?! Я думал, они все уже здесь…

— Да нет никого, товарищ капитан. Вы — первые. И единственные…

— Власов сел в расположении пехоты. Скоро появится. Точно знаем. Видели, как двоих сбили… А больше — никого.

Вмешался Александр.

— Я видел, как ведущий на зенитный снаряд нарвался, только крылья в разные стороны. А ещё двое в гору вошли…

В этот момент к ним подбежали командир группы и комиссар.

— Столяров! Почему не докладываете?! Почему вернулись, не выполнив задания? И где остальные члены эскадрильи?!

Отшвырнув парашют, Владимир не выдержал и заорал в ответ:

— Где, спрашиваете?! Нет больше никого! Я видел, как троих сожгли, да Александр столько же! Ни один из нас не имел ни малейшего шанса пройти! Немцы свою дуру берегут, словно этого бесноватого фюрера! Что же вы наделали, командиры?! Что?! Они нас ждали, и всех, как ягнят, перерезали…

Он без сил опустился на горячую крымскую землю, словно сломавшись, и ударил по ней кулаком, в кровь разбивая руку. Хейфиц, с минуту помолчав, глухо произнёс:

— Вы наблюдали шестерых погибших?

— Да, товарищ комиссар.

— Звонили пехотинцы, Власова и Петренко сейчас привезут. Они целы. Шунков ранен. Его отправили в госпиталь. Наверное, эвакуируют на Большую Землю. Нашли Емельянова и Фролова. Оба мертвы. Остальные — пропали без вести…

Вечером в столовой было тихо. На столах стояли длинной чередой стаканы с водкой, наркомовскими ста граммами, накрытые густо посоленными горбушками чёрного хлеба. Двадцать семь стаканов. Двадцать семь человек. Двадцать семь лётчиков. Они погибли в бою, боевой задачи не выполнив…

Неделю безуспешно пытаемся преодолеть насыпь. Немцы зарылись здорово, и наши каждодневные атаки приводят только к напрасным потерям. Артиллерии — нет. Авиационной поддержки — нет. Даже сапёров и то не дали. Бойцы сами отрывают себе укрытия, строят блиндажи и дороги. Попытку обойтись стрелковыми ячейками я пресёк сразу на корню. Хватило с меня и лета сорок первого. Фрицы же не тупые, половину Европы завоевали, и только траншеи роют. И бойцу, если что, есть место укрыться, да и в случае атаки удобно маневрировать резервами, без лишних жертв обходиться. Так что, пришлось кое-кому втолковать, что к чему. Командира на пехоту так и не прислали. Точнее, слышал, что назначен и выехал в расположение, но лично ни разу не видел, где его носит, интересно? Хотелось бы посмотреть ему в глаза.

Со снабжением тоже плохо: то, что было с собой — уже съели. А насчёт пополнения запасов — глухо. Да и с боеприпасами не легче. Ничего не могу понять. А ещё прошёл страшный слух, что семьи тех, кто попал в плен, будут расстреливать. Вроде как приказ вышел ещё осенью, за номером 270. И будто бы товарищ Сталин его отказался подписывать, а генерал Жуков — подписал и велел строжайшим образом исполнять. Поэтому в тылу сейчас страшно… Та ещё сволочь этот Георгий Победоносец…

Железнодорожная насыпь, рубеж обороны немцев, превращена в настоящую крепость: через каждые тридцать метров — стрелковые ячейки. Через каждые сто-двести — доты и дзоты. В основном — пулемётные, но через две-три штуки — пушечные. Кроме того, они очень широко используют так называемые кочующие батареи: несколько орудий на механической тяге оперируют вдоль насыпи, и когда мы пытаемся в каком то месте пробить их оборону, на помощь защитникам приходят дополнительные пушки. Так что, всё это мне напоминает рассказы отца о Первой Мировой. Настоящий позиционный тупик. Средства обороны превосходят средства нападения. И что делать — непонятно. Без авиации нам насыпь не перейти. Только зря людей потеряем и технику. Хотя наша страна и большая, но если так воевать, то народу не хватит, а когда ещё новых солдат нарожают? И будет ли кому? Так что, настроение у меня тяжёлое. Тем более, что сегодня опять не привезли ничего, ни пищи, ни боеприпасов, ни топлива для моих танков.

Связываюсь по рации с полком, но бесполезно. Радист только и твердит в трубку, что командир занят, и велел не беспокоить. Взбешённый, я срываю с головы шлем и, взяв с собой двух бойцов, отправляюсь в тыл. Разбираться лично. За полем мы встаём на лыжи и размашистым шагом мчимся по дороге в деревню, где расположился штаб. Снег вкусно похрустывает под полозьями, морозец пощипывает щёки. Красиво, чёрт возьми! И тихо. Лишь время от времени долетает далёкое эхо разрыва, или дробь пулемётной очереди. В промёрзшем воздухе слышно далеко…

Перед закутанной снегом деревней до нас долетают звуки музыки. Не понял… В избе, занятой командиром — пьянка. Наяривает патефон, визг пьяных женщин, нестройный гул мужских голосов. Часовой пытается нас остановить, но летит в снег от удара кулака сержанта Коновалова, могучего сибиряка. Я вышибаю дверь и вваливаюсь в прокуренное чадное помещение.

Там бурное веселье: сам командир полка вместе с начальником штаба и заместителем по тылу сидят за заставленным закуской и бутылками со спиртным столом, вместе с ними несколько полуодетых, точнее, не до конца раздетых, мордастых девиц. При моём появлении они пытаются прикрыться, а подполковник с трудом фокусирует на мне расплывающийся взгляд.

— Э. Ты кто такой?

— Суки! Что же вы делаете?! У меня люди голодные, замёрзшие, в чистом поле под пулями сидят, а вы тут веселитесь?!

— А пошёл ты, под суд отдам, за оскорбление вышестоящего командира!

Это вмешивается зампотыл: личность известной национальности, с маслеными глазками и характерной носато-пейсатой внешностью.

— А тебя, гад, я сейчас на месте расстреляю, ясно? Где паёк?! Где топливо?! Где патроны?! Продал, сволочь?! Взять его!

Мои бойцы с удовольствием выкручивают ему руки и вытаскивают, в чём был, на улицу, на мороз, судя по доносящимся оттуда воплям, ребята отводят душу. Я тем временем выбиваю из руки командира полка невесть откуда взявшийся наган и решительно беру трубку полевого аппарата.

— Незабудка? Особый отдел армии мне. Срочно!

Слышно клацанье переключений, затем через несколько мгновений в трубке голос:

— Дежурный по отделу капитан Чередниченко. Слушаю.

— Майор Столяров, из второй ударной. Арестовал своей властью командира полка вместе с заместителем по тылу и штабом. Требую выезда спецгруппы для расследования…

Ещё пару минут объясняю, за что и по каким причинам. Мне приказывают ждать, особая группа уже выехала. Что мы и делаем.

Девиц загоняем в комнату, остальных — привязываем к стульям. До них так и не доходит, что к чему. Пытаются нам угрожать, пугают всевозможными карами, но к нашей великой радости, к приезду особистов протрезветь они не успевают.

Командует группой мой старый знакомый, Исаак Шпильман. Честно говоря, я даже доволен. Нет лишних расспросов, ненужных разговоров. Скотов грузят в кузов «ГАЗика», быстро протоколируют мои показания и бойцов, обещают вызвать для дачи показаний и вскоре уезжают.

Мы между тем идём на склад и получаем все, что нам так долго не выдавали. Точнее, пытаемся получить, поскольку сами склады полупусты. Очень много разворовано, а что-то вообще не доходило. Но, во всяком случае, возвращаемся не с пустыми руками: за нами тянутся четверо саней, до отказа набитых продуктами и боеприпасами.

Батальон встречает обоз чуть ли не рёвом радости. Немцы даже открывают огонь, решив, что начинается очередная атака. Но разобравшись, что русские кричат просто так, скоро утихают, а мы по ходам сообщения распределяем привезённое. Танковые экипажи полночи отмывают снаряды, но это не в тягость, а в радость. Ещё бы! Теперь можно и дать прикурить фрицам! Перестать экономить каждый выстрел!..

По-прежнему топчемся возле насыпи. Каждый день бесплодные атаки, в которых мы теряем людей и технику. У меня остались только моя машина и «тридцать четвёрки». Остальные танки сожгли немецкие зенитчики и кочующая батарея. В батальоне осталось человек пятьдесят. Остальные либо на поле, заносимые снегом, либо отправлены в тыл, в госпиталь. Еду опять не привозят. Как и боеприпасы. Ездил вновь разбираться, но зам по тылу просто открыл ворота и показал пустой сарай. Ничего не поступает. Совсем ничего. Хлеба выдают по сто грамм на человека. А уж остальное, что положено — только в мечтах. Что наверху думают? Если бы не трофейные немецкие блиндажи — давно бы вымерзли до последнего человека. А гансы хреновы, видно знают, что у нас с едой туго: вон на проволоку вывесили буханки хлеба и веселятся. Только и слышно: Рус, сдавайс. Рус, ходи плен, жрать путешь. Сволочи!..

Сегодня на душе стало повеселее. Пришло пополнение. Почти целый батальон. Правда, бойцы откуда то из Средней Азии, и поэтому к морозу жутко непривычные. Засели по землянкам и нос наружу лишний раз не высовывают. По-русски почти никто не говорит. Командиром у них капитан Прелепесов. Тоже из ихних. Ну, хоть понимает всё. Зовут его интересно — Утеп. А вот отчество мне и не выговорить, то ли Жансынбаевич, то ли — Амангельдыевич, одно слово — тоже. Их.

Заодно привезли и новый приказ. Что в нём — я знаю уже и без вскрытия пакета. Как всегда — вперёд, наступать! Цепью, на пулемёты, в надежде, что у немцев патроны кончаться раньше, чем у нас бойцы. Суки драные! Чем угрожать и пугать, лучше бы артподготовку провели! Так нет. Снаряды для них дороже, чем люди. Ещё бы — бабы есть, значит, новые люди будут. Зря, что ли, командиры, словно крысы по тылам прячутся? Разрываю бумагу, кидаю её в печку, всё чуток теплее.

Сегодня приказано начать штурм в двенадцать ноль-ноль. А вот это уже хуже: прибудет проверяющий из Штаба Фронта. Интересно, кто же из ЭТИХ осмелился? А, увидим. Может, хоть авиация в честь высокого гостя появится? Сверяем часы. До начала атаки — тридцать минут. Посылаю связных оповестить личный состав о предстоящем бое. Сам отправляюсь к танкам. Под днищами горят костры. А что делать? Иначе не заведёшь. Морозы же жуткие. В это время один из часовых окликает:

— Товарищ майор, там, сзади…

Оборачиваюсь и смотрю в бинокль. Далеко-далеко, за пределами попадания даже случайного снаряда на холме несколько автомобилей. Чувствуется, что там идёт суета. Взблёскивают стёкла оптики, в бинокль можно разглядеть суету возле машин. Приехали на представление, сволочи. Тут люди гибнуть будут, а им — развлечение!

Запускаем моторы. В баках последние литры бензина и солярки. Не знаю, хватит ли вернуться? Ну, будем надеяться… Вставляю в толстый ствол ракетницы огромный патрон. Выстрел! В небо взвивается красная ракета. Одновременно из окопов выскакивают красноармейцы. Странно, что немцы не стреляют. Не стреляют первые триста метров. Мы как раз успеваем взобраться на холм, когда их линия обороны словно взрывается: длинными очередями бьют пулемёты, от них не отстают остальные стрелки. Брустверы озаряются вспышками винтовочных выстрелов, вскоре в пальбу вплетается и голос автоматов. Наконец открывает огонь миномётная батарея. Жутко смотреть, как валятся на снег, нелепо взмахивая руками наступающие. Белая поверхность начинает окрашиваться кровью…

Но что это?! Я с ужасом вижу, как к упавшему солдату кидаются несколько его земляков, собираются в группу, и в этот момент прямо в толпу падает тяжёлая мина. Чёрное облако разрыва заволакивает всех, а когда рассеивается — возле воронки в нелепых позах лежат изломанные расшвырянные фигурки… Опять и опять! Что же они делают?! Идиоты! Неужели не соображают?!! Немцы уже догадались, что к чему, и как только собирается кучка солдат, накрывают её огнём…

В наушниках треск, а потом сквозь помехи прорывается голос командира одного из уцелевших танков:

— Товарищ майор! Я всё. Стал. Топливо кончилось.

— Немедленно оттащите машину назад, за склон! — Рявкаю в ТПУ приказ водителю, но в ответ слышу усталый голос:

— Всё, товарищ командир. Сейчас и мы встанем…

И точно! С последними словами двигатель дёргается и наступает зловещая тишина, разрываемая звуками вражеского огня… Что делать?!

— Из машины! Немедленно!

Скатываюсь по броне и валюсь в сугроб. Вот он! И точно: с переливчатым журчанием над головой проходит первый снаряд, второй. Вилка! Я ввинчиваюсь в сугроб, но разве снег может защитить от осколков? Взрыв! Меня приподнимает неведомая сила и с размаху швыряет на твёрдую землю. Голую промороженную поверхность, с которой взрывной волной смело пушистый покров. Как больно то, а?.. Сухой треск. Страшная боль. Я пытаюсь вздохнуть и не могу. Что-то с адской силой упирается мне в ребро, не давая наполнить лёгкие воздухом. Наконец, внутри обрывается какая то нить и я жадно глотаю воздух, и тут же сплёвываю его, потому что рот полон крови. Чьи то руки переворачивают не слушающееся хозяина тело на живот, упирают в колено. Больно! Что же вы делаете?! Но вот, я дышу, ДЫШУ! Невзирая на боль, на кровь, наполняющую рот при каждом вздохе, ДЫШУ…

Прихожу в себя от лёгкой качки. Перед глазами ясное звездное небо, затем возникает незнакомое лицо. Женское. А вернее — девичье.

— Очнулись, товарищ майор? Молчите. Отвечать не надо. У вас осколок в лёгком. В тыл едем. В санчасть.

Я пытаюсь приподняться на носилках, но бесполезно. Всё, словно ватное. Не повезло. Только из госпиталя вышел, месяца не прошло, и опять… Обидно…

После столь сокрушительного разгрома Дзюба словно сломался. Он потух, посерел лицом. Командование спецгруппой прикрытия принял комиссар Хейфиц, но однажды утром его нашли с отрезанной головой. Почерк был знакомый, татарский. Вообще они обнаглели в последние дни: неоднократно националисты нападали на отдельные группы солдат и матросов, совершали диверсии. Всех всколыхнул случай, когда эти сволочи вырезали целый госпиталь раненых.[8]

Столяров, впрочем, как и остальные лётчики, спал не раздеваясь, с верным маузером под подушкой и гранатой в сумке, подвешенной у изголовья.

А немцы продолжали давить… Через неделю после смерти политрука немецкая эскадрилья устроила налёт на аэродром, и разнесла в клочья уцелевшие машины. Пилоты остались безлошадными и без командира. Посовещавшись, все решили уходить в Севастополь. А ещё через два дня немцы с румынами окружили батарею Александера, израсходовавшую весь боезапас. Артиллеристы выпустили по врагу даже холостые заряды. Струя раскалённых газов, вырывавшаяся из трёхсот пяти миллиметровых стволов, могущих послать снаряд весом в 314 килограммов больше, чем на сорок километров, а именно — 45980 метров, сжигала попавших под выстрел немцев мгновенно, переворачивала самоходные мины «Голиаф», которыми фашисты пытались подорвать орудийные башни… Бои за форт «Максим Горький I», как батарея проходила на картах Манштейна, продолжались вплоть до 26 июня, пока фашисты не применили отравляющие газы против последних защитников, дравшихся в подземельях батареи Љ 30…

Погрузившись в чудом уцелевшие грузовики, лётчики и обслуживающий техперсонал двинулись в город. Наступило 27 июня 1942 года. В этот день командующий обороняющимися севастопольцами адмирал Ф. С. Октябрьский послал в Москву следующую телеграмму:

Этой телеграммой подлец обрекал на смерть тысячи и тысячи героически сражавшихся людей, верящих ему, заодно пугая Верховного Главнокомандующего угрозой своей сдачи в плен. А разве Сталину в это тяжелейшее время так было нужно, чтобы министр пропаганды Третьего Рейха, хромой Геббельс раструбил по всему миру, что в плен ДОБРОВОЛЬНО СДАЛИСЬ командующий Черноморским Флотом вместе со штабом? Но пока ещё никто из матросов и солдат, героически дравшихся на улицах морской столицы Крыма не знал об этой подлости, и дрался до последнего вздоха…

…Взрыв рванул точно под первой машиной. Капитан кубарем скатился с резко затормозившей при виде такого ужаса полуторки, одновременно ухватив за воротники пропотевших гимнастёрок обоих лейтенантов.

— То…

— Молчите, дураки. Это самоходка! Немцы здесь! Уходим!

Он кубарем покатился под обрыв, ко дну ущелья. Ведомые рванули за ним. А позади взметались к ярко голубым небесам клокочущие огненно-чёрные разрывы, летели в разные стороны борта, обломки кабин, исковерканные и целые человеческие тела…

Столяров с размаху шлёпнулся в протекающий по дну заросшего провала ручеёк, и жадно глотнув, осмотрелся. Метрах в ста впереди он заметил узкий чёрный провал пещеры.

— За мной!

Разбрызгивая воду, поскальзываясь на скользких камнях, все трое рванули к спасительному провалу. И вовремя! Едва заскочил бегущим последним Лискович, как в воду шлёпнулась немецкая «толкушка», а через мгновение ещё несколько. Прогрохотали взрывы, с визгом пролетели осколки, рикошетя от камня, затем простучало несколько очередей и одиночных выстрелов…

Лётчики, тяжело дыша, вглядывались в светлеющий выход, забившись как можно дальше. Олег, выплюнув набившийся в рот песок, процедил:

— Надеюсь, собак они сюда не пустят…

— Тише, накаркаешь! — Оборвал его Сашка.

Между тем стрельба стихла, а спустя несколько минут сверху донеслись дикие вопли, в которых не было ничего человеческого. Владимир до крови изгрыз руку, чтобы не выйти на помощь истязаемым и погибнуть так же, как они… Наконец, всё затихло. Когда-то белый проём входа уже синел быстрыми южными сумерками.

— У кого что есть?

На троих оказалось три пистолета, два ножа, компас, одна граната. Негусто, но жить было можно. После короткого совещания решили пройти вперёд по течению метров пятьсот, а потом выбраться наверх и пробираться в город…

Шли очень осторожно, изо всех сил стараясь не шуметь. Карабкаться в кромешной тьме тоже было нелегко, несколько раз пришлось спускаться почти до самого низа ущелья, а потом искать новую дорогу. Из-за этого лётчики оказались на месте разыгравшейся трагедии…

Шедший первым Александр вдруг обо что-то споткнулся и шёпотом выругался, на него рассерженным котом зашипел Олег. Но оба вдруг отскочили, словно ошпаренные, когда разглядели предмет, о который запнулся Власов. Это была отрезанная человеческая голова, с выпученными глазами.

— Это же Семёныч…

— Живым, видно, резали, сволочи…

Поодаль они нашли сваленные в кучу, словно мясные туши, освежёванных бойцов. Самым жутким было то, что двое ещё дышали… Ещё через сто метров трое наткнулись на груду иссечённого мяса, раньше бывшего людьми. Рядом валялась груда красноармейских книжек и удостоверений личности, которые Столяров сложил в свою полевую сумку…

Олег вытер рот рукавом. Его беспрестанно выворачивало наизнанку. Александр же в свете яркой луны казался совсем зелёным, но держался, хотя его и мотало из стороны в сторону. Глаза молодого лейтенанта остановились на одной точке. Словно на изваянии… Со стороны Столярова раздавался непонятный постороннему скрип, это скрипели стиснутые до боли зубы…

— Запомнили? Пошли…

И они пошли. Вдоль аккуратно выложенного вдоль обочины ряда мертвецов с отрезанными головами. Этим повезло — они попали в руки идущих вместе с немцами националистов-татар уже мёртвыми. И сраму не имели…

Только к первому июля лётчикам удалось выйти к городу. Всё это время они шли ночами, обходя стороной все населённые пункты. Не потому, что боялись. Просто там не было живых. Крымские татары вырезали всех русских и украинцев до последнего человека…

Трое заросших, оборванных людей стояли над обрывом Северной бухты, но было уже поздно — над Севастополем реяло красное полотнище со свастикой.

Время от времени из города доносились выстрелы, вздымались вверх дымные столбы разрывов. Вот возле Малахова Кургана, где пали в Крымскую войну все адмиралы, защищавшие город, вырос огромный столб огня, дыма и пыли. Это взорвались шестьдесят килограмм аммотола, доставленные танкеткой-торпедой «Голиаф» к баррикаде, за которой засели последние защитники Севастополя…

— Что делать будем, командир? — облизнул Олег запёкшиеся губы.

Владимир осмотрелся — далеко в стороне, в районе Херсонеса вздымался к небу густой чёрный дым. Он указал направление рукой.

— Пойдём туда. Наши там ещё бьются…

Ответом были молчаливые кивки головами…

Забившись в воронку, кое-как передневали до темноты, накрывшись вырванными взрывами кустиками с пожухлой травой. А когда взошла луна — пошли по кругу, обходя разрушенный до основания город. В Севастополе пылали пожары, постукивали отдалённые выстрелы карателей, расправляющихся с пленными. Иногда доносились отдалённые крики пьяных солдат вермахта, празднующих победу. А трое русских пилотов шли… И вышли к Херсонесу. Как раз, когда отваливал последний корабль.

Тысячи отчаявшихся людей, брошенных эвакуировавшимся на самолётах командованием, рванулись на пирс. Деревянные опоры не выдержали и рухнули, люди попадали в воду. Они тонули и захлёбывались, напрасно пытаясь выплыть, потому что сверху на них падали всё новые и новые несчастные… Катер, идущий перед транспортником, двигался прямо по виднеющимся над водой головам, оставляя за собой кровавое месиво иссечённых бронзовыми винтами тел. С бортов мателота стреляли по пытающимся ухватиться за деревянные борта гибнущим бойцам, выстрелы раздавались и с транспорта, до отказа забитого людьми в фуражках… А десятки и сотни машин, не брошенных своими водителями до последнего, торчали из воды, и черноморская волна весело перехлёстывала через их борта и кабины. Вся прибрежная полоса чернела от пролитого топлива. Разводы соляра, и плывущие по воде каски, вперемежку с распухшими телами в защитного цвета х\б. Эту картину капитан Столяров не забыл до самых последних дней…

— Бросили нас, сволочи! Бросили!

Какой-то красноармеец бросился к лётчикам, остервенело рванув гимнастёрку на груди.

— Бросили! Подыхать бросили!

Лейтенанты беспомощно смотрели на капитана. Тот нащупал в кармане табачную пыль, перемешанную с крошками сухарей.

— Эй, боец, табачку не найдётся?

Спокойный голос лётчика подействовал на бьющегося в истерике красноармейца, словно ведро воды. Автоматически тот извлёк из кармана кисет и протянул его Столярову.

— Спасибо. Смирно!

Боец вытянулся, но тут же опять начал закатывать глаза. Хлёсткая пощёчина отрезвила его.

— Фамилия, звание, откуда?

— Иванов Иван. Рядовой. Сто сорок вторая стрелковая бригада, товарищ капитан!

— Возьми себя в руки, боец! Видишь, не все командиры сволочи. Мы то — здесь…

Владимир наконец прикурил, сделал первую затяжку. Табак драл горло, но это было курево! С отвычки слегка закружилась голова. Выдохнув дым, капитан осмотрелся ещё раз, более внимательно.

— Слушай сюда, ребята. Приказывать я вам не могу, но думаю, что выбираться нужно нам самим. Нас тут действительно бросили. Подыхать. А я ещё пожить на этом свете намерен не один год. Так что, предлагаю озаботиться поиском транспортного средства. Это уж лучше, чем от татарских ножей подыхать как барану, или в лагере гнить. Кто — за?

Ответом был молчаливый кивок. Вдруг красноармеец спохватился.

— Постойте, товарищи командиры! Со мной тут сестрёнка есть, не могу её бросить. Надо взять. Не по-советски это будет.

— Скажи уж лучше правду, боец. Не — по мужски…

Белые облупленные потолки. Крашеные зелёным стены. Обыкновенная масляная краска. Это — Подмосковье. Где? Точно и не знаю. При малейшем мысленном усилии на меня нападает тошнота. Тяжёлое сотрясение мозга, как сказал врач. Так что, лежу, словно растение, тупо глядя в потолок. В моей палате только тяжёлораненые. Чёрт, опять сестра утку не вынесла. Попахивает… Ладно. Ругаться я всё равно не могу. Рёбра болят жутко. Ещё бы! Оскольчатый перелом. Ну, отделался, можно сказать, лёгким испугом. Главное, лёгкое не проткнуто. А кости — срастутся. Месяц, максимум два, и я опять на ногах.

Самое невыносимое то, что со мной лежат те, у кого шансов на выздоровление — ноль. А то и отрицательный процент. Они это знают, и перестали бороться за свою жизнь. Тоже лежат молча. И умирают. Если бы только эти люди знали, как на меня действует эта их безнадёжность, которая ощущается просто физически! Как мне тяжело! Но на все мои просьбы главврач отвечает отказом, хотя мне и известно, что я-то выживу. Говорят, что свободных мест нет, а у нас палата тихая. Все УЖЕ молчат. Смирились. В других отделениях шумно, крики, стоны. А мне нужен полный покой и тишина… Эх, тишина!

Сосед слева тоже танкист. Машина получила болванку в бак, ожоги пятидесяти процентов тела. Круглые сутки ему колют морфий. В забытьи он страшно скрипит зубами. Кажется, что они сейчас не выдержат и рассыплются мелкими кусочками…

Сосед справа. Обрубок. Нарвался на мину. Оторвало ноги, посекло осколками. Пока довезли — гангрена. Четыре ампутации, и всё без толку. Вначале ноги, потом — руки отрезали по локти. Затем — по плечи. Когда его переодевают, то видно, что багровая чернота уже перевалила на грудь. Как он до сих пор жив — непонятно…

У окна — лётчик. Спасал машину, двигатель сорвало с места, ноги раздробило начисто, да ещё просидел в кабине, пока не выдернули. На морозе тридцать градусов меньше нуля. Результат — ждут, что эту ночь он не переживёт.

У двери лежит водолаз. Как он сюда попал, в Подмосковье, вообще непонятно. Жуткая кессонка. Страшная вещь! Когда азот в крови вскипает при резком подъёме и рвёт сосуды в клочья. Рассказывали, что парень пытался спасти нашу подлодку, затонувшую от мины. Да начался налёт, и его выбросило взрывом на поверхность…

Ещё у одного — газовая гангрена. Запах — жуткий. Живот раздут до невозможности, и весь зелёно-синего цвета. А сам — худющий, один скелет. Пищу уже не принимает, на одной глюкозе держится.

Такая вот у меня палата. Всем, кроме меня, беспрерывно колют морфий, последняя попытка облегчить страдания несчастных. Эх, война, война! Сколько горя ты принесла нам, моему народу, лично мне? Даже и представить невозможно…

Вчера политрук приходил, читал нам про деревню Петрищево и партизанку Зою Космодемьянскую. Совсем ещё ребёнок, нецелованная, наверно даже. А как над ней измывались?! И казнили лютой смертью. Товарищ Сталин даже приказ издал: солдат из части, казнившей героиню, в плен не брать! Одобряю! Только так и следует поступать с такими зверьми! Вспоминаю, как выходили из окружения, и фашисты жгли живьём солдат-евреев… Каково это, гореть заживо? Меня ещё Бог миловал… Чу, суета какая то. Мои сопалатники в отключке, им пятнадцать минут как очередную дозу дурмана вкатили, а там, за дверями, беготня, шум. Звенит что-то…

Дверь открывается, и в палату входит до боли знакомое лицо. Я пытаюсь подняться, но жуткий приступ дурноты укладывает меня обратно. С трудом удерживаю внутри себя подкативший к горлу ком. Это Лев Захарович. Мехлис. Бывший председатель комиссии партийного контроля. Ныне — представитель Ставки Верховного Командования. Он смотрит на меня, и на его лице так-же проявляется узнавание.

— Столяров? Ты?!

— Я, Лев Захарович.

С трудом выталкиваю из себя слова. Врач что-то шепчет ему на ухо, но я слушаю. И держу этот сгусток, рвущий меня изнутри. Держу изо всех сил. Комиссар подходит ко мне и берёт за руку.

— Плохо тебе, брат?

Киваю в ответ. На мгновение становиться легче, и я выдыхаю:

— Лев Захарович, переведите меня отсюда. В другое место. Здесь я умру.

Он сурово насупливает чёрные брови и смотрит на главврача своим знаменитым взором.

— Переведите Столярова в другую палату. Немедленно. При мне.

Начинается суматоха. Тут же появляются носилки, Мехлис сам помогает санитаркам перекатить моё непослушное тело на тонкий брезент, и идёт рядом со мной.

— Ты только держись, брат. Нам ещё рано помирать. Такие, как мы, ещё нужны…

…Стылая финская зима сорокового года. Мы топчемся на линии Маннергейма. Пехота лежит, зарывшись в землю, а когда мои танки пытаются прорваться в глубь укреплённой полосы, белофинны по подземным ходам пробиваются в тыл наступающим танкам и забрасывают нас бутылками с зажигательной смесью. Уже четыре машины пачкают бескрайнюю пронзительную голубизну неба тугими чёрными хвостами дымных столбов. А внутри бронированных громадин горят их экипажи…

Командир приданного нам батальона беспомощно разводит руками:

— Я не могу поднять бойцов, товарищ танкист! Они не слушаются.

Детский лепет. Это Красная Армия или что?! Внезапно появляется незнакомый комбриг в белом полушубке.

— Товарищи командиры, немедленно отведите свои части назад. За этот лесок. Приказ армейского комиссара первого ранга Мехлиса!

Этот приказ пехота выполняет охотно. А там нас уже ждут. Лев Захарович. Он не читает громких бессмысленно-трескучих речей.

— Кто командует танками?

— Комбат Столяров, товарищ Корпусной Комиссар.

Мехлис подходит к одному из немногих уцелевших «Т-26». В распахнутый люк на легендарную фигуру восторженно смотрит механик-водитель.

— Выйдите из танка, товарищ танкист.

Недоумевая, парнишка вылезает из машины, и я вижу, как Лев Захарович на глазах у всех занимает его место.

— За мной! В атаку!

Исчезает внутри, и через мгновение лёгкий танк срывается с места и мчится, вздымая буруны снега вниз, к укреплениям белофиннов.

— За Комиссаром! Вперёд!..

Мы выполнили задачу. Прорвали предполье и уткнулись в основную линию. Тогда я подставил борт своего «двадцать восьмого», спасая Мехлиса от противотанковой пушки. Нам повезло. Экипаж остался жив. Лев Захарович этого не забыл…

— Держись, брат. Нам ещё рано помирать. Нам ещё фашиста разбить надо…

Меня вносят в отдельную палату, неизвестным чудом появившуюся в переполненном госпитале. Лев Захарович садиться рядом с моей кроватью, где чистейшее бельё прямо таки хрустит под моим телом.

— Знаешь, брат… Меня Верховный вызывал. По поводу Крыма. Там был кошмар…

Он тяжело молчит.

— Я никогда не видел такой подлости по отношению к людям. Козлов сидел за сто километров от фронта и гнал бойцов на убой. Пополнение с Кавказа вообще воевать отказывалось. Я у Сталина лично славян просил. Эх, были бы у меня такие бойцы как ты — ни за что бы не сдали ни Керчь, ни Феодосию. Уложили бы Манштейна и всю его кампанию. А теперь меня стрелочником сделали. Обидно, понимаешь!

Внезапно у него прорезается неистребимый еврейский акцент. Когда Лев Захарович волнуется, то это бывает. Хотя обычно разговаривает очень чисто. А сейчас видно, что он искренне переживает.

— Знаешь, ЛЮДЕЙ жалко. Мы бросили их на смерть. Они нам верили, а мы их предали! Сколько же полегло! Сколько же их полегло…

Он достаёт из простого латунного портсигара папиросу и нервно закуривает. Табачный дымок щекочет мне ноздри.

— Лев Захарович, а можно и мне папироску?

Мехлис вынимает ещё одну, прикуривает и вставляет мне в зубы. Затем спохватывается.

— А можно тебе?

— Можно, Лев Захарович. Я то знаю, что мне можно, а что нет. Уж получше врачей…

Пыхтим табаком в унисон. Странно, рядом с этим человеком мне становится легче. Уже отступила на задний план дурнота. Может то, что я избавился от этой удушающей эманации, которая окружала меня в палате смертников, помогает?

— Ладно, Александр. Пора мне. Самолёт ждёт.

— А куда теперь, Лев Захарович?

— Назад, лечу, Саша. В Крым. Будем драться. Ну, бывай.

Он жмёт мне руку и выходит, похлопав на прощание по плечу. А мне хорошо. Я лежу, всё слегка плывёт перед глазами. Первая папироса за столько дней! Тем не менее, я слышу его громкий голос, раздающийся из коридора, пробивающийся из-за неплотно прикрытой двери.

— А за этого парня вы, главный врач, ЛИЧНО передо мной ответ держать будете, ясно? Проверю!..

Через час мне приносят поесть. Ужин на удивление обильный и вкусный. Не та бурда, которой нас кормили в палате смертников. И приносит её не та небритая личность в замызганном халате, а затянутая в подчёркивающие изгибы фигуры ушитую форму девица лет двадцати. Она суетливо сгружает тарелки мне на тумбочку и присаживается рядом. Зачем? А, понятно. Кормить собирается. Ну, что же. Пускай. Поухаживает немного. Молча жую. Чувствуется, что девочка прямо таки сгорает от любопытства, но деликатно молчит, ожидая пока я наемся. Наконец отваливаюсь на подушку. И начинается: она вертится передо мной, укладывая посуду на поднос, и так, и этак. Поправляет одеяло, ненароком касаясь тела тугой большой грудью. Я же усмехаюсь про себя: давай, подруга. Давай. Интересно, чья ты? ППЖ главврача или просто, дежурная подстилка начальника политотдела госпиталя? Наконец она не выдерживает и впрямую спрашивает:

— Товарищ майор, а откуда вы Льва Захаровича Мехлиса знаете?

— Папироску дай из тумбочки.

Она послушно ныряет в её недра и достаёт оттуда подарок комиссара — пачку «Казбека». Извлекает одну, умело продувает мундштук и прикурив от самодельной зажигалки вставляет мне в рот. Первая затяжка после еды самая вкусная. Я выдыхаю облачко дыма изо рта и, наконец, сжалившись, отвечаю:

— Служили мы с ним вместе. И воевали. В Финскую.

У неё округляются глаза и рот, девица торопливо кивает, затем, подхватив поднос, исчезает за дверью. Я же наслаждаюсь покоем. Как хорошо то, а?..

Через неделю приступы дурноты исчезают. Головокружение и темнота в глазах — тоже. Пошёл на поправку. Только вот переломы у меня так быстро не срастаются. Плохо. Видно, месяц минимум мне лежать здесь. До самого марта, а то и апреля. Ну, против своего организма не попрёшь…

У соседей через стенку завёлся музыкант. Каждый вечер, перед отбоем, красивый молодой голос поёт песни. Причём, хорошие песни, а не трескучие марши. Вот вчера пел, например, такую:

Красивая песня, душевная… А сегодня — вон какую:

Ну, точно парень оттуда, с Украины. Эх, был бы я ходячий, обязательно бы зашёл познакомиться. Но пока не могу. Сестричку попросить, что ли, чтобы привела солиста? Утром, после обхода прошу её познакомить с певцом. Та кивает в знак согласия и исчезает. Через минут пятнадцать вкатывают каталку с безногим парнем. Твою ж мать!!!

— Коля! Откуда ты?!

Сержант-санинструктор нашлась возле забитого до отказа продуктами «ГАЗ-АА». На трёх лётчиков из-под флотского берета глядели карие глаза.

— Дядя Ваня, кто это с тобой?

— Ой, дочка, бросили нас туточки. Вот, ребята думают, как им выбраться отсюда. И я к ним пристал. За тобой мы, дочка. Идёшь с нами?

От робкой улыбки у Владимира даже защемило сердце, безупречный овал лица, тонкий прямой нос, чуть припухлые губы, длинная коса пшеничных волос, достающая до форменного ремня. Её красота чем-то напоминала ему Венеру Боттичелли, репродукцию которой он видел в книгах отца… Невольно он вскинул руку к козырьку пропылённой фуражки и попытался щёлкнуть каблуками забывших ваксу разбитых сапог прямо на черноморском пляже:

— Капитан Столяров. Владимир. Со мной — мои ведомые.

— Лейтенант Лискович. Александр. Можно просто — Саша.

— Старший лейтенант Власов. Олег.

— Сержант Трубецкая. Анна.

Аннушка… Владимир мысленно произнёс её имя несколько раз про себя.

— Мы, товарищ сержант, собираемся на ту сторону. В кавказские порты. Вы — как?

— У вас есть лодка?

— Нет. Но я родом с Севера. И на лодке ходить умею… Так что шансы у нас есть.

Девушка молча протянула капитану листок бумаги, тот взял, развернул. Пробежав глазами, выругался и, смяв в кулаке, бросил на землю.

— Сволочи! Приказывают прорываться к партизанам. В Яйлинские горы. Вот уж, воистину сказано — на Руси две беды, дураки и дороги. Через татар, румын, немцев! Да проще сразу пулю в висок пустить. Меньше мучаться! Так что, предлагаю рвануть через море, как договаривались раньше. Кто «за» — кивните. Кто «против» — не надо.

Все четыре головы дружно подали знак согласия.

— Немцы сегодня вряд ли сунутся. Им ещё в Севастополе дел хватает. Так что, есть мысль пройтись по пляжу и посмотреть, что тут имеется. Александр, бери дядю Ваню, и налево. Олег — ты у нас мозгами пораскинь, что за плавсредство можно соорудить по быстрому. Встречаемся здесь.

— А я, товарищ капитан? Чем мне заняться? — Прозвенел мягкий грудной голос, от которого внутри Владимира всё вновь затрепетало.

— Мы, товарищ санинструктор, выходим из окружения уже почти две недели. Если честно, нам бы поесть чего…

Девушка молча кивнула и, откинув брезент, полезла в кузов, а Столяров двинулся по пляжу, внимательно осматриваясь. Люди собирались в кучки, что-то обсуждали, кричали. Хлопнул глухой пистолетный выстрел. Это кто-то свёл счёты с жизнью от отчаяния. В одном месте какой-то майор собирал людей, чтобы идти к партизанам в горы Яйлы.

— Марш самоубийц… — Пробурчал под нос лётчик и пошёл дальше…

У полуторки собрались уже к вечеру. Аннушка, дождавшись капитана, выставила на землю здоровенный казан с гречневой кашей, густо сдобренной тушёнкой. Глотая слюну, все с жадностью набросились на еду. Наконец, насытившись, приступили к обсуждению плана действий.

— Что нам скажет наш главный конструктор?

Олег солидно кашлянул.

— Можем плот построить. Из камер. Машин иностранных тут полно, брезента тоже хватает. Накачать побольше, затянуть брезентом с одной стороны, и готова лодка. Только вот, если стрелять будут, то сразу потопят…

— Выхода у нас нет. Либо — либо. Или вы тоже к нашим хотите?

Олег сразу замолчал. Он понял, на что намекал капитан.

— Александр?

— Можно. Только предлагаю больше плот сделать. Чтоб воды и продуктов с собой взять. За один день не доплывём ведь?

— Как ветер будет. Пойдём под парусом.

Владимир хлопнул по земле ладонью.

— Всё. Болтовня кончилась. За дело. Нужно штук тридцать камер и четыре борта от «ЗИСа». Они длиннее, и из досок. Дядя Ваня, Аня — запаситесь водой. Александр вам поможет. Там, метрах в двухстах, родничок есть. Олег — со мной. Пойдём колёса добывать. Да, когда воды наберёте — снимайте тент, шейте чехол для камер. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ капитан.

— За работу…

Владимир быстро спускал покрышку, затем при помощи Олега вспарывал толстый борт колеса и выдёргивал наружу камеру, благо брошенных машин хватало. У их «ГАЗ — АА» тоже кипела работа — двое оставшихся при свете разожжённого костра торопливо шили из тонкого авиационного брезента большой мешок. Дядя Ваня сколачивал каркас.

— Хватит, пожалуй. Давай помогать.

Столяров смахнул с лица пот и стал заправлять камеры в отсеки самодельного плавсредства. Через два часа, ближе к полуночи, плот, можно сказать, был готов.

— А парус? — Спохватилась девушка.

Капитан молча бросил на землю туго упакованный ранец — это был парашют, неизвестно как оказавшийся здесь.

— Под ним и поплывём. Готовы?

— Готовы.

— Грузимся.

Мужчины легко подхватили плот на плечи и понесли к воде. Послышался сочный шлепок брезентового днища по воде. Затем стали торопливо грузить припасы: два бидона с водой, столько же ящиков с консервами. Четыре самодельных весла, вырубленные дядей Ваней, оказавшимся мастером на все руки. Не забыли и мачту, сооружённую из раздвижной антенны армейской радиостанции, и, конечно, оружие. Его, брошенного за ненадобностью, а так же оставшегося от погибших в давке, было полно.

Владимир, наконец, разжился настоящими патронами к своему «маузеру» и подобрал новенький «ППД» с двумя запасными дисками. Нашлись и гранаты. А ещё — немецкий ножевой штык. Кто-то расстался с трофеем. Плоское лезвие лётчик приспособил по примеру брата в сапог. Кстати, форму они тоже сменили. Брошенного имущества было неимоверное количество, и найти себе сменное обмундирование и сапоги оказалось самым простым….

— Всё. Отходим. Бриз начинается. Попрыгали!

Все дружно перевалились через борт и, устроившись поудобнее, взяли в руки вёсла. Столяров с силой сделал первый гребок, за ним вразнобой заработали и остальные.

— Стоп! Так не пойдёт! Олег, Саша — на «раз», мы с дядей Ваней на «два». Аня, давай счёт.

— И раз, и два…

Плот медленно двинулся к выходу из херсонесской бухты. Капитан рассчитывал, что, выйдя из-под прикрытия берега, он сможет поставить парус и за темное время суток уйти подальше, чтобы их не было видно. А там, в море, уже сориентироваться по чудом уцелевшему компасу и взять курс к берегам Грузии.

Но жизнь вносит во все, даже самые лучшие, самые надёжные планы свои коррективы. Так и у них до рассвета удалось отойти от берега всего километров на пять. Как назло, на море царил мёртвый штиль, а на вёслах проплыть те немногие сотни километров которые отделяли новоиспечённых мореходов от цели — было почти невозможно. Хотя ещё до революции один из грузинских пловцов проплыл от Батуми до Сухуми. А может, наоборот. Но это был спортсмен, а лётчики были измотаны многодневным полуголодным переходом по вражеским тылам, и самое страшное — осознание того, что их бросили, что высокие начальники оставили столько людей на произвол судьбы, угнетало их больше всего…

Солнце пекло невыносимо. Лучи отражались от волн и слепили глаза. Мучила жажда. Пусть вода и была пока в достатке. Но, видя, как медленно их плот движется к цели, Владимир ограничил выдачу драгоценной жидкости, и теперь все страдали от сухости во рту и металлическом привкусе на языке.

— Спасибо союзникам за «студебеккер». А то на чём бы мы сейчас плыли?

— Смотрите!!!

Вдалеке показалась тёмная точка, медленно дрейфующая на волнах. Её несло прямо на их самодельное судёнышко. Примерно через час удалось разглядеть, что неизвестной точкой был большой ял. Но самое страшное, что над шлюпкой кружилась стая чаек… С криком они носились над ней, опускались внутрь и что-то клевали, кричали и дрались, сидя на бортах… Столяров понял, что это значило…

— Аня, отвернись, не смотри туда!..

Весь ял был залит кровью… Исклёванные жёлтыми клювами белоснежных чаек, на дне грудой лежали люди. Недвижимые. Мёртвые… Сашка ухватился за борт, и Олег перепрыгнул через борт… Затем вернулся назад, неся в руках небольшой анкерок с жидкостью. На его дне ещё что-то плескалось. В другой руке болталась кожаная офицерская сумка.

— Проверь, может, живые остались? — Глухо выдавил из себя капитан.

— Нет. Их похоже, из пулемёта расстреливали… В упор.

— Отчаливаем…

Когда страшная находка осталась далеко позади, Володя пошевелился. До этого все сидели, просто застыв на месте.

— Так, четыре камеры по бортам разверните вентилем вниз. Если что — ныряем, и снизу воздух сосём.

Мужчины молча стали выполнять приказ. А капитан открыл планшет. Первое, что он увидел, это карта. Торопливо сориентировавшись по солнцу и часам, нашёл примерное место их нахождения.

— У меня новости, и неплохие. Если верить расчётам, то мы сейчас находимся на траверзе Феодосии.

— Что?

— Напротив Феодосии. Если опускаться от неё вниз по карте, то мы как раз напротив.

— И что это нам даёт, товарищ капитан?

— Это значит, что половину пути мы проделали… По такому случаю разрешаю по дополнительной кружке воды!

Обычная вода… Она льётся с неба. Течёт по земле. Мы не обращаем на неё особого внимания. А вы пробовали хотя бы один день не пить? Вообще? Не есть супа, ничего жидкого, только кусок сухаря, и стакан воды за весь день, да ещё при жаре в тридцать градусов? Попробуйте… Хотя бы один день…

Капитан ошибался. На самом деле их отнесло назад, к Севастополю…

— Смотрите — корабль!

— Корабль!

— Ура!!!

Столяров поднялся во весь рост. Хоть это было нелегко на мягком брезенте, вдавливающемся под ногами, но ему это удалось. На неизвестном судне тоже заметили путешественников и резко изменили курс. У носа вырос белый бурун, и корабль стал быстро набирать скорость.

— Торпедный катер! Нас сейчас спасут!

— Все за борт! Быстрее! Под плот и дышать из камер! Аня, оставайся здесь и ничего не бойся! Ну же!

Подхватив оружие мужчины перевалились через борт и скрылись под водой. Через мгновение на поверхности стали появляться пузырьки от их дыхания. Владимир, прячась за бортом, тихо шептал:

— Анечка, солнышко, ты прикинься, что одна тут. Это фашисты. Наверняка они захотят, ну, сама понимаешь. Но ты не бойся. Мы тебя в обиду не дадим. Это — единственный шанс на спасение.

Девушка молча кивала…

Остроносый «Люрсен»[9] сбавил ход. Там разглядели в бинокль, что на плавучке кроме одной женщины никого нет. Столяров рассчитал верно — немцы захотели поразвлечься… Под водой было слышно очень хорошо. Вначале буханье винтов, затем всё стихло. Только стучал двигатель на холостых оборотах. Затем команды на немецком языке, слабое Анино «не понимаю», «спасите»… Шлёпнулась верёвка об воду, донёсся смех матросов, впрочем, не смех. Смехом это назвать было нельзя. Скорее — гогот. Животный, не оставляющий никаких сомнений в судьбе девушки… Немцы уже не сомневались, что русская санитарка одна…

Откуда только силы взялись: ухватившись за свисающий с борта канат, Владимир буквально вылетел из воды и оказался на палубе. Покатился в сторону сбитый ударом в челюсть длинный немец в трусах, захлебнулся кровью второй, пытаясь выдернуть штык из горла. Капитан перекатился и снял выстрелом из «маузера» в живот пулемётчика. Треснул ответный выстрел из карабина — мимо! Пуля взвизгнула, отрикошетив от стойки торпедного аппарата. Хлопнули два выстрела из нашего «нагана». Дядя Ваня разрядил диск своего «ППД» прямо сквозь козырёк рубки, и со стоном свалился на палубу — из люка ему выстрелили прямо в живот…

Сашка потянулся к гранате, но Олег успел ухватить его за руку. Капитан подскочил к прямоугольному проёму и разразился очередью во всю обойму маузера. Когда выстрелы стихли, снизу раздался булькающий стон. Затем всё стихло.

— Аню на борт. Помогите дяде Ване. Осмотреть судно!..

Больше никого из немцев в живых не было. Едва девушка оказалась на катере, как бросилась к лежащему на палубе пожилому солдату.

— Дядя Ваня, не умирай! Дядя Ваня!

— Возьмите себя в руки, санинструктор! Окажите помощь раненому! — Прогремел голос Столярова. Только так он мог привести в себя девушку…

— Всё чисто, командир. Скинули их за борт.

— Карта есть?

— Да странная какая-то…

— Разберёмся.

Он склонился над прямоугольным сине-белым листом. Сашка не соврал. Карта и впрямь была непонятная. Для сухопутного человека. Но Столяров то им не был… Но самое страшное было отметкой на карте — до Севастополя всего двенадцать миль…

— Олег, к моторам. Дядю Ваню с Анной вниз. Сашка — за пулемёт! Выполнять!

— Кончился дядя Ваня…

— Всё равно — вниз! Чаек кормить им не буду!

Через несколько минут взревели моторы торпедного катера. Владимир стоял у штурвала, на этот раз он не ошибётся, и вскоре они минуют Новороссийск и высадятся у своих. Там судьба разделит его с Анной. После проверки в Особом отделе всех лётчиков отправят на другое место службы, а девушку определят в близлежащий госпиталь. Перед расставанием она долго прощалась со всеми, а когда на прощание поцеловала в щёку Столярова, то капитан ощутил, как тонкая девичья рука незаметно что-то сунула ему в карман гимнастёрки. Только в вагоне, выйдя покурить, Владимир прочитал маленькую записку — там был домашний адрес девушки, и короткое письмо: «Жду тебя, пиши»…

Это мой бывший механик-водитель. Ещё из первого экипажа. Меня когда под Августовым подбили, думал, что один уцелел, Ан нет. Вот и он нашёлся! Парень смотрит на меня, затем его лицо озаряется слабой улыбкой:

— Товарищ капитан!

— Уже майор.

— Извините, товарищ майор, не знал…

— Да ничего, Коля, ничего. На халате петлиц нет, откуда же ты знал? Как тут оказался-то?

Парень мрачнеет, затем начинает рассказывать…

После того, как в танк попали, он сумел распахнуть люк и вывалиться наружу. От ожогов потерял сознание, очнулся — уже в плену. Его наш врач лечил. А какое лечение? Лекарств — нет, еды — нет. С водой, и то туго… Но выжил. Месяц проболтался в лагерном лазарете, и выжил. Потом их повезли в глубь страны, на Запад. Заставили работать на каком-то заводе. Восстанавливали. Они обнаружили туннель, через который удалось сбежать. Попали к партизанам. Там воевал, как говорится, не за страх, а за совесть. Был опять ранен, вывезли самолётом на Большую Землю. Вылечили, и снова в бой. Он побоялся признаться, что танкист, назвался водителем, попал в автобат.[10] А потом, уже под Ленинградом, ехал за снарядами, да угодил под бомбёжку. Очнулся уже в санбате, и без ног. И уже четыре месяца по госпиталям кочует. Культи плохо заживают…

Страшно. Молодой парень, сколько ему? Двадцать вроде. А уже калека.

Николая увезли. А я лежу, курю папиросу за папиросой и смотрю в потолок. Сколько мне ещё лежать? Месяц? Два?..

…Начало марта. Меня, наконец, выписывают. Вручают предписание и я еду в Москву, в ГУБТ.[11] Там меня принимают, внимательно смотрят бумаги и выписывают направление… в Нижний Тагил. Удивлён до глубины души. И это ещё мягко сказано! Что я там забыл?! Выясняется, что еду я в «Танкоград». Место, где находится крупнейший в стране танкостроительный завод.

Получаю документы, добираюсь на трамвае до вокзала. Шагаю прямиком к военному коменданту вокзала. При виде моих грозных бумаг с множеством печатей и подписей подполковник пугается и вручает мне посадочный талон на литерный поезд, отправляющийся поздно вечером. С непроницаемым видом беру картонный прямоугольник и выхожу прочь. До отправления ещё почти пять часов. Чем бы заняться?

Вспоминаю, что в Москве живёт Алёна Пилькова, жена Валерия. Съездить, что ли, к ней в гости? Впрочем, неудобно. Она сейчас одна, без мужа. Что соседи потом Валерке напоют? Хотя хочется узнать, как с ним, что слышно? Ладно, на обратном пути, может, удастся…

Не отправиться ли мне на Красную Площадь, к Мавзолею? Сказано — сделано! И вот я шагаю по легендарной брусчатке… Лобное место. Именно здесь казнили крестьянских вожаков, поднявших восстание против царизма — Степана Разина, Емельяна Пугачева. Собор Василия Блаженного. Неземная красота витых куполов. Хоть и церковь, символ мракобесия, но построено! Какое-то благоговение переполняет меня. Благодарность к тем, давно умершим труженикам, возведшим такое чудо! И это всё хотели уничтожить?! «Правда» уже писала о планах Гитлера затопить Москву. Уничтожить всех жителей. Я горжусь, что и мне, одному среди многих, удалось помочь сорвать его людоедские планы! Не зря проливал кровь, дрался с фашистами, ведь это же Москва, Столица первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян!

Воздух густой. Весной пахнет. Снег уже ноздревато-серый, сложен в какие то кучки, ещё бы, весна по календарю. Да и по погоде. Скоро станет теплее, будет легче гнать коричневую чуму прочь из нашей страны. Как там писал карикатурист? Вроде: не бывать фашистской свинье в нашем советском огороде? Кажется так…

К моему сожалению, Мавзолей закрыт. Стоят часовые с винтовками «СВТ». Я постоял возле небольшой коричневой гранитной пирамидки, где покоится тело Великого Человека, поднявшего угнетённый народ на борьбу за светлое будущее. Затем пошёл прочь. Куда? А просто, побродить по Москве. Посмотреть на неё. Полюбоваться. Стоит наша столица, и стоять будет! Как бы не хотели фашисты и империалисты всего мира её стереть с лица земли, чтобы и памяти о ней не осталось. Науськивали Гитлера на нас, науськивали, а он им отомстил! За всё! Сперва Францию уничтожил, а потом и Англию в спину, можно сказать, пырнул. Теперь то Черчилль нас лучшими друзьями называет, чуть ли не спасителями всей Британии, а я ещё помню, как англичане нам ультиматум выдвигали! И авиаэскадрилью агитационную «Наш ответ Керзону», вторую тоже, так и назвали «Ультиматум». А ещё помню, как Максим Горький приезжал к нам в Мурманск. Мне как раз шестнадцать лет исполнилось…

И чего это меня на историю потянуло? А Москва изменилась. И хотя в небе по-прежнему аэростаты воздушного заграждения, но сам народ изменился. С лиц людей ушло выражение ожидания. Того, неуловимо страшного, ожидания решения своей судьбы, жить им, или умереть? Отстоят или неотстоят их город? Мне рассказывали, что восемнадцатого числа октября прошлого года рванули все Шариковы-Швондеры и прочие — соны, — аны, — вичи со своими подпевалами отсюда бегом, через шоссе Энтузиастов, колоннами. На машинах, вывозя наворованное у народа, утаенное от Комиссии Партийного Контроля. А простые люди остановили их и разогнали, заставили силой вернуться в Москву, а иначе бы сдали город. Чего им его защищать? Один товарищ Сталин не побежал, остался в Кремле. И не отдал врагам сердце страны![12]

С такими мыслями я бреду по Москве. Люди улыбаются мне, военные отдают честь. Может, зайти в ресторан? По аттестату я получил кучу денег… Но есть пока не хочется. Посмотрев на часы, с огорчением направляю свои стопы на вокзал. До поезда осталось чуть больше двух часов. Зато посмотрел город.

Едва приближаюсь к площади трёх вокзалов, как мимо мчится кортеж. Несколько чёрных «ЗиСов», пара «Эмок». Невольно замираю на тротуаре и отдаю честь. Автомобили пролетают мимо, затем вдруг берут к обочине и останавливаются. Из одной выходит лощёный офицер НКВД и направляется ко мне. За три шага переходит на строевой и, отдав честь, спрашивает:

— Товарищ Столяров?

— Так точно!

Лейтенант с облегчением улыбается неожиданно открытой улыбкой и продолжает:

— Вас просят пройти в машину.

Понятно, что там кто-то из очень высоких чинов, но на всякий случай я шёпотом переспрашиваю:

— А кто?

— Лев Захарович. Мехлис.

Вот это номер! Узнать на ходу, остановиться! Похоже, что он мой ангел-хранитель! Подхожу к «101-му», дверца уже предупредительно распахнута. Залезаю внутрь. Ну, ничего себе! В машине не только товарищ Мехлис, но и ещё один человек, известный всей стране, Лаврентий Павлович Берия! Лев Захарович долго трясёт мне руку в крепком рукопожатии, затем представляет:

— Знакомься, Лаврентий: это и есть тот самый Столяров, спаситель мой на Финской Войне. Себя подставил, но командира — защитил!

Берия неожиданным баском выдаёт:

— Ай, молодец! Коммунист?

— Так точно, товарищ Верховный Комиссар НКВД!

— Э, дорогой, просто давай: Лаврентий Палыч.

— Так точно, Лаврентий Палыч.

Берия улыбается, а затем вновь спрашивает:

— Танкист?

— Так точно, Лаврентий Палыч!

— На чём воевал?

— Вначале — на «Т-28», затем на «КВ» пересел.

— А где?

— Карелия, Особый Западный, Украина, Подмосковье, Мясной Бор.

Он мрачнеет.

— Сейчас там тяжело. Вот, понимаешь, хотим Мерецкова сменить, послать туда Власова. Слыхал?

— Слышать — слышал, Лаврентий Павлович, а воевать вместе — не пришлось.

— И ладно. Хороший командир. Обещающий. А сейчас, что в Москве делаешь?..

Не нравятся мне эти вопросики, да и совсем «товарищ НКВД» инициативу в разговоре перехватил. Льву Захаровичу слова вставить не даёт. Но с ТАКИМ человеком не поспоришь, и я послушно отвечаю на вопрос.

— Получил направление в Нижний Тагил. За новой машиной еду.

— Отлично! Слушай, Лев! Я тут голову ломаю, где мне проверенного человека взять, а ты его на дороге находишь. Давай Столярова твоего и отправим! Пускай он наш «КВ» показывает, а?

Мехлис довольно улыбается и кивает в знак согласия.

— Ты кадровый, Столяров?

— Так точно, Лаврентий Павлович! Училище «Чёрная Речка», под Ленинградом. Закончил перед Финской, в 1937-м.

— Совсем хорошо! Так что, майор Столяров, поедешь в Америку. Будешь янки наш могучий «КВ» представлять. А с документами я всё улажу.

Он опускает толстенное, сантиметров в пять стекло и знаком подзывает охранника, затем что-то быстро выдаёт по-грузински, тот кивает головой и убегает. Машина трогается, а Берия протягивает мне чёрную пачку папирос.

— Кури, майор. Такие папиросы сам товарищ Сталин курит.

Вот тебе и плюшки с маком! Откуда он знает, что я курю?! Вот уж, воистину: НКВД ВСЁ знает…

Меня привозят куда-то в лес, где за высоченным забором находится дача. Там уже сидят несколько ребят, моих коллег. Шестеро. Все с орденами, с медалями. Матёрые волки. Выясняю, что это орлы из бригады Катукова, их тоже выдернули с фронта. Будут «тридцать четвёрки» показывать. Ещё с нами должны быть механики и несколько инженеров из конструкторского бюро. Вроде, как сам Морозов должен быть…

Мы живём здесь уже неделю. Никаких сношений с внешним миром. Зато кормят — на убой. Даже апельсины дают! Вечером — кино. Сводки дают слушать. Мы с ребятами навёрстываем упущенное на фронтах. То есть, стараемся отоспаться и отмыться, благо во дворе шикарнейшая баня! По первому нашему желанию её топят, и мы сидим в парилке до одурения. А вчера приезжали парикмахеры и портные. Я после их визита в зеркало глянул и вначале себя не узнал. Вот что значит Мастера. Именно так. С большой буквы. Подождём форму. Какая она интересно будет? Ну уж думаю, не хуже чем та, что я к выпуску из училища до войны шил… Так и есть! Тончайший генеральский габардин! Сидит — словно влитая. А сапоги! Сроду такие не носил! Даже не представлял, что ТАКИЕ могут быть! Просто невесомые! А уж мягкие! Чистейший хром! Надел я все свои награды, эх, думаю, фотографию бы на память сделать… Когда я ещё таким красавцем буду? И на тебе, вечером-же приехал специалист, с настоящей немецкой «лейкой»! А уже утром карточки были. По три штуки каждому. Одну я сразу родителям в деревню послал, одну — брату. А третью — себе оставил. После нас в гражданской одежде фотографировали. Правда, сразу видно, что мы военные.

А ребята со мной — отличные! Мы когда немного в себя после войны пришли, такие посиделки организовали! Каждый вечер за столом сидим, схемы чертим, бои обсуждаем, тактику. Словом, времени зря не теряли!

Так вот и ждали.

В конце марта нас в вагон, и на Север. В Архангельск. Там уже нас танки ждали. Я как глянул — вот что значит эталонный образец! Мне бы машину ТАКОГО качества на фронте, я бы столько всего мог сделать…

Загрузили нас на транспортник, расположили в каютах, и двинули мы. По Северному тракту, так называемому. Тому самому, по которому союзники конвои с помощью гоняли. Мне-то что? Я человек рыбацкой породы. А моим напарникам туго поначалу пришлось. Первые дни в лёжку лежали, все зелёные. Только и торчали у бортов, море «пугали». А я посмеивался. Потом в себя пришли. Капитан глянул на меня — мол, никак свой, рыбак? Точно, отвечаю. Мурманчанин. Он обрадовался. Когда мимо Губы родной проходили — позвал. Любуйся, мол. И так мне сердце тут защемило… Ещё бы — родители мои совсем рядом, в горле залива, и не знают, что сын родной мимо них проходит… А конвой наш уже дальше на Север поворачивает. Подальше от Норвегии оккупированной. Эх, жизнь моя военная…

Товарные вагоны успокаивающе стучали на разболтанных за время войны стыках своими двумя осями. Высокие чугунные колёса с литыми спицами несли пополнение на Запад. В стандартной зелёной теплушке, на втором ярусе наскоро слепленных из не струганных горбылей нар, лежал капитан Владимир Столяров. Перед его глазами стоял начальник особого отдела, допрашивавший их после того, как они добрались до своих. С бледным узким лицом, не видящим солнца из-за ночной работы, с потной лысиной, окружённой остатками когда то курчавых волос, с характерным носом, он стучал кулаком по столу, требуя признаться в предательстве, пытался поймать на противоречиях. Даже давал прочитать полученные от друзей «признания» в измене. Владимир еле сдержался, чтобы не набить ему морду прямо в кабинете, понимая, что это будет для него смертью. Безоговорочной и почти мгновенной. Но помогло чудо. Чудо по имени Анна. Обеспокоенная его исчезновением, девушка, оказавшаяся, кстати, родственницей жены генерал-лейтенанта Малиновского, командующего Южным Фронтом, поспешила навести справки о пропавшем лётчике, и его быстро нашли. Приехал за ним в особый отдел личный адъютант Командующего, какой-то полковник. Тут же в кабинете приказал разжаловать «особняка», с отправкой в штрафные роты. А когда тот начал визжать, что тот не имеет права, и у него своё начальство, взбешённый адъютант просто вызвал своих охранников… И через пять минут «вредитель и предатель Родины» стёк по стене, словно то дерьмо на лопате, которым он, по сути, и являлся, хоть и был соотечественником Лаврентия Палыча. А Владимира поскорее запихнули в случайный попутный «Ли-2» и отправили от греха подальше в Россию. С Анной он так и не увиделся больше…

Капитан очнулся от дум — поезд резко залязгал сцепкой, замедляя ход. Послышались тревожные хриплые гудки паровоза. Кто-то заорал:

— Тревога! Воздух!

Пассажиры теплушки рванулись к выходу, благо было жарко, и двери стояли открытыми нараспашку. Владимир выпрыгнул и, попав на что-то мягкое, едва не упал, сзади пихнули в спину, и в общей куче лётчик покатился вниз по насыпи. Обожгла мысль: «Только бы подняться, а то затопчут!»… Тяжёлый удар обрушился на тело, а потом всё погасло…

Он очнулся от влаги, льющейся на лицо тонкой струйкой. Попытался спросить, что случилось, но губы его не слушались. Затем из серой пелены проявилось лицо в пилотке набекрень. Оно что-то говорило, но лётчик ничего не слышал. Затем прорвались неразборчивые звуки, постепенно сложившиеся в слова:

— Товарищ капитан, вы целы? Вы целы? Ответьте?

Во всём теле была жуткая слабость, но вот язык смог, наконец, вытолкнуть слова:

— Вроде цел… Сейчас немного полежу, и всё в порядке будет…

Боец с синими петлицами медицинской службы обрадовано закивал в ответ:

— Вы полежите, полежите, товарищ капитан. Всё равно — поезда нет. А я побегу, тут народу много побило, помочь надо…

— Вода есть, боец?

— Вот, пожалуйста, товарищ капитан…

Тепловатая вода была удивительно вкусной, и с каждым глотком прибавлялось сил. Оторвавшись от горлышка стеклянной фляги Владимир уже смог кивнуть головой.

— Идите, санинструктор. И, спасибо вам.

— Да что вы, товарищ капитан…

Минут через десять Столяров настолько пришёл в себя, что смог сесть, затем окинул взором панораму: на высокой насыпи догорали вагоны… Кое-где каркас теплушек даже оплавился, повиснув сосульками. Видно, жар был такой силы, что не выдержал и металл. Далеко впереди виднелись остатки паровоза. Его котёл валялся поодаль, на рельсах неведомым путём устояли три ведущие оси и тендер. Вдоль путей бродило множество бойцов, слышалась ругань, стоны, всё было слишком хорошо знакомо.

Такую картину Владимир видел не раз в сорок первом, и в сорок втором опять же… Но порядка эшелон всё-же не потерял. Командиры явно уцелели, и команды рядовых красноармейцев укладывали убитых в аккуратную шеренгу, кто-то собирал их документы. Поодаль развернулся импровизированный медпункт, где оказывали помощь раненым.

Наконец капитан повернулся к своему вагону и не поверил собственным глазам — его не было, а теплушки перед и позади него превратились в сплошное месиво рваного металла и дерева. Прямое попадание! И фугаска килограмм под сто пятьдесят, если не больше! Наверное, осколки над головой прошли, а меня волной стукнуло… В рубашке родился! Верно матушка сказала… Вихрь мыслей в одно мгновение промчался в мозгу. С трудом лётчик поднялся на ноги — земля слегка покачивалась, затем он пошёл к голове состава, где удалось разглядеть группку военных в фуражках…

Чрез час подошёл следующий состав. Общими усилиями отремонтировали путь, похоронили убитых, и, рассадив всех по вагонам, двинулись дальше. Владимиру досталось место возле самой двери, поскольку местечки получше были заняты «старожилами». Но он не возражал — лучше плохо ехать, чем хорошо идти…

Победно гудя, окутавшись облаком пара, паровоз втащил свой состав на станцию, затем устало замер на месте.

— Из вагонов!

На большом здании вокзала красовалась надпись «Сталинград». Внизу виднелась огромная река, воспетая во всех русских, и не только, легендах и былинах, матушка Волга… В шумной привокзальной толпе капитан осмотрелся по сторонам, выискивая взглядом патруль. Наконец, заметив командира в сопровождении троих красноармейцев с винтовками, устремился к ним.

— Товарищ старший лейтенант, не подскажете, где мне найти военного коменданта?

— Ваши документы, товарищ капитан.

Лётчик послушно полез в нагрудный карман гимнастёрки за предписанием и удостоверением личности. Начальник патруля внимательно изучил документы и приложил руку к козырьку фуражки:

— С прибытием в Сталинград вас, товарищ капитан. А насчёт коменданта, то вам к нему не надо. Пойдёте на улицу Тракторную, там располагается представитель авиации фронта, к нему и обратитесь.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант. А где эта Тракторная, как до неё добраться?

— Сейчас поможем. Красноармеец Егоров!

— Я!

— Организуйте нам провожатых!

— Есть, товарищ командир!

Боец исчез в толпе, чтобы буквально через пять минут появиться вновь. Следом спешили четверо вооружённых рабочих. Самый старший из них по возрасту неумело козырнул, приложив руку к кепке:

— Старший рабочего патруля Семенчук!

— Товарищ Семенчук, нужно сопроводить товарища лётчика к месту службы, на Тракторную улицу.

— Понятно, товарищ командир. Идёмте, товарищ лётчик…

Владимир шагал по широким сталинградским улицам. Его удивило большое количество зелени на улицах, высокие кирпичные дома, но больше всего множество народу. В основном женщин и детей. Заметив, какими глазами лётчик смотрит вокруг, один из рабочих нехотя произнёс:

— Беженцы. Сюда-то добрались… А вот отсюда…

— Помалкивай, Коля. — Буркнул старший.

Дальше шли молча. Наконец добрались до трёхэтажного жёлтого здания, где размещался штаб авиации города, и капитана сдали с рук на руки. Рабочий патруль — дежурному командиру. Ещё через час Владимир ехал на роскошном ленд-лизовском «Форде-ГТА» в часть, располагавшуюся южнее Сталинграда. Он получил назначение в восьмую воздушную армию генерал-майора Хрюкина… Так прошёл день двадцать второе июля одна тысяча девятьсот сорок второго года для капитана Столярова…

— Товарищи лётчики, разрешите представить вам нового пилота — капитан Столяров, Владимир Николаевич. Воюет с первого дня войны. Прибыл к нам в часть вчера ночью. Назначен командиром третьего звена первой эскадрильи. Прошу любить и жаловать.

С такими словами обратился утром к завтракающему лётному составу командир 622-ого штурмового полка майор Землянский. Раздались приветствия, сержанты, которых среди принимающих пищу летчиков было большинство, не спеша, поднялись со своих мест, приветствуя старшего по званию. Затем все продолжили трапезу. Владимира сразу посадили за стол его подразделения, и он сразу принялся за густой наваристый борщ, расторопно поданный подавальщицей. Ели молча, приглядываясь друг к другу. После завтрака скомандовали построение, где командир поставил всем подразделениям полка задачи. Капитану повезло — его звено сегодня отдыхало. Он отметил про себя этот факт — его не послали в бой сразу, а дали время ознакомиться с обстановкой, с личным составом, с техникой. Значит, командир нормальный человек.

После построения к Владимиру подошёл высокий худой майор, оказавшийся заместителем командира по технической части и вооружению, чтобы показать и передать боевую машину пилоту. «Ил-2» оказался, как и ожидал Столяров, не новым, но в прекрасном состоянии. Вообще его удивило, что большинство лётчиков в эскадрилье оказались сержанты. Как-то не привык к этому. В Севастополе, например, в их особой группе все лётчики, все сто девять человек, были командирами Красной Армии, а тут… Впрочем, всё разъяснилось быстро — сделано это было по приказу Главкома, все пилоты из лётных школ теперь выпускались в сержантском звании.[13] Ознакомился капитан и с рядом других приказов, например, о вознаграждениях, о наказаниях, о новой форме денежных премий. Поскольку в окружённом гарнизоне большинство приказов до личного состава попросту не доводили в непонятных целях, похоже, что Октябрьский загодя готовил сдачу Севастополя…

Машины двоих ведомых были тоже не хуже, но выпуска другого завода, чем у него. Получив разрешение, Владимир запустил двигатель и проверил его работу — всё нормально. Познакомился с механиком, с оружейником, словом, со всей командой, обеспечивающей его вылеты. Затем переоделся в рабочий комбинезон и, вскрыв лючки машины, принялся за более тщательный осмотр.

Его опасения не подтвердились, машина была, во всяком случае — в гораздо лучшем состоянии, чем он ожидал. В этих приятных для него хлопотах пролетело время до обеда, после которого Столяров решил провести пробный вылет, вначале сам, затем в составе подчинённого ему подразделения, чтобы проверить уровень подготовки лётчиков своего звена…

Взревели двигатели, и, волнуя выгоревшую на ярком солнце траву, прибитую шасси штурмовиков, три самолёта пошли на взлёт. Владимир заранее предупредил ведомых, чтобы они повторяли его манёвры и никакой самодеятельности…

Взлёт прошёл нормально. По крайней мере, оторвались от земли без проблем, чётко заняли положенные по Уставу места. Нормально набрали высоту. А вот потом…

Боевой разворот оба сержанта не смогли произвести. Из оборонительного круга вылетели сразу, а про «ножницы», которыми в старом полку капитана уходили от немецких «Мессершмитов», они, похоже, даже не слышали. Коронный же трюк Владимира, резкий сброс скорости, когда «сто девятый» проскакивал вперёд и оказывался под огнём всего бортового оружия штурмовика, как рассказывали потом, даже у командира полка заставил открыться рот от изумления…

После посадки капитана встречали чуть ли не все свободные лётчики. Вот самолёт аккуратно приземлился на три точки, небольшой пробег, аккуратное заруливание, рёв двигателя замолкает. Открывается фонарь, лётчик вылезает на крыло и замирает в изумлении — его приветствуют бурными аплодисментами. Вперёд проталкивается огромный широкоплечий майор Землянский:

— Слушай, капитан, ошибся я, насчёт твоего звена! Слушай новый приказ — пойдёшь ко мне заместителем по боевой части! И не возражай! Место всё равно свободно, летать будешь больше прежнего, это я тебе гарантирую! Но чтобы через месяц у меня ВСЕ лётчики так летали! Понял?

— Так точно, товарищ майор, только…

— Что — только? — Навис над ним Землянский.

— Бензина хватит? Этому сидя на земле не научишься…

— Этого-то добра хватит! Не переживай…

А через три дня, двадцать седьмого июля немцы форсировали Дон и вышли на прямую дорогу к Сталинграду. Части Красной Армии пытались нанести контрудар, но он натолкнулся на прочную оборону врага и не увенчался успехом…

Говорят, что Чёрное море на самом деле зелёное. Южные моря — синие. А наши северные океаны — серые. Когда выходишь на судне в открытое пространство бескрайней воды — оно кажется свинцовым. Гладким в штиль, и почти чёрным, швыряющим ледяные брызги в шторм. Гигантские волны скрывают суда каравана друг от друга, и тебе кажется, что твоя скорлупка одна одинёшенька на белом свете, и вокруг ничего нет, кроме бездонной пучины. Могучая волна бьёт в нос судна, скрывая палубу под водой. Всё проваливается вниз, и сердце замирает на половине удара, ожидая, когда вода убежит в шпигаты и нос вновь вынырнет из-под водяного покрова. И сможет ли дотянуться до поверхности? Тому, кто никогда не испытал на себе шторм не зваться моряком…

… Через две недели мы ошвартовались в Ливерпуле. Нам удалось избегнуть немецких подлодок, проскочили и мимо глаз немецких лётчиков, базирующихся в Луостари и прочих норвежских аэродромах. И вот, наконец, Англия. Весь порт забит разнокалиберными кораблями всех видов и размеров. На небольших катерах гордо развевается военно-морской британский флаг «Юнион Джек». Оказывается, эти крохи тоже воюют. Быстроходные катера занимаются спасением английских лётчиков, сбитых над Ла-Маншем. Забрасывают отряды партизан в тыл к немцам, в оккупированную нацистами Францию. А ещё эти отважные ребята тралят мины. Самое страшное, что может попасться таким крохам.

Моряки сноровисто выгружают огромные ящики с танками из трюмов и грузят их на гигантские многоосные железнодорожные платформы. Мы, сопровождающие, садимся в легковые автомобили и следуем вдоль железной дороги по узкому извилистому шоссе. Нас везут на север, где мы перегрузимся на американские транспорты. Автомобили принадлежат Советскому посольству в Великобритании, так что водители наши ребята.

Проезжаем через Лондон. Досталось англичанам! Всюду следы бомбёжек. Но на лицах лондонцев не видно никакого уныния. Много вывесок, словно и нет войны. Зато за городом натыкаемся на суровые реалии — на всех перекрёстках баррикады из мешков с песком, стоят патрули, оборудованы пулемётные гнёзда. Это на случай десанта. Хотя сейчас, говорят, что угроза миновала, но бережёного Бог бережёт…

На небольшой станции садимся в поезд. Крохотный паровозик, надрываясь, тащит наш состав по зелёным полям и лугам, по тоннелям, по мостам. Купе совсем не такие как в СССР. Здесь у каждого свой вход. С улицы попадаешь прямо в небольшую комнатку, где стоят мягкие диваны и окно на полстены. Здорово, но, на мой взгляд, не очень удобно. Хотя — кому как. Проводник к нам не заглядывает, поскольку состав военный, и мы едем в гордом одиночестве. На станциях не останавливаемся, только на мгновения, когда меняют локомотив, и опять, в путь.

К вечеру мы уже в Глазго. Неизбежная суета погрузки, и вот снова в море. Тянется бескрайняя гладь Атлантики. Наш путь лежит через океан, в САСШ. Судно американское, как и весь конвой. Так их называют. У нас — караван. Множество гражданских кораблей в сопровождении военных. Эсминцы, крейсер, и даже один небольшой, по их меркам, авианосец. На это чудо смотрим, разинув рты, поскольку никогда таких раньше не видели. Громадный утюг, перевёрнутый кверху подошвой, с плоской палубы которого взлетают самолёты. Они непрерывно вьются в воздухе, оберегая нас от подводных лодок.

Немцы здесь свирепствуют. Наш штатный переводчик беседует с моряками, а те рассказывают жуткие истории о фашистах, которые топят всех и вся. Не обращая внимания на то, мирный это корабль или военный. Нам рассказывают историю «Лузитании»,[14] да и более близкие случаи.

Вечерами слушаем радио. Немцы всё время хвастаются победами. Их диктор словно лает, гавкает, будто дворовый пёс. Англичане — более мягко. Оказывается, что у них есть свои предатели. Нам дали послушать одного из них, которого все зовут «лорд Хау-Хау». А, всё равно мы по-английски не бельмеса. А вот в немецкой речи я с удивлением различил знакомые слова. Не зря, выходит, языком столько занимаюсь… Эх, Бригитта…

Кормёжка у янки ничего, сытная. Но абсолютно безвкусная. Жутко скучаем по хлебу. По нашему. По чёрному. У американцев то одни булки. Зато страшно кому сказать — на транспорте есть БАНЯ! Да ещё с горячей водой! Корабельная, конечно, но всё же БАНЯ! Здорово!

Моряки относятся к нам с уважением. Ещё бы! Союзники! Настучали Гитлеру под Москвой мы здорово. На весь мир прозвучало. А тут ещё по палубе их «Либерти» гуляют настоящие танковые асы. Все в орденах, а их так просто не дают. И награды эти заработаны в боях с теми самими «гуннами», которые всю Атлантику в страхе держат…

Всему хорошему приходит конец. И нашему путешествию тоже. Вот берега американские показались. За сто километров от порта в воздухе непрерывно барражируют истребители. Нам сказали, что «волчьи стаи» любят нападать тогда, когда моряки считают себя в безопасности, в территориальных водах Америки. А с самолётов их видно далеко, вот и отпугивают…

Швартуемся. Наши танки быстро выгружают на какой-то военной базе. Тут же ставят на платформы, нас — в классный вагон. Этот похож на наши составы. Во всяком случае, входов у него два, как и у нас. Гудок! Состав отправляется…

Америка напоминает нашу страну. Такая же большая. Едем почти двое суток. Кормят нас в ресторане на колёсах. Еда — средненькая, такая же безвкусная как на корабле.

Наконец приезжаем. В Абердин. Здесь находится танковый полигон американской армии. Сгружаем танки, затем едем в отведённые нам домики, небольшие строения, обшитые гофрированным металлом. Но внутри оказывается вполне прилично.

Вечером встречаемся с нашими представителями, прилетевшими самолётом из Владивостока. Получаем стандартную накачку вроде: За Родину, За Сталина, не посрамим, и тому подобное. А с утра принимаемся за работу. Проверяем танки, заводим двигатели. Американцы лазят по машинам, на вполне приличном русском задают разные вопросы. Едва успеваем отвечать. Единственное, что их не интересует — это размер моих трусов, пожалуй, а так — выспрашивают всё. Что можно и что нельзя. Но чувствуется, что наши машины их впечатлили. И весьма! Ещё бы! По сравнению с тем, что мы видим на полигоне наши красавцы…

— Что, тёзка, покажем американцам наши машинки?

— Да без проблем!

Я усаживаюсь в кресло механика-водителя поудобней, стопорю тяжёлую планку люка, оставляя его в открытом положении. Зубчатая рейка надёжно фиксирует массивную толстую броневую плиту. Из стоящей немного позади и сбоку тридцать четвёрки появляется кисть руки, складывающаяся в известную на всех языках фигуру одобрения — большой палец к небу. Вжимаю педаль сцепления в пол, рука открывает кран баллона с воздухом высокого давления. Короткое, почти мгновение шипение, медные трубки слегка вздрагивают, взвизгивает стартёр, и всё боевое отделение наполняет уверенное басовитое рычание мощного дизеля и грохот вентилятора. Давлю обеими руками на рычаг переключения передач, ощутимый щелчок, начинаю отпускать сцепление, есть! Махина «КВ» срывается с места. Жаль, что придётся глотать пыль, средний танк быстрее меня, конечно, но зато на моей машине БРОНЯ!..

Дистанция испытательного пробега небольшая по американским меркам. Всего двадцать пять миль, по-нашему — пятьдесят километров. Пока танк глотает километры, прикидываю, на сколько килограмм я похудею за такой путь. Получается немного, максимум на один обед, это радует, поскольку харчи у союзников не очень. С виду — загляденье, а на вкус — редкая гадость…

Десять миль. «КВ» ведёт себя на удивление прилично. По огороженному вешками пути идёт ровно, практически не напрягаясь. Торсионы подвески мягко попискивают, и ощущение будто танк плывёт… С удивлением замечаю, что дорога начинает меня убаюкивать, встряхиваюсь, затем выливаю на голову немного воды из фляги, это должно взбодрить, но к сожалению жидкость нагрелась и легче становится ненадолго. Ещё бы — на улице около тридцати градусов, если не больше…

Последние пять миль. Температура масла и вводы в норме, я встряхиваюсь, и тут, поднявшись на очередной холмик, вдруг замечаю у подножья расстеленную гусеницу, а красавицу тридцать четвёрку метрах в двадцати дальше. У её борта стоит бравый наш орёл, капитан Бессонов и расстроено что-то объясняет американскому сопровождающему. Лихо, с шиком торможу.

— Что случилось, тёзка?

— Да вот, чёрт, палец лопнул, ну и…

Молча захожу за корму «КВ», стаскиваю стальной трос с крюков и отдуваясь тащу к Сашке.

— Цепляй…

Через пять минут двигаем дальше. Осталось то всего три километра…[15]

Вечером нас приглашают в местный клуб. Неплохо у них это дело поставлено. В глухой пустыне — электричество, вода, телефон. Можно кино посмотреть, на танцы сходить. Делать нечего, отказаться никак нельзя, нас специально насчёт этого предупредили компетентные товарищи…

Отутюжив парадную форму и надев все свои награды, в сопровождении терпеливо нас дожидавшегося переводчика, шагаем по посыпанной мелким щебнем дорожке к горбатому, крытому рифлёным железом бараку, где размещается кинопередвижка. Публика в зале встречает советских солдат бурными аплодисментами. Даже неудобно как то… Наконец овации стихают, и мы занимаем места. Самые, к слову сказать, лучшие. Значит — уважают!.. Сеанс предваряется хроникой. Цветной, кстати. Насчёт этого у них хорошо. Бои в Азии, в Африке, бомбёжки Лондона. Ответные налёты американских ВВС на немцев. Вроде бы воюют, но как-то не так… Не вижу масштаба. У нас если в бой идут — так сто тысяч, а то и больше, а у них — тысяча в атаку двинулась, а шуму — словно десять миллионов. Раздувают, одним словом. Да и кто их сейчас долбит? Японцы? Это при царе они русских били, при гнилом самодержавии, а вот мы, люди страны Советов, настучали им так, что самураи на всю оставшуюся жизнь запомнили наверное… В голове всплывают строки Симонова:

И остаётся мыслишка, что видно американские солдаты так себе, если не могут с желтопузыми справиться…

После хроники показывали рисованное кино. Тоже цветное. Про маленькую мышку и большого, но глупого кота. Том и Джерри называется. Мышонок Джерри умный и хитрый. Вечно кота Тома в дураках оставляет, и устраивает ему «сладкую» жизнь. Даже жалко беднягу стало. Несчастное животное и кипятком обливали, и кости дробили, и утюгом голову плющили, и вилками всего истыкали. Садист этот мышь, однако. Настоящий эсэсовец! Не понравилось мне. Да и другим ребятам нашим. А вот кино интересное было. «Унесённые ветром». Про Гражданскую войну в Америке. Жаль только, что саму-то войну почти не показали, переводчик пытался перевести нам слова героев — да не очень удачно, мы товарища, в конце концов, сами попросили помолчать, чтобы не мешал остальным людям, сидящим в зале. Но некоторые сцены впечатлили: раненые на станции, например. Потом пожар в городе. Страшно. Но война — она красивой не бывает. Только в плохих повестях и агитационных фильмах…

Эскадрилья шла плотным строем. Задача была поставлена коротко — уничтожить вражескую переправу через Дон в районе Калача. Из сорока восьми машин на задание вылетело сорок, хотя это и было прямым нарушением приказа по фронту, гласившему, что штурмовики «Ил-2» выпускать группами не более одного звена…[16]

Самолёты выстроились растянутым строем, напоминавшим косую черту под углом к земле. Первым шёл Столяров. За ним — самые опытные летчики эскадрильи. Молодых пустили в середину строя. Владимир предупредил всех не один раз, что строжайшее соблюдение плана операции гарантирует её выполнение и возвращение всех машин домой, на аэродром без потерь…

Он взглянул на часы — время. До цели — около пяти минут полёта. Пора было начинать поворот. Качнув крыльями, чтобы привлечь внимание лётчиков, капитан слегка довернул самолёт и лёг на новый курс, почти перпендикулярный прежнему направлению полёта. Расстояние до сооружённых немцами мостов быстро сокращалось.

Владимир не доверял полученным от разведчиков сведениям о том, что воздушного прикрытия у такой важной для фашистов переправы не было. Хорошо изучив характер врага, он понимал, что этого просто не может быть, поэтому внимательно следил за воздухом. Три минуты. Двадцать километров до цели. Пора подниматься.

Блеснула в глаза извилистая полоса казачьего Дона. Ну, с Богом! Повинуясь взятой на себя ручке управления, штурмовик полез ввысь. Зашипела углекислота, поступающая в бензобаки, закрылись бронестворки масляного радиатора. Изменился звук работы мотора. Лётчик бросил короткий взгляд назад — строй не распался. Все шли плотно и чётко, как на параде. «Хоть бы молодые выдержали, не поддались азарту, не испугались зенитного огня…»

О, чёрт! Накаркал! Снизу словно потянулись толстые шерстяные верёвки — это прикрывающие переправу немецкие «Флак-системы»[17] открыли бешеный огонь. Ну, ребята, давайте! И, словно услышав мысли лётчика, шесть машин отделились от строя, вырываясь вперёд, затем, прибавив скорость, опустили носы. Под широкими плоскостями полыхнуло — это сорвались с направляющих ракеты, и ушли по направлению к вражеским батареям. Вверх рванулись сплошные огненные столбы ярко-оранжевого пламени, превращаясь у вершин в мазутно-чёрные полосы грязного дыма. Казалось, что это вырывались на волю тёмные души погибающих убийц, насильников и грабителей, пришедших с войной на родную землю… Короткий взгляд на часы, второй — вокруг. Чисто! Столяров навёл перекрестие прицела, совместив сетку на лобовом стекле с торчащей из капота мушкой, и нажал на гашетку: «Ил» словно споткнулся, когда ударили авиационные пушки и пулемёты из обеих плоскостей.

Огненные трассы вспороли гладь воды, быстро прочертили короткую дорожку водяных фонтанчиков и упёрлись в стандартные квадратные немецкие понтоны. В разные стороны полетели обломки металлических бортов, разорванных силой взрыва фугасных снарядов. Пули крыльевых «ШКАСов» разносили на куски идущую сплошной колонной пехоту. И вот он, миг сброса. Ощущается уже подсознательно. Рука давит кнопку бомбосбрасывателя, и вниз летят бомбы…

Высоченные водяные зелёные столбы, на мгновение подсвеченные изнутри адской силой тротила вырастают из широкой глади реки. Взметаются вверх доски, куски разорванных тел, изуродованное колесо противотанковой тридцатисемимиллиметровки…

Владимир резко дёрнул ручку на себя, выходя из пологого пикирования, и «Ильюшин» медленно, как-то величаво начал задирать свой нос. Горизонт чист, и можно оглянуться — идут, родимые! Идут! Ещё КАК идут!!! Один за одним, штурмовики выходили на позицию и вели шкальный огонь из всего оружия. Вниз сыпались бомбы всех калибров, от лёгких двухкилограммовок до «ФАБ — 100». Вода седого Дона просто кипела от осколков, вниз плыли куски непонятно чего, разорванные канаты змеями струились по поверхности, измочаленные до пушистости. Чудом уцелевшие враги безуспешно пытались выбраться на обрывистый берег, но руки бессильно скребли по спёкшейся от зноя глине.

Два штурмовика отделились от строя и прошли вдоль каждого из берегов, пресекая напрасные попытки немцев спастись… Пора уходить. Эх, ещё бы заходик! Но нет, сейчас на ближайшем вражеском аэродроме истребители уже прогазовывают моторы, суматошно машет флажками выпускающий. Ещё пять минут, и небо станет чёрным от фашистских крестов на плоскостях «мессершмитов», «фольгоре», «фалько» и прочей летающей нечисти, стащенной немцами со всей покорённой Европы… Надо уходить. Время! На высоту! Как можно выше, тогда можно будет прибавить к мощи моторов и силу земного притяжения…

Линия фронта. Ленты траншей, остатки разбитой техники, и трупы… Вся земля выжжена до черноты, изрыта воронками, образуя лунный пейзаж. Мелькают колонны беженцев под крылом, последние успевшие уйти до прихода немцев. Гурты эвакуируемого скота всех пород, от овец до волов и быков. Пылят колонны грузовиков, везущих фронту патроны, гранаты, снаряды. Ползут стальными лентами танковые колонны, устало маршируют коробки пехоты. Вот она, адская машина войны, беспрестанно находящаяся в движении. Ночью и днём. Молох, пожирающий тела и души, не делающий исключения ни для кого, не различающий, кто перед ним — женщина или мужчина, ребёнок или старик…

Последний взгляд вокруг — чисто. Владимир уже подсознательно ожидал нападения. Это немцы очень любили: напасть на садящуюся, потерявшую скорость машину, когда даже самый лучший в мире пилот уже ничего не может сделать. Спикировать сверху, из-под солнца. Расстрелять лётчика и самолёт на глазах у всех собравшихся, деморализуя слабых духом…

Обошлось. Сорок машин вышло — сорок вернулось. Садились, прикрывая друг друга. Капитан зашёл на полосу последним. Едва винт замер на месте, а он устало выбрался на плоскость, пройдя по прямоугольным крышкам зарядных лючков, как попал в медвежьи объятия Землянского:

— Ну, капитан! Ну, молоток! Нам уже доложили разведчики, что от переправы одни воспоминания! Разнесли к чёртовой бабушке! Я на тебя представление написал, к Звезде Героя. Вот вернётся комиссар из командировки — подпишет, и отправим наверх! Да за такое дело! Полк «гансов» на небо, и ни одной потери! Просто чудо какое-то!..

Владимир едва освободился от объятий и потянулся отдать честь, но майор остановил его руку.

— Слушай, Володя, просьбы, пожелания есть?

— Покурить бы…

— Ну, идём, сокол!..

Они вышли из капонира и расположились прямо на земле, под кудрявой берёзкой, трепещущей на ветру. Столяров жадно затягивался папиросой, ещё не отойдя от напряжения боя…

— Плохо сходили, товарищ майор. Плохо.

Землянский изумлённо смотрел на смертельно уставшего лётчика.

— Нет, с точки выполнения задания — нормально. Но, если честно — нам просто повезло… Будь там прикрытие с воздуха — машин тридцать бы точно потеряли… Растянулись на втором заходе, колонной пёрли назад. Если бы зенитки не подавили — они бы из нас решето сделали!

Командир полка прервал Столярова:

— Главное, задание выполнили. А остальное — дело наживное. Научатся…

Поздним вечером капитан сидел на лавочке возле землянки и курил. Боевые сто грамм, положенные ему после вылета, Владимир часто отдавал другим. Он никогда не пил, если на следующий день предстоял вылет. Даже такую малость. Предпочитал выменивать водку на табак. Вот курил он много и часто. Настроение было не очень, хотя, вроде, день прошёл удачно, без потерь среди своих, но вот брала за душу тоска. Вспоминались друзья — ведомые, Сашка с Олегом. Где они теперь, летают ли? Или уже сгорели в скоротечном бою? Что с братом, от которого с Нового Года нет никаких вестей… Как дела у родителей, у сестры… И Аннушка, оставшаяся на Кавказе…

Внезапно что-то зашуршало в высокой траве, и прямо под ноги выкатилось что-то непонятное и лохматое, ткнулось в ноги лётчика, затем зафыркало и свернулось в клубок. Мать честная! Да это же ёжик! Ещё молодой и глупый. Капитан, осторожно взяв животное на руки, опустил на колени. Умеючи и ёж не уколет. Клубок полежал, затем фыркнул и развернулся, переступил лапками по диагонали галифе.

— Эх, бедолага… И тебя война стронула. Ну, пойдём. Сахару дам…

Столяров лежал на кровати и слушал тихое поскрипывание зубов ёжика в темноте. Смешное ушастое создание с аппетитом хрустело сладким куском.

— Ладно, грызи. А я спать ложусь.

Повернулся на бок и неожиданно быстро заснул. Раньше, вернувшись из такого вылета, капитан обычно долго ворочался с боку на бок, курил одна за одной папиросы, иногда пил воду. А тут — раз, и всё…

Война, между тем, продолжалась своим чередом. Где-то из последних сил измотанные донельзя наши пехотинцы отстреливались последними патронами от горланящих «Розамунду» вражеских автоматчиков. В безымянной деревушке, находящейся в глубоком тылу, рыдала мать пятерых детей, получившая похоронку на своего мужа-кормильца…

Сидевший в огромном роскошном кабинете колченогий человечек удовлетворённо откинулся на спинку кожаного кресла и пробежал глазами написанное: «… у немцев нет никакого интереса в появлении второго фронта. Было бы неправильно с помощью немецкой пропаганды провоцировать вражескую сторону к его созданию высмеиванием или язвительностью в прессе. Наоборот, наши интересы требуют доказывать, что мы можем быть полезнее англичанам, чем русские, и что у нас в войне с Англией есть своё оправдание — их налёты на немецкие города…»

В это же время в Кремле покрытая рябинками рука с двумя жёлтыми пальцами заядлого курильщика вывела последние буквы подписи под новым приказом. Хозяин руки ещё раз взглянул тигровыми глазами на напечатанный текст: «… у нас уже нет преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить свою Родину… Ни шагу назад!..»

Чиркнула спичка, поджигая трубку. Иосиф Виссарионович окутался ароматным дымком «Герцеговины Флор» и задумался. Имеет ли он право отдавать такой приказ? Но судьба страны висит на волоске. Никогда ещё положение не было столь угрожающим. Ещё немного, и немцы прорвут фронт в десятке мест, захватят нефть Кавказа и Баку, и всё. Конец. Станет техника, застынут на аэродромах самолёты. И так вон крысы зашевелились: сдал Севастополь Октябрьский, спасая собственную шкуру, отправил в плен к фашистам девяносто пять тысяч советских людей, девяносто пять тысяч бойцов! А его сородичи Каганович и компания уговаривают его, пославшего обоих сыновей на фронт, простить Иуду… Нет! Сдали Ростов, отступили без приказа. Потом объясняли, что якобы избегали окружения… так что — имеет Вождь полное право издавать такие приказы. Имеет…

Каждый наш день плотно занят различными, как выражаются американцы, тестами. Тестируем мы наши танки. Разными способами и методами. Что только с ними не делают: и гоняют целыми днями по полигону, и запыление, и стрельбы, и рацию проверяют на разных режимах. А сейчас вот разбирают, чуть ли не по винтику.

Мы же собираемся в обратный путь. Обросли незаметно имуществом, сувенирами, всякими мелочами. Хорошо, что наше денежное довольствие, сто долларов в месяц, приходит аккуратно, без опозданий. Так что, нужды, в чём-либо, нет. Сегодня посиделки в баре. Прощальный, так сказать, вечер…

«Тридцатьчетвёрки» и «КВ» показали себя замечательно. Поломок, кроме лопнувшего гусеничного пальца нет. Но американцы не очень довольны. Вот и фильтр воздушный неудачный, по их мнению. Оптика никудышная. В чём я согласен с ними. Броня не очень качественная. Могли бы и получше сделать. Это уже инженерам нашим вопрос. Пушка понравилась. Дизель очень впечатлил. А рация — разочаровала. Словом замечаний набралось на два толстенных тома. И это только начало испытаний, которые продолжатся без нас.

О! Сигналят! Едем в город, который неподалёку от нашего полигона. Автомобили у союзников замечательные! Мягкие большие сиденья, мощные двигатели. Мы грузимся в два открытых авто и, придерживая фуражки, чтобы их не сорвало ветром, отправляемся в путь. Ехать около часа…

Даже не скажешь, что война идёт… Всюду вывески светятся, на улицах светло, словно день. Всё видно. Народу много. Да ещё сегодня суббота. Завтра выходной день, и завтра же мы едем домой, на Родину…

Машины тормозят возле огромного, украшенного множеством электрических щитов, здания. В его дверях исчезают стайки принаряженных девушек, солдаты, офицеры, гражданские. Женского пола, конечно, больше, но и мужчин много, такого как у нас, что ВСЕХ мужиков подчистую гребут — нет…

Чарли, наш постоянный переводчик, покупает билеты, и мы проходим через билетёров, оказываясь внутри громадного танцевального зала. Мать моя женщина! На сцене играет оркестр, завывают трубы разных видов, звенят струны гитар и прочих, стучит целая барабанная установка. Иначе эту груду барабанов всех видов и калибров не назовёшь! Да ещё висят тарелки вокруг. За ними даже барабанщика не видно. Народищу — тьма! И все танцуют. Я и так то не любитель красивых телодвижений, так они ещё и по-своему, по-американски двигаются. У нас совсем всё не так. Чарли машет рукой, увлекая нас дальше, и мы осторожно, чтобы не зацепить никого из пляшущих, пробираемся через зал к стойке питейной. Или разливочной, по нашему. Вежливый официант разливает напитки в крошечные стопки, мы благодарим и глотаем. Переводчик выжидающе смотрит на нас, а мы кривимся от неожиданной гадости. Ей богу, самый отвратный самогон намного лучше их виски!

— Слушай, Чарли, а водка у них есть? Обыкновенная наша водка?

Он быстро тарахтит, затем утвердительно кивает.

— Есть, йес!

— Давай нам лучше водки, а это пей сам.

Официант ставит новые крошечные рюмки и тянется с бутылкой «Московской», чтобы их наполнить, но наш бравый Бессонов перегибается через стойку и выхватывает из-под неё стакан. Правда, не гранёный, как у нас, но стакан! Жестом показывает наполнить сосуд. Глаза разливающего лезут на лоб, но он подчиняется, а палец Сашки аккуратно придерживает горлышко, чтобы оно не убралось раньше времени…

— Эх, жаль, что нет у них хлеба нашего…

Тянет он, затем выдыхает:

— За Победу! Будем жить!

И махом отправляет содержимое стакана в желудок, затем занюхивает обшлагом кителя, лезет в карман за папиросами. Щёлкает зажигалка, предупредительно протянутая стоящим с открытым ртом официантом, и капитан окутывается дымком «Казбека». Следует три глубокие затяжки, после чего изо рта у него вылетает фасонистый ряд колечек, и только после этого следует фраза:

— А что? Ничего! Водка, одно слово!

Бессонов усаживается на высокий стульчик возле прилавка, и тут вдруг раздаются бурные аплодисменты. Оказывается, спектакль с бутылкой привлёк целую кучу народа, собравшегося возле нас, тем более, незнакомые мундиры и сапоги. ТАКОГО, голову даю, американцы ещё не видели!

— Рашен, браво!

— О кей, рашен!

— Сталин, браво!

— Виктори!

И тому подобное…

Уезжаем назад уже глубокой ночью, провожаемые чуть ли не всеми собравшимися в зале. Сашка курит, затем брякает:

— Эх, хороший же народ эти американцы! Повезло, что они наши союзники!..

В посольстве узнаётся неприятная новость: немцы в хлам раздербанили конвой «PQ-17», и Черчилль приостановил отправку следующих караванов. Так что добираться будем по новому пути. Через Аляску на Чукотку, вместе с нашими самолётами. Точнее, не нашими, а американскими, переданными нам по ленд-лизу. А там уже опять же транспортом до Москвы…

Фербенкс. Крошечный посёлок с огромным аэродромом. Мы вываливаемся из «Дугласа» на заснеженное поле. Хорошо, что взяли с собой полушубки и шапки. В руках нашего командира опечатанный чемодан с копией испытательного отчёта. Остальные тащат свои вещи. Нас уже ждут. Едва успеваем отлить на дорогу, как всех распихивают по одиночке в истребители, и не успев ещё толком ничего сообразить мы оказываемся в воздухе…

Лететь в фюзеляже неудобно и неуютно. Гремит мотор, трясёт. А самое главное — ничего не видно. Под тобой ходят тросы, двигаются тяги, а самое главное, что ноги в этот чёртов движок упираются, и внутри тебя всё дрожит, словно студень! Ну, не могли эти союзнички мотор как все нормальные люди спереди поставить! И места было бы больше, и лететь не в пример удобнее… Вскоре мне всё становится безразлично кроме жуткого холода и тряски. С нетерпением смотрю на стрелки подаренных нам командованием американского полигона часов. Они светятся в темноте, но кажется, будто стоят на месте. Секундная стрелка чуть подрагивает, а минутная и часовая вообще застыли…

Толчок, удар, меня подбрасывает и ударяет о крышу фюзеляжа, затем швыряет от стенки к стенке. Наконец благословенная тишина, слышен молодой задорный голос:

— Эй, вынимайте пассажира скорее, жив ли он там?

Я пытаюсь подать голос, но занемевшие губы совсем не слушаются…

Прихожу в себя в жарко натопленной избе. Все суставы ломит и колет иголками, шея вообще не двигается, но язык ворочается.

— Прибыли?

— Так точно, товарищ майор!

— Вечером придёт самолёт за вашей командой, полетите в Москву.

— А на фронте как?

— Наступление началось, товарищ майор! Под Харьковом…

— Под Харьковом? А под Ленинградом что? Что про Волховский фронт слышно?

— Так это, товарищ майор, нет такого фронта. Объединили их. Теперь у нас один — Ленинградский фронт. По радио передавали…

Ошеломлённый услышанным, сижу в избе на краю аэродрома. Здесь расположен пункт обогрева и столовая для лётчиков. Наша, то есть, доставившая нас на Родину эскадрилья, уже улетела. На подлёте новая. А ещё через два часа прилетит бомбардировщик. Скорее бы…

Интересно, куда меня направят? Назад, под Ленинград, или ещё куда? Впрочем, не мне это решать. Наше дело военное, как там в песне? «Дан приказ ему на Запад»… Разберутся без меня. Для этого начальство есть. Другое дело, на какую должность, и какую машину дадут. Хотелось бы вновь «КВ», но если что другое — тоже плакать не буду. Лишь бы не безлошадным ходить!

Чу! Гудит что-то. И явно не истребитель… Бросаю взгляд на часы — ого! В думах и время пролетело незаметно. Осматриваюсь. Ребята тоже сидят тихо. Не спят. Тоже думают о своей судьбе. Кого, куда. Открывается дверь и в клубах пара вваливается закутанный в меха человек.

— Кто тут на Москву?

Мы все дружно поднимаемся, но он стаскивает с головы кожаный шлем и усмехается во все свои тридцать два стальных зуба.

— Не спешите, орлы. Сначала нашу птичку заправят, да и экипаж чуток отдохнёт. Ему тоже заправка требуется. Через часик тронемся.

Затем проходит к окну раздаточной в углу.

— Эй, хозяин! Угощай народ!

Откидывается заслонка и слышен недовольный басок:

— Сколько вас?

— Трое.

— Давайте аттестат.

Из сумки извлекаются бумаги, подаются в окошко. Через мгновение возникают привычные алюминиевые миски, от которых распространяется аромат гречневой каши с мясом. Вновь бухает дверь, возникают ещё двое.

— Коля, пожрать взял?

— Так точно, товарищ капитан. Можно садиться. Сейчас ещё чаёк нальют и всё в ажуре…

Пилоты едят неторопливо, но тщательно. Как говорится — на совесть. Мы же курим. Собрались у окна и дымим импортными сигаретами. А что делать — наш отечественный табак давно кончился. Вот Бессонов последней пачкой «Казбека» перед американцами форсил, а никому не сказал, что она у него месяц лежала в чемодане…

Преодолевая ураганный ветер от работающих винтов, пригибаясь, мы лезем внутрь двухмоторного бомбардировщика. Какая-то новая модель, мне абсолютно незнакома. Да и остальным, как вижу, тоже. Главное, что не так дует, как на истребителе, да и не гремит, не трясёт. Комфорт, можно сказать. Один из членов экипажа захлопывает люк, тщательно проверяет защёлку, затем исчезает в глубине машины. Рёв моторов усиливается, толчок — машина начинает движение. Нас начинает потряхивать. Всё сильнее и сильнее, затем вдруг всё резко стихает, а мы наваливаемся друг на друга. Понятно. Оторвались! Летим!..

В полёте делать абсолютно нечего, но время не теряем, быстро засыпаем, чай, приучены войной. На ней поспать вволю за несбыточное счастье мечталось. Вот и привыкли в любой ситуации добирать свои шестьсот минут…

Толкают. Промежуточная посадка. Полчаса перебраться из машины в машину, отлить, покурить. Снова разбег и в воздух. И опять. И опять… Я уже сбился со счёта, которая у нас машина, а ориентировку потерял окончательно. Каждые три-четыре часа новый самолёт, другой экипаж. На бегу жуём, на краю поля поливаем траву. Благо, чем ближе к Москве, тем теплее, снег пропал, как я понимаю, сразу за Уралом. Везде зелень, листья на деревьях. Трава на полях. И всё вперёд и вперёд. Вторые сутки в полёте…

Стучат колёса платформы. Тёплый ветерок швыряет мне в лицо клочья паровозного дыма. Всё вокруг расцветает. Весна… Яблони в белой пене цветов выделяются среди чёрных пожарищ, оставленных прокатившимися боями… На душе тяжело, когда видишь, что война сотворила с моей Родиной… Ни одного целого здания, только развалины, скелеты сгоревших танков и автомобилей, звёздочки на братских могилах… Нас встречают закутанные в тряпьё дети, просящие хлеба…

Это — ВОЙНА. Самое страшное и уродливое порождение человека. Кто знает, когда впервые человек поднял руку на такого же, как он? В какие незапамятные времена? Ни один зверь не убивает себе подобного, а человек — с превеликой охотой. И чтобы оправдать это убийство он выдумывает различные теории: расовые, экономические, политические. Сколько нераскрытых талантов мы похоронили под этими уже оплывшими холмиками, украшенными скромными пирамидками с самодельными звёздочками? Сколько погибло новых Менделеевых, Пушкиных, Лобачевских, Зелинских? И во имя чего? Чтобы кто-то возомнил себя сверхчеловеком? Мы защищаем свою Родину. А что такое Родина? Некоторые называют так место, где они родились, некоторые — свою республику. И мало кто считает ей всю страну. Кого не спросишь, всякий говорит, что он русский, украинец, таджик или якут, но почти никто не говорит, что он советский. Что же, я — рождённый в СССР, а значит, моя Родина — Советский Союз. И я буду драться не только за свою деревню, но и за Москву, Киев, Владивосток, Душанбе, Ташкент. Поскольку они такие же мне родные, как и мой Мурманск!..

Он смотрит на меня снизу вверх, и я чувствую, что ему это не очень нравится.

— Ви, товарищ Столяров, очень хорошо показали амэриканцам наши боевые машины. Очень. Ви можете гардиться, что с честью виполнили задание Родины и Партии. Спасибо вам, товарищ Столяров. Ви член партии?

— С 1939-го, товарищ Сталин. С Финской.

— Воевали, товарищ Столяров?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Ви кадровый военный, товарищ Столяров, это хорошо. Насколько я знаю, на фронте с первого дня войны. Что ви можете сказать о войне, товарищ Столяров? Нам интересно мнение простого солдата.

Вот чёрт! Что же делать?! А, дальше фронта не пошлют! И я решаюсь:

— Немцы умный и умелый враг, товарищ Сталин. У меня такое мнение, что они очень хорошо изучили труды нашего великого полководца Суворова, который говорил, что воюют не числом, а умением. Сколько я не сталкивался с ними в боях — могу сказать только одно: воюют они умело.

— Ви так считаете?

— Да, товарищ Сталин. Считаю.

— А вот мои генералы утверждают, что немец силён только техникой, наглостью и количеством. Что если бы у них были такие танки и столько солдат, сколько у врага, то Красная Армия через неделю бы штурмовала рейхстаг, товарищ Столяров.

— Я прошу прощения, товарищ Сталин, но если бы у нас были такие танки как у немцев, то немцы бы взяли Москву ещё в августе. Наши машины намного лучше немецких. Намного, товарищ Сталин. Я дрался с ними и на танках, и в пешем строю, и могу сказать только одно — они воюют умело. Их солдат подготовлен, отлично вооружён. Их танкист — выше всяких похвал. И нам придётся очень тяжело, если мы не научимся драться так же, как они, лучше их!

— А сможете, товарищ Столяров? Вот ми сейчас бьём врага в хвост и гриву, отогнали фашиста от Москвы, взяли Ростов, наступаем на Харьков. Значит, наша военная школа лучше, и правильно мне говорит генерал армии Жюков, что немец силён своей наглостью, но советский солдат, вооружённый передовой идеологией Ленина-Сталина, разгромит врага уже этим летом.

— Товарищ Сталин, так говорить может либо полный дурак, либо провокатор! Поверьте мне, самое позднее через месяц, они опять начнут, и хорошо бы нам устоять, как и в прошлом году.

…Всё. Конец. Сейчас кликнут Лаврентия Палыча, и поедешь ты, Саша, белых медведей обучать тактике танкового боя…

Между тем Иосиф Виссарионович отходит к столу и выбивает свою трубку, затем усаживается на стул и задумчиво смотрит на меня. Затем роняет:

— Виходит, что и Буденный, и Мехлис, и Ворошилов правы. Идите, товарищ Столяров. Я подумаю над вашими словами…

— Столяров! Сегодня летите под прикрытием наших истребителей! Задача простая — остановить немецкие танки под Абганерово. Нанести максимальный урон. Вопросы?

— Сколько машин пойдёт на выполнение задания?

— Берите вторую эскадрилью — четырнадцать штурмовиков, надеюсь, хватит?

Капитан молча кивнул. А что ещё оставалось делать? Первая эскадрилья после вылета на поддержку наших частей на внешнем обводе Сталинграда осталась с двумя самолётами. Третья — прикована к земле. Из-за отсутствия дождей и огромного количества пыли все моторы «Ильюшиных» вышли из строя. Конструкторы не предусмотрели элементарных воздушных фильтров, и двигатели попросту заклинило… Ждали новые машины, но пока — тишина.

Между тем обстановка ухудшалась. Войска фон Паулюса, окрылённые удачными боями под Ростовом, на Кавказе и под Харьковом рвались к Сталинграду. В огне страшных боёв под Осиновской и на Чире советские войска были обескровлены, в танковых корпусах, насчитывающих перед началом боёв по сто пятьдесят — двести танков осталось меньше двадцати процентов машин. Например, в «четвёртой танковой» всего четыре… Напряжение боёв нарастало с каждым днём, немцы спешно перебрасывали под Сталинград войска и авиацию, готовясь к решающему штурму…

Владимир вышел из землянки командира к ожидающим его лётчикам.

— Сегодня идёт вторая. По машинам!

Одетые в выгоревшие на солнце гимнастёрки и кителя пилоты бросились к самолётам. Засуетились механики, заворчали «пускачи», проворачивая винты, оружейники торопливо подвешивали бомбы и контейнеры с зажигательными ампулами под плоскости, бестолково носился по полю полковой пёс по кличке Геринг, звеня прицепленными к ошейнику немецкими наградами. Внезапно раздались истошные удары молотком по рельсу, а следом донеслись крики:

— Воздух!

В небе плыла девятка «Ю-88». Столяров бесцеремонно выдернул у стоящего рядом адьютанта полка бинокль и торопливо всмотрелся в немецкие машины. Бомб на внешней подвеске не было, значит, если будут бомбить, то с высоты, а не с пикирования. Восемьдесят восьмой был хорошей и надёжной машиной, использовавшейся фашистами и как фронтовой, и как пикирующий бомбардировщик. Через мгновение возле чёткого строя немцев начали появляться чёрные шары разрывов зенитных снарядов, почти мгновенно рассеивающихся в воздухе. Владимир зябко передёрнул плечами, прекрасно представляя, что сейчас испытывают вражеские пилоты…

— Сбили! Сбили!

Раздались радостные крики, и точно — распуская широкую чёрную полосу один из «юнкерсов» вдруг начал снижаться, отставая от строя. Зенитчики словно получили дополнительные стволы, настолько вдруг увеличилась плотность огня. Все снаряды летели мимо, но подбитый бомбардировщик неуклонно шёл к земле…

— Кажется, на нас идёт… — произнёс стоящий рядом Землянский, выскочивший наружу при звуке выстрелов зениток.

— Точно, на нас!

Уже было видно, что самолёт выпустил закрылки и изо всех сил тянет к аэродрому. Его правое крыло полностью объято пламенем, винт зафлюгирован, второй мотор уже парит от перегрева, в бортах зияют сплошные дыры, но он идёт… Через мгновение глухой удар, над взлётно-посадочной полосой вздымается огромное облако огня и дыма, из которого вырывается и стремительно скользит по траве, оставляя за собой вспаханную борозду большая машина с круглым носом. Корёжится и скручивается винт, превращаясь в штопор, наконец «восемьдесят восьмой» замирает на месте. Из него выскакивают трое немцев и изо всех сил несутся прочь.[18]

— Живьём брать гадов! Только живьём! — Завопил командир полка во всю свою богатырскую глотку.

Потрясая оружием, к немцам со всех сторон бросились все, кто только мог. Владимир бежал одним из первых, размахивая верным «маузером», как вдруг сзади раздался оглушительный рёв двигателей. Прямо перед ними прочертила полосу фонтанчиков пулемётная очередь, а затем над головами пронёсся ещё один бомбардировщик. Он так же, как и первый немец выпустил закрылки, и точно так же заходил на посадку. Только в отличие от первой машины «Ю-88» не горел…

Оглушительно ревя обеими двигателями бомбардировщик пронёсся прямо над головами несущихся в азарте охоты на врага пилотов штурмовиков. Подпрыгивая на неровностях, едва не цепляя размахивающими двадцатиметровыми плоскостями землю на неровностях он прокатился прямо к экипажу сбитого самолёта, который уже подбегал к краю аэродрома. Затем, обогнал преследуемых, скрыв за округлым фюзеляжем, развернулся, на мгновение замер. Из обеих спарок передних пулемётов, из подкабинной установки и фонаря грохнули очереди. Прошедшие над людьми трассеры заставили присесть самых неосторожных. Тем временем двигатели вражеского бомбардировщика вновь оглушительно взревели, и самолёт стал набирать скорость, несясь прямо на цепь наших лётчиков. Он пронесся прямо через лежащих на земле пилотов и натужно взвыв на прощание форсируемыми моторами, полез в высоту, оставив ни с чем преследователей…

Отряхивая колени, поднялся Землянский, ругались остальные лётчики, бредя обратно к своим машинам…

— Знаешь, капитан, ты извини, но на этот раз я сам слетаю. Не могу такого простить…

Он хлопнул ладонью по плечу Владимира, и не дожидаясь ответа пошёл к стоянке штурмовиков…

Столяров взглядом проводил взлетающие на задание «Илы», затем собрал техников. Все принялись за уборку сгоревшего дотла немецкого бомбардировщика. Зацепили его тягачом и оттащили к окраине аэродрома, сбросив в овраг обломки, после чего принялись за выравнивание ВПП.

Прошёл час. Владимир начал волноваться. Отсутствие раций, снятых по приказу главкома ВВС перед войной, заставляло остающихся на земле пребывать в полном неведении о судьбе вылетевших на задание…

— Возвращаются!

Он вскочил с лавки возле командирской землянки и вперил взгляд в небо. Далеко на западе показались точки штурмовиков. Одна… Пять… Семь… Всё. Из четырнадцати «Илов» возвращалось только семь. А где же его самолёт, на котором улетел командир полка? Израненные огнём машины, одна за другой, тяжело плюхались, иначе не скажешь, на землю, затем заруливали в укрытые маскировочными сетями капониры. Капитан ждал вернувшихся из полёта возле штаба полка. Наконец лётчики подошли к нему и выстроились в ряд.

— Где Владимир Владимирович?

Они молчали, только переглядывались между собой… Наконец кто-то глухо заговорил:

— Командир полка, майор Землянский, при выполнении боевого задания седьмого августа одна тысяча девятьсот сорок второго года был подбит огнём вражеской зенитной артиллерии и направил горящую машину в скопление вражеской техники и живой силы… Докладывает старший сержант Крутиков.

Столяров молча потянул пилотку с головы, отдавая дань уважения погибшему геройской смертью командиру. За ним обнажили головы и остальные…

Ужин в столовой прошёл в гробовом молчании. Командира полка любили искренне. Он никогда не ловчил, не подставлял других, не давал «особистам» понапрасну арестовывать невинных людей. К нему, а не к комиссару шли лётчики со своими проблемами и заботами. Комиссар же эскадрильи пьянствовал с утра до вечера, а в редкие минуты протрезвления писал доносы на всех подряд. Иногда, ради разнообразия, занимался «изобретательством». Последней его идеей было посадить стрелка на фюзеляж штурмовика и двух бойцов с пулемётами «ДП» и гранатами на плоскости для усиления его боевой мощи…

— Товарищ Столяров, зайдите, пожалуйста, после ужина в штаб. — Обратился к капитану СПНШ-1 капитан Григорьев.

Владимир кивнул в знак согласия.

Закончив трапезу, он твёрдым шагом двинулся к землянке штаба. Там собрались все оставшиеся командиры полка. При его появлении они поднялись, приветствуя капитана. Удивлённый этим, Столяров остановился на пороге. Григорьев объяснил:

— Приказом командующего воздушной армии генерала Хрюкина, по ходатайству командного состава части вы назначены временно исполняющим обязанности командира полка.

— Понятно… И, спасибо за доверие, товарищи. Постараюсь его оправдать…

С назначением Столярова на новую должность дела в полку пошли в другую сторону. Были организованы занятия с лётным составом, как теоретические, так и практические. Проводилась тщательная, насколько это возможно во фронтовых условиях разведка целей и планирование операций. Резко увеличилось количество боевых вылетов. Иногда лётчики эскадрильи выполняли по четыре задания за день, меняясь машинами, так как пилотов в полку насчитывалось гораздо больше, чем исправных самолётов. Они летали, и гибли. Каждый день. Немцы перебросили под Сталинград весь свой четвёртый воздушный флот, печально известный капитану по Севастополю. И начался ад.

Всё повторялось: вначале немцы принялись за расчистку неба от советских самолётов. Вновь десятки истребителей висели в Сталинградском небе, набрасываясь на всех подряд. И чертили голубые просторы дымные факелы от горящих «ишаков», «СБ», «чаек» и «ЛаГГов»…

— Сегодня иду лично. Получен приказ: нанести удар по танковой колонне врага, прорывающейся к внешнему оборонительному обводу. Нас будут прикрывать истребители…

Столяров аккуратно сложил карту с нанесённой обстановкой на утро и спрятал её в сапог. Через полчаса машины были в воздухе.

Возле условной точки к десятку «Ильюшиных» присоединились шесть остроносых «Як-1». Лёгкие машины со слабым вооружением, но зато скоростные и вёрткие. Но капитана не отпускало нехорошее предчувствие…

В очередной раз осматривая горизонт он заметил чёрные точки. Распуская дымные хвосты форсажа, к ним наперерез шла тройка тупоносых «Фокке-Вульф-190». Они недавно появились над городом, и уже успели снискать мрачную славу среди советских лётчиков.

«Ничего. Есть прикрытие. Если что — ребята вмешаются»… Так подумал капитан при виде врага. Но произошло то, чего он никак не мог ожидать — заметив врага, истребители сопровождения резко увеличили скорость и ушли в отрыв от медленно ползущих штурмовиков.[19] Владимир с ужасом смотрел на то, как ведущий немцев неторопливо, по-хозяйски зашёл в хвост идущему сзади краснозвёздому самолёту. Сверкнули струи трассеров, взметнулись осколки перспекса фонаря, и с развороченной кабиной «Ил-2» клюнул носом и воткнулся в землю… Запарил второй штурмовик… Полетели клочья обшивки от крыльев третьего… Что же делать?! Нас же всех сожгут!!! Сволочи!!! Между тем один из немцев уже начинал заход на его машину. Неужели это всё?! Отжил своё? Отгулял? Не хочу! Рука сама потянулась к сектору газа, ноги толкнули педали…

Двигатель резко сбросил обороты, и машина словно остановилась в воздухе, разворачиваясь вправо. Увлечённый атакой фашист не ожидал такого манёвра, и проскочил прямо под плоскостью вперёд. Капитан довернул штурмовик и нажал на гашетку — «Илу» словно передалась злоба пилота. Машина изрыгнула пламя из всех стволов, и тупоносый истребитель провалился вниз с развороченным хвостом… Ещё один! Тот же манёвр, но теперь влево — и вновь гремят пушки. Ещё один гад просто взрывается в воздухе, разбрасывая в разные стороны крылья и обломки фюзеляжа… Остальные немцы не стали атаковать, а ушли вверх, оставив штурмовики в покое. Столяров покачал крыльями и развернул остатки своей эскадрильи назад, на аэродром. Боезапас выпустили по наступающим на город колоннам врагов… Впервые капитан не выполнил задание. Но как?! После того, как тебя бросили свои? Когда на твоих глазах горели те, с кем ты делил последнюю папиросу и остатки краюхи хлеба? Это было выше его сил, и он вернулся назад…

Обычная станционная суматоха. Эшелон прибыл, начинается разгрузка. Невольно вспоминается чёткая работа английских докеров — ни крика, ни мата, быстро подцепили, мгновенно выгрузили, тут же тронулись. А у нас… Ругань, никто не ничего толком не знает. Один командир командует налево, второй кричит, мол, куда прёшь! Там артиллеристы со своими гаубицами, здесь коноводы с лошадьми. Народищу! Техники! И все спешат, все торопятся. Я, конечно, понимаю, что хочется поскорей убраться от места разгрузки, поскольку такие станции заветная мечта любого фашистского лётчика. Да и с зенитным прикрытием у нас туговато, если не совсем швах.

Что могут противопоставить счетверенные максимы калибра 7,62 против бронированных немецких «юнкерсов»? Тем более, если налетят, как у них принято, парой эскадрилий? Большая мясорубка, вот что здесь будет. Я хорошо помню такие вещи по сорок первому. И как мне повезло под Ленинградом? Вражеской авиации практически не было, а сейчас уже лето, и с минуты на минуту можно ждать визита «хейнкелей» или «дорнье».

Тем не менее, нам везёт. Через два часа мы уже согнали все машины с платформ, затем начинаем движение в сторону леса, где нас ждут остальные танки 36-ой бригады под командованием полковника Танасчишина. Мой батальон укомплектован практически полностью, как и положено по штату. Все семь «КВ» радуют глаз. Зато остальные… Были бы хотя бы «тридцатьчетвёрки», а то ведь дитя эвакуации, «Т-60». Крошечные уродцы с чахлым стволом двадцатимиллиметровой пушки, с бензиновым двигателем. Немного радуют глаз непривычные формы английских «Матильд», хотя пушечка у них тоже того, подкачала. Сорок два мм. Но зато броня вроде ничего, внушает, так сказать…

— Майор Столяров прибыл, согласно полученного приказа, товарищ полковник!

— Присаживайся, майор, будем совет держать. Давно на фронте?

— Кадровый, товарищ полковник, с первого дня, и ещё раньше.

— Халхин-Гол? Хасан?

— Выборг, товарищ полковник.

— Это хорошо. Это радует. Видал, майор, какая силища собралась? Будем фашисту укорот давать.

— Радует задумка, товарищ полковник. Только сможем ли?

— Ну, Столяров… — Тянет задумчиво Тимофей Иванович, так его зовут по имени-отчеству, о чём мне уже сообщил адъютант в предбаннике землянки. — Если под Москвой смогли, то почему здесь не получится?

— Я надеюсь, что получится, товарищ полковник, но всё равно, немец ещё силён, и может дать нам сдачи.

— Согласен, майор. Силён. Да и мы не лыком шиты. Я про тебя наслышан, стараешься воевать головой, вот и бей гада. Да так бей, чтобы только пятки сверкали, когда он драпать начнёт!

— Я так не привык, товарищ полковник.

— Что?!

— Я предпочитаю, чтобы они от меня не бегали, а умирали. Не нужны мне беглецы. Лучше уж мертвецы.

Невольная улыбка проскальзывает по усатому лицу полковника.

— Молодец! Правильно! Бить этих сволочей, чтобы меньше землю нашу поганили. Ладно. Это всё лирика. Размещай своих орлов, ставь их на довольствие. Дополучить боеприпасы и топливо. Завтра — начинаем.

Мой взгляд замирает на висящем на стене отрывном календаре, сегодня одиннадцатое мая одна тысяча девятьсот сорок второго года…

Засыпаю уже далеко за полночь, последним, проследив за подготовкой техники к завтрашнему наступлению, получив и выдав новые карты местности. Когда танки залиты под пробку, а от боезапаса некуда даже вздохнуть. Но ничего, снаряды и патроны в бою лишними никогда не бывают…

— Товарищ майор, подъём!

— А? Спасибо, Сидоров…

Я натягиваю на ноги сапоги, влезаю в комбинезон и быстро умываюсь под струёй холодной воды из котелка. Мой порученец поливает на руки, затем подаёт полотенце. Эх, хорошо! Предрассветный туман клочьями проползает по лесу, струясь между деревьями. Яркое утреннее солнце, пронзительные лучи, пробивающиеся между густых крон деревьев. Взгляд на часы — 5.45. Надо срочно завтракать, а то не успеем. Повар приготовил густую гречневую кашу с тушёнкой, и котелок уже стоит на крыле моего командирского «КВ», источая густой аромат. Рядом жестяная кружка с не менее горячим чаем. Я невольно вздыхаю про себя: матушка приучила к кофе, а здесь его и не найдёшь. Если только в трофеях удастся достать… Будем надеяться. До сих пор для меня остаётся загадкой, как наш нарком Микоян обеспечил страну кофе и кофейными напитками, находясь в полной изоляции и не имея никакой связи ни с Африкой, ни с Америкой. А где у нас ещё кофейные плантации? Вроде нигде. Торопливо, обжигаясь, кидаю рассыпчатую, обильно сдобренную жиром гречку в рот. Очередная ложка и вдруг «БА-БАХ»! Земля начинает ходить ходуном, над нами проносятся огненные стрелы гвардейских реактивных миномётов. Невольно рука на мгновение замирает, но тут же до меня доходит — началась артподготовка. Заканчиваю трапезу, выпиваю чай, и тут же меня зовут к рации. Сквозь треск помех слышен знакомый говорок Танасчишина.

— Готов к бою, Столяров?

— Так точно, товарищ полковник.

— Вот если не подведёшь, позволю после боя по имени-отчеству звать. А сейчас — слушай боевую задачу: в 6.45 твои машины должны быть готовы к движению. Направление удара — Терновая. Понял, майор?

— Так точно, товарищ полковник.

— Действуй.

Голос исчезает из наушников. Щелчок. Я высовываюсь из башни, личный состав уже занимает танки, кое-где мельтешит пехота. А это что? Над головами раздаётся мощный гул моторов, неужели? Но нет, звук — не немецкий. Это наши! Ого! Неплохо подготовились! Целый час долбили по переднему краю, да ещё авиационная поддержка! А может, что и получится! Кручу флажками, затем ныряю внутрь и вставляю фишку шлемофона в разъём. Она подточена, поэтому входит легко, не заставляя отвлекаться на лишние движения. Рация вновь включена, и я дублирую команду по радио:

— Вперёд!

Впрочем, это для успокоения совести. Ведь из тридцати трёх машин бригады радиотелеграфные приёмники установлены только на моём и командном танке Тимофея Ивановича.

Сизые клубки дыма из выхлопных труб лёгких танков, чёрные — из дизелей «КВ» и «Матильд». Резко взвизгивает карбюраторный «М-17Т» неизвестно откуда взявшегося «истребителя» из первого батальона. Я думал, что «Т-34» с «ЗИСами» на 57 мм повыбили ещё под Москвой, а этот уцелел. Вместе со своим авиационным мотором… Взмывает к небу жёлтая ракета. Я вновь выныриваю из люка и машу флажком: двинули!..

Машину раскачивает на неровностях почвы. Конечно, наш колоссальный вес сказывается, но, тем не менее, с непривычки укачать может. Посмеиваюсь про себя таким дурным мыслям: в атаку идём, а я о таком задумался. Только вперёд! И ещё раз вперёд!

Красиво движемся. Ровной стеной, словно по линеечке выровняли. Нашей пехоте — уверенность в своих силах. Немцам — страх. Вот что внушает такой строй. По собственному опыту знаю. По летнему опыту, полученному в сорок первом. Когда сплошная стальная шеренга на тебя идёт — одна мысль только в голове: как бы уцелеть! И бессильная злоба, что придётся умирать, а шансов на выживание — ноль… Грозно взблёскивают отполированные землёй траки, лязгают металлические «сталинградские» катки тридцать четвёрок. Их так прозвали потому, что резиновой ошиновки нет, вот и наловчились на «Сталинградском тракторном» делать так называемые диски с внутренней амортизацией. Но гремят они, мама моя!

Вот и линия нашей пехоты. Желтеют песчаные брустверы окопов. И то хорошо, наконец-то отказались от ячеек, чему-то научились. Из траншей машут флажками, указывая проход. Механик-водитель принимает правее, проскакиваем «царицу полей» и дальше. На врага!

Весь фашистский передний край затянут сплошной пеленой дыма и пыли. Кажется, что ничего живого не может уцелеть после такой артподготовки, но это только кажется — хлёсткий удар в башню, короткий мат заряжающего, получившего высеченной из брони крошкой по щеке, фиолетово-белая вспышка перед глазами. Бронебойный! Значит, будет дело! Ничего, нам их «хлопушки» на тридцать семь мм не страшны, у меня броня в десять сантиметров, почитай. Не пробьют! Но где же он, сволочь?! В панораму почти ничего не видно, всё затянуто дымом, стелющимся над землёй, да ещё эти красно-зелёные призмы триплексов, в которые за метр свою смерть не разглядишь…

Откидываю люк и на мгновение высовываюсь, тут же прячась обратно. Брызги свинца попадают на голую шею, и я начинаю шипеть, словно рассерженный кот. Немецкий пулемётчик! Если бы он был чуть расторопнее, или я медлительнее, тут бы получил пулю в лоб. Но, кажется засёк ПТО, вон там, метрах в четырёстах от нас, правее ориентира 05 на десять градусов! Это я ору наводчику. Тот послушно шевелит башней, а через мгновение выдаёт:

— Вижу, командир! Ей Богу, вижу!

— Огонь!

Хлёсткий удар по ушам, массивный откатник возвращается назад, гулко лязгает затвор. Сую растопыренную пятерню под нос заряжающему, тот послушно вкидывает фугасный в ствол.

— Готово!

— Огонь!

БА-БАХ! Есть! Из взметнувшегося огненно-чёрного столба на мгновение показывается что-то сильно напоминающее орудие, затем исчезает в другом разрыве. Кто-то из наших помог.

— Вперёд, только вперёд! Не останавливаться!

Звонкая дробь по броне. Пулемётчик не унимается, скотина. И не выглянуть никак больше. Облюбовал он мой танк, так и лупит по приборам и башне! Чёрт!

— Микола, приотстань чуток! Надо осмотреться! Пусти вперёд каракатицу!

Мехвод послушно сбавляет скорость, и вперёд выползает «Матильда», на мгновение прикрывая меня от пуль фашистского станкача. А больше мне и не надо! Вон он, сволочь! На всю свою фашистскую совесть замаскировался, но не учёл одного, что пыль от пламени из дула его выдаст!

— Коля, бери правее, вон он, сука, в доте сидит! Видишь?

— Вижу, командир! Сейчас я его!..

Массивная туша «КВ» на мгновение приподнимается, в панораме мелькает небо, затем вдруг оседает — брёвна перекрытия не выдержали сорок с хорошим гаком тонн веса танка, а Николай, зажав тормозами левую гусеницу, крутится на месте, хороня расчёт…

— Вперёд! Вперёд!

Это Танасчишин. Его голос в наушниках. Я дублирую команду по ТПУ, и мы вновь устремляемся на запад. Позади нас свирепствует пехота, добивая врага. Ребят понять можно — натерпелись от гада! Вряд ли пленных будет много…

Бросаю взгляд на часы — ровно час с начала атаки. Вперёд! Нельзя давать ни секунды передышки фашистам, если они зацепятся — будет много крови. Только вперёд! Грохочет вентилятор, в стволе лежит осколочный, поскольку вряд ли нам попадётся что-то другое, для чего не предназначен данный боеприпас. Кручу панораму — удаётся рассмотреть, что танки батальона все целы. Повезло! Сзади — резня, вспыхивают огоньки выстрелов, иногда вздымается разрыв гранаты, а больше ничего не рассмотреть, сплошная пелена. Но вот из неё выскакивают одетые в привычную форму фигурки и бегут за нами…

— Ходу, Коля, ходу!

Короткий взгляд на карту — впереди Варваровка. Поднимаемся на холм, и точно — вдалеке, километрах в пяти от нас, среди множества тополей видны аккуратные крыши домов, а ещё — сплошные ряды траншей и колючей проволоки… Твою ж мать! Населённый пункт превращён в мощный оборонительный узел. Но не останавливаться же?!

— Давай вперёд, Коля! Полный газ!

Вылезаю из башни по пояс и машу флажками, привлекая внимание своих танков. Они послушно перестраиваются, образуя знаменитый немецкий клин, на острие которого нахожусь я, а по бокам идут защищенные семидесяти восьми миллиметровой бронёй ленд-лизовские гостинцы. В середине строя лёгкие машины…

— Огонь!

БА-БАХ! Клац, дзинь, клац, БА-БАХ!

— Беглый огонь! Стрелять без команды!

Следуя моему примеру, танки батальона открывают стрельбу с такой скоростью, с какой только могут бить их орудия. Следом подтягиваются остальные машины бригады. Трещит рация, это комбриг:

— Давай, Столяров, веди нас! Бей гадов!

Далеко впереди, в двух километрах, суетливо копошатся немцы, выкатывая на прямую наводку нашу смерть, восьмидесяти восьми миллиметровые зенитки. Но наша пальба достигает поставленной цели: расчеты не выдерживают и бросаются в укрытие. Удачное попадание опрокидывает одну из зениток, и она утыкается стволом в землю. Вздымается пронизанный искрами мощный взрыв, разносящий в клочья всё вокруг — кто-то угодил в склад боеприпасов. Не своим голосом я реву:

— Вперёд, Коля, ВПЕРЁД! ОГОНЬ! НЕ МОЛЧАТЬ! ОГОНЬ!!!

Багровая пелена застилает мои глаза, то САМОЕ, жуткое состояние, когда я не человек, а что-то, созданное для убийства. Мозг работает, будто швейцарский хронометр, фиксируя всё вокруг, сознание как бы предугадывает действия противника, Сейчас меня не остановить никому! Ни Богу, ни Дьяволу, ни человеку!

— Стой!

Танк замирает на мгновение, и тот час впереди, на том самом месте, где мы только что могли быть, вздымается в небо мощный разрыв, барабанят по броне земля и осколки.

— Вперёд!!!

Рассерженный рёв дизеля.

— Лево, два! Огонь!

Разрыв сдувает с замаскированной самоходки сено, и «штука» вспыхивает чадно-синтетическим пламенем.

— Вперёд, Коля, вперёд!

Навстречу выскакивает пехотинец в мышиного цвета мундире, в руке что-то напоминающее громадную воронку. Коротко тарахтит башенный пулемёт, и фашист исчезает под гусеницами. Поворот по улице — прямо перед нами баррикада, из-за которой торчит ствол зенитной счетверенной установки. Она изрыгает огонь, но я разражаюсь про себя жутким смехом — на что они рассчитывают, сволочи?! Что-то рвётся, пронзительный визг проползающего под днищем ствола, на мгновение режущий уши. Гремят пулемёты. Все три: башенный, стрелка-радиста, кормовой. Струи трассеров полощут вдоль улиц деревни.

— Вперёд, Коля! Дави!!!

«КВ», словно чудовищный дракон из легенд, которые так любила нам рассказывать мать, рвётся вперёд. Моя ненависть, моя ярость будто подстёгивает стальное чудовище, и танк кажется воистину неуязвимым для врага… С грохотом рушатся деревянные балки амбара, из которого торчит ствол, увенчанный массивным набалдашником, скрежет раздавленного грузовика, чадное пламя горящего фашистского танка…

Мозг словно киноаппарат — фиксирует мгновения боя и тут же стирает их до поры до времени… Всё придёт потом, а сейчас — ВПЕРЁД! Там мелькают фигуры в ненавистном обмундировании, они падают под огненными жалами трассеров, скрываются в столбах разрывов, а мы мчимся вперёд, на запад! Дали прикурить! И тут… Жалобный взвизг металла, кажется, что танк вскрикивает от боли и замирает… Попадание?! Нет! Дизель по-прежнему рычит, но машина начинает ползти назад. Вначале медленно, а затем всё быстрее и быстрее. Разворачиваю панораму, но ничего не могу разглядеть, и тут толчок, «КВ» замирает.

— В чём дело, Коля?!

— Трансмиссия, товарищ майор! Коробка! Вал, видно, оборвало…

Изо всех сил, от бессильной злобы бью по стенке башни, в ушах треск рации:

— Столяров! Что случилось?! Попали?!!

Делаю глубокий выдох, пытаясь успокоиться, затем докладываю:

— Коробка передач накрылась, товарищ комбриг. Мехвод докладывает, что оборвало первичный вал. Двигаться не могу.

Ответную речь Тимофея Ивановича выслушиваю с большим уважением, поскольку ТАК ругаться не умею. Он проходится по адресу создателей КПП и тем, кто её изготавливал. Ещё бы! В такой момент потерять грозную боевую машину не по вине врага, а из-за обычной поломки…

— Ладно, майор, оставайся. Сейчас наша пехота подойдёт, так ты через них с рембатом[20] свяжись, починишься — догонишь. А мы — на Терновую…

— Есть, товарищ комбриг! Всё понял!

Щёлкаю тумблером, переключая на ТПУ.

— Глуши мотор, Коля. Приехали.

Грохот вентилятора смолкает и наступает благословенная тишина, изредка прерываемая гулкими ударами далёких выстрелов…

«Ил», повинуясь рулям, опустил нос, и все шесть стволов полыхнули огнём. Струи трассеров взбили фонтаны пыли и выгоревшей земли, упёрлись на мгновение в металлический кузов немецкого бронетранспортёра. Несколько пуль отрикошетили от брони в разные стороны, чертя розовые круги в воздухе. Рука потянула рукоятку управления на себя, и машина стала выходить из пологого пике. Сзади бушевал ад — двадцать шесть штурмовиков «работали» по колонне на совесть… Капитан включил передачу и произнёс:

— Уходим. Домой.

Штурмовик слегка накренился при развороте…

После памятного разгрома в полк, наконец, пришли новые машины. И пополнение. Пятнадцать лётчиков в командирских званиях. Из запасного полка. Правда, с «Ил-2» никто из новичков знаком не был, но каждый уже успел повоевать раньше на «Су-2». И выжить. Поэтому особых затруднений при переучивании не было. Кабину изучили быстро, а особенности пилотирования трудностей не представляли. Поскольку вели себя в воздухе «сушка» и «Ильюшин» почти одинаково. Например, посадочная скорость у них совпадала. Обе машины были такими же тяжёлыми при развороте и наборе высоты… И сегодня у новичков состоялся первый вылет на боевое задание.

От истребителей сопровождения Столяров отказался раз и навсегда после того памятного для него случая, когда их бросили, словно кость псу, на растерзание фашистам. Вернувшись, капитан попросту взял аэродромный автомобиль-пускач и поехал в Сталинград. Там, в штабе воздушной армии выяснил, чьи самолёты несли охрану его штурмовиков и направился в «гости». Разборка была сильной — он добился, что всех трусов попросту разжаловали и отправили в пехоту…

А через неделю после этого полк получил новенькие машины, и даже — с установленными на них рациями! Лётчики воспрянули духом. Впрочем, пока не было машин, пилоты всё равно не сидели без дела: командир полка загрузил их теоретическими задачами. С утра до вечера пилоты изучали силуэты и технические характеристики наших и немецких машин, запоминали наизусть характерные ориентиры на окружающей Сталинград местности. Капитан принимал зачёты, на неисправных машинах проводил занятия по устройству самолёта. Он готовил людей к предстоящим боям, чтобы сохранить как можно больше жизней. И лётчики понимали это, занимаясь с изумившим Владимира усердием и старательностью…

— Товарищ командир! А у нас новые соседи!

Владимир наконец сбросил парашют и потянулся, с хрустом разминая тело. Техник заговорщически подмигнул левым глазом, подавая кожаную куртку.

— Зенитчики, товарищ капитан.

Настроение у Столярова сразу испортилось.

— Что же в этом хорошего, Костя? Немцы теперь будут бомбить их каждый день. И нас заодно.

— Так, товарищ капитан, это же женский полк! Там такие девчонки! От них уже приходили знакомиться — у наших орлов слюнки потекли…

— А вот это ты видел?

Владимир развернул техника к огромному столбу дыма на горизонте. Это пылал Сталинград, подвергаемый ежедневному налёту воздушного флота Вольфрама фон Рихтгофена.

— На город каждый день сотни тонн бомб сыпется! На головы женщин и детей! А ты о бабах!

— Так, товарищ капитан, война — войной. Но жизнь — она штука такая. Продолжается в любых условиях… И это, вас командир зенитчиков дожидается в штабе.

— Так что ж ты молчишь?!

Столяров размашистым шагом направился к землянке штаба, бросив на ходу:

— Разбор полёта будем проводить перед ужином!..

За столом сидел пожилой майор с петлицами артиллериста и пил чай. При виде ворвавшегося в землянку Столярова он аккуратно отставил чашку и, не спеша, поднявшись, приставил к виску ладонь:

— Майор Чугункин, командир 332-ой отдельной зенитной батареи. Ваш новый сосед.

Владимир в ответном жесте вежливости так же отдал честь и представился. После церемонии они вновь сели за стол, и майор продолжил чаепитие, попутно излагая суть дела.

Его батарею перебросили сюда для организации воздушного заслона на пути немецких бомбардировщиков к ближайшей железнодорожной станции, от которой шли пополнение и техника в город. Но поскольку выгрузили их, как говорится, в чистом поле, а мужчин у них раз, два, и обчёлся, то майор рассудил о том, что мужскую силу требовалось искать у соседей. Ближайшим же соседом зенитчиц был штурмовой полк под командованием капитана Столярова. Ну а сила требовалась для строительства землянок и блиндажей для личного состава батареи. Если позиции для зениток девушки ещё могли кое-как отрыть, то ворочать тяжеленные брёвна и рельсы для перекрытий им было просто не под силу….

Поразмыслив, капитан разрешил выделить два взвода из состава аэродромной охраны на срок двое суток, резонно рассудив, что немцы вряд ли сбросят десант для захвата их аэродрома. А между тем обстановка под городом, носящим имя вождя ухудшалась с каждым днём…

Под крылом «Ила» медленно проплывала земля, по которой сплошным потоком на Восток, к городу двигались враги. Пылили колонны танков, катили грузовики, мотоциклы. Выбрасывая клубы грязного дыма, полугусеничные тягачи тащили знаменитые немецкие зенитные орудия, получившие прозвища «ахт-ахт». Вся эта сила была направлена на одну цель — захват Сталинграда.

Владимир летел один. В настоящий момент его полк, выполнив три боевых вылета за день, отдыхал, но как всегда неожиданно, уже под вечер, пришёл приказ выполнить разведку. И лететь пришлось ему лично, поскольку все пилоты уже приняли свою фронтовую норму спиртного…

Уже темнело, когда штурмовик пошел на посадку. Выбивающиеся из выхлопных патрубков длинные струи огня слепили лётчика, но кто-то на земле догадался включить прожектора, и самолёт смог зайти на посадку. После короткого пробега штурмовик замер. Капитан вылез из кабины и протянул карту с нанесёнными отметками курьеру, дожидавшемуся его возвращения.

— Срочно в штаб армии.

— Есть!..

Затарахтел мотор мотоцикла. «Тиз-АМ- 600» умчался. Капитан зябко повёл плечами. Начало сентября, и ночами становится прохладно… После обычных штабных дел он направился в свою землянку и смог, наконец, лечь спать.

Утро начиналось как обычно. Подъём. Завтрак. Постановка боевых задач на день, распределение личного состава. Обсуждение и планирование операций по штурмовке. Словом, всё как всегда. Но только не сегодня…

Возле штаба полка затормозила кавалькада легковушек. Несколько ленд-лизовских «виллисов» и «доджей», до отказа забитых автоматчиками, сопровождали чёрную автомашину горьковского автозавода. Из переднего «три четверти» выскочил лощёный подполковник.

— Командира полка сюда! — Повелительно махнул он рукой.

Автоматчики горохом посыпались с сидений вездеходов, окружая «эмку». Столяров, не спеша, подошёл к звавшему, и отдал честь:

— Исполняющий обязанности командира 622 ШАП капитан Столяров.

Внезапно из чёрной легковушки раздался голос:

— Столяров, говоришь?! Ну-ка, ты — иди сюда! Иди, скотина, кому сказал! Тебе генерал Жуков приказывает![21]

Опешивший от грубости и хамства Владимир замешкался, чем вызвал ещё больший гнев начальства.

— Распустились, ублюдки! Зажрались!!! Капитан! Сколько трусов расстреляно в полку?

Столяров взял в себя в руки и медленно, чтобы не нагрубить в ответ, произнёс:

— Ни одного, товарищ генерал. У нас в полку трусов нет. И своих расстреливать не умеют!

Побагровев от злости, из машины вылез низкорослый генерал в сопровождении чернявой девицы с эмблемами военврача и гражданским в кепке клинышком.

— Не умеют, говоришь? Ну, я тебя научу. Построить полк!..

Бойцы и командиры полка с ужасом смотрели, как их командира, всего в крови притащили чужие автоматчики и бросили на землю. Капитан был жутко избит. Перед строем стоял незнакомый им генерал, автоматы его охраны смотрели прямо на шеренгу.

— На первый, второй — рассчитайсь!

— Первый, второй, первый, второй…

Эхом понеслась перекличка по строю, наконец, последний в строю вышел и отрапортовал об окончании счёта. Жуков вытащил из кармана широченных галифе монетку и подбросил в воздух.

— Решка. Вторые номера — два шага вперёд, марш! Ать-Два! Сомкнись! Первые номера — три шага назад — влево — разойдись! Построиться за моей спиной.

Лётчики ничего не понимали. Но чувствовали, что сейчас произойдёт что-то страшное. Двое мордоворотов охраны подняли Столярова и толкнули его к оставшимся в строю. Пилоты подхватили своего командира…

— По трусам и изменникам Родины — огонь!

Треск автоматов перекрыл крики убиваемых людей. Они падали на землю, обливаясь кровью, пытались бежать, но тщетно. Пули были быстрее… Жуков довольно улыбался, смотря на сцену бойни. Его любовница смеялась при виде того, как рвутся на телах гимнастёрки, как валятся убитые по прихоти идиота… Генерал поставил осушенный от коньяка стакан на поднос, услужливо поднесённый ему адьютантом и, икнув, полез в машину. Из салона донёсся голос:

— Закопать их как собак. Оповестить политотдел о наказании, согласно приказу 227. Поехали…

Охранники попрыгали обратно в машины. Взревели ухоженные движки, колонна двинулась прочь, оставив после себя груды мёртвых тел. Людей, казнённых безвинно…[22]

Осторожно высовываюсь из башни — никого. Только трещит искрами пылающая неподалёку легковушка, вокруг которой разбросаны какие-то бумажки. Выбираюсь наружу, в левой руке «ППШ». Совсем новенькая штука, до войны их не было, только сейчас наладили. Бьёт похуже, чем ППД, но тоже неплохо. Нам, как экипажу тяжёлого танка такой полагается по штату, в кармане лежит «фенька». На всякий случай. Хотя мы и проутюжили деревню, но до того как придёт пехота следует поостеречься. Наверняка кто-нибудь из фрицев уцелел, или затаился, так что — ушки на макушке, обзор триста шестьдесят градусов.

Спрыгиваю на землю. Под ногами белесого цвета песок. Мелкий-мелкий, словно пудра. Рядом приземляется заряжающий с «ДТ» в руках. Выдернул из «ворошиловской» установки. Это дело. Осматриваемся для начала. «КВ» упёрся кормой в стену избы, причём глухой. Здесь окон нет, так что противотанковая граната в МТО отсюда не грозит, к тому же скат крыши тоже сплошной. Ни тебе слуховых окошек, ни амбразур. Уже легче.

— Ваня, пошли избу проверим. Ребята, вы тут пока постерегите, а мы в дом!

— Есть, товарищ майор!

Осторожно обходим дом и поднимаемся на крыльцо. Рассохшиеся ступеньки поскрипывают под ногами, к моей великой досаде. Никак бесшумно не подкрадёшься. Ладно, сойдёт и так… На двери ни замка, ни крючка, вообще никаких запоров. Погнутый проржавевший засов бессильно болтается на одном наполовину выдернутом гвозде. Мрачное зрелище. Сбитое из струганных досок полотно душераздирающе визжит на закостеневших петлях. В конце коридора — вторая дверь. Она вообще сорвана и валяется на полу. Толстый слой пыли вокруг, на ней ни единого следа. Вряд ли кто заходил сюда минимум неделю. Тем не менее, с автоматом наперевес проверяю комнаты, заглядываю под печку. Что удивляет — дом абсолютно пуст: ни кроватей, ни стульев, ни даже стола. Только светлые следы на любовно выровненной топором потемневшей от времени бревенчатой стене от фотографий, либо картин. Ни малейших следов мебели, или каких других вещей.

— Товарищ майор, я так думаю, что хозяева эвакуировались ещё до прихода немцев. Видите, всё вывезено.

— Похоже, сержант. Похоже. Ладно, идём на воздух. Что-то мне тут не по себе, давит как-то.

— И мне, товарищ майор…

Вываливаемся наружу, и сразу становиться легче. Сад при доме ещё не одичал. Яблони все словно в белой пене. Много цветов. Очень много. Видать, урожай будет хороший в этом году…

— Ваня, ты налево, я направо. На пятьдесят метров. Не больше.

— Понятно, товарищ майор.

Расходимся. По дороге следы наших траков. Попадается раздавленный вдоль немец. Выглядит неаппетитно. Бесформенная куча мяса, вывалившиеся из лопнувшего мундира внутренности, уже облепленные синими мясными мухами, гулко роящимися, словно маленькая чёрная тучка. Начинающая чернеть лужа крови и неожиданно нетронутый, целёхонький сапог, усеянный шипами. Рядом валяется какая-то кривуля, в которой с трудом угадывается стандартный немецкий маузер «98К». Наиболее распространённое оружие германского пехотинца. Автоматы у них только у унтеров и повыше. А рядовые сплошь с винтовками.

Недалеко ещё один труп. Свисает, перегнувшись через плетень, будто половик. Задница здесь, а остальное — там. Да ещё получил в мягкое место пулемётную очередь. Аккуратная строчка дыр наискось, вокруг которых багровое пятно. Стоп! Уже пятьдесят метров. Назад! Спешу к танку.

— Что у тебя, Ваня?

— Чисто, товарищ майор. Одни мертвяки фашистские.

— У меня тоже. Так, ребята, вы начинайте пока коробку снимать, а мы пройдёмся наверх. Если что — стреляйте, услышим. Ну и вы тоже слушайте…

Широким шагом спешим в гору. По песку и майской жаре идти тяжело, ноги уже взопрели. На груди болтается бинокль. Настоящий цейсовский. Старшина выдал. Но рожа у него была такая, словно кусок мяса от себя отрезал. Жмот, одно слово. Ну, вот и вершина. Село внизу. Хорошо видно наш покалеченный танк, возле которого суетятся фигурки трёх человек в чёрных комбинезонах. Я прикладываю окуляры к глазам — вон она родимая, пехота — матушка! Спешит! Минут через двадцать будут на месте. Бросаю взгляд на часы — полдень однако. И тут меня трогают за руку.

— Товарищ майор…

Голос Ивана какой-то тусклый, угасший.

— Товарищ майор, вы туда гляньте, куда наши ушли…

Поворачиваюсь и мне становиться не по себе: в небе черно от самолётов. Никогда ещё не видел столько бомберов сразу. Их там не меньше сотни, если не больше. Чёрные точки, одна за одной, устремляются к земле, затем взмывают обратно в небо. Наконец и до нас доносится тяжёлый гул массированной бомбардировки.

— Мать честная… Как же там ребята?..

— Здорово, танкёры!

Я оборачиваюсь, словно ужаленный — это наши.

— Рация где?

— С комбатом, товарищ танкист, а что?

Расстёгиваю комбинезон, показывая петлицы. Пехотинец вытягивается по стойке смирно.

— Извините, товарищ майор, не разглядел. А комбат наш туточки, сейчас будет.

Точно, минут через десять появляется капитан, рядом с которым вижу сгорбленную под тяжестью агрегата фигуру. Ещё бы — вес то почти два пуда!

— Командир батальона капитан Коновалов.

— Командир батальона майор Столяров.

— Чем могу помочь, товарищ комбат?

— Да надо бы с рембатом связаться. Мы, видишь, в низине, волна не проходит. А у нас поломка. Волна и позывной есть.

— Какие проблемы, товарищ майор, пользуйтесь на здоровье!

Через две минуты я уже держу в руках трубку.

— Берёза, я Сосна — один. Берёза, я Сосна один, приём!

Происходит маленькое чудо: мастерские откликаются почти мгновенно!

— Сосна — один, я Берёза. Слушаю вас.

— Поломка КПП, как поняли. Поломка КПП, приём.

— Вас поняли, Сосна — один, поломка КПП. Где вы?

— Пункт четыре, пункт четыре, Берёза. На северной окраине.

— Вас понял, Сосна — один, будем в течение часа, связь прекращаю.

Отдаю трубку, затем поворачиваюсь к терпеливо ждущему капитану. Он уже немолод, ему за сорок. А почему капитан? Неужели из «этих»?

— Из запаса, товарищ капитан?

Он понимает и кивает.

— Вообще брать не хотели. Язва у меня, чёрт бы её побрал! Еле уломал костоправов.

Он достаёт кисет и предлагает мне. Отказываюсь, но взамен извлекаю из кармана комбинезона портсигар и широким жестом открываю его. Пехотинец присвистывает:

— Ого! Богато живёте, танкёры!

Пыхтим папиросами, тем временем появляется боец, с которого градом катиться пот, гимнастёрка украшена соляными разводами.

— Чисто, товарищи командиры. Немцы драпанули, и жителей тоже нет. То ли попрятались, то ли эвакуировались в том году. Обнаружили штук пятьдесят дохлых гансов, да ещё один на руках издох, сука. Много крови потерял. Ещё — штабная машина сгоревшая, да много боеприпасов. Капитан отбрасывает окурок, затем отдаёт честь.

— Оставляю вам четверых бойцов, товарищ майор, а нам дальше. Туда.

Его жест показывает на скрытую чёрным дымом даль, где скрылись наши танки. Козыряю в ответ, затем вновь подношу к глазам бинокль — нашей ремонтной летучки не видать, как и то место, куда ушла наша бригада с остальными танками. Остаётся ждать. Самое проклятое дело на войне…

На ремонт КПП уходят сутки. «Чумазые», как мы называем наших ремонтников, поскольку они всегда в мазуте и солярке, работают, не покладая рук, но дело идёт медленно, несмотря на нашу помощь. Дело в том, что при ремонте требуется обеспечить точность допусков 0,8 мм, а согласитесь, что с помощью ручной тали это сложно. Иначе валы будут бить, и ремонтируемый агрегат выйдет из строя сразу после запуска мотора. В чём тогда смысл работы? Поэтому и мучаемся. Но терпение и труд всё перетрут. Вот и наступает момент, когда старшина механиков, глядя на меня красными от бессонной ночи глазами с опухшими веками, рапортует о завершении ремонта и боеготовности машины. От всего сердца благодарю его, и ребята укладываются спать прямо в будке летучки, измотанные тяжёлым трудом до последней стадии. Мы же спешим на запад, туда, где воюет сейчас наша бригада, куда идут колоннами маршевые роты.

Коля доволен, это чувствуется по его насвистыванию, слышному мне в ТПУ, но я не возражаю. Радист включает Москву, чтобы мы прослушали свежую Сводку Совинформбюро. Бархатный голос Левитана сообщает, что на нашем фронте, несмотря на упорное сопротивление противника, мы успешно развиваем наступление. Говорит он о сотнях уничтоженных танков и самолётах врага, о тысячах пленных. Я привычно убираю лишние нолики в цифрах, но тем не менее картина вырисовывается радужная. Получается, что немцев мы пока бьём… Пытаясь сложить отдельные факты в общую картину не замечаю, что танк резко тормозит, высовываюсь из люка — перед нами стоит регулировщик и машет красным флажком, указывая в сторону, где уже располагается колонна грузовиков с пушками на прицепе, два «Т-60», один английский «Валентайн», и… две немецких «тройки» с огромными красными звёздами на бортах. Трофеи, мать вашу! Старшим над всем этим хозяйством полковник с красной звездой на рукаве гимнастёрки. Политрук! Ещё лучше!

— Подвинься, Коля.

Мехвод послушно отгоняет «КВ» к остальной технике, я же спрыгиваю на землю.

— Член Военного Совета Фронта Иванов.

— Командир первого батальона 36-ой отдельной танковой бригады майор Столяров.

— Почему отстали от своих, майор? Ваши орлы сейчас уже на Муроме стоят, а вы в тылу прохлаждаетесь?!

— Никак нет, товарищ бригадный комиссар. Следуем из ремонта в свою часть.

Политрук оглядывает меня суровым взглядом, но понимает, что я не вру. Лицо его добреет.

— Извините, товарищ майор. Сами понимаете…

Молчу. Но я его действительно понимаю. Поскольку в прошлом году насмотрелся, да и в этом тоже. Между тем ЧВС лезет в полевую сумку и достаёт бумагу, которую подсовывает мне под нос. Серьёзное дело! Документ действительно грозный: Тимошенко приказывает данному субъекту сформировать группу для противодействия наступающим нам во фланг немцам.

— Что там у нас, товарищ бригадный комиссар?

— Две танковые дивизии. Все, кого можем выдернуть — туда.

Понятно. Как всегда, начинаем латать дыры, образуя новые. Эти пушки ждут в другом месте. Танасчишин считает меня уже, наверное, дезертиром, и никому нет дела, поскольку есть ПРИКАЗ. И всё. Что же, я человек военный…

Через два часа мы выступаем. Впереди танки, следом артиллерия. В кузова грузовиков посадили роту бронебойщиков с противотанковыми ружьями. Резерв командования. Конечно, две танковые дивизии это много. Даже очень много. Если они укомплектованы полностью, причём, скорее всего это так — то около шестисот машин. Не считая пехоты. Легко не придётся…

…В месте сбора с радостью встречаю Тимофея Иваныча. После недолго спора с политруком я занимаю место в строю бригады. Тем временем подходят ещё наши танки. Жаль, что «тридцать четвёрок» и «КВ» меньше одной пятой от общего количества, но тем не менее и это сила. Шесть танковых бригад![23] Дадим гадам прикурить! Ещё как дадим!

Но сражения как такового не происходит. После первого удара немцы откатываются назад, оставив на поле боя с десяток разбитых машин. Попытки их преследовать натыкаются на массированную бомбёжку, в результате которой у нас потери ещё больше немецких. Тем не менее, весь оставшийся день стоим на месте в ожидании повторных атак, а утром поступает новый приказ: закрепиться на достигнутых рубежах, с задачей выстроить заслон на фланге северной ударной группировки Фронта. Весь день пятнадцатое мая проводим в ожидании…

Ночью смотрю в бинокль в сторону Терновой, которую, оказывается, так и не взяли. Зарницы разрывов снарядов, яростная стрельба, беспрерывные вспышки хорошо видны в ночи. Над головами в темноте заунывно воют моторы немецких транспортных самолётов, которые несут окружённым фашистам боеприпасы и продовольствие. А где же наши истребители?!

Сквозь дикий шум в голове до Владимира донеслось:

— Он ещё живой! Ой, девоньки! Дышит!

И мужской голос:

— Давай его в землянку. И тихо!

И вновь темнота…

Перед глазами висел низкий потолок из неошкуренных брёвен. В углу, на столе коптила «катюша» — самодельная лампа из снарядной гильзы с бензином, в который была добавлена соль. Капитан с трудом вернул голову на место. В землянке никого не было. Он попытался подняться, но безуспешно. Во всём теле ощущалась жуткая слабость. Скрипнула массивная дверь, и в проёме появилась коренастая фигура. Вошедший бросил короткий взгляд на лежащего на топчане Владимира и присел на обрубок бревна, служившего скамейкой. Затем снял фуражку с головы. Пригладил волосы ладонью и усмехнулся.

— Очнулся, капитан?

— Что случилось? Где я?

— Расстреляли тебя, Столяров. Два дня назад. А ты что, не помнишь?

— Смутно…

В ушах вновь раздались крики убиваемых друзей и треск автоматов… Он стиснул зубы, чтобы не закричать от ощущения ужасающего бессилия. Руки сами собой стиснулись в кулаки. Между тем пришедший полез в полевую сумку, висевшую на боку и вытащил оттуда ещё довоенную картонную папку. Небрежно бросил бумаги на стол. Затем полез в карман, выудил оттуда портсигар, щёлкнул самодельной зажигалкой. Огонёк на мгновение высветил грубое, словно вырубленное из куска дуба лицо, малиновые петлицы особого отдела с ромбиками.

— Будем знакомиться, капитан. Подполковник Незнакомый, «СМЕРШ». Не удивляйся — это действительно моя фамилия, Незнакомый. Что ты помнишь о своём расстреле?

— Да ничего, собственно. Можно закурить?

— Кури.

«СМЕРШевец» протянул Столярову уже зажжённую папиросу. Владимир жадно затянулся и тут же закашлялся.

— Не стоило бы, пожалуй, тебе дымить, капитан. Впрочем, ранение твоё не особенное. Пуля только кожу с головы стесала. Просто контузило тебя смачно, да ещё рёбра вертухаи помяли сильно…

— Объясните, товарищ подполковник, за что? ЗА ЧТО?! Расстреляли половину полка! И каких ребят! Они же…

Капитан вновь закашлялся и с трудом сглотнул. Затем бессильно уронил голову на топчан. Незнакомый вздохнул, затем заговорил.

— Знаешь, на этого ублюдка мы такое дело собрали… Но сделать ничего не можем. Прикрывает его Каганович, Литвинов, Калинин. Вся их шатия. Мы перед войной успели их прижать. Расстреляли Мандельштама, казначея их группы, нанесли сильный удар по предателям. Но проблема в том, что слишком высоко они пролезли. Слишком… И нет у нас возможности свалить их пока. Лаврентий Павлович и Абакумов пытаются им противостоять, но силы слишком не равны. Эти сволочи сейчас командуют почти всей страной. Ты про Троцкого слышал?

— А при чём тут Троцкий?

Подполковник закрыл глаза и процитировал:

Столярова передёрнуло от отвращения, а Незнакомый сплюнул.

— Вот что писал Лейба Бронштейн Шолохову. Разоткровенничался. Потом локти кусал, да поздно. Ты думаешь, почему такое произошло с тобой и твоим полком?

— Жжет просто. Не могу понять, отчего… И, главное, за что…

— Свои всегда хуже чужих. Слышал такую поговорку?

— Слышал, но не верил.

— А ты думаешь, почему такие, как Жуков у власти оказались? Далеко не случайно. Далеко…

Владимир поёжился.

— Что-то вы, товарищ подполковник разоткровенничались со мной. Не боитесь?

Тот усмехнулся в ответ:

— Ты уже мёртв, Столяров. Расстреляли тебя. Понимаешь, выхода у тебя отсюда два — либо обратно в могилу, либо ты с нами, до самого конца. Так что, оставляю тебе папиросы, прикуришь от «катюши». А завтра зайду. Надумаешь — скажешь. А чтобы лучше думалось — брат твой здесь, под Сталинградом. Окоротил он Жукова вместе с Никитой Хрущёвым, отпор дал, Вот генерал на тебе зло и сорвал, а заодно и на лётчиках твоих. Догадался он, что вы родственники, и отомстил. Так что — думай, Столяров. Думай…

Капитан не спал почти всю ночь, только под утро забылся в коротком тревожном даже не сне, а полузабытьи. Когда же скрипнула дверь, мгновенно проснулся…

— Надумал?

— Почти, товарищ подполковник. Объясните мне мои обязанности. Если, конечно, можно?

Незнакомый ухмыльнулся.

— Можно Машку за ляжку. А у нас, военных — прошу объяснить мои обязанности. Понятно? А ещё кадровый! Разбаловался, Столяров. Ладно, слушай. Сейчас пойдёшь в штрафбат.

Капитан скрипнул зубами, противный звук раздался в полой тишине, нарушаемой только потрескиванием фитиля коптилки. «Смершевец» же невозмутимо продолжал:

— Сам понимаешь, расстреляли тебя согласно приказу Љ 227 самого Верховного. Во всяком случае, эта сволочь приказом прикрылась, так что совсем тебя отмазать не получится. Если хочешь быть по-прежнему Столяровым — значит, пойдёшь в штрафбат. Через месяц, а то и раньше, впрочем, зная тебя — не сомневаюсь, что раньше — выйдешь чистым. После этого тебя отправят якобы на переподготовку. Там и встретимся, посмотрим, на что ты сгодишься. Пока то, что мне известно о тебе — меня устраивает. А чтобы ты не особо дёргался — на своих стучать не будешь. У нас другой фронт. И это, брат твой жив, здоров. Воюет. И ещё как воюет! Так что — всё в порядке. Не переживай.

— С винтовкой на пулемёты?

— Э, нет. Ты же у нас лётчик? Лётчик. Вот и пойдёшь в штрафную эскадрилью. Полетаешь на «чаечке»…

Охранник у ворот повелительно махнул рукой приближающемуся «ЗиСу», требуя остановиться.

— Кто такие? Пароль?

— Снег.

— Солнышко. Проезжай.

Со скрипом распахнулись створки, отчаянно рыча изношенным до предела двигателем, грузовик вполз внутрь огороженного лагеря и остановился. Открылся тент, первыми спрыгнули двое бойцов с автоматами на груди.

— Из машины!

Недовольно бормоча и ругаясь, из кузова стали выпрыгивать заключённые. Все были кто в чём, но роднило их одно — ни у кого не было ни петлиц, ни других знаков различия, как и наград.

— Становись!

Быстро образовался строй. Видно было, что все прибывшие прошли строевую выучку. Строились быстро и без суеты. Из белёного домика поодаль, не торопясь, вышли четверо командиров и прошествовали к шеренге…

— Все вы здесь трусы и изменники Родины, подлежащие расстрелу! Но наша Советская Родина вложила в вас огромные средства и силы, и умереть просто так вы не можете! Сначала вы должны отдать долг! А потом можете умирать… — Захлёбывался курчавый картавый политрук.

Командир штрафбата кивал в такт речи. Двое за его спиной приглядывались к стоящим перед ними штрафникам.

— Запомните, что вы должны искупить свой долг кровью…

Кто-то за спиной Столярова пробурчал:

— Мойша и тут торгуется. Базар у него в крови, всё на деньги переводит…

А ведь и верно! Речь политрука действительно пестрила базарными терминами: долг, отдать потраченное, снова — долг, одолжила, потратила на вас, в качестве задатка, и тому подобное…

Владимир криво усмехнулся, пуля, стесавшая кожу с виска, оставила длинный шрам, ещё не заживший…

— Истребители, выйти из строя! Шаг вперёд! Бомбардировщики и члены их команд — три шага вперёд! Штурмовики — пять шагов вперёд!

Грохнули подошвы по утоптанной до блеска глине. Столяров осмотрелся — с ним в шеренге стояло всего двое, считая и его. Истребителей — большинство, почти восемнадцать человек. Остальные — бомберы. Хреновато получается. Впрочем, почему больше всего среди штрафников истребителей он знал. Или догадывался. Особенно, после того памятного боя, когда сожгли его ребят. Видно, взялось за них начальство по настоящему. Давно порядок пора навести. Давно. От мыслей его оторвал вопрос подошедшего к нему майора, раньше стоявшего за спиной начальства.

— На чём летал?

— Ил-второй.

— Ого! А здесь за что?

— Расстреляли меня. По приказу Жукова. Вылез из могилы — решили, что два раза не казнят за одно и тоже. Вот и отправили к вам…

— А за что расстрел дали?

— Жуков приказал трусов в полку расстрелять, а я отказался. У меня их сроду не было…

Майор испытующе взглянул в глаза лётчика. А ведь не врёт. Ладно. Заберу…

— «И-153» знаешь?

— Ещё на Финской летал…

— Ого! Воинское звание и должность? До того, как сюда попал?

— Исполняющий обязанности командира 622-ого ШАП капитан Столяров. Владимир Николаевич.

— Это ты после Землянского?!

— Так точно!

Майор развернулся к командиру штрафбата.

— Я его забираю к себе.

— А?

— Этот идёт ко мне…

— Ладно…

…Весь май, июнь и июль запомнились мне как сплошное отступление. Огрызнёмся, и опять назад. Закрепились немного только на левом берегу Дона. И то потому, пожалуй, что переправ не хватало. Да ещё приказ помог… Љ 227 от 28-ого июля… «Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке». И пресекли. Ещё как пресекли…

— Что делать будем, командир?

На меня смотрят четыре пары красных, воспалённых глаз на измученных грязных, осунувшихся лицах. Уже неделю мы пробираемся по степям. Еды — нет, топлива тоже. Редкие станицы на пути пусты. Население уходит на Восток, к Сталинграду. Увозит продовольствие, сжигает поля с неубранным хлебом, угоняет скот. У нас в экипаже уже три дня нет ничего съестного. Вчера на поле набрали обгоревшего зерна, запарили в котелке и с жадностью съели. Топливо на ноле, ещё километров десять, пятнадцать и встанем. А потом что делать? Пешком идти? Бросать такую боевую машину? Это не по мне…

— Снаряды есть, патроны тоже есть. Встанем на дороге, будем драться до последнего. Кто «против» — может уходить. Кто «за» — оставайтесь. Не буду мешать вам думать.

С этими словами вылезаю наружу и осматриваюсь. Бинокль цел, так что видно далеко. Обшариваю окрестности. Недалеко холмы, отличное место для засады. Как раз по обеим сторонам дороги. Далеко позади, на Западе, вздымаются дымные столбы. Это горят подожжённые поля и дома. Самое обидное, что пробираемся сами не зная куда. Карта давно кончилась, и спросить не у кого. А сами мы не местные. Окрестностей не ведаем. Проходит минут пятнадцать, сквозь броню слышен гул голосов, но о чём говорят — не разобрать. Наконец выбираются, на меня не смотрят, это плохо.

— Ты, командир, извини, но мы пойдём. Не поминай лихом, если что…

Ребята разворачиваются и уходят в сторону от дороги, в жаркую дымную степь. Не стрелять же им в спину? Свои ведь, русские… Лезу в карман комбинезона. Там, на дне кармана лежит мой НЗ, последняя горсть самосада, найденная в пустом селе. Сворачиваю козью ножку, затем долго чиркаю зажигалкой. Наконец делаю первую затяжку. Сразу начинает кружиться голова и резь в желудке. Это с голодухи. Зато дым прочищает мозги. Лихорадочно соображаю, что делать дальше. Пока — добраться до замеченных мной холмов. Залезаю на место механика-водителя. Аккумулятор давно приказал долго жить, и я запускаю мотор сжатым воздухом. Его уверенный рокот волшебным образом придаёт мне силы. Включаю передачу, добавляю газ — поехали!..

До холмов получается около семи километров, если верить счётчику. Забираюсь на верх и не верю своим глазам: в низине — какие то цистерны. Штук шесть «ЗИС-5» с ёмкостями. Может, топливо?! Пусть даже бензин или лигроин, чёрт с ним! Лишь бы горело! Торможу, хватаю «ППШ», оставленный мне, и спешу к грузовикам.

Пусто, никого! Обстукиваю бензобаки — сухо. Понятно. Тоже ехали, пока горючее не иссякло. А что же внутри цистерн? Взбираюсь в кузов, откидываю крышку люка, и в нос шибает густой сивушный запах. Спирт! Вот это «повезло», называется! Разочарованый, спрыгиваю на землю, надо проверить кабины. Может, что съестное осталось? Но, увы, поиски приводят к тому, что я становлюсь счастливым обладателем двух винтовок, одной гранаты и женской расчёски. Всё. Больше — ничего нет.

Возвращаюсь к «КВ», открываю крышки баков. Уже сухо. Только в одном ещё попахивает соляром. Что же делать? Остаётся только «последний и решительный», как в «Интернационале» поётся…

Обхожу холмы в поисках удобной позиции. Наконец, вроде, выбрал нормальное место. И видно хорошо всё вокруг, и не обойти меня, вокруг овраги. Один только путь, по дороге, мне в лоб. А уж тут-то я просто не дамся, лоб у меня толстый… И пушка неплохая. Даже очень неплохая. Снарядов на приличный бой хватит…

Перегоняю танк на позицию. Теперь остаётся только ждать. На меня снисходит спокойствие. Какое-то странное спокойствие. Да, я знаю, что умру. Но умру как солдат, как воин, как тысячи и тысячи до меня и после меня. С чувством выполненной обязанности защищать Родину. И кто-то когда-нибудь скажет: он выполнил свой долг…

Мучительно тянется время. В небе иногда проплывают разлапистые кресты фашистских самолётов. Они тянутся на Восток, бомбить наши города и сёла, сбрасывать смерть на головы беззащитных беженцев. Если бы я мог!.. Что-то сделать такое, от чего ни один гад не смог бы пачкать голубую глубину в вышине! Но и на земле можно врезать от души по коричневой нечисти.

Вдалеке показывается столб пыли. Вот они, сволочи! Настал и мой час! Я спускаюсь в башню, наглухо задраиваю люк. Впервые я иду в бой с закрытой броневой крышкой. Раньше ремнём подвязывал. А сейчас — нет. Поскольку бежать не собираюсь. Смахиваю со лба внезапно выступивший пот, глаз вжимается в резиновый наконечник прицела. Да, это не немецкая оптика, но тоже не подведёт. Вращая рукоятки, навожу ствол на начало пыльного столба. Ну, давайте, гады! Ближе! Я жду вас! В стволе бронебойный, нога на педали спуска. Ещё триста метров, ещё сто…

С матом отдёргиваю ногу — оптика послушно приближает угловатый силуэт «ГАЗика», через мгновение различаю, что в кузове полно народу, пестреющего повязками. Когда-то белоснежные бинты усыпаны пылью, сквозь которую выступили тёмные пятна крови. Но все с оружием. Над досками бортов торчат стволы винтовок, поблёскивают штыки.

Достаю из держателя «ДТ», беру два запасных диска и выбираюсь наружу. Залегаю рядом с танком, но поближе к дороге. Между тем «ГАЗ-АА» уже совсем близко, поднимаюсь с пулемётом наперевес и машу рукой. Скрип тормозов, писк разболтанных рессор, стрельба в неотрегулированном, перегретом двигателе. Грузовик, взметая столбы песка, резко тормозит. Его разворачивает поперёк дороги, а на меня вдоль бортов устремляются стволы пулемётов и винтовок.

— Стой! Кто такие?

— А ты кто сам будешь?

Я показываю в сторону кучи нарубленных мной веток, из-за которых торчит ствол пушки.

— Майор Столяров, командир батальона бронетанковой бригады.

Дверь распахивается, и из кабины выпрыгивает женщина-санинструктор. На её петлицах медицинские знаки различия.

— Военврач третьего ранга Крупицина.

По виду она мне ровесница. Измученное лицо, покрытое серой пылью, в глазах — тоска.

— Товарищ майор, наши далеко? У меня двадцать человек тяжёлых, срочно нужна операционная.

— Простите, товарищ военврач, не знаю. Я здесь один.

— Как… Один?

— Танк без горючего, буду драться. Полчаса назад в ту сторону прошли немецкие самолёты. Это пикировщики, а они далеко не летают. Думаю, что километров через пятьдесят вы до наших доберётесь. И, извините, у вас покушать чего не найдётся? Три дня крошки во рту не было…

Она смотрит на меня испытующим взглядом, затем лезет в свою полевую сумку и достаёт оттуда два ржаных сухаря. Подаёт мне.

— Больше ничего, товарищ майор. И… спасибо вам.

Протягивает неожиданно крепкую руку. Рукопожатие.

— Вы езжайте. Да, чуть не забыл, там, в низине четыре цистерны со спиртом, на всякий случай, может, пригодится…

Она кивает, затем обращается к раненым:

— Ребята, вы уж потерпите, немного осталось…

Затем устало лезет в кабину. Мотор фыркает, грузовик трогается и исчезает в пыли. Я жадно грызу сухарь, прихлёбывая из фляжки горячую от солнца воду. У глаз — бинокль…

Минут через двадцать показывается группа наших. Что свои — видно сразу. Человек десять в выгоревших гимнастёрках и широченных галифе, на ногах ботинки и обмотки. И все — с оружием. Подходят ближе. Уже могу различить лица. Наши, точно. Братья славяне. Опять высовываюсь:

— Кто такие?

Едва успеваю нырнуть за край холма — бухает выстрел, пуля проходит над макушкой. От удивления заворачиваю шестиэтажным матом.

— Простите, товарищ командир! От неожиданности!..

Бывший полк в полном составе, все, кто остался… Но зато — со знаменем части. Народ в возрасте, мне даже неудобно. Старший по званию — сержант. Объясняю им ситуацию, бойцы думают недолго. Решают присоединиться ко мне. Быстро окапываются, у них даже есть ручник, но патронов… Щедро делюсь. Ждём. На удивление тихо, если не считать непрекращающегося гула жаркого боя вдалеке позади. Час. Два. Никого. Эх, если бы карта была… Хоть сориентироваться, где мы…

— Товарыщу майор, так у вас горючки нема?

— Да, боец.

— Я сам з Сумщины, товарыщу майор. У нас у сели МТС була, так помню, зараз гасу[25] нема було, мы трахтора самогоном заправляли. И издыли.

— А какие трактора были?

— Та этиж, як их, «Ворошиловцы», товарыщу майор.

Меня словно пронзает молния.

— А не врёшь?

— Ей Богу, товарыщу майор!

Он креститься. Ну, была не была!

— Сержант!

— Да, товарищ майор!

— Организуйте бойцов, там, в низине цистерны со спиртом. Пускай баки мне зальют.

— Есть, товарищ майор!

Можно было бы и подогнать танк поближе, но на всякий случай оставляю его на горке. Мало ли чего. Вдруг, придётся с толкача заводить… Эх, нам бы сейчас времени только чуток, чтобы успеть…

Если уж начало, так везёт до конца. Мы закачиваемся по пробку, кроме того, ещё находим две канистры. Их тоже наливаем спиртом и кладём за башню. Бойцы ждут. Я влезаю внутрь, усаживаюсь на жёсткое сиденье механика. Поворот вентиля, резкое шипение воздуха в дюритовых трубках системы. Ну! Дизель нехотя проворачивается и взрывается победным грохотом уверенной работы. Ура! Я кричу от радости, вижу по открытым ртам, что мне вторят бойцы. Высовываюсь по пояс из люка и машу:

— На броню, ребята!

Они не заставляют повторять дважды, дружно карабкаются по бортам, в верхний люк просовывается голова и кричит мне, перекрывая грохот крыльчатки вентилятора, насаженного на вал дизеля. Плавно выжимаю главный фрикцион, коленкой помогаю включиться передаче. Поехали!..

— Стой! Стой, твою мать!

Я вздрагиваю и торможу. Прямо передо мной возникает фигура с малиновыми петлицами и таким же околышем на фуражке. Почему-то она покачивается и плывёт. Да что это со мной?! Непослушными руками хватаюсь за края люка и выбираюсь наружу. Вот чёрт! Меня шатает из стороны в сторону. Но я рапортую заплетающимся непослушным языком:

— Командир второго батальона отдельной танковой бригады майор Столяров!

— Пьяный, сука! Дезертир! Расстрелять его!

Рядом появляется вторая фигура с политотдельскими звёздами на рукаве. Комиссар! Ну, от этих я ничего не жду хорошего никогда. Внезапно вмешивается кто-то третий, и голос знакомый, только не могу сообразить чей.

— Товарищ полковой комиссар, танкист не виноват, вы посмотрите, чем мы танк заправили!

Слышен плеск льющейся жидкости, потом вновь голос политрука:

— Уберите танк с дороги, а майора положите проспаться. Наш человек.

Меня ведут под руки, затем укладывают на разостланный на траве брезент. Ох, как же хочется спать…

Просыпаюсь от грохота. Но это не бомбёжка. Просто стреляют. А голова раскалывается от боли…

Поднимаюсь, осматриваюсь. Метрах в двадцати стоит мой «КВ», его охраняет боец НКВД. А немного поодаль — шеренга таких же малиновых петлиц расстреливает наших бойцов. Рядом стоят такие же солдаты, как и те, которых убивают, и смотрят на эту сцену. Самое страшное, что они улыбаются… Да что же это творится на белом свете, Господи?!! Лезу в карман комбинезона за пистолетом, но тут ко мне подходит комиссар.

— Будем знакомы, майор, Иван Акимович, Городков. Член Военного Совета Фронта.

— Что это, товарищ полковой комиссар?!

— Это?

Он кивает в сторону казнимых.

— Про приказ Љ 227 слышал? Хотя откуда… На вот, ознакомься.

Городков лезет в сумку, достаёт оттуда бумагу и протягивает мне, впиваюсь глазами в текст: «…Паникёры и трусы должны истребляться на месте». Возвращаю ему листовку и поднимаю глаза, пытаясь понять, что же это за человек? И можно ли его считать таковым? И почему откровенно радуются бойцы?

— Ты никак худое подумал? Майор? А зря! Про полк «Брандербург» слышал?

…В этот момент раздаются очереди из автоматов и одиночные винтовочные выстрелы, и я с ужасом вижу, как сидящие в новеньких «ЗИС-5» бойцы в таких же новеньких, как и их машины, гимнастёрках хладнокровно расстреливают наших вышедших из леса бойцов. Диверсанты! Назад!!!

Укрывшись в придорожных зарослях, смотрим, как немцы в нашей форме сгоняют уцелевших, хладнокровно добивают раненых. Хорошо слышны гортанные команды. Неожиданно немцы выводят четверых солдат, по виду явно евреев, обливают их бензином из канистр… Вспыхивает спичка, и дикий вой в котором нет ничего человеческого, раздаётся над притихшим лесом. Люди — живые советские люди — корчатся в огне, а я… я впиваюсь зубами в руку, чтобы не закричать от бессилия. Острая боль приводит меня в чувство. Довольные зрелищем немцы смеются, и я вдруг понимаю, что еще никогда не слышал ничего страшнее этого смеха…

Затем звучит короткая команда, и вслед ей гремят выстрелы — диверсанты расстреливают пленных. Нелюди! Нелюди!!!

Словно обожгло огненным сорок первым. Будто не те несчастные, а я облит бензином и горю заживо…

А комиссар продолжает:

— Вот задержали целую машину, ранеными прикидывались, а под бинтами ничего нет. И полная машина взрывчатки. Хотели переправу взорвать… Ты как, майор, пришёл в себя?

— Так точно, товарищ полковой комиссар.

— Драться сможешь?

— Смогу. А если заправите соляркой, да экипаж подберёте — ещё лучше смогу.

— И ладненько. Мы тут до вечера ещё побудем, на том берегу тебе укрытие выкопали. Так что, давай, заводи свою махину и на правый берег. Будешь оборону держать до упора. До двадцати четырёх ноль-ноль. Понял?

— Так точно, товарищ полковой комиссар.

— А экипаж мы тебе собрали. И топливо есть. Так что, дерись, майор…

— Буду, товарищ комиссар…

— Товарищ комбат! Патроны на исходе!

Старший лейтенант в изорванной грязной гимнастёрке смахнул с лица пот, затем устало выдавил из себя:

— Всё, ребята. Помирать будем…

Остатки батальона, над которыми он принял командование, как старший по званию из уцелевших, ещё отстреливались от штурмующих здание немцев. Хотя было ясно, что это уже агония. Патронов нет. А фашисты уже выкатывали на прямую наводку пушки, чтобы артиллерийским огнём выковырять из развалин упорно дерущихся красноармейцев…

Грянул первый выстрел — стена окуталась фонтаном рыжей кирпичной пыли, с воем полетели в разные стороны осколки и обломки кирпича. Раздались крики раненых. Старлей стиснул зубы от бессилия, и тут с неба прямо по фрицам хлестнули огненные струи трассеров. Сплошной ливень пуль косил прислугу пушек, словно косой. Немцы бросились врассыпную, но поздно — сквозь грохот боя послышался режущий уши свист, что-то мелькнуло, и грянул мощный сдвоенный взрыв. Позицию фашистов заволокло облаком серой цементной пыли. Оттуда вылетело, вращаясь в воздухе оторванное колесо короткоствольной 75-мм пушки «LeIG 18»…

— УР-Р-А-А!!!

Раздалось из развалин, по которым скользнула быстрая тень. Почти отвесно в небо ввинтился стремительный туполобый биплан, уходя после почти мгновенной атаки…

Владимир удовлетворённо зафиксировал в памяти результат своего удара. Подкрался на бреющем, стремительный удар, залп из всего бортового оружия и две стокилограммовых фугаски на закуску. Коротко и результативно. А ребята теперь отобьются. Скоро стемнеет, и им подбросят боеприпасы и подкрепление. Вёрткий «И-153» нырнул в густое облако дыма над горящим городом…

Столяров воевал уже три недели в качестве штрафника. Майор, забравший его в свой полк, не смог предоставить ему «Ил-2», чему, если честно, Владимир был рад. Бывшему капитану больше нравилась скоростная, послушная и вёрткая «Чайка». «Ильюшин» более защищён бронёй, но в пилотировании медлительней и неуклюжее. Да и летал он на ней с небольшими перерывами уже три года. За это время он настолько изучил эту машину конструктора Поликарпова, что мог летать на ней, кажется, с закрытыми глазами.

В полку Столярова первое время сторонились. Но это его не огорчало. Штрафник всё прекрасно понимал: его слова подтвердить не кому, а свою правоту лучше доказывать делом.

После первого же вылета на задание, когда ему удачно удалось продемонстрировать своё умение, угодив бомбой, брошенной в пике точно в немецкую самоходную пушку, лётчики стали приглядываться к нему. А уже через неделю, после того, как Владимир в резком вираже ушёл от итальянского «Макки-Кастольди» и тут же, сманеврировав, зашёл ему в хвост, а затем развалил пушечной очередью в упор на составляющие — кое-кто из молодых не посчитал зазорным поучиться у штрафника. Впрочем, как и из «старичков». Авторитет лётчика рос быстро. Правду говорят — если кому что дано — то так и будет.

Столяров был лётчиком, как говорят, от Бога. Лётная интуиция, умение чувствовать машину и выжимать из неё то, о чём даже не догадываются конструкторы, создавшие её. Мгновенная реакция и острый математический ум — это то, чем Владимир обладал. Плюс отменные физические данные, острейшее зрение и повышенная нервная реакция. Иногда это выходило ему боком, но чаще всего — выручало из безвыходных, казалось, ситуаций. И ярко выраженные способности лидера. Лётчик мог вести за собой людей, и они охотно шли за ним. Но самое главное — бесценный опыт боевого пилота, прошедшего самые страшные схватки самых первых дней нападения, выжившего в небе, где безраздельно господствовали фашистские истребители…

Вот и Волга. Как обычно, по её глади тянулись лодки и баржи, на которых перебрасывали подкрепления и оружие на берег, где дрались осаждённые советские воины. Прикрывались дымом от горящих нефтяных цистерн, усиленного специально дымовыми шашками. Безвестные труженики везли и везли по простреливаемой с Мамаева кургана водной поверхности. Сверху на них падали бомбы с бомбардировщиков. Их расстреливали истребители и штурмовики фашистов. Но помощь в Сталинград шла…

Внезапно Владимир насторожился — что-то сверкнуло в угасающих лучах садящегося солнца. Лётчик прищурился — точно, ему не показалось: одинокий самолёт за кем-то охотился. Он описывал круги, резко снижался и вновь взмывал в небо. Учитывая то, что в тридцати километрах за линией фронта могут быть только наши, то с вероятностью 99 % это мог быть только немец. Столяров быстро просчитал оставшийся боезапас — маловато. Хватит на пару очередей из пулемётов, для пушек снарядов нет вообще, он неплохо поохотился в этот раз на двуногую нечисть мышиного цвета… Но, сам погибай, а товарища выручай!

«Чайка» с рёвом форсируемого мотора перешла в пикирование, быстро набирая скорость.

«Одна очередь, одна очередь» — твердил про себя пилот. С концов плоскостей сорвались белесые шнуры уплотнённого воздуха, выходящий в этот момент из пологого пике «Дорнье-217» быстро рос в сетке прицела. Столяров отсчитывал про себя секунды, не забывая о просадке машины на выходе из пикирования. Стрелка альтиметра быстро крутилась, бешено отщёлкивая сотни метров.

Вот «летающий карандаш» начал набирать высоту, вот он на мгновение завис, есть! «И-153» словно споткнулся, когда из его пулемётов хлестнули короткие очереди! Что-то отлетело, но «Дорнье» упрямо лез на высоту, лётчик вновь нажал на гашетки — но бойки бессильно защёлкали вхолостую. Боеприпасов не было.

Немец же, видимо догадавшись, что советский самолёт безоружен, вновь начал заходить на круг, для атаки растянувшейся внизу на несколько километров колонны. Владимир выхватил взглядом белый круг на одной из машин и похолодел — санитарный обоз… «Раненых добивать, сволочь!» А «двести семнадцатый» уже снижался, шевеля установленной спереди пушкой…

По маленькому, словно букашка, в сравнении, биплану, хлестнули очереди дистанционно управляемых тринадцатимиллиметровых пулемётов. Рефлекторно Столяров дёрнул ручку, уходя от очереди, но затем спохватился, и, стиснув зубы, дал полный газ. «Чайка» рванулась, словно пришпоренный конь, настигая фашиста. Вражеский пилот, поняв, что сейчас произойдёт, попытался уйти в вираж, но было поздно. Бешено вращающийся винт врезался в правый руль бомбардировщика, пронёсся по инерции над кабиной, снеся по пути антенну, и отвалил вправо…

Штурмовик трясся, словно в лихорадке, но держался в воздухе, а узкий, вытянутый «До-217 Е-3» переворачиваясь, нёсся камнем к земле… Через мгновение на истерзанной войной земле появился новый кратер, ставший могилой убийц, а «И-153», с трудом удерживаемый в воздухе, пошёл на аэродром…

— Что случилось, Столяров?

Такими словами приветствовали механики приземлившегося лётчика, глядя на изуродованный пропеллер, разодранное снизу левое крыло и болтающийся на честном слове хвостовой бутик. Измученный посадкой с почти не слушающейся управления машиной Владимир прохрипел:

— Пришлось таранить гада, раненых бомбил…

Сильные руки подхватили его под руки и помогли выбраться из кабины, отвели к сделанной из снарядных ящиков лавочке. Подавальщица поставила перед ним кружку с молоком. Хотя Владимир и был штрафником, но это быстро забылось. Командир полка не раз говорил, что хочет оставить лётчика в полку насовсем и дать ему под начало эскадрилью, так что и отношение к Столярову было соответствующее. Жадно, роняя капли на затянутую в реглан грудь, лётчик сделал несколько глотков холодного молока и выдохнул:

— Спасибо, Настя. Ожил…

— Таранил, говоришь?!

Это появился комиссар полка.

— И свидетели есть? А может, решил вывести машину из строя, чтобы отсидеться на земле?! Вредитель! Дезертир! Расстреляю труса!

Политрук Гельман был единственным командиром в части, который ненавидел Владимира. Уж больно тот был не похож на маленького кривоногого тщедушного уродца с тыквообразной головой и маслеными глазками, своими широкими плечами и светлыми волосами с ярко-зелёными до неестественности глазами. Тем более, что и ростом Столяров превосходил его почти на голову. Если Владимир вымахал в метр семьдесят, то Миша Гельман — едва достигал ста пятидесяти сантиметров…

— Замолчите, комиссар!

Лётчик начал закипать, забыв о том, что надо сдерживаться. Гельман вспылил и схватился за кобуру, забыв, что там нет оружия…

— Тихо! Кто-то едет! А ну, успокоились!

И точно — от въезда на аэродром пылили два «виллиса». Первый затормозил и оттуда спрыгнул лейтенант с малиновыми петлицами, открыл дверцу. На землю ступил хромовый сапог, а затем появился сам владелец обуви.

— Я комиссар госбезопасности Абакумов. Это вы, товарищ лётчик, полчаса назад таранили «До-217» над санитарной колонной?

— Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности, я.

— Звание, фамилия?

— Рядовой Столяров, товарищ комиссар госбезопасности.

— Штрафник? Раньше кем был?

— Исполняющий обязанности командира 622 ШАП капитан Столяров. Был расстрелян согласно приказа Љ 227, за отказ казнить несуществующих трусов.

И чуть тише добавил:

— У меня в полку, товарищ комиссар государственной безопасности, трусов не было!

— Погоди, капитан. Как, расстрелян?!

Владимир молча потянул с головы шлем, длинный шрам шёл вдоль виска, прикрытый прядью седых волос.

— Пуля только контузила. Когда хоронить стали — очнулся…

Абакумов покрутил головой, словно ему нечем дышать.

— Командира полка сюда.

Кто-то из механиков брякнул:

— Здесь комиссар части…

Но тот словно не замечал тянущегося изо всех сил политрука. Несколько минут прошло в молчании, но вот, наконец, появился запыхавшийся от бега командир.

— Товарищ майор, как воюет этот лётчик? Отвечайте честно, без утайки.

— Отлично дерётся, товарищ комиссар государственной безопасности! Мне бы таких пилотов побольше, так я бы немцам такое устроил!

Но Абакумов уже услышал интересующее его и вновь обратился к Столярову.

— Сколько пробыли в штрафниках?

— Три недели, товарищ комиссар государственной безопасности.

— Сколько осталось?

— Не знаю, товарищ комиссар государственной безопасности. До искупления, как говорится.

— Считайте, что искупили. Майор, приказываю, первое — немедленно восстановить капитана в звании, второе — выписать ему все необходимые документы, я забираю его с собой.

Гельман решил вмешаться:

— Я, как политотдел части, решительно возражаю против вашего решения и обжалую его в политотделе армии!

Комиссар молча развернулся и смерил его взглядом снизу до верху, затем вновь, словно перед ним пустое место, повернулся к майору.

— В чём дело, командир полка? Что у вас в части за дисциплина?! Почему какой-то младший лейтенант позволяет себе вмешиваться в дела командира части?! Оспаривает решения старшего по званию и должности?!! Под арест его, немедленно!

— Но… Он же комиссар части?

— Товарищ Сталин принял мудрое решение — ликвидировать статус комиссара и ввести в войсковых частях и подразделениях то, что давно было положено — статус единоначалия.[26] Вам ясно, товарищ майор? Я ещё разберусь с вами, что тут у вас за бездельники шатаются на лётном пайке! Страна от себя последний кусок отрывает, а тут всякие сладко жрут и много срут! Летает?!

— Никак нет, товарищ комиссар государственной безопасности!

— Разжаловать, и под арест на семь суток! Потом — на тот берег. И пускай воюет. Я — проконтролирую лично!..

Владимир слушал и не верил своим ушам. А ведь Незнакомый не соврал, точно его забирают отсюда. Куда-то теперь дорога ляжет…

…Ждать нам недолго пришлось. Только не немцы первыми появились, а наши. Точнее — наша… Та самая, военврач. Вся гимнастёрка в крови, идёт, ничего не видит. Как в песне поётся: «голова повязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой земле»… Как она столько прошла — ума не приложу, это с двумя то дырками, да ещё контузией.

Ведь под них расстрелянные немцы нарядились. Раненых добили, да в балку, ветками завалили. А её не до конца. Пуля прошла через глаз и вышла в висок, да в плечо и руку ещё две попало. Одна навылет, а вторая косточки покрошила и мускулы порвала. Так что ключица — вдребезги. Только чудо спасло. Да ещё то, что спешили фашисты, не успели худшего сделать, того, что я в сорок первом насмотрелся. Они ведь и над мёртвыми любят изгаляться. Сколько мы насмотрелись — уж и не упомню. И с выколотыми глазами, и со звёздами вырезанными, и с кожей снятой…

Правда, отдать хочу должное им, зверствовали в основном не сами немцы, а их прихлебатели: латыши, эстонцы, украинцы западные. Ну и прочее отребье европейское.

Раз взяли одного, немцем прикидывался, а в ранце — уши отрезанные и аккуратно так на верёвочку нанизаны. С серьгами, без украшений… Всякие разные. Высушенные. А что ещё не завялилось — засолено и в тряпочку завёрнуто. Потом, сволочь, раскололся, когда на расстрел повели. Из поляков — добровольцев. Ну, с таким дерьмом ясное дело, церемониться не стали — вывели на дорогу, раздели, водичкой облили. Пускай указателем работает дорожным. Благо дело было в январе, когда морозы за тридцать ударили…

…Санинструктор пытается привести военврача в порядок. Хотя бы чтоб дорогу выдержала, если сами, конечно, доживём до отступления… А я в это время выясняю, что у меня за экипаж.

Итак, первое дело — наводчик. Иван Лискович. Мне ровесник. Родом из Казахстана. Бывший артиллерист. Почему бывший — так пушку того, накрыло прямым попаданием. По ухваткам — опытный боец. Старшина. Кадровый. Тоже сорок первый прошёл. Был под Ленинградом, после ранения сюда угодил.

Следующий — механик-водитель. Олег Сабич. Колхозник из-под Рязани. Рослый, будто викинг, белобрысый, голубоглазый. Но говорит чисто, не тянет и не «якает». До меня — был в той же должности на Т-34. Единственный уцелевший из полка…

Радиотелеграфист. Это — кадр! Такого у меня ещё не было. Глаза — карие. Волосы — чёрные. Брови — вразлёт, соболиные. Красивая — до ужаса. Девица-доброволец двадцати лет. Окончила школу связи под Москвой, и угодила в переделку. Младший сержант Татьяна Лютикова. Ладно, чёрт с ней. Единственно, достал комбинезон запасной и велел переодеться. Не в юбке же ей (тьфу-тьфу-тьфу) выскакивать, если не дай Бог что…

И последний. Заряжающий. Тоже бывший артиллерист. Плечи — размером как мои. Ручищи — кажется, быка с копыт одним ударом свалит! Рядовой. Но на груди — медаль «За Отвагу». Высший солдатский Орден! Свой человек. Дмитрий Сухорослов. Родом — Севастопольский. Так что вроде ребята и девчонка надёжные…

Командира пехотинцев зовут Виктором. Единственное, что я про него знаю. Высокий, даже выше меня, старший лейтенант. При нём — десять человек бойцов. Зато три противотанковых ружья и «дегтярь». Агрегат с блином и ножками. Им бы что посерьёзнее… А под мостиком, который мы охраняем — всего-навсего две авиабомбы фугасных заложены. По сто пятьдесят кило каждая. Правда, это не особо делу поможет, поскольку речка — вонючка. Курица через неё вброд перейдёт, и лап не замочит, да ещё дно твёрдое… Но видно, что старлей тоже не зря свои петлицы носит: окопы грамотно отрыл, бронебойщиков с умом разместил. Пулемёт на фланге расположил. Как нам в училище втолковывали — кинжального действия. Жуткая вещь для наступающей пехоты. Поодаль — землянка с боезапасом для меня. Ещё две сотни снарядов и патроны. Так что ждём…

Время — четырнадцать ноль-ноль. Разрешаю обед. Подкрепляемся, чем Бог послал. А послал он нам неплохо: к положенному пайку целую банку ленд-лизовского колбасного фарша! Мечта гурмана! Просто объедение!!! И хлеба вдоволь. А вот наркомовские не дали. И то дело. Сколько я замечал: как какой экипаж примет спиртное перед боем — назад не возвращается… Дурная примета…

— Идут!!!

Ну, орлы! Никакой паники, никакой суматохи. Все быстро разбегаются по положенным местам. Я залезаю в танк последний. Экипаж уже на месте, даже Татьяна не подкачала.

— Рацию — на приём, и за пулемёт. Без команды огонь не открывать! Всем всё ясно?!

— Так точно, товарищ командир!

Слышно отлично, поскольку двигатель не работает. Не нужен он пока. Успеется…

Глаз впивается в окуляры бинокля. Я наблюдаю за дорогой, высунувшись из башни. Сколько раз проклинал создателей «КВ» за плохой обзор, и вот опять. Но у немцев не в пример нам видимость, а командир у них из люка каждые пять минут башку показывает. Так что…

Немецкая колонна вытянулась на километр. Это, примерно, батальон. Впереди — тяжёлые «Т-4». Следом, «троечка», судя по всему, командирская. Непонятный гроб, по виду напоминает хорошо известные мне по сражениям под Москвой французские «рено», только намного больше. Видно, тоже из тех краёв. Торчит из корпуса массивное орудие, и в маленькой башне тоненький ствол. Следом — опять одна «четвёрка» и лёгкие «Т-II». Можно сказать, повезло. Замыкают колонну полугусеничные транспортёры. Даже не броневики, а обычные вездеходы. Пушек пока не видно… Нагло прут. Как на параде.

— Связь с пехотой, радист!

Мне суют трубку обычного полевого телефона, озаботились провести линию в танк от КП охранения.

— Слушай, старший лейтенант: пусть твои ребята головной не трогают. Мы его на мосту рванём. А потом весь огонь по командирскому танку. Это вон тот, двенадцатый от начала колонны. Достанут твои орлы?

— Достанут, майор. Будь уверен.

— Отлично. А я с хвоста начну. Заставим их развернуться, и тут уж я им дам прикурить. Главное, пехоту держи…

Затем спускаюсь в люк, занимаю своё место.

— Держи последнюю «троечку» на прицеле, Ваня.

Тот показывает мне большой палец, не отрываясь от панорамы.

— Бронебойный…

Шестьсот. Пятьсот. Триста. Сто…

Гранёный лоб прочно торчит в марке прицела. В самом его центре. Промаха быть не может. Ну, давайте, сволочи. Давайте!!! Первая «четвёрка» вползает на мост, кажется, что я слышу, как хрустят под траками брёвна. Пора! Рви! Ну же! Вот-вот первый немецкий танк сойдёт на берег! Уже спешит второй…

В небо взлетает сноп огня и чёрно-жёлтого дыма, раскатистый звуковой удар тяжело бьёт по ушам. Из клуба огня медленно взмывает в небо сорванная башня с бессильно болтающимся коротким хоботом пушки… Наконец дым рассеивается. Я вижу огромную воронку на месте моста, заполняющуюся бурлящей водой и застывший пылающий танк у въезда на мост. Первый же исчез вообще. Вспыхивает машина фашистского командира, из люка кто-то вываливается и замирает у борта, продолжая гореть. Больше никто не показывается. Ну, наш черёд!

— Огонь!

БА-БАХ! Светлячок трассера гаснет в воздухе и исчезает в борту замыкающего. Синее пламя синтетического бензина вырывается из открытых из-за жары бортовых люков. Есть!

— Ваня, молоток! Давай следующего! Бронебойный! Огонь по готовности! С хвоста колонны! Огонь!..

Всегда бы так! Подставили борта, сволочи — получите советские гостинцы! Нам не жалко! Следующий снаряд входит точно в борт «тройки», прямо в небольшой тактический чёрно-белый крест. Вспышка багрово-синих искр, облако синего синтетического пламени, спёкся, нечисть коричневая! Ну!

Наша пушка стреляет с такой скоростью, с какой успеваем закидывать снаряды в ствол. И ни один не проходит мимо. Такой восхитительной бойни я не видел ещё ни разу в жизни — один за другим немецкие машины рассыпаются металлоломом. Не отстают и бронебойщики, вкладывая свои увесистые пули в 14,5 мм точно в смотровые щели и баки. Пехота добивает спасающихся фрицев из винтовок и пулемёта. Сегодня в Германии вдов прибавится! И не мало…

Внезапно из-за клубов дыма, окутавшего избиваемую колонну вырывается «Т-IV» с двумя антеннами и пытается уйти в степь, но поздно — огонёк трассера исчезает в корме башни. Танк вспухает, всё. Конец. Внезапно я вижу, что из люка, расположенного между катков вываливается пылающая фигура. Падает рядом с гусеницей, какое-то время шевелится, затем затихает и скорчивается. А пламя всё хлещет из баков и канистр, навьюченных на моторное отделение… Запасливый фриц оказался… На свою дурную голову…

Чёрный жирный дым вздымается к небу, его несёт на нас. Ветер в нашу сторону. Всё. Конец. Тишина. Я высовываюсь из люка наружу. Только трещат патроны, взрываясь в огне, изредка бухают слабые разрывы ручных гранат. Ветерок доносит до меня сладковатый запах горелой человечины, так привычный на войне. Кто-то из экипажа дёргает снизу за штанину, слышу голос Олега:

— Ну что там, командир?

Склоняюсь в башню:

— Всё. Концерт окончен. Пока. Можете подышать свежим воздухом.

Люки распахиваются, все лезут наружу. В танке сейчас как в парной, далеко за пятьдесят. И от палящего летнего солнца, и от бешеной стрельбы. Рядом появляется Иван, его лицо красное от духоты, следом лезет заряжающий. Механик водитель и наша радистка уже выбрались и бессильно распластались на траве. Я закуриваю, подходит пехотный старлей. Он немного ошарашен. Ещё бы! Пугали, что немец силён, что его ничем не возьмёшь, уже настроился умирать, а тут такое…

— Майор, как это мы так их, а?

— Потому, что с умом. Они, сволочи, в наглую пёрли, не ожидали засады, и нарвались. На неприятности.

— Это-то понятно. Но мы же вроде всех положили…

— Уверен, старший лейтенант? А я вот не очень. Наверняка кто-нибудь да выжил. Дохлым прикидывается, ждёт темноты, чтобы удрать. А то и подкрепление сейчас подойдёт. Ещё на один бой у нас огнеприпасов хватит. А потом?

— Что делать-то?

— Пошли пяток человек, только поопытнее, на промысел. Пускай аккуратно посмотрят, что можно — принесут. А мы тут последим. Согласен?

— Так точно, товарищ майор!

Окрылённый, он убегает, и я слышу голоса. Затем, минут через пять через речку перебираются не пятеро, а шестеро. У двоих — ППШ, остальные — с винтовками и гранатами. Идут, кстати, грамотно. Прикрывая друг друга. Ничего не поделаешь — спускаюсь обратно в башню, загоняю фугасный снаряд в ствол и прилипаю к панораме. Обещал — значит, делай…

За дымом видно плохо, но различить бойцов могу. Они не суетятся, всё делают чётко, как и положено. Видно, не первый это бой у них. Ну, да я лейтенанта и просил опытных ребят послать. Глаза уже устают, начинают слезиться от напряжения. Но вот один из красноармейцев показывается на берегу и машет рукой, а следом за ним из дыма появляется… Чудом успеваю остановить ногу на спуске орудия — тупоносый немецкий бронетранспортёр. Новенький, видно, только с завода. Такой модификации ещё не видел, из-за бортов весело скалятся орлы, размахивая танкистскими автоматами с характерными прямыми магазинами. Неуклюжая гробообразная махина шлёпает гусеницами по склону, легко преодолевает речку и выбирается на наш берег.

— Товарищ майор, разрешите?

Это экипаж. Им интересно. Господи, какие они ещё всё-таки дети…

— Идите. Только недолго.

Но броневик приближается к нашему «КВ» и замирает за кормой танка.

— Товарищ майор, ваше приказание выполнено! Трофеи собраны и доставлены. И вот — главный!

Они горды собой. А что я могу сказать? Молодцы, ребята! Ладно, сейчас глянем, что они там добыли… Ого! Неплохой улов, как мой батяня выражается! Шесть «МГ», автоматы, патроны, гранаты. И кое-что ещё: продукты, сигареты, зажигалки, пистолеты разных систем, документы. Мне торжественно преподносят офицерский «вальтер» в новенькой, свиной кожи, кобуре, но я отказываюсь.

— Если позволите, ребята, я вот эту штучку возьму…

Рука сама тянется к увесистому длинноствольному «парабеллуму». Машинка хоть и солдатская, но бой у неё — изумительный! До ста метров как винтовка бьёт, так же метко. К «люгеру» прилагается необычного вида магазин. С круглым барабаном. Отлично! О таком я только слышал…

Испокон веков на Руси боялись начальства. Когда царь был — барина, когда князь — баскака. Когда СССР — нет, не секретаря партийной ячейки, а гораздо более страшной конторы — Государственной Безопасности, хоть и носила она в разные времена разные названия и аббревиатуры…

Так и тут. Не успел Владимир, как говорится, глазом моргнуть, всё уже было готово. И бывший политрук Гельман без петлиц и ремня стоит перед всеми, двумя бойцами из БАО охраняемый. И уже тащат вещмешок из землянки со скудными пожитками, и писарь ротный на планшете строчит, бумаги проездные и прочие выписывает, от усердия язык набок высунув. Раз-два, и сидит вновь капитан Столяров среди охранников во втором «виллисе». Три-четыре — пылят юркие вездеходы по дороге, а ребята-автоматчики уже флягу со спиртом суют, отметь, мол, освобождение. Володя отказываться не стал, к губам поднёс, но языком горлышко заткнул, чтобы внутрь не попало. Не пьёт он спиртного, не любит. А уже через час сидел он в «братской могиле», как дальний бомбардировщик «ТБ-3» называли между собой, и летел тот четырёхмоторный гигант в Москву. В столицу.

Товарищ же Абакумов остался под Сталинградом, доклад на генерала Ротмистрова писать. Загубил товарищ доцент, известный тактик применения бронетанковых войск, всего-навсего корпус танковый, спалив зря танков множество. Впрочем, танки-то что? Железо, хоть и вложен труд не малый в них. Куда страшнее другое — экипажей полегло немеряно. А экипажи, как известно, из людей состоят. Вот и пишет комиссар безопасности Абакумов доклад свой в Государственный Комитет Обороны на имя лично Иосифа Виссарионыча Сталина, что виноват в этих потерях именно и только командир седьмого танкового корпуса генерал Ротмистров…

… Громоздкий «ТБ» завывая моторами, неспешно проплыл над Москвой, погружённой в ночь и слегка довернув, зашёл на посадку. Несколько толчков, лёгкое раскачивание, наконец, длинная дорога закончилась.

— Эй, пассажир, вставай. Приехали.

Столяров потянулся, зевнув спросонья.

— Кажись, тебя встречают.

Стрелок бомбардировщика показал в сторону борта. Окошек не было, и только оказавшись снаружи громадной машины с гофрированной обшивкой и четырьмя моторами, капитан увидел стоящую под крылом неприметную чёрную «эмку». Поскольку Владимир был единственным пассажиром «ТБ-3», то нетрудно было сделать выводы. Но почему скромного капитана в потёртом кожаном реглане без наград встречал легковой автомобиль, оставалось для всех загадкой…

— Капитан Столяров?

Перед пилотом стоял лейтенант госбезопасности.

— Я.

— Прошу следовать за мной…

Удобно разместившись на переднем сиденье, рядом с водителем, Володя крутил головой из стороны в сторону, любуясь столицей. Между тем машина быстро промчалась по городу и пошла прочь, на север. Через три часа затормозила возле огороженного высоким забором военного городка. Лейтенант назвал пароль охране и въехал внутрь.

— Прибыли, товарищ капитан.

Столяров открыл дверцу и, выйдя, с любопытством осмотрелся — три трёхэтажных казармы буквой «П». В центре — плац. В свете прожекторов угадывался спортивный городок.

— Сюда, товарищ капитан.

После полусумрака ночи по глазам резанул яркий свет электрических ламп, от которого Владимир уже успел отвыкнуть. На фронте электричества практически не встречалось. Единственный раз только, на захваченном у фашистов аэродроме под Москвой…

Здание оказалось штабом. У капитана забрали старые документы, вручили новые. Затем повели на склад, где он получил полный комплект обмундирования, включая вкусно пахнущие кожаные сапоги. Наконец, после очень позднего ужина и бани, Столяров оказался в казарме и смог уснуть на новенькой кровати под тёплым верблюжьим одеялом, подарком монгольских друзей…

… — Вам, товарищ Столяров, доверено очень опасное и ответственное дело. Необходимо перегнать самолёт из Швейцарии. Это новейшая американская машина. По понятным причинам, мы не можем обратиться к нашим союзникам официально, поскольку знаем точно, что нам откажут. А унижаться лишний раз — желания нет. В Швейцарии же сочувствующие нашей стране товарищи помогут вам достать этот аэроплан. Поедете через Швецию. Она, как и Швейцария, нейтральная страна, так что, ничему не удивляйтесь и ведите себя сдержанно. Впрочем, основной инструктаж получите в другом месте, вам всё понятно?

Капитан кивнул в ответ. В спецшколе строевые привычки не очень поощрялись. Был случай, когда сам Лоуренс Аравийский провалился на том, что рефлекторно отбивал ногой такт военному маршу. Он оказался ЕДИНСТВЕННЫМ дервишем, и вообще, единственным человеком, делавшим это. И только великолепная подготовка помогла ему выпутаться…

Месяц прошёл со дня появления Столярова в специальной школе. Его натаскивали во владении холодным оружием, поскольку огнестрельным он владел в совершенстве. Обучали радиоделу, шифрованию, рукопашному бою, диверсионной деятельности. Кроме всего прочего — светскому этикету, вождению автомобиля и мотоцикла, а так же многому другому. Учёба длилась по четырнадцать часов в сутки, без выходных, только чередовались предметы.

Скажем, радиодело с вождением, или рукопашный бой с техникой шифрования. Приходилось очень много запоминать, но материал для учёбы был благодарный, основа для успешной подготовки имелась. И, конечно, политграмота. Но не та, которую Владимир слышал официально, а другая. Для своих. Он начал понимать, почему и как два процента населения заняло в стране девяносто восемь процентов административных должностей… Кроме того, уяснил, почему в «СМЕРШ» не брали лиц командующей наверху национальности, а так же, кто на самом деле виновен в том, что Германия напала на СССР…

В Швецию Столяров попал самолётом. Его доставили вместе с дипломатической почтой на аэродром Стокгольма. Машиной привезли в посольство, где уже дожидались новый паспорт, другая одежда и билеты в Цюрих на самолёт шведской авиакомпании. После того, как Владимиру придали по мере возможности европейский вид, а именно — сделали модную причёску, одели в заграничную одежду, его вместе с сопровождающим посадили в роскошный, по меркам СССР, самолёт и через четыре часа после прибытия в другую страну капитан вновь был в воздухе. Возили его в машине с зашторенными окнами, поэтому он в заграничной столице ничего не видел. Другое дело — в небе…

По легенде Столяров был норвежским эмигрантом, Свеном Расмунсеном. «СМЕРШ» воспользовался его знанием языка, и хотя вся история была шита белыми нитками, ему гарантировали, что никто придираться не будет. Так и оказалось. Спокойно пройдя через таможню, двое нелегалов поднялись по трапу огромной летающей лодки и вскоре уже летели в пункт назначения.

Владимиру было дико, что под широкими крыльями проплывают земли оккупированных нацистами стран и самой фашистской Германии. Как-то не укладывалось в голове, что существуют места, в которых не знают, что такое бомбёжки, затемнения, каратели… Но тем не менее такое было. И он сам сейчас находился на одном из воздушных кораблей одного из этих государств. Столяров жадно смотрел в квадратный иллюминатор, пытаясь увидеть нечто такое, чужое, но под плоскостями медленно ползли поля, леса, луга, реки. Наконец показались горы. Но точно такие же острые скалы он видел на Кавказе. Только вот дома другие. Острые крыши готических построек, да более чёткие и аккуратные квадраты рощ и полей. Вот и вся разница…

Внезапно у него сжались кулаки — за стеклом появилась тройка так хорошо знакомых ему «Фокке-Вульфов», летящих в парадном строю. Выкрашенные в чёрный цвет, с рогами непонятных антенн, они словно сопровождали нейтрала, заодно демонстрируя класс пилотажа. Чёткая дистанция, уверенные манёвры. В течение пяти минут ночные истребители шли параллельным курсом, затем синхронно сделали поворот, и, увеличив скорость, ушли вверх, за пределы видимости…

— Выделываются, сволочи…

— Тихо! Без лишних эмоций!

Владимир молча кивнул. Хотя он и говорил шёпотом, но мало ли… Пора отвыкать говорить по-русски…

Наконец внизу показалось огромное, по меркам Европы, озеро. Их гидросамолёт сделал круг в воздухе, заходя на посадочную полосу, отмеченную бакенами. Через мгновение по брюху заколотила волна, в стёкла окон плеснула вода. Торможение потянуло пассажиров вперёд, но ремни удержали их на своих креслах. Скорость замедлилась, затем мелькнул пирс, а вскоре лёгкий толчок пришвартовавшегося аэроплана дал понять о прибытии в пункт назначения…

В салон вошли двое, пограничник и таможенник. Быстро проверили документы, и вот уже пассажиры потянулись к выходу. Владимир с безымянным сопровождающим взяли такси, и вскоре уже пили кофе в скромном купе небольшого поезда, везущего их в Цюрих…

Все вокзалы одинаковы. Везде суета, спешат люди, встречающие и отъезжающие. Свист паровозов и гомон толпы.

— Не дёргайся, ты здесь господин. Понял?

— Понял.

— Нас должны встретить. Наши люди. Чёрт, ну что за идиота с мной отправили?

Столяров не обиделся. Он сам толком не понимал, почему его, всего через месяц после начала учёбы вдруг отправляют неизвестно куда, не научив языку, не отработав тысячи мелочей, на которых проваливаются зубры, не один десяток лет проведшие за границей. Неужели нельзя было найти другого пилота, из своих? Зачем требовалось вербовать именно его? Да ещё таким способом?

Внезапно напарник толкнул его в бок. Он остановился. Прибывал очередной поезд. Очень странный поезд…

Под изогнутую крышу платформы втянулся мощный паровоз с нацистским флагом на котле. Состав состоял из множества классных вагонов, с сияющими чистотой окнами. Вот он, наконец, замер, открылись двери салонов, и оттуда хлынули люди. Владимир не верил свом глазам — пейсатые раввины, с иголочки одетые молодые и не очень господа, трещащие без умолку на всех языках мира, мамаши с выводками детей, старики, старухи… Их сопровождали затянутые в серую войсковую форму с серебряными рунами в петлицах, эсэсовцы. Они помогали донести до шикарных лимузинов, ожидающих прямо на перроне, вещи и прочую утварь.[27]

Столяров не верил своим глазам: а как же истребление всех евреев? Всеобщий антисемитизм, о котором ему прожужжали все уши на политзанятиях? Или, правду говорили ему в спецшколе, что ворон ворону глаз не выклюет? Что нацизм намного гуманнее сионизма? Что деньги являются на самом деле движущей силой всех войн?..

Я сижу на краю люка, свесив ноги внутрь башни. Вокруг расстилается степь. Наше сборное подразделение отходит. Мы продержались до двадцати четырёх ноль-ноль, как и было приказано командованием. Теперь — нагоняем своих. По нашим сведениям, части Красной Армии держат оборону на внешнем оборонительном обводе, который начал строиться ещё в сорок первом году, вскоре после начала войны… А эта мелодия непонятно почему вертится у меня в голове. Может, потому, что ритм работы мотора удивительным образом накладывается на её темп? Не знаю… Или потому, что после вечерней Сводки Информбюро её включили в концерт по просьбам воинов Красной Армии?..

А может оттого, что под это танго мы танцевали в наш последний мирный вечер? Или оттого, что в ней говорится о моих родных мурманских краях? Хотя Север — не один Мурманск. Много и других городов и посёлков за Полярным Кругом…

Достаю из нагрудного кармана фотографию, украдкой рассматриваю её. Бригитта. Где ты сейчас? Может быть, дома, в Германии, может — в России, а может, именно мой снаряд день назад оборвал твою жизнь, когда ты ехала в штабном бронетранспортёре… Лучше не думать. Мои мысли отвлекает возглас:

— Воздух!

Но к нашему всеобщему облегчению разлапистые силуэты «штук» проплывают мимо. Наверное, увидев свой броневик подумали, что это трофейный русский «панцер», не допуская, что может быть и наоборот… А идут с надрывом. Гружёные под завязку. На чьи головы упадут их бомбы? На бойцов, или на беззащитных женщин, детей, стариков? Фашисты любят бомбить мирное население. Оно же сдачи не даст, из зенитки не выстрелит. Если только пацан какой камнем запулит, из рогатки, да что толку… Насмотрелся я, как станции бомбят, колонны беженцев расстреливают… В прошлом году вообще за одиночками гонялись, а сейчас чуть легче. Бывает, что и игнорируют. Видать, ресурсы у них не бездонные, Европа — не Россия!..

…Нас окружают бойцы в синих фуражках НКВД. Но это не заградительный отряд, а арьергард 10-ой дивизии Народного Комиссариата Внутренних дел. Так называемые части прикрытия. Вначале чуть не забросали гранатами, из-за трофея. А после решили подождать, пока поближе не подойдём, а уж советский танковый комбинезон от немецкого отличается, как небо и земля. Да и шлемы тоже. Словом, догадались ребята, что свои…

Я рапортую командиру полка о выполнении боевой задачи по задержанию противника на установленное время. О потерях противника особо не распространяюсь, а то не поверят. Хотя наглядное подтверждение моих слов следует в колонне. Позади моего «КВ».

Впрочем, как раз состояние танка и внушает мне большие подозрения. Из выхлопных труб частенько вылетают искры, в трансмиссии странное позвякивание. Да и звук какой-то натужный. Дотянуть бы до какого-нибудь завалящего рембата! Жалко ведь танк! Ой, как жалко…

— Товарищ майор! Смотрите!

Облако густого дыма висит над излучиной Волги. Возле него вьются чёрные точки. Это немцы бомбят город. Сталинград. Сегодня 23 августа 1942 года…

— В город будем прорываться ночью. Твой танк дойдёт, майор?

— Надеюсь, товарищ полковник. Очень надеюсь. Сейчас попробуем, пока время есть, починить, что сможем. Думаю, на один бой дизеля ещё хватит…

Мы будем прорываться к «СТЗ», цеха которого расположены на северной окраине города. «Клим Ворошилов» — главная ударная сила полка. Смешно, вроде бы один танк, как у нас говорится — один в поле не воин! Да вот, намедни, оказалось, что поговорка не во всём права. И один советский танк может драться! Вспомним Колыбанова хотя бы. Да и не только его одного. Сколько таких отчаянных было? И обо всех ли мы знаем?

Подняв ремонтные люки, всем экипажем ковыряемся в танковых внутренностях. Подтягиваем болты, регулируем тяги, проверяем дюритовые трубки масло- и бензопроводов. Промываем и ставим на место фильтр.

Вокруг нас вьются товарищи из «НКВД», ещё бы! Татьяна у нас красавица! Ей мы, мужская часть экипажа, гайки крутить не доверила, пусть занимается обеспечением: чайку согреет, поесть сготовит. А между делом — пулемёты почистит, рацию отрегулирует. Железо ворочать — не женское дело. Наша радиотелеграфистка, впрочем, не обращает на записных красавцев никакого внимания, увлечённо протирая ветошью аккуратно разложенные на чистом куске старого одеяла детали ДТ…

Незаметно летит время. Наконец, вроде всё, что было возможно в наших силах — сделано. Перед ночной атакой надо бы хоть немного поспать. Так и заваливаемся прямо под танком, укрывшись брезентом, всей кучей. Благо охранять нас есть кому.

Будят уже за полночь. На моих трофейных два часа ночи. В котелках аппетитно парит густая гречневая каша с тушёнкой. Быстро приведя себя в порядок, завтракаем, а может — ужинаем. На войне распорядка нет в этом деле. Когда достал, да минутка выдалась — тогда и ешь. Наконец занимаем места в танке, все готовы к бою. Ждём сигнала. Есть! Двинули!..

Из выхлопных труб временами выбивается длинное пламя, озаряя всё вокруг. И ничего нельзя с ним поделать. Изношенное стальное сердце машины на последнем дыхании. Лишь бы дотянуть! Мы с трудом пробираемся между воронками, которыми изрыта земля. Впереди, над городом Сталина бушует пламя. Всё небо подсвечено огнём пожаров, сплошные дымные столбы вздымаются к верху, пачкая нависшие ночные тучи. Самое страшное, что огонь не только над Сталинградом, но и далеко вправо уходит багровая полоса, исчезая в совсем уж непроглядной темени. Кажется, что горит и сама матушка Волга…

Впереди — пехотинцы. Атакующие тройки с ручными пулемётами наперевес. С нашими «дягтерёвыми» и немецкими «МГ». Их прикрывают бойцы с автоматами. Так же с нашими и немецкими. Кое у кого даже румынские «данувии» и швейцарские «солотурны».[28] Хорошие машинки. Надёжные. Ребята словно скользят в темноте. Их силуэты хорошо видны нам на фоне гигантского зарева. А вот оттуда — наоборот. Скрадывает. Так что здесь я более-менее спокоен. Уверен, что немцев мы разглядим раньше, чем они нас.

Несколько раз преодолеваем места ожесточённых сражений. Похоже, что тут пытались остановить врага. Целые горы трупов. Наших. Олег с трудом маневрирует тяжёлым танком, пытаясь не потревожить прах павших героев. Они сделали всё, что могли, отдав самое дорогое, что было у каждого — свою жизнь… Сколько же людей погибло! Сколько…

Пока везёт. Видно фашистам настолько нелегко дались эти километры до города, что все просто спят, либо ушли далеко вперёд и эту территорию считают уже глубоким тылом. Оставив недобитых русских тыловым подразделениям. Это — станет самым страшным… Проезжаем позицию изуродованных зениток. Не может быть! Девчонки!.. Мёртвые. Изуродованные тела несостоявшихся матерей, чьих то жён, сестёр. Да что же это, в самом то деле?! Россыпи тускло светящихся гильз, опрокинутые стволы, искореженные лафеты. Они тоже дрались до последнего. Человека. Снаряда…

— Товарищ майор! Немцы в трёхстах метрах!

— Готовься, ребята! И девочка — тоже! По ракете — открыть огонь, Ваня, видишь что ценное?

— Вижу, командир. Глянь — вправо пятьдесят, кажись, самоходка.

Я приникаю к панораме. Точно! Вот это глаз! Угловатый силуэт штурмового орудия чётко виден на фоне пожара. Чем-то этот «штурмгешютц» отличается от виденных мной ранее. Но чем? Лихорадочно пытаюсь сообразить — ствол! Вместо кургузого обрубка длинный, очень длинный, увенчанный набалдашником ствол.

— Ваня! Гаси его в первую очередь! У меня такое ощущение, что этому гаду наша броня не помеха! Понял?

— Ясно, командир! Будь спок!

Лязгает затвор, Олег немного снижает скорость, стараясь вести КВ как можно ровнее. Ракета! Грохот выстрела больно бьёт по ушам — огонёк трассера утыкается в борт врага. Затяжной взрыв, самоходка вспыхивает, словно бенгальская свеча. Доворот башни, клацанье массивной детали, выстрел! Рядом загорается ещё одна такая же уродина. Полный газ! Стаккато обоих пулемётов еле слышно после ударов 76-мм пушки. Огненные струи утыкаются в бруствер траншей, уносятся вдаль. Такие же свинцовые светлячки летят сзади нас — это бронетранспортёр и бойцы открыли огонь из своего орудия. Ощущение, будто ночь взорвалась! Вокруг светло от выстрелов и разрывов гранат, от пылающих вражеских танков. Всё это добавляется к зареву над Сталинградом. Вижу, как впереди кто-то машет рукой, увлекая бойцов.

— Олег, на ничейной полосе притормози, надо наших прикрыть!

Так же поступает и трофейный броневик. Мы ведём огонь на три стороны — по тылам, уже нашим, и обоим флангам, пресекая все попытки немцев отсечь прорывающихся в город красноармейцев. Фугасные снаряды заставляют с уважением относиться к нашему прорыву, да и сидящие в окопах на окраине города вносят свою лепту к нашей обороне прорыва. Сплошной ад! Взрывы вздымаются один за другим, по броне барабанят сплошным дождём осколки. Некоторые удары более сильные, чем другие. Это немцы пытаются нас подбить из своих тридцатисемимиллиметровых ПТО. Ну, как говорится, счастья им и флаг в руку!

— Командир! Приказ уходить! Вышли все!

— Олег! Давай!

Двигатель ревёт и вдруг стихает, обливаюсь холодным потом: неужели всё?! Но нет, какое-то булькание, шипение, и вновь победный грохот вентилятора. С натугой «Клим Ворошилов» выбирается из воронки, так хорошо послужившей нам укрытием, и медленно движется к линии нашей обороны. Вырвались! Есть! Удар! Попадание! Но нет! Огня нет, машина движется, всё работает. Нам машут фонариком, указывая дорогу, ещё немного, ещё чуток, давай, родимый! Давай! Есть! Мы скрываемся за массивной кирпичной стеной и наконец останавливаемся. Вырвались! Теперь мы у своих. Люки нараспашку, пошатываясь от усталости и нервного напряжения, выбираюсь наружу, следом за мной появляются остальные. От нас несёт потом и пороховой гарью, все лица в копоти, закопченные, но счастливые. Мне уже машут рукой. Я подхожу поближе, это командир полка НКВД.

И тут, словно боец, выполнивший свою задачу и павший в бою, наш дизель скисает окончательно. Звонкий надрывный вскрик металла, глухой удар по плите, прикрывающей МТО, толчок — стали. Изнутри я слышу ругань Олега. Наконец из верхнего люка показывается его голова в ребристом шлеме и парень обречённо выдыхает:

— Всё, товарищ майор. Приехали.

Он выбирается наружу и огорчённо сплёвывает, затем тянется к карману, извлекает кисет и сворачивает козью ножку, щёлкает самодельной зажигалкой, закуривает, опустившись прямо на землю. Я подхожу к нему, следом — остальные члены экипажа.

— Товарищ майор, что делать будем? Всё? Конец нашему экипажу?

Это Иван. Я ободряюще улыбаюсь.

— С чего ты взял, Ваня? Экипаж у нас отменный, такой терять — грех. Так что будем держаться друг друга. Согласны?

— Ещё бы! Конечно! Так точно!

Мои орлы и орлица наперебой соглашаются.

— Вот и ладушки. А насчёт танка — чего-нибудь решим. Не зря в Сталинграде самый большой тракторный завод в стране… А пока — рацию снять, пулемёты — тоже. И личные вещи с собой…

Тем временем к нам подходят ополченцы. Они одеты в домашнее, и кажется, что это герои Гражданской войны. Формы им не досталось. Хорошо, хоть винтовки выдали…

— Товарищ майор, вам бы танк в другое место отогнать, у нас тут укрытие есть…

— И рад бы, товарищи, да никак это не можно. Дизель наш долго жить приказал. А так — танк на ходу. С полным боезапасом, и с таким экипажем! Мы бы фашистам показали, где раки зимуют…

Один из них, средних лет толстячок в толстовке, переглядывается с остальными. Те кивают головами.

— Мы тут это, товарищ майор, с тракторного. До вчерашнего дня «тридцать четвёрки» делали. А как немец полез всей дурью — винтовки в руки, и айда. Словом, завод работает. Танков много починили. С Абганерово нам навезли. И вашего красавца, думаем, что сможем к жизни вернуть. У него же мотор с «тридцать четвёркой» одинаковый. А вообще, как Ленинград в блокаду взяли — хотели «КВ» у нас делать. Так что — разберёмся. За день сердце вашему танку поменяем…

Через два часа появляются два тягача на базе «Т-34», только без башен. Натужно рыча, они выволакивают нашу громадину из развалин цеха, мы устраиваемся сверху, на броне, только Ваня за рычагами, и кавалькада движется на ремонт. Я прекрасно понимаю рабочих: «КВ» внушает уважение не только нашим, но и немцам. И ещё какое. Тем более, что это не жестянка «БТ» или, тем более, «Т-26»… С лязгом гусениц мы идём на завод. Прямо через охваченные сплошным пожаром городские кварталы. Летят искры, парят раскалённые листы жести с крыш, огненными ручьями льёт расплавленный битум. Воздух накалён до последней стадии, почти без кислорода, он выжигает внутренности с каждым вздохом. Тяжело, почти невозможно дышать. Из кюветов и встретившегося по дороге оврага на нас смотрят из темноты сотни блестящих глаз. Это и местные жители, оставшиеся без крова, и беженцы из окрестных поселений. Мне больно…

Кованые ворота с литерами СТЗ. Возле створок, с обеих сторон, укрытия из мешков с песком с торчащими из амбразур тупыми мордами «Максимов». Рядом — рабочие с повязками на рукаве и винтовками за спиной.

— Стой! Кто идёт?

Водитель переднего тягача высовывается и кричит, надсаживая горло:

— Тайга, Петрович!

— Точно! Проезжай.

Ворота распахиваются, и нас затаскивают внутрь заводской территории. Там танк попадает в умелые руки ремонтников. Чёрные от мазута и масла, на лицах в темноте видны только глаза. С удивлением понимаю, что большинство из механиков женщины и пацаны ФЗОшники.[29] «КВ» подцепляют кран-балкой и он плывёт над длинной колонной техники, освещаемый огнями электросварки и вспышками автогена. Мы идём следом. Наконец машину опускают, и словно муравьи на сахар на танк набрасываются рабочие. Э-э-э, орлы! Вы что?! Куда ты тащишь делитель?! Так не пойдёт!..

— Кто старший?!

Девичий голосок отзывается чуть в стороне.

— Ну, я. В чём дело, танкист?

— Это мой танк. И можно было бы спросить, какие проблемы, и что нужно сделать.

— А то мы не знаем. Движок у тебя сдох. Это нам ещё по телефону сказали. Да тут кроме этого ещё полно работы. Так что, товарищ танкист, двигай вон в тот угол. Там титан стоит с кипятком. Хоть чаю пока попьёте. А нам желательно не мешать. Можете и поспать. В загородке и лежаки есть…

Делать нечего. Идём в указанное место дислокации. Действительно, пышущий жаром огромный агрегат с кипятком. Завариваем чай в одном из котелков, в остальных разводим концентраты. С аппетитом едим, затем устраиваемся на отдых, предварительно отгородив Татьяне плащ-палаткой уголок. Девушка, всё ж таки…

Владимир медленно шёл по узкой, мощёной булыжником улочке, ведущей к гостинице, в которой он ожидал сигнала к действию. Неожиданно для него самого столица Швейцарии ему понравилась. Холодноватая, мрачная, населённая людьми-гномами. Не из-за роста, а из-за трудолюбия. Нигде не видно праздно шатающихся личностей, нет пьяных на улицах, не слышно шума. Тихий спокойных город. Много маленьких кафе на углах улиц. И хотя стояла глубокая осень, почти начало зимы, было очень тепло. С неба падал не снег, а дождь. И вообще, это был мирный город.

В гостинице, где остановился Столяров жили самые разные люди, там были и поляки, и шведы, и англичане, и немцы. Аккуратного вида хозяйка, настоящая бюргерша, содержала своё хозяйство в безукоризненном порядке. Владимир был удостоен благосклонного внимания дородной дамы и приглашения попить кофе в сияющей хирургической чистотой кухне, где готовилась пища для всех живущих в пансионате. И несмотря на языковой барьер и разницу в возрасте они стали добрыми друзьями. Вот и сейчас завидев гостеприимно сияющие огни у входа, Столяров ускорил шаг. Внезапно стало темно, затем раздался звук разбиваемого стекла и громкие выкрики на незнакомом ему лязгающем гортанном языке. Затем послышался крик хозяйки…

— Полиция! Полиция!

Это слово Володя знал, и бросился бегом на голос, в пансионате явно происходило что-то нехорошее… Он успел вовремя — с десяток молодчиков с жёлтыми повязками на рукавах громили гостиницу. В стёкла летели булыжники, фрау Хильду избивали палками. Женщина уже не кричала, а лежала на усыпанном осколками стекла полу и пыталась прикрыть голову руками. «Вот же суки!» — мелькнула мысль в голове, а тело уже действовало само, на рефлексах…

Хрустнула ломаемая в локте рука, толстая суковатая палка не успела коснуться пола, как была перехвачена и со свистом врезалась в прыщавую рожу одного из нападавших. Тот взвизгнул и рухнул навзничь. Бандиты явно растерялись от неожиданного нападения, что дало возможность Столярову вывести из строя ещё двоих из нападавших, четвёртый, получив ускорение от ботинка, врезавшегося ему в промежность, подпрыгнул и врезался в стойку портье. Но это был последний успешный удар лётчика. Банда оправилась от шока, и Столяров с трудом увернулся от ножа, появившегося в руке одного из преступников. В этот момент сзади послышался боевой клич, и по лестнице, ведущей к номерам, буквально слетел рослый светловолосый мужчина, одетый в одну пижаму. Молниеносным движением незнакомец скрутил кисть с оружием. Хруст, и нож валится на доски паркета. Лёгкий уход с линии нападения, ребро ладони сносит ударом в горло ещё одного. Нога врезается в печень третьего. Воспрянув духом Владимир втыкает палку прямо в рот ещё одному бандиту, разрывая тому щеку. Последний лихорадочно шарит в кармане, но метко пущенный горшок с цветами откуда то сверху заставляет его стечь на пол… Оба мужчины синхронно наклонились к лежащей без сознания хозяйке и подняв её под руки усадили в чудом уцелевшее кресло. Незнакомец уверенным движением проверил жилку на виске:

— Жива, слава Богу! Марта! Попытайся дозвониться до больницы, пусть пришлют врача.

— Хорошо, милый!

— И где же эта чёртова полиция?! Бардак!

Владимир с трудом сдержал изумление — он прекрасно понимал пришедшего ему на помощь, поскольку тот говорил по-норвежски. Между тем незнакомец только сейчас обратил внимание на Столярова и что-то пробурчал по-немецки. Володя отрицательно помотал головой.

— Пожалуйста, говорите по-норвежски. Я не понимаю немецкого.

— Норвежец?! Откуда?

— Из Лиллехаммиера.

— Чёрт! Приятно встретить земляка на чужбине. Давно здесь?

— Да нет, неделю.

— А я приехал час назад. Мы молодожёны. Медовый месяц празднуем. А это моя супруга, Марта.

По лестнице спустилась симпатичная блондинка в халате, поверх которого было накинуто пальто.

— Милый, я всё сделала. Сейчас здесь будет полиция. Они же обещали привезти врача для фрау Хильды. Сволочи!

Это уже было по адресу нападавших.

— Мы у себя в Германии отучили их заниматься такими вещами, а здесь они совсем распоясались… Дорогой, а ты не познакомишь нас?

— Э…

— Свен Расмунсен, фрау.

Владимир точно знал, что у немцев замужняя женщина обозначается фрау, а незамужняя фройляйн.

— Оттар, так этот господин твой земляк?

— Получается, так, милая…

Начинавшуюся беседу прервал визг тормозов, возле здания пансионата затормозило два легковых автомобиля, и в холл ввалились полицейские в высоких киверах и с дубинками в руках. Лежащих без сознания молодчиков бесцеремонно сковывали наручниками за спиной, затем волокли прямо по стеклу и земле наружу, где закидывали в чёрный фургон. Один из приехавших, в штатском, тщательно проверил документы у всех троих, а затем долго выяснял что-то у молодожёнов. Владимир молча стоял рядом. Потом принялись за него, переводчиком служил Отар. Столяров рассказал всё происходившее, и под конец расписался в каких то бумагах. Хозяйку увезли на прибывшей из больницы машине, и, наконец, Владимир смог распрощаться с молодоженами и уйти спать…

Какого же было его изумление утром, обнаружившим хлопотавшую по пансионату фрау Хильду. Женщина была с забинтованной головой, опиралась на палку, её кисть была плотно забинтована. Но, тем не менее, глаза горели знакомой энергией, четверо рабочих в тирольских шляпах вставляли новые стёкла, приводили в порядок паркет, исцарапанный осколками стекла, меняли доски в стойке. Столяров приветливо поздоровался, восхищённый её силой духа, а хозяйка, завидев Владимира, рассыпалась в благодарностях.

— Фрау Хильда приглашает нас вечером на свою кухоньку. Попить кофе со штруделем. — Донеслось из-за спины русского лётчика.

Он повернулся — перед ним стояла Марта.

— Добрый день, фрау Марта.

— Ой, не называйте меня так, я чувствую себя настоящей старухой. Так вы придёте?

— Придётся. Не обижать же старую женщину. А кстати, не объясните, кто это был?

Девушка усмехнулась:

— А вы не поняли? Это еврейские боевые отряды. Они вымогают деньги у людей якобы на поддержку борьбы против нацизма.

— А почему якобы?

— Да потому что евреев не интересует борьба с национал-социализмом. Их больше волнует, как бы отнять у англичан Палестину. О, извините, мне пора. Такси пришло.

Каблучки дробно простучали по паркету, взревел мотор, а Владимир почесал затылок. Немка, а так на человека похожа…

Вечером был вкуснейший яблочный пирог, а потом молодожёны пригласили «Свена Расмунсена» в ресторан. Повода отказаться не было, и пришлось ехать. Тем более, что ему было самому интересно пообщаться с ровесниками с той стороны…

Играл оркестр, сновали вышколенные официанты. Владимир увлечённо беседовал с Оттаром. Тот оказался добровольцем дивизии «Нордланд». Но на фронте ему побывать не удалось, как специалист в области ядерной физики он работал на заводе тяжёлой воды в каком-то из городков северной Норвегии. Там же познакомился с Мартой, бывшей лаборанткой у одного из немецких профессоров, в избытке находящихся на этом заводе, и вот, недавно они поженились. Оттару разрешили провести медовый месяц в Швейцарии, поскольку бомбардировки английских самолётов следовали почти непрерывно. Владимир, согласно «легенде» представился эмигрантом, но на это не последовало никакой реакции. Отар только заметил, что он уважает людей имеющих собственные взгляды… Марта тоже оказалась обычной смешливой девушкой, влюблённой по уши в своего мужа. Вообще, молодожёны просто светились счастьем.

В разгар веселья появился связной Столярова, какого же было изумление Владимира, когда тот заговорил с Оттаром, как старый знакомый. Да и норвежец приветствовал его с искренней радостью. Оказывается, они оба были давно знакомы, ещё до войны… Просто потом их дороги разошлись, но дружба сохранилась. Столяров, ожидавший чего угодно, вплоть до расстрела на месте, наоборот удостоился благодарности за такое знакомство. Впрочем, он понимал, что нарушение инструкций ему ещё выйдет боком…

…Аэродром Дюбендорф, где находились самолёты севших на вынужденную посадку американских пилотов, представлял из себя большое ровное поле, вокруг которого были стройными рядами посажены яблони. Вдалеке от бетонной полосы, среди деревьев торчала квадратная башня управления полётов под островерхой крышей. Они приехали туда на легковой роскошной «Минерве» синего цвета. Всё поле было заставлено рядами самолётов. Там находились и двухкилевые «Б-24», и «Б-17» разных модификаций, английские «Ланкастеры», и даже какой-то непонятный угловатый, явно французский древний аэроплан с выпирающей вверх настоящей башней в носу.

— Какая машина?

— Вот эта.

Столярова подвели к огромному «Б-17F».

— Новейшая модификация. Только пошла в войска. Справишься?

— Посмотреть бы внутри?

— Без проблем…

Огромная кабина с множеством приборов на доске, стенах и потолке. Рогульки штурвалов, кислородная аппаратура, радио. Владимир покопался в ящике — пусто.

— Это ищешь?

Ему протягивали толстый том.

— Уже перевели. Не волнуйся.

— Когда летим?

— Сегодня ночью. Если всё нормально будет — то у своих сядем завтра.

— Угу. С собой — кофе и пожрать. Обеспечьте полную заправку.

— С этим проблем не будет. Так справишься или нет?

Владимир оторвался от страницы.

— Особых проблем не вижу…

На выезде с аэродрома их приветствовали возящиеся у «Мародёра» люди.

— Тоже наши?

— Нет, немцы.

— Немцы?!

— Да.

— И они о нас знают?

— Конечно. Договаривались то они… Думаешь, там один только гитлеровцы сидят? Погоди, ещё узнаешь…

— Занимаете оборону по рубежу Городище — Гумрак — Садовая.

— Товарищ генерал, у меня же людей столько нет…

— Ничего, не одни будете. Там танкисты из 23-его корпуса, курсанты, зенитчики. Словом, есть кому вас поддержать. Ещё ополченцев добавим, противотанкистов, моряки должны подойти. Ястребки — комсомольцы. Люди — будут.

— А как насчёт боеприпасов, товарищ генерал? У нас, если честно, по одной обойме на бойца осталось.

— Чем сможем — поможем. Сейчас же распоряжусь. А сейчас — идите, товарищи…

…Назад идём пешком. Невеликие мы господа, чтобы из-за нас машину лишний раз гонять. Сараев всё время вздыхает, затем не выдерживает:

— Заразы! Люди из окружения, с боями, столько километров без отдыха, и сразу в бой. Хоть бы сутки отдохнуть дали! Нет, драться… Хотя, видно, действительно дело плохо…

Вокруг всё горит. На земле лежат трупы убитых людей, которые никто не убирает. Некому. Очень много гражданских. К нашему ужасу из кюветов, с тротуаров на нас глядят блестящие от огня глаза. Сколько же здесь людей! Наверное беженцы…

А Сталинград горит. Пылает Волга. По воде плывут огненные реки из пылающих нефтехранилищ. Жуткое зрелище. Такого я себе даже в самых страшных кошмарах представить не мог. Чувствую, как от жара трещит щетина на лице, курчавясь и осыпаясь мелким пеплом. Чёрт! Скорее бы до своих дойти!..

Через час мы в расположении. Мой комбинезон прожжён в нескольких местах. Шлем порыжел от огня. Всё лицо горит, глаза словно засыпаны песком. Наконец, оказываемся в строении, где расположились мои ребята и штаб полка. Меня встречает рапортом Олег.

— Товарищ майор, за время вашего отсутствия происшествий не произошло. Личный состав отдыхает, готовится к боям.

Между тем Сараев что-то прикидывает, с прищуром смотря на меня, затем выдаёт:

— Раз уж ты безлошадный, Столяров, возьми-ка под командование ястребков. Вот их командир, знакомься.

— Старший лейтенант Брагоренко. Командир 1-ой роты 28-ого отдельного отряда истребителей танков.

— Майор Столяров. Бывший командир 1-ого батальона 36-ой отдельной танковой бригады. Рад знакомству, старший лейтенант.

— Взаимно, товарищ майор!

Жмём друг другу руки. Но Александр Алексеевич не даёт нам долго расшаркиваться, а быстро выпроваживает прочь. Выйдя из кладовой, временно занятой под штаб, я подхожу к экипажу.

— В общем так, орлы и орлица. Сейчас хватаем рацию, берём с собой пулемёты и личное оружие, вещмешки. Затем идём вот с этим старшим лейтенантом. Всем всё ясно?

— Так точно, товарищ майор!..

Пригнувшись, мы крадёмся к передовой. Интересно, что там за ястребки? Обычно в истребительные отряды ополченцев отправляли. Молодёжь всякую, комсомольско-пионерского возраста. Они диверсантов выслеживали, порядок поддерживали. В настоящий бой в редком случае посылали. Если уж совсем туго было… А тут отдельный отряд, да ещё и в составе рот. Интересно девки пляшут…

Под ногами хрустит пепел. Хорошо что ещё тепло! Как назло дни стоят солнечные, погода лётная… На нашу голову. А позади нас топает экипаж. Хорошо хоть заряжающий догадался рацию на себя навьючить, а то бы Татьяна сейчас уже упала от такой бандуры.

— Подходим, товарищ майор.

— Меня Александром зовут. Из Мурманска я.

— Пётр. Из Москвы.

— Что ж, будем знакомы по настоящему…

Из темноты слышится заливистый собачий лай и сразу же голос:

— Стой! Кто идёт?

— Дорога!

— Донец! Проходите, товарищ старший лейтенант.

— Хорошо службу несёшь, Николаев.

— Служу трудовому народу!

Мы проходим мимо затаившегося под грудой досок часового. На нас внимательно смотрят четыре глаза: два человеческих и столько же круглых собачьих.

— Хорошо живёте, старший лейтенант. Вон, даже собачки у вас в карауле стоят…

Неожиданно до меня доносится сдержанный смешок.

— А что тут смешного?!

— Так это, товарищ майор. А разве вам не сказали? Первая рота СОБАК — истребителей танков…

Меня словно дубиной по темечку огрели. Слышу, как сзади с шумом спотыкается кто-то из моих, затем короткий мат.

— Твою ж мать…

Здорово! Попали, однако… Ну, спасибо, товарищ полковник! Удружил по дружбе!..

Пока мои орлы устраиваются, я вместе с Петром обозреваю позиции. Впереди нас ровное поле. Очень удобное для танков. Пойдут, как по блюдечку. Поэтому позади, метрах в ста заняли оборону девчонки-зенитчицы. Они вступят в бой, если немцы пройдут через нас… Рота же располагается среди траншей стрелковой бригады. Точнее, горе бригады. Почти все солдаты только призваны, воевать их никто не учил. Даже винтовками не все пользоваться умеют… Ещё бы! Целых ДВЕНАДЦАТЬ дней боевой подготовки! Мясо!!! Не удивлюсь, если к вечеру уцелеет хотя бы человек сто. И то, в лучшем случае… Пулемётов — нет. Гранат — тоже. Зато целых двадцать ящиков бутылок «кто смелый». Так между собой зажигательную смесь «КС» называют. В принципе, штука неплохая, если умеючи пользоваться. Сама на воздухе вспыхивает, когда стекло разбивают, ничем не потушишь, даже песком, поскольку горит без воздуха. Но если на тебя попадёт — вместе с кожей и мясом ножом срезать придётся… И то, если повезёт…

Татьяну устраиваем в блиндаже. Тем более, что там есть автомобильный аккумулятор, к которому можем присоединить нашу «Р-10». Сами располагаемся по соседству. Все три «ДТ» ещё раз проверены и замотаны тряпками. Для того, чтобы когда немцы начнут с утра бомбить, уберечь от песка и пыли механизмы. Решаю использовать пулемёты как кочующие огневые точки. Всё равно против танков они бессильны, а вот пехоту отсечь, собачек прикрыть — самое то!..

Забываюсь в коротком сне уже под утро, когда небо начало розоветь восходом. Кажется, только прикрыл глаза, как толкают:

— Товарищ майор! Началось! Проснитесь! Товарищ майор!

Меня трясёт за плечо испуганный красноармеец. Его губы дрожат от испуга.

— Идут, товарищ майор! Проснитесь!

Смахиваю налетевшую от обстрела через перекрытия пыль с лица.

— Где старший лейтенант?

— В окопах, товарищ майор, ждёт вас.

— Что, танки пошли?

— Никак нет, товарищ майор. Пока только обстрел. Из пушек пуляют, жуть просто!

— А самолёты бомбили?

— Нет ещё, товарищ командир. Не было.

— Тогда иди и передай товарищу старшему лейтенанту, что меня будить только в двух случаях: или когда танки пойдут, или после того, когда немцы отбомбятся. Ясно, товарищ красноармеец?

— Так точно, товарищ майор!

— Идите, свободны. И подберите сопли, ишь, распустили. Свою пулю не услышишь, а снаряд — тем более.

Заворачиваюсь в одолженную мне шинель и продолжаю сон. Артобстрел мне не мешает. Привык уже. Чай, который год воюю…

В следующий раз меня будят где-то через час. Сам командир ястребков.

— Вставай, майор. Немцы идут. Так всю войну проспишь.

Я нехотя выбираюсь из под шинели. Пригрелся, однако. Из фляжки споласкиваю одной рукой лицо, папиросу в зубы, готов к бою. «Люгер» проверен. ППД подготовлен с вечера. Верная камбалка в сапоге. Гранаты — рядом. Что ещё надо? Патроны есть. Ждём вас, голубчики.

Вылезаем из укрытия, бинокль к глазам. Точно, идут. Клубы пыли выдают движение большой колонны врага. Вглядываюсь в окуляры, пытаясь определить количество наступающих, но ничего не разобрать. Изредка в сплошной завесе проглядывают гранёные очертания техники. И бронетранспортёры, и танки, и тягачи с прицепленными спереди орудиями. Но судя по всему придётся нам ох как нелегко.

— В первый раз в бою, старлей?

— В таком — первый. А до этого довелось под Мясным Бором побыть…

Неожиданно Пётр мрачнеет.

— Я там тоже был, только меня почти сразу в госпиталь увезли. Раздолбали танк, сволочи… Смотри!

Открывают огонь наши противотанкисты. Разрывы снарядов встают редкими фонтанами над вражеской колонной. Мажут, черти! Немцы тут же реагируют — танки выстраиваются сплошным фронтом, вперёд выдвигаются более тяжёлые машины, артиллеристы открывают огонь с ходу. Тягачи замирают на мгновение, прислуга орудия соскакивает с капотов и станин, короткое шевеление ствола — выстрел! Бьют метко.

Через несколько минут позиции ПТО подавлены, над ними сплошная стена дыма и огня. Из него редко звучат отдельные хлопки чудом уцелевших «сорокапяток». Почти бесполезные против массивной брони «четвёрок» и самоходок.

На передовые позиции начинает выходить вражеская пехота. Она наступает редким глубоким строем, ведя огонь из своего оружия. Умело прикрываются бронёй танков и бронетранспортёров. Над нами начинают тоненько петь пули. И вот, наконец, ответный огонь открывают наши бойцы. Гулко хлопают винтовки, почти не нанося потерь гренадёрам. Ещё бы! После ТАКОГО обучения удивительно, что перезаряжать хоть научились!

— Пошли, старлей. Пора.

Мы спускаемся к позициям собаководов по ходу сообщения. Что меня радует, так то, что не пожалели пота, всё отрыто в полный профиль согласно наставлениям. Бойцы скопились в небольшом блиндаже. Собаки настороженно смотрят на нас, вывалив большие языки. Им тоже жарко. Неожиданно мне приходит в голову мысль: а чувствуют ли они свою скорую смерть? Гоню её скорее от себя.

— Готовы, ребята? Сейчас начнётся…

Торопливо объясняю Олегу и Ване задачу и посылаю их на правый фланг. Ребята должны будут открыть огонь, когда немцы приблизятся на пятьдесят метров. Рискованно? Но дело того стоит. Тем более, что пулемёт в упор — жуткая вещь сама по себе. А когда ещё ничего не видно…

А враг между тем приближается… Над головой с переливчатым журчанием проходит снаряд крупного калибра. Это наши зенитчики. Бьют прямой наводкой. И более успешно, чем «прощай, Родина». Замирают на месте несколько машин, окутавшись языками синтетического пламени и дымом. Но и немцы не зевают: их пушки мгновенно реагируют и начинается артиллерийская дуэль. Пехота же врага всё приближается к нам, и по прежнему почти не несёт потерь. Сто метров. Семьдесят… Пятьдесят. Ну же! Есть! Гулко начинает работать «ДТ» с фланга. Немцы залегают, пытаются забросать гранатами позицию моих ребят, но лёжа далеко гранату не добросишь, и орлы успешно прижимают хвалёных панцергренадёров к горячей пыльной Сталинградской земле. Неожиданно сквозь их ряды вырывается вперёд «Т-III», и стремительно движется прямо на позицию. Вижу, как прозрачными вспышками рикошетят пули от его брони.

— Пускай первую!

Это Брагоренко. Краем глаза замечаю, как боец, присев на корточки треплет большого мохнатого пса по голове, затем отдаёт какую-ту команду. Волкодав выскакивает из окопа и устремляется к танку. На его спине болтаются в такт ходящим из стороны в сторону лопаткам две большие сумки защитного цвета. Вот пёс ныряет в воронку, тут же следует огромный прыжок и собака исчезает под днищем танка.

Неимоверной силы взрыв. Из огня и дыма взмывает к небу, нелепо кружась, изуродованная башня с бессильно поникшим хоботом пушки и падает прямо на немца, лежащего на земле.

— УРА!!! — Доносится до нас, перекрывая непрерывную канонаду, крик из окопов наших бойцов…

Успех, кажется, приносит им новые силы. Стрельба стала увереннее. То один, то другой из фашистов дёргается и замирает окончательно, или наоборот, начинает выть и крутиться на месте. Конечно, их воплей я не слышу, но картина знакомая. Остальное дорисовывает моё воображение….

Ещё одна собака подрывает плоский длинноствольный «штурмгешютц» новой модификации, а затем на нас налетают «штуки». Начинается бомбёжка..

Но в этот раз немцам не удаётся уйти безнаказанными — зенитчики в тылу части открывают по ним шквальный огонь и добиваются успеха. На поле боя рушится чёрный разлапистый «Ю-87» с ярко-жёлтыми оконцовками крыльев. Боезапас, сволочь, выгрузить на нас не успела, и через кратчайший миг после удара о землю остатки бомбардировщика разносит в адской вспышке детонации. Мы едва успеваем пригнуться, как на наши головы начинает сыпаться земля и куски всякой дряни…

— Левый первый — пошёл! Левый второй — пошёл! Правый первый… Правый второй — пошёл! Двигатели запущены!

Рёв четвёрки «Райт — Циклонов» по тысяче двести лошадиных сил внушал уважение. Столяров проверил элероны, покачал рулями.

— Всё в норме. Температура — в норме. Давление масла — в норме. К вылету готов.

— Выруливаем.

Он отпустил педаль, и двадцатисемитонная махина мягко тронулась с места по рулёжной дорожке, освещённой прожекторами. Не верилось, что он сидит за штурвалом такой громадины. Внезапно впереди кто-то замахал фонариком, требуя остановиться. Столяров рефлекторно нажал на тормоза. Слегка качнувшись, «Б-17» замер. Кто-то из экипажа открыл нижний люк, поскольку рёв в кабине резко усилился. Затем щёлкнуло переговорное устройство:

— Командир, нас просят обождать пять минут. Сейчас «двадцать пятый» взлетит, а потом мы.

— Хорошо. Володя, подожди.

Столяров сбавил обороты. Стало немного тише, в это время впереди засветились огни, затем по полосе начал набирать разгон американский бомбардировщик. Оба мотора сверкали прозрачными в лучах прожекторов дисками вращающихся пропеллеров, за ним угадывалась полоса выхлопных газов. Вот он подпрыгнул, и стал набирать высоту, медленно пошли в гондолы шасси.

— Странная штука жизнь. На фронте я с ними насмерть дрался, а тут, чуть ли не коллеги…

Он вспомнил, как лазил вместе с пилотами люфтваффе по стоянке, разыскивая «свежие» аккумуляторы, как они помогали друг другу… Толчок заставил вернуться в реальность.

— Поехали. Нам сигналят.

И точно — впереди на башне горело два зелёных огня, разрешающие взлёт. Набрав полную грудь воздуха Владимир решительно толкнул вперёд сдвоенные рукоятки секторов управления газом, одновременно отпуская педаль тормоза. Тронулись! Лениво бомбардировщик описал круг по земле, разворачиваясь в конце взлётной полосы. Столяров щёлкнул тумблером:

— Поехали!

Грохот моторов стал нестерпимым, закрылки встали во взлётное положение, форсаж! Мягко, но внушительно машина тронулась. С каждой минутой всё быстрее и быстрее, начало постукивать шасси, появилась тряска, и вот, седьмым чувством уловив момент, Владимир потянул штурвал на себя. Толчок, и знакомое до боли ощущение. Стихает сразу рёв двигателей, начинает давить в ушах… Он сглотнул. Стало легче. «Б-17» уверенно набирал высоту. Судя по инструкции, на шесть километров машина поднимется за двадцать шесть минут. Владимир перевёл взгляд на альтиметр. Всё верно, жаль, что только высота здесь не в метрах, а в ярдах и футах. Впрочем, поделить на три, и нормально… Главное, компас у них на человеческий похож….

А вот и наш «мародёр»! Некоторое время самолёты шли параллельным курсом. Пилотируемый немцами двухмоторный бомбардировщик ниже и левее, а четырёхдвигательный — немного выше. Затем незаметно громадина стала оставлять меньшего собрата позади, и вот уже огни «Б-24Д» растаяли в ночном небе, на прощание качнувшись из стороны в сторону…

— Прощаются, фрицы.

— И ты качни тоже.

— Не понял?

— Качни-качни. Не бойся. Если бы не они — ты бы сейчас «семь-сорок» на ветке плясал. А то бы ещё чего хуже. Думаешь, тебя бы эти самооборонцы с жёлтыми повязками в покое оставили, после того, как ты их разделал? У них всё куплено. Если бы не Оттар — выдали бы тебя им, и всё — виселица тебе обеспечена. Так что, считай что ты им жизнью обязан. Даст Бог, свидишься ещё…

…Томительно медленно ползёт время. Кажется, что стрелка часов застыла на месте. Убаюкивающе гудят огромные моторы. И темнота. Изредка в просвете туч взблеснёт в свете луны полоса воды, с огромной высоты ничего не видно. Никаких огней, ничего. В кабине — тепло. Кислородная система работает великолепно. Никаких обледенений патрубков, чуть слышно посапывают в такт дыханию редукторы клапанов. Щелчок тумблера — включается автопилот.

— Ты куда?

— Отлить бы. Да размяться. А то в сон клонит. Кстати, где мы хоть примерно?

— Минуем Болгарию. Скоро граница.

— Успею.

Владимир выходит из кабины и делает несколько приседаний, затем наносит удары по воздуху, имитируя бой с тенью. Становится легче. Наливает из термоса горячий, приторно сладкий кофе. Жадно пьёт. Затем торопливо выкуривает в туалете сигарету, поскольку папирос нет, и возвращается в кабину. Отключает вновь автопилот, берёт управление машиной в свои руки. Беглый осмотр приборов — всё в норме. Масло, топливо, температура. Техника работает как часы. И снова взгляд в небо, на приборы, на редко мелькающую в случайных разрывах землю. Его задача — выдерживать направление полёта и держать машину в воздухе. Ориентированием занимается сидящий рядом штурман. У него болит голова об определении местонахождения машины, введении поправок в курс, выходу на цель полёта. Владимир просто извозчик. Он улыбается про себя….

Облака розовеют. Скоро рассвет. Высота почти максимальная. Внизу — сплошная многослойная облачность. За бортом — минус шестьдесят. Ветер — попутный. Это экономит топливо. И хорошо. Столяров не привык доверять техническим данным, написанным в паспорте. Это показатели эталонной, испытательной машины, которую делают вручную, вылизывая каждый стык, взвешивая чуть ли не каждую заклёпку, за рулём которой сидят лучшие асы испытатели. В серию же идёт абсолютно другая машина. Достаточно вспомнить «Лакированный Гарантированный Гроб», показатели которого паспортные и реальные отличались на десятки процентов… Или тот же родимый «Ил-2», у которого слоями отлетала фанера обшивки и пучился перкаль. Травила изо всех стыков пневмосистема, двигатели приходилось разбирать до последнего винтика и собирать вновь, переплетать вручную тросы тормозов и управления… Так что…

— Линия фронта! Осторожнее!

— Понятно!

Нужно быть предельно внимательным. Высота — одиннадцать четыреста. Скорость — увеличиваю до четырёхсот пятидесяти. Пусть семьдесят останутся в запасе. Пригодится. Голова крутится влево-вправо, чтобы охватить максимальный сектор горизонта. С концов плоскостей срываются полосы уплотнённого воздуха, ярко белые на пронзительно голубом фоне неба. А это что? Высоко-высоко, даже выше «Б-17» ползёт белая полоса. Штурман, так же заметивший её, толкает Владимира в бок:

— Видишь?

— Угу. Это высотный разведчик. Нас он не тронет. У него высота под шестнадцать километров и оружия нет.

Тот успокаивается. Махина ползёт по небу. Взгляд на часы — пора. Радист включает рацию и пытается связаться с землёй. В наушниках слышен его голос, повторяющий позывные. Затем ответ. Скороговорка цифр. Через пару минут он вваливается в кабину и кладёт на панель карту с новым курсом и местонахождением машины. Столяров корректирует курс….

Облака похожи на невиданных зверей. Иногда напоминают строения, замки, которых так много в Швейцарии. Время ползёт по-прежнему медленно. Взгляд на указатель топлива — не так и много осталось. На час полёта максимум. Но штурман успокаивающе показывает — снижайся. Сектор газа уменьшает обороты, рули в положение снижения. Машина плавно начинает терять высоту. Через пятнадцать минут бомбардировщик оказывается в сплошной пелене кучевых облаков, некоторое время летит во мгле, и вот, наконец — земля. Под огромными крыльями мелькают белоснежные поля и чернеющие без листьев леса.

— Снижайся до двух тысяч. Через двадцать километров аэродром.

— Понял…

Это четыре минуты полёта. Высота задана. Уменьшается скорость. Точно — вон что-то чернеется впереди. Это столбы дыма. Молодцы, ребята, догадались. Зажжённые дымовые шашки указывают направление ветра и его скорость. Опытный пилот всегда может внести по ним коррективы при заходе на посадку….

Закрылки выходят полностью, увеличивая площадь плоскостей чуть ли не вдвое. Скорость уже минимальна. Задирается нос, открываются створки люков, и массивные стойки шасси выходят на свои места. Толчок от сработавших замков. Вспыхивают зелёные сигнальные лампочки, сигнализируя что всё в порядке. Есть касание! Машину встряхивает, и она уже мчится по плотно укатанному катками снегу. Винты на реверс, полный газ! Скорость падает, падает! Ну! Можно осторожно поиграть педалью тормозов. Ага! Начинает хватать….

Бомбардировщик замирает на месте, прямо у посадочного «Т». Владимир щёлкает тумблерами, глуша моторы, и наступает тишина. Только потрескивают остывающие коллекторы двигателей. Как-то непривычно тихо, после почти десятичасового гула «Райтов». Из-за одинокой избушки выруливает «эмка» и лихо подлетает к самолёту. Оттуда вылезают четверо в новеньких полушубках. Открывается нижний люк, и вот у самолёта выстраиваются семь человек.

— Товарищ генерал, задание Родины выполнено. Американский самолёт доставлен. Происшествий нет, всё выполнено по плану.

— Вольно, товарищи. Благодарю вас от всей души. Родина вас не забудет!

— Служим трудовому народу!..

Владимир сидел у раскалённой «буржуйки», застывшим взглядом смотря на играющие язычки соломенного пламени. Все члены его экипажа уже разъехались, кто куда, он оставался один. Скрипнула дверь, и в клубах пара в комнату ввалилась одетая в полушубок фигура:

— Сидишь, Столяров?

Он вскочил:

— Так точно, товарищ подполковник!

— Уже полковник, капитан.

Незнакомый довольно усмехнулся.

— Не ошибся я в тебе, Столяров. Оправдал ты моё доверие. И я своё слово держу. Получи.

Он подошёл к столу и выложил на него пакет, который достал из кармана. Владимир трясущимися руками вскрыл плотную бумагу — это были его награды…

— А это что? Это не мой.

— Твой, твой. Не сомневайся.

Яркой эмалью горел новенький орден Славы третьей степени.

— За самолёт. За совесть. За честь.

— Служу трудовому народу, товарищ полковник!

— А теперь, извини. Ложка дёгтя.

Столяров поднял выжидающий взгляд, а Незнакомый присел на стул.

— В общем, так. К службе в СМЕРШ тебя признали непригодным. Ты отличный, просто уникальный пилот, как говорят, от Бога. Но к разведке полностью не пригоден. Не тот склад ума, не тот характер. На хрена ты с тем эсэсовцем жидам морды настучал? За женщину вступился? Честь и хвала! Да только ты забыл, что не в СССР находишься, а на буржуйском Западе!

— А вы сами то, товарищ полковник, разве бы не вступились?

Незнакомый как то потух.

— Вступился бы. Но… Короче, забраковали тебя. Пойдёшь опять в войска. Хоть и жаль мне. Мы бы такие дела могли наворотить… Тем более, ты язык редкий знаешь. С важным человеком познакомился… Но, против решения начальства не попрёшь. Короче, Столяров, за эту операцию выбирай, на чём летать будешь: штурмовик, истребитель, бомбардировщик?

Владимир не раздумывал долго, решение было принято и обдумано давно:

— Штурмовик бы мне, товарищ полковник.

— Лады. Поедешь со мной в Москву, в отдел кадров ВВС. Словечко за тебя замолвили. Полк тебе не обещаю, а эскадрилью — гарантирую. Доволен?

— Так точно!

— Тогда собирайся. Едем!..

Мои орлы из экипажа — молодцы! Строго два диска выпулили по фрицам и бегом на другую позицию. Пока бегут — ствол немного остынет, а с другого фланга ещё один ДТ застрочил, где Дмитрий засел. Поскольку тот в одиночку воюет, то ему и отстреливать только один диск. На «махру» надежды мало, сами ничего не умеют, так что, давай, Димка, врежь им, гадам! Мне бы что-то такое скорострельное, а то «ППШ» так, не оружие, а по большому счёту — агрегат для наведения паники. В рукопашной он хорош, а в таком деле, да на приличной дистанции… Тем не менее оружие неожиданно показывает себя с хорошей стороны — от длинной очереди немцы утыкаются в землю и начинают резво палить в нашу сторону. Взлетает первая граната на длинной ручке.

— Уходим, Петро! Сейчас здесь жарко будет!

— Куда? Драпать?!

— Сдурел?!! Метров на тридцать в сторону. Оттуда поддержим!

Катимся по ходу сообщения вниз, вот подходящее место: очереди двух пулемётов и автомата неожиданно бьют одновременно. Едва вскочившие немцы снова валятся безжизненными телами. Танки замерли на месте, поскольку собаководы подорвали ещё четыре машины, а танкисты не могут сообразить, откуда по ним бьют пушки. Зенитчики отбивают с горы атаку пикирующих бомбардировщиков, и им сейчас не до нас. Батарея же 45-мм орудий подавлена…

Но вот, видно получив команду, танки снова устремляются вперёд, но очень медленно. Пехота прячется за их бронёй, и враг всё ближе, ближе… Двадцать метров! Двадцать! Вновь собака выпрыгивает из окопа и…

Адской силы взрыв семи килограммов тротила… Когда рассеивается пыль мы видим, что участок окопа полностью разрушен, одна, гигантских размеров воронка… Поняли, сволочи!

Немцы вываливаются из-за танков и переходят на бег. Наши пулемёты ничего не успевают поделать, как вдруг вспыхивает какое-то грязное, почти чёрное пламя и устремляется к окопам. Сквозь стрельбу прорываются жуткие крики людей, сгорающих заживо. Огнемётчики! В уставном строю, восемь человек на двадцать метров, заливают всё сплошным ковром огня. Таким же грязным, как их фашистская совесть, чёрным…

— Пошли, старлей. Пора нам.

Он что-то говорит мне, но я не слышу. Я уже там. Новый диск входит с сухим щелчком в автомат. Люггер в расстёгнутой кобуре. Камбалка уже наготове…

Огнемётчики прекратили огонь, чтобы не зацепить своих, гренадеры прыгают в траншею. Начинается зачистка. Сухо щёлкают одиночные выстрелы. Кто-то кричит, кто-то умоляет о пощаде. Хриплые взвизги немцев, ругань, мат…

За поворотом хода сообщения слышны гнусавые немецкие голоса. Щёлкает отпущенная пружина ударника гранаты. Раз, два, три… Чугунный шарик улетает за угол, и в тот же миг гремит взрыв. Голоса мгновенно сменяются диким воем, в котором нет ничего человеческого… Одновременно, в другую сторону, летит вторая граната, которую запустил Пётр. Едва успеваем присесть, как над головой визжат осколки. Изо всех сил отталкиваюсь ногами и лечу, изворачиваясь, над самым дном окопа.

Удачно! Очередь «шмайссера» проходит выше. Поправить прицел немец не успевает — остатки диска отшвыривают врага навзничь. В дело вступает «люгер». Отличная, безотказная машинка! Один, второй! Едва успеваю переводить прицел из стороны в сторону. Всё! Небольшой участок окопа расчищен.

Торопливо меняю диск. Последний. Срочно что-то нужно такое, огнедышащее… Едва успеваю откатиться назад, в ход сообщения, как рядом вспухает огнемётное пламя. Резкий запах креозота бьёт по ноздрям. Ну, сволочь! Держи! Вовремя мне подвернулась эта «колотушка»! Швыряю почти не видя куда. А немец всё поливает траншею, не подозревая, что я в мёртвой зоне. Мучительно текут секунды, когда же, когда?!! Вначале затихает огонь, затем хлопает граната. Мучительное время ожидания. Удачно или нет?!

Между тем лязганье траков немецкого танка приближается. Иди сюда, родимый!!! Проскакиваю по дну траншеи левее, хотя у немцев с этой стороны и стоит пулемёт, но уж больно они самонадеянны, не будут ждать меня оттуда. Боже ж мой! Какая удача! Я даже и не ожидал ничего подобного!!! Ящик бутылок с горючей смесью «Кто Смелый!»

Траки нависают над окопом, сыпется земля, слышу, как сзади кто-то спрыгивает за моей спиной, гортанный окрик, сменяющийся всхлипом. Верный нож вспарывает горло врага, пробивая гортань и позвоночник. Шея слабее дуба!

Подхватываю ящик на руки. Килограмм под двадцать будет! Если не более. Между тем танк переползает через траншею и устремляется дальше, в глубь наших позиций. Врёшь! Не уйдёшь! Две бутылки взлетают вверх и назад, гремит «ППШ», огненные шары и такой же пылающий дождь прямо на прикрывавшихся бронёй немцев. Остальные двадцать две вместе с ящиком, единым пакетом в полном напряжении стонущих от натуги мускулов и сухожилий что есть силы забрасываю на МТО «тройки»…

Кто-то из немцев выжил, и спрыгивает в окоп. Но меня не замечает, поскольку повёрнут в другую сторону. Подхваченная с земли винтовка с примкнутым штыком летит в воздухе словно копьё и острие с хрустом входит в спину врага. Чьи то руки пытаются ухватить меня сзади. Ну, вы ребята нарвались… Сзади слышны крики бойцов из резерва. Всё. Началось. Никто, никогда не выдерживал знаменитую русскую штыковую атаку. Сверкает солнце на острых жалах гранёных лезвий. И начинается…

— УРА!!!

Крик постепенно переходит в одно сплошное «А-А-А». Немецкие танкисты не знают, что делать, поскольку всё перемешалось. Тут немец душит лежащего на земле русского. Правее наш боец исступленно молотит прикладом винтовки по останкам головы фашиста. Именно останкам, поскольку каска, прикрывающая голову, уже плоская. Кто-то кричит диким воем, пытаясь собрать расползающиеся из вспоротого живота внутренности. Вот валится на землю враг с торчащим из глаза ножом, и одновременно выстрелив друг в друга падают на окровавленную глину Сталинграда двое… С перекошенным в крике ртом Дмитрий шагает с пулемётом наперевес, я вижу, как дёргается ствол выпуская пули. Немцы валятся словно подкошенные.

Уворачиваюсь от удара рукоятки автомата, которым, как дубиной, размахивает здоровенный, почти на две головы выше меня, панцергренадёр. Я не собираюсь играть с ним в кошки-мышки. Выстрел из пистолета ставит точку на его никчёмной жизни. И тут же валюсь навзничь — кто-то сунул мне под ноги винтовку. Пытаюсь вскочить — но уже поздно, мне дышат в лицо смрадным воздухом. Навалились, суки! На тебе, на! Хорошо, что я успел вернуться за ножом — только он сейчас может спасти меня. «Люгер» вываливается из вывернутой руки, но широкое, отточенное словно бритва лезвие уже вспарывает чужую плоть. С хрустом, с треском, когда проходит по костям. На меня брызжет кровь, слизь. Из последних сил изворачиваюсь и выползаю из под кучи тел. Подхватываю валяющийся на земле «шмайсер», жму на курок. Ствол брызгает свинцом. Полосую остатками рожка кучу тел на земле. Главное, не останавливаться. Глаз выхватывает Ивана, от которого словно городки разлетаются в разные стороны гансы, так ловко он орудует кулаками. И вдруг кто-то швыряет землю, по которой я только что бежал, мне прямо в лицо. Всё словно выключается…

… — Очнулся, майор?

Всё болит. Всё ломит. Явно контузия. Похоже на сотрясение мозга. Два, а то и три дня я буду беспомощен, как младенец. Хорошо хоть, с ложечки кормить не надо. Смогу сам есть. А вот до отхожего места придётся водить. Под ручки. Страшное это дело, контузия. Пожалуй, хуже ранения. Там вылечился — и всё. А контузия с возрастом сказывается. Был у нас один дедок в деревне, герой Японской. Так у того голова, словно у паралитика тряслась, и руки ходуном ходили… Зрение фокусируется. Вижу Брагоренко. Он тоже весь в крови, фуражка прострелена.

— О-о-отсто…

Язык, словно деревянный.

— Отстояли, майор. Отстояли. Не беспокойся. Отдыхай…

И вновь глубокий сон, словно в омут с головой… Открываю глаза опять. Блиндаж. Бетонный потолок, поворачиваю голову. Деревянные нары и стол с рацией. На столе — «катюша». На снарядном ящике, используемом вместо стула дремлет, уронив голову на руки — Татьяна. Пересохшим ртом выталкиваю:

— Пить…

— Ой, очнулся! Товарищ старший лейтенант! Товарищ майор очнулись!

Вот уж не думал, что у неё такой голос пронзительный… Даже зазвенело в ушах. Девушка вскакивает и устремляется к стоящей вне зоны моего обзора ёмкости с водой. Через несколько мгновений меня поддерживают за голову, помогая пить из котелка невыразимо вкусную, холодную воду. Какое счастье!.. Вбегает командир ястребков.

— Ну ты брат, даёшь!

— Отстояли рубеж?

— Ещё бы! Ты там такое устроил! И орлы твои, из экипажа, молодцы! Я вот Командующему представление на вас отправил. На всех пятерых! И командир заградотряда подписал, и у пехоты-матушки комбат. Все, даже никто и не сомневался!

— К-какой заградотряд? Ну-ка, поясни?

— А ты что, не знал?! Позади нас ребята стояли. Про приказ 227 слышал? Нашёлся тут у нас один, придурок. Хрущёв. Ещё услышишь про него, не раз, помяни моё слово. Послал тут орлов с пулемётами. Мол, побежим — всех перестрелять. Так не поверишь: ребята как увидели, что немец в рукопашную пошёл — без команды к нам, и во фланг ударили. Представляешь — четыре танка сожгли! Так и не прошёл гад к Сталинграду!

— А мои ребята?

— Все живёхоньки! Орлы, одно слово! Только наводчику твоему не повезло, под конец боя уже какая-то су… Ой, простите, девушка, словом, какой-то гад гимнастёрку ножом пропорол. А на самом — ни царапинки!

— А вообще, потери большие?

Брагоренко мрачнеет.

— Из батальона, что с нами стоял, человек двести осталось. Там же одни желторотики были. Только из тыла. Необученные, не отъевшиеся. Так что… По совести, ты со своими на себя главный удар принял. А в дыму, да пламени не разобрать толком было, и когда из заградительного хлопцы ударили, немцы не выдержали. Покрошили нас изрядно… Ну, не переживай. Подошло пополнение, так что сдержим вражину.

— А со мной-то что?

Старлей вновь оживляется:

— Не поверишь, майор! В трёх метрах от тебя граната рванула! И ни царапинки, хотя бы осколочком зацепило!

— А тогда чем?

— Землёй. Ком земляной вылетел и тебе прямо по темечку. Ты и отъехал…

Мотаю на ус. А Пётр тем временем рассказывает, как дрались, какие трофеи(!), вот молодцы, даже пощипать успели фрицев. Выясняется, что бой закончился всего три часа назад… И ещё новость — через два дня можно будет забрать с завода наш КВ! Это самая лучшая новость из всех, что я сегодня слышал. Тем временем исчезнувшая было при начале разговора радиотелеграфистка возвращается и меня начинают кормить. Приятно, чёрт возьми, когда за тобой ухаживают…

…Владимир вышел из кабинета, держа в руке предписание. Его переполняла радость — Сталинград! Опять под Сталинград! Он уже знал, что там Красная Армия начала успешную операцию по окружению трёхсоттысячной группировки немецко-фашистских войск генерала фон Паулюса.

Лёгкий морозец бодрил, заставлял тёплый воздух клубиться паром у рта. Новенькая, ещё не обмятая форма, подогнанная портными по мерке, ладно сидела на лётчике. Под хромовыми утеплёнными сапогами поскрипывал снег. Столяров взглянул на наручные часы — пятнадцать тридцать две. Самолёт на фронт только утром, талоны на гостиницу в кармане полушубка. А сейчас неплохо бы перекусить.

Он осмотрелся — неподалёку, на другой стороне улицы, светилась синим светом большая буква «М», гостеприимно приглашающая в метро. Что же, неплохо! Он поспешил под уютные сени вестибюля, спустился по эскалатору и вошёл в роскошный голубой вагон. Тот был полупустым, поскольку народ находился на работе, а случайных приезжих в Москве в это время не было…

— Станция библиотека имени Владимира Ильича Ленина.

Лётчик поднялся и вышел. По переходам и лестницам вышел наверх, и, завернув за угол, с гордостью посмотрел на заснеженные кирпичные стены Кремля. Спустился по лестнице, быстро подошёл к мосту через Москву-реку.

— Красиво, чёрт возьми…

Пошагал к Красной Площади. У Мавзолея по-прежнему стоял почётный караул, в него не пускали. Владимир отдал честь и прошёл к Лобному месту, где казнили вождей первых народных революций: Ивана Болотникова, Степана Разина, Емельяна Пугачева. Здесь Минин и Пожарский принимали капитуляцию поляков, а через сотни лет шумел стрелецкий бунт против Петра Первого. Сверкал снегом на витых куполах храм Василия Блаженного. Всё здесь дышало историей Великой Страны, принадлежность к которой переполняла сердце Владимира гордостью…

Побродив по площади он отправился в гостиницу. Сдав дежурной талоны и получив взамен ключи он поднялся в номер, разделся, и затем спустился в ресторан… Там играла музыка. Небольшой оркестр из трубы, двух скрипок и рояля старался, как мог, но никто не слушал игру музыкантов. Все были заняты едой и разговорами. Капитан расположился за угловым столиком в одиночестве, сделал заказ, и в ожидании его достал из кармана пачку папирос, с тоской вспоминая швейцарские сигареты, к которым неожиданно пристрастился. Что-то ждёт его там, на фронте…

— Извините, у вас не занято?

Владимир очнулся от тревожных мыслей и поднял глаза от пепельницы — перед ним стояли две девушки.

— Н-нет, свободно. Присаживайтесь, пожалуйста.

Вновь возле столика возник официант, выслушал скромный заказ и умчался. Спустя несколько минут появился вновь, выгрузил заказ Столярова и исчез. Владимир потушил папиросу и с аппетитом принялся за еду. Его соседки тихо щебетали о чём то своём, время от времени постреливая глазками. Лётчик же, не обращая на них внимания, наслаждался неплохо приготовленными блюдами. Вскоре официант доставил и заказ девушек. Мельком глянув на скромное застолье, капитан продолжил трапезу. Парочка между тем тихонько клевала со своих тарелок, посматривая на часы, висящие на стене.

— Официант, счёт…

Отсчитав купюры, лётчик поднялся и вышел, отправившись спать. Подниматься надо было рано, чтобы успеть к вылету самолёта. Договорившись с дежурной по этажу, чтобы та подняла его в пять утра, Владимир улёгся спать. Кажется, что он только коснулся подушки головой, когда в дверь осторожно поскреблись.

— Да-да, спасибо. Я встаю.

Робкий стук повторился. Недоумевая, он накинул на плечи полушубок и, шлёпая босыми ногами по полу, прошёл к двери, отодвинул щеколду и приоткрыл дверь. Свет в коридоре на мгновение ослепил его, и Владимир не сразу различил, что перед ним стоят его соседки по столику.

— Извините, вы нас не узнаёте?

— Прошу прощения, а в чём, собственно, дело?

— Нам очень неудобно, но мы засиделись, и опоздали. А сейчас комендантский час, и у нас пропуска нет… Мы тут никого не знаем, да и денег у нас нет столько, тем более, что и номер нам никто не сдаст… Можно мы у вас в номере до утра посидим? Мы очень тихонько. Вам мешать не будем. Пожалуйста…

Владимир задумался. Вот «повезло», что называется… Весь сон насмарку. Разве можно уснуть, когда у тебя в номере посторонние люди. А с другой стороны — выгнать девчонок никогда не поздно, только попадут они в руки патруля, поломаешь им всю жизнь… Жалко. Он кивнул.

— Ладно, проходите.

Бормоча благодарности, девушки скользнули внутрь. Владимир включил свет, затем сгрёб со стула свою одежду.

— Вы пока посидите, а я оденусь…

— Ой, вы ложитесь, мы тихо. Вот тут на диванчике….

— Девочки, успокойтесь. Мне всё равно через два часа вставать. Улетаю. Лучше уж вы прилягте, подремлете немного, а я в самолёте отосплюсь…

Он сидел на диване и курил в полной темноте. На его кровати, обнявшись, тихо посапывали две молодые девчонки. «Совсем ещё дети. Чертовщина какая-то, чувствую себя по сравнению с ними стариком…» В дверь тихонько постучали, затем донёсся осторожный голос:

— Товарищ капитан, пора. Машина подошла.

— Понял, спасибо…

Он застегнул полушубок, затянул портупею, проверил оружие. Всё, можно идти… Выйдя в коридор, подошёл к дежурной.

— Вы девчат позже разбудите, хорошо? Пускай поспят…

Пожилая женщина кивнула в ответ, провожая лётчика взглядом…

Столяров вышел из подъезда и полной грудью вдохнул свежий воздух, затем подошёл к стоящей возле тротуара машине и решительно полез внутрь. Несмотря на бессонную ночь спать не хотелось. И ладно.

В кузове было полно народу. Не один капитан летел на фронт. Острым взглядом он прошёлся по лицам попутчиков. Совсем сосунки и постарше. Есть и ровесники, а в углу сидит совсем старик… Старик? Ему едва тридцать пять — сорок. Эх… Владимир усмехнулся…

На аэродроме их встречал комендант. Сверяясь со списком, быстро рассортировал отъезжающих по самолётам. Столярову выпало лететь на незнакомом ему раньше двухмоторном бомбардировщике. Пилот, одновременно ругаясь с комендантом, всё же разместил капитана в кабине, возле стрелка-радиста, и вскоре, загудев двигателями, самолёт выруливал на взлётную полосу. Короткий разбег и отрыв, тяжёлая машина легко пошла ввысь. Подмигнув Столярову, молодой парнишка с сержантскими петлицами, виднеющимися из под мехового комбинезона прокричал, стараясь перекрыть рёв моторов:

— Нравится? Зверь, а не машина! «Тушка»!

Владимир молча кивнул, надрывать горло по холоду ему не хотелось…

Через два часа после вылета и монотонного пути над сплошной белой равниной бомбардировщик зашёл на посадку на одном из множества полевых аэродромов, представлявших из себя расчищенное от сугробов и утрамбованное катками ровное поле. Попрощавшись с пилотами, капитан направился вдоль заставленного самыми разными самолётами поля к одинокой избушке, из трубы которой валил дым, резонно рассудив, что начальство находится там, где тепло. Так и оказалось, но его ожидал приятный сюрприз — Столярова ждали.

Встречающим оказался невысокий пухлощёкий сержант с машиной, тупоносым трофейным «бюссингом», до отказа забитым запчастями и боеприпасами. И через пятнадцать минут после прибытия, капитан уже трясся по проложенной прямо по степи дороге. В кабине было на удивление тепло, а сержант упорно молчал, что, впрочем, было на руку Владимиру. Он задремал, и проснулся только от ругани водителя — грузовик застрял в снежном заструге.

— Всё, приехали товарищ капитан. Пока попутка не выдернет — будем куковать.

— Ладно. Посидим. Главное — в машине тепло… Эй, смотри!

Вдалеке показалось чёрное пятно, медленно приближающееся к машине. Сержант оживился:

— Во! Пленных гонят! Повезло! Сейчас нас выдернут!

И точно, когда колонна поравнялась с автомобилем, водитель быстро договорился с начальником колонны, легко раненным в руку старшиной, о помощи. Облепив грузовик, пленные с надсадными воплями легко вытолкнули машину на чистое пространство. Владимир с любопытством смотрел на закутанных в невообразимое тряпьё пленных. Исхудавшие, одетые кто во что горазд, эти вояки ничем не напоминали ему тех грозных, лощёных солдат вермахта, виденных им в сорок первом и летом сорок второго. Много было обмороженных, раненых. Искоса поглядывая на капитана, водитель пошарил под сиденьем и вытащил булку чёрного хлеба.

— Эй, фриц, ком!

Он поманил высокого немца в очках, с забинтованной рукой и протянул ему хлеб. Тот уцелевшей рукой несмело взял подарок, и вдруг разрыдался, затем торопливо стал срывать с руки чудом оставшиеся наручные часы, но сержант отбивался:

— Оставь, оставь, говорю. Брот. Кушать. Оставь.

Затем запрыгнул в кабину и дал газ… С полчаса прошло в молчании. Потом водитель всё же не выдержал и заговорил:

— Осуждаете, товарищ капитан?

— Нет, сержант. Не осуждаю. Удивляюсь. И тебе, и мне.

— А чему тут удивляться, товарищ капитан? Душа у нас такая. Вроде, столько зла сотворили, народу изничтожили — ужас, а глянешь на такого — и сердце от жалости заходится… Когда первых гнали — вроде ненавидел, хотелось автомат в руки взять, да пострелять гадов. А потом…

Он, не отрываясь от баранки, махнул рукой, и дальше весь путь прошёл в молчании. Водитель упрямо вглядывался в дорогу, а Владимир курил…

— Капитан Столяров, прибыл в часть на замещение должности командира эскадрильи.

Невысокий плотный подполковник молча взял предписание и пробежал по нему глазами, затем положил на стол и сделал приглашающий жест.

— Присаживайся, капитан. Поговорим. Чай будешь?

— Буду, товарищ комполка.

Подполковник усмехнулся. Ну, не любили в армии приставку «под». Обычно сокращали до полковника, либо по должности.

— Кадровый?

— Так точно.

Лицо командира нахмурилось, но он повернулся к входу в комнату и гаркнул:

— Гера! Тащи чай, и что закусить давай тоже.

Затем вновь обернулся к капитану.

— Кадровый, говоришь… Ладно. Где воевал?

— Начинал в Финскую. Потом — Белоруссия, Москва, Севастополь, здесь остаток лета был и осень, пока на учёбу не отправили… Сейчас вот, к вам попал.

— Понятно. Куришь?

— Курю, товарищ комполка.

— Закуривай.

Он протянул открытую пачку «Пушки», лежащую на столе. Владимир вытащил папиросу и в ответ щёлкнул зажигалкой, подаренной ему в Швейцарии Оттаром.

— Ого! Трофей?

— Почти. Подарок.

— Ясно.

Дверь скрипнула, и к комнате появилась одетая в форму молодая девушка с подносом в руках, на котором дымились две фарфоровые чашки с горячим чаем и стояла тарелка с аккуратно нарезанными бутербродами. Выгрузив поднос на стол, она отошла в сторону и… щёлкнула каблуками, вытягиваясь по стойке смирно. Владимир обомлел — ну, ни чего себе?! Командир полка махнул рукой.

— Топай. Пока свободна.

Чёткий оборот через плечо, и девушка вышла прочь. Подполковник потянулся чашке, хитро усмехнувшись.

— Угощайся, капитан.

— Разрешите вопрос, товарищ комполка?

— Спрашивай.

— Откуда такое чудо?

— А, ты об этой? Прибилась тут к аэродрому. Гертруда. В лагерь её сдавать, честно говоря, не хочется. Вот, хозяйствует в столовой.

— А как же «СМЕРШ»? Особый отдел?

— А что — Особый отдел? Проверили. Она с ним и живёт.

Владимир качнул головой, в знак удивления. Неисповедимы пути господни, воистину… После получасового разговора подполковник Медведев отпустил капитана отдыхать, обещав познакомить его с лётчиками эскадрильи вечером, за ужином. Место Столярову досталось в одном из уцелевших домов, вместе с ещё двумя командирами эскадрилий. Поскольку местных жителей в деревушке не было — кто эвакуировался в глубь страны при подходе немцев, а кого угнали на Запад…

На следующий день, 29 — ого августа, наши выбили немцев, успевших окопаться у нашего рубежа назад. Правда, недалеко, на восемь километров, но и то радости было много. Я с экипажем в этих боях не участвовал, поскольку отлёживался после «подарочка», а ребята мои и девочка меня охраняли. Тем более, что и функции свои я вроде и выполнил, проверяющего, а новый приказ так и не поступил. Так что, удалось немного отдохнуть. И то, сказать, как прилетел из Америки, так и без передышки столько времени в боях, да ещё каких! Так что целый день спим, едим, приводим себя в порядок. То есть, бреемся, моемся, стираемся, чинимся. Не в смысле техники, а в смысле одежды. Штопаем дырки. На танкистах и так обмундирование вечно «горит», поскольку железо повсюду, вот и приходится ниткой с иголкой едва ли не чаще, чем банником для чистки пушки пользоваться…

Вечером меня, разомлевшего от непривычного отдыха, ребята выводят под руки из блиндажа. Необычно тихо. Я уже настолько привык к постоянному грохоту орудий, двигателей и стрельбе, что этот летний вечер просто кажется придуманным. Но это только в первые мгновения.

На широкой глади Волги вскипают фонтаны разрывов. Обстреливается переправа. Ещё неделю назад, когда мы стояли в засаде у моста, фашисты сожгли все причалы города. Речники стали перевозить грузы баркасами, катерами, просто лодками. Под огнем. Под бомбами. Туда — раненых. Назад — подкрепление, боеприпасы…

Даже отсюда я различаю тёмную толпу гражданских, напрасно ждущих эвакуации. Им запрещено покидать Сталинград. Вывезли технику, станки, животных, но не людей. Добрейший человек, Никита Сергеевич Хрущёв запретил. Мол, эвакуация населения — первый признак грядущей сдачи города. Вот из Ленинграда не вывезли? И отстояли! И со Сталинградом так будет! Не сдадим, ни за что! Костьми ляжем, а не бывать фашисту в городе Сталина, не пить волжской водицы! Вот и сидят несчастные на песке, сверху их бомбами от дождя прикрывают, а стены у них из снарядов, что фрицы из пушек выпускают… Ничего, зато солдаты лучше драться будут, особенно, если их со спины заградотрядами подпереть. Наше счастье, что в этих отрядах настоящие люди воюют, и по своим не стреляют. Наоборот, вот как нас, огнём поддерживают. Шпионов вылавливают, диверсантов. Сколько я им должен добрых слов сказать, и не только я один. Зря ни одного человека не убили. Если уж расстреляли — значит, за дело. Заслужил!

Видел я, как приказ 227 в действие приводили. Если рядовой красноармеец, или сержант, или лейтенант молодой — в чувство приведут и обратно на фронт. А если, извини, у тебя шпалы, или тем паче, ромбы в петлицах, или звезда большая на рукаве френча, да бежишь ты со всей мочи, пятки салом смазав, бросив тех, над кем командовать поставлен — то пуля тебе заслуженная награда! И ещё мало её. Одно мне только неясно. Ведь эти все большие командиры и начальники родственников имеют, да в основном в Москве, и наверняка хорошо пристроенных по разным немаленьким учреждениям… Не получится ли, что лет так через сорок-пятьдесят обиженные не перевернут ВСЮ правду? И не станут кричать на каждом углу, что, мол, были звери такие-разэтакие, расстреливали ни в чём неповинных людей миллионами, на убой гнали безоружными, и что воевать не умели, и что всё плохо было? Особенно, если после товарища Сталина такие Иуды, как Хрущёв к власти придут? Ведь товарищ Сталин не вечен, и не всевидящ, за всем не углядит. А помощнички у него ещё те, что нашепчут, что присоветуют, так он и поступит, или назначит. Меня даже передёргивает от этой мысли, и я прошусь обратно в блиндаж…

— Товарищ майор, проснитесь! Приказ срочно отступать!

Я пытаюсь подняться, но от резкого движения начинает страшно кружиться голова.

— Что случилось?!

— Немцы прорвались! Всех отводят в город!

— А как же оборонительные рубежи?

— Не удержали, товарищ майор. Приказано отступить. И немедленно!..

Жаль покидать обжитой уже блиндаж, но делать нечего. Быстро собрав имущество, начинаем двигаться в сторону города. Дорога забита людьми и техникой. Над головой висят немецкие бомбардировщики. Сталинград горит. Всё небо затянуто чёрным нефтяным дымом, огромной пеленой закрывающей солнце…

Ребята поддерживают меня за руки, помогая идти. Я ещё слаб.

— Куда мы теперь, товарищ майор?

— На завод. Танк забирать. А там и узнаем, что, чего и как…

На проходной долго ругаемся с охраной. Наконец нас пропускают, и дав сопровождающего ведут в ремонтный цех. Тот забит искалеченными танками. В основном — тридцатьчетвёрками, но попадаются и Т- 60, и КВ, и даже БТ. Раритеты мирного времени. Я то думал, что их всех ещё прошлым летом пожгли…

Подходим к начальнику цеха, предъявляем свои документы. Тот недоверчиво косится, потом листает толстенную тетрадь в ледериновом переплёте, неуклюже водя толстым пальцем по строчкам.

— Да, есть такой танк. «КВ-1» за номером…

Он по складам зачитывает цифры. Я предъявляю формуляр машины, и наконец мы стоим возле своего красавца. Разбитной парнишка-слесарь бодро докладывает:

— Сменили вашему железному коню пламенное сердце, заменили бортовые фрикционы. Они у вас тоже на последнем издыхании были. Нарастили звёздочки ведущие. Коробку передач перебрали вместе с главной передачей…

Я слушаю пацана и тихонько обалдеваю: такой объём работы за неполные двое суток?! Раньше на такой ремонт месяц ушёл бы как минимум… А парень продолжает:

— Ну, и напоследок, наварили на лоб вам из обрезков ещё три сантиметра брони. Довольны, товарищ майор?

Я вместо ответа крепко обнимаю парня, в знак благодарности. Тот что-то бурчит, и краснеет от счастья. Ещё бы! Угодил! Олег лезет внутрь, запускает дизель. Тот наполняет наше сердце ровным сочным звуком. Затем танк двигается несколько метров вперёд и назад, замирает, и из переднего люка высовывается рука с поднятым в жесте полного удовлетворения большим пальцем.

— Ещё раз спасибо вам, товарищи рабочие. А уж мы вас не подведём, поверьте!

Что это? Между ремонтируемых танков движется целая делегация. Впереди — маленький толстый низколобый генерал армии с глубоко посаженными унтер-офицерскими глазками. Сразу видно — мозгами Бог данного индивидуума явно обидел… Генерала я знаю. Он меня не знает, а я его — наоборот. И очень хорошо… Это же он издал свой знаменитый ленинградский приказ Љ 270, о расстреле членов семей военнослужащих, попавших в плен. И фактически сдал Ленинград, позволив фашистам замкнуть кольцо блокады, побоявшись вывести войска навстречу Кулику. И, напоследок, именно он под Ржевом угробил полмиллиона человек и три с половиной тысячи танков… Великий «полководец» Жуков… И теперь он здесь! Ну, всё. Умоемся мы кровью… Этот мясник сделает всё, чтобы извести побольше народу и увеличить количество вдов в России… Рядом с ним — во френче полувоенного покроя, в фуражке без эмблемы такой же маленький, круглолицый функционер, до боли напоминающий мне ту самую «морду» из сорок первого. Следом спешит свита из кучи командиров всех рангов и мастей и деятелей. Все, как на подбор, с такими рожами… Просто руки зачесались взять пулемёт и положить одним диском, не раздумывая, эту свору…

И самыми последними — вертухаи с «ППШ» наперевес. Здоровенные, с лоснящимися от жира тупыми физиономиями не рассуждающих исполнителей. Вся кавалькада оказывается возле нас. Делать нечего, приходится вспомнить субординацию, и я рявкаю:

— Смирна! Равнение на середину!

Поворачиваюсь кругом и держа руку у виска чеканю шаг, изо всех сил пытаясь не шататься:

— Товарищ генерал, экипаж прибыл за своим танком, бывшим на ремонте! Командир экипажа майор Столяров!

Капризным голосом генерал обращается к своему спутнику:

— Никита Сергеевич, а почему такая красивая женщина, и не у меня в штабе?

Затем поворачивается к Татьяне:

— Как зовут?

Та покрывается пятнами, но сдерживается и рапортует:

— Младший сержант Лютикова. Радиотелеграфист.

— Радио… — тянет генерал, затем машет рукой. Выговорить такое длинное слово ему явно не под силу.

— А что, девочка, хочешь орден или медаль получить?

— За что, товарищ генерал армии?

— А то ты дурочка какая! Будто не понимаешь? Переспишь со мной, а я утром оценю твои заслуги. Может, «Красную звезду» дам. А может — только «За боевые заслуги».

— А чтобы Звезду Героя получить, что нужно сделать?

Таня молодец, но явно нарывается. Хотя генерал туп, и ничего не понимает:

— Для этого надо девушкой лечь, а женщиной встать.

— Ничего не получится, товарищ генерал. Замужем я. Уже два года. Ещё до войны. А вот и муж мой…

Она показывает на меня. Парочка поворачивается и наконец замечает меня. Генерал смотрит так, словно на какое то омерзительное существо, как бы лучше сказать то… На быдло, что ли? Или на… Даже не могу выразиться. Но явно чувствую, что далеко не на ровню себе, не на советского человека.

— Муж у тебя, девочка, сейчас есть. А захочу — не будет. Прямо сейчас. Вот скажу своей охране, и… Так что, решай. Жить ему, или умереть.

Ах ты же сука!!! Делаю шаг вперёд и приложив руку к околышу выдаю:

— Простите, товарищ генерал армии. Разрешите вопрос? Личного порядка?

Тот презрительно цедит сквозь зубы:

— Говори.

— Не подскажете, как здоровье Льва Захарыча Мехлиса? А то, как он меня в госпитале зимой навестил, так никаких вестей больше не получал. И когда с Иосифом Виссарионовичем разговаривал в мае месяце, то забыл про него спросить…

Мать моя женщина! Говнюк! Всё его высокомерие словно ветром сдуло! Дикий ужас, что у него, что у другого на морде. Поскольку назвать их хари лицами язык не поворачивается… Моментально исчезли все, только воздух испорченный остался…

На меня все смотрят с уважением и восхищением. Только Татьяна на непослушных ногах делает три шага и утыкается мне в грудь. Её плечи трясутся от рыданий, а я неумело глажу её по голове…

— За что они меня так, командир? За что?!

— Не плачь, маленькая. Не плачь. Видишь, всё обошлось. Не бойся. Я тебя в обиду не дам. Майор Столяров за своих стеной стоит. Ну, всё, успокойся…

Общими усилиями приводим девушку кое-как в чувство, усаживаем от греха подальше в танк, а сами начинаем загружать боеприпасы, патроны. Закачиваем альвеером в баки топливо. Олег уточняет у меня пункт назначения и выясняет у рабочих дорогу. Ваня, помогая протирать снаряды от пушечного сала, тихонько спрашивает:

— Товарищ командир, а вы правда с товарищем Сталиным разговаривали?

— Правда. Как с тобой. Из командировки вернулся — доклад делал.

— И товарищ Мехлис вас в госпитале навещал?

— В феврале. Я его ещё с Финской знаю.

— Ох, и связи же у вас, товарищ командир… Что же вы на фронте делаете? Давно бы в тылу сидели, в тихом тёплом месте…

— Понимаешь, Ваня, совесть у меня есть. В отличие от этих… Но чует моё сердце, будет здесь кровушки нашей пролито…

… Новое сердце нашего танка работает, словно швейцарский хронометр, который был у моего батюшки. Ровно, чётко, уверенно. Олег не подкачал. Дорогу выяснил точно, и мы не блуждаем вслепую по городу, а быстро добираемся до места расположения нашей новой бригады. Танк замирает на месте, я же выпрыгиваю наружу и спрашиваю первого попавшегося «чумазого»:

— Где комбриг?

— Нет у нас комбрига, товарищ майор. Расстреляли. Час назад.

— Как?

— Согласно приказа 227, за трусость. Приезжал генерал армии Жуков, велел наступать и уничтожить немцев на подступах к городу. Товарищ подполковник ему объясняет, что горючего нет, танки с места двинуться не могут, а тот сразу команду дал, и комбрига перед строем…

Танкист сглатывает непрошенную слезу… Я понимаю, когда враги. Но когда подонок расстреливает честного человека… Вспоминаю тот же приказ того же Жукова за номером 270. Ленинградский, сорок первого года. О расстреле членов семей военнослужащих, попавших в плен… Всё одно к одному…

— А кто за старшего остался?

— Нет никого, товарищ майор. И комиссара, и весь штаб. Вон там. В овражке все и лежат.

— Твою ж Бога в душу мать, сволочь! Самого бы к стенке, суку драную!.. Так, танкист. Веди меня к телефону. Аппарат то хоть есть?

— Есть…

…Только через много лет мне удалось узнать, что трёхдневный визит Жукова на Сталинградский Фронт обошёлся в три тысячи пятьсот человек расстрелянных под прикрытием приказа Љ 227…

Я кручу ручку индуктора.

— Алло, кто это? Дай мне хозяйство Сараева. Алло, Андрей Андреич? Это Столяров тебя беспокоит. Жарко у тебя? Ну, жди. К вечеру буду. Да. С коробочками. Только вот самогона найду. Ага. Спасибо. Буду обязан. Да по соседству. На Баррикадах. Жду…

Вешаю трубку. Сараев прекрасно понял о чём речь. Мой намёк на самогон подтвердил то, что это не провокация, а я лично. Как понял он и то, что у меня проблемы с горючим. Оборачиваюсь к слушающему меня танкисту.

— Построить личный состав.

— Есть, товарищ майор!

Просияв, парень вылетел наружу, даже не спрашивая ничего. Я достаю из кармана портсигар, достаю папиросы, пытаясь успокоиться… несколько глубоких затяжек приводят меня в норму. Окурок, рассыпая искры, летит в пустую гильзу. Поправляю шлем, выхожу наружу. Мда… Шеренга не очень. Сто десять человек. Выхожу на середину.

— Бригада! Равняйсь! Смирно! Вольно!

Смотрят на меня. Хмуро смотрят. Без надежды. Без воли. И понятно почему…

— Я майор Столяров. Прибыл к вам сегодня из ремонта. Есть командиры старше меня по званию?

Тишина.

— Равные мне по званию?

Опять никого.

— Капитаны? Старшие лейтенанты? Лейтенанты?

— Младший лейтенант Бушков. Командир танка.

— Ясно. Товарищи танкисты! Как старший по званию беру командование на себя до утверждения в должности официально, либо замены. Вопросы есть?

Тишина.

— Лейтенант Бушков. Выйти из строя.

— Есть!

Выходит. Невысокий, коренастый. Настоящий танкист.

— Товарищи танкисты. Во избежание подобного случившемуся утром инциденту я решил вывести бригаду в расположение 10-ого полка НКВД. Здесь недалеко. Через полчаса к нам прибудет топливо, и мы выдвинемся на поддержку ополченцев. Там сейчас жарко. Требуется наша помощь. Всем всё ясно?

— Так точно!

— Младший лейтенант Бушков! Назначаю вас своим заместителем. Временно. Приказываю проследить за сбором имущества и погрузкой боезапаса. Ничего не оставлять. Карта есть?

— Так точно, товарищ майор…

Склоняемся над стандартной пятивёрсткой. Разбираемся с маршрутом. Всё выглядит в принципе просто, но если учесть, что над городом поработала вражеская авиация, всюду пожары и завалы, то добираться до места будет нелегко…

— Смотрите! Что творят, сволочи!

…Большой речной пароход, находящийся почти на середине реки вдруг окутался разрывами. Огромные белёсые фонтаны, подсвечиваемые на мгновения огнём изнутри, почти скрыли высокие надстройки и мостик. И вдруг из-за этой пелены рвануло вверх бело-чёрным облаком… Прямое попадание! Потерявшее ход судно стало разворачивать по течению. Между тем немцы явно пристрелялись. Снаряды сыпались на пароход один за другим. Иногда, когда на короткое мгновение завеса рассеивалась были видны чёрные фигурки людей, прыгающих в воду с охваченного пламенем борта. Вода вокруг корабля потемнела от плывущих, и тогда случилось самое жуткое — фашисты открыли огонь по плывущим…

— Кто-нибудь обратил внимание, откуда корабль шёл?!

— Из города, товарищ майор. Это беженцев…

На земле пришлось засидеться ещё на неделю. Не было самолётов. Летать без них лётчики не умели. Но время зря потеряно не было: как положено — изучали район боевых действий, зубрили ориентиры, изучали материальную часть. Владимир благодарил судьбу за эту передышку, поскольку большая часть лётчиков его эскадрильи являлась ускоренным военным выпуском, или «взлёт-посадка», как их называли понюхавшие пороху «старички». Но в один прекрасный день тишину разорвал рёв мощных моторов. Высыпавшие на шум лётчики увидели внушительное зрелище — ведомые лидером, пикирующим бомбардировщиком «Пе-2» на посадку заходили четыре девятки новеньких «Ил-2». И самое главное — на каждом из них виднелась антенна! Но не это было самое интересное, а то, что машины были двухместные: с заводской кабиной воздушного стрелка.

Владимир поправил шапку, чуть не свалившуюся с него, когда он задрал голову, провожая взглядом заходящие на посадку штурмовики. Затем, торопливо просунув руки в рукава полушубка, побежал на аэродром.

Вздымая пропеллерами клубы снеговой пыли одна за одной грозные машины садились на полосу, быстро теряли скорость, и, повинуясь командам машущего флажками дежурного, рулили в капониры, где аэродромная команда БАО сноровисто укрывала их маскировочными чехлами и сетями.

— Дождались! Ну, держись, немчура!

Рядом с ним стоял комэск-два майор Чубаров.

— Посмотрим. Машины то есть, а кто на них летать будет? Эти что ли?

Столяров кивнул в сторону сбившихся в кучу сержантов, стоящих поодаль, у большого блиндажа.

— Пессимист ты, Столяров, как я погляжу.

— Не пессимист, а реалист. Их надо месяц натаскивать, а потом ещё учить летать правильно. Ты, Фёдор, на двухместных летал?

— Нет. А что?

— А я на самоделке пробовал. Разница есть. Так что, сначала сами попробуем, а потом посмотрим…

После первого же вылета четверо молодых пилотов умудрились разбить свои машины, на двух заклинило двигатели от перегрева. Ещё один самолёт потерял половину миткаля с плоскостей…

— Товарищ генерал! Я вас официально предупреждаю, что половина машин, прибывших в полк — небоеспособна! И задачу выполнить в полном объёме я не могу! Хоть расстреливайте!

Раздражённый Медведев бросил трубку на аппарат и повернулся к командирам эскадрилий, красный от гнева.

— Начальство требует нанести удар по обороняющимся возле Калача немцам. А у нас на ходу всего десять машин. Хорошо, хоть лётчики есть. По крайней мере, вы трое, я, да комиссар. Ну, ещё наскребём по сусекам. Короче, орлы — машины под завязку, летим сами. Вопросы есть? Карты получите у штурмана полка. Разбежались…

Владимир шёл во второй тройке. Всего на задание пошло восемь машин с наиболее опытными, а если честно — умеющими летать лётчиками полка. Подполковник нарывался на крупные неприятности, но тем не менее принял единственно правильное решение, чтобы сохранить полк как боевую единицу и сберечь людей. В шлемофоне сквозь треск раздался голос Медведева:

— Приближаемся. Готовься, ребята!

Тут же донёсся позывной службы наземного наведения и контроля, диктующий цели. Пять минут готовность. Повинуясь ведущему, машины стали набирать высоту, одновременно уходя в вираж. Столяров отметил про себя, что его новый командир из воевавших пилотов, действует по уму. Зашипела система заполнения бензобака инертными газами, сомкнулись бронестворки на радиаторе, защищая его от пуль и осколков.

— Первая тройка — левее, по позициям артиллерии, остальные — окопы. Поехали!

… «ИЛ-2» послушно наклонил нос и набирая скорость понёсся в пологом пикировании к земле. В сетке прицела на лобовом стекле быстро вырастала немецкая «ахт-ахт» со щитом, прикрывающим прислугу. Ещё немного, ещё… Пора! Плоскости штурмовика озарились огнём из всего бортового оружия. Обе пушки и пулемёты изрыгнули смерть, и длинные огненные очереди упёрлись в позицию немецких зенитчиков. Её заволокло разрывами и дымом, несколько трассеров срикошетили от металла, огненными мухами разлетаясь по причудливым траекториям. Над землёй пронеслись дымные хвосты реактивных снарядов, стартующие из под крыльев ударной шестёрки. Вражеские окопы скрылись в сплошном огненном облаке.

Владимир выхватил машину из пике и ушёл на разворот, привычно проверяя горизонт на предмет наличия воздушного прикрытия противника. Странно, но чисто! Снова треск в наушниках:

— Ноль пятый! Ноль пятый! Правее зенитки двести, позиция «Ванюши»! Работай, капитан!

Повинуясь движениям лётчика самолёт скользнул ниже и оглушительно ревя двигателем понёсся над самой землёй. Трюк был рискованный, но Столяров в совершенстве освоил его в Сталинграде, воюя на «Чайке» в штрафниках. Вот и здесь, взметая клубы снежной пыли машина неслась буквально в пяти метрах над снегом, вновь загрохотали пушки, расчищая дорогу. Есть! Пора! Владимир утопил большую красную кнопку бомбосбрасывателя, и пятидесятикилограммовая фугаска с взрывателем замедленного действия кувыркаясь по снегу влетела точно в отрытую в снегу круглую позицию шестиствольного миномёта. А мощный мотор потащил штурмовик ввысь…

— Уходим! Домой!

В это время со стороны очнувшихся немцев полоснули очереди «эрликонов», но поздно — штурмовики легли на обратный курс. Прижимаясь к земле самолёты мчались на свой аэродром. Владимир осмотрелся — все девять машин возвращались домой, потерь не было…

А это что?! Выше возвращающихся с задания «Илов», в сторону Сталинграда, по небу медленно ползло что-то невиданное — огромная шестимоторная машина с разлапистыми крыльями и длинным фюзеляжем. Высоченный хвост словно вспарывал небо.

— Командир! Смотри, какая каракатица!

— Может, спустим на землю?

Владимиру это чудовище напомнило по размерам тот самый американский бомбардировщик, который он перегонял из Швейцарии…

— Предлагаю посадить его!

Эфир словно взорвался галдежом, предложение всем понравилось. И вот штурмовики начали набирать высоту…

Экипаж транспортного «Ме-321» с ужасом таращился на неизвестно откуда появившиеся русские штурмовики «Чёрная смерть». Но «Иваны» не атаковали. Наоборот, аккуратно заняли места вокруг «гиганта», взяв неуклюжую машину в плотную коробочку. Полосуя огненными струями трассеров вдоль бортов, указали направление полёта. Командиру самолёта ничего не оставалось, как подчиниться. Попытка одного из стрелков открыть огонь ни к чему не привела. Очередь пулемёта только высекла сноп искр из борта бронированного штурмовика, а от ответных выстрелов бортового стрелка «Ильюшина» проявивший излишнее рвение член экипажа «Мессершмита» повис в дыре блистера с развороченной грудью. Гауптман проклинал тот день, когда его перебросили в промёрзшее насквозь Миллерово из жаркой Африки, где он возил грузы блистательному Роммелю…

Немец подчинялся. Огромная туша медленно плыла по небу, повинуясь коротким очередям штурмовиков. Наконец показался родной аэродром.

— Сначала сажаем немца, потом сами. Я наших предупредил — встретят!

…Десять громадных колёс тяжело гружёной машины коснулись земли, массивная машина слегка качнулась, но удержалась и быстро теряя скорость прокатилась к краю лётного поля, где её уже дожидалась половина батальона БАО, вооружившаяся до зубов… Когда Владимир заходил на посадку, то успел заметить, как понурые немцы строятся вдоль застывшего неподвижно самолёта…

Вечером в столовой был настоящий пир: французские коньяки, датские шпроты, голландское масло, польские колбасы. Настоящий интернационал продуктов со всей покорённой Европы. Столяров был доволен, кстати, и тем, что среди девяти тонн самых разнообразных грузов нашёлся настоящий кофе, которого он не пил уже с самой Швейцарии, а так же сигареты. Но самым удивительным оказалось то, что сигареты были американского производства. «Честерфилд». Расщедрившийся Медведев выделил ему целый здоровенный фанерный ящик курева, как выразился — «за идею». Впрочем, и остальные члены полка не остались без подарков. Прослышав про неожиданный трофей, в часть примчались начальники из штаба дивизии, но поздно, отобрать обратно почти ничего не удалось. Впрочем, Медведев показал себя дальновидным политиком, отправив гружённую продуктами, спиртным и табаком полуторку в штаб воздушной армии. Хотя, если рассудить, лучше отдать одну тонну, и сохранить восемь, чем лишиться всего. Пленных же немцев после допроса сдали в проходящую мимо колонну пленных румын.

Столяров долго смеялся над такой иезуитской шуткой Медведева. Большего наказания, чем оправить «юберменшей» к бывшим союзникам и он бы придумать не мог…

— Андрей Андреич! Принимай пополнение! Отдельная бригада тяжёлых танков. Только вот всего четырнадцать машин на ходу.

— Спасибо, Столяров! Ты не представляешь, как ты нас выручил! Немец прёт со всей дурью, а у меня нечем их остановить. Только бутылки «кто смелый»… Правда, обещали ещё прислать истребительную роту, но кто они, что они — один Бог знает, да начальство…

Мы распределяем танки по фронту. Пехота и ополченцы помогают отрыть укрытия, тщательно маскируют танки. Немец неожиданно ослабил свой натиск. В основном ведёт артиллерийский обстрел города и бомбёжку. Пехота атакует как-то вяло, словно бы неохотно. Так продолжается три дня. А затем начинается ад… С утра до вечера, с первых лучей солнца и до его заката на нас градом сыпятся снаряды и мины. Гренадеры лезут напролом. Но по-немецки грамотно и умело. Впереди — сапёры, расчищающие путь бронетехнике. Они взрывают дома, снимают мины, установленные нашими. Их прикрывают штурмовики. Не самолёты, а солдаты. Знаменитые штурмовые группы. Опытнейшие и сильнейшие солдаты, до зубов вооружённые, умелые в рукопашной, не боящиеся ничего. Мы несём большие потери, но держимся. Заводские цеха превратились в наш бастион, который все поклялись не сдавать врагу, пока все не умрём. В перерывах между боями я лихорадочно вспоминаю всё то, что рассказывал мне отец, повоевавший во Франции 1915-ого года. Надо сказать, что кое-что вырисовывается и у меня самого. Дело за малым: необходимое оружие, несколько занятий на местности, и, конечно, люди…

Наш первый выход. Сараев сопротивляется, но деваться некуда. Немцы захватили господствующее над местностью здание и посадили там своих корректировщиков. Теперь уже полдня по нам садят тяжёлые 203-мм итальянские гаубицы. Четыре танка разбито, потери среди личного состава тоже очень большие. Как ни цинично это звучит, но сейчас происходит некий естественный отбор: гибнут самые неумелые, самые ленивые. Те, кто поленился лучше замаскироваться. Глубже зарыться в землю. Так что…

Наша десятка бойцов скользит, словно большие удавы из альбомов Брема между кусков разбитых перекрытий, торчащей арматуры, обломков станков. Бесшумно, как призраки. У всех — автоматы, гранаты, ножи. Впереди двое с пулемётами. Следом — ещё один с адским оружием — ампуломётом, стреляющим стеклянными ампулами с самовоспламеняющейся жидкостью. Кому-то из фашистов очень не повезёт… Незамеченные, под прикрытием клубов пыли из разрушаемых немцами зданий и дыма от пожарищ подбираемся к дому, осматриваемся. Намечаем ударные позиции.

Время! Залихватский свист в два пальца! Одновременно во все амбразуры и дыры градом летят «феньки». Гремят взрывы, выбрасывая наружу снопы огня и дыма. Граната, разрываясь в замкнутом пространстве даёт столько рикошетящих осколков, что превращает тела в рубленый фарш… Тут же, едва кончается грохот, мы врываемся в разбитый дверной проём. Немцы ошеломлены, и это даёт нам возможность проскочить сразу на два пролёта вверх, стреляя во все двери, кидая гранаты по комнатам. Впереди вверху мелькает тень и тут же сочный хлопок нашего адского оружия — немец вспыхивает, словно солома, дикий крик раздаётся из облака пламени, милосердная очередь обрывает врага на полувздохе…

— Вперёд! Вперёд! Не останавливаться!

Мы бежим, что есть сил. Вываливаемся на крышу. Там целая куча фашистов, и похоже, что они нас уже ждали. Быстро очухались, гады! Но уже вступают в действие наши пулемётчики: они не выпрыгивают наверх, а валятся на бетон и открывают огонь лёжа. Снизу вверх. Пули немцев проходят выше их голов, одновременно мы кидаем гранаты из-за спин наших ударников, ребята тут же прячутся в проёме. Получите, гады, красноармейские гостинцы!

Едва стихает визг осколков, как мы уже наверху. Как ни странно, кое-кто уцелел, и начинается резня. Слышатся взвизги немцев, тяжёлые русские матюки, сочное шмяканье прикладов по телам, хруст дробимых костей… Здоровенный, на голову выше меня фельдфебель в залитом кровью маскировочном костюме бросается мне в ноги. Не удержавшись, лечу на бетон и врезаюсь головой в торчащий из стены кусок балки. На миг темнеет в глазах, но тело само переворачивается навстречу врагу и выбрасывает одетые в подкованные сапоги ноги. Удар откидывает фашиста назад. Гренадер вытаскивает нож и замахивается, но поздно — сзади мелькает тень в знакомом х/б и враг валится навзничь. Из его затылка торчит наборная рукоятка самодельной финки, пригвоздив пилотку к телу. Я вскакиваю, и вовремя — едва успеваю вскинуть автомат и смести двух гансов, собирающихся открыть огонь нам в спину из «МГ». Глаз выхватывает окрестности. Рация! Возле неё четверо гадов. Тяжёлые пули «ДП» швыряют их на бетон перекрытия, летят какие-то ошмётки из зелёного ящика передатчика… Всё стихает.

— Все целы? Быстро собираем трофеи: оружие, патроны, документы. Ничего лишнего с собой не брать. Петро! За тобой — сюрпризы. Пять минут!

Бойцы споро обшаривают тела, срывают нашейные жетоны, вытаскивают зольдбухи. Обшаривают карманы в поисках сигарет и съестного. С последним у нас туговато. Переправу через Волгу почти непрерывно бомбят, и уже второй день всё питание и боеприпасы нам скидывают по ночам с У-2… Наш подрывник Пётр Галущенко закладывает гостинцы фашистам. Несколько растяжек, мина под разбитой рацией. Последние гранаты закладываем под тела, предварительно сняв чеки. Я смотрю на часы и машу рукой.

— Уходим, ребята! Уходим!

… Едва мы успеваем скрыться за развалинами следующего здания, как до нас в общем грохоте артобстрела доносится несколько разрывов «фенек», а спустя погодя сочный взрыв противотанковой мины. И через мгновение прямо перед нами сочно шлёпается чья-то оторванная нога, из которой ещё брызжет кровь. Слышу позади шумное сопение, затем звуки рвоты. Не оборачиваясь, показываю за спину кулак. Затихли. Короткий бросок, и мы в расположении. Потерь нет. Двое слегка поцарапаны, но заживёт за пару дней. Трофеи — пулемёт, двенадцать автоматов. Полный мешок консервов и консервированного хлеба, патроны, два пистолета, несколько кинжалов. Ещё — тридцать четыре солдатских книжки и на один закопченный больше смертных медальонов. Удачно сходили!..

Сараев качает головой: вроде отсутствовали всего час, а набили столько немцев, сколько все его ребята за хороший бой. Я же сижу, привалившись к стене и прокручиваю мысленно всю вылазку. Нахожу ошибки, ищу решения неожиданно попавшихся трудностей. Сложное это дело, командовать штурмовой группой. Ответственность большая, ведь люди тебе доверяют, и задача командира — нанести максимальный ущерб врагу и сохранить своих при этом. Тем более, что на удачу рассчитывать не стоит. Требуется точное знание противника и тщательная подготовка. Но стоит взять на вооружение эту тактику. Ещё как стоит…

Рядом кто-то присаживается и вздыхает. Открываю глаза — это Татьяна.

— Как ты, командир?

— Нормально, солнышко. Видишь, и сходили хорошо, и вернулись все.

— Да я не об этом, командир. Где часы разбил?

С недоумением смотрю на запястье: точно! Стекло моих трофейных часов вдребезги. Тем не менее, тикают они исправно. Умеют же делать фрицы!

— Тут у соседей, на берегу, часовых дел мастер есть. Могу проводить.

— Хорошо, Танюша, договорились. Сейчас у Андрей Андреича отпрошусь, и сходим…

Мы пробираемся по городу. Наш путь лежит по подземным трубам, ходам сообщения, иногда — через подвалы, где на нас смотрят голодные глаза не успевших эвакуироваться, а то и не захотевших это сделать местных жителей. Но эти глаза глядят на нас не со злостью или ненавистью, а наоборот, с надеждой и верой… Вот и берег. Он завален разбитыми ящиками, грудами арматуры, листами железа и станками. Множество мёртвых тел в разнообразных позах.

— Не успевают убрать, товарищ майор… — Почему-то виновато шепчет девушка.

Я киваю в ответ.

Вот и обрывистый берег, в котором выкопана крошечная землянка, выложенная брёвнами. Часовых дел мастер оказывается молодым сержантом с добрым и умным лицом. Мы терпеливо дожидаемся, пока он не кончит смотреть старинные ходики. Ловкими движениями парень вынимает из корпуса механизм, вставляет в глаз настоящую лупу, самодельными инструментами орудует внутри точного агрегата. Несколько минут, и он протягивает уже починенные часы заказчику. Приятный, чуть хриплый голос:

— Главное, заводи вовремя. Следующий!

Мы подходим к его прилавку. Снимаю с руки трофей и протягиваю мастеру. Тот окидывает меня взглядом, затем начинается колдовство. Словно заворожённый я наблюдаю за его работой. Люблю, когда попадается настоящий мастер! Воистину, человеку никогда не надоедает две вещи: первое, смотреть на огонь, и второе — глядеть, когда люди работают…

— Жаль, товарищ майор, но у меня нет такого стекла. Тут особое надо… А ремешок бы я на вашем месте — поменял.

— Почему?

Сержант почему-то оглядывается, а потом выдаёт:

— Он ведь кожаный, товарищ майор?

— Да. Только понять не могу, что за кожа. Не свиная, не телячья…

— Человечья, товарищ майор…

— ЧТО?!!

Словно ошпаренный, я хватаю часы с доски, служащей мастеру рабочим столом и изо всех сил запускаю их в Волгу. Сверкнув корпусом, они исчезают в воде…

… Подавленные, мы возвращаемся назад, в расположение…

Воистину, людоедский этот режим. Нельзя фашистов назвать людьми, если они ТАКОЕ вытворяют… Поздний вечер. Уже темно, но мне не спится. Столько времени таскать эту мерзость на руке!

Я ухожу в передовые окопы. Устроившись в одном из укрытий, отрытых под бетонной плитой, наблюдаю за немцами. Их оборона проходит в тридцати метрах от нас. Можно легко докинуть гранатой. В одном из окон видны отблески огня. Видать, кофе варят, или просто греются… Внезапно оттуда доносится гнусавый звук губной гармошки, затем хриплые нестройные голоса запевают:

Ночь — время перемирия, как ни дико это звучит. Когда темно — стихают выстрелы пушек, грохот танковых моторов, резня штыковых атак. Все спешат убрать раненых, доставить боеприпасы, привести пополнение, накормить уставших, измученных бойцов. Почти никогда ночью мы не воюем… Катюша затихает. Но вот вновь звучит гармоника. На этот раз запели «Лили Марлен»… И мои губы сами шепчут припев:

— О, Лили Марлин…

Небо затянуто дымом пожарищ. Часов у меня больше нет. Даже не сориентироваться, сколько время. Но, судя по желудку — пора бы возвращаться, часа два уже прошло. На следующую вылазку пойдём за этими певунами. Разберёмся…

На краю аэродрома столпилось множество народа. Практически все свободные от нарядов и дежурств военнослужащие полка болели. На расчищенном от снега и залитом водой пятачке разворачивалось настоящее сражение. «Виноват» в этом был опять Столяров. Соорудить небольшие ворота было делом несложным, впрочем, как и вырезать из старой покрышки от «форда» резиновую шайбу. Изготовить же клюшку из лёгкой авиационной фанеры от обшивки трофейного «Гиганта» было ещё проще. Спортивными снарядами гордились. Их обшивали накладками из дюраля, проклёпывали для красоты заклёпками. Сложнее оказалось с коньками, но и тут русская смекалка не подвела — деревянная плашка с вбитой проволокой, крепко прикрученная верёвками к подошве валенок, или самых форсистых, к сапогам, вот и готов немудрёный снаряд. А чего бы не расслабиться? Над полем густой туман, необычный для зимы, ветра нет, морозец — лёгкий, градусов двадцать. Вот и гоняет шайбу команда третьей эскадрильи капитана Столярова против первой, капитана Острикова. И раздаются над заснеженным полем крики:

— Коля, атакую!

— Прикрой, Иван!

— Сашка, давай! Бей! Ну! Крути его, крути!

И тому подобное. Азарт, а тем более, спортивный — страшная вещь! Вот и сейчас нападающего третьей, старшину Путилина, защита первой взяла в коробочку. Унесли старшину в санчасть, в себя приводить, а судья, сам подполковник Медведев штрафной назначил. Выполняет лично комэск-3, снайпер бомбового удара капитан Столяров. Разгоняется. Вратарь чуть вперёд выкатился, чтобы сектор удара сузить, но Владимира на мякине не проведёшь! Обманное движение, удар! И над полем взлетает такой рёв молодых здоровых глоток «Гол!!!», что близлежащие вороны с недовольным испуганным карканьем взмывают в небо и долго носятся по нему кругами, не в силах успокоиться. Вроде и попривыкли к войне, к грохоту снарядных и бомбовых разрывов, к выстрелам винтовок, очередям автоматов и пулемётов, а вот крика людского, не злого, а доброго, боятся. Отвыкли. А кое-кто из птичек и вообще не слышал…

Пять — четыре. Третья ведёт. До конца игры пятнадцать минут, как Медведев объявил. Ну, кто будет трофейный коньяк пить? Третья или первая? Темп игры нарастает. По левому флангу устремляется вперёд тройка нападающих второй, но им наперерез выкатывается защита: широченный капитан Столяров, не уступающий ему в размерах воздушный стрелок Сидоров, бывший кузнец. И третьим — младший лейтенант Савостьянов. Это маленький, щуплый, по сравнению с остальными, но зато живой и юркий, как ртуть. Он мгновенно проскальзывает между противниками, и всё — шайбы нет! Врезается в нападающих Сидоров, снося всех напрочь, валится на него споткнувшийся о чью то клюшку Столяров. Со стороны болельщиков доносится задорный вопль:

— Судью на мыло!

И тут же осекается, под грозным взором подполковника Медведева, главного судьи соревнований. Финальный свисток! Игра закончена. Счёт: пять — четыре, в пользу третьей эскадрильи. Первая и БАО выбыли ещё в полуфинале. Всухую их разгромили противники…

Вечером в столовой настоящий пир: на накрытых белыми скатертями столах (позаимствовали в санчасти пару простыней) стоят любовно выпеченные поварами праздничные пироги для победителей. Командир полка награждает грамотой победителей, вручает изготовленный полковыми техниками кубок. А так же главный приз — бутылку настоящего французского коньяка из давешних трофеев. Потом — ужин и танцы. Девушек хватает. Это подавальщицы, оружейницы, санитарки, так что, без слабого пола лётчики не остаются.

Владимир сидит за столом в гордом одиночестве. Всех ребят расхватали завитые на раскалённый гвоздь девчонки, а поскольку он танцевать так и не научился, и все об этом знают, то и не тревожат понапрасну. Да и то, зачем себе и парню душу травить? Вприсядку, «русскую» сплясать — Владимир первый. А вот с девушкой в вальсе или в кадрили пройтись — никак не получается. То с ритма собьётся, то ноги партнёрше отдавит, а сапоги у него сорок пятого размера. Настоящие лыжи! Да и весит немало сам… Вот, после пары отдавленных ножек, и оставили его девушки в покое. Нет, ну не совсем оставили, точнее, совсем не оставили, но танцевать приглашать перестали. Для здоровья полезнее. Вот «Рио-Риту» поставили. Танго. Кружатся пары. Звучит аккордеон. Красиво!

Кто-то ставит последнюю новинку, и над залом раздаются залихватские аккорды вступающих труб джаза под управлением Леонида Утесова:

Танцующие встречают песню восторженными криками радости. Хоть она и о бомбардировщиках, но штурмовики считают её тоже своей, поскольку немцев бомбят не меньше, а то и больше…

Припев подхватывают все. Правда, «Ильюшин» ночью не летает, поскольку к тому, чтобы летать в темноте, категорически не приспособлен, но на одном крыле возвращаться часто приходилось. Когда одни нервюры торчат, да весь набор наружу…

Замполит полка подходит к Медведеву и что-то шепчет ему на ухо. Тот недовольно кивает, поднимается и уходит прочь. Вскоре возвращается, подходит к дежурному, дожидается окончания очередной песни и пока меняют пластинку на патефоне громогласно объявляет:

— Товарищи! Синоптики передали, что завтра ожидается лётная погода. Завтра вылет. Так что — последний танец, и отбой.

Затем, предупреждая возможные вопросы, добавил:

— В бой идут все…

Столяров вышел из столовой и щёлкнул зажигалкой. Поодаль стоял Медведев и тоже молча курил. Из дверей с шутками и песнями стали выходить лётчики, девушки, разбредались в разные стороны парочки.

— Что думаешь, капитан?

— Что сказать, товарищ комполка. Будет тяжко. Без потерь не обойдётся.

— А они веселятся. Эх…

Медведев махнул рукой, и Владимир проводил взглядом его фигуру, четко выделявшуюся на белом полусумраке ночного снега…

— От винта!

— Есть, от винта!

Свистнул в магистралях сжатый воздух, винт нехотя провернулся, раз, другой. Двигатель чихнул, и выбросив из патрубков облако синевато-чёрного дыма заработал. Пригибаясь от воздушной струи техники разбежались в стороны. Владимир прожёг свечи, отпустил тормоза, затем, повинуясь командам финишёра, повёл самолёт на старт. Там уже выстроились почти все самолёты полка. Взлетела, оставляя за собой дымный след, красная ракета. Толкнув левой рукой сектор газа, Столяров пошёл на взлёт… Через несколько минут полк выстроился в воздухе и взял курс на Запад. Снова треск, и в наушниках прозвучал голос командира:

— Только что нас перенацелили. У Аксая идёт сильный бой с прорывающимися к Паулюсу немцами. Наша задача — нанести удар по танкам и живой силе противника…

Ровно гудят моторы. За перспексом фонаря стремительно убегает прочь заснеженная земля. Иногда самолёты проходят над забитыми людьми и техникой дорогами. Это тыл шлёт на фронт солдат и оружие. Вдоль трасс грудами свалены брошенная немцами и их союзниками техника, вооружение, иногда можно различить занесённые снегом холмы из павших и замёрзших…

— Слева, выше пятьсот!

Владимир бросил взгляд в указанном направлении — распуская дымные хвосты форсажа за собой, к ним неслись тупоносые истребители. Внутри всё заледенело, но в этот же момент опять прозвучало:

— Отбой тревоги, это прикрытие!

Впервые капитан видел новейшие советские истребители «Ла-5». А «соколы», описав круг почёта, пристроились чуть выше и легли на курс штурмовиков. Он скрежетнул зубами, вспомнив вдруг, как ранней осенью их такие же «асы» бросили на растерзание врагу, спасая свои шкуры… Впрочем, товарищ Сталин с этим быстро разобрался. На память пришли строчки из приказа: «…а при выполнении задачи по прикрытию штурмовиков и бомбардировщиков считать боевым вылетом для истребителей только такой вылет, при котором штурмовики и бомбардировщики при выполнении боевой задачи не имели потерь от атак истребителей противника…».

Место боя было видно издалека: дымные чёрные хвосты горящих танков образовывали в застывшем зимнем воздухе настоящую стену. Повинуясь командам, самолёт чуть опустил нос и начал пикировать…

— Горбатые! Работайте спокойно! Мы вас прикроем!..

Это произносит командир ястребков. Его «Лавочкины» ушли высь, барражируя над ведущими штурмовку «Ильюшиными».

Всё огромное поле было запружено разбитыми танками, бронетранспортёрами. Среди людских тел попадалось много конских. Вот взгляд выхватывает слетающую с «тридцать четвёрки» башню, сорванную детонацией боеприпасов… Чуть поодаль из-под пылающей гранёной коробки «Т-IV» выползает что-то горящее… Причуда человеческого зрения.

— Работаем! Работаем!

Затем звуки становятся неразличимыми, это перегрузка отрывает ларингофоны от горла лётчика, и они не воспринимают колебания голосовых связок. Головной штурмовик, оставляя за собой широкую полосу, пропаханную пушками и пулемётами, задирает нос. Столяров рвёт рычаг бомбосбрасывателя, и воздух позади него вспыхивает. Давно он уже не кидал на фашистов капсулы с самовоспламеняющейся жидкостью… Внезапно перед ним проносятся дымные снарядные трассы, выпущенные из «эрликона». Они скрещиваются там, куда машина должна выйти из атаки. Врёшь! До хруста в зубах, стиснув челюсти он заваливает ручку влево. Неуклюжая машина нехотя задирает одно крыло в небо, а второе опускает к земле. Есть! Похоже, что наводчику автоматической пушки что-то загораживает сектор обстрела, и Владимир седьмым чувством угадывает непростреливаемую зону. С концов плоскостей срываются шнуры уплотнённого воздуха…

Второй заход. На этот раз необходимости снижаться до двадцати метров — нет. Разогнанные силой пороховых газов, к которой плюсуется и скорость самого штурмовика вместе с земным притяжением бронебойно-зажигательные пули пушек и пулемётов гаснут в борту броневика. И тут же в наушниках крик негодования и боли…

— Кого-то зацепили…

Ручку вправо, полный газ, затяжелить винт — всё на рефлексах. Думать над этим в бою некогда. «Ил» делает «горку», набирая спасительную высоту.

— Уходим! Домой! Все домой!

Внезапно что-то окутанное дымом и пламенем проносится возле самого носа, на неуловимое мгновение в кабине ощущается гарь. Взгляд наверх — а там идёт мясорубка. Наши сцепились с немцами. На этот раз истребители спасают не себя, а прикрываемых ими штурмовиков.

… Мы переправляемся через Волгу на другой берег. Причина — нас решили порадовать. Пришли награды. Я и не знал, что Сараев представил нас к орденам и медалям. А тут позвонили, и велели явиться при полном параде на пристань к двадцати четырём ноль-ноль. Наших — почти сорок человек, и я в том числе. Ещё — командир собачьей роты, как у нас любовно называют собак, истребителей танков, старший лейтенант Пётр Брагоренко. Едет Олег Сабич, проявивший себя пулемётчиком-снайпером. Ещё много других бойцов. Нам подан бронекатер их Волжской Флотилии. С затесанным, как у ледокола, носом, башней от старого доброго «Т-28». Мы сгрудились за бронированной рубкой, пытаясь прикрыться от пронизывающего холодного ветра. Ведь уже октябрь, и снаружи далеко не жарко. На нас шинели, начищенные, по возможности, сапоги. Впервые все нашивки и эмблемы, как положено… Катер доходит до середины Волги и сворачивает вверх по течению. Церемония будет где-то там, выше Сталинграда. Везут нас долго, и уже под утро мы оказываемся в нужном месте. Швартуемся к дощатому причалу, бегом спускаемся по трапу. Нас встречают и ведут по натоптанной тропке вглубь берега. Через полчаса оказываемся в овраге, где уже суетятся всякие политребята с большими красными звёздами на обшлагах шинелей. Хотя и вышел приказ товарища Сталина об отмене статуса комиссара, но видно, что здесь они ещё в силе. А, скажем, у соседей командир вообще своего комиссара выгнал из отдельной землянки к бойцам и отдал освободившийся блиндаж раненым. И гоняет теперь, как молодого лейтенанта. Мол, хватит, ряшку нажрал, палки в колёса вставлял, командовать толком не давал. Да мало ли… А сколько мне эти комиссары крови попили? Да ещё до войны — отдашь бойцу приказ заступить в наряд, а тот бежит к комиссару, мол, командир придирается, в наряд гонит. Ну и начинается разборка — а почему именно этого бойца, а почему никакого другого, а почему вы, товарищ Столяров, ВООБЩЕ заставляете своих бойцов заниматься службой, а не позволяете им делать то, что они хотят…

Впрочем, я вижу знакомую фуражку Хрущёва, и всё становится ясным…

— Становись!

Мы, не спеша, фронтовики всё-таки, начинаем выстраиваться в шеренгу. Здесь представлены все рода войск. Лётчики, артиллеристы, пехота-матушка, мы — танкисты, связь, сапёры… Перед строем выносят накрытый кумачовой скатертью стол, на который аккуратно укладывают алые коробочки с наградами. Торжественно занимают по бокам место часовые. Позади часовых сгрудились подпевалы и прочая тыловая шушера. Мой глаз ревниво отмечает, что наград у них куда как больше, чем у заслуженных фронтовиков. Наконец звучит очередная команда и появляется сам Ерёменко. С нашей прошлой встречи на Украине в сорок первом генерал изменился немного, только вот сгорбился ещё больше, да палочка. Насколько мне известно, он не успел оправиться после ранения, как его бросили сюда. И правильно: лучше, чем Андрей Иванович в обороне только Тимошенко, но последнего Никита перед товарищем Сталиным обосрал с ног до головы. Так что тот его сейчас отозвал. Ну, припомнится это ещё товарищу Хрущёву, во всяком случае — очень на это надеюсь…

Один за другим мы выходим из строя. Генерал лично вручает награды, поздравляет. Звучат известные всем настоящим сталинградцам фамилии: Зайцев, Павлов, Наумов, Пассар, Ильин… Каждый раз по строю пробегает словно ветерок… Называют мою фамилию. Чеканя, насколько это возможно на промёрзшей земле, шаг, я марширую к столу, отбиваю три последних шага, рука взлетает к козырьку щегольской танковой фуражки.

— Майор Столяров прибыл по вашему приказанию, товарищ генерал. Представляюсь по случаю награждения.

— Президиум Верховного Совета СССР награждает вас, товарищ Столяров, орденом Славы второй степени и медалью «За Боевые Заслуги». Поздравляю вас, товарищ Столяров, от всей души!

— Спасибо, товарищ генерал.

Ерёменко крепко пожимает мне руку, затем вдруг внимательно вглядывается в меня и тихо спрашивает:

— Мы не встречались раньше, товарищ майор?

— Так точно, товарищ генерал. Под Конотопом, в сорок первом… Я тогда с запасным полком оборону против немцев держал…

— Танкист?!

— Так точно, товарищ генерал.

— Так что же ты тут делаешь?

— Воюю, товарищ генерал.

— Да я слыхал, майор. Твои штурмовики такой ужас на немцев наводят… Мне Сараев, ещё до своего ранения все уши прожужжал. Жаль его.

— Так точно, товарищ генерал. Жаль.

Генерал спохватывается — ещё бы! Ведь награждать ещё очень многих. Да и суетящийся кинооператор тоже заставляет нервничать. Он подмигивает мне:

— Ещё поговорим, майор.

— Служу трудовому народу!

Чёткий, даже щегольский поворот, строевой шаг. Своё место в строю. Награждают остальных… Невысокий сержант Яков Павлов. Квадратное крестьянское лицо Ивана Зайцева…

… Пятнадцатое октября. Немцы прорвались к Волге. Наши боевые порядки рассечены надвое. И сейчас они лезут, словно осатаневшие прямо на нас…

…Пулемёт дожёвывает остаток ленты и умолкает. Но своё дело он сделал: небольшой участок перед нами завален трупами. Прямо передо мной плюхается шипящая колотушка немецкой гранаты. Я успеваю протянуть руку и отправить её назад. К фрицам. Искрами взметается разрыв. А через мгновение слышны вопли и стоны. Удачно! Над головой противно взвизгивают пули. Это не страшно. Как говорится, ту, которая тебя убьёт — не услышишь! Сбоку кто-то стреляет из «ППШ». Его характерный звук ни с чем не спутаешь. И тут же с воем рядом взметается полоса жирного грязного пламени. Это подошли огнемётчики фашистов. Ах, ты же! Верная «фенька» летит туда, откуда торчит раструб с пляшущим огоньком на сопле. Взрыв! И сгусток огня выплёскивается наружу из подъезда полуразрушенного дома. Из оконного проёма вываливается корчащаяся в объятиях пламени фигура. Всё вокруг горит… Внезапно, прямо на меня, прыгает неизвестно как подкравшаяся фигура с кинжалом в руке. Едва успеваю выдернуть «люгер» и спустить курок. Немец падает. В его лбу возникает круглое отверстие, из которого толчками выплёскивается кровь. Надо отходить, но куда?! Лихорадочно осматриваюсь — стрельба со всех сторон.

— Ребята! За мной! Вон к той трубе!

Мы, все пятеро, бросаемся к торчащему из земли чугунному обломку. Так и есть! Чутьё меня не обмануло: это вход в канализацию. Ссыпаемся, минуя торчащие скобы, вниз и едва успеваем скользнуть в один из стоков, как сверху кто-то бросает гранату. Бухает взрыв, больно бьющий по ушам воздушной волной. Кто-то вскрикивает.

— Попали?!

— Нет, больно просто…

Это Иван.

— Есть у кого фонарь?

— Откуда…

— Тихо!

До нас доносятся голоса немцев, проходящих поверху. Я напрягаю слух, и удаётся разобрать несколько фраз:

— Проклятые русские. Куда они подевались?

— Словно сквозь землю провалились…

Мои уроки немецкого языка не пропали зря. Я понимаю почти всё, что говорят враги. А что неясно — догадываюсь по смыслу фразы. Поднимаю руку в жесте внимания. Все затихают. Наконец немцы уходят.

— Всё, орлы. Ждём темноты. Попробуем выбраться к нашим. Я первый на часах. Остальные — спать. Это приказ…

…Стрельба утихает. Явно уже стемнело. Никого и ничего не слышно. Меня будят бойцы.

— Товарищ майор, уже стемнело.

— Кто-нибудь знает, сколько время?

— Да где-то около полуночи…

— Тогда двигаем…

Я очень осторожно высовываю голову из канализации. Там, где я подорвал огнемётчика — ещё пляшут редкие синеватые огоньки. Какую пищу нашёл себе огонь — даже не хочется думать. Вокруг — никого. Очень тихо вылезаю наружу и беру наизготовку верную камбалку. Вылезают остальные. Мы договорились идти к нашему старому НП, где раньше размещался штаб нашего участка обороны. Пробираемся между развалин, стараясь, чтобы ничего не хрустело и не звякало под ногами, но это очень тяжело. Вся сталинградская земля усеяна осколками, битым стеклом, гильзами…

Тем не менее, удача на нашей стороне, немцы пока не поднимают тревоги. Снова слышны голоса немцев. Я замираю и осторожно заглядываю в окно: несколько немцев, офицеры, склонились над толстой тетрадью и диктуют писарю:

… «это была жуткая, изнуряющая борьба на земле и под землёй, в развалинах и подвалах, в канавах большого города, в его индустриальных кварталах…

Танки карабкались через горы мусора и обломки, скрежеща, пробираясь через чудовищно разрушенные заводские цеха, стреляя с ближних дистанций вдоль заваленных улиц и тесных заводских дворов. Иной бронированный колосс вдруг сотрясался и разваливался на части под грохот детонирующей вражеской мины. Но всё это можно было перенести.

Дальше же был глубокий, как бездонное ущелье, круто обрывающийся к реке волжский берег, здесь разгорались самые ожесточённые схватки…»

Красиво излагают, сволочи. Но пора уходить. Мы исчезаем во тьме.

— Без языка дело дохлое. Где наши, кто знает?

Внезапно из-под земли раздаётся детский голос. Олег подпрыгивает от неожиданности, а мы все хватаемся за оружие.

— Дяденьки, вы русские?

— Русские, сынок. Не знаешь, где наши?

— На Рынке собираются. И на Спартановке. Вам туда бы надо, дяденьки.

Татьяна неожиданно хихикает:

— Да знаешь, малыш, сами мы не местные…

— Идите, дяденьки и тётенька отсюда вон к тому огню. И держитесь так, чтобы он у вас всё время по правому боку был. Как раз на рынок и выйдете.

— А может, проводишь?

— Не, дяденьки. Боюсь. У меня сестра за зерном на элеватор ползала, так её снайпер убил. Я у мамки один остался. Если и меня убьют, она этого не переживёт… Так что уж вы сами, дяденьки и тётенька…

Голос исчезает. Делать нечего, придётся рисковать и последовать советам неизвестного сталинградского пацана. Двигаемся, как привыкли. Впереди Олег с пулемётом, мы по бокам с автоматами. Татьяна за широкой спиной Сабича, замыкают нашу группу остальные двое членов экипажа. Пока всё без осложнений.

Внезапно навстречу нам выходят двое немцев, но они не успевают ничего сообразить, как в их телах уже торчат наши ножи. Всё-таки опыт сказывается. Но это радует, поскольку враги явно были в боевом охранении. Оба при полном вооружении. Через несколько шагов натыкаемся на ход сообщения, ведущий в глубину обороны.

— Идём?

— Идём, товарищ майор.

На этот раз я первый, с трофейным «МГ» наперевес. Иду по ходу, негромко повторяя: дорога, дорога, дорога. Это слово значит, что идёт русский человек. Сколько бы немец его не пытался произнести, получается «тарока». На этом и засыпались. Дорога. Дорога. Дорога…

— Стой, кто идёт?!

— Свои!

— Пароль!

— Не знаю я пароля. Позови старшего.

— Сколько вас?

— Пятеро. Танкисты. С «Баррикад».

— Танкисты, говоришь? А может, если ты танкёр, то и Столярова знаешь?

Мне становиться смешно. Чего — чего, а то, что моя фамилия станет паролем — не мог себе представить.

— Вообще то знаю. Я это.

— Врёшь!

— Майор Столяров. Александр Николаевич. Собственной персоной. И со мной экипаж: Власов, Сабич, Лискович, Лютикова.

— Блондинка?

— Я тебе дам, блондинка!

— Проходите, ребята! Это проверка была.

Мы торопливо проскакиваем чуть дальше по ходу и, наконец, оказываемся в траншее. Нас встречают бойцы. Не знал, что стал чуть ли не сталинградской легендой… Ну, не легендой, но известным человеком… Нас ведут вглубь позиции, и вскоре мы оказываемся в каком-то подвале. На сколоченном из досок столе в свете коптящей «катюши» разложена карта. Над ней склонился средних лет полковник. При виде меня он выпрямляется и устало говорит:

— Полковник Горохов. А вы кто?

— Майор Столяров. Вышел со своим экипажем из окружения на «Баррикадах».

Он подхватывает.

— И попал в новое. Отрезаны мы тут, майор. Держим круговую оборону. Но зато есть связь с тем берегом, и народу у нас хватает. Почти семь тысяч человек. Так что драться — можно.

— И нужно.

Мы оба склоняемся над картой…

— Товарищ капитан Столяров! Вас командир полка вызывает, срочно!

Рассыльный топтался на пороге избы. Владимир, недоумевая, оторвался от книги — полётов не предвиделось, из-за отсутствия погоды. В эскадрилье всё было в порядке, да и вообще — личное время по Уставу. Но раз вызывают… Может, завтра вылет? Он быстро оделся и нахлобучив поглубже шапку пошёл вслед за бойцом.

Погода стояла пасмурная. Низкие облака сгущали декабрьский сумрак ещё больше. Где-то за тучами пряталась луна, а о звёздах и говорить нечего: в такую погоду их при всём желании не увидишь. Снег повизгивал под подошвами унтов, что предвещало усиление мороза. Впрочем, они и так стояли непривычно долго. Уже вторую неделю столбик термометра не поднимался выше отметки минус тридцать градусов. Механики и заправщики ходили постоянно с обмороженными растопыренными руками, часовых меняли в два раза чаще, и то бойцы промерзали до костей. «Мда… А какого сейчас немцам?» Усмехнулся капитан про себя…

— Товарищ подполковник! Капитан Столяров по вашему приказанию прибыл!

Медведев радушно улыбнулся. За время пребывания в полку Столяров доказал, что не зря носит свои погоны. Впрочем, как и награды. Ледок отчуждения к кадровому командиру быстро растаял.

— Присаживайся, майор. Будем чай пить! По такому случаю.

— Не понял, товарищ подполковник…

— Не понял он! Ха-ха-ха… — Раскатился басовитым смехом подполковник и повторил: — Не понял он! Радуйся, майор! Нашло тебя, наконец, твоё звание. Ты зимой под Москвой воевал?

— Так точно, было дело.

— В 38-м ШАП?

— Да, товарищ комполка.

— Блин, ну, строевик чёртов! Фёдор Иваныч я. Как Шаляпин! Понял?

— Так точно, товарищ подполковник Фёдор Иваныч!

Медведев было нахмурился, но заметил, что Владимир улыбается. Фыркнул и сам рассмеялся вновь.

— Командир твоего полка представил бумаги на звание майора. Да видишь, вот только сейчас всё устаканилось. Так что, меняй знаки различия, а впрочем, слушай новость — скоро погоны будут.

— Как? Погоны?

— А вот так! Погоны вместо петлиц. Во всём мире погоны, и нам скоро Европу освобождать. Хватит, поляки насмеялись над нашими во время Освободительного похода…

Он умолкает, поняв, что сболтнул лишнее. Затем рявкает:

— Гера! Чаю!

В дверях появляется знакомая уже новоиспечённому майору официантка с подносом. Но на этот раз там стоят не чашки с чаем, а стопки и бутылка вина. Медведев хлопнул Владимира по плечу:

— Видишь, я твои вкусы знаю…

Выпили по первой. Закусили трофейным шоколадом. Затем — по второй, чтобы орденов прибавлялось. Ну и уговорили ёмкость с третьего раза. Медведев почему то расчувствовался, стал вспоминать довоенную жизнь. Владимир с интересом слушал. Выяснилось, что тот — тоже старый кадровый военный. Но столько натерпелся от вышестоящих начальников, что терпеть их не мог. После упразднения статуса комиссаров своего бывшего полкового велел к себе не допускать, вообще его за командира не считал. А потом завалил на переаттестации, и отправил в пехоту… Новый замполит старался на глаза комполка вообще не показываться, и был несказанно рад, что и тот его игнорирует. Вёл себя тихо, словно мышка. Начальник особого отдела части в настоящее время отсутствовал, уже второй месяц был на учёбе, временно его замещал какой-то сержант, полуграмотный. Лишние рапорта не писал, а старался сидеть в своей землянке, в обнимку с канистрой самогона. По первости решил показать себя, да кто-то ночью начистил ему морду в первую же неделю пребывания, а когда тот со злости решил расследование провести — то высмеяли его, причём жестоко. Ну и сломался парень… Остальные командиры полка были из запасников. Все, как правило, работали по гражданской специальности. Начхим полка был инженером целлюлозно-бумажного комбината, начальник службы ГСМ — начальником бензозаправки в Куйбышеве. Зам по АХО — комендантом рабочего общежития на сталелитейном заводе в Харькове. Словом, Медведев старался использовать людей так, чтобы и толк приносили, и знали своё дело, а не только кубики да ромбы в петлицах годны были носить…

Вечер уже перешёл в глухую ночь, когда подполковник спохватился:

— Слушай, Столяров, тут вот какое дело. На завтра у нас опять погоды нет. Так что, давай вот что сделаем. У нас «желторотиков» половина полка. Помнишь, под Абганерово танковую атаку отбивали?

— Как не помнить, Фёдор Иваныч?

— Возьмёшь завтра в БАО две машины. Погрузишь молодых, и повезёшь на экскурсию.

— На экскурсию?!

— Пускай посмотрят с земли на свою работу. Глядишь, стараться больше будут…

Утром командир полка объявил о присвоении нового звания командиру третьей эскадрильи капитану, теперь уже майору Столярову. Выдержав поздравления, Владимир поблагодарил за доверие, пообещал приложить все силы к истреблению коричневой нечисти и изгнанию её с просторов Родины. Это он умел делать хорошо, богатая практика общения с комиссарским составом помогла. Затем молодых лётчиков, которых набралось двенадцать человек, вывели из строя и объявили о поездке. Сержанты обрадовались, а новоиспечённый майор про себя криво усмехался, зная, что они там увидят… — Ленд-лизовский «Студебеккер» долго вёз пилотов по бескрайней степи, минуя сожжённые дотла, обезлюдевшие хутора и деревни. Наконец приехали. Машина остановилась на горе, подножье которой и представляло собой поле битвы…

Сожженные, изуродованные танки. Разбитые на куски бронетранспортёры. Сотни заледеневших трупов в различной степени сохранности. Хорошо, хоть свои павшие бойцы были захоронены. Постарались похоронные команды. До немцев руки не дошли. Этим будут пленные заниматься…

Владимир вёл притихших сержантов по заснеженному полю. Время от времени кто-то из них спотыкался о засыпанный снегом труп и тихонько матерился, а он давал пояснения. Это танк разбит прямым попаданием фугасной бомбы. А этот — сгорел от бутылки с зажигательной смесью. Вот эти «гансы» попали под капсулы АЖ-2 с самовоспламеняющейся жидкостью. Тут явно постарались бронебойщики… Наглядный пример действия танковой пушки с бронепрожигающим снарядом: снаружи валик оплавленного металла с маленькой дырочкой, а внутри — пепел. Не верите? Можно и люк открыть, помотреть… Дождавшись, пока половина новичков кончит «пугать» окружающую местность, он спрыгнул с подбитой «тройки» и разрешил курить и оправиться. Молодость берёт своё быстро, и вот уже лётчики разбрелись по полю, осматривая место битвы. То и дело слышались перекликающиеся голоса, возгласы изумления и негодования… Владимир стоял у того самого «Т-IV», который он заметил сверху и смотрел на почерневший обугленный труп немецкого танкиста. Да, ему не показалось. Один из членов экипажа успел выскочить в нижний люк, хотя и горел… Причуда зрения…

— Товарищ майор! Смотрите!

Ему махали от одного из искорёженных немецких «251-ых». Недоумевая, Владимир пошёл к зовущим его лётчикам. Чем ещё они могли его удивить? Трупов он за свою жизнь насмотрелся предостаточно… Но в этот раз Столярова действительно удивило: возле остатков бронетранспортёра выискалась живая душа. Правда, не человечья, а кошачья. Большой чёрный кот сидел внутри полугусеничной машины и злобно шипел на окруживших его людей. Разбросанные вокруг птичьи перья говорили сами за себя, как тот выжил здесь. Злобные зелёные глазищи были широко раскрыты, а уши прижаты к спине. Шерсть вздыбилась, когти выпущены. На шее красовался ошейник с готической надписью по-немецки: номер части и, видимо, кличка животного.

— Дайте я пристрелю гада! Нечего наших ворон фрицевскому выкормышу жрать!

— Отставить!

— Товарищ майор…

— Чем животное виновато? Кот, он и есть кот. Разве он виноват, что родился в Германии? А сколько наших Мурзиков и Васек сейчас там живёт? Может, этот тоже наш, просто приютили…

— Вы, товарищ майор, немцев прямо за людей считаете… — Ехидно пробурчал кто-то за спиной.

Владимир рассвирепел:

— А что, нет?! Что они, не люди?!! Или вы Эренбурга наслушались? Убей немца?! Ребёнка и старика, женщину и старуху?! Чем вы тогда лучше их, а?! Чем?!! Одно дело, убивать тех, кто в тебя стреляет, убивает твоих родственников, сжигает твой дом. И другое — всех изводить под корень! Вон, они евреев уничтожают, где только могут! Вы им хотите уподобиться? Дураки вы все! Совсем ещё дети… Думаете, так легко убить человека? Даже если он враг? Это сверху всё кажется ненастоящим, словно нарисованным… А вблизи — видеть, как убитый тобой захлёбывается кровью, как пахнут его внутренности, как он зовёт на последнем вздохе свою мать, и ты это понимаешь… Это страшно! Жутко! Невыносимо! У меня нет жалости к тем, кто пришел нас убивать, вы это знаете! Эти вот награды не за красивые глаза дают! Но я никогда не буду стрелять по людям ради забавы, и по животным тоже, ясно вам?! К машине, грузиться! Выезжаем в часть! Может, по пути что-нибудь поймёте…

Владимир ехал в кабине, отдельно ото всех. Зловредный котяра, в клочья изодрав ему рукавицы и руки до крови, всё-таки сдался, и теперь сидел тихо в затянутом под горлом брезентовом мешке, оказавшемся у водителя. Один за другим вылетали в окошко окурки…

Машина остановилась, и молодёжь полезла из кузова.

— Строиться, группа! Товарищ командир, задание выполнено, экскурсия по местам боёв проведена.

— Вольно. Разойдись!..

Столяров отдал честь и вернулся к машине, чтобы забрать «трофей». Животное было измучено борьбой и стрессом, и на этот раз далось в руки без драки. Владимир подхватил мешок с торчащей из него кошачьей головой, когда сзади раздался тихий голос:

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

Не поворачиваясь, он молча кивнул:

— Вы, это, извините нас. Мы не подумавши… Вы поймите…

— Да всё я понимаю. Вы — тоже поймёте. Попозже. Когда поумнеете.

И добавил, только про себя: «Если доживёте…»

…Седьмое ноября. Мы дерёмся из последних сил, отбивая беспрерывные атаки немцев. Они словно озверели — лезут практически без перерыва. Понятно, ведь сегодня годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции. Но наши лётчики не зря едят свой хлеб — благодаря им не бедствуем. Они скидывают нам на парашютах всё необходимое, и нам есть чем встретить врага. Понятно, что так долго продолжаться не может, и рано или поздно фашисты выдохнутся. Впрочем, лучше раньше, чем позже…

Под прикрытием дымовой завесы наши сапёры торопливо ставят заграждение на единственном танкодоступном направлении. Они роют небольшие ямы в битом щебне, куда ставят зелёные деревянные ящики противотанковых мин. Затем засыпают их и уползают назад. В развалинах засели наши пехотинцы, вооружённые трофейными теллер-минами. Жуткая вещь. Как правило, танк снаружи целый, а внутри — зола. Как же мне повезло, что я на такую не нарвался. Кумулятивная, да ещё с магнитом. Прилипает сама к борту и бьёт насмерть…

…Девятнадцатое ноября. Мы наблюдаем за противником. Немцы уже два дня действуют мелкими группами, пытаясь пробиться к реке. Но без особых успехов, как правило. С такими вот группками мы справляемся без особых хлопот и потерь. Похоже, что опытных вояк мы повыбили. Внезапно тусклое небо озаряется вспышками. Сквозь разыгравшуюся метель проносятся всполохи реактивных снарядов гвардейских миномётов. Земля начинает ходить ходуном от разрывов сотен снарядов и мин. Над нашими головами с воем несутся огромные калибры, перемалывая в щебень немецкие укрепления, уничтожая танки, артиллерию, живую силу.

— Что это, товарищ майор?

— Кажется, дождались, ребята… Наши, видать, немцев учат. Помните, как зимой под Москвой?

… Я оказался прав. В этот день, в восемь часов пятьдесят минут после артподготовки протяжённостью один час двадцать минут войска Юго-западного и Донского фронтов перешли в наступление против флангов Сталинградской группировки противника. Словно раскалённый нож в масло вошли советские войска в оборону румынских и венгерских союзников Гитлера на флангах, и, легко пробив её, устремились на Запад, освобождать нашу страну…

Неожиданно напомнил о себе и Ерёменко. Я вместе с экипажем был срочно вызван в штаб и оттуда направлен на другой берег Волги, где получил новое назначение. Меня назначили командиром батальона в 1-ый танковый корпус генерал-майора Буткова… Честное слово, когда узнал что не к Ротмистрову — перекрестился. Ему сам Верховный указал на слишком большие потери в частях, подчинённых его командованию… А ещё я слышал, что они с Жуковым большие друзья… За это спасибо генералу — встретил он меня, как старого знакомого. Напоил чаем, угостил ужином. Даже потом машину выделил. Правда, не «эмку», и не «газик», а трофейный «Опель-Блитц». Зато с водителем и тёплой будкой. Внутри — буржуйка, вот мы с экипажем и устроились. А вообще неплохо поговорили, по душам. Жаловался Андрей Павлович на Хрущёва, но это так, между нами. Что тот постоянно доносы пишет, ничего признавать не хочет, словом, тяжело и генералам бывает с такими вот представителями и советниками. Я то больше отмалчивался, но тоже пару словечек вставил, рассказал, между прочим, как чуть под пулю не попал. Когда Жукову моя радистка понравилась…

Ерёменко выругался, а потом, когда по сто грамм конька раздавили — проговорился, что у того целый гарем. И награды Жуков раздаёт своим подстилкам так, словно какой-нибудь бай подарки своим жёнам. Противный у меня осадок остался от этого разговора. Но понятно стало, что наши генералы живут, будто кошки с собаками, постоянно интригуют друг против друга. Подумал я тогда, что если они так между собой враждуют, то понятно, почему у нас столько поражений и отступлений… Каждый норовит другого подставить…

…Монотонный гул двигателя усыпляет. Ребята устроились на мягких диванах, устроенных вдоль стенок будки и дремлют. А мне не спится. Муторно на душе. Ещё бы! расслабился Андрей Павлович, разговорился с практически незнакомым майором. Ну, как спохватится, да ещё чего устроит, чтобы молчал я вечно? Успокаивает папироса. Уже которую по счёту курю… За стенками воет метель, но тупоносый грузовик уверенно продирается сквозь снежные заносы. Внутри, из-за неплотно прикрытой дверцы играют огоньки пламени в топке буржуйки. Татьяна поднимает голову с вещмешка, подложенного под голову вместо подушки, затем протирает глаза и, усевшись на лежак, смотрит на меня. Затем поднимается и переходит ко мне.

— Не спится, товарищ майор?

— Не спится, солнышко. Тяжело что-то. Вроде и из Сталинграда выбрались, и новое назначение у нас, опять на танке воевать будем, да и наступаем на всём фронте. Вон какой котёл заваривается. Ан нет, плохо чего-то. А понять почему — не могу…

— Да успокойтесь вы, товарищ майор. Всё перемелется, мука будет. Приедем в часть, получим машину, и вперёд, на Запад! Глядишь, в следующем году уже в Берлине будем…

— Это — вряд ли, Танюша. Насчёт следующего года в Берлине. Может, через год — да. Но что будем войну в немецкой столице заканчивать — будь уверена.

Девушка вздыхает.

— Дойти бы только…

— Дойдём, солнышко. Дойдём!

— Вы то — дойдёте, товарищ майор. А вот мы — не знаю…

— С чего бы это ты так?!

— Вы, товарищ майор, воин. Такие как вы — и в огне не горят, и воде не тонут. Посмотрела я на вас в Сталинграде. Вроде всё, конец пришёл, а вы что-нибудь да придумаете, и опять все живы. Из вашей группы, что к немцам ходила, ни один не погиб. Потому что вы прежде всего про бойцов думаете, а не о наградах, да как бы за нашими спинами спрятаться… И ещё это…

— Что?

— Когда бой наступает, вы совсем другой становитесь… Даже не знаю, как и сказать. Словно неживой. Кажется, будто заранее знаете, что вот этот снаряд сейчас здесь упадёт, а тот фашист будет стрелять через минуту в том направлении. Знаете, наши бойцы шептались, что вы даже мины закопанные в земле видите!

— Ну и скажешь же ты, солнышко! Надо же такое придумать, землю насквозь вижу! Ну, вы даёте, однако…

От стенки раздаётся вдруг голос Ивана:

— Правду сестрёнка говорит, товарищ командир. Мы это все видим. Потому и держимся так за вас, что знаем — вы своих никогда не бросите и не подставите. Сами уцелеете и нас вытащите! Так что, товарищ майор, так всё и есть, как Танюшка говорит…

Я заливаюсь краской, словно неопытный юноша при первом поцелуе. Надо же, никогда за собой ничего особенного не замечал. Хотя временами накатывало что-то такое… Тогда вроде действительно знал всё наперёд…

В разговор вступает Олег:

— Всё так, товарищ командир. Но вот есть одна область науки… В которой вы, товарищ майор, ну сущий телёнок…

Добрый шутливый смех раскатывается по будке, я не понимаю, о чём речь. Зато вижу, как густо, в свою очередь краснеет Татьяна… Наконец до меня доходит, но я не обижаюсь. В сущности, они правы. Не было у меня возможности обучаться обращению с женским полом. В деревне родной вроде всех знаешь, как облупленных. А когда выбрался в большой свет, как говорится, то не до этого было. Всегда находилось что-нибудь более срочное. То учёба, то война… Словом, не до девушек приходилось. А если и бывали такие вот встречи случайные, то «сегодня встретились, а завтра разошлись…»

Внезапно грузовик резко тормозит, нас швыряет к передней стенке, и я слышу дикий крик: «Воздух»! Мы хватаем оружие, вещи и выпрыгиваем наружу. Сразу обжигает лицо морозный воздух, ветер швыряет в лицо острые крупинки снега. Все отбегают от «Опеля» и валятся в сугробы. Слабая защита от пуль и бомб… Оглушительный рёв двигателя всё нарастает, и вот уже взрывается снег фонтанами разрывов снарядов автоматических пушек. Проклятие! Самое обидное, что это наш! Ошибся, понимаешь! Увидел немецкий грузовик в тылу и решил, что это фрицы… Тем временем «Як» делает горку, уходя на высоту и вновь развернувшись, пикирует на нас. Что же делать?! Я вскакиваю на ноги и изо всех сил размахиваю шинелью. А по снегу уже ползёт ко мне строчка очереди, взвихривая гладкую поверхность, выглаженную метелью. Всё ближе и ближе… Но я заставляю себя сигналить. Десять метров, пять… И вдруг огонь прекращается, истребитель уходит ввысь. Понял, что свои! Ура! Самолёт тем временем набирает высоту, затем покачивает крыльями и пропадает в низких тучах… На меня наваливается безмерное облегчение, оборачиваюсь к ребятам и выдыхаю:

— Всё, орлы. Поехали дальше…

Ругаясь на рьяного пилота, мои танкисты вылезают на дорогу. Грузовик, слава тебе Господи, цел. Из-под него вылезает водитель. Мы набрасываемся на него:

— Ты что, не мог хотя бы флаг на крышу прицепить? Или звёздочки нарисовать? Это как нам повезло, что уцелели! Мать твою раз так и раз этак!

Тот вяло отбрёхивается, наконец, инцидент исчерпан, и вновь продолжается дорога. На этот раз без происшествий. Вскоре начинаются места недавних боёв, и все прилипают к окнам. Машина проезжает мимо сгоревших танков, минует целые завалы вражеских трупов, огромные скопления брошенных машин. Да, дали здесь прикурить фашисту… Врезается в память перевёрнутый близким разрывом «катюши» итальянский «L6\40». Маленькая чахлая машинка… Навстречу бредут унылые колонны пленных, конвоируемых нашими бойцами. Вместе шагают по донским степям немцы, румыны, венгры. В одном строю они наступали на нашу страну, и теперь вновь идут вглубь России. Ну, леса у нас много. На всех хватит…

Наш грузовик останавливается возле указателя с надписью «Хозяйство Буткова». Прибыли. Нам сюда. Прощаемся с водителем, собираем своё имущество и идём к небольшому особняку, чудом уцелевшему среди развалин Перелазовской. От самой станицы остались только закопченые трубы. Всё сожжено дотла… Пять минут на перекур, и вот уже я захожу в дверь дома. Там во всю кипит работа. Кто-то надорванным голосом сипит в телефонную трубку, кто-то отчитывает провинившегося. Тут же ведётся допрос пленного, словом — штабная жизнь кипит. Взглядом отыскиваю командира посвободнее и двигаюсь к нему.

— Я майор Столяров, назначен комбатом в первый танковый корпус. Кому доложить о прибытии?

Капитан очумело смотрит на меня, затем кивает в сторону закутанного в тёплый меховой комбинезон невысокого товарища.

— Вон командир бригады, ему и докладывайте.

Козыряю в благодарность и двигаю к толстячку.

— Товарищ комбриг, майор Столяров. Прибыл на должность командира батальона. Со мной мой экипаж, всего — пять человек.

— Пять? С «КВ» что ли?

— Так точно, товарищ комбриг.

— И машина есть?

— Никак нет, в Сталинграде оставили.

— Откуда там?

— Остров Людникова.

— Наслышан, наслышан…

Неожиданно он улыбается, сразу становясь совсем другим человеком. Протягивает руку, крепко пожимает мою.

— Присаживайся, майор. Где ещё воевал?

— Начинал под Виппури, потом — от самого Августова шагал… До Москвы. Оттуда — обратно пошёл. Вот сюда и дотопал.

— Скромный ты, однако. Ну-ка, расстегнись, майор.

Недоумевая, расстёгиваю шинель. На мгновение воцаряется тишина. Затем слышен чей-то изумлённый присвист.

— Ну, ни чего себе…

Что тут такого? Никаких особенных наград у меня нет. Два «Знамени», «Красная Звезда», «За отвагу» две штуки, и новенький «Славы». Правда, ещё нашивки за ранение. Три жёлтых и две красных. А так-то чего?

— Да, майор… Вижу, досталось тебе. Ладно. Сегодня отдыхай со своими. Тоже ведь сталинградцы?

— Так точно, товарищ комбриг.

— Вот и славненько. Только знаешь, майор, нет у меня танка для тебя. Во всей бригаде всего тридцать машин насчитывается. И безлошадных экипажей у меня полно. Так что, придётся подождать пополнения. Обещают через неделю.

— Может, мы сами поищем, товарищ комбриг?

— А чего искать то? Вон. Сейчас ленд-лизовские чудеса придут, и получишь новую машину.

— Да неделю груши околачивать как-то не по нам. Разрешите, товарищ комбриг, по трофеям полазить? Мы, когда сюда ехали, много чего видели по дороге. Может, на ход и поставим…

Острый взгляд в мою сторону ощущается просто физически. Понятно, кто это. Наверняка товарищ из особого отдела. Плевать. У меня на них иммунитет.

— Хорошо, Столяров. Разрешаю. Если что — подходи.

Бутков отворачивается в сторону и неожиданно громко кричит:

— Прелепесов!

Дверь открывается и появляется невысокий скуластый танкист. Явно выходец из средней Азии.

— Рахим! Отведи майора на постой и определи на кухню. Свободны, товарищ майор. Жду вас завтра в восемь ноль-ноль в штабе…

Нас поселяют в отдельной землянке. Оставив Татьяну на хозяйстве, я беру ребят, и мы шагаем обратно на окраину станицы. Где находится целая груда подбитых немецких танков. Наших то давно нет, уже рембатовцы утащили. Остаток светлого времени ползаем по грудам обгорелого металла. Наконец останавливаемся на двух машинах. Первая — обычная «тройка». Совсем целая, только гусеница порвана. Вторая — «четвёрка» новой модификации, с длинным стволом. Новенькая, видно. Только с завода. Но с ней сложнее: разбито ведущее колесо, нет рации, аккумулятора. Но общим решением останавливаемся на ней. Машина уж больно мощная… Вечером читаем найденный формуляр при свете «катюши». Гильза нещадно коптит, но разобрать можно. Переводчиком выступаю я. Новая пушка. Длиной 48 калибров. Бронепробиваемость — 89 миллиметров. Однако…

Утром иду в штаб. Бутков в хорошем настроении. Выслушивает меня, соглашается. Радуется, что можно поставить на ход ещё и «троечку». Почему? Ясно без слов. «Т-III» — излюбленная машина наших танковых командиров. Комфорт, удобства, все условия. Пускай забирает. Мы берём десяток пленных и шагаем к нашей «четвёрке». Весь день занимаемся танком. Обед Татьяна доставляет нам на поле, в термосе. Пленные румыны смотрят на нас голодными глазами. Им холодно и голодно. Ничего, работой согреются… Хотя… Не сговариваясь, делимся с ними едой. Они поражены до глубины души и стараются изо всех сил.

Заводим уже под вечер «тройку». Цепляем на буксир нашу машину и тащим её в станицу, загрузив всё моторное отделение запчастями, снятыми с других машин. На следующее утро приступаем к основному ремонту. Закутываем танк брезентом, под которым разводим костёр для тепла и чинимся. К обеду меняем звёздочку. Натягиваем гусеницу. Теперь остались внутренние работы. Советской рации у нас нет, поэтому, поразмыслив, оставляем немецкую «Fug». Меняем разбитый прицел. Всё таки оптика у фрицев — класс! Находится и аккумулятор. Наконец, уже чуть ли не в полночь двигатель неохотно фыркает, и, выбросив облако сизого дыма, начинает работать. Вначале неустойчиво, потом всё ровнее и ровнее…

Утром мы лихо подкатываем к штабу на обоих танках. Народ обступает наши танки. Ещё бы! Всем интересно посмотреть на вражеские машины не только через прицел. Да и полезно, когда своими глазами видишь, с чем тебе приходится воевать. Руками пощупать слабые места, образно выражаясь…

Владимир стоял на краю взлётно-посадочной полосы и смотрел на небо. С Запада, где под Мышковой шли ожесточённые бои с пытавшейся прорваться на выручку Паулюсу танковой группировкой противника, заходили на посадку штурмовики.

— Четыре, пять… Троих нет… — Произнёс безжизненный голос одного из техников за его спиной.

— Может, отстали…

— Скорее всего. Машину повредили, вот и не могут за всеми успевать…

— Или из-за попаданий к соседям сели…

— А может, на вынужденную…

Едва погода немного восстановилась, как начался ад. Десятки, сотни самолётов с той и другой стороны поднялись в воздух. Целыми днями над передним краем висели «ильюшины» и «хейнкели», «юнкерсы» и «петляковы»… Десятки тонн бомб падали на головы пехотинцам и танкистам, артиллеристам и сапёрам. Бои не прекращались ни на минуту, ожесточенные сражения в воздухе и на земле шли днём и ночью, озаряемой выстрелами орудий и разрывами снарядов. Иногда из-за горящей техники видимость в воздухе не превышала пятисот метров… Полк Медведева понёс большие потери, потеряв больше половины машин и столько же лётчиков, стрелков выбыло больше… Владимир в предыдущем вылете на поддержку наших танкистов, занявших Миллерово, получил снаряд из «эрликона» в левую плоскость и с трудом дотянул до аэродрома. Один элерон выбило начисто, и если бы второй не остался в рабочем положении, то вряд ли он смог бы сейчас стоять на своих ногах… Сейчас штурмовик латали все свободные из-за отсутствия машин техники, и, как назло, их было очень много, даже слишком…

Садящийся первым самолёт с клочьями полощущейся по воздуху обшивки вдруг вздрогнул, и начал валиться вниз. Его винт застыл в воздухе неподвижно, но было видно, что пилот удерживает контроль над машиной и сможет сесть на брюхо. Так и вышло — приняв чуть в сторону, чтобы не перекрыть полосу остальным машинам, «Ил-2», блестя залитым маслом капотом двигателя тяжело ударился о снег и вздымая тучи снежной пыли замер в чистом поле, остановившись буквально метрах в пяти от обрыва реки… Второй самолёт сел удачнее, даже на шасси, но тормоза отказали, и его остановил только огромный сугроб на краю поля. К нему поспешили бойцы БАО и санитарная машина. Удачно сели третий и четвёртый, без происшествий, поспешив освободить полосу для последнего. Тот, между тем, не спешил заходить на посадку, а упрямо описывал в воздухе круги.

— В чём дело? Почему он не садиться?

— А ты что, не видишь?!

Владимир не верил своим глазам — в плоскости торчала бомба… Стало понятной причина бесцельного полёта — самолёт вырабатывал топливо.

— Пускай поднимается повыше и выпрыгивает к чёртовой бабушке! Аллах с ним, с самолётом! Лётчик важнее! — Раздался позади рык Медведева.

— Он не может, товарищ подполковник, у него стрелка ранили…

— Вот дьявольщина!..

Надсадно гудя мотором «Ильюшин» кружился и кружился над полем, стараясь не теряться из видимости оставшихся на земле. Из доклада вернувшихся лётчиков, стало ясно, что над целью они нарвались на бомбящие наши войска с высокой горизонтали немецкие бомбардировщики. Одна из бомб попала прямо в самолёт сержанта Егорова, зацепившись стабилизатором за нервюру. Почему не взорвалась — непонятно… Ведущий велел ему уходить, но тут появились «мессеры», сбили троих, а сержанту повезло — один из фрицев стал заходить на него в атаку, но когда рассмотрел, что за подарочек торчит в крыле в у русского — дал полный форсаж, и только его и видели…

— Что у него там?

— Фугаска, похоже. Двадцать пять кило. Не меньше…

— А топлива?

— Ещё минут на десять.

— Освободить полосу, приготовить средства тушения огня, санитаров.

— Всё готово, товарищ командир полка…

— Передавай, пусть садится! И немедленно! Иначе гробанётся!

— Слушаюсь!..

Повинуясь командам с земли, штурмовик развернулся, начал снижение… Лобовая проекция машины быстро вырастала в поле зрения. Ниже… Ещё ниже… Шасси пошли вниз. Стала на место левая стойка, правая…

— Закрылки, закрылки полностью, балда!

Словно услышав, они вышли до отказа. Штурмовик не то, что садился, он словно бы подкрадывался к земле. Медленно-медленно, очень аккуратно…

— Есть, касание!!!

Все замерли, ожидая, что сейчас сверхчувствительный взрыватель бомбы разнесёт в клочья краснозвёздую машину, но произошло чудо: подрагивая концами плоскостей «Ильюшин» катился по полю. Тому самому, которое последние полчаса, пока самолёт кружил в воздухе, выглаживали до зеркальной ровности всеми волокушами, имеющимися в БАО…

— Сел… Сел! СЕЛ!!!

— Не подходить! Не подходить! Только сапёры и санитары!

…Аккуратно, на руках вытащили раненого стрелка, передали его дожидающимся с носилками у крыла медикам. Помогли вылезти и молоденькому двадцатилетнему сержанту с чёрными ресницами. Затем старшина оружейников очень аккуратно вывинтил взрыватель из бомбы и самолет отбуксировали в сторону, где извлечением фугаски из плоскости занялись срочно вызванные командиром полка сапёры… Все ждали. Наконец командир прибывших минёров, средних лет старший лейтенант, отошёл от машины и помахал рукой, давая знак, что всё в порядке…

— Бомба с песком была! Представляете? Песок вместо тротила! Антифашисты постарались! Или подпольщики!..

Все радовались, но в сторону сержанта Егорова старались не смотреть: когда-то смуглый брюнет, сейчас он был абсолютно седой…

Утром полк строят по тревоге. Личный состав полностью, кроме дежурных и лежащих в госпитале стоит шеренгой на плацу, прямо вдоль взлётно-посадочной полосы. Начальство бродит вдоль шеренги и молчит, но команды расходиться не даёт. Все явно нервничают. То и дело в сторону летят окурки, рассыпаются в полумраке декабрьского утра яркими искрами при ударе о землю. Наконец в наступающей синеве рассвета невдалеке сверкают синие огоньки маскировочных фар. Кто-то едет… У Владимира всё внутри сжалось в недобром предчувствии. Уж больно это напоминало тот проклятый осенний день. Заныл старый шрам, уже почти незаметный под волосами. Между тем можно стало разобрать, что идут две грузовые машины и легковушка… Часовые на границе части, видимо предупреждённые заранее, подняли шлагбаум, пропуская транспорт. Автомобили въехали на полосу и остановились возле Медведева и начальника штаба. Из «эмки» вылез майор с эмблемами госбезопасности, отдал честь. Столяров облегчённо вздохнул, немного отпустило… Командиры быстро о чём-то переговорили, затем «малиновые петлицы» вышли вперёд.

— Здравствуйте товарищи!

Строй нестройно рявкнул в ответ:

— Здра… Жела… Това… Ор!

«Особист» не обратил внимания на скомканное приветствие, а отдал честь полку и повернувшись к стоящим грузовикам махнул рукой. Оттуда посыпались бойцы НКВД… Быстро построились, кого-то вытащили из кузова и вытолкнули вперёд… Перед строем оказался невысокий пухлощёкий человек в дорогой, из генеральского сукна форме. Кроме кителя, галифе и сапог на нём ничего не было. Майор между тем, заговорил:

— Товарищи лётчики! Герои-штурмовики! Вы дерётесь не щадя своей крови, сражаетесь изо всех сил, чтобы нанести врагу максимальный урон! Честь вам за это, и хвала! Но между тем, ещё не перевелись подлецы и трусы, которые, спасая собственную шкуру готовы бросить своих товарищей по оружию, или, того хуже — предать их! Полк! Слушай приказ! Подполковник Гайдар, Михаил Сергеевич, командир 23-его истребительного авиационного полка, при сопровождении самолётов «Ил-2» 82-ого ШАП на штурмовку наступающих частей противника, вылетел в небо пьяный. Встретив противодействие противника в количестве пяти «Ме-109» и четырёх «ФВ-190» вместо того, чтобы вступить в бой и обеспечить выполнение боевой задачи 82-м ШАП, приказал своим истребителям «Як-1» в количестве 38 штук уходить. В результате этого противник безнаказанно сбил все штурмовики группы. Безвозвратные потери составили 41 самолёт с экипажами. Вернувшись на аэродром, подполковник Гайдар заявил, что встретился с превосходящими силами противника и, спасая часть, приказал действовать «по обстоятельствам». По итогам происшествия проведено следствие, которое выявило ложь и предательство бывшего командира полка, а так же попытку выгородить себя. Кроме того, выяснились многочисленные нарушения воинской дисциплины указанным командиром, как-то: склонение к сожительству женский личный состав вверенной ему части, разбазаривание продовольственного, водочного и вещевого имущества части, кумовство, шельмование боевых лётчиков, незаслуженное награждение государственными наградами подхалимов и трусов. На основании данного Военным прокурором Фронта возбуждено уголовное дело. После рассмотрения в суде Военного Трибунала суд постановил: первое — разжаловать подполковника Гайдара, Михаила Сергеевича, в рядовые. Второе — лишить должности и государственных наград. Третье — за трусость и предательство, повлекшие смерть пилотов 82-ого штурмового авиаполка — расстрелять изменника. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Военный Прокурор Сталинградского Фронта, комиссар второго ранга государственной безопасности Абакумов…

Лётчики стояли молча и смотрели на труса. Ни в одном взгляде не было ни капли жалости, только гнев. Скольких они потеряли из-за таких вот Гайдаров? А сколько ещё потеряют… Жаль, что эту сволочь нельзя расстрелять столько раз, сколько из-за него людей погибло…

— Взвод! Становись! Оружие наизготовку!

Винтовки взметнулись к плечам, застыли стройной линией.

— Целься! Пли!

Грохнул залп. Бывший подполковник рухнул словно срезанный.

— Закопать, как собаку. Могилу — сровнять с землёй.

Медведев словно выплёвывал слова…[30]

Наша «четвёрка» в составе колонны спешит на Запад, к Мышково. Там немцы пытаются танковым тараном пробить дорогу к окружённым войскам Паулюса. Бои идут жуткие. Настоящая мясорубка. Каждый день на Восток движутся целые обозы с ранеными, тащат разбитую технику в ремонт. Словом, видно, что тяжело нашим приходится. Не дожидаясь обещанного пополнения, бригаде пришлось всем наличным составом срочно выдвинуться на рубеж нашей обороны. Татьяна мурлыкает песню. Мне хорошо слышно. Да и нашим ребятам тоже. Голос у неё красивый, мягкий. Да и песня красивая. Хоть и старая…

Сквозь зимнюю непогоду, в свете включенных фар мы мчимся туда, где нас ждут изнемогающие от фашистского натиска наши бойцы. Буквально несколько дней назад немцы полностью перемололи нашу кавалерийскую бригаду. Конники пошли в бой против танков не имея ни противотанковых орудий, ни даже гранат и бутылок с зажигательной смесью. Они полегли почти все, но не пропустили немцев. Не дали им развернуться. Они выиграли время для нас, чтобы мы, стальная гвардия, встретили врага и разбили…

На броне сидит пехота. Правда, я этих орлов сразу предупредил — начнётся бой, сигайте с брони кто куда. У меня дульный тормоз стоит, так что, ребята, сдует вас первым же выстрелом. Те ничего не сказали. Поцокали языками, вокруг трофея нашего походили, затем на броню полезли. И помчались мы…

Из следующего перед нами танка высовывается рука с красным флажком. Всё ясно. Приготовиться. Я дублирую команду экипажу. Вижу, как суровеет лицо Ивана, как напрягается внизу спина Олега.

— Таня, включи рацию. Может, чего услышим…

Действительно, слышим… Немецкая ругань и проклятия уже известны всем нам и без перевода. Моё ухо выхватывает из смеси голосов отдельные слова, но картину происходящего могу описать только одним словом — горячо. Драка идёт нешуточная. Но, судя по тому, что я уже слышу немцев — совсем рядом…

Наша колонна вылетает из леса и вот оно, поле боя: долина реки забита рвущимися на нас немцами. Прямо на берегу реки установлены пушки нескольких батарей. Перед ними отрыта жиденькая полоска пехотных окопов, в которой засели бронебойщики. Множество танков горит, но уцелевшие, умело маневрируя прут вперёд.

Огонь открываем с ходу. Даже не делая остановок для прицеливания. Главное сейчас ошеломить врага, как говорится — у страха глаза велики. Немецкая техника выше всяких похвал: мягкая подвеска позволяет идти без рывков, а оптика даёт возможность прицельного огня с такой дистанции, о которой на «КВ» я мог только мечтать. Первый же снаряд попадает в цель: угловатый, напоминающий гроб немецкий бронетранспортёр застывает на месте, окутанный чадным пламенем. Уцелевшие пехотинцы вываливаются наружу, прыгают через борта. Но тщетно — кто-то из наших ребят удачно кладёт фугасный возле двигателя, и град осколков сметает фашистов прочь. Замечаю удачное место для выстрела: четыре танка идут коробочкой, а между ними мельтешат каски гренадеров. Если туда положить осколочный… От рикошета со всех четырёх сторон спасшихся не будет… Но не получается. Кто-то из бронебойщиков расстилает гусеницу у немца. Танк разворачивает, и тут же в борт влипает бронебойный. Из всех щелей вырывается пламя, взмывает вверх круглый люк водителя.

— Есть!

Это Иван не в силах сдержать восхищение удачным выстрелом.

— Бронебойный!

Лязгает затвор.

— Смотри, вон тот, слева. Видишь?

— Командирский?

— Точно! Две антенны. Если попадём…

— Готово!

— Выстрел!

Гулкий удар по ушам. Тут же виляем в сторону, и я слышу короткий мат. Танк резко застывает на месте. Мгновенно по лицам протягивает холодным ветерком, так же резко поднимаются в громкости звуки боя. Я слышу голос Олега:

— Я тебе, сукин сын, покажу гранату! Что?! Звёзды не видишь?!! Придурок!!!

Вновь лязгает люк, и «Т-IV» продолжает бой. Я ору в гарнитуру:

— В чём дело, мехвод?!

— Да, понимаешь, майор, нашёлся тут, панфиловец… С дуру нас за фашистов принял… Чуть гусеницу не размотал Ворошиловским килограммом…

— Не отвлекайся. Дима — бронепрожигающий!

Вновь лязгает затвор. Иван крутит рукоятку горизонтальной наводки, а я прилип к командирской башенке.

— Пулемёт!

По этой команде открывает огнь курсовой «МГ». Эх, хорошо, что у нас, в отличие от остальных ребят нет недостатка в трофейных боеприпасах. Вдоволь и патронов к пулемётам, и снарядов хватает.

— Держись!

Это Олег. Нас всех резко кидает влево, но звон рикошета заставляет промолчать. В перископы мне хорошо видно, что механик-водитель увернулся от пехотинца с какой-то трубой на плече. Похоже, что новое оружие. В этот момент гренадер валится навзничь, прошитый очередью пулемёта.

— Бронебойный!

— Готово!

— Выстрел!

— Олег! Прикройся вон тем гадом…

— Понял, командир!

Мы ныряем в дымную полосу, тянущуюся от горящего «тридцать пятого». Я ещё успеваю удивиться — смотри-ка, уцелел, чешский выползыш… И тут же на нас выворачивается ещё один уродец — французский тяжёлый «В-2». Его семидесяти пяти миллиметровая гаубица в корпусе наведена прямо на нас, но почему-то враг не стреляет. Всё понятно — он принял нас за своего. Держи, сволочь, гостинец! Добротно сделанный руками немецких оружейников снаряд почти в упор прошивает толстенную броню и входит точно под обрез непропорционально маленькой башни. Жёлтый кордитовый дым вместе с пламенем мгновенно вскипает на месте танка. Никогда такого не видел: на миг, на самый краткий миг мне видно, как разваливается тяжёлый корпус, мелькают почерневшие тела экипажа, затем всё скрывается в адской вспышке детонации боезапаса. Тяжёлый удар бьёт в нашу броню с такой силой, что я врезаюсь лбом в обрез башенки с перископами. Слышны вопли и крики.

— Командир! Ты хоть в упор не бей! Нас чуть осколками не снесло…

— Бронебойный!

Вновь лязгает затвор. Дима уже разогрелся, сбросил ватник и орудует в одном подбушлатнике. В танке жара, но дышать можно. Глухо воет мотор.

— Пулемёт!

Вновь тарахтит «МГ». Ваня прилип к панораме, высматривает цели. Но, кажется, всё… Удар захлебнулся… И тут прямо на нас выворачивает такой же как и у нас «Т-IV», только с «окурком»… Кто быстрее?! Но наш снаряд уже в стволе, и я жму электроспуск. БАХ! Выстрел! Противник скрывается в пламени. Кто-то пытается открыть боковой башенный люк, но то ли его заклинило, то ли просто сил не хватает… Открывается одна створка, в ней показывается на мгновение рука в перчатке и скрывается в рвущемся наружу пламени. Иногда она ещё видна сквозь синеватые языки синтетического бензина. Кисть пытается шевелиться… Я чётко вижу, как пальцы складываются в кулак… Меня передёргивает. Проклятая немецкая оптика…

Бой закончен. По полю рыскают пехотинцы. Мы сидим на броне и курим. Точнее, мужчины курят, девушка грызёт шоколадную плитку, которую ей преподнесли восхищённые пехотинцы. Я вновь прокручиваю прошедший бой. Для бригады он был очень тяжёлым. Мы потеряли больше половины машин, причём почти все были расстреляны с дальней дистанции. Отчётливо понимаю, что тем временам, когда «тридцать четвёрки», а тем более «КВ» господствовали на поле боя, пришёл конец. Нужен манёвр, скорость, и, желательно, пушка помощнее. И, конечно, рация. Связь в бою — половина успеха…

— Живой, майор?

Это Василь Василич.

— А что с нами случится? Живы, как видите, товарищ генерал…

— Если бы не ордена твои, подумал бы, что хвастаешься…

— Да, блин, товарищ генерал… Тут больше волнуешься, как бы от своих бы чего не получить в корму! Вон, пехота едва гранатой в лоб не влепила. Вовремя пароль назвали…

— Это какой же такой пароль?

Интересуется Бутков.

— Олег, повтори!

— Да мне стыдно, товарищ майор…

— Вот и пехотинцу видно стало стыдно…

Громкий смех разносится по округе. Нас обступили свободные от дежурства пехотинцы, артиллеристы. Внезапно рядом тормозит командирский «ГАЗик».

— Есть здесь генерал Бутков?

— Да. Я это.

— Приказ Командующего. Немедленно выступить на Калач.

— Есть…

И вновь дорога. Хорошо хоть успели перекусить… Сквозь метель и ночь светят фары танка, выхватывая кружащуюся снежную круговерть. Иногда снежинки просто огромны. И появляется ощущение, что вокруг суетятся огромные белые мухи… Что-то мне напоминает наш ночной марш. Очень напоминает… И тут, словно озарение пронзает мысль — блицкриг! Только наоборот! Точно так же немецкие танки рвались к Москве летом сорок первого, сквозь леса и поля, днём и ночью. И мы вставали у них на пути, умирая, но не сдаваясь и не пропуская фашистов даже мёртвыми…

Олег начинает насвистывать песенку. Заразился от Татьяны. Хотя его можно понять — это ни тридцать килограмм на рычаге коробки передач, а всего два. Раньше за длинный марш водитель терял два-три килограмма веса, а сейчас мехвод бодр и весел. Внезапно меня толкает наша радиотелеграфистка:

— Командир, послушай!

Щелчок тумблера в гарнитуре отдаётся пистолетным выстрелом, затем в наушниках прорезаются чужие голоса:

— Курт, ты видишь русских?

— Нет, господин майор. Проклятая метель…

— Будь внимательнее. Разведчики сообщили, что они на подходе…

Удивляюсь сам себе, но факт — налицо. Немецкий язык за год непрерывных занятий я освоил неплохо…

— Ребята! Бдите в оба — гансы совсем рядом. Я их слышу.

Но Бог сегодня на нашей стороне, и мы продвигаемся к Калачу. Минуем засаду врага не обнаруженными его разведчиками. Утром, когда в серой дымке забрезжил рассвет, наша танковая колонна выходит на рубежи атаки. Одетые в полушубки пехотинцы радостно приветствуют прибывших танкистов. Теперь не надо будет идти на пулемёты через всё поле, прикрытыми от пуль только овчиной одежды. Стальным щитом впереди пойдут танки, расстреливая доты, давя фрицев гусеницами. Наши командиры быстро совещаются, затем Бутков торопливо доводит до нас план действий. Я прикидываю, получается неплохо. Должно сработать…

Широким веером мы рассредоточиваемся по гладкой степи. В центре наши тяжёлые «КВ», я на этот раз иду со своей «четвёркой» и четырьмя танками батальона на левом фланге. Следом за нами прицеплены широкие листы железа и фанеры, на которых с удобствами устроились пехотинцы. Кое-кто занял места и на броне, но только не у меня. Хватило прошлого боя, когда танковый десант, забыв мои наставления оказался на снегу после первого же выстрела… Об этом я договорился заранее с гвардейцами… Рассыпаясь искрами в небо взлетает красная ракета. Впрочем, красная — это только говорится. На деле она с неприятно фиолетовым оттенком, за ней тянется, быстро расплываясь в воздухе ядовито чёрный дым. Наверняка трофей. Дизели танков выплёвывают клубы чёрного дыма и швыряют многотонные махины вперёд, в атаку. Я до боли в глазах вглядываюсь в крайние дома, ожидая, что сейчас заговорят немецкие «восемь-восемь», и на белой равнине зачадят кострами подбитые танки… Мимо! Сверкают несколько выстрелов, но снаряды рикошетят от брони, рассыпаясь искрами.

Нам неслыханно повезло: немцев в городе нет, там только румыны. А уж своих сателлитов немцы снабжают по остаточному принципу. Все зенитки поступают только в германские части. Ура! И тут же следует расплата за самонадеянность. Вспышка, и крайняя машина моего батальона мгновенно окутывается клубком разрыва. Что это?! Кто стрелял?!! Цейсовские линзы показывают только высокого гренадера с такой же трубой, которую я видел в предыдущем бою. Проклятие, это что-то противотанковое! Татьяна опережает меня, и её курсовой пулемёт перечёркивает немца трассирующей трассой. Начинается привычный уже звон пулемётного обстрела. Это стараются вражеские стрелки, засевшие в окопах. Их «МГ» и «Шварцлозе» высекают искры из брони, но бесполезно… А вот это уже серьёзнее! Вздрогнув, замирает на месте «Т-70», окутавшись ярким пламенем авиационного бензина. Очередь из 20-мм «флак-системы» останавливает лёгкую машину. Чёрт! Иван наводит пушку, я жму спуск: вскипает снег и земля на месте установленной на колёсном лафете зенитки. Наши пехотинцы тоже, наконец, открывают огонь. Разворачиваю перископ, и вижу, как тупорылые «ППШ» озаряются огоньками очередей. Ну! Ещё сотня метров. И вот, наконец, линия окопов.

Мы переваливаемся через политый с немецкой педантичностью водой и заледеневший бруствер, хлопок оборвавшегося троса, на котором буксировали волокушу. Но она уже не нужна — гвардия доставлена к месту боя. Начинается рукопашная. Высокие бараньи шапки румын быстро смешиваются с нашими ушанками, представляю, какая резня сейчас идёт в траншеях, но надо идти вперёд, пока немцы не опомнились и не подтянули подкрепление. Хотя причём тут немцы? Наверное, сила привычки. Сколько воюю, а сам лично с сателлитами не дрался, и подсознательно называю всех врагов немцами… Моя «четвёрка» мчится по улице, проложенной среди сгоревших и разрушенных домов.

— Слева пулемёт!

Циферблат указателя послушно показывает градусы поворота башни. Гулкий выстрел, шипение продувки. Клацанье затвора. Это Олег, не дожидаясь команды, загоняет в канал ствола очередной осколочный.

— ПТО прямо! Пятьдесят!

… Города для танка — почти верная смерть. Видимости никакой, всюду закрывающие обзор строения, и нет места для манёвра. Это доказал Сталинград, перемоловший не одну танковую дивизию вермахта. Помню, батя мне рассказывал про «русскую рулетку». Это когда к виску подносят наган с одним патроном в барабане. Вот и городской бой на танке такая же рулетка для экипажей танков, если их не сопровождает пехота… нервы врагов не выдерживают, выстрел! Страшный удар в лоб, но броня выдерживает, только от сотрясения на мгновение темнеет в глазах. Зато этот удар словно добавляет резвости танку, и он, как будто камень, выстреленный из рогатки, устремляется вперёд на максимальной скорости. Скрежет рвущегося железа, сквозь вой двигателя доносится мгновенно обрывающийся вопль того, чьи внутренности сейчас наматывают траки гусениц. «Т-IV» на мгновение замирает, затем мягко, в отличие от наших машин, переваливается по груде железа и устремляется дальше. Миновала нас Безносая сегодня…

… Вечер. Бой закончился. На площади пылает огромный костёр, на котором вылезшие из подвалов чудом уцелевшие местные жители жгут немецкие флаги, указатели, вывески. Мимо костра бредут пленные. Их длинная колонна, хвост и голова которой теряются в темноте. Я сижу у гусеницы, одетый в тёплый трофейный комбинезон и ковыряюсь в принесённой пехотинцами по моей просьбе трубе, из которой подбили наш танк. Всё просто до неприличия. И почему у нас такого не было в сорок первом? Эта штука получше бронебойки! Уж если «КВ» запросто останавливает…

Внезапно на площади начинается стрельба. Все всполошено вскакивают, хватаются за оружие. Наученные горьким опытом пленные валятся на землю и прикрывают головы руками, но огненные трассы исчезают в небе.

— Что случилось, земляк? — Спрашиваю я пробегающего мимо пехотного лейтенанта в расстёгнутом полушубке с «Гвардией» на груди.

— Наши встретились! Кольцо замкнули! Немцы в «котле»!

— Ура!..

Владимир вышел из избы. Ему не спалось. Чёртов Гитлер, как прозвали найденного на поле боя кота, вдруг заорал во всю глотку посреди ночи, а потом забился под печку и пронзительно шипел оттуда. После безуспешных попыток успокоить животное Владимир плюнул на всё, накинул на плечи полушубок и выбрался на воздух, чтобы покурить… Причина беспокойства чёрной бестии сразу стала понятной — высоко в небе медленно ползли слабые огоньки выхлопных труб двигателей фашистских бомбардировщиков. Звук двигателей был незнакомым, как Столяров не пытался, определить тип машин он не мог. Внезапно полную луну заслонил огромный даже снизу силуэт двухмоторного бомбардировщика.

— Ни фига себе… — Произнёс он ошарашено.

Внезапно вверху вспыхнуло пламя, чрез мгновение оно охватило весь самолёт, и тот камнем понёсся к земле… Через минуту донёсся мощный взрыв, и горизонт на мгновение озарился вспышкой пламени. Земля под ногами дрогнула, жалобно зазвенели стёкла дома. Ещё через минуту захлопали двери во всех остальных избах, где размещались лётчики полка.

— Столяров! Что случилось?!

— А хрен его знает! Летел, летел. Потом как вспыхнет ни с того, ни сего — и носом в землю…

Медведев выругался:

— Чёртовы фрицы! Уже летать спокойно, и то не умеют! Ладно, утром поглядим, что случилось…[31]

Посланный утром взвод обнаружил гигантскую воронку на месте падения фашистской машины и множество обломков.

Лётчики готовились к вылету, когда из штаба выскочил командир полка, весь красный от гнева.

— Зарядить только пушки и пулемёты! Воздушным стрелкам взять двойной боезапас! Летим на прикрытие!

Столяров не поверил своим ушам — использовать штурмовики вместо истребителей?![32] Что же, на самом деле, происходит? В конце то концов? Началась суматоха. Из люков срочно вытаскивали обратно бомбы и контейнеры с «АЖ-2». Волокли короба с лентами к «УБСам». Когда техники перешли к «РС-ам», подвешенным под плоскостями машины Владимира, он решительным жестом остановил их.

— Оставить ракеты!

— Но, товарищ майор, у нас приказ командира полка!

— Я сам отвечу перед ним. Пригодится.

Старший техник пожал плечами и отошёл в сторону…

Столяров вёл свою эскадрилью, вернее, её остатки после недельных боёв. В ней, включая его, было всего пять машин. Шли классическим строем: ведущий — впереди, две машины уступом слева, и две — справа. Клин уступом вверх. В наушниках сквозь треск раздалось:

— «Горбатые», внимание — до цели пять минут. Набираем четыре тысячи. Атакуем по готовности! Столяров, мать твою, ты почему приказ не выполнил?

— Всё в порядке, ноль первый, это для начала концерта!

— Вот и солируй, третий!

Разлапистые тени немецких самолётов чётко вырисовывались на когда-то белом фоне земли. Владимир даже обрадовался, когда опознал в немцах «коллег». Да, это были немецкие штурмовики «Хеншель-129». Неуклюжие, с гораздо меньшей скоростью и более слабым вооружением, чем советские «Ильюшины». Прикрытые бронёй толщиной в пять миллиметров, они чем-то напоминали ворона, если смотреть сбоку…

Левая рука — сектор газа до упора, правая — рукоятку управления вниз. Машина с рёвом, быстро набирая скорость, почти отвесно устремилась к земле. С концов плоскостей потянулись пронзительно белые шнуры переуплотнённого воздуха. В сетке прицела, нанесённого на лобовую плиту бронестекла фонаря, появился и быстро стал расти крестообразный силуэт «Хеншеля». Майор про себя отсчитывал секунды. Одна, три. Семь… Есть! Широкие плоскости «Ила» окутались огнём — обе пушки прогрохотали, сноп разрывов вырос на округлом фюзеляже врага. Брызнули обломки, Что-то большое, непонятное, отлетело в сторону. Штурмовик накренился и перешёл в беспорядочное падение, прочерчивая дымную полосу через всё небо. Стиснув зубы, Владимир изо всех сил тянул на себя ручку. Адская сила перегрузки вдавила его в кресло, в висках тяжело застучала ставшая свинцовой по весу кровь…

«Только бы плоскости выдержали», — мелькнула мысль. Воздушный стрелок сзади выл от нестерпимой боли увеличившегося веса тела… Нехотя «горбатый» стал задирать нос, земля была слишком близко, но он выходил, медленно выходил из смертельно опасного пике. Что-то взвихрилось перед глазами и мгновенно пропало позади. В какой миг перед майором появился ещё один «Хеншель» он не осознал, но руки сработали автоматически — кнопка утонула в приборной панели, огненные хвосты появились на мгновение и тут же погасли в огненном шаре разрыва. Ужасающая сила взрыва реактивных снарядов просто испарила фашиста…

Штурмовик проскочил сквозь облако мгновенно рассеявшегося дыма, оставшегося на месте гибели врага. Краснота перед глазами от лопнувших каппиляров прошла, и Столяров вошёл в вираж, возвращаясь к центру боя. Глаз выхватил происходящее внизу. Опять причуда зрения, словно мгновенная фотография на память: неуклюжие громадные танки, явно ленд-лизовские, с тоненькими спичками стволов, медленно ползут по изрытой воронками земле, разгребая глубокий снег. По продавленному пути спешит пехота, стреляя из всего, что есть. На их пути нитка траншеи, в которой суетятся враги в высоких даже сверху, шапках. Чуть позади, в круглом капонире крохотная пушка безуспешно стреляет по наступающим танкам, но тщетно…

Отвлекаться нельзя! Вот он, сволочь! Вновь «Ил-2» трясётся от полного бортового залпа, но в этот раз фашисту удаётся увернуться от снарядов и пуль. Тут же сзади начинает грохотать «УБС» стрелка, внося свою лепту в сумятицу уже беспорядочного сражения. Перед фонарём мелькает огненная полоса трассера. «Вправо! Вправо!» Владимир послушно закладывает вираж. «Есть! Зацепил!!!» Это сзади, из-за бронеспинки. Молодец, старшина, справляется!.. Немцы не выдерживают, начинают отступать. Оставшиеся «Хеншели» собираются в кучу, прикрывая друг друга плотным огнём. Наши носятся по кругу, пытаясь выцелить отставшего, ухватить повреждённую машину, но тщетно. Уходят, сволочи. К ним не пробиться. Натыкается на ответную очередь один из «Ильюшиных» и окутывается облаком пара. Тяжёлая машина резко проседает, затем начинает неуклюжий разворот «блинчиком», но поздно — машина так и входит в землю прямо на нейтральной полосе, взрывая снег. Её окутывает пламя, видно, что фонарь открыт, и один из членов экипажа тянет второго, или раненного, или оглушённого. Место посадки от пуль прикрывает корпусом наш подоспевший танк, а к самолёту уже спешат пехотинцы…

— Уходим, братцы! Домой!

Стрелка бензомера уже дрожит у опасной черты, чёрт! А ведь топлива может и не хватить… Но всё обходится. Когда машина уже заруливает на стоянку в капонир, только тогда двигатель чихает, и винт застывает нелепой раскорякой…

Вечер в столовой. Сегодня танцев нет. Все вымотались, как никогда. У Владимира гудит всё тело, противно ноют связки локтевых суставов. Такое уже бывало раньше. Ничего страшного. Плотно забинтовать, недельку так походить, и всё, пройдёт, как не бывало. Радует, что все остались живы. Да, потеряли машину, но люди остались живы. Это просто пилот приложился лбом при посадке о приборы, разбил лоб, а так — целёхонек. Отделался испугом, можно сказать. Именно лётчика вытаскивал стрелок из кабины. Приятный женский голос с земли сообщил, что всех спасли, отправили в тыл, и вечером привезут в часть. Кое-кто позавидовал, мол, у кого из танкистов в экипаже такая красавица? Если уж голос хорош, то какова его хозяйка…

Обсудили виденные с высоты новые танки. Выяснили, что это английское чудо техники под названием «Черчилль». Запомнили, чтобы случайно не перепутать. А то случаи бывали… Столяров поёживался, предвкушая нахлобучку от командира, хотя, скажем, на истребители, даже на «ишаки», «РСы» ставят, и они ими воюют. А тут на «Ильюшине», самими конструкторами изначально предназначенном для этого оружия…

Хлопнула дверь, и на пороге появились те, кого ждали — сбитый экипаж. Забинтованный лоб белел повязкой из-под залихватски сбитого на затылок шлема, рядом стоял смущённый донельзя сержант-стрелок. Вернувшихся пилотов стискивали в объятиях, хлопали по плечам. Поднесли боевые сто грамм. Кричали «Ура!». Вскоре зазвучал патефон. Владимир поднялся и пошёл в свою избу. Чёрный Гитлер, наверное, уже соскучился по своему новому хозяину. Тем более, что в честь сегодняшнего боя и удачного возвращения повар расщедрился и выделил коту целую селёдку. Будет и у зверя праздник…

Странно. В доме горит свет. Столяров на всякий случай нащупал в кармане штатный «ТТ», поскольку трофейный «маузер» безвозвратно сгинул после расстрела… Открыл дверь и удивлённо вскинул брови — за накрытым к чаю столом со вскипевшим самоваром сидела Гертруда. Та самая официантка-немка, которая жила с начальником особого отдела полка, так и пропавшего в своей командировке…

— Гера? Ты что тут делаешь?!

— Менья зовут Гертруда, герр майор. Я есть одинокая женщина. Мне тепьерь скушно, Васья пропал. Пошалейте бетный фройлян, герр майор.

— Ну ты… Давай, двигай отсюда, подстилка немецкая!!!

— Это не есть фежлиф расковаривать так с петной фройлян, у которой никого польше нет. Отшень нефешлив, герр майор. Вот я зналь отин потполковник Незнакомый…

Столяров прервал в самом начале готовую сорваться с губ матерную фразу.

— Кого ты знала?

Девушка спокойно усмехнулась и уже без всякого акцента произнесла:

— Привет вам, Владимир, от подполковника Незнакомого. Не соскучились ещё по «работе»?

Она выделила последнее слово так, что всё было понятно без слов. Майор усмехнулся:

— Так я вроде не годен оказался…

— Вообще то, разговор о письме Лейбы Бронштейна к товарищу Шолохову…

— Да понял я, понял.

— Я вижу. После Нового Года полк отправят на переформировку. Мне жаль, но вы попадёте в другую часть. Там вас известят о новом задании.

Столяров полез в карман и вытащил сигареты.

— Последняя пачка. Жаль. А вообще-то, Новый Год через три дня…

— «Лаки Страйк» не пробовали?

— Даже не слышал.

— Придётся. И давайте пить чай. А то остынет…

— Не тяжело в такой шкуре?

— Бывало и хуже…

— Столяров! Собирай свою команду, поедешь в Качалино, получать новую технику.

— Есть, товарищ генерал!..

Тупоносый трофейный «Фиат» с натугой ползёт по бескрайней степи. Всюду вдоль дороги следы нашего наступления: брошенные автомобили, орудия, танки. Кое-где из-под снега выглядывают скрюченные конечности мертвецов. Никто их ещё не убирал. Не до того.

Свою трофейную «четвёрку» мы потеряли под Миллерово. Там шли жуткие бои. Да и сейчас ещё идут. Сколько там наших пожгли… Нам то повезло, все выскочить успели из танка. До того, как он в факел превратился, а в других экипажах кто один остался, а где и ни одного не уцелело. Ещё бы! Город то, почитай, одни эсэсовцы обороняли. Уж кто-кто, а эти ребята с рунами в петлицах драться умеют. Правда. Не хуже нас. Тоже до последнего. И не сдаются. Да и смысл? Всё равно повесят. «Мертвоголовых» в плен не берут…

Нас в кузове тридцать человек. Следом идут ещё два грузовика, тоже с танкистами. Это уцелевшие ребята из бригады Баданова, взявшей аэродром Тацинская, с которого самолётами снабжали армию окружённого фон Паулюса. От корпуса, в который входило подразделение осталось всего девятьсот двадцать семь человек, вышедших вчера из окружения. Всех уцелевших танкистов тоже отправили за техникой. Вот и едем такой колонной. Народ гадает, что им достанется, и чьего производства.

Все боятся изделий завода сто двенадцать. «Тридцать четвёрок» из Красного Сормова. Мечтают о нижнетагильских. А мне вот вообще «Т-34» получать не хочется. Да и орлы мои с орлицей тоже не больно горят таким желанием. Разбаловались, понимаешь трофейной техникой. Комфорт, простор, удобства… Да и мне, честно говоря, жаль. Отличная машина была. Ладно. Мы люди военные, что прикажут, то и получим…

Вместе с командиром бадановцев находим коменданта станции Качалино. Сама она представляет собой обычный степной полустанок, до отказа забитый техникой и людьми. Один за одним прибывают эшелоны, сразу попадающие под разгрузку. Этим, в основном, занимаются пленные, по преимуществу — итальянцы. Как мне объяснили — самые робкие. Никогда ничего не отколют. И работают неплохо. Им помогают наши ребята. Кстати, заметил, что они пленных жалеют. И подкармливают втихаря, и приодели. Во всяком случае, когда одна такая колонна в наших ватниках промаршировала мимо нас, я сразу и не понял, что это макаронники. Думал, штрафников гонят, ан нет — итальянцы. Из бывшей восьмой армии. Самое главное — по лицам видно, что довольны жители знойной Италии до невозможности, что и живы остались, и домой вернутся. Война то для них — кончилась…

Наконец, после долгих поисков находим коменданта станции. Высокого интендантского полковника. Тот посылает нас в окружающий станцию городок, в службу снабжения фронта. Это настоящий Вавилон. Всюду дымят буржуйки, снуют разные люди. Много раненых, дожидающихся отправки в тыл. Но вот и цель наших поисков. Длинная брезентовая палатка, из которых и состоит раскинувшийся на несколько километров вдоль рельсов город. Внутри нас встречают довольно радушно, но выясняется, что прибыли мы рановато. Наши новые боевые машины прибудут только через два часа. А пока нам предлагают пройти в пункт питания и подкрепиться, а заодно и обогреться. По продаттестату выписанному на нашу команду выдают талоны, и мы вместе с подполковником Сергеевым, командующим бадановцами, ведём наших ребят в столовую.

Кормят вкусно. Рассыпчатая перловка, густо сдобренная американской тушёнкой, кисель из овса, ещё горячий хлеб. На сладкое выдают по конфете. Невиданная на фронте роскошь! Интересуюсь, с чего бы это? Оказывается, наши попутчики и собратья теперь гвардейцы. Их корпус стал вторым гвардейским. В честь этого им и выдали. А заодно и нам, чтобы не обижать… Эх, главное, чтобы коменданту не попало за такое самоуправство…

Минуты неспешно бегут, когда, наконец, появляется посыльный лейтенант и громко кричит:

— Эшелон шестьдесят семь дробь два прибыл под разгрузку!

Все торопливо вскакивают и выбегают наружу. Молоденький лейтенант, перетянутый такими же, как он сам, новенькими ремнями портупей, ведёт нас к месту выгрузки. Танки укутаны брезентом, скрывающим очертания машин. Но можно угадать, что это машины явно не советского производства. Нежели ленд-лиз? Вот, что называется, «повезло»…

Пленные итальянцы торопливо стаскивают тенты, и нашему взору предстаёт знакомый до этого только по рисункам силуэтов английский «Черчилль»… Огромная плоская машина с уродливо тонкой по сравнению с со своими габаритами пушкой.

— Приступить к разгрузке!

Это Сергеев. На его лице такая же досада, как и у всех остальных танкистов… Но делать нечего, и мы начинаем разбираться с доставшимся нам имуществом.

При первом взгляде огромная машина вызывает только отвращение: плоские листы брони, крошечные, по сравнению с габаритами, катки шасси. Не внушает доверия и бортовой люк. Каждый из нас неоднократно видел, как легко он прошивается снарядами «тридцатьчетвёрок» и «КВ» на немецких танках, да и выскакивать из него, честно говоря, не всегда успеваешь…

Вскрываем башенные крышки при помощи специальных ключей, лезем внутрь. Первый приятный сюрприз — изнутри машина покрашена в светло-кофейный цвет. Внутри — аккуратно, нет никаких оголённых проводов, торчащих граней. Удобные сиденья, обшитые дермантином в цвет покраски. Громадная, по сравнению с другими танками, кроме «Т-28», боеукладка. Но, честно говоря, машинка какая-то не такая. Ну, не лежит у меня к ней сердце, никак не лежит. А почему — не пойму. Даже танки противника у меня вызывают большее уважение, чем этот «сарай», что ли? Даже не знаешь, как его обозвать.

Вот «Генерал Ли» — сразу окрестили «братская могила на пятерых». «Шерман» — «зажигалка Ронсон». «Валентайн» — каракатица. И всё понятно. А это — гроб на двенадцати колёсиках… Впрочем, посмотрим, на что он способен. Бой покажет.

Время движется стремительно, но и мы не стоим на месте. Уже через два часа хрипло взрёвывают запущенные двигатели ленд-лизовских подарков, вспыхивают габаритные огни, внутри боевых отделений становится тепло от радиаторов двигателя и специальных печек. Мой экипаж уже, похоже, освоился, и на мой вопрос: «Как там у вас дела?» Дружно отвечают: «Здоровый сарай, командир, но вроде всё по уму сделано». Это радует.

Может, я слишком уж предубеждённо отношусь к союзникам? Они-то ведь тоже на этих же машинах как-то воюют: вот под Эль-Аламейном целый корпус немцев смогли остановить. Всей армией. Сорок три тысячи англичан против пятнадцати тысяч немцев. Аж за шесть дней. И шуму было, словно они второй Сталинград устроили. Вояки, одно слово… Или вспоминается мне хроника о внезапном нападении японцев на Пирл-Харбор, которую я смотрел в Америке. Жутко, страшно, совсем как у нас двадцать второго июня. А станешь разбираться — сплошной цирк. Японцы потеряли целых ШЕСТЬ самолётов, утопив практически весь флот. И везде союзники кричат, что жуткие бои идут. Хотя какие из японцев вояки? Мы их и на Хасане, и на Халхин-Голе вдребезги разносили. Францию то за сорок с небольшим дней прокакали, да ещё Дюнкерк… Союзнички… Нет, придётся нам, русским Иванам спасать мир от коричневой чумы. Лишь бы потом не упустить момент, когда вся эта капиталистическая свора начнёт вопить, что это она войну выиграла…

Я сплёвываю на снег и достаю папиросу из самодельного портсигара. Рядом щёлкает зажигалка. Это Сергеев.

— Что скажешь, майор?

— А… — Машу я разочарованно рукой.

— Гробы. Броня вроде толстая, а пушечка — голую задницу не поцарапаешь. Урод, одно слово.

— Согласен. Слушай, давай хоть познакомимся. Меня Николаем зовут.

— Александр.

— Давно воюешь?

— Кадровый. С первого дня.

— Здорово. А я вот, недавно в строю. Точнее, в армии-то давно, да в действующую вернулся недавно. В Сибири был.

— 58-я?

— Она самая. Хорошо, разобраться успели. Ложный донос. Но посидеть пришлось…

— И как там?

— Попадать туда не советую.

— Не собираюсь. А узнал хоть, кто кляузу накатал?

— Узнал… Мой бывший подчинённый. Сейчас в больших чинах…

Меня словно чёрт толкает под руку.

— Жуков?

— А ты откуда знаешь?!

— Встречался. Та ещё сволочь…

Мы понимающе переглядываемся… Сто грамм из фляжки за знакомство. Кусок американской консервированной колбасы. Мы сразу нравимся друг другу. Редко такие люди, как этот подполковник на фронте встречаются. Но если уж попадаются, то только во фронтовых частях. В тылу в основном одни шкуры отсиживаются…

«Черчилли» уже сгоняют с платформ. Они очень широки, но на удивление маневренны, и разгрузка проходит без происшествий. Вскоре, ближе к полуночи, танки уже стоят, выстроившись в колонну. Монтируем рации из «ЗИПов», подгоняем под себя сиденья. Можно трогаться. Меняюсь на прощание с Сергеевым адресами полевой почты, забираюсь внутрь своего танка через бортовой люк, величиной с хорошую дверь, и вот уже мы трогаемся. Почему залезаю через борт, а не через башню? Да потому, что сей агрегат сделан не по-русски: огромный корпус охвачен гусеницами, как у самых первых танков, и между ними прямо в корпусе устроена массивная дверь…

Двигатель мягко урчит, танк идёт очень плавно и мягко, но ужасающе медленно. Даже наш тяжёлый неуклюжий «КВ» побьёт все рекорды скорости, если его сравнивать с этим крокодилом…

Утром добираемся до расположения бригады. Бутков уже весь изнервничался, дожидаясь нашего возвращения. Но, узнав причину — отходит. А чего злиться? Баклуши мы не били, времени ни секунды не потеряли. Другое дело, что ползают эти так называемые танки по снегу со скоростью двенадцать километров в час. Правда, на шоссейке могут целых двадцать выжать. Одно слово, сарай…

В бешеном темпе дозаправляем горючее, грузим дополнительный боезапас. Нам срочно нужно выступать на помощь войскам, отбивающим атаки немцев, пытающихся прорваться к окружённому Паулюсу. Буквально на бегу перекусываем, и вот, около полудня, колонна начинает движение. Медленно, но уверенно.

Вскоре начинаются проблемы: дорога обледенела, и то один, то другой танк соскальзывают с неё и зарываются в сугробы. Гусеницы англичан почти плоские, без выступающих гребней, как у нас, и поэтому езда напоминает бег на коньках человека, впервые их одевших. Наш Олег матерится почём зря, такая езда выматывает все нервы. Но даже самому длинному пути когда-нибудь бывает конец, вот и мы прибываем в пункт назначения — Алексеево-Лозовское. Там наши орлы взяли в кольцо четыре дивизии противника. Три итальянские, и одну арийскую, то есть, немецкую. Вот эту группировку нам и предстоит давить…

В шесть утра небо словно взрывается: сотни огненных стрел залпов гвардейских миномётов разрывают сумрачную темноту, словно гигантская сеть. С воем несутся ракеты в сторону врага, вдогонку им сверкают трассеры снарядов ствольной артиллерии. Словно зачарованные мы смотрим на развернувшуюся картину артподготовки. Ещё никогда я не видел, чтобы столько стволов было развёрнуто на небольшом участке.

Запад озаряется багровым заревом сплошного огня, представляю, что там творится. Массированный огонь продолжается почти час, что на мой взгляд, для такого количества врага даже слишком много, но впрочем, каждый снаряд — спасённая солдатская жизнь…

В небо взмывает алая ракета, сигнал выступления. Вперёд! Полный газ! И сразу приятная неожиданность — по снегу «Черчилль» идёт! Причём с той же скоростью, что и по шоссе! Сарай продавливает снег до земли и спокойно двигается, имея под траками твёрдую опору. Так что на рубеж атаки мы приходим в условленное время. Зелёная ракета, и наши танки начинают атаковать. Мне всё непривычно. Раньше — полный газ, четвёртая передача, шквальный огонь из семидесятишестимиллиметровок. Манёвр. Резкие движения. Здесь — неторопливое шествование. Мы разгребаем снег, и по проторенной дороге следом за нами двигаются пехотинцы. Причём, не пригибаясь от вражеского огня, настолько высок и широк корпус…

Путь до вражеских окопов под огнём всегда тем длиннее, чем ожесточённее бой. Вот и здесь по нам открывают шквальный огонь. Стреляет всё, что может: колотушки три и семь, 50-мм танковые, даже семьдесят пять из окурков старых модификаций «четвёрок» летят в нашу сторону. Я внутренне сжимаюсь от ожидания того удара, после которого слышны вопли искалеченных и горящих заживо, но… Все снаряды просто рикошетят от массивной, в двадцать сантиметров лобовой плиты. Может, а точнее — наверняка её возьмёт «ахт-ахт» метров с пятисот, но здесь этих пушек просто нет. Их самим немцам не хватает, и союзникам эти орудия достаются только в редчайшем случае.

Очередной удар в башню, и ничего. Наши танки неторопливо надвигаются на жиденькую линию вражеских окопов, которые преодолевают, едва качнувшись на мягкой подвеске. Пехота за нашими спинами, практически не понёсшая потерь, врывается в траншею и начинается бойня… А мы, танкисты, двигаемся дальше. Прямо в город…

Вот и закончен бой. Ещё догорают разбитые немецкие и итальянские танки, ещё не везде на снегу застыла пролитая кровь. Наша и вражеская. Впрочем, русской крови больше…

Длинный зимний вечер. От моего батальона уцелело не так уж мало. Всё же «Черчилль» толстокожая машина, да и зениток у немцев не было. Я по привычке называю противника немцами, хотя здесь, в длинно-унылой колонне пленных чистокровных германцев практически нет. Бредут по русским снегам сыны знойной Италии. Они одеты в короткие квадратные шинели, на ногах подбитые множеством шипов ботинки, обмотанные для тепла тряпками. Да и на самих макаронниках наброшены для тепла то одеяла, то наши ватники. Один вон вообще, женскую кацавейку напялил. Смех, да и только…

Я сижу на ребре открытого бортового люка, подложив под седалище старый ватник, и курю которую уже по счёту папиросу. Кухня запаздывает. Сухой паёк за неделю боёв мы давно съели, и сейчас в желудке сосёт от голода. Меня тянет за рукав полушубка закутанная в невообразимое тряпьё девчушка лет так десяти — одиннадцати.

— Дяденька танкист, а вы надолго?

— Не понял тебя, девочка.

— Ну, к нам, в город? Немцы опять не вернутся?

— Нет, малышка. Уже не вернутся…

— Значит, нам можно кошку опять завести?

— Как это «опять»?

— Понимаете, дяденька танкист, когда к нам пришли вот эти… — девчушка кивает в сторону бредущих по дороге итальянцев. — То они нашу Мурку съели. И не только Мурку. У соседей — Ваську. У других соседей — Мурлыку. У тёти Маши Муська долго пряталась, но они её три дня назад всё равно поймали и съели. А я так кошечку хочу. С ней спать теплее…

Я не верю своим ушам — так эти любители макарон ещё и кошкоеды?! Дожились, союзнички фашистские! Невольно меня разбирает неудержимый смех. Вроде и бои тяжёлые, и потери имеются, но мне просто смешно и я валюсь на снег. Подбегают встревоженные ребята, а я не в силах остановиться, смех становится просто истерическим. Наконец Татьяна, отчаянно закусив губу, отвешивает мне со всего маха пощёчину. Резкая неожиданная боль заставляет меня успокоиться, и я объясняю причину своего веселья. Взрыв смеха привлекает пехотинцев, те обступают нас, девчушка повторяет свой рассказ о кошах и итальянцах. Через несколько минут уже вся площадь покатывается со смеху, и как назло, в этот момент на ней появляются совсем экзотические личности — эти берсальеры одеты уже вообще в не пойми во что!

На ногах огромные, плетёные из соломы эрзац-валенки, их смешные пилотки натянуты на уши так глубоко, что едва торчат одни синие носы с замёрзшими на кончике сосульками. И у одного из них на поясе открыто висит ободранная кошачья тушка. В первый момент мы, не разобравшись, решили, что счастливчик подстрелил где-то зайца — но это оказывается кот… Смех бойцов становится просто оглушительным, пленные настороженно озираются на нас, а мы умираем со смеху…

Ночью подошли, наконец, и кухни. Приотстали у нас тылы, и сильно. Боевые сто грамм приводят нас в норму, и мы без сил валимся спать. Ночуем у этой девчушки. Её семья ютится в подвале, поскольку дом давно сожгли, и нам разложили на полу охапку трофейного сена.

Ночь проходит спокойно. Утром мы щедро делимся продуктами с приютившими нас хозяевами, поскольку немцы и, особенно прибывшие до них румыны, обчистили всех подчистую, до последнего зёрнышка. Затем, приведя себя в порядок, принимаемся за обычную профилактику машин. Нелегко отскрести от замёрзшей крови громадный корпус, и мне в голову приходит светлая идея — поскольку пленные бредут через город нескончаемой чередой, то использовать их дармовую силу.

Подхожу к начальнику очередной колонны и объясняю ситуацию. Легкораненый сержант соглашается, и мне отсчитывают десяток человек. Все худые, словно скелеты. Но это не итальянцы, а немцы. Тем лучше. Я хоть могу с ними объясниться, благо язык по-прежнему учу. Мне бойцы в Сталинграде настоящий немецко-русский разговорник достали, вот каждый вечер и зубрю потихоньку.

Заиндивевшие от холода фигуры шарахаются от меня в сторону. Похоже, что они решили, будто русский офицер собирается их расстрелять. Делать нечего, отвожу их метров на десять от нескончаемой колонны и ввожу в курс дела. Фрицы успокаиваются, и когда мы приходим в расположение, рьяно принимаются за работу. Уже к обеду танк сияет. Посмотрев на их труд, остальные экипажи тоже припахивают немцев к обслуживанию танков.

Между тем наступает время обеда, и возле нас тормозит полевая кухня. Наш повар — пожилой еврей Рубинштейн, из бывших беженцев. Прибился к нам в Сталинграде, да так и остался. Воевать ему по возрасту тяжело, а поскольку на гражданке он был поваром в Одессе, то так и определили его на кухню. И надо сказать — не прогадали. Из обычного комбикорма варил вкуснейший кисель, все пили, да нахваливали. А сейчас вообще развернулся — наступаем, значит, трофеи. Вот и сегодня вместо обычной перловки что-то невероятно вкусное, душистое, из непривычного вида крупы с мелко нарезанным мясом. Наводчик из соседнего экипажа, узбек Сафаров с обалделым видом смотрит в свой котелок. Шутливо хлопаю его по плечу:

— Что, Уста, Самарканд увидел?

— Вай, товарищ майор, увидел! Честное слово увидел! И Самарканд, и Ташкент, и Бухару! Это же плов! Настоящий плов! Вай, товарищ майор! Мне земляки не поверят!

Понятно. Рубинштейн вновь продемонстрировал свои таланты. А плов и вправду великолепен! Жалко, что такое блюдо практически неслыханная вещь на войне. Мы все собираемся в кучу и едим возле разожженных для тепла костров. Немцы сбились в кружок и смотрят на нас голодными глазами. К нашей кухне уже выстроились местные жители, и наш толстячок оделяет их тоже… Наконец толпа рассасывается, и дядя Изя подходит ко мне, неумело отдаёт честь.

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

— Обращайтесь, товарищ старшина.

— Откуда у вас эти?

Он кивает в сторону жмущихся в стороне фрицев.

— Да одолжили пленных, чтобы танки мыли…

Дядя Изя вздыхает.

— У меня такие же в Одессе всю семью расстреляли. Жену, тёщу, дочку с зятем, внучку…

Мы некоторое время молчим. Затем он поднимается.

— Товарищ майор, а давно они у вас тут работают?

— Да с утра.

— А вы их кормили?

— Нет, дядя Изя.

— Вы уж разрешите, товарищ майор… У меня чуток осталось, я им дам?

…Он смотрит на меня преданными собачьими глазами. Я вижу, что он ужасно боится того, что свирепый злой майор (уж такая у меня репутация среди тыловиков) ему откажет…

А я просто не могу прийти в себя от его слов, и почему перед глазами встаёт картина встречи нового, сорок второго года, подарившая мне встречу с родным братом… И сидящие у тёплой печки отогревающиеся пленные немки…

Внезапно из-за танка появляется наша маленькая хозяйка. Теперь мы знаем, что её зовут Машей, ей восемь лет. Девочка подходит к немцам, затем что-то достаёт из кармана и протягивает им. Мы все видим, что это небольшой кусочек чёрного армейского хлеба, который она получила от нас… Немец несмело оглядывается. Затем жадно хватает подарок с ладони и дрожащими губами шепчет:

— Данке…

Я решительно поднимаюсь от огня и иду к ним вместе с дядей Изей.

— Военнопленные! Ваши братья по оружию расстреляли всю семью у этого человека. Тем не менее, он хочет вас накормить. Берите свои котелки и идите за ним. Организованно. Без суеты и спешки…

…Почему мы такие? Девчушка, которая может умереть от голода, делится с врагом куском хлеба. Завтра или сегодня мы уйдём дальше на Запад, кто накормит её? Когда она сможет раздобыть ещё пищу? Старый еврей, лишившийся свой семьи по вине одетых в такие шинели людей, но, тем не менее, не опускающийся до мести. Он может их расстрелять, и никто не скажет ему ни слова. Все мы видели то, что творил враг на советской земле… Зато вместо автомата старик берётся за половник и щедро оделяет животворной пищей убийц…

Мы — русские. А русский — это не кровь, не национальность. Русский — и узбек Уста Сафаров, проливающий кровь в таких далёких от его родных мест краях. Русский — Изя Рубинштейн, чудом уцелевший в жуткой бойне, когда зондеркоманды охотились на евреев по всей Одессе. Русский — украинец Лискович и белорус Сабич, мой лучший экипаж. Русская — Татьяна Лютикова, оставившая дом и пошедшая на защиту своей страны. Я — русский, хотя во мне смешана русская и норвежская кровь. Да за триста лет татарского ига вряд ли в стране остались чистокровные русские. Но, тем не менее, все мы — РУССКИЕ. Ибо не национальность относит нас к русским, а дух. Барклай де Толли, Беринг, Якоби, Багратион, Гастелло и Панфилов, Зайцев и Колобанов. У всех у них разные национальности, разная кровь, но общий ДУХ. И все этих людей считают русскими. Ибо русским делает не национальность, а именно — дух. И для врага, кем бы ты ни был по национальности, ты всегда — РУССКИЙ! И я горжусь, что принадлежу к этому великому народу.