Физикогеограф, академик АН СССР, лауреат Государственной премии. Один из создателей нашего Института, его руководитель (1924–1951), зав. отделом истории географии (1951–1963), затем консультант, старший научный сотрудник.

Способы освоения эмпирического материала, манера представления результатов, стиль мышления – все это важнейшие, сущностные черты той или иной школы, будь то школа художественная или научная. Различать школы и воспринимать их достижения (а ведь нам интересны именно достижения, интересен опыт школы, открывающий путь к мастерству) нельзя, не обращаясь к этим ее отличительным особенностям. Жизнеспособность, влиятельность, продуктивность школы, безусловно, определяется отнюдь не только содержанием идей, разрабатываемых ее представителями. Важнейшая роль здесь принадлежит характеру, стилю отношений между членами школы. Мы прекрасно знаем – атмосфера, воздух школы могут быть весьма плодотворны, но могут быть и не слишком плодотворны для возникновения и развития новой идеи или нового замысла, для их переосмысления и распространения.

Как известно, школа А. А. Григорьева не имела таких четких организационных рамок, какими обладают современные вузовские или академические школы. У Андрея Александровича, кажется, не было формальных учеников – аспирантов или дипломантов. В публикациях коллег, характеризующих научное творчество А. А. Григорьева, в работах биографического характера, я не встречал сведений о Григорьеве-учителе. Исключением является, вероятно, статья Ф. Н. Милькова о его пребывании у Андрея Александровича в докторантуре (Изв. РАН, сер. геогр. 1997. № 5. С. 61–66).

В этой ситуации важно было бы документировать и опубликовать и другие свидетельства такого рода, сохраняющиеся в нашем сообществе пока еще в устной форме. Некоторые из них будут изложены ниже (см. очерк «Воздушные пути григорьевских идей» в этой книге). Но обратимся к опубликованным материалам, характеризующим григорьевскую школу.

Тут следует заметить, что «при кажущемся обилии публикаций по проблеме исследователи до сих пор не дали однозначных ответов на целый ряд вопросов: что вообще объединяется понятием «научные школы»? Как изменяются научные школы в процессе своего развития? каков их «жизненный цикл»? Почему в современной западной науке нет научных школ, и о них принято говорить только в историко-научном контексте? Как вычленять «живую часть» научной школы?»[2]

Попытаемся, тем не менее, выделить существенные особенности творчества А. А. Григорьева, влиявшие на работы многих его последователей и, разумеется, на направления исследований в руководимом им Институте.

Вот как сам Андрей Александрович в 1944 г. («Как развивалась моя научная школа», Изв. РАН, сер. геогр. 1997. № 5. С. 44–53) описывает формирование и существо своих научных воззрений.

Из известных географов учителями, повлиявшими на его творчество, А.А. называет А. Геттнера и У. Дэвиса. Лекции обоих Григорьев слушал во время учебы в Германии.

Основными идеями, которые он выдвинул и разработкой которых занимался, А.А. считает анализ географических процессов и представление о едином процессе, представления о структурах, соответствующих этим процессам, о взаимосвязях природных компонентов, о балансах вещества, о морфологической структуре земного шара. Своими учениками, развивавшими его идеи, Андрей Александрович называет СВ. Калесника, Г. Д. Рихтера, В. П. Зенковича, СН. Матвеева, Л. А. Чубукова, Д. Н. Абрамовича, И. П. Герасимова, К. К. Маркова, Г. Н. Максимовича (химическая география), отчасти В. М. Четыркина (районирование).

Остается неясным одно обстоятельство. Андрей Александрович не называет В. И. Вернадского в числе исследователей, повлиявших на его творчество. Между тем, работая в КЕПСе, он был лично знаком с Владимиром Ивановичем и, казалось бы, излагая свои представления о географической оболочке, должен был не один раз упомянуть его труды. Ведь григорьевская концепция органически связана с учением Вернадского о биосфере и его анализом оболочечного строения Земли. Может быть, как заметила Т. Д. Александрова (устное сообщение), дело в том, что А.А. воспринимал Вернадского как геохимика, а не как географа.

Характеризуя особенности школы А. А. Григорьева, В. С. Преображенский («Основные вехи творческого пути А. А. Григорьева», Изв. РАН, сер. геогр. 1997. № 5. С. 53–61) выделяет ее следующие черты:

• вследствие своей широты школа перешагнула стены Института географии; об этом свидетельствуют имена учеников и соратников: СВ. Калесника, М. И. Будыко, Ф. Н. Милькова, И. М. Забелина;

• в формировании школы участвовали на только ученики; это пришедшие в Институт Б. Л. Дзердзеевский, М. И. Львович, Л. Л. Россолимо; они изучали географические процессы, владели балансовым методом;

• наиболее удачными концепциями, развивавшимися в рамках школы, были идеи А. А. Григорьева о географической оболочке и едином физико-географическом процессе.

К этим привычным характеристикам добавляются реже упоминаемые, но тоже важные черты творчества А. А. Григорьева. Во-первых, это его интерес к социальным и экономическим аспектам географии. Примером может служить одна из самых ранних статей на эту тему, опубликованная в 1922 г. «Экономическая география как географическая дисциплина и вопросы районирования» (Географический вестник, Т. 1. Вып. 2-3. С. 16–21), а также работы последующих лет – вплоть до 1930 г., когда, как отмечает В. С. Преображенский (Известия. 1997), А.А. под давлением обстоятельств оставил эту тему. Во-вторых, стоит напомнить об интересе Григорьева к страноведению, к региональным исследованиям. Возможно, это направление его творчества сложилось еще в ранние годы учебы и работы в «Новой энциклопедии Брокгауза и Эфрона».

Много шире, чем перечень фамилий учеников, приведенный выше, действительный круг соратников. Об этом прямо свидетельствуют посвящения, которые мы обнаруживаем на книгах, подаренных Андреем Александровичем коллегам. Так, на титульной странице одной из своих теоретических монографий он написал: «Моему испытанному соратнику Мурзаеву Э. М. на добрую память».

Как же описать школу А. А. Григорьева в нескольких словах? Процессная? Оболочечная? Балансовая? Геофизическая? По-видимому, совокупностью всех названных выше научных идей эту школу охарактеризовать нельзя – их много и они весьма разнообразны. На мой взгляд, не характеризуют специфику школы А.А. и его работы социально-экономического, страноведческого и регионального направлений. Существует, однако, некое обобщение, которое включает, как мне кажется, главные особенности всего творчества Григорьева. Это обобщение принадлежит В. Бунге (Теоретическая география. М.: Прогресс. 1962. 203 с): «Вне зависимости от характера и вида перемещения оно оставляет след на Земле, иначе говоря, участвует в создании ее геометрии. В свою очередь геометрия вызывает перемещения». В этой формуле присутствует вечная тема географии – связь морфологии и процессов. Именно она составляет существо исследований А. А. Григорьева. И она же продолжает питать исследования во множестве отраслей географии. Достаточно вспомнить ландшафтно-геохимические арены М. А. Глазовской (1967), структуры почвенного покрова В. М. Фридланда (1972), граничные поверхности в океане Т. А. Айзатулина, В. Л. Лебедева и К. М. Хайлова (1976), нуклеарные геосистемы А. Ю. Ретеюма (1980).

Поэтому школу А. А. Григорьева, вернее – сквозную тему его творчества – я назвал бы процессно-морфологической.

Пожалуй, одна из самых характерных работ Андрея Александровича, непосредственно посвященных этой теме, это его «Опыт характеристики основных типов физико-географической среды». Работа была написана в 1938-1942 гг. Вот как сам автор говорит о ее замысле: «Данная работа, состоящая из четырех частей, опубликованных в разные годы, ставила своей целью охватить все существующие на Земле основные типы физико-географической среды, обрисовав их в первую очередь с точки зрения протекающих в них процессов и их интенсивности, а равно с точки зрения типичных для них балансов вещества и энергии»[3]. Этой работе предшествует менее детальная публикация 1937 года, название которой еще полнее соответствует теме «процессы – морфология». Это «Опыт аналитической характеристики состава и строения физико-географической оболочки земного шара»[4].

В многослойной картине творчества А. А. Григорьева с отчетливостью вырисовывается еще одна весьма существенная особенность, к которой хотелось бы специально привлечь внимание читателей. Суть ее в том, что в григорьевской школе не только ученик, а точнее сказать коллега-последователь мог многому научиться у мэтра. Андрей Александрович тоже учился, сотрудничая, а подчас и достаточно резко споря со своими сотрудниками. И, несмотря на вспыльчивый характер, признавался в неправоте, если убеждался в справедливости критических высказываний, убеждался – и менял свои суждения. Так он реагировал, в частности, на критический разбор его взглядов Д. Л. Армандом (см. ниже очерк «Воздушные пути григорьевских идей»).

Этими чертами григорьевской школы, на мой взгляд, определялись многие особенности научной жизни нашего Института при Григорьеве, сохранялись они и позже. Могу свидетельствовать – именно таков был стиль горячих дискуссий на заседаниях Ученого совета Института в 1960-е годы и позже. Я хорошо помню, например, столкновение взглядов «эолистов и акваистов» на происхождение рельефа пустынь – Б. А. Федоровича и А. С. Кесь с одной стороны и СЮ. Геллера и В. Н. Кунина с другой. Убедительнейшие аргументы выдвигались этими яркими людьми, выдающимися знатоками Средней и Центральной Азии. Мне казалось – примирить их невозможно. Но вот в дискуссию вступали Э. М. Мурзаев и И. П. Герасимов. И я понимал – простого ответа «или – или» быть не может. Проблема сложна и нужно общими усилиями приближаться к ее разрешению, принимая во внимание правоту и эолистов, и акваистов в отдельных конкретных ситуациях.

А каково будущее не только стиля школы, но самих идей Андрея Александровича? Отчасти на этот вопрос отвечает список лауреатов премии имени Григорьева. Она присуждалась шесть раз. Четырежды – сотрудникам нашего Института. Вот список лауреатов:

• 2009. Владимир Михайлович Котляков и Анна Игоревна Комарова. За книгу «География: понятия и термины. Пятиязычный академический словарь».

Фотография 1950-х годов.

• 2006. Викторов Алексей Сергеевич. За монографию «Основные проблемы математической морфологии ландшафта».

• 2003. Арманд Алексей Давидович. За монографию «Эксперимент «Гея». Проблема живой земли».

• 2001. Гросвальд Михаил Григорьевич. За монографию «Евразийские гидросферные катастрофы и оледенение Арктики».

• 1997. Величко Андрей Алексеевич. За серию работ по эволюционной географии.

• 1995. Будыко Михаил Иванович. За монографию «Эволюция биосферы».

Мы видим – премия действует. Сквозная тема творчества Андрея Александровича, очевидно, развивается – ведь для географии она «вечная». В нашем Институте регулярно проводятся «Григорьевские чтения» – тематические заседания Ученого совета.

Может быть, григорьевское понятие «географическая оболочка» утратит свою актуальность. Может быть, неактуальными станут представления о «едином физико-географическом процессе». Важно другое – нам нужно заботиться о том, чтобы в Институте сохранился присущий григорьевской школе стиль отношений между коллегами. Он естественен для академического сообщества.

Какие бы не предлагались критерии для различения научных школ, важнейшими особенностями каждой школы, ее отличительными чертами – наряду с другими – будут всегда стиль мышления, присущий создателю школы, и характер его отношений с последователями и коллегами. И если первая особенность школы, как правило, достаточно отчетливо запечатлевается в письменных источниках, то о второй мы узнаем обычно из источников устных, причем не так уж и часто. Между тем, атмосфера общения внутри школы – вещь чрезвычайно важная. По влиянию на распространение идей школы, очевидно, не менее важная, чем роль опубликованных текстов.

Об атмосфере григорьевской школы, о тех, говоря словами Пастернака, «воздушных путях», по которым отправлялись в научное сообщество идеи Андрея Александровича. Мне в 60-е годы несколько раз приходилось слышать рассказы Д. Л. Арманда и М. И. Будыко. Был я и свидетелем поучительных событий. Вот что помню наиболее ярко.

В 1963 году Давид Львович Арманд отправил меня, стажера, только что принятого в Институт географии, на учебу в Ленинград – в Главную геофизическую обсерваторию, директором которой был тогда Михаил Иванович Будыко. Мне предстояло осваивать там геофизические подходы к изучению ландшафта. Разумеется, готовясь к поездке, я принялся перечитывать классические работы Григорьева, Будыко и Арманда о связях растительного покрова и других компонентов ландшафта с климатом. Обнаружились некоторые противоречия, как казалось, мнимые. За разъяснениями я обратился к Давиду Львовичу. Времени для беседы у него было очень мало, он только успел мне сказать, что ряд суждений Андрея Александровича о радиационных рубежах считает ошибочными.

И к Григорьеву, и к Будыко, и к Арманду с первых лет учебы в МГУ я испытывал глубочайший пиетет. Я и помыслить не смел тогда, что кто-либо из них может ошибаться. Так и уехал в Ленинград с чувством некоторой неловкости.

Михаил Иванович сразу дал мне интереснейшее задание – собрать и обобщить новые сведения о зональных величинах продуктивности растительного покрова, о количестве почвенной органики и о других параметрах биологического круговорота для статьи, задуманной им вместе с Андреем Александровичем.

Многие из нужных материалов я собирал в Москве и однажды, посчитав их более или менее подготовленными, робея, впервые пришел к Андрею Александровичу. Ведь мне приходилось в Институте слышать о вспыльчивом, «персидском» характере Григорьева. Андрей Александрович посмотрел материалы, взял небольшой лист бумаги и принялся что-то писать, затем с улыбкой протянул листок мне. Это была рекомендация. Мне предлагалось представить собственную статью в «Доклады Академии наук». Я оторопел, ушел смущенный, поскольку никакой статьи в «Доклады» представлять не собирался – я ведь только исполнял тогда замысел и поручение Михаила Ивановича. Но конечно же, запомнил щедрость, мягкость, доброжелательность Андрея Александровича.

Потом у меня была возможность и необходимость подробно поговорить об этих материалах с Михаилом Ивановичем. Объясняя построение готовящейся статьи, он очень тепло рассказывал мне о своей работе с Андреем Александровичем. И вдруг спросил: «А как поживает Давид Львович? И по-прежнему ли столь же остер на язык, блестящ, неотразим и конструктивен в своих критических речах? Помню, – сказал Михаил Иванович, – нам тогда с Андреем Александровичем очень от него доставалось».

Позже от Давида Львовича я узнал – имелись в виду его выступления на теоретическом семинаре в Институте географии еще в 40-х годах, когда он, будучи, вероятно, младшим научным сотрудником, подверг серьезной критике взгляды своего директора – теорию радиационных рубежей и представления об интенсивности физико-географического процесса.

В рабочем кабинете. 1953 г.

С «дискуссией» – травлей Андрея Александровича, развернутой после лысенковской сессии ВАСХНИЛ, те семинары не имели ничего общего ни по стилю, ни по сути дела. Я вполне почувствовал это, когда готовил к печати стенограммы тогдашних выступлений Давида Львовича[5]. Дело в том, что Андрей Александрович не только сердился на молодого коллегу. А так оно и было, я знаю об этом от самого Давида Львовича. В сердцах, директор советовал Давиду Львовичу никогда не заниматься теорией физической географии. Но, остыв от гнева, исправлял свои труды. Тем более, что как мы видим теперь из опубликованных стенограмм, Давид Львович предлагал очень полезные уточнения к теориям мэтра. Вплоть до конкретных формулировок.

Очевидно, так и должна развиваться серьезная научная школа. Сколь бережно относились ученики и коллеги к идеям Андрея Александровича, как ценили его научное наследие и как хранили – все это я ощутил и сам, однажды невольно спровоцировав весьма резкую дискуссию.

Это случилось в Ленинграде, в 1966 году, на первом Всесоюзном совещании по Международной биологической программе. Там я неожиданно оказался третьим по очереди докладчиком на первом пленарном заседании. Виновницей была Наталия Ивановна Базилевич, предложившая мне интерпретировать ее и Леонида Ефимовича Родина новейшие материалы о продуктивности основных растительных сообществ мира, используя методы А. А. Григорьева и М. И. Будыко.

Мне было 25 лет. Помню, у меня не оказалось подобающего моменту костюма. Но вывесив один небольшой рисунок, демонстрирующий график связей продуктивности с климатом, я забыл о смущении и свои соображения высказал довольно бойко. Новый материал тогда позволил мне предложить уточнения к классической схеме Григорьева-Будыко. Михаил Иванович тотчас мне попенял, указав на некоторый дефицит данных, который должен был бы предостеречь меня от слишком радикальных выводов.

И тут в дискуссию вступил известный ботаник Сергей Николаевич Тюремнов. Пока он шел к трибуне, Наталия Ивановна шепнула мне: «Тюремнов всегда говорит очень интересные и важные вещи, слушай внимательно». Сергей Николаевич был краток. Он сказал буквально следующее: «Вот тут некий молодой человек показал нам какие-то графики, какие-то кривые. Но учтите, молодой человек, – тут он обратился прямо ко мне, – кривая Вас не вывезет». Сказал и замолчал.

Что мне было делать? Я тоже молчал. А вот Михаил Иванович, оставив в покое меня и мои промахи, немедленно произнес блестящую речь в защиту идей Андрея Александровича.

Потом он пригласил меня для специального разговора и чрезвычайно интересно и увлекательно рассказывал, как пришел к мысли о фундаментальной роли некоторых критических значений индекса сухости, опираясь на результаты вегетационных опытов. Он вполне убедил меня тогда, хотя позже у меня вновь появились сомнения. И, кажется, Михаил Иванович согласился с некоторыми из них.

Но не в этом дело. Важны стиль и суть, как публичных дискуссий, так и частных научных бесед учителя и ученика, нацеленных на выяснение подлинного смысла вещей. Только такой стиль, такая атмосфера плодотворны для сохранения и развития научной школы. И только в таком воздухе, по таким незримым воздушным путям глубокие идеи преодолевают всяческие барьеры и границы.

Сергей Николаевич Матвеев был одним из трех репрессированных в советское время сотрудников Института географии АН СССР, был хорошим человеком и талантливым ученым. Он погиб незадолго до реабилитации.

Два других имени – Ю. Д. Цинзерлинг и Я. С. Эдельштейн. Оба также погибли в заключении и реабилитированы посмертно. О Якове Самойловиче Эдельштейне есть публикации в «Известиях АН СССР. Серия географическая», № 5 за 1969 год и в книге «Репрессированные геологи». М.: СПб., 1999.

Мы можем гордиться тем, что в трудные годы репрессий, насколько об этом можно судить по имеющимся документам и рассказам коллег, сотрудники Института не только не доносили «органам» друг на друга, но сохраняли дух взаимного уважения и взаимопомощи.

Жизнь Сергея Николаевича оборвалась в расцвете сил, трагически кончилась в рязанской тюрьме. Он был осужден за то, что издал небольшую книгу в соавторстве с опальным сыном опального писателя Леонида Андреева. Друзья в Институте географии до последнего дня надеялись вызволить его из тюрьмы. Его институтский товарищ и соратник по работам в Средней Азии, зам. директора института В. М. Кузнецов получил из Рязани два сообщения о нем. В первом, о том, что он болен, переведен из мещерских лесов в Рязанскую тюрьму и может быть освобожден. Дело было ранней весной 1953 г. В. М. Кузнецов приготовил теплые вещи и транспорт для возвращения С. Н. Матвеева в Москву, сообщил об этом М. А. Глазовской, с которой Сергей Николаевич также работал в Средней Азии и сохранял дружеские отношения. Но было поздно, во втором письме сообщалось о смерти С. Н. Матвеева.

В юбилейной монографии «Институт географии и его люди», вышедшей в 2008 г., о С. Н. Матвееве сказано немного: физикогеограф, геоморфолог, в Институте – в 1935–1946 гг.; работал в экспедициях во многих равнинных и горных регионах; занимался физико-географическим страноведением; в 1941 г. при составлении плана новой структуры Института предполагалось назначить его руководителем секции географии капиталистических стран в отделе физической географии. В 1948 г. был арестован по делу сына писателя Леонида Андреева. Умер в 1953 г. в районе Мещерских лесов, где отбывал ссылку. Реабилитирован в 1955 г.

Это третье упоминание о Матвееве в печати, первое было 20 лет назад в статье Э. М. Мурзаева о нем, Б. Л. Личкове и Я. С. Эдельштейне, второе 10 лет назад в книге о репрессированных геологах.

Работая более полувека в Институте географии РАН, я практически ничего не слышал о Матвееве, но был знаком с его двумя интересными книгами – физико-географическим описанием Турции (авторская монография) 1946 г. и о горах Юго-Восточного Казахстана (в соавторстве с Г. А. Авсюком и М. С. Калецкой) 1945 г. Его супруга и соратница М. С. Калецкая – интересный, опытный геоморфолог – работала вместе со мной в отделе геоморфологии, но не упоминала своего супруга, а у меня не было оснований интересоваться им. К тому же я был молод и, когда тебе 23 года, то работы 15–20-летней давности и их авторы выглядят если не раритетами, то уж точно старыми, не привлекают внимания. О Матвееве я ничего не знал, был поглощен организацией путешествий в Китай и Монголию, подготовкой, подчас изнурительной, первых публикаций и проч.

В 1996 г. я впервые познакомился с замечательной горной страной – Горным Алтаем – долинами Бии, Чуи и Чулышмана. Вернулся из экспедиции, погрузился в научную литературу по этому региону и обнаружил содержательную статью С. Н. Матвеева об осыпях долины Чулышмана (1939 г.). Статья выгодно отличалась от известных мне работ по геоморфологии Горного Алтая тщательностью проведенного исследования и методическими подходами. Ее автор изучал строение и динамику осыпей крутых склонов долины Чулышмана, применяя нивелировку и используя прогрессивные подходы немецких ученых. К тому времени у меня был опыт геоморфологических исследований в Азии и Европе, я был знаком с трудами наших зарубежных коллег и мог оценить рассматриваемую статью как соответствующую европейскому научному уровню. Более того, в ней намечались перспективы изучения экзогенной геодинамики горных стран. Образ геоморфолога С. Н. Матвеева стал привлекательным, а его статья необходимой. Я обратился к его супруге М. С. Калецкой с просьбой подарить мне оттиск статьи, через день получил его, перечитал и храню по сей день. Неоднократно рассказывал об этой работе сибирским ученым и по их просьбе дарил им ее ксерокопии.

У меня укрепился научный интерес к С. Н. Матвееву и появился интерес к нему, как личности. В беседе с М. А. Глазовской, работавшей с ним в 1940-х годах в Средней Азии и в Институте географии, я узнал о том, что С. Н. Матвеев был способным, вдумчивым и квалифицированным ученым, владел европейскими иностранными языками; изучая Турцию, быстро выучил турецкий; хорошо знал отечественную и зарубежную научную литературу. Характер у него был спокойный, ровный; это был интеллигентный человек, воспитанный в лучших русских традициях. Будучи мягким и привлекательным, он обращал на себя внимание молодых дам, замечавших его длинные ресницы. Женился он на энергичной М. С. Калецкой, работал с ней в Институте, в экспедициях на Кольском полуострове, Алтае, в Алтайском заповеднике, Казахстане и Средней Азии. Это была дружная, достойная пара. Поскольку вряд ли мы когда-нибудь узнаем о Матвееве, как о личности, что-то новое, обратимся к его трудам, содержание которых хотя бы частично восполнит этот пробел.

Перед составлением упоминавшейся статьи об осыпях долины Чулышмана Матвеев опубликовал в 1938 г. оригинальные, основанные на полевых наблюдениях, статьи о лавинах и о каменных потоках, а в 1940 г. о воздушной волне, вызываемой лавинами. В этих статьях проявились способности ученого в сопоставлении полученных в экспедиции материалов с данными других исследователей.

Приведем несколько примеров. Первый – положив в основу результаты изучения каменных потоков на склонах гор Кольского полуострова, Матвеев создал в 1938 г. крупную обобщающую работу по этой проблеме. В приведенной в ней таблице он привел классификацию каменных потоков, включив в нее пять групп: щебневые потоки, каменные моря, каменные глетчеры, потоки обломков горных обвалов, переходные формы к осыпям и особый тип щебневых потоков, возникающих в результате регулярного падения обломков. Для каждой группы рассматривался характер областей питания, стока и отложения, а также приводились региональные примеры. Последние поражают своим разнообразием, свидетельствуют о высокой эрудиции ученого и его широком географическом кругозоре. Это – Фолклендские о-ва и Урал, Шпицберген и Альпы, Скандинавия и Шпицберген, Уругвай и Арктика, Памир и горы Сан-Жуан в Колорадо, Тироль и Канада.

Второй пример из упоминавшейся работы об осыпях долины Чулышмана 1939 г. В ней ученый показал, что профиль склона осыпи является результатом взаимодействия процессов подготовки горных пород в области ниши отрыва и процессов денудации в самом конусе и может служить основой для выделения стадий развития осыпей. Особое внимание уделил конечной стадии – стадии зарастания, которая проявляется в 3–4 этапа, «характеризующихся, с одной стороны, определенным систематическим составом растительности, с другой – определенным строем фитоценозов». Для каждого этапа приведены подробные списки мхов, лишайников, травянистых, кустарниковых форм и «деревянистой растительности».

Третий пример. В статье о лавинах 1938 г., на мой взгляд, особый интерес представляют новые для тех лет данные ученого о морфологических последствиях схода лавин. Путем расчетов он показал, что механический эффект лавин огромен и может сравниться с механическим эффектом огромных оползней; формами, создаваемыми «лавинной денудацией» служат лавинные борозды и окаймляющие их валы остроугольных обломков. При движении лавины могут выбрасывать обломочный материал далеко за пределы борозды. Особое внимание в статье уделено морфологическим последствиям лавинного ветра, проявляющимся на расстоянии многих километров по долине, где сошла лавина. Наконец, очень интересны данные о связи между сильными землетрясениями, лавинами и подвижками ледников. С. Н. Матвеев на примере ледника Маласпина показал, что сильное землетрясение 1899 г. вызвало сход многочисленных лавин, накопление огромных масс снега и спустя 6 лет «наступление ледников с неслыханной доселе скоростью»; отметил роль лавин в питании некоторых ледников Средней Азии особого типа, получившего название «туркестанского». Не менее тщательно Матвеев проанализировал и гидрологическую роль лавин.

Все кратко рассмотренные статьи были изданы в престижном академическом географическом издании «Проблемы физической географии». На этом закончился довоенный этап научной деятельности С. Н. Матвеева.

Войну С. Н. Матвеев и М. С. Калецкая провели в эвакуации в Алма-Ате, откуда ездили в экспедиции в горы и на равнины Юго-Восточного Казахстана.

Из трудов военного времени интересна статья С. Н. Матвеева, посвященная борьбе с катастрофическими явлениями грязекаменных потоков (селей) на основе учения о геоморфологических процессах, опубликованная в 1944 г. в Изв. АН СССР, сер. географ. и геофиз. Она является одной из первых работ на эту важную тему.

Выше были приведены примеры из совершенно забытых статей С. Н. Матвеева. Они в свое время были очень актуальны и в наше время представляют известный научный – историко-географический и методический – интерес.

Немногим более известны монографические работы ученого и среди них книга о геоморфологии гор Юго-Восточного Казахстана, изданная Казахским филиалом АН СССР и Институтом географии АН СССР в 1945 г. в Алма-Ате. Она представляет развернутый текст-объяснение к геоморфологической карте м-ба 1:1 000 000 этого региона. При ее составлении проявились способности С. Н. Матвеева работать и писать в коллективе ученых – его друзей и соратников Г. А. Авсюка, М. А. Глазовской и М. С. Калецкой.

Проводя геоморфологические исследования в Восточном Казахстане, я неоднократно обращался к карте и тексту этой серьезной монографии, отдавал дань тщательности сбора, обработки и обобщения содержащихся в ней геоморфологических материалов.

Географы старшего поколения запомнили и оценили упоминавшуюся в начале статьи книгу С. Н. Матвеева «Турция. Физико-географическое описание» (М.: Изд-во АН СССР, 1945). При подготовке к изданию автор имел сильного оппонента в лице А. А. Григорьева, опубликовавшего на четверть века ранее в журнале «Природа» интересную географическую статью о Турции. В рассматриваемой монографии С. Н. Матвеев показал себя высококвалифицированным физикогеографом и страноведом, знатоком зарубежной, включая турецкую, научной литературы по Малой Азии. При этом он, оставаясь геоморфологом, тщательно проанализировал имеющийся в его распоряжении геологический, исторический и геоморфологический материал, а среди последнего важные теоретические представления Вальтера Пенка о роли больших складок в формировании рельефа запада Малой Азии. Материалы его монографии были позже использованы при составлении капитального коллективного труда «Физическая география зарубежной Азии».

При проведении маршрутных геоморфологических исследований в западных и центральных регионах Турции в рамках аридной геоморфологии мне оказали ощутимую помощь материалы монографии С. Н. Матвеева. Выяснилось, что геолого-геоморфологические данные значительно устарели и представляют в основном историко-географический интерес. Зато исторические и археологические данные по особенностям антропогенных воздействий и преобразований, в частности о роли наиболее древних городских поселений, по описаниям природы в античную эпоху и ряд других сюжетов сохранили свою привлекательность.

Мне известны семь работ С. Н. Матвеева – пять статей и две монографии, каждая из них по-своему интересна. О них кратко сказано выше. Знакомство с ними убедило меня в том, что Сергей Николаевич Матвеев – ученый ранней генерации сотрудников Института географии РАН, руководимого А. А. Григорьевым, был разносторонним, способным и энергичным географом широкого профиля, проводившим полевые исследования в трудных и малоизученных регионах нашей страны, хорошо знавший и умело использовавший научную литературу той эпохи. Это был одаренный и талантливый географ с большим будущим в нашей науке.

Светлую память о нем нужно сохранить для будущих поколений. Может быть, не случайно эту статью о С. Н. Матвееве я закончил 7 января 2011 года – в Светлый праздник Рождества Христова.

От редактора-составителя.

Этот очерк Валерий Павлович Чичагов написал о С. Н. Матвееве как геоморфолог о геоморфологе. Но, конечно же, не мог не затронуть тему, вынесенную в заглавие. И это не случайно. Ведь в истории Института арест и смерть Сергея Николаевича – это исключительный случай. Сотрудники ИГАНа погибали в экспедициях (такова профессия), на фронтах Великой Отечественной войны и в тылу, но участь многочисленных жертв сталинского террора, охватывавшего все наше общество, их миновала. Навязанные извне попытки организовать процессы над географами Института, подобные тем, что инициировал Т. Д. Лысенко, не удались, хотя и имели место. Кампании против А. А. Григорьева и против Л. С. Берга состоялись, но не завершились трагически.

В институтском коллективе действовал иммунитет против скандалов, склок, против грязных дел. Пресловутый «пятый пункт» (графа «национальность» в документах советского времени) игнорировался. Дух сотрудничества, доброжелательности, взаимопомощи всегда явственно ощущался в Институте. Об этом пишут практически все авторы очерков, специально выделяя эту тему или говоря о ней «между строк».

Эта атмосфера существовала как будто бы сама по себе, как естественная атмосфера научного сообщества. Но ее поддерживали и оберегали все – и руководители коллектива (от них, разумеется, зависело очень многое), и весь коллектив. Вот характерный пример.

На Курском стационаре Института в Центрально-Черноземном заповеднике работала Елена Константиновна Дайнеко, наш почвовед. Раним утром, по пути на опытную площадку, она встретила посреди заповедной степи человека с мольбертом, писавшего этюд с натуры. Поодаль, тоже на заповедной целине, стояла черная «Волга». Нужно сказать, что сотрудники Института, работавшие на стационаре, всегда помогали егерям заповедника охранять его от нарушителей режима. В заповеднике можно было появляться только с пропуском, подписанным директором, или в сопровождении работников заповедника. Е.К. попросила незнакомца предъявить пропуск. Вначале реакции не последовало. В ответ на вторую настойчивую просьбу человек с мольбертом раздраженно вынул красную корочку – партийный билет – и показал подпись выдавшего его. Это была подпись Л. И. Брежнева. Незнакомец оказался первым секретарем Курского обкома КПСС. Елена Константиновна резонно заметила, что это отнюдь не пропуск и попросила товарища не нарушать строгие правила охраны заповедника. Товарищ угрожающее посмотрел на Е.К., что-то пробормотал, закрыл мольберт и уселся в свою «Волгу», стремительно укатившую прочь.

Е.К. вернулась на базу стационара и рассказала о своей встрече. Рассказ всех встревожил. И не зря. Через пару часов на стационар на спецмашинах приехали посланцы секретаря обкома и потребовали выдать им некую сотрудницу для допроса и разбирательства. Начальником стационара был Давид Львович Арманд. Он категорически отверг эти требования и попросил передать товарищу секретарю, что немедленно связывается с президентом Академии наук и сообщает о возмутительном поведении товарища. Затем распоряжается свернуть работу стационара, а ЦК КПСС просит разобраться – может ли товарищ, игнорирующий первый декрет В. И. Ленина, как известно, посвященный созданию заповедников, выполнять обязанности первого секретаря обкома.

Посланцы уехали ни с чем. Но через некоторое время в Институт пришло письмо из обкома с требованием наказать Е. К. Дайнеко. Партийное бюро Института для порядка пожурило Е.К., но «спустило это дело на тормозах».

Между прочим, вскоре секретарь обкома лишился своего поста. А наш коллектив воспринял историю как образец естественного, должного поведения сотрудников академического института.

В годы студенчества мечтал работать в Институте географии. Но это казалось мало реальным. В год окончания геофака МГУ (1961 г.) у меня было распределение совсем в другое место. Совершенно неожиданно в день распределения приехал зам. директора ИГ АН СССР Г. Д. Кулагин и предложил мне и Л. Я. Джоган, моей сокурснице, должности ст. лаборантов. От такого предложения мы, конечно, не могли отказаться. До сих пор не знаю истинной причины такого поворота в моей судьбе. Скорей всего, это было связано с запросом М. И. Львовича (см. посвященный ему отдельный очерк), который еще не став зав. отделом гидрологии (это произошло в 1962 г.), но будучи фактическим руководителем (формально во главе отдела был еще М. Ф. Срибный), формировал его кадровый состав. Отдел в эту пору быстро набирал силы. М. И. Львовичу исполнилось 55 лет, он был полон энергии и творческих замыслов после определенного «простоя», вызванного увольнением из Государственного гидрологического института (ГГИ) как космополита, и пребывания в Комплексной экспедиции полезащитного лесоразведения в качестве одного из рядовых сотрудников. Среди таких замыслов была организация экспериментальных воднобалансовых исследований в различных природных зонах, в т. ч. на Курском стационаре. «Правой рукой» М. И. Львовича в то время был А. М. Грин – человек совершенно неуемной энергии и выдающихся организаторских способностей. Грину в 1961 г. было 37 лет и он очень оперативно реализовывал все задумки М. И. Это касалось и формирования кадрового состава отдела, и организации конференций и публикаций, и очень ярко проявилось в организации экспериментальных гидрологических исследований. С 1974 г. в течение многих лет он был руководителем всего Курского стационара. Еще ранее экспериментальные гидрологические работы под руководством М. И. Львовича и А. М. Грина велись под Загорском (теперь Сергиев Посад). Говоря об экспериментальных исследованиях нельзя не сказать о Е. П. Чернышеве. Выпускник Воронежского университета, он еще студентом участвовал в гидрологических экспериментах под Загорском, а через несколько лет возглавил их на Курском стационаре, где и проживал вместе с семьей по существу круглый год вплоть до получения московской квартиры. Он взвалил на свои плечи всю непосредственную работу по строительству воднобалансовых объектов, по снегосъемкам, по наблюдению за стоком и другими элементами водного баланса, за эрозией и вещественным составом вод, став со временем одним из самых крупных специалистов в стране в области ландшафтной гидрологии, особенно в отношении изучения эрозионных процессов и вещественного состава вод. Помимо своих организаторских способностей Е.П. (а ему в 1961 г. было всего 26 лет) был душой любой компании, но в то же время мог сурово спросить с приезжающих на полевые работы сотрудников отдела гидрологии (Алексея Гумберта, Юрия Куликова, Валерия Ющака, Вячеслава Фатерина и других). Отдел тогда вообще был очень молод. Большинству сотрудников было не более 35 лет, в т. ч. Н. Н. Дрейер, Л. К. Малик.

Н. Т. Кузнецову в 1961 г. был 41 год. И даже самые старшие (В. А. Арефьева, В. Е. Иогансон) лишь немного превзошли 50-летний рубеж.

В отделе царила дружественная атмосфера, живо обсуждались самые разнообразные вопросы, как научные, так и далекие от науки. Регулярно отмечались дни рождения, различные праздники, особенно новогодние, которые с появлением позднее в отделе Г. М. Черногаевой, Г. М. Николаевой, Г. Я. Карасик, А. В. Беляева, А. Г. Георгиади стали выливаться в своеобразные театрализованные представления.

Особенно дружественная атмосфера складывалась во время выездов на полевые работы на Курский стационар – весной, для наблюдения за весенним стоком, и летом при изучении испарения с помощью лизиметров. Но этим наблюдениям предшествовал период строительства воднобалансовых объектов, который и был в самом разгаре в 1961 г., когда я после кратковременного разговора с М. И. Львовичем и А. М. Грином и посещения отдела был командирован на эти строительные работы, на которых провел значительную часть осени 1961, а также 1962 года. Затем долгие годы с Курским стационаром меня связывали экспериментальные работы в зимне-весенний период и летом. В перерывах много приходилось заниматься камеральной работой в отделе. Лишь в середине 1960-х гг. меня стали приобщать к собственно научной деятельности.

Отдел первоначально располагался в Черемушках в полуподвале одной из пятиэтажек[6]. Рядом находились гляциологи. Тогда это был край Москвы, метро еще не построили. Было много заброшенных частных домиков, пустырей, на которые мы, молодые сотрудники, во время обеденного перерыва летом, если не были в экспедиции, ходили загорать.

В рабочей неделе обычно бывало два ударных дня – вторник и четверг, когда в отдел приезжал М. И. Львович. Впрочем, иногда во вторник он отсутствовал или бывал полдня – когда в Институте назначался Ученый совет. Все сотрудники во время приезда М.И. должны были быть в наличии и готовы отчитаться за выполнение заданий. Обычно он беседовал с научными сотрудниками, а те, в свою очередь, проверяли выполнение работ у лаборантов. Это было время, когда практически у каждого научного сотрудника был, по крайней мере, один лаборант. Общий же объем работ был очень велик. На протяжении долгого времени у отдела гидрологии основными направлениями работы были два: 1) мировой водный баланс и водные ресурсы мира и 2) антропогенные изменения водного баланса и водных ресурсов. Приблизительно в этом направлении главные работы велись и в ГГИ. Конкуренция, обостренная конфликтами между М. И. Львовичем и рядом сотрудников ГГИ, была налицо. Удивительно, что соперничество между коллективами, насчитывающими немногим более 20 человек в ИГАНе и более 2000 чел. в ГГИ, шло почти на равных. В этом заслуга, прежде всего, М.И., но и всего отдела гидрологии, работавшего по четкому плану и чрезвычайно насыщенно. Приходилось (и это ложилось на плечи в основном лаборантов и младших научных сотрудников) строить бесчисленное число гидрографов (графиков изменения расходов воды в течение года) по всему земному шару, затем расчленять их, выделяя поверхностную и под земную составляющие речного стока, и по клеточкам подсчитывать их соотношение. Несколько облегчало работу, что считали не по всем рекам, а по наиболее репрезентативным, и не за все годы, а за четыре – два средних по водности, маловодный и многоводный. Успеху во многом способствовало то, что в отделе подобрался технический персонал, для которого были характерны высокая работоспособность и очень ответственное отношение к работе.

Это в полной мере было присуще Клавдии Ивановне Алексеевой, Нине Васильевне Котловой и более молодым Аде Предько, Анжелике Кисаровой, Лидии Решетник, Кларе Черноус, Нине Пискуновой, Люде Манышкиной и другим, в разное время работавшим в отделе в рассматриваемый период. Много времени и сил уходило и на экспериментальные работы на Курском стационаре и обобщение их результатов в обязательных ежегодных отчетах за зимне-весенний и летний периоды. Ну и М.И. и А.М. всячески поощряли молодых сотрудников к написанию статей, выступлению на конференциях. Учитывая весьма напряженные отношения с ГГИ, эти выступления нередко имели стрессовый характер. Такой же характер порой приобретали и защиты. В наибольшей степени это коснулось кандидатской защиты А. М. Грина по динамике водного баланса ЦЧО в середине 1960-х гг., на которой ему пришлось «отбиваться» от многочисленных нападок со стороны ГГИ. Вообще и М. И. Львович и А. М. Грин весьма положительно относились к написанию сотрудниками отдела и довольно большим числом аспирантов кандидатских диссертаций.

Так, меня командировали на месяц в Ленинград специально для завершения кандидатской диссертации. Но дальше кандидатских дело не шло. За все время «правления» М.И. (а это почти 30 лет) ни один сотрудник отдела не защитил докторской диссертации. Защищали докторские, покинув по тем или иным причинам отдел гидрологии. Возможно, сотрудники в силу разных обстоятельств просто «не дозрели» до докторского уровня, но не исключено, что это объясняется чересчур жесткими рамками, в частности методическими, в которых дозволялось творить сотрудникам, возможно, нежеланием иметь конкурента на посту зав. отделом. В пользу такого объяснения говорит крайне болезненное отношение М.И. к инакомыслию, приведшего к уходу на конфликтной основе из отдела самого А. М. Грина, С. Л. Вендрова, П. Ф. Идзона и ряда других ведущих сотрудников.

Вообще, стиль руководства отделом со стороны М.И. представлял собой весьма причудливую смесь авторитаризма и демократии. Нетерпимость к инакомыслию внешне облекалась в весьма демократичные формы ее изъявления. Хорошо помню, как М. И. Львович и П. Ф. Идзон выясняли, кто из них первый предложил шестикомпонентную систему уравнений водного баланса. Не было сказано ни одного ругательного слова, но накал страстей со стороны М.И. определялся, в частности, тем, с какой разной тональностью он неоднократно произносил, обращаясь к Идзону, «дорогой Павел Фридманович»! При жестком контроле над выполнением работ допускалось весьма терпимое отношение к дисциплине посещения отдела. Впрочем, нечто подобное приходилось наблюдать и в других отделах. Все-таки, прежде всего, было дело, а как и где оно выполнялось, было вторичным. Причем иногда ставились весьма жесткие, если не сказать жестокие, требования. Памятен рассказ М. К. Граве. Однажды его пригласил к себе И. П. Герасимов и потребовал к следующему дню выполнить весьма трудоемкую работу. А Граве накануне положил свою жену в больницу. И когда И.П. изложил ему свое задание, он сказал, что ему это трудно будет сделать, сославшись на данное обстоятельство, академик воскликнул: «Вот и хорошо. Она будет под присмотром врачей, и Вам ничто не будет мешать работать».

Группа сотрудников лаборатории, 2007 г. Слева направо: 1 ряд – Т. С. Бибикова, ЗА. Крылова, А.Г Георгиади, СВ. Долгов; 2 ряд – А. Л. Чепалыга, ИЛ. Милюкова, Е. А. Барабанова, К.С Зайцева, НИ Коронкевич, СИ. Шапоренко, Д. Я. Фащук, Зряд -С. В. Ясинский, В.Н Федоров.

Конечно, наша деятельность не замыкалась рамками отдела. Многие из нас принимали весьма деятельное участие в научно-организационной и общественной жизни Института. А. М. Грин, Е. П. Чернышев, А. В. Беляев, А. Г. Георгиади, Г. М. Николаева в разное время занимали различные должности по научно-организационной и общественной линии (зам. директора, уч. секретарь, председатель профкома, секретарь партбюро и комсомольской организации и др.). Мне в течение нескольких лет довелось быть председателем институтской организации общества «Знание». При этом приходилось контактировать с массой интересных людей, рассказ о которых выходит за рамки данного повествования. Скажу лишь несколько слов о зам. директорах. Все они, будучи людьми чрезвычайно компетентными, отличались характером и стилем работы. М. И. Нейштадт и Д. А. Лилиенберг, как правило, сразу не подписывали передаваемые им бумаги, а предварительно очень тщательно их изучали и нередко возвращали на доработку. А. М. Грин и СВ. Зонн практически сразу решали – подписать или отвергнуть. Наиболее сложно приходилось с В. С. Преображенским. Как правило, он по много раз заставлял переделывать предлагаемый ему проект текста. Помню, мы с ним пять или шесть раз меняли название моей докторской диссертации.

Но вернемся к отделу гидрологии. Уход ряда ведущих специалистов из отдела, а также отвлечение некоторых сотрудников на общественную и научно-организационную работу в Институте ослабляли отдел. Особенно болезненно сказалось отсутствие А. М. Грина, который был, если так можно сказать, основным «движителем» отдела.

Ощутимый урон отделу нанесло выделение из его состава в 1977 г. группы сотрудников (И. С. Зайцева, Н. И. Коронкевич, З. А. Крылова, Л. К. Малик и др.), вошедших в состав КЭПС (комплексной экспедиции по проблемам переброски стока). Вообще-то М.И. был против такого выделения. Когда возникла «перебросочная» тема, возглавить ее в ИГАНе предполагал С. Л. Вендров, к тому времени ушедший из отдела, давно мечтавший руководить каким-либо подразделением в Институте (в данном случае он предполагал, что такое подразделение будет создано, учитывая значимость этой темы в то время). Но М. И. удалось убедить И. П. Герасимова, что именно он, М. И. Львович, имеет больше оснований для научного руководства оценки влияния на окружающую среду частичной переброски стока северных и сибирских рек на юг – темой, порученной Институту Государственным Комитетом по науке и технике (ГКНТ), при том, что общее руководство возлагалось на Институт водных проблем РАН. М. И. Львович считал, что группе людей из отдела гидрологии, которую должен возглавлять отв. исполнитель, в качестве которого предлагался Н. И. Коронкевич, и под его (М.И.) руководством по силам справиться с заданием ГКНТ. И. П. Герасимов, согласившись с тем, что М.И. должен быть научным руководителем и оставив за собой общее руководство, все же счел, что целесообразно создать новое структурное подразделение – уже упомянутую КЭПС, сформированную как из сотрудников отдела гидрологии, так и из других подразделений ИГАН. Возглавить ее должен был Н. И. Коронкевич, а в помощь ему и М. И. Львовичу была назначена группа научных руководителей и отв. исполнителей по регионам (подробней об этом, как и других деталях жизни отдела гидрологии и КЭПС см. в книге «Институт географии и его люди» (М.: Наука, 2008)).

Теряя людей и силы (следствием чего в 1988 г. стало объединение отделов гидрологии и климатологии под руководством А. Н. Кренке), гидрологи ИГАНа под руководством М. И. Львовича выполнили в 1980-е гг. целый ряд незаурядных работ, результаты которых отражены в книге М. И. Львовича «Вода и жизнь» (М.: Мысль, 1986) и в коллективной монографии под его руководством «Современная интенсивность внутриконтинентальной эрозии суши и земного шара», 1991.

Но все-таки годами наибольшего творческого взлета отдела гидрологии следует считать 1960–1970-е, когда были разработаны «Основы метода изучения водного баланса и его преобразований» (М.: ИГ АН СССР, 1963), опубликованы книги М. И. Львовича «Человек и воды» (М.: Географгиз, 1963), «Мировые водные ресурсы и их будущее» (М.: Мысль, 1974), А. М. Грина «Динамика водного баланса Центрально-Черноземного района» (М.: Наука, 1965) и ряд других. Горжусь тем, что значительную часть этого периода (1961–1977) я проработал в отделе гидрологии и в какой-то мере причастен к его успехам. Больше того, считаю, что и моя докторская диссертация и написанная на ее основе книга «Водный баланс Русской равнины и его преобразования» (М.: Наука, 1990) стали результатом работ этого периода под руководством М. И. Львовича и А. М. Грина в тесном сотрудничестве с моими товарищами, некоторые из них (Е. П. Чернышев, Ю. Н. Куликов, Г. Я. Карасик, Г. М. Николаева) уже ушли из жизни. Вечная им память.

В Институте я появилась в августе 1957 года. На распределении в МГУ, на котором присутствовал Самуил Юльевич Геллер, мне было предложено сдавать экзамены в аспирантуру Института. Я пришла к Борису Львовичу Дзердзеевскому, который тогда руководил лабораторией климатологии в отделе климатологии и гидрологии (отдел возглавлял Марк Исаакович Львович).

Борис Львович познакомил меня с тремя направлениями, которые в то время развивались в лаборатории, и спросил, в какой области я бы хотела работать, если поступлю. Я выбрала циркуляцию атмосферы. В Университете последние два курса я тоже занималась циркуляцией атмосферы у Сергея Петровича Хромова и Веры Михайловны Курганской. Экзамен по специальности принимали Б. Л. Дзердзеевский, Леонид Александрович Чубуков и Ксения Васильевна Кувшинова. Беседовали со мной долго, полтора часа. Под конец я перестала соображать, и, когда Ксения Васильевна спросила, какое самое теплое место в Средней Азии зимой, я сказала, что не знаю. Ксения Васильевна удивилась: «У Вас же об этом написана статья». Действительно, по курсовой работе четвертого курса в «Метеорологию и гидрологию» была сдана статья «О холодных вхождениях в район Иссык-Кульской котловины зимой». Это и есть самое теплое место. Но я все равно ничего не вспомнила. С тем меня и отпустили. Экзамен по физической географии принимали Г. Д. Рихтер и С. Ю. Геллер. Должен был быть кто-то третий, но он не смог, тем не менее, экзамен состоялся. Что спрашивали, и как я отвечала – не помню. Осталась в памяти только атмосфера доброжелательности.

В 1957 г. в Институт пришло много моих сокурсниц: Галя Моисеева, Лида Гайдукова, Надя Корина, Галя Зорина, Галя Погодина, Катя Шацило, Клара Черноус, Рита Чернавина (потом Фаустова). Сначала мы держались вместе, но институтское сообщество быстро приняло нас в свои ряды, нагрузило работой, в том числе общественной, и мы стали реже встречаться.

Из общественных дел помню шефские концерты в каком-то колхозе, куда нас возили на грузовике. Эпопеей была избирательная кампания. Мы были агитаторами. Вдруг выясняется, что в Казачьем переулке в доме на шестом (последнем) этаже обваливается штукатурка с потолка из-за худой крыши. Вся коммунальная квартира отказывается идти на выборы, если не починят крышу и не приведут в порядок потолок. Это ЧП. Явка должна была быть стопроцентной, и мы, агитаторы, за это отвечали. Помню, как Институт через райком партии пытался повлиять на ситуацию. Ответственные лица пообещали людям, что все исправят, и люди поверили, пошли на выборы.

Отдельным мероприятием была работа в подшефном колхозе на прополке и уборке овощей. Запомнилась разница в условиях работы в 60-е и 70-е годы. В 60-е мы жили в палатках, работа начиналась рано, часов в 6, и продолжалась до позднего вечера. Наша бригада работала на уборке капусты. Собирали кочаны в большие корзины и относили их к весам. Колхозники работали вместе с нами. Для приготовления обеда выделялись дежурные по кухне в помощь повару. После работы мы сваливались замертво на спальные мешки. Но такой режим работы мне представлялся нормальным для сельского хозяйства.

В 70-е годы была тенденция уравнять в условиях работы городских и сельских работников. Мы жили в домиках недалеко от конторы. В 8 часов был завтрак, потом нас на автобусе везли на поле. Мы пропалывали свеклу. Колхозники ставили нас на грядки и уходили на свои грядки. Они работали мотыгами, быстро заканчивали работу и уходили с поля до обеда. Мы же пропалывали вручную, работа подвигалась медленно. В час начинался перерыв на обед. Обед (первое, второе и третье) привозили на полевой стан, там под навесом была оборудована столовая: длинные дощатые столы и скамейки. После обеда шли купаться. К работе приступали часа в 3 и работали до шести. В конце рабочего дня приходила та, которая ставила нас на грядки, и принимала работу. Опять купались, потом автобусы везли нас на центральную усадьбу, где в 8 часов нас кормили ужином.

Это, конечно, было легче и удобнее, чем в 60-е годы, но, наверное, требовало большего количества привлеченных горожан. Рядом с нами работали сотрудники Института вычислительной математики, и вообще все поле было занято приезжими из институтов и с заводов. Кто-то из математиков спросил колхозницу, какова дневная норма и какова оплата. Та ответила: «Прополешь грядку – пойдет рубль». «Плачу два, – сказал парень, – и еду кончать свою работу». Все посмеялись. Конечно, никто никого никуда бы не отпустил. Важны были не рубли, а прополотое поле. Наше же потерянное время ни во что не ставилось.

Замечательным мероприятием в 60-е годы был «меридиан» – поездка на юг от Москвы приблизительно по меридиану. Вернувшись, участники выпустили большой фотомонтаж, а кто-то написал такие стихи:

Между тем научная жизнь в Институте шла своим чередом. В 1958 г. гидрологи и климатологи разделились, образовались два самостоятельных отдела. Отдел климатологии возглавил Б. Л. Дзердзеевский. В отделе было 3 группы: циркуляционная во главе с Борисом Львовичем, комплексной климатологии, которой руководил Л. А. Чубуков (создана она была раньше Евграфом Евграфовичем Федоровым) и теплового баланса леса и поля. Лесом занимался Юрий Львович Раунер, а полем и влажностью почвы под посевами – Анатолий Иванович Будаговский. После его ухода в Институт водных проблем Юрий Львович объединил обе ветви. Экспедиционные работы велись сначала в Загорске, а потом на Курском стационаре. В книге «Климат и урожайность зерновых культур» он привел подробный каталог засух в зерновой зоне Северного полушария.

Наша циркуляционная группа под руководством Б. Л. Дзердзеевского занималась составлением Календаря последовательной смены элементарных циркуляционных механизмов (ЭЦМ) с 1899 г., а на основе этого Календаря – многолетними колебаниями циркуляции атмосферы. По данным метеорологического справочника World weather record мы изучали связи с этими колебаниями многолетнего хода температуры воздуха, атмосферных осадков и атмосферного давления в разных странах. Были выявлены циркуляционные эпохи и их метеорологические характеристики в Северном полушарии в целом и в разных его секторах.

Группа комплексной климатологии под руководством Л. А. Чубукова занималась характеристикой климата в погодах, т. е. выявлением соотношения различных классов погоды в течение года по средним многолетним данным. В этой группе было много аспирантов из союзных республик. Разработки широко использовались в курортологии и медицинской географии.

У Л. А. Чубукова мы каждый год праздновали масленицу. У него 19 января был день рождения, в этот день он нас и приглашал. Его группа пекла блины, а мы приносили что-нибудь к столу. Жил он тогда в покосившемся деревянном доме, мы заваливались к нему всем отделом, 30 человек. За большим столом места хватало всем. Потом пели и танцевали. Леонид Александрович был радушным хозяином, весело шутил и отлично танцевал.

1960-е годы были периодом похолодания после глобального потепления 30–40-х годов. Не все отнеслись к этому явлению как к временному, на смену которому обязательно придет потепление. Некоторые предрекали постоянное похолодание вплоть до нового ледникового периода.

Такое предположение порождало желание выдвинуть способы защиты от грозящей беды. Один такой способ придумал инженер Петр Михайлович Борисов. Он предложил построить плотину через Берингов пролив, чтобы оградить от губительного влияния Арктики наш Дальний Восток и дружественный нам Китай. На это изобретение он взял патент. Вероятно, свое предложение П. М. Борисов высказал на достаточно высоком уровне, поскольку его вместе с его идеей спустили к нам в Институт, чтобы Институт разобрался и дал свое заключение.

Я слушала его доклад Ученому совету Института. Все выступления после доклада были направлены против его идеи, но Борисов оказался человеком упрямым. Его зачислили в наш Институт, вскоре он защитил кандидатскую диссертацию и продолжал работать у нас, а его доклад на Ученом совете дал начало постоянно действующему семинару по колебаниям климата, который вел И. П. Герасимов.

Семинар был очень интересным. С докладами приезжали Олег Алексеевич Дроздов, Евгения Самойловна Рубинштейн, Михаил Иванович Будыко. Михаил Иванович уже тогда усиленно проповедовал идею антропогенного потепления от увеличения концентрации углекислого газа в атмосфере. Олег Алексеевич возражал ему, что в прошлом были периоды, когда потепление проходило на фоне пониженного содержания СО₂ в атмосфере. Это сейчас по ледяным кернам Антарктиды показано, что сначала шло глобальное потепление, а потом увеличение концентрации углекислого газа, что логично: в теплом океане содержится меньше газов, они выделяются в воздух. Но сейчас, несмотря ни на какие научные данные, многие настроены на борьбу с бесконечным антропогенным потеплением. Это зеркальное отражение того, что происходило в 60-е годы.

Группа сотрудников лаборатории, 2010 г. Слева направо: М. М. Чернавская, В. В. Попова, А. Б. Шмакин, АЛ. Золотокрылин, В. В. Виноградова, Т. Е. Титкова, А. Ю. Михайлов, Н. К. Кононова, Д. В. Турков, Е. А. Черепкова.

В Институте ежегодно проводились конференции молодых ученых и издавались доклады под названием «Географические сообщения». Нас тогда было много, так что в сборнике докладов VII конференции, изданном в 1961 г., оказалось 32 доклада общим объемом 114 с. Участвовали сотрудники и аспиранты всех отделов. Ответственным редактором сборника был Г. Д. Рихтер.

У Бориса Львовича было много всевозможных нагрузок: он был членом нескольких Ученых советов и членом ВАКа. В ВАКе он вел записную книжку, в которую записывал интересные высказывания, а потом читал их нам. Однажды он прочитал такое: «У них другая точка зрения, отсюда и фактические данные». Тогда это казалось очень смешным, а теперь я понимаю, что в море данных всегда можно найти такие, которые подтвердят определенную точку зрения.

С кончиной Бориса Львовича жизнь циркуляционной группы стала трудной. Руководителем группы был назначен Георгий Николаевич Витвицкий. Трудно представить себе более неудачный выбор. Группа занималась колебаниями климата, а Георгий Николаевич был убежден, что климат не меняется. Он признавал только межгодовую изменчивость: год холодный – год теплый; год влажный – год сухой, а в среднем ничего не меняется. Наши статьи по циркуляционным и климатическим эпохам его раздражали, он не разрешал нам их печатать. Мы искали обходные пути.

В 1974 г. издали сборник статей «Исследования генезиса климата», который начали собирать еще при Борисе Львовиче. Он даже успел написать в него большую статью. Ответственным редактором сборника мы попросили быть К. В. Кувшинову.

Некоторые работы, в которых был помещен большой фактический материал, мы публиковали через Междуведомственный геофизический комитет. В 1978 г. вдруг выясняется, что в Междуведомственном геофизическом комитете за нами по КАПГ числится сборник «Колебания климата в ХХ столетии», который надо сдавать немедленно. Так мы его собрали мгновенно: вынули из ящиков столов работы, которые годами не могли провести через Георгия Николаевича, получили рецензии от Ноны Алексеевны Мячковой и Александра Христофоровича Хргиана из МГУ и сдали в редакцию. Георгий Николаевич согласился стать его ответственным редактором. В 1979 г. сборник был издан Междуведомственным геофизическим комитетом при Президиуме АН. Последняя крупная совместная работа сотрудников циркуляционной группы, работавших под руководством Б. Л. Дзердзеевского, – коллективная монография «Циркуляционные механизмы современных колебаний климата», ответственный редактор К. В. Кувшинова. Книга вышла в издательстве «Наука» в 1987 г.

С кончиной Л. А. Чубукова перестала существовать группа комплексной климатологии. Какое-то время его ученики продолжали исследования в этом направлении в Институте курортологии и в регионах, но с уходом старшего поколения и там эти работы прекратились.

Из забавных моментов в нашей тогдашней жизни можно вспомнить занятия по гражданской обороне. Сокращенно она писалась «гр. об»., а произносилась «гроб». Руководил этими занятиями Виктор Филькин. Отличившимся на занятиях выдавалась грамота за его подписью. Эти грамоты тут же получили прозвище «филькиных». Помимо лекций, которые мы слушали в зале, полагались еще и практические занятия. На одном из них надо было потушить пожар огнетушителями, которые висели у нас в Институте. Кто-то предложил поехать в лес, развести там костер, посидеть у него, попеть песни, а потом потушить. Идея понравилась. Сорвалась она из-за того, что не смогли заказать автобусы, которые отвезли бы нас в лес и привезли обратно. Пришлось разводить костер во дворе Института. Костер получился огромный. Пришло время тушить. Тут-то и выяснилось, что ни один из наших огнетушителей не работает. Пришлось носить воду ведрами и заливать костер. Хороши бы мы были в лесу!

Запомнился такой случай. Работала у нас Мария Калинична Фролова, фронтовичка, мать-одиночка. Пошел сын в школу. Как оставить его одного в каникулы? Мария Калинична пишет заявление об отпуске так, что на три дня в неделю, которые надо присутствовать на работе, берет отпуск, а три «библиотечных» оставляет рабочими (суббота тогда была рабочим днем). Таким образом, она экономит несколько дней отпуска на следующие каникулы. Сначала все шло гладко, никто не обратил внимания, заявление было подписано. Вдруг отдел кадров обнаружил непорядок и предъявил Борису Львовичу претензии. Назревал скандал. Тогда Борис Львович вызвал меня и велел оформить Марии Калиничне задание на те дни, которые вклинились в отпуск как рабочие и сделать так, чтобы можно было показать выполненное задание. Поскольку лаборанты выполняли всегда огромное количество расчетов и строили неимоверное число графиков, выполнить такое поручение не составляло труда, так что все обошлось.

Помню и такую историю. После первого года обучения мы сдавали кандидатские экзамены: специальность, общую физическую географию, иностранный язык и марксистко-ленинскую философию. По философии я получила 4. Аспирантурой в ту пору заведовал Георгий Дмитриевич Кулагин. Я расстроенная пришла сдавать ему экзаменационный лист, а он мне сказал: «Что Вы расстраиваетесь? Иметь пятерку по такому предмету – дурной тон». Я остолбенела от неожиданности и испытала чувство благодарности человеку, который рискнул сказать незнакомой аспирантке такие крамольные слова просто для того, чтобы ее утешить. Что тогда этого никому нельзя было рассказывать – я понимала.

Вспоминая годы, проведенные в Институте, понимаю – самым главным в отношениях между людьми в нашем Институте была доброжелательность. В нашей теперь небольшой лаборатории мы стараемся хранить эту атмосферу.

С отделом меня связывают 48 лет работы. Менялся Институт, как и вся страна, как и вся наша жизнь. Менялся отдел – он и назывался в эти годы по-разному. При мне сменились пять заведующих. И все эти изменения были существенными. Но сохранялось нечто, для меня очень важное.

Об этом я и хочу сказать. Не об истории, а о жизни отдела, какой я ее воспринимал и осмысливал. Конечно, менялись мои глаза, менялись оценки. Конечно, они субъективны. И все же память хранит, я надеюсь, важные вещи.

В Институт меня «распределила» комиссия, ведавшая трудоустройством выпускников географического факультета МГУ[7]. Естественно, я был рад чрезвычайно. Но еще до первого рабочего дня мне, как оказалось, предстояли смотрины. Неожиданно домой позвонила референт директора и сообщила, что академик Иннокентий Петрович Герасимов хочет со мной познакомиться и что мне надлежит в такой-то день и час ждать его у дверей Института. Почему у дверей я узнал в назначенное время – И.П. решил поговорить со мной в своей служебной машине, по пути в академическую столовую. Дорога туда занимала в то «беспробочное» время минут десять и разговор был очень коротким. Сначала И. П. сказал: «Вам придется еще многому учиться, например, способам расчета энергии, запасенной в биомассе растений, и другим новым технологиям». Затем последовал вопрос: «Как Вы думаете, помогут ли решению географических задач электронные вычислительные машины?» Я ответил в том смысле, что ЭВМ хороший инструмент, но все будет зависеть от того, что мы в нее заложим. Очевидно, интуитивно я угадал ответ, удовлетворивший директора…

Атмосфера моих первых лет. Две комнаты. В дальней (теперь там читальный зал библиотеки) стоят 7 или 8 столов, за каждым кто-то из старших. Тишина. Входил туда на цыпочках, говорил шепотом. Пиетет вырабатывался сам собой – его питали атмосфера сосредоточенной работы и имена работавших. Вы их помните: Мурзаев и Арманд старший, Никольская и Иверонова, Рихтер и Преображенский, Нефедьева и Сильвестров, Мухина, Соболев…

Первое поручение – расчеты влияния рельефа на эрозию. Огромные таблицы. Вопросы обращаю не к руководителю темы Сергею Ивановичу Сильвестрову, а к Елене Никифоровне Лисичек. Она мою работу проверяет. И она единственная из младших сотрудников имеет стол в той дальней комнате. Так что только в крайнем случае уже она сама или же мы вместе спрашиваем о чем-либо Сергея Ивановича. И вот я все посчитал, таблицы готовы. Идем к Сергею Ивановичу. Смотрит, кивает и говорит: «Спасибо, а теперь повторите все расчеты в обратном порядке. Если совпадут, можно будет двигаться дальше».

Телефон помещался у входа в первую комнату. Говорить полагалось за дверью. Давид Львович (Арманд старший, в то время зав. отделом) приспособил полочку, чтобы класть на нее записную книжку. Звонить ему приходилось много, он ведь вел массу дел. Однажды я услышал слова обо мне – как видно, он отвечал на вопрос или Ю. К. Ефремова или Е. Н. Лукашевой, меня еще в университете опекавших. Сказал всего четыре слова, я их помню хорошо: «Мальчик старательный, но зелен». Я с рвением принялся штудировать совершенно новые для меня книжки, спросив перед этим у Давида Львовича совета – с чего начать – и получил большущий список. А вскоре по этому же телефону Давид Львович договорился с Михаилом Ивановичем Будыко о моей у него стажировке. Чудное было время.

Учеба продолжалась и не была в тягость. Она и сейчас мне по душе. Но настоящий вкус к ней привили мне мои прекрасные учителя – сотрудники нашего отдела и вся его атмосфера. Увы, годы в школе не были столь насыщены. Да и в университете тоже многое упустил, но уже лишь по собственной глупости.

Необычайно интересны и поучительны были наши семинары. Иногда они проходили в той дальней комнате, а не в зале. Обсуждение было свободным, доброжелательным. Я чувствовал себя равным участником дискуссий, это было радостное чувство. Но понимаю, что иной раз высказывался не только наивно, но и не вполне дипломатично, задевая самолюбие выступавших. Ведь говорить критические слова нужно умело. Однако же говорить приходилось, потому что даже зеленому стажеру поручались серьезные выступления – нужно было для обсуждения на этих самых семинарах готовить рецензии на работы коллег или, что, конечно же, проще, на новые книги. И это тоже была замечательная учеба.

Поучительно оказалось сдавать так называемый кандидатский экзамен комиссии, которую возглавлял Гавриил Дмитриевич Рихтер. Он мягко и доброжелательно расспрашивал меня о теме работы, интересовался полученными результатами, словом отнюдь не экзаменовал меня – скорее это была беседа с коллегой, хотя и в русле кандидатской программы. Закончилось все довольно быстро его словами «ну, вот и отлично, желаем Вам успехов». Потом, наблюдая Г.Д. перед очередным экзаменом, я часто слышал, как он приглашал членов комиссии, говоря им: «Пойдемте, коллеги, побеседуем с имя рек, наверняка узнаем что-нибудь новое и интересное». Так экзамен становился уроком – конечно, в первую очередь для испытуемого. От такого экзамена оставалось ощущение заинтересованной беседы равных, а не школяра с профессором-небожителем. Пожалуй, это и было главным уроком общения с Гавриилом Дмитриевичем, не только всеми уважаемым, но и любимым старшим товарищем.

Наши заседания и семинары были увлекательны еще и потому, что в отделе по весьма разным темам работали очень разные люди. У нас кроме классических физикогеографов были ботаники, геоморфологи, климатологи, лимнологи, гляциологи. И в этом разнообразии почти всегда обнаруживались интересные всем, общие для всех нас стержневые или сквозные сюжеты. Они то и обсуждались сообща, они помогали вовлекаться в новые дела, причем вполне естественным образом. Безусловно, помогали и дирижеры, понимавшие проблемы широко и направлявшие их обсуждение столь умело, что самоорганизация исследовательских тем и групп могла осуществляться без помех. В этом тоже отличительная особенность атмосферы моих первых лет работы в отделе.

Сотрудники отдела дома у Г. Д. Рихтера, 1950-е годы. Слева направо: Е. Е. Гуртовая, Л. Ф. Куницын, В. М. Котляков (стоит), А. В. Яшина, Н. М. Ступина, В. С. Преображенский, Г. Д. Рихтер, Л. А. Петрова.

Но помимо самоорганизации, безусловно, много значило управление, в значительной мере опиравшееся на авторитет и мудрость старших коллег. Помню эпизод, открывший мне роль Леонида Леонидовича Россолимо как организатора.

Он представлялся мне классическим натуралистом, сочетавшим умения экспериментатора и теоретика, изучавшим тонкие механизмы различных озерных круговоротов вещества и их географическое разнообразие, закономерные связи и комбинации этих круговоротов. Я с интересом читал его публикации, слушал его доклады. Схемы классификации озер, построенные на основе анализа круговоротов, вызывали у меня восхищение. Они представлялись мне воплощением идей А. А. Григорьева на лимнологическом материале. Только позже я узнал насколько оригинальными и независимыми, опережавшими время были исследования лимнологов на станции в Косино, где работал и Леонид Леонидович (см. очерк Г. С. Шилькрот).

Так вот, в начале 1970-х гг. Л. Л. Россолимо рецензировал рукопись моей будущей диссертации, включавшей материалы детальных определений массы корней модельных деревьев в дубравах Центрально-Черноземного заповедника. По неопытности я вставил в основной текст рукописи несколько десятков страниц и таблиц с этими данными, считая их самоценными и интересными для всех – ведь прежде никто таких определений не делал. Рукопись была насыщена и множеством других материалов полевых наблюдений, правда не столь детальных. Леонид Леонидович в своем выступлении изящно дал мне понять – показывать свое усердие таким способом не следует. Нужно не только уметь собирать большой первичный экспериментальный материал, но и обобщать его и встраивать в работу так, чтобы он сыграл на общую задачу исследования, не отягощая читателя избыточными деталями. А задача моей работы была много шире, чем скрупулезный анализ структуры фитомассы лесостепных дубрав – я должен был охарактеризовать круговорот веществ на уровне лесостепного ландшафта. Мягкая, но точная критика была мне очень полезна. Я понял свои просчеты и постарался их исправить.

Сотрудники отдела на даче у Г. Д. Рихтера, конец 1960-х годов. Слева направо: стоят – И.С Гришин, Л.С Абрамов, Л. Ф. Куницын, А. В. Яшина, Г. Д. Рихтер, М. И. Иверонова, Е. А. Нефедьева, Е. Н. Лисичек, Н. Г. Фрадкин, Н. В. Фадеева, Е. И. Федорова, Э. М. Мурзаев, Б. Н. Лиханов, Э. О. Фриденберг, Л. Н. Соболев; сидят – Н. С. Казанская, В. В. Никольская.

Но, как выяснилось через несколько месяцев – моя рукопись кое-чем привлекла мастера. Я был приглашен для специального разговора, весьма для меня неожиданного. Леонид Леонидович начал с того, что похвалил мою работу за добросовестность. А затем предложил мне перейти с некоторым повышением в должности в его лимнологическую группу. Он четко пояснил мотивы этого предложения. «Я старею, – сказал Леонид Леонидович, – и вскоре мне не будет доставать сил и желания подробно вникать в работу всех моих сотрудников. А они ведут каждый достаточно специальные и узкие темы. Нужно чтобы кто-то взял на себя роль координатора и помогал встраивать частные результаты в общую конструкцию. Вы, – сказал он мне, – на Курском стационаре долго варились в среде разных специалистов и смогли не только узнать их интересы, но и в какой-то степени соединить результаты их исследований в своей работе. Не беда, что Вы прежде не сталкивались с лимнологическими сюжетами. Вы молоды и быстро освоите новую область. В этом я Вам охотно помогу».

Тогда я не рискнул принять это предложение. Но урок был важен. Мне стало понятно, как нелегко руководить коллективными исследованиями сложных, комплексных географических объектов и явлений. Прежде мне не приходилось задумываться об этом, ведь жизнь нашего отдела, как мне казалось, была простой и естественной.

Безмятежность жизни исчезла, когда управлять отделом стал Владимир Сергеевич Преображенский. Он был виртуозным критиком, хорошим психологом, легко находил мои слабые места и судил их сурово. Я уже не мог скрываться за спиной Давида Львовича (об этой его роли прежде не догадывался). Прятался подолгу на Курском стационаре (кстати, там продолжалась замечательная учеба), а в остальное время старался не попадаться Владимиру Сергеевичу на глаза, благо в комнатах дружественных биогеографов и почвоведов можно было найти свободный стул и стол. А потом понял, что волен или оставаться в отделе и выстраивать новые отношения или уйти. И прямо сказал об этом. Все переменилось. Я уже не опасался спорить и отстаивать свои взгляды, разумеется, в меру моих знаний, явно уступая Владимиру Сергеевичу в багаже и эрудиции, хотя и не во всех случаях.

Теперь понимаю, определенная польза от его жесткого управления, несомненно, была. Оно воспитывало стойкость, умение или убедительно возражать, или принимать аргументы более сильные, чем твои собственные. То же самое, думаю, испытывали и другие сотрудники отдела. Вероятно, не всем это шло на пользу. Вообще, жесткое централизованное управление хорошо для решения задач проектного типа. Но при этом, несмотря на комплексность тематики работ, нередко утрачивается разнообразие суждений и взглядов. И это может снижать устойчивость научного сообщества. Возможно, отчасти поэтому наш отдел после ухода Владимира Сергеевича на некоторое время распался. Более продуктивен, как я думаю, «принцип сочувствия», его блестяще описал Сергей Викторович Мейен.

Тем не менее, теперь я ценю умение Владимира Сергеевича не только находить новые темы исследований, но и вовлекать в их разработку многих сотрудников. Правда, подчас помимо их желания. Кто-то втягивался, кто-то уходил, предпочитая независимость.

Общение с Владимиром Сергеевичем, работа под его управлением побуждали задумываться и решать для себя серьезные вопросы. Что важнее – методологическая установка или эмпирическое обобщение (по Вернадскому)? Следует ли искать конкретику для подтверждения универсальных научных положений, переносимых в сферу географии из других областей знания или даже из философских построений? Можно ли выводить конкретику из таких построений? Или же важнее в первую очередь просто искать любую новую конкретику, а уже потом выстраивать новые обобщения? Пожалуй, одного ответа не существует. Важны обстоятельства времени и специфика той или иной области науки, наличие достаточной массы эмпирики и появление новых концепций изнутри, а не только извне. Очень важны соотношения. Думаю, методология не должна преобладать и внедряться специально. Она должна развиваться органично, по мере необходимости.

Отдел смог восстановить Никита Федорович Глазовский. Вернулось его исконнее название – «отдел физической географии» – хотя и с прибавкой «и проблем природопользования».

Когда Н. Ф. только появился в Институте в роли заместителя директора и заведующего нашим отделом, нам казалось, нужно ждать быстрых и существенных перемен в направлении работ, в сложившейся структуре тематических групп, ждать появления людей Глазовского. Перемены постепенно происходили, но они были мягкими, ненасильственными и воспринимались как естественные и полезные. Вероятно потому, что прежде, чем что-либо переменить, Н.Ф. основательно изучал ситуацию, не полагаясь лишь на чужие суждения. Это требовало усилий, но результат приносило нужный. Так, оказалось, что приставка «природопользование» к традиционному названию отдела вскоре наполнилась серьезным содержанием. Ведь серия фундаментальных книг этой тематики, задуманная и начатая Никитой Федоровичем (первые два из четырех уже вышедших томов), способствовала вовлечению в это дело многих коллег и из наших отдела и Института, и из других организаций. Серия продолжается и после смерти Н.Ф. – значит, тематика продуктивна.

Как жаль, что ему и нам не хватило времени вполне обеспечить самоорганизацию нашей работы, основанную на глубоком анализе всех возможных перспективных сюжетов. Правда, внешние обстоятельства этому отнюдь не способствовали. Институту нужно было выживать, отделу тоже. Однако вместе с Никитой Федоровичем сделано очень много – какие темы возникли, какие изданы книги, как радостно было работать с ним вместе!

В отделе, конец 1990-х годов. Слева направо: А. Ф. Мандыч, Н. Ф. Глазовский, А. Д. Арманд, А. С. Шестаков.

Удивительно, как при его предельной занятости Н.Ф. всегда принимал нас в своем кабинете с любыми нашими делами – отдельскими, институтскими или личными, мелкими и весьма важными. Впрочем, «принимал» слово неподходящее. Он просто вместе с нами делал наше общее дело, серьезно и дружески, но без малейшего намека на панибратство. И хотя в нашу сводчатую комнатку № 35 заходил редко, нам всегда казалось – он рядом.

Теперь времена снова настают трудные. Так что нам есть о чем сейчас заботиться. Тем более, что видна угроза атомизации нашего отдела. Утрата внутренних связей, содержательного общения – не по необходимости, а для поиска и осмысления общих интересов – весьма опасна. Ведь такое общение иногда обогащает не менее, а даже более, чем чтение книг, журналов, рукописей. Нередко чье-то вскользь сказанное замечание, чей-то доклад служат импульсом для неожиданного и интересного поворота всего направления нашей работы.

Надеюсь, мы сможем сохранить наше физико-географическое сообщество, хотя и обращающееся сейчас (впрочем, как и двадцать или тридцать лет назад) к смежным с физической географией темам. Сохранить, не забывая наши корни и оберегая атмосферу, в которой мы вырастали. Именно о них я стремился рассказать.

Думаю, корни не утрачены. Однако жизнь отдела складывается сейчас так, что у нового поколения не так много возможностей эти наши общие корни ощущать. А ощущать их важно – для того, чтобы не распасться на мало связанные между собой ячейки, не утратить панорамное зрение и способность видеть нашу работу и наши объекты и частями, и целиком, в разных масштабах, и в ретроспективе, и в перспективе.

Нас сейчас в отделе немало, мы разные люди с разными интересами, но если все вполне обособимся – едва ли уцелеем как сообщество.

Я пришла в Институт географии в конце 1978 г. Как выяснилось впоследствии, в разгар плавной, но заметной смены поколений. Незадолго до этого трагически погиб лидер экономикогеографов А. А. Минц, старела и постепенно уходила «старая гвардия»: И. В. Комар, И. М. Помус, О. Р. Назаревский и другие. Их заменила целая плеяда новых сотрудников, которые определяют лицо отдела и по сей день: Сергей Артоболевский, Павел Полян, Андрей Трейвиш, Вячеслав Шупер, Сергей Тархов, Ирина Волкова, Татьяна Бородина. Все мы были молоды, но не совсем зелены. Большинство успели где-то поработать, некоторые готовили диссертации, имели публикации. Поэтому такое обновление свежей кровью позволило расширить тематику отдела и дать новые импульсы старым темам.

Тогда отделом руководил Георгий Михайлович Лаппо, а его сотрудники группировались вокруг трех крупных направлений, хотя глухих заборов между ними, конечно, не было. Главное среди них под руководством Г. М. Лаппо было связано с исследованием проблем расселения, городов и агломераций. В нем блистали Ю. Л. Пивоваров, Г. А. Гольц, П. М. Полян, а впоследствии Г. Иоффе, В. Шупер, Н. Барбаш, Т. Бородина, Н. Петров и другие. Привлекались и аспиранты Г. М. Лаппо, например, О. Б. Глезер, потом тоже пришедшая в отдел.

Другое направление, изучавшее территориальную организацию хозяйства, было представлено Г. А. Приваловской, О. А. Кибальчичем, чуть позже – Э. Б. Алаевым. В конце 1970-х оно пополнилось «упертым» в транспортные сети С. А. Тарховым и «многостаночником» А. И. Трейвишем, которого первоначально взяли в Институт для изучения последствий переброски стока северных рек в Среднюю Азию.

Наиболее сплоченным и организованным было направление ресурсно-экологических исследований, которое базировалось на достижениях школы А. А. Минца и И. В. Комара. Руководил этим направлением женский триумвират: Г. А. Приваловская, Т. Г. Рунова и И. В. Канцебовская. В рамках этого направления тогда набирало силу сотрудничество стран СЭВ. С нашей стороны научное руководство осуществляла Татьяна Григорьевна Рунова, главным организатором и душой всего СЭВского сообщества была Инга Вениаминовна Канцебовская. Меня брали именно в эту группу, как человека, умеющего делать карты с опытом четырехлетней работы в Комплексной Восточной экспедиции геофака МГУ.

Я хорошо помню «смотрины», почему-то не в отделе, а в комнате парткома в главном здании. Мне было немного страшно, ведь Т. Г. Рунова и И. В. Канцебовская были для нас недосягаемыми авторитетами. К тому же я побаивалась дамского руководства. Но, разложив свои карты и рассказав о себе, я сразу почувствовала симпатию со стороны Татьяны Григорьевны. Эту взаимную симпатию мы пронесли через все время нашего общения, и я благодарна судьбе за то, что она подарила мне такого научного руководителя и такого начальника. Трудоголик по природе, Т.Г. всегда ценила работу своих сотрудников, умело и ненавязчиво ее направляя. А если ты получал какой-то интересный результат, то умела похвалить так, что хотелось горы свернуть.

С первых же дней меня подключили к СЭВской теме и Курскому стационару. Мы разделили сферы деятельности с Ириной Волковой: она занималась влиянием на среду промышленности, я – фоновыми видами природопользования, сельским и лесным хозяйством. Было сделано множество карт, которые вместе с итогами работы в МГУ, легли в основу моей кандидатской диссертации о картографическом моделировании воздействия человека на природу.

Плотная работа в группе вовсе не мешала мне ощущать себя членом всего коллектива отдела. На рубеже 70–80-х в двух небольших комнатах на втором этаже дома № 27 (где теперь помещаются картографы) на всех не хватало не только столов, но даже стульев. Кстати, эта теснота отражена в юмористическом рассказе, который мы написали с Андреем Трейвишем в стиле Зощенко к очередному капустнику (прилагается). Раз в неделю проходили общие заседания, на которых я поначалу боялась раскрыть рот, так силен был пиетет перед известными учеными. Но обстановка была очень демократичная и раскрепощавшая. После заседаний все собирались вокруг маленького столика у входа и пили чай.

И прежде в МГУ, и в Институте географии я работала, в основном, дома. Эта привычка так закрепилась, что теперь я уже просто не могу думать и писать при народе. Но институтское начальство требовало «дисциплины», которую оно понимало как заполнение небольшого числа сидячих мест. Поэтому дважды в неделю по очереди мы отсиживали в отделе. Это были, в основном, дни отдыха от работы. Мы гоняли чаи, иногда делали тупую счетную работу, но больше болтали, обсуждая и личные дела, и научные проблемы. Это очень помогало, с одной стороны, налаживать неформальные отношения в отделе, а с другой – давало возможность обсудить волнующие тебя научные вопросы с коллегами. Именно эта возможность делового, но притом дружеского общения больше всего способствовали нашему росту.

В 1980-х гг. отдел залихорадило. Он был разделен на две части: география населения во главе с Г. М. Лаппо и экономическая география под руководством сначала О. А. Кибальчича, потом Э. Б. Алаева, затем Г. В. Иоффе. Наша группа природопользования попала во вторую часть. Однако формальный раздел мало что изменил. Мы все сидели в тех же комнатах и точно так же общались. С самого начала у меня было ощущение причастности к единому сообществу институтских экономикогеографов.

В 1980-х гг. по СЭВской теме мы стали ездить за границу. Поначалу только начальство: В. С. Преображенский, А. М. Грин, Т. Г. Рунова, И. В. Канцебовская. Это было время общих деклараций, планов и весьма разношерстных международных сборников, хотя и объединенных общей шапкой. Молодежь стали выпускать после 1985 г. Я хорошо помню эти семинары в ГДР, Венгрии, Чехии, на которых мы делали доклады за круглым столом, торжественно украшенным флажками наших стран, с непременными познавательными экскурсиями и заключительными банкетами. Рабочим языком был русский. Не все наши коллеги знали его хорошо, многие говорили с ошибками, используя лишь общие славянские корни. Иногда мы сами повторяли эти ошибки, чтобы нас лучше и быстрее поняли. Так выработался некий «сэвский язык» – всем понятный, но ужасающий для стороннего слушателя.

Здесь мы работаем.

Γ.Μ. Лаппо.

Как только стали выезжать непосредственные исполнители, появилась возможность конкретной совместной работы. И. В. Канцебовская и чешские коллеги задумали создать единую карту природопользования Восточной Европы. Начиналось, как всегда, с общих семинаров. Но постепенно в каждой стране определилась «рабочая лошадка», которая отвечала за свою территорию. Координация работы выпала на меня, что оказалось чрезвычайно сложно, так как в «братских» странах к концу 1980-х уже начались изменения в экономике, административном делении, статистике. А методические подходы и раньше различались. Совместить все это было почти невозможно. Зато выезд в страны СЭВ сильно облегчился, на рубеже 1990-х вообще наступил недолгий период фантастической свободы передвижений: визы не требовалось, а билеты на поезд стоили недорого. Два-три раза в год, договариваясь по телефону, я выезжала на встречи уже узкой рабочей группы или в какую-то страну для согласования с исполнителем. После развала СЭВ финансирование этих работ прекратилось. Однако к нам присоединились коллеги из Австрии, которые взялись издавать карту. Работа облегчилась в 1989–1990 гг., когда я год прожила в Польше по академическому обмену, откуда ездила в Брно, где находился координационный центр. И карта «Природопользование и проблемы окружающей среды Центральной и Восточной Европы» все-таки была издана в 1992 г. в Вене. Более того, наша международная рабочая группа настолько сдружилась, что на чистом энтузиазме, по инерции мы продолжили работу, и в 1994 г. там же была издана вторая карта «Первые результаты социально-экономической трансформации в Центрально-Восточной Европе».

Резкие перемены 1990-х сказались и на нашем Институте. Отдел в это время возглавляла Г. А. Приваловская. Он вновь стал единым, но внутренние эрозионные процессы усилились. Ушли Т. Г. Рунова и И. В. Канцебовская. Я все больше дрейфовала в сторону экономической проблематики как наиболее актуальной. После отъезда Г. В. Иоффе в Америку, я постепенно заполнила нишу исследования изменений сельского хозяйства и сельской местности России. Спокойная академическая жизнь закончилась. Надо было выживать. Одни покидали Институт и науку. Другие стали подрабатывать в СМИ, в вузах и даже в школах, за счет внешних проектов и грантов.

В 1994 г. я затеяла социологический опрос сотрудников Института, результаты которого даже были опубликованы в «Известиях РАН, Серия географическая», № 5. Было опрошено 10 % сотрудников разных специальностей. Максимальная востребованность выявилась именно у экономикогеографов, половина которых ответила, что 50 % доходов дают дополнительные заработки вне Института. При этом 80 % всех опрошенных констатировали, что в 1990-х гг. стали работать больше. Две трети – что подрабатывают в науке же, и дополнительные темы пересекаются с академической и обогащают ее. Хотя большинство людей предпочитало не связываться с Институтом при заключении дополнительных договоров. Наиболее активным оказалось в начале 1990-х именно наше поколение. Старшим было трудно приспособиться к изменениям, а самые молодые еще не накопили научный багаж, чтобы быть востребованными. Впрочем, приток молодежи явно иссякал.

В аудитории имени Н. Н. Баранского. Поздравление коллегам. Слева направо: Т. Г. Нефедова, В. А. Шупер, О. Б. Глезер, А. И. Трейвиш, Т. Л. Бородина, С. С. Артоболевский.

Появились совместные проекты с иностранными коллегами, но уже из дальнего зарубежья. Мы стали выезжать во Францию, Германию, Голландию, США. Из бывших СЭВских связей сохранились связи с Институтом страноведения в Лейпциге, который возник на месте бывшего Института географии и геоэкологии ГДР, сократив персонал со 150 до 30 человек и кардинально обновив их состав. Кстати, в упомянутом выше опросе я спрашивала и об оптимальном размере Института. Ответы зависели от возраста работника. Старшее поколение ратовало за сохранение статус-кво или небольшие сокращения. Наше поколение видело Институт размером 100-300, а четверть – до 100 человек. Молодежь в большинстве считала, что необходимо сильное сокращение – до 100 человек, а треть – до 50 человек.

Институт географии устоял, как устоял и наш отдел, хотя сильно изменился. Мы защитили докторские диссертации. Каждый из нас ведет определенное научное направление, но не руководит, поскольку руководить некем. Хотя почти все где-то преподают и пытаются донести свои знания до молодого поколения. Но в Институте оно не задерживается. В далеком 1978 г., пополнение отдела было на 15-20 лет моложе ведущих сотрудников, в среднем 45-50-летних. Это оказалось оптимальным для смены поколений. Теперь нам всем 55–60, а молодежи нет. Есть аспиранты, успешно пишущие и защищающие диссертации, но не желающие оставаться в Институте при конкуренции других высоко оплачиваемых рабочих мест. Время нормальной смены поколений уже упущено. Через несколько лет академическая социально-экономическая география просто перестанет существовать.

Но пока наш отдел жив. И мы по-прежнему радуемся друг другу, встречаясь на заседаниях по пятницам. Хотя все чаще слушаем доклады чужих, а не друг друга. И даже не вполне представляем, кто чем занимается. Наш нынешний заведующий С. С. Артоболевский вот уже 14 лет пытается нас сплотить. Но при страшной занятости и востребованности вовне это довольно сложно. Помогают семинары, базирующиеся на энтузиазме отдельных сотрудников (Сократические чтения и методологический семинар, организуемые В. А. Шупером, исторический семинар В. Н. Стрелецкого, тематические ежегодные конференции, проводимые прежде Ю. Г. Липецом, которые ныне курирует С. С. Артоболевский), совместные сборники да аспиранты, предзащиты и т. п. Но по-прежнему главное – это неформальное общение с людьми умными и талантливыми, которых я знаю уже более 30 лет, и которых я не только уважаю, но искренне люблю.

Пока мы были в Антарктиде[8], произошли важные события. В 1957 г. начался Международный геофизический год, и для проведения исследований на ледниках по программе МГГ в Институте географии был создан новый отдел – отдел гляциологии.

Естественно, и мы со Свенельдом Евтеевым стали его сотрудниками. Международный геофизический год продолжался с 1 июля 1957 г. по 31 декабря 1958 г., а в течение 1959 года исследования МГГ были продолжены как Международное геофизическое сотрудничество. В это время комплексными исследованиями был охвачен весь земной шар – от Северного полюса до Южного, включая Мировой океан, атмосферу, ионосферу и литосферу.

В СССР стационарные гляциологические наблюдения проводились на Земле Франца-Иосифа, Новой Земле, Полярном Урале, Эльбрусе, ледниках Федченко на Памире, Карабаткак на Тянь-Шане, Центральный Туюксу в Заилийском Алатау, Актру на Алтае, в горах Сунтар-Хаята, в Хибинах и под Москвой – в Загорске. В Антарктиде гляциологические работы выполнялись на советских станциях Мирный, Пионерская, Восток-1, Комсомольская, Восток и Советская. Международный геофизический год сыграл решающую роль в становлении советской гляциологии, в превращении ее из узкой академической отрасли науки в широкую науку геофизического профиля, соединенную многими цепочками связей с науками о верхней атмосфере, океане и «твердой земле».

Институт географии АН СССР организовал три полевых станции, работавших в течение двух лет в полярных условиях: на Земле Франца-Иосифа, Новой Земле и Полярном Урале. На Землю Франца-Иосифа в составе экспедиции отправились мои сокурсники – Миша Гросвальд, Саша Кренке, Володя Суходровский, а на Новую Землю – мой «крестный папа» Женя Зингер. Два года этой зимовки оказались особенно сложными. Экспедиция работала в районе залива Русская Гавань на баренцевоморском побережье, как раз напротив места нашей зимовки 1955/56 г. на леднике Розе. Наблюдения вели на крупном выводном леднике Шокальского и примыкающей к нему части Новоземельского ледникового щита. Еще во время Второго МПГ (1932–1933 гг.) здесь работала экспедиция М. М. Ермолаева, и теперь предстояло выявить изменения, происшедшие с ледниками за четверть века.

Детальные исследования продолжались более двух лет. Ребята ходили в маршруты, рыли шурфы, а по соседству в это время военные готовились к испытаниям ядерного оружия. Первая бомба была взорвана на Северном острове Новой Земли 7 сентября 1957 г. Зимовщики со страхом провожали глазами рыжевато-красновато-белое облако, проплывавшее мимо на горизонте и по счастью не задевшее станции. Ядерные взрывы продолжались на Новой Земле и осенью 1958 г., что, конечно, нервировало ребят. Но научную программу надо было выполнять, и члены экспедиции регулярно ходили в маршруты.

А летом 1958 г. только что организованный отдел гляциологии потрясло пришедшее с Новой Земли трагическое известие. Сотрудник экспедиции Олег Яблонский отправился в обычный научный маршрут по леднику, но ушел один, тем самым нарушив основную заповедь работы на ледниках. Он шел по известному всем пути, где, казалось бы, был исхожен каждый метр льда. Трещины оставались сбоку, что делало дорогу безопасной. Но на ледниках десятки разных препятствий подстерегают человека. Так было и на этот раз. Бурное таяние ледника вызвало к жизни стремительные потоки воды, которые на плоских участках превратили поверхность в «снежные болота». Одно такое болото встретилось на пути Олега, ему пришлось обойти опасный участок, но осталось главное русло ручья, заполненное быстро несущейся снежно-водяной «кашей». Один неверный шаг, и Олег оказался в густом как кисель потоке. И некому было подать руку помощи…

А 15 июля 1968 г. не вернулся из снегомерного маршрута по леднику Гергети на Кавказе сотрудник нашей экспедиции Борис Кутний. Хороший альпинист, он, видно, понадеялся на свое умение ходить по ледникам и тоже отправился в маршрут в одиночку. Лишь к вечеру следующего дня его обнаружили глубоко в трещине, но было уже поздно. На леднике отпечатались его шаги сбоку от тропы. Зачем он сошел с нее? И почему был один? Увы, на эти вопросы уже некому было ответить.

По окончании зимовок отдел гляциологии Института стал быстро расти; небольшая комната, выделенная в доме в Старомонетном переулке, уже не вмещала и малой части сотрудников отдела. Пришлось срочно искать помещение, и вскоре мы его обрели в подвале кооперативного дома на Ленинском проспекте, как раз напротив здания Президиума Академии наук. Именно в этом доме жил организатор и первый руководитель отдела, наш всеобщий любимец Г. А. Авсюк.

Начиная с 1937 г. деятельность Г. А. Авсюка неразрывно связана с Институтом географии АН СССР. В первые послевоенные годы он изучал геоморфологию Тянь-Шаня и составил геоморфологическую карту горных районов Юго-Восточного Казахстана в масштабе 1:1 000 000. Григорий Александрович стал инициатором и создателем первого горного стационара в нашей стране – Тянь-Шаньской высокогорной физико-географической станции. Много сил отдала станции и жена Авсюка Маргарита Ивановна Иверонова, снеговед; она тоже там много раз зимовала. Авсюк возглавил работы на этой станции и сам вел наблюдения на ледниках хр. Терскей Ала-Тоо вплоть до 1951 г., когда станцию передали во вновь образованную Академию наук Киргизской ССР. Уже тогда стало очевидным, что ум и сердце ученого принадлежат гляциологии, любовь к которой он сохранял всю свою жизнь. Он проводит новаторские по методике исследования горных ледников Тянь-Шаня, ищет черты сходства и различий в ледниках плоских вершин Терскей Ала-Тоо и ледниковых куполах Земли Франца-Иосифа, отправляется в Антарктиду, чтобы понять природу древних оледенений умеренных широт.

Первые шурфы.

Первые маршруты.

Исследованиями на тянь-шаньских ледниках плоских вершин Г. А. Авсюк установил, что питание холодных горных ледников может происходить не только путем накопления фирна, но и в результате поверхностного намерзания талой воды, т. е. за счет наложенного льда. По существу, это было географическое открытие, сделанное в 1947 г. Авсюком независимо от пришедших в те же годы к подобному выводу П. А. Шумского на основе исследований на ледниках Земли Франца-Иосифа, шведского географа В. Шютта по работам на ледниках Лапландии и швейцарского гляциолога Ф. Мюллера по исследованиям на ледниках Канадского Арктического архипелага. Так в системе гляциологической зональности была открыта зона ледяного питания, широко распространенная на ледниках Арктики и внутриконтинентальных гор.

Все мы относились к Григорию Александровичу с любовью, глубоким почтением и уважением, а многие просто боготворили его. Мягкий и доброжелательный, он создавал дух сердечности и товарищества как в личных, так и в деловых отношениях, и это, безусловно, было одной из причин единства и плодотворности советской школы гляциологии.

Григорий Александрович происходил из старых русских интеллигентов, которые всегда заботились о своей чести и достоинстве своих сотоварищей. Его отец, «старорежимный» военный, уже будучи глубоким стариком, застал первые поездки Григория Александровича в 1950-х годах за границу в связи с организацией Международного геофизического года. В те времена оформить документы для поездки за рубеж было далеко не просто. Глядя на суету и хлопоты сына, оформляющего загранпаспорт, старик назидательно сказал: «Что ты, Гриша, все суетишься? Поди, дай дворнику рубль, он тебе враз выправит паспорт».

Собственно, подвал, в котором размещался отдел, представлял собой бомбоубежище: несколько глубоко расположенных проходных комнат, совершенно изолированных от внешнего мира, с мощной принудительной вентиляцией. Но никто на это не обращал внимания. Каждое утро комнаты заполнялись молодежью, которая с энтузиазмом занималась обработкой полученных с таким трудом материалов, горячо обсуждала результаты и строила новые, далеко идущие планы. Трижды в неделю работал кружок по изучению английского языка – все понимали, что скоро этот язык будет совершенно необходим и для собственной работы, и для неизбежного роста связей с гляциологами всего мира.

Отдел гляциологии стал самым крупным и самым молодежным в Институте. Его костяк составляли недавно окончившие географический факультет Московского университета. Средний возраст научных сотрудников отдела в конце МГГ – в 1959 г. – был 32 года. Очень скоро был организован постоянно действующий научный семинар, на котором еженедельно собиралась вся научная молодежь отдела. Каждый старался рассказать своим товарищам о только что полученных результатах, поделиться своими соображениями. И пускай эти доклады подчас содержали не проверенные еще гипотезы или были ошибочны в каких-либо исходных предположениях – они все равно приносили пользу общему делу, потому что всегда верен старый как мир афоризм, говорящий о том, что в споре рождается истина. Многие подумывали о диссертациях, ведь в то время в отделе были лишь единицы специалистов с ученой степенью.

Спустя несколько лет появилась возможность послать нашего сотрудника в Париж для работы в ЮНЕСКО. Г. А. Авсюк пришел за советом ко мне. Я сразу отвел свою кандидатуру и предложил С. Евтеева, полагая, что ему гораздо больше по душе подобная деятельность. Так и оказалось; вскоре Свенельд уехал в Париж и стал на всю жизнь международным чиновником от науки, дослужившись до заместителя директора ЮНЕП.

Благодаря Г. А. Авсюку отдел имел тесные связи с Академией наук и через Институт, и помимо него. Атмосфера в отделе, несмотря на его молодость, была вполне академичной, и мы строго следовали второму параграфу устава Императорской Санкт-Петербургской академии наук, гласящему:

«§ 2. Обязанности Академии Наук относятся вообще к следующим главнейшим предметам:

а) Она старается расширить пределы всякого рода полезных человечеству знаний, совершенствуя и обогащая оные новыми открытиями.

б) Она имеет попечение о распространении просвещения и о направлении оного ко благу общему.

в) Она старается приспособлять полезные теории и следствия опытов и ученых наблюдений к практическому употреблению».

А планируя новые исследования, мы помнили о соответствующем указе Петра Первого: «…Всем чинам, на службе состоящим, а также мануфактур-советникам и протчим важных ремесловых заведений персонам напомнить надлежит. Все прожекты зело исправны быть должны, дабы казну зряшно не разорять и отечеству ущерба не чинить. А кто прожекты станет абы как ляпать, того чина лишу и кнутом драть велю…»

И хотя отдел занимал особое положение в Институте, и территориально и тематически, все мы активно участвовали в жизни Института географии АН СССР. В ту пору, когда основную массу Института составляли младшие научные сотрудники и лаборанты, работал совет молодых ученых и регулярно проводились молодежные конференции. И было популярнейшее мероприятие – поездки «по меридиану».

Такие поездки представляли собой путешествия 15–20 молодых научных сотрудников Института на автомашине к югу от Москвы с посещением разнообразных природных зон и ландшафтов. Это были своеобразные курсы повышения квалификации, которыми руководил уже не молодой Г. Д. Рихтер, а главным «командором» поездок был Е. М. Зингер. В экспедициях участвовали представители разных географических специальностей, включая гляциологов. Казалось бы, прямого научного выхода из этих поездок не было, но все участники, многие из которых стали докторами наук, говорили о несомненной их пользе именно для последовавших затем научных изысканий. Это подтверждало мысль, высказанную академиком А. Б. Мигдалом: «Научный работник не должен задаваться целью сделать открытие, его задача – глубокое и всестороннее исследование интересующей его области науки. Открытие возникает только как побочный продукт этого исследования».

В эти первые годы становления отдела я сблизился с Альбертом Бажевым, который вскоре стал моим помощником во многих делах. Его научные исследования были посвящены внутреннему массообмену и строению ледников. Он разработал концепцию о внутреннем инфильтрационном питании ледников и создал целую систему методов его измерений и расчетов.

Альберт Бесланович был прирожденным полевиком-исследователем. Зимовки и стационары, маршруты и ледовые лаборатории, чрезвычайно трудоемкие и высокоточные наблюдения в фирновых областях ледников разных районов – на Новой Земле, Кавказе, в Антарктиде, на Памире, Тянь-Шане – ему все было подвластно. Даже в самых тяжелых, иногда критических ситуациях его надежность и спокойствие обеспечивали успех для всех.

Хотя Альберт Бесланович прожил 45 лет в Москве, Кавказ оставался для него родной землей. Поэтому он многие годы работал на Эльбрусе, Марухском леднике, а в 1978 г. взялся организовать Северо-Кавказскую научную станцию Института географии и возглавил на долгие годы большой коллектив Кавказской комплексной экспедиции.

А в середине 60-х годов, после завершения обработки новоземельских материалов, Альберт Бажев начал свои многолетние исследования на Памире. Двумя годами раньше, в 1963 г. произошла знаменитая подвижка ледника Медвежьего на Центральном Памире, с которой, собственно, начались мировые исследования пульсирующих ледников. Летом 1963 г. в этот район выехала группа наших ученых во главе с Л. Д. Долгушиным, который впоследствии много лет работал на этом леднике и сумел предсказать его следующую подвижку, случившуюся через десять лет. А. Бажев летом 1965 г. провел сложные наблюдения в области питания ледника Медвежьего, благодаря чему стал ясен режим этого ледника, и возникло понимание причин его внезапных подвижек. Здесь же он проводил эксперименты по искусственному зачернению ледника.

В 1965 г. была организована Шпицбергенская экспедиция – вновь гляциологи отправились в Арктику, на этот раз на норвежский архипелаг. В руках исследователей теперь было более совершенное оборудование, что позволило не только провести традиционные измерения режима ледников, но и отобрать керн из ледниковой скважины, пробуренной до коренного ложа на глубине 213 м. Этот керн был использован для изотопно-геохимических анализов, выполненных в Москве и Таллинне. В отделе была разработана радиоаппаратура с непрерывной фоторегистрацией отраженных сигналов от поверхности ледника и его ложа, что дало возможность провести радиозондирование ледников с вертолета. Шпицбергенская экспедиция, продолжавшаяся три полевых сезона, оказалась очень плодотворной: на базе этих исследований была опубликована большая книга об оледенении архипелага. Полевые работы отдела на Шпицбергене были возобновлены в начале 70-х годов и практически не прекращаются до сих пор.

К 1964 г., когда были построены первые жилые кварталы в Новых Черемушках, отдел получил новое помещение – несколько квартир в цокольном этаже жилых домов. Мы радовались дневному свету, свежему воздуху, зелени деревьев, видимых из окон, и по первости не замечали крашеных бетонных стен и низких потолков. Но вот когда В. Брумель совершил рекордный прыжок на высоту 232 см и мы попытались отметить эту высоту на стене в нашей комнате, стены не хватило – потолок оказался ниже.

Многоуважаемый конференц-зал!

Предания гласят, что ты был залом церковным. И не уличным, а при богадельне[13]. Если это так, то сколько же твои стены впитали человеческого горя. Ведь венчаний и крещений ты, наверное, не знал…

Мы с тобой познакомились в 1947 г. Ты уже много лет был конференц-залом. Но слишком уж тесно было в Институте, чтобы тебе было позволительно выполнять лишь одну функцию – быть залом заседаний.

Поэтому, я вспоминаю тебя, прежде всего, как огромный, хотя и пустоватый класс, в котором у большого стола президиума велись аспирантские семинары по философии или занятия по иностранному языку.

Был ты и просто рабочей комнатой. Помню – вот там, справа, у окна Е. Б. Лопатиной и О. Р. Назаревским была написана книга об оценке природных условий жизни населения. Именно здесь – в отдельной комнате они не мешали другим своими бурными спорами.

А у левого окна частенько работал окруженный баррикадами из книг редкостный для нашего времени мечтатель-инженер П. М. Борисов – крупный организатор строительства нефтезаводов, лауреат Государственной премии, поступивший после выхода на пенсию на работу в Институт географии в качестве младшего научного сотрудника для того, чтобы обосновать целесообразность и возможность постройки плотины через Берингов пролив.

Но, конечно, чаще всего ты бывал залом заседаний. Сколько же идей – новых и второй свежести – ты слышал. Твое, да и мое счастье, что мы забыли десятки скучных докладов. Но, зато, сколько тебе удалось услышать высказанных вполголоса, «не для протокола» разительных, остроумнейших замечаний, смелых суждений, сплетен и светских новостей. Бывал ты и местом дежурных речей по случаю очередного официального праздника или политического мероприятия.

Бывали у тебя в гостях и великие путешественники, и послы, и депутаты, и работники директивных органов. Бывали и деловые, и торжественные международные встречи с соблюдением «Протокола», с ритуальным каре из канцелярских столов, долженствовавшим изображать круглый стол.

Ты, конференц-зал, вероятно, чувствовал себя достаточно важным, когда в твоих стенах творилось таинство превращения соискателей в кандидатов и докторов наук. Ты помнишь их волнения, срывы голосов, бледные лица. Наверное, тебе не забыть и драматические, многочасовые защиты, во время которых «летели пух и перья» и горстями глотался валидол. (Я помню – почему-то мой оппонент В. Б. Сочава стоял во время моего ответа на замечания, опершись на рояль.) Более сотни людей вышли из твоих дверей докторами наук и многие сотни – кандидатами. Среди них и те, кто стали лауреатами, академиками, директорами и ректорами.

Ты помнишь то сдержанную, то догматически разгульную остроту дискуссий 1950 г. Кому-то хотелось провести почти «лысенковскую» расправу над Институтом и академиком А. А. Григорьевым на основе статьи в ждановской газете «Культура и жизнь». Статьи с типичнейшим названием «В отрыве от жизни». Помнишь несправедливые слова, летевшие с кафедры и в адрес А. А. Григорьева, и в адрес Л. С. Берга. Наверное, ты не забыл и трусливое молчание.

Да, слово стоило дорого. Оно было чревато последствиями. Наверное, вспомнишь ты и бурные партсобрания, сопровождавшие эту дискуссию. Может быть, ты и не обратил внимания, как во время одного из них, в момент решающего голосования, один из профессоров, нагнувшись, стал завязывать шнурки. Может быть, ты и забыл этот эпизод. Но я, вернувшись в географию с фронта, вряд ли когда-либо забуду такое.

Мы помним с тобою партсобрание, посвященное вступлению в партию «на общих основаниях» разжалованного полковника, разведчика. Помним его защиты кандидатскую и докторскую. И я помню его слова, сказанные здесь же при получении медали «40 лет Победы»: «Это ведь моя единственная» (при осуждении он был лишен всех боевых орденов). Это был Георгий Дмитриевич Кулагин, скончавшийся в 50 лет. Человек необыкновенной силы, прошедший после личной трагедии за неполные 20 лет в стенах Института путь от аспиранта до доктора наук, заведующего отделом и заместителя директора.

Наш конференц-зал.

Многих своих учителей и соратников мы проводили отсюда в последний путь. До сих пор помню потрясение во время первой гражданской панихиды – скончался от лейкемии 37-летний Д. М. Колосов. Вероятнее всего это была одна из первых жертв облака Хиросимы или атомных испытаний. Но для меня это была первая смерть, которую я встретил после войны, где смерть воспринималась как нечто естественное.

Но был ты и другим! Сумеешь ли ты когда-нибудь подсчитать, сколько ты видел личных юбилейных торжеств с цветами и улыбками, со стихами и с подарками, с самоотчетами юбиляров и с искренними или дежурными преувеличениями и приукрашиваниями. Но, согласись, зал, ведь эти преувеличения были намного безобиднее лести, нередко украшавшей «выступления в прениях» по докладу кого-либо из руководителей Института.

Бывал ты и спортзалом, в котором в обеденный перерыв и после работы сражались в пинг-понг[14]. Ты, наверное, радовался вместе с нами, когда превращался в клуб. Здесь слушали устные рассказы Е. Ауэрбах и хохмы А. Каневского. Сидя плечом к плечу, мы аплодировали нашим собственным певцам и танцорам – тройке здоровых мужиков, исполнявших танец маленьких лебедей. Именно тут – на этом месте, где сегодня возвышается на подиуме стол президиума. А капустники? Вспоминаешь ли, как сгибаясь от хохота, смеялся над самим собою акад. И. П. Герасимов – смеялся над святым Иннокентием в исполнении Д. А. Тимофеева. Смеялись и мы с тобою над вечной сказкой о новом здании Института.

Ты, зал, не мог не радоваться детскому разноголосью и блеску глаз на елках и, возможно, нежился в лучах внимания украшавших тебя членов родительского комитета.

А что нам стоило превратить тебя в танцзал? И как только мог твой паркет выдержать бешеный ритм конкурса на лучшее исполнение рок-н-ролла? Помнишь его лауреатов – Э. О. Фриденберг и В. О. Таргульяна? Был ты и банкетным залом – с застольем, накрытыми белыми скатертями столами, тостами, громкими застольными песнями, с торжественным мощным «гимном географов», исполнявшимся стоя. Вряд ли ты забыл лезгинку, которую станцевал в 3 часа ночи, после банкета по поводу защиты, выпускник нашей аспирантуры – ныне профессор Г. К. Габрелян. А ходил он на протезах…

Чемпион института по пинг-понгу В. М. Котляков.

Конечно, твои стены помнят и то, чего я не знал, и то, что я помню и о чем не хочу говорить, и то, что я не могу простить себе, и то, что я не могу простить другим. Ты, безмолвный и казавшийся просто обычным помещением, на самом деле помогал нам чувствовать себя единым целым. Пестрым по способностям и по научным интересам, добывающим свои знания на достаточно удаленных друг от друга урочищах экспедиционного поля, простирающегося практически от Шпицбергена до Антарктиды. Меняющим свои поколения. Но всегда единым.

Если обратиться к ученым словам, то, пользуясь терминами Льва Гумилева и Петра Савицкого, ты выполнял функцию «месторазвития» особого и неповторимого географического мира или особого субэтноса – коллектива Института географии. Ты долго выполнял эти функции. Тебе и дальше придется быть центром обмена мыслями, формирования концепций, выработки стратегии дальнейшего развития, центром общих событий, не вмещающихся в стенах наших многолюдных комнат и многочисленных подвалов. Что же – такова твоя судьба.

Я надеюсь, что мы не оставим вниманием и заботой этот наш зал, помогающий всем нам, кто собирается и общается в стенах дома № 29 на Старомонетном, избежать судьбы людей, родства не помнящих – судьбы манкуртов.

Прим. редактора-составителя.

Написано в декабре 1993 г. Опубликовано в книге В. С. Преображенский «Я географ». М.: Геос. 2001. С. 223–227. Печатается с небольшими сокращениями.

Для всей страны 1953 г. был переломным; этого не знает только ленивый и нелюбопытный. Но сейчас почти не осталось старожилов Института географии, которые бы знали, а тем более были очевидцами защиты докторской диссертации, состоявшейся точно 5 марта того года, в день смерти И. В. Сталина.

Соискателем был докторант Института Николай Иванович Маккавеев. Обе его защиты проходили в экстремальной обстановке. Кандидатская – в блокадном Ленинграде 18 октября 1941 г.; отпросился в город практически с передовой (понтонной переправы на Невской Дубровке) и едва добрался вовремя на свою защиту в педагогический институт им. А. И. Герцена. После было тоже не сладко: наказание за опоздание в часть, затем тяжелое ранение, голодный госпиталь, эвакуация по «Дороге жизни». В конце 40-х, начале 50-х гг. ХХ века работая в ЦНИИРФе (Центральном научно-исследовательском институте речного флота) Маккавеев готовит докторскую диссертацию. Заканчивает ее к осени 1952 г. Сохранился предварительный отзыв:

Сохранился предварительный отзыв:

День защиты – 5 марта 1953 г. был назначен заранее, но из-за смерти вождя в Институте царила гнетущая обстановка, казалось, что все погружено в какой-то мрак. Некоторые не скрывали слез. Сначала никто не знал, состоится ли защита или будет перенесена, и что делать вообще, пока не пришел по телефону приказ, что в целях сохранения порядка все обязаны работать на своих местах и не отменять намеченные мероприятия.

Николай Иванович с утра ходил к телефону-автомату на углу Собачьей площадки (он жил рядом с этой маленькой площадью, к сожалению давно исчезнувшей) и узнал, что защита не отменяется.

Конференц-зал Института географии был полон. Собрались не только сотрудники Института, многие пришли с географического факультета МГУ и некоторых других организаций, имевших отношение к географии, гидрологии и водному транспорту. Всем было тяжело, волнительно и особенно, конечно, Николаю Ивановичу, но держался он хорошо и внешне спокойно, уверенно отвечал на труднейшие вопросы. У многих присутствующих интересный, хорошо доложенный материал, новые идеи диссертанта даже отодвинули на второй план окружающие события. Защита прошла с успехом. Банкет, конечно, устраивать было очень рискованно.

В 1955 г. диссертация была издана под названием «Русло реки и эрозия в ее бассейне». Николай Иванович был приглашен профессором на географический факультет МГУ. Таким образом, Институт географии имеет самое прямое отношение к созданию Н. И. Маккавеевым нового направления в науке – учению о едином эрозионно-аккумулятивном процессе – синтезе гидрологии, геоморфологии, почвоведения, гидравлики, инженерной геологии и гидротехники.

Мне посчастливилось работать в 1955–1967 гг. в Институте географии АН СССР с Верой Васильевной Никольской – замечательным человеком, увлеченным ученым и яркой личностью. О ней посмертно написано много и подготовлена к изданию монография, так что перечень дат и событий ее жизни и деятельности здесь отсутствует. Да и повествование будет не об ушедшем, а о живом человеке, о ее едва ли не главной черте характера…

На склоне лет я вспоминаю о том, что героиня нашего рассказа казалась нам очень взрослой, солидного возраста. А ведь ей тогда было всего 40 с небольшим лет!

Теперь, восстанавливая в памяти облик ВВ – так ее называли друзья, могу представить ее в юные и молодые годы. Высокая, стройная красавица с благородной осанкой, аристократичным удлиненным лицом, карими, как вишни, глазами, узким носом с горбинкой, с черными, как смоль, гладко зачесанными волосами. Девушка, должно быть, была похожа на Анну Ахматову на рисунках Модильяни. В ней было немного от античных богинь, хотя скульптура в целом имела больше европейских черт. И это неудивительно: в ее предках текла чешская кровь. Допускаю, что романтические юноши воспринимали молодую незнакомку, как А. Блок. Она могла соткаться и исчезнуть, «дыша духами и туманами»…

В. В. Никольская.

Лейтмотивом моего рассказа является тема героизма и мужества этой удивительной женщины. Сильной и несчастной. Окончание Ленинградского университета – работа в «Главзолото» в долине р. Аллах-Юня, притока Алдана – поступление на работу в Институт географии – замужество – Великая Отечественная война – голодные годы – потеря погибшего в боях мужа-артиллериста – потеря ребенка – туберкулез – работа в Институте по составлению карт проходимости на театры будущих военных действий под руководством И. П. Герасимова (она неоднократно вспоминала с благодарностью о том, что он ее спас от гибели от этой страшной болезни!) – защита кандидатской диссертации – начало работы на Дальнем Востоке, который стал ее любовью, любимым регионом ее исследований на всю жизнь. Так сложилась ее жизнь к моменту нашего знакомства. ВВ была страстной натурой и уж если что-нибудь или кого-нибудь любила, то по-настоящему.

В 1955 г. меня с ней познакомил мой друг, однокашник по группе геоморфологов геофака МГУ Егор Щербаков, который проходил у нее в отряде преддипломную практику в Приамурье и с которым она совершила героический поход из долины Зеи в хр. Тукрингра-Джагды, открыв следы древнего оледенения в массивах Бол. и Мал. Бекельдеуль. Акад. В. А. Обручев благословил их статью в Доклады АН. ВВ в те годы сотрудничала с СОПСом АН СССР и руководила кандидатскими диссертациями работавшими там Д. П. Григорьева и Л. Ф. Насулич. По ее инициативе составлялась геоморфологическая карта Амуро-Зейского междуречья и она взяла меня на временную работу для создания больших полотен этого труда. Именно тогда я вступил в овеянный легендами, прославленный Институт географии АН СССР и начал знакомиться с его обитателями.

В Институт я был зачислен 2 июля 1956 г. после окончания географического факультета МГУ по специальности геоморфология. В отделе геоморфологии вакансий не было, и я попал в отдел физической географии, которым руководил проф. Гавриил Дмитриевич Рихтер – замечательный ученый и большой души человек. Моим непосредственным начальником была старший научный сотрудник, кандидат географических наук Вера Васильевна Никольская. Дальше события разворачивались быстро. В начале августа с ВВ, Димой Тимофеевым, Н. М. Казаковой, Сашей Орловым – студентом МГУ – и китайскими коллегами оказался в Китае, на берегах огромного озера Далай-Нор.

Вернувшись поздней осенью в Институт, я стал знакомиться с отделом физической географии. ВВ предварительно рассказывала о сотрудниках много хорошего. Воспоминания о недолгой, но увлекательной и продуктивной работе в этом прославленном отделе с замечательными людьми и ВВ в их числе греют душу. Это было необыкновенное сообщество добрых, преданных науке людей. Вокруг них создавалась неповторимая атмосфера дружелюбия и доброты, внимания и поддержки. Отделом руководил, как сказал в поздравлении к его 60-летию Д. Л. Арманд, патриарх института – Г. Д. Рихтер. Он отличался поразительным вниманием ко всем сотрудникам, особенно заботился о молодежи. Очень энергичной, яркой фигурой был Давид Львович Арманд, отличавшийся невероятной работоспособностью, колоссальными знаниями в географии и смежных науках, выплескивавшейся из него энергией и искрометным юмором. Он и в поле был таким. Рассказывали, что он, изучая овражную эрозию Приволжской возвышенности, бегом пересекал овраги… Словно в противовес ему спокойно работали Леонид Дмитриевич Долгушин и Леонид Федорович Куницын, только что вернувшиеся с Полярного Урала. В царстве стационарных исследований рельефообразующих процессов царила Маргарита Ивановна Иверонова, одна из организаторов Тянь-Шанской физико-географической станции ИГАН. Очень своеобразной запомнилась невысокая фигура Л. Н. Соболева с постоянным рюкзачком за спиной. Владимир Сергеевич Преображенский с Лидией Ивановной Мухиной и Натальей Васильевной Фадеевой начинали заниматься типами местности в Прибайкалье и Забайкалье, сотрудничая с соответствующими экспедициями СОПС АН СССР. Несколько особняком действовали Нина Михайловна Ступина и Елена Никифоровна Лисичек, также не обойденные вниманием Г. Д. Рихтера. Очень яркой личностью и весьма сильным ученым была Леночка Нефедьева – талантливый геоморфолог и физикогеограф, исследователь Кавказа.

Несмотря на почтенный средний возраст сотрудников отдела, показателем состояния дел в нем была молодежь, ее активность, задор и ее успехи. Г. Д. Рихтеру удалось договориться с институтом высокогорных исследований в Кабардино-Балкарии о проведении молодыми сотрудниками нашего отдела зимних исследований в Приэльбрусье. Я помню счастливые лица Жени Гуртовой, Тони Яшиной и Володи Котлякова, уезжавших зимовать на Кавказ. По их возвращении молодое звено отдела стало своеобразным центром притяжения начинающих ученых других отделов: геоморфологии, картографии и др. Неостепененные, но готовившие кандидатские диссертации Борис Корнилов, Коля Благоволин и Митя Тимофеев буквально «паслись» у физов. И к этому были причины, как научного общения, так и личных привязанностей. Весьма привлекательными были наши красавицы Женя Гуртовая, Люся Петрова, позже Элла Фриденберг, а также постоянная участница товарищеских сборищ Галя Лукьянская из отдела картографии.

Мы работали и жили весело и свободно, даже беззаботно. Постоянно активно участвовали в научной жизни Москвы, принимая участие в заседаниях МОИП, Московского филиала Географического общества СССР, МОВАГО, слушали доклады ведущих ученых на геологическом и географическом факультетах МГУ, в МГРИ; ездили на съезды Географического общества СССР и всевозможные конференции в Ленинград, Киев, Тбилиси и столицы среднеазиатских республик. Молодые ученые быстро набирали силу, начали проводить специальные конференции с изданием тезисов докладов. В то время опубликовать научную статью или заметку было значительно труднее, чем теперь. Нам все было интересно. И все поощрялось дирекцией, особенно зам. директора Григорием Александровичем Авсюком – дядей Гришей, которого все любили. Даже сутулившийся прокуренный, маленький главный бухгалтер В. Б. Раскин, скрипя сердце, хоть и не сразу, но ставил свою закорючку – разрешительную подпись на заявлениях о нашем командировании. Были некоторые маленькие проблемы. Одно время не хватало рабочих столов, и я сидел за одним с Люсей Петровой. Наконец, мне выделили старенький, видавший виды еще в древние этапы ИГАНа, стол. Поставил на него бинокуляр и был очень доволен и горд. И что же? Через несколько дней приходит к нам большой, громкоголосый Бачулис – наш зам. дир. по АХО и на удивление ласково обращается ко мне с просьбой отдать ему мой первый стол на какие-то там неотложные нужды. И при этом спокойно и вопрошающе смотрит мне в глаза. Я вздыхаю и соглашаюсь. Через несколько дней вхожу в отдел и замираю: вместо моего старца стоит новенький, сверкающий полированными гранями стол. Бачулис поступил благородно…

У нас в отделе физической географии был удивительно сплоченный и дружный коллектив. Заседания отдела проходили периодически и очень интересно. Но самыми неповторимыми по проявлению личных качеств были празднования дней рождения. Это были праздники души и сердца. Какие были застольные собрания у Г. Д. Рихтера и у Е. А. Нефедьевой, у Л. Ф. Куницына и у Л. И. Мухиной, у многих других. В тостах были каскады воспоминаний, шуток, взрывы смеха гремели непрерывно… Сколько выдумки и творчества было в выступлениях моих товарищей! Как провожали друг друга!

Наш отдел был родоначальником прогремевших по всей Академии наук и по всей Москве капустников. Это была вершина изобретательности, смеха и юмора. И иносказаний! Можно ли забыть исполнение танца маленьких лебедей отнюдь не миниатюрными Витей Филькиным, Славой Басовым и Витей Таргульяном? Или исполнение Ниной Караваевой «Помнишь мезозойскую культуру» в воссозданной на сцене пещере? Впрочем, это отдельная тема, которая заслуживает специального рассмотрения.

С 1956 по 1960 год мы работали в составе Амурской комплексной советско-китайской экспедиции АН СССР и АН КНР на огромной территории бассейна Амура и, главным образом, вдоль долин крупных рек, т. к. задачей экспедиции была разработка проекта создания каскада крупных ГЭС и схемы комплексного использования природных ресурсов Приамурья. Работая в составе физико-географического отряда экспедиции под начальством ВВ, мы совершили много интереснейших маршрутов большой протяженности: неоднократно прошли весь Амур, низовья Сунгари до г. Цзямусы, Аргунь и Шилку на катере Краснознаменной Амурской флотилии ГПБ-1 с мичманом П. В. Шебарчиным; сделали много пеших и конных путешествий. В сложных полевых походах ВВ порой показывала чудеса храбрости, которые ей давались нелегко. Дело в том, что она была высокой, горбящейся, как это бывает у высоких людей, довольно нескладной женщиной. В городе, в Институте ходила она медленно, осторожно, с опаской преодолевая лестницы. В поле это был другой человек. Она ни в чем не уступала нам – тогда молодым людям, не отставала от нас в маршрутах, была инициатором многих сложных и подчас рискованных путешествий. Судите сами.

Физикогеографический отряд Амурской экспедиции АН СССР и АН КНР, 1956 г. Стоянка у берега Сунгари. В. В. Никольская третья справа, первый В. П. Чичагов.

1955 год – она проделала многодневный, пеший, длительный и опасный штурм упоминавшихся массива Бекельдеуль в Тукурингре-Джагды по зейской непролазной тайге, через болота вдоль каменистых порожистых рек. Вдвоем, с минимумом продуктов. Если что – не вытащить.

1956-й – холодное, октябрьское путешествие по северу Большого Хингана на экспедиционной машине по непростым таежным дорогам в верховья р. Нонни до последнего населенного пункта, а дальше на конях в многодневный маршрут к истокам этой реки, в область древних жителей – манегров. Несмотря на китайскую охрану из одного юного солдата с винтовкой и начальника милиции г. Хэйхэ с громадным маузером в деревянной кобуре, в те годы сохранялась опасность нападения хунхузов – известных с русско-японской войны разбойников и злодеев. О них нас предупреждали китайские власти. (Хунхузы – это маньчжурский вариант кровожадных башибузуков времен русско-турецкой войны 1877–1978 гг.). С упорством, достойным подражания, высокая ВВ тряслась в седле на низкорослой лошадке по таежным тропам Хингана, преодолевая броды горных рек, россыпи и курумы, ночуя в палатке на покрытой инеем и опавшей листвой земле. Ей позарез нужно было дойти до истоков Нонни, чтобы выяснить, не было ли там древней долины Амура, т. е. не соединялся ли Амур с Сунгари в прошлом. Отбив и стерев все, что возможно, невероятно устав, ВВ явно через силу проделала этот тяжелый конный маршрут. Но, приняв муки, радовалась успеху. Она была большим оптимистом!

1957 год. Мы хорошо поработали в долине Амура, собрали богатый новый интересный материал; с погодой нам везло, катер действовал бесперебойно, настроение у всех было праздничным.

И вот однажды ВВ мне ласково говорит: «Валечка-Валерочка, собирайте большую резиновую лодку, возьмите ружье, спиннинг и самое необходимое, о продуктах я позабочусь сама. Делаем водный маршрут по Амгуни, катер спустится по Амуру и будет нас встречать в пос. Маго, на Нижнем Амуре».

Я был не новичок в сплавах на плотах и резиновых лодках; в юности выступал в соревнованиях по гребле и, казалось, умел обращаться с резинками, любил водные маршруты. Согласился сразу и с радостью. Забросились на Амгунь через Ургал в пос. Могды. Переночевали у молоденьких учительниц, помылись в бане. Утром я накачал лодку, погрузил вещи и с трудом усадил ВВ. Лодка-пятисотка была сильно загружена, сидеть и грести было неудобно. ВВ сидела на корме. Она мне представлялась опытным дальневосточником, прошедшим все воды, огни и трубы этого славного региона. Я был уверен, что она была знакома и с долиной Амгуни. Прежде, чем отвязать фал от прибрежного куста, я поинтересовался, когда ВВ путешествовала по этой трудно проходимой, быстрой реке. В ответ услышал: «Впервые». Так. Значит, идем по неизвестной реке «с листа». Посмотрели стотысячные планшеты. Река, как река. В верховьях поуже и попрямее, значит быстрее. В среднем течении несколько проток, в нижнем – много излучин, спокойное течение. Главное на карты не было нанесено…

Сомненья прочь! С Богом! С первых минут мне стало ясно, что Амгунь река, мягко выражаясь, с вспыльчивым характером и наш маршрут не будет простым. Сначала течение было очень быстрым, и я с трудом держался форватера, лодка резво прыгала на перекатах. Первые дни мы шли тем не менее спокойно, удачно решая первые «тренировочные» задачи, на которые не скупилась Амгунь. На четвертый день нам было необходимо подойти к береговому обрыву и описать обнажение неогеновых отложений. Течение под подмываемым бережком было сильным, и я с большим трудом, с третьей попытки, подвел лодку под обнажение. Вода ревела, и удерживать лодку в одном положении было почти невозможно. ВВ не могла встать на бившийся в волнах борт лодки, а я не мог ей доверить лодку. Это было мучением для нее и для меня. Наконец, ей с большим трудом удалось описать обнажение, а мне взять пробы. Снова в путь.

Солнце пригревало, река сделалась поспокойнее, и я потерял бдительность. Неожиданно свернули с главного русла и попали в узкую протоку, перегороженную поваленными крупными лесинами. Стоп! Нужно было возвращаться. Лодка была тяжело загружена, и мне с ВВ на борту было не выгрести против течения. Пришлось ей переходить узкий, качающийся в воде, 30-метровый завал, продираясь через сучья поваленных стволов, качавшихся над водой. В долинах дальневосточных рек это не редкость, и мы неоднократно переходили завалы в маршрутах. ВВ, не задумываясь, ступила на завал. После ее первых шагов я с ужасом обнаружил – она не держит равновесие, не владеет им! Мне стало страшно. Каково было ей?! Помочь я не мог – завал не выдерживал двоих! И вот тут я увидел, на что была способна ВВ. По сантиметру, медленно, шаг за шагом она внешне спокойно переходила завал. Казалось, прошла вечность. И ВВ прошла!

Дальше стало «лучше». Река стала мощней и быстрей, мы шли по гладкой, слегка выпуклой поверхности воды. С берегов свисали острые пики поваленных рекой деревьев, и я держал лодку на расстоянии от них. И вдруг одно из них оказало значительно длиннее. Мы на полном ходу, распластавшись в лодке, прошмыгнули под ним.

И снова было теплое, убаюкивающее солнце, тепло и безмятежно. Спокойно вышли в большой плес, остановились перекусить, отдохнули. Мы видели перед собой широкую спокойную реку. Ничто не предвещало опасности. Берега были низкими, интересующих нас обнажений не было. Солнце пекло, и мы стали коричневыми. Долго шли по этой медленно текущей водной равнине. По просьбе ВВ я несколько раз пересаживался на корму и уступал ей весла. И однажды задремал… Очнулся от возгласа ВВ. Перед нами в опасной близости был завал. Это был не простой завал, а завал из завалов! Он перегораживал основное русло реки. Вода реки неудержимо уходила под него, засасывая и поглощая в эту водяную черную дыру все, что было на плаву. Воды вздыбилась перед ним, казалось, неподвижным пологим горбом. Многие стволы слагавших завал деревьев были расщеплены вдоль, превратились в длинные, острые пики-щепы, которые угрожающе раскачивались над поверхностью воды, навстречу резинке, как бы маня и завлекая к себе. Прикосновение к одному из них… Не хочу писать «ужастик»! Путь был один: немедленно свернуть в узкую протоку под левым берегом. Далековато, но только там спасение. Не помню, как мне удалось пересадить, скорее перекинуть ВВ на корму и сесть за весла. Налегал на них, что есть силы, но расстояние до пик не сокращалось. К нашему счастью метр за метром лодка все же начала соскальзывать с рокового водяного бугра, но отбиваться от завала приходилось на пределе возможного. И вот, когда мы начали уходить от злополучного завала, и появилась уверенность в том, что опасность миновала, правая резиновая уключина лопнула, лодку крутануло, и бросило под завал! ВВ сидела, как каменная. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Вырвав второе весло из уключины, я с большим трудом отбился от завала, пройдя буквально в метре от качавшейся грозной, острой опасности. Дальше было поспокойнее. Правда, однажды ночью к нам приходил пестун, а на другой день в нас стрелял из ружья какой-то бдительный охотник из смежной протоки. Но главная опасность была позади. По широкой полноводной Нижней Амгуни мы пришли сначала в Керби – пос. им. Полины Осипенко, а затем в Маго, где нас встречали радостные друзья. В этом маршруте ВВ показала себя настоящим героем…

В. В. Никольская и ДА. Тимофеев (слева) на Амуре. 1958 г.

По материалам амгуньского маршрута мы с ВВ опубликовали в бюллетене МОИП скромную, набранную петитом статью. Трудно поверить, какова была ее цена…

В том же году мы на нашем катере по настоянию ВВ вышли из Амура в Татарский пролив. (Вообще, ее влекло все дальше на восток, на Сахалин и Курилы. И она позже осуществила свои мечты, сменив Москву на Южно-Сахалинск и Владивосток). ВВ постоянно находилась в рубке. Внезапно заштормило. Глубины в устье Амура небольшие. Постоянно делая промеры, Лаперуз в свое время признал пролив непроходимым для морских судов. Развело крутую, сбитую волну и наш речной катер стало здорово качать и класть с борта на борт. Китайский профессор Дин Си-чжи вышел из носового кубрика, и у лееров его чуть не смыло волной, я с трудом удержал его за толстый халат. П. В. Шебарчина в этом маршруте не было. Капитаном был не слишком опытный и приятный речник. Его укачало и ВВ некоторое время стояла у штурвала… Мы были на грани катастрофы: катер, шедший в Николаевск за нами, так и не пришел в порт…

В период работы на Сахалине ВВ в одиночку неоднократно героически путешествовала по Курилам. Мне рассказывали очевидцы, как однажды в большую волну ее перегружали, как груз, с борта теплохода на баркас в грузовой сетке. Принимавшее суденышко прыгало у борта корабля, проваливаясь и поднимаясь на 4–5 метров… И ничего. Не разбилась. И снова радовалась новому путешествию.

Вообще вся ее жизнь была героической. Она жила на Кропоткинской в коммунальной квартире, в узкой длинной комнате, которую называла «щелью». Воспитывала приемного сына Готьку – Георгия Трубецкого. С ним я был знаком по пионерскому лагерю.

ВВ была гостеприимна и хлебосольна. Она была чутким, внимательным человеком. Когда у нас появился в 1957 г. сын, мы снимали дом в Загорянке. Она с Готькой навещала нас, привозя много подарков.

ВВ была общительной, тянулась к людям и создавала милые традиции. В «щели» мы регулярно 31 декабря в 17 часов праздновали дальневосточный Новый Год на семь часов раньше московского, и в честь ее погибшего супруга артиллериста – в конце зимы – День артиллерии и ракетных войск.

ВВ помогала всем, кому могла. Она была глубоко верующим человеком, но не афишировала это. Очень любила музыку и была завсегдатаем Московской консерватории. В «щели», напротив ее кровати висела старинная изящная деревянная полочка с тремя томиками стихов Н. Гумилева, А. Ахматовой и А. Блока.

ВВ любили люди, и она любила людей, принимала участие в судьбах многих простых людей, всех, нуждавшихся в ее поддержке. Нередко помогала материально.

Рисунок А. Д. Арманда.

ВВ с особенно большим вниманием и сердечностью относилась к молодежи и ко мне. Как она радовалась, когда я начал работать в Монголии, с которой у нее были связаны воспоминания о замечательных русских путешественниках – исследователях Центральной Азии. Она их очень любила и передала эту любовь мне.

Она была отечественным ученым, плеяда которых создала науку в нашей стране; отличалась беззаветной преданностью к науке и к людям науки. За время работы в Институте В. В. Никольская защитила докторскую диссертацию, опубликовала несколько десятков статей и монографию «Морфоскульптура бассейна Амура» в 1962 г., во Владивостоке издала несколько учебников и множество научных статей. Большим достоинством ее был педагогический дар. Она воспитала целую когорту дальневосточных ученых.

ВВ прожила полную трудностей и испытаний, опасностей и тяжелых походов жизнь, постоянно проявляя героизм. Ее самопожертвование в сочетании с героизмом достойно поклонения и может служить примером для молодых поколений!

Мне повезло во второй половине ХХ века принять участие в закрытии на карте Родины небольших белых пятен. Речь идет об исследовании Институтом географии АН СССР района современного оледенения на севере Забайкалья в хребте Кодар.

Весной 1958 г. меня, студентку третьего курса географического факультета МГУ, кафедра физической географии СССР направила для прохождения полевой производственной практики в отряд Андрея Александровича Величко. Тогда я впервые перешагнула порог нашего уникального здания в Старомонетном переулке для беседы с А. А. Величко. Разговаривали мы с ним где-то в полутемном месте вблизи раздевалки. Сам Величко, конечно, произвел величественное впечатление, но район его работ на Европейской части страны абсолютно меня не заинтересовал. Дело в том, что моей курсовой работой было «обоснование природных границ Забайкалья и Приамурья», и начитавшись литературы об этих далеких территориях, я естественно хотела попасть туда, чтобы посмотреть все своими глазами.

Спустя некоторое время на кафедре проходил очередной сибирский семинар, которым руководил Николай Иванович Михайлов. Там с рассказом о работах Института географии в Забайкалье выступил Владимир Сергеевич Преображенский. Вот это были те места, где мне непременно нужно было побывать!

По завершении семинара я попросила Н. И. Михайлова порекомендовать меня для работы в отряде Преображенского. Михайлов сказал, что Преображенский берет в отряд только парней, но я могу попробовать попроситься сама, что, возможно, мой рост в 172 см и «не субтильное телосложение» помогут мне в этом. Но Преображенский сказал, что он, конечно, взять меня не может, но есть еще Л. И. Мухина, которая будет работать не на севере, а в среднетаежных районах, и, возможно, ей я подойду.

И началось мое периодическое хождение в Институт географии, разговоры с Л. И. Мухиной и В. С. Преображенским. Отдел физической географии занимал в то время две смежные комнаты, где сейчас находятся каталог институтской библиотеки и ее читальный зал, которые в то время ютились в комнате № 14.

Стоит напомнить, что с начала 1950-х годов в Забайкалье работала одна из крупных комплексных экспедиций СОПСа, в составе которой силами сотрудников Института географии был создан физико-географический отряд, фактически состоявший в разные годы из 2–3 подотрядов. Руководил всеми работами В. С. Преображенский, в них участвовали физикогеографы Наталья Васильевна Фадеева, Лидия Ивановна Мухина, Георгий Михайлович Томилов, климатологи Владимир Матвеевич Жуков и Лидия Сергеевна Потапова, геоморфологи Елена Александровна Нефедьева, Владимир Николаевич Олюнин, Владимир Леонидович Суходровский, почвоведы из Почвенного института Нина Алексеевна Ногина и Клавдия Андреевна Уфимцева. Снежный покров Баргузинского хребта камерально по аэроснимкам изучал Владимир Михайлович Котляков.

Сотрудники Института географии в Забайкалье (сначала в Бурятской АССР, затем Читинской области) на протяжении нескольких лет занимались практически важной работой – они искали новые пахотные и пастбищные земли, собирали материалы, помогавшие проектированию трассы Байкало-Амурской железной дороги и площадки для строительства завода на базе крупнейшего Удоканского меднорудного месторождения. Дорога была начата в 1933 г., затем заброшена, в 1950-х годах о ней вновь заговорили, но строить начали лишь в 1970-х, закончили в основном к началу 1980-х. В задачи географов входило составление ландшафтных карт и схем физико-географического районирования для различных хозяйственных целей.

В основу районирования были положены создаваемые на основе полевых работ карты типов местности. В поле отрабатывалась новая программа исследований природных комплексов с использованием картирования по аэрофотоснимкам и учетом максимально возможного количества компонентов комплекса. Во время маршрутов на заранее выбранных ключевых точках проводилось описание рельефа, почв, растительности, современных процессов.

Результаты географических исследований того времени отражены в десятках статей вышеупомянутых лиц, нескольких коллективных и личных монографиях, во множестве отчетов, переданных в СОПС и некоторые проектные институты.

Видимо, оказалась я «неплохим парнем», потому что вместе со своим однокурсником-геоморфологом Игорем Тимашевым, вошла в состав самого северного отряда. Одновременно со сдачей весенней сессии мне приходилось участвовать в некоторых действиях, связанных с подготовкой к экспедиции. Весьма непростыми оказались поиски сушеной воблы, которая была нужна для некоторого разнообразия скудной пищи в поле. Запомнился единственный во всей моей длинной жизни «магазинный блат» – ход с черного хода в магазин, где мне продали несколько килограммов вожделенной воблы.

В первых числах июня на поезде в Читу выехала относительно большая команда, занявшая несколько купе в вагоне. В 1958 г. работало три маленьких отряда (каждый из 3–5 человек): северный возглавлял В. С. Преображенский; второй отряд под руководством Л. И. Мухиной исследовал Витимское плоскогорье, южным степным отрядом командовала Н. В. Фадеева. Ехали почти неделю, на станциях с большим десятилитровым бидоном бегали за кипятком, поскольку чая, выделяемого проводниками, было для нас мало.

В Чите на базе Забайкальской комплексной экспедиции СОПС (Совет по изучению производительных сил) мы получили обмундирование: кирзовые сапоги, штормовые костюмы, тяжеленные ватные спальники по 8 кг весом (который порой в маршрутах приходилось таскать на себе поверх рюкзака!); продукты: крупы, макароны, молочные и мясные консервы, много ржаных сухарей. Все это было уложено во вьючные ящики и баульные мешки для отправки к местам назначения работы отрядов.

Наш отряд со всем багажом летел самолетом до Чары, где нас должен был ждать предварительно заказанный вьючный транспорт – караван из 17 оленей и проводник-каюр из местных жителей эвенков.

Систематическое изучение сурового севера Забайкалья В. С. Преображенский и Л. И. Мухина начали в 1957 г. Обдумывая маршруты на лето 1958 г., изучая отчеты геологических партий, Преображенский нашел там упоминания о двух маленьких ледниках площадью по 0,5 кв. км. Его это очень заинтересовало. Снежная тематика была в почете в отделе физической географии, которым руководил добрейший Гавриил Дмитриевич Рихтер, основатель отечественного снеговедения. При внимательном изучении аэрофотоснимков В.С. обнаружил 30 ледников, площадь наибольшего из которых была более 2 кв. км, а общая площадь составляла 15 кв. км.

Это было сенсационное открытие, поскольку в континентальных районах современное существование ледников геологами и геоморфологами отрицалось. Хотя еще в 1883 г. отважный француз, член Императорского Русского географического общества Жозеф Мартен, прошедший с группой эвенков через хребет Кодар с севера на юг, сообщил о ледниках. Слова в отчете Мартена «перевал был весьма труден из-за трещин ледников… один их моих тунгусов умер вследствие падения в трещину ледника и был похоронен в углублении скалы под камнями» не привлекли внимания географов.

У В. С. Преображенского – открывателя ледникового района на аэрофотоснимках – возникло острое желание посмотреть эти ледники, описать их, выяснить за счет чего они существуют. Благо район их нахождения как раз совпадал с основными целями Забайкальской экспедиции. А в это время проходил МГГ – Международный геофизический год, и Преображенскому удалось получить небольшое дополнительное финансирование для изучения обнаруженных им ледников.

Итак, отряд летел в Чару – «столицу» Каларского района. Чара в то время находилась в одном из таких мест нашей огромной страны, о которых пелось: «пятьсот километров тайга, где водятся дикие звери, машины не ходят туда, бредут, спотыкаясь, олени» или «только самолетом можно долететь».

Чара имела лишь зимнее автомобильное сообщение (зимник) до Могочи (станция на Транссибирской железной дороге), протяженностью более 600 км, существовавшее до начала 1980-х годов, и авиасообщение с Читой (658 км).

Аэропорт в Чаре тогда представлял большое поле, куда иногда прилетали небольшие самолеты (ИЛ-2, АН-2), в другое время на нем паслись коровы. Перед прилетом самолетов начальник аэропорта Петр Петрович Сало бегал и прогонял коров с взлетно-посадочной полосы.

Это теперь там проходит трасса БАМ, есть большая железнодорожная станция и поселок Новая Чара и несколько других населенных пунктов, которых не было и в помине.

В Чаре нас должны были ждать олени. Это очень симпатичные животные, весной с растущими, покрытыми мягким пушком рогами. Они хорошо ходят, неприхотливы в пище, но по сравнению с лошадью или ишаком, довольно слабенькие. Один олень может нести не более 24–25 кг груза, равномерно расположенного в двух аккуратных вьюках, перекинутых через его спину. Если вес больше, или вьюки сделаны небрежно – у оленей натирается до крови шкура, возникают нарывы, олень выходит из строя как транспорт и может даже умереть. Мы довольно долго готовили аккуратные вьюки для оленей, взвешивали их, чтобы не перебрать возможный вес в 12 кг.

В ожидании каравана оленей мы несколько дней изучали берега р. Чары на надувной резиновой лодке. В мою задачу входил сбор гербария, который чуть не съела корова во время одной из ночных стоянок на берегу.

Наша обычная зеленая двухместная палатка (на троих) вызывала интерес местных жителей, иногда утром или вечером они тихо без слов открывали ее дверку и с удивлением смотрели на нас. Как в зоопарке! Читая недавно путевые заметки А. А. Григорьева о Якутской экспедиции 1925–1926 гг., нашла там сходные описания любопытствующих туземцев.

Наконец в Чару пришел наш караван оленей. Вел его молодой эвенк Владимир (Ильич!) Трынкин, который недавно вернулся из армии, имел квалификацию водителя танка, но техника его не прельщала, ему больше по душе были таежные маршруты. Вместе с Володей путешествовала и его мама Ирина Алексеевна. Она была приветливой маленькой старушкой (а может, ей не было и 50 лет!?), почти постоянно задумчиво курила трубку, иногда пекла на костре пресные лепешки из белой муки, которые казались очень вкусными после обычных у нас черных сухарей. Она ловко ехала верхом на олене. Живой груз олени могли везти больше, чем 25 кг. Как-то раз меня уговорили переправиться через реку верхом на олене, мне не понравилось, хотя у него и четыре ноги, но уж больно тонкие. Свои две мне представлялись гораздо более надежными, тем более что вода все равно резво заливалась в сапоги, что верхом на олене, что обычным бродом.

В. С. Преображенский и Т. Д. Александрова. Высокогорье Кодара.

И вот мы двинулись в путь к Кодару. Ровная Чарская котловина. Лиственничный лес с подлеском из кустарниковой березки, комары. И вдруг – пустыня. Почти барханы. Остатки мощных флювиогляциальных потоков. Это было урочище «Пески», хорошо выделяющееся на снимках из космоса. Сейчас – один из интересных туристических объектов севера Забайкальского края.

До высокогорья, где располагались ледники, нужно было пройти не один десяток километров. Олени с нашим грузом шли до заранее оговоренного с проводником места планируемого ночлега, мы двигались пешим ходом, наблюдая за рельефом и растительностью, ведя записи в полевых дневниках.

Сначала шли по долине реки Средний Сакукан, где местами сохранились участки дороги, по которой в конце сороковых годов ездили машины в так называемое «Мраморное ущелье». Теперь известно, что это был Борский исправительно-трудовой лагерь ГУЛАГ а, основные подразделения которого находились как раз в центре Кодара и у его подножья. Он входил с состав Ермаковского горнорудного предприятия, которое в 1949-1951 гг. добывало здесь урановую руду для первых советских ядерных бомб. Большой документальный материал на эту тему собран и издан забайкальским журналистом Анатолием Снегуром («Ключ Мраморный», 3-е изд. 2010), который свыше сорока лет живет в Каларском районе и остро переживает все его сложные природоохранные и хозяйственные проблемы.

Думаю, мы случайно зашли на территорию лагеря, которая частично была огорожена колючей проволокой. Там было несколько изб, в них было темновато, сохранились нары, к которым были прибиты таблички с именами заключенных и их «статьями». Сохранилась и деревянная наблюдательная вышка. Мрачное место. Мы его быстро покинули. Этот жуткий объект стал с середины 1980-х годов почти туристической «меккой», куда организовывались даже специальные маршруты.

В верхнем течении Среднего Сакукана практически не было троп, шли по бечевнику, переходя с берега на берег, когда скалы вплотную подходили к руслу, прокладывали тропу по осыпям, уходящим из-под ног.

Добравшись до высокогорья, на высоте 1800 м мы развернули базовый лагерь – поставили две двухместные палатки и навес для укрытия грузов. Началось изучение ледников. Несколько десятилетий спустя В. С. Преображенский писал «…первых впечатлений о ледниках не помню. Помню другое – восторг от того, что на аэроснимках, которые крутили в руках специалисты, увидел, расшифровал много ледников. …Я шел по Сакукану и ждал их. …Я был настолько уверен в правильности моего прочтения снимков (что это не просто заснеженные пространства), что шока и даже восторга, как вспоминаю сейчас, не было».

Для меня это были первые высокие горы и первые ледники. До этого на практике после первого курса я видела лишь Хибины с их снежниками, пахнущими арбузами.

Все было необычно, интересно, трудно. Из базового лагеря мы делали маршруты на ледники. Устанавливали рейки для наблюдения за таянием снега. Для определения запаса воды в снеге рыли шурфы в снежной толще, измеряли плотность снега из разных слоев шурфов. Рыть шурфы – довольно трудоемкая работа. Игорь Тимашев как-то подсчитал, что из одного шурфа глубиной 4,5 метра было выброшено около 24 кубических метров снега. То есть почти 12 тонн.

После работы на нескольких ледниках был подсчитан запас воды в снеге, который оказался равным 1000-1200 мм! Это было в 3–4 раза больше чем в Чаре, где годовое количество осадков – 300-400 мм, и объясняло, за счет чего ледники существуют.

Маршруты на ледники чаще были однодневными, но пару раз забирались с несколькими ночевками прямо на ледник, чтобы более тщательно его изучать. На высоте 2450 м над ур. моря была сооружена небольшая метеоплощадка, на которой 4 раза в сутки (1, 7, 13, 19 час. по местному времени) проводились измерения температуры и влажности по аспирационному психрометру Асмана и осадков с помощью дождемера. Это нужно было для того, чтобы путем сравнения с данными метеостанции в Чаре получить градиенты температур. Проведение метеонаблюдений было моей обязанностью. Иногда с содроганием вспоминаю, как в час ночи нужно было вылезать из спального мешка и из палатки, заводить психрометр, с фонариком снимать показания.

Кроме ледников, объектом моего наблюдения было фенологическое развитие крохотных растений высокогорья на трех небольших площадках, что стало основой моей первой заметки в журнале «Природа» в 1959 г.

Были проблемы с приготовлением еды. Чтобы добыть дрова для костра, нужно было спускаться вниз до границы леса, на что часто не было ни времени, ни сил. С собой у нас был крохотный очень капризный альпинистский примус, небольшой запас бензина. Приходилось иногда использовали мелкие сырые кустики полярной ивы; как-то во время сильного бесконечного дождя пытались в палатке сварить вермишель на свечках. Иногда приготовление завтрака или ужина – кипячение чая, варка каши или макарон (которые ели с тушенкой из банки 338 г., делившейся на две еды – ужин и завтрак для троих человек) – занимало до трех часов. Днем в пути «обедали» черными сухарями и сахаром, при наличии дров кипятили чай.

Изредка эвенкам удавалось подстрелить что-то более вкусное. Помню первую убитую маленькую кабаргу, есть мясо которой я не смогла, жалко ее было до слез! Потом немного привыкла. Иногда мы варили тарбаганов (толстые черношапочные сурки), однажды жарили на костре крохотную белку – ужин на четверых. Однажды случилось невероятное событие: во время грозы на ночной стоянке близ большого озера почти прямо в наш костер влетело около трех десятков диких уток, которых быстро поймала собака, приблудившаяся к отряду еще в начале маршрута. Этих «мюнхаузеновских» уток мы несколько дней жарили на костре.

Летом 1959 г. отряд в том же составе опять отправился к Кодарским ледникам. К нам на несколько дней присоединился сотрудник Забайкальской гидрометеослужбы Г. Н. Глубоков. А на более длительное время – шумная компания из двух кинооператоров (из студии научно-популярных фильмов) Михаила Александровича Заплатина и его помощника Саши Галаджева и оленевода Гоши с караваном оленей, груженных аппаратурой и едой. Кинооператоры старались не мешать нашей работе, а оперативно делать свою. Им удалось выпустить два короткометражных фильма «К ледникам Кодара» и «В Чарской долине». М. А. Заплатин издал две книги «Чара» и «К ледникам Кодара», текст которых, живо рассказывающих о буднях и нашего отряда, ныне выложен в Интернете.

В 1959 г. мы исследовали ледники в верховьях рек Верхний Сакукан и Лев. Сыгыкта и их притоков. Добирались до объектов изучения по нескольку дней, пробираясь сквозь тайгу, часто переходя вброд бурные горные реки. Иногда приходилось прорубать тропу, когда наш запланированный маршрут проходил по зарослям кедрового стланика. Такие участки пути были очень сложны и выматывали не только людей, но и оленей, которые с вьюками с трудом пробирались по узким прорубленным участкам. Случались и всякие ЧП: пару раз срывалась с крупных скользких камней, пыталась тонуть. Вытащили.

Погода не баловала нас. На высотах более 2000 м в июле-августе довольно часто были снегопады и даже снежные бури, когда за день выпадало до 20 см снега, так что палатки за ночь прогибались под его тяжестью.

В течение двух летних полевых сезонов удалось обследовать 13 ледников, выявить их характерные черты, «гамму переходов от типичных каровых и карово-долинных ледников к ледникам подножий склонов». Все ледники находились в стадии небольшого отступания, которое продолжается и поныне. Результаты исследования были обобщены в нескольких статьях и книге «Кодарский ледниковый район».

Некоторые изученные ледники получили имена. В. С. Преображенский не хотел давать ледникам имен героев прошлых веков, потом жалел, что не оценил заслуги Мартена и геолога П. А. Кропоткина. Он называл ледники именами своих современников, изучавших горы. Это Д. М. Колосов – сотрудник Института географии, исследователь Северо-Востока России, умерший в 1950 г. в возрасте 37 лет от лейкемии. Е. В. Тимашев – мастер спорта по альпинизму, аспирант Института географии; погиб в районе Домбая в 1951 г. (отец Игоря Тимашева). На ледниках Колосова и Тимашева мы заложили в туры защищенные от влаги их журнальные некрологи. Ледники получили имена Н. И. Азаровой – геолога, погибшей при исполнении служебного задания в Кодаре в 1949 г. Ее могила на правом берегу Ср. Сакукана на подходах к пику БАМ (высочайшей вершине Кодара 3072 м). Н. А. Еповой – исследователя растительности Прибайкалья. Один из самых крупных ледников, имеющий две ветви, стал ледником Советских географов.

Новые исследователи назвали именем Преображенского единственный переметный ледник, залегающий на границе двух субъектов РФ – Иркутской области и Забайкальского края (по мнению бодайбинского энтузиаста-краеведа В. Исаева – самый красивый и своеобразный из кодарских ледников). На туристических картах Кодара есть и перевал Преображенского. А 23 июня 2003 г. в год 350-летия российского Забайкалья один из известнейших каларских краеведов и альпинистов В. С. Рыжий совершил первовосхождение на вершину высотой 2824 м. (несколько километров западнее ледника Преображенского) и назвал ее «пик Преображенского».

После открытия Кодарского ледникового района отдельные ледники изучались географами МГУ (А. А. Лукашов, М. И. Лаптев, затем – Н. А. Володичева, В. В. Поповнин и др.). В 1970–80-е годы сотрудники академических институтов Иркутска и Читы (Л. А. Пластилин, В. М. Плюснин и др.), проводя гидрометеорологические и инженерно-геологические исследования в высокогорной зоне, обнаружили еще 9 маленьких ледников. Исследования ледников продолжаются и в XXI в. В разные годы там побывали экспедиции географического факультета МГУ, иркутских институтов географии и лимнологического, читинского института природных ресурсов.

Сразу после открытия Кодарского ледникового района туда устремились туристы и альпинисты. Первой была группа Ю. А. Штюрмера, затем Б. Огородникова. Уже много десятилетий продолжается штурм Кодара. Сейчас, когда Россия осталась без Памира и Тянь-Шаня, Кодар особенно привлекает альпинистов, которые осваивают сложные маршруты, отвесные каменные стены, новые вершины. В связи с относительно простой доступностью (БАМ проходит у подножья Кодара) десятки групп из России и других стран ежегодно бывают на Кодаре.

Кодарские ледники в 1986 г. решением Госплана РСФСР были объявлены памятником природы республиканского значения. В конце 1980-х – начале 1990-х годов разрабатывался проект Кодарского национального природного парка, в котором в качестве особой зоны выделялись ледники, полностью исключенные из хозяйственного оборота. Однако в 1990-е годы проект национального парка заглох, судьба его неизвестна. Часть Кодарского ледникового района, относящаяся к Иркутской области, входит в состав Витимского государственного заповедника.

Высокогорной жемчужиной Забайкалья называют Кодарский ледниковый район.

Недаром император Петр II сослал неугодного А. Д. Меньшикова в Березово (тогда – Березов, центр Тобольского наместничества, основанный в XVI в.). В то время это место считалось «краем света». Высокий берег вблизи устья р. Северной Сосьвы, очень широкая в несколько километров гладь Оби и необозримая тайга, никаких поселений вокруг, безлюдье. Дорог нет, их нет и сейчас, дорога – только Обь, мощная и глубокая, в те времена – труднопреодолимая. Красивейшее место во всей Западной Сибири по безграничности обозримого пространства, нетронутости человеком!

В Березове началась моя Западно-Сибирская экспедиция. Весной 1964 г. И. П. Герасимов предложил мне перейти в руководимый им отдел географии почв ИГАНа. В первых числах июня Марк Ильич Нейштадт, тогда заместитель директора ИГАНа, быстро оформил документы для моего перехода из Почвенного института, где была закрыта вся северная тематика (институт перешел в ведомство ВАСХНИЛ). Через неделю я уже должна была выехать в экспедицию, в Березово.

В. И. Суриков. Меньшиков в Березово.

Научным руководителем Западно-Сибирской экспедиции Института был Марк Ильич Нейштадт. Кто же в Институте был знатоком болот и торфяников, кроме него? К тому же он был профессиональным геоботаником и флористом. Было организовано сразу несколько полевых отрядов: гидрологический (Л. К. Малик); два физико-географических (К. Н. Дьяконов и А. Ю. Ретеюм в низовьях Оби) и Тазовский (Б. Н. Лиханов, В. Л. Суходровский, В. О. Таргульян, А. Козлова, А. Гудына); наш почвенно-геоморфологический (Д. А. Тимофеев, Н. А. Караваева). Позже с нами несколько лет работала Евгения Ивановна Лапшина, замечательный геоботаник из Новосибирска, ученица В. Б. Сочавы. Были и другие ученые-географы из Иркутска, Владивостока, Ленинграда.

Нужно отметить, что 60-е годы прошлого века были начальными в газо-нефтяном освоении Западной Сибири. Было разведано уже множество месторождений, перспективность региона не вызывала сомнений. Однако добыча углеводородов пока велась лишь в нескольких местах – Уренгое, Нижневартовске, на Тазовском месторождении и ряде других. Внимание государства к региону было велико. Для нас – полевиков – это проявилось весьма положительно: финансирование экспедиций было обильным, разрешалось использовать вертолеты, самолеты, привлекать местных жителей, арендовать помещения под базу отряда и др. Продуктовое снабжение магазинов даже в маленьких поселках было лучше, чем в Москве. Областные и местные органы власти всегда охотно помогали, если требовалось их участие. А «Газпром» в то время еще не носил амбициозное имя «национальное достояние», а был просто одной из энергетических добывающих организаций страны.

Экспедиционные работы на территории таежной части Западной Сибири продолжались, с перерывами, в течение 12 лет. Первые полевые сезоны (5 лет) охватили западную часть равнины, до этого времени неизученную, относительно более дренированную. Начальником отряда в эти годы был известный геоморфолог Дмитрий Андреевич Тимофеев. Наибольший его интерес вызывали процессы формирования эрозионно-денудационного рельефа на сравнительно молодых рыхлых поверхностных отложениях, подстилаемых мощным, также рыхлым фундаментом. Меня, как почвоведа-географа, на неизученной территории интересовало все: почвы и их взаимосвязи в почвенном покрове и в ландшафтах, состояние и поведение границы болот и суходолов, вопросы почвенной зональности, картографирование почв. В это время составлялась Государственная почвенная карта СССР М 1:1 млн., начатая еще в 30-е годы академиками Л. И. Прасоловым и И. П. Герасимовым. Я была участником этой многолетней фундаментальной работы, и материалы всех экспедиций в отдаленные районы страны должны были внести свою лепту в создание этого картографического произведения.

Первый наш маршрут проходил вверх по р. Малая Сосьва, притоку Сев. Сосьвы. Шли на двух лодках с моторами. Маршрут был одним из самых тяжелых, но дал хороший опыт для последующих работ, – никогда не ходить вверх по течению малых таежных рек, только – вниз. Множество лесных завалов довольно скоро заставило отказаться от моторов и перейти на весла. Все-таки конечная запланированная точка была достигнута, но ценой больших усилий, так как лодки часто приходилось протаскивать вручную. Этот маршрут сразу показал, насколько активно идет горизонтальное расширение болот. На многих участках заторфованной оказыва-

Лагерь отряда в Березово. Второй слева Д. А. Тимофеев.

В Березове нам удалось зафрахтовать списанный старый катер с гордым именем «Ударник Затона» и взять на работу его шкипера, опытного симпатичного старика по имени Нима́. Это позволило пройти вверх по Северной Сосьве на большое расстояние, а позже охватить маршрутами весь левый берег Оби от Березово до Лабытнанги. На Сосьве особый интерес вызывала возвышенность Люлинвор, река ее огибает. Такие же малые по размеру и редко разбросанные повышения рельефа были показаны на карте в пределах низких равнин к северу от Сосьвы и единично к югу от нее.

Люлинвор (как и другие аналогичные участки) оказался останцом предшествующего, может быть, исходного (?) уровня флювиогляциальной поверхности. Абсолютная высота плоской вершины 301 м, сложена слоистой толщей разного гранулометрического состава, – сверху суглинок, нередко с линзами песка и супеси и включениями окатанного каменистого материала (галька, гравий) до 1 м, ниже слои огрубляются, но варьируют по составу. Денудация «открывает» эту слоистость и создает ступенчатые склоны. Люлинвор покрыт старым кедровым лесом возрастом около 300 лет, второй ярус – ель тонкая, фаутная, густой высокий до 40 см покров разнообразных кустарничков и, конечно, пятна сфагнума (в ЗападноСибирской тайге он вездесущ). Впервые здесь, благодаря лучшей дренированности, была описана подзолистая длительно-сезонно-мерзлая почва (в конце июля) с обычной системой горизонтов, слабо переувлажненная (к большой моей радости). До этого преобладали в разной степени оглеенные и торфянистые почвы. Северная Сосьва и маршрут до Лабытнанги дали много почвенных находок.

Наличие катера и присутствие Нимы делали условия полевой работы значительно более комфортными. На берегу ставили палатки, готовили еду на костре. Но в холодные, дождливые или снежные ночи можно было переночевать и на катере. После первого рекогносцировочного маршрута решали, будем ли работать здесь детально, несколько дней – неделю или уедем на другие, уже ориентировочно намеченные места. Возвращение из первого маршрута Нима всегда ожидал с нетерпением. Если стоянка продлевалась, он запивал, но с ним заранее был уговор: за сутки до ухода он должен привести себя в порядок, т. е. не пить и к отплытию быть совершенно трезвым… Этот уговор ни разу не был им нарушен. Он работал с нами 2 полевых сезона. Прощание с ним было трогательным. Он сказал, что давно уже не жил так хорошо, как с нами на «Ударнике».

В 1965 г. Леонид Федорович Куницын, бывший тогда заместителем директора Института, пригласил меня поучаствовать в работе Сытоминского физико-географического отряда. Деревня Сытомино расположена на правом берегу широтного отрезка Оби, между Ханты-Мансийском и Уренгоем. Там уже побывала раньше Лилия Константиновна Малик, которая оценила этот участок как очень интересный. Мы просмотрели аэрофотоснимки, которые показали большое ландшафтное сходство условий Сытомино и Уренгоя, расположенного поблизости. Это послужило официальным основанием для комплексных полевых работ. В отряде, кроме его начальника Л. Ф. Куницына, были Лидия Ивановна Мухина, Борис Александрович Корнилов и Л. К. Малик. Состав отряда – впечатляющий по профессионализму.

По протокам Северной Сосьвы. Н. А. Караваева (слева), Е. И. Лапшина и Д. А. Тимофеев.

Был проложен профиль длиной 2,5 км от поймы Оби к окраине мощного торфяного болота. Проведено нивелирование, поставлены вешки. Профиль позволял изучить торфяники небольшой площади на первой и второй надпойменных террасах и краевую часть обширного верхового торфяного массива. Их разделяли повышенные суходолы с грунтовыми водами, лежащими на разной глубине, в разной степени влияющие на усиление гидроморфизма ландшафтов или пока не оказывающие такого влияния. У края торфяного массива располагалось живописное озеро, окруженное низкорослыми редкими соснами, созданное стоком с этого верхового торфяника («соснового ряма»). Таким образом, профиль предоставлял возможность изучить ряды заболачивания ландшафтов, стадии развития торфяных залежей, скорость их роста и заболачивания лесной территории.

Слева направо: Н. А. Караваева, Л. К. Малик и Л. И. Мухина.

У озера все разбрелись, осматривая это необычное место. Я решила обойти озеро вокруг, со щупом, чтобы получить представление о характере торфяных залежей, их проходимости, водонасыщенности и др. И тут меня подстерегала серьезная опасность. Вблизи краевой части ряма одна моя нога вдруг глубоко провалилась в торф, выдавилась вода, и заколебалась вся поверхность торфа вокруг, постепенно погружаясь в воду. Я поняла, что наступила на сплавину и знала, что они образуются в самой глубокой части водоема. Я пыталась цепляться за осоки и пушицу, по которым только что прошла, но безуспешно – они выдергивались, а каждое приложенное усилие все глубже погружало меня в воду. Вода была уже по пояс. Я решила, что поплыву, но сплавинный торф очень плотно обмотал меня, полевую сумку, резиновые сапоги и лишал возможности сделать нужные свободные движения. Вода была холодная, 5–8 °С. Вдруг я увидела на довольно большом расстоянии Л. Ф. Куницына, он тоже обходил озеро. Я крикнула ему, что нужна его помощь, обязательно идти только по моей тропе, не доходя до сплавины. Он все понял, быстро оказался рядом, сначала протянул мне лопату, чтобы я приблизилась к «твердому берегу», а потом, взяв обе мои руки, вытянул меня. Леонида Федоровича я считаю своим Спасителем. Сильно сомневаюсь, что мне удалось бы выбраться самостоятельно. Все случившееся наглядно показало интересный механизм расширения болот, о котором я знала только из научной и художественной литературы. Озеро заполнило исходное, уже частично заторфованное понижение рельефа водой, стекающей из верхового болотного массива. Озерная вода «мешала» дальнейшему продвижению торфяника. В таких условиях проявляется механизм образования торфяных сплавин на поверхности замкнутых водоемов (для них употребляют и другие термины – зыбун, трясина, – но они более широкие по смыслу, поэтому менее определенные). На сплавинах торфяная залежь растет сверху вниз, а не снизу вверх, как на суходолах. Отдельные, плохо разложенные фрагменты ее нижней части отрываются и падают вниз, поднимая уровень дна озера. Если какие-либо внешние причины не мешают развитию этих процессов, то со временем сплавинный торф смыкается с донным и уплотняется. Формируется обычная «твердая» залежь и обычное болото, в таежных зонах, как правило, верховое. Поэтому возможно, что это чудесное озеро со временем целиком закроется сплавиной и, в конце концов, станет частью обширного верхового массива, но с весьма специфичной стратиграфией торфяной залежи. Только в ней и будет «записан» озерный этап существования этого участка. Весь наш отряд «загрустил» о бренности существования озера. Было одно «утешение», – сплавины растут очень медленно, и эта волшебная сказка, созданная природой, будет существовать долго, – сотни, а может быть, первые тысячи лет.

Н. А. Караваева на берегу живописного, но опасного озера.

В радиоуглеродной лаборатории нашего Института были датированы торфяные залежи Сытоминского профиля. На второй надпойменной террасе возраст всех залежей оказался около 8 тыс. лет (ранний голоцен), на первой – около 6 тыс. лет (средний голоцен). Скорость продвижения болот на суходолы была разной в течение голоцена, но особенно увеличилась в последние периоды в связи с похолоданием и увлажнением климата. В этом убедились Л. К. Малик и я, когда через 10 лет, в 1975 г. вновь прошли Сытоминский профиль, фиксируя изменения ландшафтных границ и уровня грунтовых вод. Даже за такой короткий срок были отмечены сдвиги границ заболачивающихся ландшафтов и болот в направлении расширения их ареалов.

С 1968 г. начальником всех почвенно-ландшафтных отрядов в Западной Сибири была автор этих строк. Вначале сезона мы посетили Кондо-Сосьвинский водораздел, проехав по новой построенной железной дороге Ивдель – Обь. Здесь у станции Тугр был стационар Почвенного института, где Наталья Михайловна Федорова (сотрудница отдела гидрологии почв А. А. Роде) в течение 5 лет вела наблюдения за гидротермическим режимом почв и получила очень интересные данные. Нужно признаться, нам хотелось посмотреть и железную дорогу. Конечно, строительство в условиях сильной заторфованности, длительной сезонной мерзлоты, обводненности было крайне тяжелым. Когда мы ехали по ней, полотно еще «оседало», поэтому поезд шел со скоростью 15–20 км/час. Стояла жаркая погода, но открыть окна было нельзя из-за гнуса – при такой скорости он быстро заполнял вагон, и избавиться от него было невозможно. Думаю, что это был первый, необходимый и проходящий этап в эксплуатации дороги.

Следующим маршрутом в этом же сезоне была р. Сыня, левый приток Оби, текущий от истоков строго в направлении с юга на север и только вблизи устья круто поворачивающий к востоку и впадающий в Обь. Весь бассейн Сыни проходил в подзоне северной тайги, по почвам которой было собрано еще недостаточно данных.

Верхнее течение Сыни располагается к северу от Березово, где был арендован вертолет. Шли на двух моторных лодках. Этот маршрут показал, что в условиях плоского рельефа, длительно-сезонной мерзлоты и повсеместного переувлажнения даже на относительно повышенных участках ландшафтная и почвенная граница между средней и северной тайгой почти не выражена, по существу является теоретической.

На Сыне впервые мы столкнулись с «продовольственной проблемой». Взяли с собой минимум продуктов, которых не может дать природа. Обилие рыбы, дичи, ягод «избаловало», особенно рыбы. В отряде всегда были заядлые рыболовы, да и охотники. Когда начальником отряда был Д. А. Тимофеев, то даже после очень тяжелых маршрутов, немного отдохнув, он обязательно стоял с удочкой до темноты и говорил, что «пока рыба видит наживку, надо ловить». На Сыне с первых дней маршрута и почти до его конца рыба не ловилась, и даже опытные рыболовы разводили руками, хотя по постоянным всплескам на поверхности воды было видно, что рыбы много. Причиной этого, очевидно, было жаркое влажное лето и немыслимое обилие гнуса. Его было много на поверхности реки и над ней. Это был естественный и достаточный корм, наживки проиграли конкуренцию.

Заболачивание: лесной островок среди расширяющегося переходного болота.

В последующие 3 года полевые исследования проводились в восточной части южной и средней тайги Западной Сибири, по обоим берегам Оби. В отряд подключилась геоботаник нашего института Елена Львовна Любимова со своей аспиранткой. Елена Львовна ранее работала на юге Западной Сибири, была профессионалом и замечательным, широко образованным человеком. Южная часть тайги уже изучалась почвоведами Томска, Новосибирска, а еще в начале ХХ века (1914-1916 гг.) здесь работали почвоведы и географы Переселенческого Управления. Тогда в южной тайге Приобья выдающимся почвоведом Д. А. Драницыным впервые были описаны подзолистые почвы «со вторым гумусовым горизонтом», названные им «вторичными подзолами». Этот горизонт был интерпретирован им как эволюционный феномен, свидетель более теплого климата и лугово-степных ландшафтов в голоцене. Позже он был найден и многократно описан на Европейской территории России, изучался по существу весь ХХ век, обрастая разнообразными генетическими гипотезами, но основной осталась все-таки эволюционная. В Западной Сибири сохранность этого горизонта очень яркая на средней глубине 20-50 см. Причина – карбонатный геохимический фон. Сохранности горизонта способствовала и большая, чем на ЕТР, континентальность климата.

Этот геохимический фон обусловил широкое распространение низинных торфяников в южной части Васюганского болота. Представлялось интересным изучить их влияние на прилегающие суходолы. Мы сообщили Марку Ильичу Нейштадту о расположении участка предстоящей работы, и уже через несколько дней он был в отряде.

Низинные болота – очень трудный для работы ландшафт из-за сильной обводненности, кочковатости, высокого травяного покрова. Здесь было заложено 2 профиля: первый – для изучения границ между низинным, переходным и верховым болотом (50 почвенных разрезов); второй – для просмотра переходов между суходольными гривами и разделяющими их языками низинного болота (более 30 разрезов). Марк Ильич выбрал первый профиль. В болотных сапогах он прошел довольно много, но это было тяжело. Я предложила ему вернуться на кромку болота и смотреть образцы из бура, которые я буду ему выкладывать. Он просмотрел 3 самых глубоких шурфа, 2–3,5 м. Преобладал плохо и средне разложенный торф, но М.И. смог определить виды и даже роды растительных остатков, меняющиеся с глубиной. Для него было достаточно этих скудных данных, чтобы воссоздать историю развития флоры, изменения характера залежей. Его выводы были чрезвычайно интересными.

На втором профиле с чередованием суходолов и болот были описаны погребаемые и уже погребенные под маломощным низинным торфом дерново-подзолистые почвы со вторым гумусовым горизонтом. Именно это и было целью нашей поездки в Южное Васюганье.

Здесь, в селе Карагай мы жили в избе весьма пожилой женщины, которая на время нашей работы ушла к родственникам. М.И. был восхищен интерьером старой сибирской избы, ему очень понравились ее основательные и по-своему красивые, массивные деревянные вещи: кровать, стол, стулья с резными спинками, своеобразные круглые резные и очень удобные табуретки. Но самое сильное впечатление на него произвела прялка и изделия, которые делала на ней хозяйка, – коврики, салфетки, дверная занавесь от комаров, одеяла, накидки, – всего не перечислить. Он купил у нее кое-что из этого набора, деньги брать она отказывалась и сделала ему еще несколько подарков.

В следующие 2 года работы проводились в средней тайге на правом берегу Оби. Мы базировались в поселке Александровское, где имелся аэродром и вертолетный отряд. Было сделано 3 вертолетных «выброса». Их цели: исследование заболачивания на суглинках и песках в средней тайге и описание суглинистых почв наиболее возвышенной части правобережья – Вахского материка. Мы договаривались с вертолетным отрядом, через какое время им нужно прилететь и забрать нас, – обычно через 10–15 дней. Это было прекрасное спокойное время для полевой работы, обдумывания увиденного. Ближайшие деревни находились в 180–200 км от нашего лагеря, охотники сюда не заходили. Далеко! Медведи ходили, но мы их совершенно не интересовали, – было столько ягод! Рек не было возле наших стоянок. Источником водоснабжения были участки верховых болот, в которых вода была чистейшая с гарантией полной антибактериальности.

Эти маршруты и работа в Сытомино дали мне возможность написать 2 книжки. Но много из собранного в поле осталось не вполне обработанным. После таких длительных экспедиций, конечно, всегда надо делать паузу и не ездить в поле 2–3 года, а заниматься только уже собранными материалами. Но «жизнь продолжается», приходят новые дела, требующие новых полевых работ, т. н. «текучка». Но я надеюсь, что мне удастся обработать из собранного хотя бы самое интересное и новое.

Заканчивая свои воспоминания о Западно-Сибирской экспедиции, не могу не рассказать о посещении уникального объекта, построенного на грани XIX–XX веков, – Обь-Енисейского канала, соединяющего верховья р. Кеть (приток Оби) и р. Большой Кас (приток Енисея, на территории уже Красноярского края). Еще с конца XVIII века было известно, что местные крестьяне на лодках поднимались по Кети, далее проходили водораздельное озеро и шли по Б. Касу до Енисея. Конец XIX в. был временем гидротехнических сооружений мирового масштаба: уже действовал Суэцкий канал, строился Панамский. Вся огромная территория Сибири была бездорожной, только реки были транспортными артериями. Но они все текли на Север, нужны были широтные пути, связывающие Европейскую часть России с обширной Сибирью.

Появилась грандиозная идея сооружения Обь-Енисейского канала, соединяющего обе реки. Его создание должно было обеспечить сквозную речную связь двух столиц, – Тобольска в Западной Сибири и Иркутска в Восточной Сибири (от Енисея вверх по Ангаре). Идея была современной для той эпохи, «в духе времени», а для России, грандиозной по площади, она была актуальной. Строительство началось в 1882 г., продолжалось 10 лет, канал был открыт в 1893 г., состоял из 14 шлюзов. Несколько раз по нему прошли баржи и маленькие пароходы, на финальной стадии строительства Транссиба рельсы для железной дороги также возили по каналу. В 1905 г. Транссиб был открыт, канал утратил свое значение и был заброшен. В 1911–1914 гг. к этой идее вернулись вновь, провели дополнительные работы, но затем политические события в стране заставили забыть о канале. В 1921 г. Наркоматом путей сообщения Советской России канал официально был закрыт. Но в тяжелый для страны 1942 г. енисейские речники провели по каналу несколько караванов судов, поскольку Транссиб был забит военными эшелонами, следовавшими на западные фронты. После этого канал не использовался.

Л. К. Малик и автор этих строк посетили канал случайно, – повезло. Еще при начале строительства, у 1-го – Александровского – шлюза возникла деревня староверов (около 20 дворов) с одноименным названием. К ней периодически направляли вертолет, привозивший необходимые продукты и вещи. В этом аэропорту мы уже были «свои» люди. Как-то нам сказали, что предстоит рейс на Александровский Шлюз, и могут туда забросить бесплатно, если нам это интересно. Мы благодарно согласились, ведь это было одно из самых глухих, необжитых мест Западной Сибири.

Канал произвел сильное впечатление. Основным строительным материалом была лиственница, она не подвержена гниению. От времени она стала черной, весь канал был широкой черной полосой среди высокоствольной пихтово-кедровой тайги. Дно было укреплено тремя слоями толстых досок с прослоями из кирпича. Высокий уровень строительства удивлял: качество сплошной подгонки бревен, использование болтов, которые даже не заржавели почти за 100 лет. А ведь таких шлюзов было 14. Заболачивающего влияния канала не было выявлено (копали вдоль него и в лесу). Настолько экологически правильным и добротным, сделанным на века, был этот объект!

Идея обустроить канал возникла вновь в 1980 г. Гидролого-технические изыскания проводились 3 года. Их результат – условия для гидротехнического строительства крайне неблагоприятны: сильная заболоченность, вечная мерзлота (нами была вскрыта на глубине 80–90 см в конце августа), необжитость территории.

О канале вспомнили еще раз в 1984 г., когда наш Институт и многие учреждения работали по «приснопамятной» проблеме – «Переброска части стока Оби и Иртыша в Среднюю Азию». По-видимому, было намерение забирать воду и из Енисея, пользуясь каналом. Но рассудок восторжествовал, и эта проблема была вообще закрыта.

Сейчас о канале уже не помнят, он забыт. Гидрологический прогноз: через несколько десятков лет р. Большой Кас обводнит и поглотит все сооружение. Sic transit gloria mundi – так проходит земная слава.

Летом 1946 г. в Киргизию выехал большой отряд институтской молодежи в составе молодого руководителя Григория Александровича Авсюка, его жены Маргариты Ивановны Ивероновой, заместителя Авсюка по хозяйственным вопросам Виктора Михайловича Кузнецова и еще нескольких сотрудников Института.

Цель экспедиции: обследовать оба берега Иссык-Куля на предмет поиска удобного места для физико-географических стационарных исследований и репрезентативного ледника. И такое место, и такой ледник были найдены! Это долина реки Чон-Кызыл-Су с ледником Кара-Баткак в ее истоках. Это все на Южном берегу Иссык-Куля, в 35 километрах западнее города Пржевальска. Место для станции – село Покровка.

К концу 1948 года база станции в Покровке была построена. На работу туда была приглашена и Юлия Павловна Сахарова, моя мать. Авсюк предложил ей работать на станции постоянно и разрешил забрать меня. И вот я в аэропорту во Фрунзе. Встречает меня мама на экспедиционной машине с брезентовой будкой. Машина полуторка. В машине кроме Юлии Павловны еще сотрудницы станции. Среди них Елена Робертовна Моор, Елена Никифоровна Лисичек, жена ботаника Леонида Николаевича Соболева Юлия. А в кабине сам Авсюк! Ну, и, естественно, водитель Федор Ефимович Лишенков.

База в городе Фрунзе у куркуля Бектяшкина. Гигантский забор, огромные ворота, двор, где помещались четыре грузовых машины, на цепи свирепая немецкая овчарка и огромный сад с яблоками, грушами, сливами, урюком и виноградом. А был сентябрь! Все созрело.

На базе машину ждал заместитель Авсюка В. М. Кузнецов (за глаза его звали «Витька»), его жена Клавдия и их сын Мишка. И жена Авсюка тоже присутствовала на базе у Бектяшкина. Остались ночевать у Бектяшкина прямо в саду на раскладушках «сороконожках», на спальных зеленых ватных мешках, но в белоснежных вкладышах для них. Жара неимоверная!

На следующий день полуторка покатила по грейдерной дороге с названием «стиральная доска» через Токмак, русские и казачьи селения Орловка, Быстровка, Лебединовка к входу в Боомское ущелье. Это западные ворота в Иссык-Кульскую котловину. Путь через Боомское ущелье красив, хотя дорога страшная. Она вьется вдоль реки Чу и выводит на небольшой водораздел, с которого открывается неслыханный по красоте вид на озеро Иссык-Куль. Озеро настолько огромно, что по нему сразу видно, что Земля – шар.

В Покровке встреча приехавших была бурная. Среди встречающих был отец Григория Александровича Авсюка, Александр Григорьевич Авсюк. Встречал нас весь коллектив экспедиции, включая завскладом Ивана Васильевича Шиленина (одна из знаменитых фамилий в Прииссыккулье), дядю Яшу Козлова с огромными, загнутыми вниз усами. Он здесь старейший и он заложил первый камень в фундамент станции.

Стационары были построены в четырех местах – в селе Покровка на улице Пионерская дом 7, в ста метрах от берега реки Чон-Кызыл-Су, в долине реки Чон-Кызыл-Су, в лесной зоне на высоте 2550 метров над уровнем моря, среди тянь-шаньских елей и на двух ледниках Кара-Баткак и Ашу-Тер. При этом Кара-Баткак был выбран как ледник для научных стационарных исследований, а Ашу-Тер имел еще и прикладное значение. Он был переметный, то есть имел перевал, и языки спускались в обе стороны от водораздела хребта Терскей Ала-Тау.

Перевал был очень труднопроходимый, потому славился как контрабандистский. Контрабанда шла с Иссык-Куля, где выращивался в гигантских масштабах опийный мак, а из Китая везли ширпотреб, ну, и, может быть, кое-чего еще. Например, чай!

Последний караван с контрабандой из сорока верблюдов и лошадей шел через перевал Ашу-Тер в 1938-м году. Но как только караван прошел перевал и стал спускаться по леднику в долину, налетела пурга. При нулевой видимости караван попал в зону трещин, прямо на ледопад, и полностью погиб. Кто упал в трещины, кто просто замерз на леднике. А потом, через десяток лет трупы и тюки стали вытаивать на языке ледника. Это, во-первых, дало возможность Авсюку сразу прикинуть скорость движения льда, а во-вторых, породило легенду, что Авсюк нашел на леднике сундук с золотом и на эти деньги построил станцию.

На станции в Покровке я сразу обратил внимание на постройки в форме буквы «П», откуда доносилось радостное конское ржание. Елена Робертовна, с первого дня расположившись ко мне, объяснила, что это конюшня, где стоят экспедиционные лошади в количестве тридцати штук. На них верхом ездят сотрудники в маршруты. У экспедиции было свое подсобное хозяйство, где заготавливали сено для лошадей.

На базе в Покровке часто появлялись люди, приехавшие с какой-то загадочной станции, которая располагалась где-то высоко в горах. Люди приезжали верхом, и лошади их часто были в мыле от бега, на что сильно ругались «Витька» и рабочие. Путь со станции до Покровки занимал четыре часа. И, не дай Бог, кому-нибудь вслух похвастаться, что он установил новый рекорд и домчался за три с половиной часа. Этот герой тут же получал взбучку за издевательство над лошадьми и отлучался от верховой езды. «Будьте любезны, пешком», – говорил Виктор Михайлович.

Был сентябрь 1951-го года. Экспедиция уже работала третий год. В квартале от Колхозного переулка до реки Чон-Кызыл-Су, в каждом доме квартировал кто-нибудь из сотрудников. Только Авсюк старший жил во времянке прямо на территории базы. Меня с матерью временно поселили в бане, а через несколько дней, и все так же «временно», мы были вынуждены поселиться в палатке в саду базы под огромной яблоней. Яблоки, алма-атинский апорт, величиной с кулак Федора Ефимовича Лишенкова, зрели и падали на крышу палатки. В этой палатке мы дожили до Покрова дня, когда на Покровку выпал первый снег.

Мама близко сдружилась с четой ботаников Соболевых и Еленой Никифоровной Лисичек, которую все называли ласково «Лисичка». Ежедневно, утром она выезжала верхом с рабочим на какие-то загадочные Красные глины. Елена Робертовна объясняла мне, что это из-за них в реке такая грязная красная вода, и что по-киргизски Чон-Кызыл-Су, означает Большая красная река.

В центральном корпусе базы, была бухгалтерия, кабинет «Витьки» и фотолаборатория. В фотолаборатории работала высокая, сутулая Мария Петровна Смирнова. Почти слепая она хорошо видела при красном свете. Проявляла всем пленки и пластинки. Авсюк вел большие фототеодолитные работы по съемке окружающих ледников. Мария Петровна любезно предоставила мне возможность побывать в фотолаборатории и прослушать лекцию по фотоделу. Вообще, все сотрудники экспедиции были крайне любезны и доброжелательны друг к другу и ко всем остальным.

В школу, в которую меня пытались спровадить сразу по приезде в Покровку, я не ходил. Эксперимент по обязательному всеобщему образованию закончился провалом. Спровоцировала этот провал Маргарита Ивановна Иверонова. Она сказала, что нечему учиться в Покровской школе и что я буду учиться на станции. Сама Маргарита Ивановна обещала учить меня немецкому языку и математике, дядя Гриша географии и разным прикладным наукам, вроде физики. А вот собственная моя мама взялась заставлять изучать меня русский язык, литературу и писать диктанты.

На зиму остались только «Витька», Авсюк старший, сам дядя Гриша Авсюк с женой и я с мамой. А в марте 1952 года все перечисленные, плюс четыре рабочих и несколько вьючных лошадей выехали из Покровки вверх по долине Чон-Кызыл-Су.

У самой кромки леса в долине стоял лесхоз. Здесь валили лес для построек домов в Покровке. На территории этого лесхоза была перевалочная база экспедиции. До этой базы доходила машина. Федор Ефимович Лишенков, на это раз на грузовике ЗИС-5, привез основной груз. Здесь его распределили на вьючных лошадей, и караван двинулся еще по зимней тропе вверх по долине. В лесхозе мы познакомились с весьма оригинальным киргизом Тюлемышем. Тюлемыш был экспедиционный конюх и жил в избушке напротив станции. А станция в десяти километрах от лесхоза. Тюлемыш с нетерпением ждал прибытия Авсюка, потому что дядя Гриша привозил ему из Москвы модный тогда вельвет, который Тюлемыш называл «бельбет», чай и патроны к малокалиберной винтовке. Тюлемыш был охотник и снабжал станцию мясом горных козлов.

Долина Чон-кызыл-су. Справа внизу – первые постройки станции.

Станция в начале 1950-х годов.

На полпути между лесхозом и станцией было место, с громким названием курорт Джилы-Су. В простонародии «Ключи». Сероводородные горячие источники. Две деревянные избушки и в них деревянные ванны. Можно принять лечебные процедуры. Запах, правда, сероводородный, но вода приятная, даже горячая. Когда гнали караван вьючных лошадей, здесь не останавливались. Но рабочие шли на хитрость. Караван поручали киргизу Тюлемышу, который не мылся никогда, а сами блаженствовали в сероводороде. Потом налегке догоняли караван.

В табуне экспедиции были две достопримечательности: это два мула Орлик и Машка. Помесь лошади с ослом. Огромные, сильные, невероятно выносливые и свирепые, с длинными ушами и полуголыми хвостами. Оба этих изобретения природы ненавидели кавалерийские седла и верховых. Если кто по незнанию седлал любого из них и садился в него, то животное тут же, закусив удила, лезло под самую густую и сучкастую ель, чтобы снести седока со спины. Предусмотрительный и грамотный седок спрыгивал с седла заранее. А нет – валялся ободранный под елью. Зато под вьюком им не было равных. А Орлик был еще и умен и оскорбительное слово «осел» к нему не подходило. Орлик всегда шел впереди и вел за собой караван. Он знал все тропы, а уж тем более путь домой. Сейчас он вел караван домой, на станцию, к отдыху и корму. К тому же на спине у него были два тюка сена. Вот остальные лошади и тянулись за ним, стараясь приблизиться и щепнуть сена.

Март месяц. Как пояснила Маргарита Ивановна, период схода снежных лавин. С заснеженного, скалистого западного склона со страшным грохотом сваливались тысячи тонн снега, пугая лошадей и людей. Через два часа пути Орлик вошел в открытые, состоящие из двух горизонтальных жердей ворота, это северные ворота станции.

По традиции первым в ворота въезжал сам Авсюк на каком-то спокойном мерине. Последним въезжал «Витька» на своей бешеной Игренюхе (масть такая есть, игреневая), на кобыле, которая не могла секунду стоять на месте – все время плясала, даже на горной тропе. Виктор Михайлович был в сапогах при шпорах, на лошади – офицерское седло, украшенная уздечка и плюс знаменитый мундштук, отдельно от удил. Если потянуть за повод, то изгиб мундштука сдавливает коню язык и тот от боли перестает капризничать.

В экспедиции были в этом отношении свои порядки: все лошади были закреплены за сотрудниками и никто не имел права, кроме самих рабочих на них садиться. И мне уже тогда достался ленивый мерин по кличке Малышка. Тетя Гуля Иверонова, жена дяди Гриши Авсюка, ездила на рысистой кобыле Рыжуха.

При въезде в ворота мы увидели вот такой пейзаж: справа – конюшня, слева домик-пятистенок, в правой половине которого жили двое рабочих, а в левой была пекарня, и там жила повариха Машка. Впереди – большой дом из четырех частей.

В левой четвертинке, что смотрела на северные ворота, располагалась метеостанция Киргизского УГМС. В правой, были две гостевых комнаты. А вот на южной стороне одну четвертинку занимали Авсюки и Клавдия Казакова. А в правой жила сотрудница Галя Белова, которая занималась снегом и снежными лавинами. И еще попутно фотографией. В эту же четвертинку, в большую комнату поселили и нас с мамой. Началась настоящая экспедиционная жизнь. В тот же день я узнал новое слово «акклиматизация». Авсюк постановил три дня никому ничего не делать, никуда не ходить далеко, гулять вокруг станции и привыкать к высоте в 2650 метров над уровнем моря. На заднем плане был виден ледник и стенка Катр-Тера. Это самая загадочная долина в бассейне Чон-Кызыл-Су. Она была недоступна даже баранам. Проникнуть в нее можно было только при помощи веревок и крючьев.

Через три дня был совершен первый выход на 1-ю снегомерную площадку на склоне. Свободная от леса, на крутом склоне площадка 10×10 метров вся была утыкана рейками. По ним отсчитывалась высота снежного покрова. По углам площадки рабочий с Маргаритой Ивановной брали плотность снега. Таких снегомерных площадок в округе было четыре. И их нужно было обходить рано утром ежедневно. Моя мама, Юлия Павловна, была в подчинении у Маргариты Ивановны и вела вместе с ней все работы по снегу, пыли и снежным лавинам. Не было не одной долины в бассейне Чон-Кызыл-Су, где бы не велись какие-нибудь наблюдения.

Раз в десять дней все, включая Авсюка, ездили на какой-то загадочный ледник Кара-Баткак. Тот самый Кара-Баткак, который был самый репрезентативный и в связи с этим он, как и снегомерная площадка, весь был утыкан рейками, вешками, палками, мачтами, датчиками, термометрами, метеоприборами и изрыт глубокими шурфами. Авсюк ставил большие эксперименты по искусственному получению дополнительной воды с ледников для полива сельхозугодий. Примерно такие же наблюдения велись и на леднике Ашу-Тер, где по легенде Авсюк нашел сундук с золотом. Короче говоря, каждое утро рабочие седлали семь-восемь лошадей и все разъезжались по своим долинам и своим работам. А работ было видимо-невидимо. Не участвовал в этих поездках только Виктор Михайлович Кузнецов. Он был хозяйственник от Бога. Про него Маргарита Ивановна говорила, что он для Гриши «черта из преисподней достанет». И рассказала, что когда несколько лет назад Авсюк с «Витькой» работали на Крайнем Севере, Авсюк как-то заикнулся о музыке. Авсюк был человеком сверхинтеллигентным и имел музыкальное образование. А через несколько дней, когда он вернулся из очередного полета, то в кают-компании обнаружил пианино. Это «Витька», за время его отсутствия сгонял куда-то в район, где-то выцарапал пианино и доставил его на оленьих нартах.

Г. А. Авсюк на актинометрической площадке. 1949 г.

Виктор Михайлович в основном сидел в Покровке и «доставал для Гриши черта из преисподней». Но когда он приезжал, на станции воцарялся праздник. После семейного ужина четверо садились за круглый стол и начинали играть в домино. При этом Виктор Михайлович постоянно шутил, говорил гадости и его жена, красавица Клавдия, ругалась, обзывая его «Витька, черт, замолчи». Авсюк доставал какую-нибудь книгу и читал стихи или рассказывал историю Киргизии.

Когда снег подтаял, Маргарита Ивановна со своим сеттером Кузей стала выходить на прогулки вверх по долине Чон-Кызал-Су. Шла она медленно, заложив руки за спину, обдумывая очередную научную статью о снежных лавинах и денудационных процессах на склонах гор. А сам дядя Гриша в это время либо охотился на зайцев в Кара-Баткаке, либо ловил горную форель в реке. И тоже обдумывал научные статьи. Очень ему хотелось дать киргизам побольше воды на поля.

Но вот наступило лето. Из Москвы в Покровку стали прибывать сотрудники Института и студенты географического факультета МГУ. И все на станцию. Только Лисичка осталась в Покровке и продолжала ездить в свой сай на Красных глинах.

В конном маршруте. Справа Р. П. Зимина, 1948 г.

Еще одно правило было у Авсюка: все сотрудники, невзирая на должность и возраст, встречались Федор Ефимычем в аэропорту Фрунзе или на вокзале. Для одиночек или пар в экспедиции была легковая машина ГАЗ-47, наподобие американского «Виллиса». Ну, а если ехала группа человек пять-восемь, то «полуторка».

Да. Перед этим на станции было событие сравнимое только с приездом Авсюка. Весь табун лошадей, в тридцать голов, был пригнан на станцию на летние пастбища и для работы. Пасся табун на ближайших полянах, и тот самый Тюлемыш в шесть утра пригонял табун на станцию, и начинались тщетные попытки загнать всех лошадей в загон и там вылавливать по одной. Но кони застоялись за зиму в конюшне в Покровке, отъелись на собственном сене и овсе и всю работу пытались превратить в игры. В загон не шли, несмотря на живой пример в лице Орлика и Машки, и начинались бешеные гонки и скачки по территории станции. Рабочие станции вскакивали на своих лошадей и неслись в погоню за беглецами. Но все потом вылавливались, седлались, на спины взгромождались сотрудники экспедиции и каждый ехал на свою работу.

После того как табун поселился на станции, прибывающих сотрудников Федор Ефимович доставлял на одной из трех машин в лесхоз, а туда к назначенному сроку рабочие, и всенепременно Тюлемыш, пригоняли верховых и вьючных лошадей. Пешком никто не шел. Каждому доставалось по коню или кобыле.

Вот прибыл огромный отряд Евгении Александровны Дороганевской. Авсюк что ли специально подбирал сотрудников под свой рост? Дороганевская была неслыханно высока. Она привезла с собой с полдюжины девиц. Отряд занимался ботаникой. И начался сбор цветов, стебельков, листиков и корешков. Все это взвешивалось, сушилось, опять взвешивалось и укладывалось в ботанические специальные папки с сеткой вместо обложки.

Кругом по долине были экспериментальные площадки, на которые запрещалось заходить и заезжать. Киргизские чабаны, пасшие скот в долине, были предупреждены, они бережно относились к научным экспериментам, привозили на станцию мясо и кумыс, а взамен клянчили чего-нибудь. Патроны, естественно и «бельбет». Киргиз без «бельбетовых» галифе был не киргиз.

Приехала Римма Петровна Зимина, жена самого будущего академика Герасимова, который стал директором Института после Григорьева. Она приехала с лаборанткой Майей Мерковой. Эти две почтенные дамы представляли науку зоологию и занимались мышами. Все долины были уставлены мышеловками, живоловками, сачками, сетками, ловушками, давилками. Утром совершался длинный обход всех этих устройств, пойманных живых мышей сажали в клетки, мертвых раскладывали на столе рядами, животами верх и начинали препарировать. Но сначала взвешивали. Потом взрезали ножницами животы, вынимали все внутренности и скальпелем вырезали поочередно все органы и взвешивали. Мышей на столе одновременно лежало до полусотни. Эта живодерня работала все лето и вызывала у других сотрудников брезгливую гримасу.

Прибыла Ирочка Былинкина. В соответствии со своей фамилией она была тоже ботаник, но ботаник одиночка. И занималась исключительно цветами и растительностью в альпийской зоне. Потому лазила всегда выше леса, уже ближе к ледникам. Притаскивала рюкзак травы и, как и девицы Дорогоневской, осторожно пинцетом все разбирала, раскладывала по видам и, без всякого взвешивания, каждую травинку, каждый цветочек перекладывала бумагой и складывала в ту самую ботаническую папку для просушки.

Авсюк же, вместе с Клавдией и женой Гулей, ну и конечно с «Витькой», отбыли на все лето в большой маршрут по ледникам Терскея и следующего хребта Ак-Шийрак. Они забрали с собой Орлика и Машку. Табун осиротел. Вообще перестал подчиняться. А так табуном руководили два осла. Смешно, правда?

За немногие годы существования станции Авсюк успел провести фототеодолитную съемку большинства ледников Терскея и Ак-Шийрака. Планировалось по истечению пяти лет (а оставалось год-два), провести повторную съемку ранее отснятых ледников и таким образом получить скорости движения. Добрался Авсюк и до центрального Тянь-Шаня. Снял гигантские ледники Южный и Северный Иныльчек, спускающиеся с пика Победа и Хан-Тенгри, ледники Медвежий и Семенова. Добрался и до пограничного хребта Кок-Шаал-Тау. Хребта, который состоит почти из одних шеститысячников.

В середине лета на станцию прибыла опять высокая женщина. Это Мария Альфредовна Глазовская. Мария Альфредовна была почвовед, а потому начался повсеместный отбор проб почвы во всех уголках бассейна реки Чон-Кызыл-Су. Потом почва взвешивалась в специальных бюксах, сушилась на печке и опять взвешивалась. При Марии Альфредовне были какие-то молодые девицы. А кроме девиц приехали два школьника: Мишка Кузнецов, сын «Витьки» и Клавдии. И приехал племянник дяди Гриши Авсюка, которого все называли Юрка Корф.

На территории станции стояло множество палаток, в которых жили приезжие. В доме жили только штатные сотрудники станции. Да и не мог дом вместить всех приехавших.

Юлия Павловна, моя мать, в летний период занималась «мутью». Утром она сама, или с рабочим, а часто рабочий один, выезжали со станции с полными подсумками пустых бутылок. Бутылок требовалось неимоверное количество, потому их покупали в Покровке в магазине. Бутылки шли только из-под шампанского или вина «Иссык-Куль». Для работы нужны были темные бутылки. И на них писались номера и шифр и, в каждом ручье, каждом притоке, каждом родничке брались пробы воды и привозились в лабораторию. На берегу Чон-Кызыл-Су стоял домик и тоже пятистенок. В половинке, что была ближе к реке, находилась баня, а в соседней половинке научная лаборатория. Посредине, на твердом постаменте стояли высокоточные, аналитические весы.

Пустые бутылки, готовые к научной работе, хранились на улице в обычных ящиках, и лаборатория походила на приемный пункт стеклотары. Бутылки с пробами воды отстаивались в течение 10 дней, потом лишняя, чистая вода сливалась, а остаток выпаривался. Осевшую муть на стенках чашки соскабливали лезвием бритвы и…опять взвешивали. Так Маргарита Ивановна вычисляла, сколько твердых осадков выносит река Чон-Кызыл-Су в озеро Иссык-Куль.

Прямо против станции был построен висячий мост на ту сторону. По нему ходили пешие, но основная функция моста – это гидроствор. С этого моста замерялся расход воды в реке вертушкой. Но не было ни одного ручейка в бассейне, ни одного притока, который Маргарита Ивановна не охватила бы своим вниманием. Везде измерялись расходы поплавковым способом. В результате узнали, сколько же воды стекает с гор только из бассейна реки Чон-Кызыл-Су.

Такие же гидропосты стояли на всех крупных притоках Чон-Кызыл-Су. Последний стоял внизу по течению напротив Красных глин. Там был домик, и в нем жил наблюдатель-гидролог со всей своей семьей. Он был из Покровки.

Был еще один вид работ. Приехала Наталья Анатольевна Данилова. Она занималась актинометрией. Актинометрические приборы стояли везде. И на метеоплощадке, и на территории станции, и на ледниках. Всем было важно знать какова солнечная радиация. Наталья Анатольевна говорила много и быстро, потому конюх Тюлемыш прозвал ее «Патепон», то есть патефон. Тюлемыш, как все среднеазиаты, многие русские буквы и звуки не выговаривал. Потому, например, мою мать он звал «Им Павна». Юлия Павловна ему было не произнести. Ну, а уж как Маргариту Ивановну – даже страшно написать.

Еще интересный вид работ. Напротив станции, на слоне восточной экспозиции была огромная осыпь. В ее верхней, самой узкой части стоял батометр. Это стальная сетка. Принцип тот же что и у рыбаков, только эта сеть ловила все камни, которые валились со скал. Через год, группа исследователей поднималась в устье осыпи, и каждый камень вытаскивался из сетки и взвешивался (!) на ручных весахбезмене. А чтобы узнать, как живет и куда стремится вся осыпь целиком, внизу, посередине и вверху поперек мазалась краской красная полоса. По теодолиту. А через год, ставился на то же место тот же теодолит, и замерялись расстояния, на которое сползли камни. Причем каждый камень с красной полосой отдельно.

Рядом с батометром на скалах, так называемых коренных породах, стоял огромный осадкомер. Такой же стоял на противоположном склоне. Снимать количество осадков после каждого дождя вменялось в обязанности Юре Рихтеру, сыну сотрудника Института Гавриилы Дмитриевича Рихтера. Юра очень гордился своей работой и постоянно хвастался, как он поставил очередной рекорд по подъему сначала к одному осадкомеру, потом сразу ко второму. А перепад высот был более 500 метров, и один склон травянистый с еловым лесом, а второй, как вы поняли, осыпной, то есть каменный.

И сердце Юры не выдержало. Похоронили его у кромки леса на территории станции. Каждый, кто приезжал впервые на станцию, назавтра, пока шла акклиматизация, шел к памятнику на территории станции и клал полевые цветы, растущие на поляне станции.

А вот вид работ, который смешно назывался «сосиски». Это для того, чтобы узнать, как движутся вообще склоны долины. В землю вбивалась стальная труба диаметром сантиметров пять, и в трубу опускались столбиком круглые чурочки, длиной 10 сантиметров. Чурочки красились красной краской и белым на них писались номера. Потом трубу вытаскивали, а столб красных «сосисок» оставался в земле.

На следующий год отрывался шурф в непосредственной близости от столбика сосисок, стенка шурфа зачищалась металлической щеткой, «сосиски» оголялись, давая возможность измерить расстояние, на которое они сместились по отношению друг к другу.

Метеостанция работала отдельно, но предоставляла все данные и в нашу экспедицию. А в Киргизский метеоцентр материалы отправлялись почтой. И для этого каждые 10 дней один из рабочих ехал в Покровку, отправлял и привозил почту сотрудникам экспедиции.

Так прошло лето. Сотрудники стали разъезжаться по домам, то есть в Москву. На постоянную зимовку на станции оставались сотрудники метеостанции – начальник Аршинов с женой и пятилетней дочкой и наблюдательница Нина Губова. С Московской стороны Юлия Павловна со мной, двое рабочих, повариха Машка, четыре лошади и две собаки. Сеттер Кузя и Тюлемышевский киргизский кобель Текеч, который предал хозяина и полностью перешел на службу москвичей, а на Тюлемыша стал даже лаять. А как тут не залаешь, если Тюлемыш собак никогда не кормил, считал, что они должны добывать себе корм сами. А у москвичей корм – всегда в корыте у Кузи.

Теперь кормить собак предстояло моей матери. А основная работа осталась та же, со снегом, только добавилось испарение. В круглые подносы, которые делал в Москве Женя Цыкин, насыпался снег и…опять взвешивался. Эти подносы-испарители взвешивались каждый день утром и вечером. Стояли они на метеоплощадке, которая, как полагалось по инструкции, была в ста метрах. Вот Юлия Павловна и таскала их каждый раз для взвешивания. А испарителей для контроля было три. И несла их Юлия Павловна на вытянутой руке – не дай Бог зацепить за сугроб и добавить лишний грамм постороннего снега.

Наступил Новый 1953 год. Встретили его зимующим составом все вместе, нарядив елку прямо в лесу. За Новым годом пришла весна. Наступил март. И вот однажды, когда все занимались своими делами и ничего не подозревали, около дома, не у конюшни, а именно около дома, раздалось конское ржание. Народ удивился. Кто это? Никого не должно было быть. На крыльце послышались грубые шаги нескольких человек. Московская часть экспедиции при моем участии вышла в коридор. В это время в него же вошел Виктор Михайлович Кузнецов. Вид у него был совершенно безрадостный. За его спинами маячили два киргиза в черных полушубках. Не в белых, а в черных. Киргизы редко кто имел полушубки, я сразу узнал в них полушубки со склада Шиленина, завскладом экспедиции. Кузнецов не раздеваясь, протянул моей матери как старшей, бумагу. Вот эта бумага.

Документ прочитали поочередно все, кроме меня. Я и так понял по выражению лиц, что тут что-то не так. А два киргиза в это время весьма фривольно ходили по комнатам и бесцеремонно все рассматривали.

– Вот так, – сказал Виктор, Михайлович, – приказано станцию передать вот им, – и он кивнул в сторону киргизов.

Передача станции, со всем оборудованием, как написано в постановлении, началась незамедлительно. Виктор Михайлович доставал из шкафов приборы и терпеливо объяснял киргизам, что это за прибор и что он измеряет. Затем Виктор Михайлович сел на свою Игренюху и уехал в Покровку. Киргизы сели на своих кляч и тоже отбыли. Зимовщики станции остались в шоковом состоянии.

Станцию передали, и началось ее немедленное разворовывание. Я был свидетелем, как сразу вывезли во Фрунзе токарный станок. Токарь Малышевский остался без работы. Потом один за другим стали исчезать кони. Виктор Михайлович еще раз поднялся на станцию, упаковал вещи Авсюков и свои и отбыл в Москву навсегда. С этого момента Тянь-Шанская высокогорная физико-географическая станция Института географии АН СССР перестала существовать.

Ни Авсюк, ни Кузнецов, ни Маргарита Ивановна, ни один ведущий научный сотрудник Института на Иссык-Куле больше не появлялся. Только по особенной договоренности моя мать и я остались на несколько лет заканчивать тему Маргариты Ивановны по снегу и склоновым процессам.

Станцию долго не могли никуда пристроить. Через год, а то и больше появился молодой ученый, закончивший географический факультет МГУ – Забиров Рашид Джамалиевич. Он возглавил работы станции. Начался новый этап ее существования.

На Тянь-Шанскую физико-географическую станцию (ТШФГС), где я проработал в должности младшего научного сотрудника с 1962 по 1968 г., меня привела сложная житейская парабола. Правда, до этого мне уже довелось провести там несколько месяцев в 1960 г. на преддипломной практике, где я познавал «азы» полевых исследований – учился «видеть» геоморфологический объект и вести записи в полевом дневнике. К настоящему времени их накопилось уже несколько десятков (по работам на Северном Тянь-Шане, арктическом побережье Сибири, в Нижнем Поволжье и в рейсах на НИС «Академик Петровский»).

Моя послевузовская судьба должна была определиться государственным распределением: после окончания географического факультета МГУ в 1961 г. по специальности «географ-геоморфолог» я отправился на совсем другую станцию – Черноморскую научно-исследовательскую Института океанологии АН СССР (ЧЭНИС), расположенную в Голубой бухте Черного моря недалеко от г. Геленджика. Это назначение я получил по своему искреннему желанию и доброму совету научного руководителя моего дипломного проекта «Морфология и динамика береговой зоны озера Иссык-Куль» – проф. О. К. Леонтьева и дядюшкиного напутствия – Евгения Александровича Попова, – одного из первых директоров ЧЕНИСа, где я еще ребенком отдыхал с родителями. Однако с самого начала все пошло как-то не так.

По приезде на ЧЭНИС я и еще четверо молодых специалистов (двое – мои однокурсники-океанологи Андрей Полосин и Женя Плахин) были поселены в одну огромную комнату, где мы отчаянно боролись со сколопендрами, ползавшими по стенам комнаты. Сначала мы жили одной веселой компанией: после работы охотились с подводным ружьем на кефаль и каменных окуней, часть улова продавали отдыхающим, а остальное вечерами жарили с зеленым горошком и запивали холодным столовым вином, купленным на вырученные деньги. Потом все получили назначение в разные полевые отряды, и веселая жизнь кончилась, начались трудовые будни.

По предварительной договоренности с проф. В. П. Зенковичем – патриархом береговой динамики – я должен был продолжить начатые им работы по кадастровому описанию черноморских берегов, но непосредственный мой начальник по ЧЭНИСу Е. Н. Егоров решил иначе: в должности старшего лаборанта с окладом 96 руб. в месяц меня определили на НИС «П. П. Ширшов», где я помогал геологам бурить прибрежные отмели с помощью вибропоршневой трубки, что, конечно, не совпадало с моими амбициями и надеждами. Постепенно росло неудовольствие моего нового положения – положения молодого специалиста, которому не дали возможность заниматься любимым делом (береговой геоморфологией).

Моя черноморская эпопея закончилась довольно печально: после полевого сезона в октябре 1961 г. меня командировали в Москву для помощи вьетнамским аспирантам проф. В. П. Зенковича в обработке проб донных наносов, меченых люминофорами. Это была последняя капля моих унижений в работе на подхвате, которая заставила меня приложить некоторые усилия, чтобы получить свободное распределение (не без доброй помощи уважаемых М. В. Карандеевой – зам. декана по учебной работе и декана – проф. А. М. Рябчикова). Получив свободное распределение и уволившись из ЧЭНИСа, я приобрел в наследство период самого «смутного времени» в своей научной карьере. Чего только я не делал, стараясь закрепиться на факультете: фотографировал на фоне черного бархата снежинки для проф. Г. К. Тушинского, которого мы все обожали еще в студенческие годы и хотели быть гляциологами; составлял поисковые геоморфологические карты для проф. С.С Воскресенского, дешифрируя на аэрофотоснимках древние лога с пьезокварцем, и т. п. По результатам этой работы Сергей Сергеевич предлагал мне должность нач. отряда, но мои научные интересы были неизменными – береговая геоморфология, где вакансий тогда не было даже в штатах по труду.

Этот смутный период закончился неожиданно: на факультет к своему старому другу (проф. О. К. Леонтьеву) заехал директор ТШФГС Р. Д. Забиров, которого я случайно встретил возле комнаты 1710 и поведал свою печальную историю с распределением. Рашид Джумалиевич тут же предложил мне должность младшего научного сотрудника, гарантировал оплату всех финансовых затрат, связанных с переездом на станцию, и, главное, полную поддержку исследований береговой зоны высокогорных озер Северного Тянь-Шаня. Мы ударили по рукам.

Через неделю, отправив багажом и малой скоростью свою научную библиотеку, я качался в тамбуре скорого поезда № 18 Москва-Фрунзе (ныне – Бишкек), жадно впитывая сладковатый запах чего-то цветущего. Уезжал я из столицы с радостным чувством возвращения домой, хотя в этом «доме» я провел всего несколько месяцев на преддипломной практике. Это удивительное чувство «возвращения домой» я испытывал каждый раз, когда приезжал в командировки в Киргизию уже после возвращения на постоянную работу в МГУ. Туда – хотелось всегда.

Из бесед с коллегами по факультету я понял, что все, кто бывал на станции, испытывали потребность вновь вернуться и делали это с неизменной радостью. Чем же был вызван этот непонятный феномен «чувства дома» на станции? Анализ всей прошлой истории станции и мои воспоминания показывают, что эта удивительная атмосфера была создана первыми сотрудниками станции, которые приехали туда после 1957 г. Скорее всего это была неосознанная попытка сохранить традиции и дух географического факультета МГУ, понятное желание не потерять московский шарм в новой среде. Это им удалось сделать, создав небольшую московскую диаспору на станции, которая старалась поддерживать высоко интеллектуальный и очень демократичный образ жизни. В эту элиту пускали не всех и не сразу: надо было пройти своего рода отбор (сейчас бы сказали – кастинг), который включал довольно своеобразные интеллектуальные и спортивные игры.

Собирались, например, в большой камералке финского домика и по реферативным журналам (РЖ) устраивали конкурс на сообразительность. Произвольно брался номер РЖ, открывалась любая страница, тычком пальца выбирался реферат и ведущий (обычно – Володя Благообразов) задавал вопрос. Что-то вроде: «Численность пассажиропотока в токийском аэропорту за сутки?». Побеждал тот, кто угадывал близкий порядок цифр. Ну, и так далее на разные темы.

Спортивные игры включали шахматы (здесь «царем горы» был все тот же В. А. Благообразов, имевший первый разряд), пинг-понг, бадминтон, городки, прыжки в высоту и длину, толкание ядра и метание молота (!). Консультантом по легкоатлетическим видам был Женя Баков, настоящий спортсмен и выпускник Киргизского госуниверситета. Очень много курьезных случаев было с метанием молота: от развороченных сараев на территории «заречного дома», где обитал Р. Д. Забиров и элита станции, до «полетов» вслед за раскрученным молотом, если метатель не успевал вовремя выпустить его из рук (так произошло с Саней Перешкольником, имевшим небольшой рост и вес «мухи»).

По вечерам собирались у кого-либо дома, пили кофе (в то время этим напитком мы все очень увлекались, привозили из столицы сырые зерна, сами жарили и мололи), чай, реже сухое вино (водку не пили!), слушали музыку, песни Высоцкого, сами пели под гитару (обычно аккомпанировал Петя Второв) и т. п. Очень много выписывали газет (обязательно «Литературную газету») и журналов («Иностранную литературу», «Вокруг света», для детей – «Веселые картинки», «Юный натуралист», «Технику молодежи» и т. п.). Скупали новинки в книжных магазинах по всей Иссык-Кульской котловине (братьев Стругацких, Т. Манна, Э. Хемингуэя, М. Булгакова, Р. Кента, Э. Ремарка, М. Цветаеву и т. п.).

Были и другие «развлечения», например, давать интервью заезжим местным журналистам, после которых в газете «Советская Киргизия» появлялись статьи о нашей интересной и нелегкой работе на станции, и в частности, такие строки: «… высоко в горах на метеостанции работает Софья Гелиограф…» (журналиста совершенно поразил прозрачный шар гелиографа!) или «…после появления эхолота для промера глубин отпала надобность опускать под воду теодолит…» (без комментариев) и т. д. Нас часто посылали дежурить вместе с милицией на кордонах в период сбора опийного мака, а также отрабатывать трудодни на подсобном хозяйстве станции (копать картошку, укладывать тюки за сеноподборщиком и т. п., что-то вроде отработок на овощных базах и в совхозе Поречье).

Московская диаспора на станции много сделала для продвижения географической науки в Киргизии. Ими написаны десятки научных статей, монографии (не менее пяти), они были редакторами многих выпусков Трудов станции, помогли составить русско-киргизский словарь географических названий Киргизии (!).

Это была хорошо сбалансированная жизнь, где научная работа перемежалась с интеллектуальным отдыхом. Конечно, без поддержки директора станции Р. Д. Забирова все это вряд ли было бы возможно сделать на таком высоком уровне. Оплату труда директор, конечно, не мог изменить, это не позволяли рамки бюджетных ставок: м.н.с. без степени – 120 р., м.н.с. со степенью – 160 р. Директор поощрял и удерживал нас другим. Во-первых, возможностью работы по индивидуальным планам и научной тематике, которая в большинстве случаев не пересекалась с работами других сотрудников.

Например, исследования береговой зоны озера Иссык-Куль я проводил совершенно самостоятельно, имея небольшой отряд и береговой стационар на мысе Кара-Булун. На лодке типа «Казанка» с подвесным мотором «Москва» (10 л.с.) и двумя студентами я за несколько лет обследовал каждый метр 600-километровой береговой линии и подводного склона озера. Материалы этих работ легли в основу монографии «Береговая зона озера Иссык-Куль» (Фрунзе: Илим, 1967) и кандидатской диссертации «Морфология и динамика береговой зоны озера Иссык-Куль» (1967). Стационарные работы на мысе Кара-Булун включали наблюдения за волновым (по волномерной вехе и волномеру-перспектометру Иванова) и уровенным (самописец «Валдай») режимами озера, а также за динамикой пляжевой зоны (методом «штырей») и механизмом формирования иссыккульских береговых баров (методом повторной теодолитной съемки). Проводились также полустационарные наблюдения за динамикой речных дельт методом повторной фототеодолитной съемки (устья рек Джергалан, Ирдык, Барскоон, Тосор, Тон, Актерек), причем для устья реки Ирдык удалось восстановить старые базисы, заложенные еще Ю. Ф. Книжниковым в 1956 г. В дальнейшем работы по динамике иссыккульских дельт были продолжены моим аспирантом (Эрмеком Н. Султаналиевым), который в 1995 г. защитил кандидатскую диссертацию и долгое время исполнял обязанности зам. декана по учебной работе географического факультета Киргизского государственного университета.

Во-вторых, директор станции давал нам возможность зимовать в Москве, где мы все время проводили на географическом факультете, показывая результаты своих работ профессорам кафедр геоморфологии, палеогеографии и биогеографии. Мы называли директора «Дядей», и это был очень добрый дядя, который контролировал нашу научную деятельность, абсолютно не мешая работать и закрывая глаза на наши вечерние посиделки и не всегда невинные развлечения.

Кстати, о прозвищах. Меня, например, называли «Влас» – сокращенное от имени Владислав. Получил его еще будучи студентом в первой моей экспедиции на Северную Двину, где тогда работали Н. И. Маккавеев, Е. И. Сахарова, А. И. Дрябезгов. Вот он-то и сказал как-то: «У тебя очень длинное имя, отныне будешь Власом». Некоторые мои друзья и знакомые до сих пор так и называют меня (например, Валентина Бондарева, Татьяна Воскресенская).

Володю Благообразова звали «Гроб». Этим прозвищем его наделили за удивительную способность «гробить» все хорошие начинания, за одну черту его сложного характера – быть всегда первым и непогрешимым. Он свято верил в то, что он – самый-самый, это очень мешало его личной жизни.

За Мишей Хейфецем закрепилась прозвище «Мень», отражающая количественный показатель (один мень, мегамень) так называемой хейфоединицы – единицы суетливости. На станцию часто приезжал муж Эммы Азыковой доктор биологических наук Марат Токомбаев, который всегда просил объяснить ему, что же это такое хейфоединица. Для этого мы устроили небольшую провокацию из бывшей школьной жизни: вывинтили лампочку в камералке и вставили в патрон мокрую бумажку. Зашел Миша Хейфец, посидел с нами. Бумажка высохла, свет погас. Мы сидим и сетуем, что теперь придется свернуть работу. Миша не выдерживает, проверяет лампочку – не перегорела, долго щелкает выключателем. Приносит табурет, лезет в электрощиток. Потом приносит «когти» (где взял?) и лезет на столб. В итоге света лишилась вся станция и несколько частных домов. Миша Хейфец все делал только из самых лучших побуждений – помочь людям.

Невольно я сравнивал быт и общий климат на ЧЭНИСе в Геленджике и условия, в которых работали молодые ученые на Тянь-Шанской станции. Только сейчас я понимаю, насколько мудро поступал Рашид Джумалиевич Забиров, которого за глаза все назвали «Дядей» («дядя, дядя пришел!», – кричали наши станционные дети, когда он приходил в гости к сотрудникам), давая полный «карт-бланш» своим подчиненным в области их научных интересов, постоянно заботясь об обновлении приборной базы станции и, по мере возможности, улучшая их бытовые условия. На Тянь-Шанской станции была создана удивительная «питательная среда», где как на дрожжах росли будущие кандидаты наук, пополняя «золотой фонд» географической науки в Киргизии.

И еще о директоре. Рашид Джумалиевич Забиров был очень увлеченным человеком. Во-первых, он фанатично был влюблен в рыбалку. Помню, что после туристической поездки на Кубу он вывез способ плетения круговой сети и ловил ей речную форель в водотоках Конуруленской межгорной котловины. Судаков и сазанов он вылавливал в затонах Тюпского залива, где специально прикармливал рыбу (чаще всего в Николаевском затоне). Когда здоровье не позволило ему продолжать полевые гляциологические исследования, он весь отдался делу сохранения иссыккульских пляжей в период резкого снижения уровня озера Иссык-Куль. В то же время он очень активно боролся с попытками переброски стока рек Сары-Джаса и Каркары в Иссык-Куль. Так местные чиновники от науки пытались остановить падение уровня озера, забывая о том, что водный баланс замкнутого водоема в аридной зоне является очень чуткой и тонкой системой. «Это вам не кастрюля, – говорил Р. Д. Забиров, – откуда можно отчерпать излишек воды». Дополнительное вливание могло привести к противоположному эффекту – подъему уровню озера и разрушению всей курортной инфраструктуры. Этим он очень досаждал водохозяйственным чиновникам, которые впоследствии нашли способ отплатить ему, сняв с должности директора станции и вкатив выговор по партийной линии за якобы нарушение финансовой дисциплины. Его «провинность» заключалась в том, что, желая подкормить сотрудников, он обменивал у киргизов старых выбракованных лошадей на коров и продавал мясо (через бухгалтерию!) всем работникам станции. Оказывается этим он «подорвал основы животноводства Киргизии».

После смены директора (им стал Бектур Орозгожоев по прозвищу «Коммунист», а впоследствии – Анатолий Диких) и отъезда большей части московской диаспоры на Большую землю станция разделилась на несколько конфликтующих группировок, утратила свои позиции как самостоятельное научное учреждение и постепенно превратилась в полевую базу Института геологии АН Киргизской ССР, куда были переданы научные единицы бывшего отдела географии. Развал научной и хозяйственной инфраструктуры станции довершила «перестройка» и выход Киргизии из состава союзных республик СССР. Остались очень хорошие воспоминания о прошлом и сожаления об утрате для научного географического сообщества России прямых возможностей изучения таких уникальных природных объектов как Иссык-Кульская котловина, озеро Иссык-Куль, сырты и ледники Северного Тянь-Шаня.

В Институт географии я поступил в декабре 1956 г. для участия в гляциологической экспедиции Международного геофизического года (МГГ). Это случилось через тридцать месяцев после окончания кафедры гидрологии суши в МГУ и двух с половиной лет работы на Научно-исследовательской биологической станции «Борок» на Рыбинском водохранилище, где директором был Иван Дмитриевич Папанин. Эта работа заслуживает отдельного рассказа, но именно она толкнула меня на участие в полярной экспедиции. Я просился у Папанина в Антарктиду, но он сказал: «Ты мне здесь нужен».

На Землю Франца-Иосифа (ЗФИ) мне предложил поехать родственник моей тогдашней соседки в Москве Григорий Александрович Авсюк – основатель гляциологической станции на Тянь-Шане, затем зам. директора по науке ИГАНа и глава Секции гляциологии Междуведомственного геофизического комитета по МГГ.

Оказалось, что к этой экспедиции готовились ещё два моих сокурсника – В. Л. Суходровский (в качестве начальника) и М. Г. Гросвальд (геоморфолог и гляциолог) – оба из поколения участников войны. Нас собиралось всего 12 человек, в том числе 4 женщины – жена начальника, географ Нина Разумейко, ответственная за измерения температуры льда, Люба Воронина – техник-метеоролог, Татьяна Псарёва – геолог с задачей изучения петрографии льда и Нина Базанова – коллектор, жена очень важного для экспедиции бурового инженера Льва Базанова, вёзшего с собой буровой станок. Заместителем начальника был картограф и геодезист Олег Виноградов. Я отвечал за гидрометеорологию и баланс массы ледников вместе с Вячеславом Маркиным, ответственным в первую очередь за тепловой баланс. С нами были буровой мастер Иван Пархоменко, механик Вячеслав Толмачёв, коллектор геолог Анатолий Зимников и повар из «Праги» Александр Карасёв.

Полгода заняла подготовка в Москве – обучение гляциологии, чтение литературы и сбор снаряжения. Например, я ездил в Волгоград за трактором, где потратил две недели на переговоры с заводом.

Земля Франца-Иосифа – самый северный архипелаг в российской Арктике, расположен в ее западной части, ограничивая с севера Баренцево море. Его 191 остров (теперь после полного стаивания ледникового купола Перламутровый их стало 190) располагается между 79°46′ и 81°52′ с.ш. Площадь архипелага в 1952 г. была равна, согласно аэрофотосъемке, 16134 кв. км, из которых 13735 кв. км (85 %) составляли ледники. Наибольшую часть занимают ледниковые купола – отдельные или связанные ледяными же перевалами – и питаемые ими выводные ледники, выработавшие относительно глубокие долины и спускающиеся в море, где находятся наплаву и продуцируют айсберги. Кроме того, имеются маленькие присклоновые ледники, доходящие и не доходящие до моря. Самые крупные острова и ледники находятся на востоке и западе архипелага. Средняя часть, где находится острова Гукера, Хейса, Рудольфа раздроблена проливами – трогами древнего оледенения. Ледники подстилаются базальтовыми плато, излившимися на подстилающие их песчаники и известняки. Участки этих плато выходят на поверхность обычно у северо-западных берегов. Есть и довольно крупные равнины, поросшие мхом и лишайниками на островах Греэм-Бэлл и Земле Александры. Сквозь базальтовые плато и лёд выступает несколько базальтовых же скал, бывших жерл вулканов, например, скала Рубини на острове Гукера. Они заселены птичьими базарами – люриками, кайрами, чистиками, чайками и другими птицами. На островах селятся белые медведи, охотящиеся в море за тюленями. Мясом одного из их мы питались целую зиму. Кажется, тогда это не было запретной охотой.

Институт отправлял три экспедиции – кроме ЗФИ ещё на Новую Землю и Полярный Урал. Их сборами руководил Петр Огановский, вложивший в это дело колоссальный труд. Мы оставляли дом на два года. За две недели до отъезда у меня родился сын, и согласие жены на мою поездку требовало большего героизма и усилий, чем от меня на саму зимовку.

Базой экспедиции должна была быть полярная станция Бухта Тихая на острове Гукера, где в 1913–1914 гг. зимовала пытавшаяся дойти до Северного Полюса экспедиция Г. Я. Седова, а во время Второго международного полярного года экспедиция по руководством И. Д. Папанина. На том же острове работала экспедиция ААНИИ. Она построила там дом из бревен. Но прекратила работу с утратой интереса к околополюсным аэродромам с появлением межконтинентальных ракет. Ее материалы были затем рассекречены. Благодаря вкладу проф. П. А. Шумского, создавшего, в частности, теорию зон льдообразования на основе открытия механизма питания купола Чюрлениса «наложенным» вторично после лета замерзшим льдом, мы располагали ценнейшими научными архивами, широко нами использованными.

Из Архангельска мы отплыли 21 июля 1957 г. на пароходе «Немирович-Данченко». Из-за рождения сына я не участвовал в погрузке, но уже в пути читал лекции команде судна по истории исследований архипелага, задачах экспедиции и гляциологии. Надо сказать, что интерес был большой.

А. Н. Кренке. Рисунок А. Д. Арманда 1989 г.

Уже через несколько дней появились плавучие льды и даже однажды видели на них белого медведя. Из-за льдов мы не доплыли 12 миль до берегов островов и ждали помощи ледокола. Он подошел 28 июля и мы высадились вначале на остров Хейса, где с 1956 г. работала гидрографическая экспедиция, включившаяся в МГГ. Мы помогали в ее разгрузке и обследовали остров с небольшим ледниковым куполом, где М. Г. Гросвальд по свежим моренам сразу определил, что ледник быстро сокращается. Ведь купол едва достигал высоты летней границы питания – снеговой линии. Мы заметили точно положение края. Вдоль прежних краев тоже тянулись морены и между ними текли ручьи, измерив расходы в которых мы оценили абляцию.

Шестнадцатого августа, покружив во льдах, «Немирович-Данченко» вошел в Бухту Тихую. Разгружались мы в ангаре, приготовленном во время МПГ-2 для цеппелина. При разгрузке камень порвал гусеницу у добытого мною трактора. Это означало, что мы не сможем до следующего лета поднять бревна и строить новый дом. Дом ААНИИ внутри сугроба залило талой водой почти под крышу, решили его откапывать – точнее постепенно вырубать. На помощь с Хейса нам прислали на несколько месяцев ездовых собак с каюром.

Все-таки до первого сентября мы вырубили место для четверых. Мы с Любой Ворониной начали метео– и снегомерные наблюдения, Олег Виноградов и Таня Псарева, пока не стемнело зимней ночью расставляли геодезические вехи и засекали их положение. В доме поставили печь. Встречали медведей и однажды в люке на крыше белые унты Олега я чуть не принял за медвежью лапу и чуть не выстрелил – хорошо, что «чуть».

Лекция для команды судна.

Берег бухты Тихой.

Постепенно дом освобождался и туда приходило больше народу. Копали глубокий шурф для изучения петрографии льда. Наверх подняли буровой станок и отобрали керн до ложа на глубине 150 м. Склады и баню строили из снежных кирпичей, поставили в таком же доме дизельный генератор. Зимней ночью обходили вехи, смотрели дома кино, читали телеграммы из Москвы.

С приходом света работы стало больше. Внизу, у конца ледника Седова, М. Г. Гросвальд и Толя Зимников выстроили себе домик из досок, организовав там вторую метеостанцию. Время от времени рыли шурфы. Со светом начались маршруты. В зоне абляции вели съемку структуры льда, в том числе в обрывах. Самый интересный маршрут был на соседний Купол Джексона, сложенный фирном и поэтому более теплый, так как талая вода замерзала в фирне. Работали мы там вчетвером с Маркиным, Базановым и Виноградовым. Прорыли шурф на 15 метров и предсказали таяние на ложе. Наша статья о куполе Джексона появилась уже в 1961 г. на английском языке и получила широкий отклик.

Вторым летом к нам наверх поднялся новый трактор. Выстроили еще два дома из бревен – один для семей Суходровских и Базановых. Другой для дам – Ворониной и Псаревой. Жить стало свободнее – реже спускались в Тихую, больше времени оставалось для работ у краев и за пределами ледников. Новыми были карты структуры ледников, которые делал М. Г. Гросвальд. Ну, а на следующее лето нас через Диксон доставили в Москву. Началась обработка данных. Мы выпустили 10 томов первичных материалов и монографию «Оледенение Земли Франца-Иосифа».

Злополучный трактор.

База экспедиции со стороны метеоплощадки.

Острова вновь привлекли внимание гляциологов в начале 2000 гг. в связи с газово-нефтяной лихорадкой на шельфе и спорах о его разделе между странами. А. Ф. Глазовский и Ю. Я. Мачерет организовали обработку космических снимков 2001 г. и радиолокационных данных толщины 26 куполов в 1994 и 2004 гг. (Оледенение Северной и Центральной Евразии в современную эпоху. М.: Наука, 2007. 481 с. Коллектив авторов под ред. В. М. Котлякова). Оказалось, что за счет таяния ледников площадь оледенения и, следовательно, изучаемого архипелага сократилась за 50 лет на 375 кв. км. Максимальная толщина льда была зафиксиована на о. Грэем-Белл и оказалось равной 450 м. Объем льда по новой оценке сократился на 5 куб. км, что примерно вдвое превышало нашу оценку сокращения на основании данных о скорости движения выводных ледников. По словам Андрея Глазовского, работающего сейчас в Баренцовом море, в том числе в связи с айсберговой угрозой Штокмановскому месторождению, наши материалы оказались очень полезными для практики, так же, как и материалы Новоземельской экспедиции. Важным оказался наш вывод о росте ледников и интенсивности их питания на юго-востоке архипелага, в противоположность Новой Земле, находящейся по другую сторону арктического фронта.

Земля Франца-Иосифа, открытая австрийской экспедицией только в 1874 г., исследовалась полярниками многих стран, что отражено в ее географической номенклатуре. Об истории ее исследования можно прочитать, например, в книге В. А. Маркина «В стране ледяных куполов» (АН СССР, 1963, 162 с)., где написано и о нашей экспедиции.

В самом начале 1960-х годов, в Центрально-Черноземном государственном заповеднике и в его окрестностях развернулись комплексные многолетние физико-географические работы – был создан новый стационар Института. Заповедник расположен в Курском районе Курской области. Курским стал называться и стационар.

Все началось с организации режимных гидрологических наблюдений на специально построенных экспериментальных водно-балансовых площадках. Инициатива их создания принадлежала М. И. Львовичу, заведовавшему в Институте отделом гидрологии (см. выше очерк Н. И. Коронкевича). Затем в исследования включились сотрудники других отделов.

Стационар стал приобретать характер, присущий Тянь-Шанской станции в пору ее расцвета. Но имелись и существенные отличия. Первое заключалось в заранее заданной четкой тематической направленности курских исследований – изучение балансов вещества и энергии в лесостепных ландшафтах, характеризующихся, согласно концепции Григорьева – Будыко, оптимальным соотношением тепла и влаги. Второе состояло в том, что территория заповедника, в отличие от долины Чон-Кызыл-Су, где располагалась Тянь-Шанская станция, давно и глубоко изучалась ботаниками, почвоведами, зоологами – там работали такие классики-натуралисты как В. В. Алехин, А. А. Роде, Е. А. Афанасьева, Г. И. Дохман, К. В. Арнольди и другие. Уже были опубликованы фундаментальные монографии и десятки статей. Достаточно серьезным уровнем выделялись научные труды сотрудников заповедника.

На этом фоне нашему Институту нужно было разрабатывать и осуществлять оригинальные научные программы – вести экспериментальное изучение процессов обмена веществом и энергией между компонентами лесостепного ландшафта, ставить новые задачи, совершенствовать методы исследований, предлагать новации. С этой целью в работы на стационаре руководство Института вовлекало его молодых и активных сотрудников, стремящихся участвовать в разработке новых направлений исследований и выстраивать свою научную карьеру, опираясь на результаты реализации оригинальных программ. С этой же целью к работе на стационаре в качестве научных руководителей были привлечены опытнейшие сотрудники Института.

Впервые я увидел заповедник в марте 1964 года. В составе небольшого отряда меня командировали на снегомерные работы. Проводились маршрутные и площадные съемки в дубравах и на открытых степных участках. Эти участки именовались непривычно – степь некосимая, косимая и выпасаемая. Как они различались ботанически и в других отношениях, я увидел и узнал только летом. Но по структуре и мощности снежного покрова и по глубине промерзания почвы они различались разительно. Существенными были различия и по элементам мезорельефа – крутизне и экспозиции склонов.

Так началось мое послеуниверситетское обучение на Курском стационаре (в отдел физической географии нашего Института в качестве стажера-исследователя я был зачислен в августе 1963 года после окончания географического факультета МГУ).

Совещание экспертов – цели и программа будущего стационара обсуждаются непосредственно в заповеднике. Слева направо: Ю. Л. Раунер, А. П. Гальцов, А. И. Будаговский, Д. Л. Арманд, Л. Н. Соболев, М. И. Львович и другие участники.

Обучение продолжалось и в последующие годы – я стремился узнать какими методами, какие задачи решали основные тематические группы, работавшие на стационаре, какие были получены результаты. Групп было много. Кроме уже упомянутых гидрологов работали климатологи, ботаники, почвоведы, зоологи, геохимики, геоморфологи, картографы. Потом появились специальные группы, занимавшиеся дистанционными исследованиями, моделированием и др. В каждой из этих групп я проводил немало времени, в меру возможностей участвуя в выполнении простых наблюдений и заданий, не требовавших сугубо специальной подготовки.

Моя всеядность первых лет работы на стационаре объяснялась двумя обстоятельствами. Во-первых, сочетанием присущего моему характеру любопытства со свободой, предоставленной мне моим непосредственным руководителем и научным руководителем всего стационара Давидом Львовичем Армандом. Во-вторых, перспективной задачей, поставленной Армандом – найти собственную тематическую нишу и постараться сделать ландшафтные исследования на стационаре адекватными содержанию и уровню компонентных.

Тут нужно заметить, что присутствие и совместная работа на стационаре многих специалистов разного профиля – это всегда замечательная возможность взаимного обучения. В нашем случае этому способствовало и тесное пространственное сосредоточение объектов наблюдения – площадь Стрелецкого участка заповедника, где располагались база стационара и большинство опытных площадок, составляла всего лишь около 5 тыс. гектаров. Примерно половина приходилась на дубравы, половина – на степь.

Строгий заповедный режим тоже вынуждал нас к комплексности и взаимодействию. Преданный природоохранному делу, опытный директор заповедника Алексей Михайлович Краснитский внимательно следил за сохранностью территории.

На все виды работ, связанных с нарушением растительного покрова и почвы, требовалось его особое разрешение. И если уж кто-то получал возможность выкопать почвенный разрез, об этом узнавали все и старались использовать его максимально. Почвоведы с геохимиками делали описания и брали образцы, гидрологи исследовали водно-физические свойства почвы, ботаники определяли распределение и массу корней, зоологи занимались определениями почвенной фауны. И все – в одном разрезе. Иногда, по техническим причинам представители не всех, а лишь двух-трех тематических отрядов могли успеть обработать такой разрез. В этом случае они сами старались выполнить весь комплекс работ. Естественно, это требовало специальных навыков и оказывалось возможным благодаря взаимному обучению.

Опыты по определению скорости разложения опада.

В период максимальной активности полевых работ вместе со студентами, выполнявшими роли лаборантов и коллекторов, на стационаре собиралось до ста человек. Действовала общая столовая, обустраивался палаточный лагерь. Этим большим лагерем управлять было непросто. У всех отрядов были свои особенности режима работы, свои сроки приездов и отъездов на другие объекты исследований, свои бюджеты. Нужно было тщательно планировать снабжение стационара продуктами, оперативно управлять работой экспедиционных автомашин. Всем этим с большим или меньшим успехом и изобретательностью занимался зам. руководителя стационара. Некоторые забавные детали запомнились. Так, Валерий Барымов, много лет выполнявший обязанности зам. руководителя стационара, еженедельно выдавал начальникам отрядов листок для расчетов. Питание в столовой там измерялось в «едоднях», а если сотрудник отряда кормился неполный день, то и в «едоразах». Удивительные термины. Но мы привыкли к ним. Возможно, потому, что были хорошо осведомлены о колхозных трудоднях.

К вечеру, часам к восьми, основные полевые работы и ужин закачивались. Давид Львович Арманд, Владимир Маркович Фридланд, Юрий Львович Раунер, Юрий Иванович Чернов, Леонид Николаевич Соболев, Александр Моисеевич Грин, приезжающие на стационар коллеги из других стран выступали перед нашей пестрой аудиторией с докладами, лекциями, рассказами. С ними всегда можно было поговорить, спросить у них совета, обсудить насущную проблему. Наша жизнь в эти месяцы отчасти напоминала летние полевые школы. Во всяком случае, для любознательных людей возможности обучения она открывала богатые. Плодотворной она была и для заинтересованных студентов.

Но случались и курьезы «обучения». Некоторые студенты, не обнаруживающие должного внимания и исполнительности, к ответственным работам не допускались. Один из таких студентов, с запоминающейся фамилией Шпиякин, никак не мог смириться с такими ограничениями. Полагая себя несправедливо дискриминированным, он старался незаметно подглядывать за проведением работ, от которых его отстраняли, а потом самостоятельно и довольно неуклюже проделывать нечто подобное – чтобы собрать собственный ценный полевой материал и прославиться.

Моя палатка стояла на краю лагеря, на небольшом удалении от основного поселения. И вот однажды среди ночи я проснулся от странных звуков. Обычные ночные звуки леса мне были хорошо знакомы. Эти же ни на что не были похожи. Пришлось вылезти наружу. Увидел я того самого Шпиякина, утащившего у зоологов энтомологический сачок, и усердно, как метлой, этим сачком скребущего по траве вокруг моей палатки. Оказалось, он слышал разговор зоологов об укосах ночных насекомых и решил отличиться.

Уникальная целинная луговая степь и сформировавшиеся под ней черноземы привлекали в заповедник множество коллег и служили постоянным объектом научных экскурсий и учебных практик. В степи и в дубраве для этих целей существовали стационарные демонстрационные площадки и большие почвенные разрезы. Их посещали и студенты, и профессиональные исследователи. Часто появлялись иностранные коллеги, особенно по случаю проведения международных конференций и семинаров. Помню визиты делегаций, связанные с Международным почвенным конгрессом. В его организации активно участвовал наш Институт. Поэтому перед проведением экскурсии участников этого конгресса к нам на стационар специально приехал Виктор Оганесович Таргульян. Он признался, что прежде не описывал черноземы и захотел посмотреть демонстрационные разрезы. Мы вместе пошли в дубраву и подвели его к разрезу. Тут он попросил оставить его одного и зайти за ним через час. Приходим и видим – он сидит на краю разреза и смотрит на его трехметровую стенку. Оказалось, он еще не спускался в разрез и объяснил нам, что перед тем, как начать описание, ему необходимо получить достаточно глубокое эмоциональное впечатление от визуального постижения новой для него почвы. Потом, уже при нас последовал классический подробный осмотр стенки с ее ковырянием, взятием образцов, описанием. Это был необычный и полезный для нас урок – нам предлагалось научиться смотреть, проникаться увиденным и осмысливать его прежде, чем прикоснуться к объекту изучения.

На стационаре я работал почти десять лет. Это были насыщенные, интересные годы. С первых месяцев, когда я в роли начальника ландшафтного отряда, состоявшего всего из двух человек – Д. Л. Арманда и меня – очутился в заповеднике, началось интенсивное обучение. Друзья-коллеги сначала надо мной посмеивались. Ну и отряд – руководитель стационара да один сотрудник, лаборантов нет, собственной программы не видно. Но со временем, осмотревшись, программу мы придумали, сотрудников и лаборантов в отряде появилось достаточно. А немного погодя в наши дела оказались вовлечены почти все отряды стационара.

Множеству самых разных вещей я учился у Давида Львовича. Способу рассчитать суммы прямой солнечной радиации, приходящей на склоны разной крутизны и экспозиции. Соответствующую формулу он вывел сам, просидев над тригонометрическими выкладками несколько часов и приговаривая «люблю эту волшебницу тригонометрию». Составлению карт экспозиций и уклонов по топографическим картам. Изготовлению схемы расположения аэрофотоснимков на территории стационара в виде складной книжечки, которую можно положить в полевую сумку или в карман, а вынув – не перелистывать, а раскрыть сразу в нужном месте, получив изображение территории в нужном формате: от А5 до А3. Учился пониманию принципов размещения полезащитных лесных полос. Умению читать эрозионный рельеф по картам и различать все его естественные и антропогенные формы в поле. Тогда же я узнал, что усвоенное еще в школе объяснение В. В. Докучаева насчет происхождения балок из оврагов – ошибочно.

Памятны научно-житейские уроки Давида Львовича, их характерные простота и рациональность. Обычно они были нацелены на снижение моей «младенческой пафосности». Часто это были короткие комментарии к типическим ситуациям, хорошо запоминающиеся благодаря их отточенной, нередко афористической форме. Так, однажды застав меня среди ночи за составлением подробного проекта резолюции чуть ли не всесоюзного совещания по проблемам стационарных исследований, Давид Львович мягко посоветовал мне закругляться поскорее и отправляться спать. «Саша, – сказал он мне – резолюции, как покойники: все очень беспокоятся пока их выносят и успокаиваются когда вынесут».

Научился я и подделывать подпись Арманда – по его же просьбе. Однажды ребята в выходной день собрались съездить в город, чтобы посмотреть какой-то фильм. Составили нужную петицию. Недоставало только подписи руководителя стационара. Я, как начальник отряда, пошел к Давиду Львовичу. Он в этот момент стирал в казенном цинковом тазике свою одежду, его руки были по локоть в мыле. Внимательно посмотрев на меня, Давид Львович спросил: «Вы еще не научились изображать мою подпись?» Увидев мое смущение, добавил: «Пожалуйста, научитесь и с такими пустяшными бумагами ко мне не приходите».

Постоянно что-то новое, подчас весьма неожиданное, я узнавал у моих коллег. Помню, едва мы в июне 1964 г. встретились с приехавшим не месяц ранее моим однокурсником и тоже стажером-исследователем нашего Института Романом Злотиным, как он показал мне баночку, полную очень мелкой коричневатой крупы или порошка. Это были экскременты зеленой дубовой листовертки. Весенние вспышки численности этого листогрыза создавали совершенно особый не только световой, но и геохимический режим развития нижних ярусов дубравы, особенно напочвенного покрова. Это выяснилось позже, как и особенности пространственного размещения очагов скопления листовертки, циклы развития, роль в общем продукционном процессе. А сначала была догадка, возникшая после того, как поставив раскладной столик под деревом, Роман наутро увидел на нем тонкий слой какого-то порошка. Сообразив его происхождение, Роман предположил, что тема заслуживает специального исследования. И оказался прав.

Благодаря Леониду Николаевичу Соболеву и его сотрудникам я на конкретных примерах почувствовал ценность шкал Раменского, столь органичных мышлению физико-географа, интересующегося анализом факторов ландшафтного разнообразия. Правда, одна из шкал и ее использование меня смущали. Это была шкала шороха от уколов и поскребывания профиля почвы ножом. Леонид Николаевич, отвернувшись, тыкал почвенным ножом в стенку разреза. Он последовательно смещал места уколов сверху вниз на несколько сантиметров и повторял это движение несколько раз. Всякий раз он говорил помощнику, записывающему эти определения – шорох три, шорох пять и т. д.

Очень расширяло кругозор общение с Владимиром Марковичем Фридландом, причем отнюдь не только в вопросах почвоведения. Иногда, как будто бы мимоходом, в нескольких коротких фразах он делал замечания, касающиеся нашей текущей работы. Они были всегда точными и очень полезными. Другой раз он мог затронуть, на первый взгляд, случайную тему. Но вскоре вы понимали, что замечание адресовано вам ничуть не случайно, а потому, что Владимир Маркович внимательно следил за нашими работами и не только на стационаре, знал наши интересы. Так однажды он упрекнул меня за недостаточно продуктивное сотрудничество с немецкими коллегами. «Почему Вы до сих пор не подготовили обзор современных представлений географов из немецкоязычных стран о ландшафтах, задачах и методах их изучения?» – спросил он меня. И добавил: «Ведь Вы знаете немецкий язык». Упрек был справедливым. И я вскоре такую статью-обзор опубликовал.

В последние годы моей работы на стационаре появилась Наталия Ивановна Базилевич. Ее энергия и темперамент настигали почти каждого из нас. Она интересовалась всеми делами, вникала в наши программы и придумывала неожиданные задачи. Однажды заявила, что будет сжигать червей и анализировать золу, чтобы оценить вклад их немалой массы в химизм почвы. Червей мы, конечно, наловили. Но ведь в каждом червяке полно съеденной им органики, значит просто сжигать их нельзя, зола получится не та. Я придумал способ очистить червяков от содержимого их пищевого тракта – пустил их поплавать в банке с водой. Червяки наглотались воды. И тогда я стал их осторожно доить. Все получилось. Наталия Ивановна была довольна.

В это время она занималась редактированием очередной монографии о биологической продуктивности фитоценозов разных природных зон. Среди авторов было несколько наших сотрудников – «курян». И с каждым она дотошно выясняла все детали их текстов. Школа эта была весьма полезна. К тому же, мы получили урок организации коллективной работы и конструирования структуры сложной книги, определения вклада всех участников, оформления рукописи и т. п.

Чрезвычайно интересным для меня было понимание некоторых механизмов межкомпонентных связей.

В начале этого очерка я упоминал о результатах мартовской снегосъемки. Съемка выявила характерный снежный сугроб на балочных склонах северной экспозиции, возникающий в результате метелевого переноса снега преобладающими зимой ветрами южных румбов. Оказалось, сугробы на этих крутых склонах, тающие гораздо дольше, чем снег на вышележащих склонах, служат некоей «броней», защищающей почву как от весеннего размыва, так и от накопления мелкозема, транспортируемого весенними потоками поверх снежной «брони». По-видимому, это явление объясняет некоторые особенности почвенного профиля северных балочных склонов, обнаруженные, но не истолкованные почвоведами.

Механизмы трансформации растительного покрова на степных участках с абсолютно заповедным режимом и результаты этой трансформации, охарактеризованные ботаниками и дополненные климатологами – классический, широко известный пример межкомпонентных связей, с которым знакомится каждый новичок, приехавший в заповедник. Понимание этого механизма позволило коллегам, исследовавшим заповедник еще до организации нашего стационара, достаточно четко сформулировать один из парадоксов заповедания Стрелецкой степи. Он заключается в том, что полностью исключив всякое антропогенное воздействия на эти участки, заповедав их, человек спровоцировал ускоренную сукцессию. Поэтому, в целях поиска наилучшего способа сохранить степь в заповеднике были введены три режима, получившие довольно неуклюжие названия – некосимый, косимый и выпасаемый. Два последних должны были воспроизводить прежние условия жизни фитоценозов Стрелецкой степи, где владевшие этими землями стрельцы косили сено и пасли лошадей. А ранее, до их истребления человеком, здесь паслись стада тарпанов. Теперь можно сказать, что опыт удался. Его эффект изучали и наши гидрологи, ботаники, зоологи. Этот опыт исследуется и теперь. Сейчас на некосимых участках не только существенно изменился травостой, но появились многочисленные кусты, дикие плодовые деревья и молодые дубы. Стало быть, заповедать территорию не всегда означает сохранить ее природу.

Лучше других степных участков сохранились те, где был введен режим периодического сенокошения. Его сроки и способы были максимально щадящими. Нужно было начинать покос не раньше, чем созреют семена многих растений и чем поднимутся на крыло птенцы гнездящихся на земле птиц. И не всюду разрешалось применять сенокосилки. Поэтому в пору сенокоса в заповеднике появлялись бригады косцов. Они ночевали в степи, в традиционных балаганах. Косить выходили на заре, по росе. Это были пожилые, опытные косцы. Вот только их песен, о которых мы читали у Бунина, я не слышал ни разу.

Было, правда, другое яркое впечатление – тоже как будто бы из прежней российской жизни. Однажды на заповедной степной дороге я встретил бричку с тентом, запряженную красивой кобылой. Бричкой правил пожилой цыган во френче, в фуражке, с аккуратной седеющей бородой. Он спросил меня:

– Куда ведет эта дорога?

– На кордон заповедника, – ответил я и добавил, – там Вас могут задержать за нарушение режима заповедника.

Цыган помедлил и с достоинством ответил мне:

– Я свободный человек, никто не может меня задержать.

Заповедная степь и вправду внушала ощущение простора и свободы. Эту свободу подспудно я чувствовал и раньше, но в тот раз осознал вполне отчетливо.

Нужно заметить, что долгая работа в каком-либо месте эмоционально привязывает человека к этому месту. Оно становится милым сердцу, начинаешь замечать выразительные детали, надолго остающиеся в памяти. Такие выразительные детали я встречал в дневниках лесников заповедника. Им полагалось вести записи погоды, встреч с животными, примечательных событий и явлений. Вот два запомнившихся примера. В них почти японский лаконизм и поэтичность: «Выскочил заяц и скрылся за горизонтом лога…», «Было тихо и казалось вот-вот пойдет снег…»

Долгое пребывание на стационаре – в данном случае в заповеднике – дает вам еще одну возможность, которой вы лишены во время более кратких экспедиционных работ. Вы можете довольно близко познакомиться с интересными людьми, которых всегда немало в заповедниках. Можете почти изнутри наблюдать жизнь этого микрокосма, со всеми его характерными особенностями. С человеческими страстями, с разнообразием человеческих типов. С сумасшедшими и с барыгами, со своеобразными отшельниками, просто с людьми уникальной судьбы и редких качеств.

Определение массы и структуры корневой системы модельного дерева.

В заповеднике многие из нас познакомились и подружились с Владимиром Казимировичем Герцыком. Бывший главный лесничий, уже давно пенсионер, доброжелательный и деликатный, он всегда живо интересовался новой жизнью, которую мы, по его мнению, олицетворяли. До 1917 года его семья владела небольшим особняком в Судаке. Частым гостем того дома был Максимилиан Волошин. А одна из дочерей Владимира Казимировича – Аделаида Герцык, очень рано умершая – была известным поэтом, Волошин ее ценил и поддерживал. Другая, Вероника Владимировна, работала в научном отделе заповедника. В доме Герцыков хранились акварели Волошина, книги с его автографами, был проигрыватель и хорошая коллекция пластинок. Мы ее старались пополнять. А вечерами собирались за чаем – с разговорами и с музыкой.

Работа на стационаре, в отличие от экспедиционной, позволяет узнать не только человеческий микрокосм, но также и природу места понять полнее, сжиться с ней, помогает находить неожиданные темы для наблюдений.

Так было и с задачей, поставленной мне Д. Л. Армандом. После нескольких сезонов, проведенных вместе с коллективами разных тематических отрядов, после составления ландшафтной карты, правда, не вполне традиционной, а так сказать факторной, после выполнения нескольких частных задач (например, определение динамики продуктивности травостоя и влажности почвы в основных фациях дубрав и степи) – сама собой возникла тема, лежащая на поверхности.

Эта тема – связь морфологии и функционирования лесостепного ландшафта. В течение двух вегетационных периодов на трансекте через бассейн степной балки, на опорных площадках и на равномерно расположенных между ними многих точках описаний были выполнены градиентные тепло-балансовые, водно-балансовые, почвенные и почвенно-зоологические, ботанические, геоморфологические и другие измерения и описания.

В работе участвовали практически все основные отряды стационара. Привлечь их к этой работе, несмотря на дружеские отношения, было не очень просто – ведь от коллег требовалось выполнить серию, так сказать, вспомогательных наблюдений. Общая цель при этом могла их и не очень интересовать, особенно на первом этапе. Условием участия была возможность, по крайней мере, половину ресурсов времени и средств тратить на решение собственных исследовательских задач, а половину на выполнение общей программы. Мой опыт участия в коллективных междисциплинарных исследованиях убедил меня в целесообразности таких отношений. Тем более, что с течением времени у коллег появляется желание воспользоваться возможностью сопоставлений результатов своих и результатов смежников, возникают новые взаимные интересы. Доступность материалов, полученных всеми отрядами, также была условием участия в этой работе.

Собственно ландшафтоведческий результат по тому времени получился достаточно интересным. Оказалось, что фациальная структура водосбора степной балки далеко не соответствует пространственному разнообразию параметров ландшафтного массо-энергообмена. Число фаций, выделенных по характеристикам литологии, рельефа, почвенного и растительного покрова, заметно превышало число ареалов, существенно различающихся сочетаниями параметров теплового и водного балансов, биологической продуктивности и геохимических параметров. Было сформулировано и объяснение, основанное на специфике функционирования фитоценозов лесостепной зоны.

Фундаментальные результаты работ стационара.

Постепенно территория заповедника стала мне и моим коллегам знакома в подробностях, были получены довольно длинные ряды наблюдений. Для многих из нас насущной стала потребность выхода на более обширные пространства, потребность территориальных сопоставлений. К сожалению, серьезной программы, которая позволила бы осуществить эту потребность, не появилось. Вероятно, потому, что Давид Львович, понимавший наши устремления, оставил пост руководителя стационара. Но и потому, что гидрологи, возглавившие стационар после ухода Д. Л. Арманда, а затем и Ю. Л. Раунера, были слишком привязаны к своим «недвижимым» стоковым площадкам, испарителям и т. п. Климатологи без Раунера утратили интерес к стационарным работам, сравнительно-географические сопоставления тепло-балансовых данных их тоже не привлекали. Словом, сочетание объективных и субъективных обстоятельств привело к снижению активности исследований прежнего типа. Кстати сказать, с такой ситуацией приходилось сталкиваться участникам работ и на других географических стационарах – их исследования постепенно с неизбежностью становились рутинными, люди теряли интерес, нужно было держать паузу и придумывать что-то новое.

Таким новшеством для нашего стационара в середине 1970-х гг. стало включение в программу исследований различных проблем социально-экономического развития Курской области. Эти работы, пожалуй, нельзя называть стационарными в том смысле, каким это слово было наполнено прежде. Но в них эффективно использовались результаты, полученные за предшествующие годы классических стационарных исследований. Одним из итогов поворота стала «Территориальная комплексная схема охраны природы Курской области»[16], изданная в виде книги с серией разнообразных карт природного и социально-экономического содержания. Возникла и еще одна новая тема – геосистемный мониторинг. Она была более органично связана с предшествующими исследованиями. Но объектами мониторинга стали не только природные, но и природно-антропогенные геосистемы.

Вся эта новая тематика получила и новое рамочное название – исследования по программе «Курская модельная область». Однако описание этого и последующих этапов жизни стационара требует отдельного очерка.

Но один результат расширения тематики работ упомянуть хотелось бы. Тем более, что этот результат заключает в себе и социальное, и естественнонаучное содержание.

По соседству с территорией заповедника располагались поля тогдашней зональной сельскохозяйственной опытной станции. Таких станций в стране было довольно много. Их задачи были преимущественно агрономическими – испытывать новые подходящие для зоны и региона сорта сельскохозяйственных культур и подбирать соответствующие агротехнические приемы их возделывания.

Курской зональной станцией руководил милейший человек по фамилии Орлов. Во время войны он служил высокопоставленным интендантом – ему, в частности, пришлось обеспечивать питанием участников Потсдамской конференции. Это был хлебосольный хозяин. Мы сотрудничали с научным отделом станции. И когда к нам на стационар приезжали именитые гости, мы просили директора станции показать свои владения и устроить нам «полевой обед». Вот во время одного из таких обедов мы и узнали о продолжающихся на станции опытах по решению агрономических задач в духе идей Трофима Денисовича Лысенко – любимого учителя директора станции. Эти опыты директор проводил сам, никого не принуждая в них участвовать и никому не мешая заниматься своим делом.

Первый многолетний опыт проводился с кукурузой. Директор мечтал сделать ее морозоустойчивой. Для этого он с осени мучил проростки растений в термостатах при температуре, близкой к нулю или слегка отрицательной. А потом, в конце зимы высаживал их в открытый грунт. И делал это всегда в один и тот же день – 23 февраля. Он был уверен, что в этот высокочтимый им день Красной Армии проростки будут чувствовать себя очень хорошо. Опыт не был успешным, но директор не сдавался.

Фундаментальные результаты работ стационара.

Второй опыт имел целью сделать колос пшеницы похожим на метелку костра безостого. Это здорово повысило бы ее продуктивность. Способ предлагался простой – оплодотворять цветущую пшеницу пыльцой костра. Опыт тоже не удавался, но директор не оставлял попыток.

Обеды всегда сопровождались рассказами директора об этих опытах. После рассказа о втором опыте гости вначале обычно выражали удивление и недоумение, начинали разговор о генетике и видообразовании. Директор слушал их снисходительно. А потом брал со стола стакан и спрашивал: «Кто сможет его собрать снова после того, как я разобью его вдребезги, на мельчайшие гены? – и продолжал. – То-то же, вот и из ваших генов нельзя собрать растение». На этом дискуссия заканчивалась.

Нужно сказать, наследие Лысенко обнаруживалось на станции не только в опытах директора. Там росли своеобразные лесополосы, давно посаженные квадратно-гнездовым лысенковским способом. Они имели странный вид – это были куртины невысоких деревцев, напоминающих порослевые дубовые кусты в недавно вырубленных байрачных лесочках. Об этих куртинах Давид Львович Арманд, знаток полезащитных лесных полос, говорил: «Не хотят самоизреживаться по заветам Трофима Денисовича».

Для наших молодых сотрудников эти застолья с директором станции были поучительны в двух аспектах. Во-первых, демонстрацией естественнонаучной несостоятельности лысенковских идей. Во-вторых, демонстрацией их социальной природы – ведь добрейший директор не имел серьезного образования. На необразованных людей опирался Лысенко, опираются и ныне «ученые» шарлатаны и бессовестные начальники.

Последние два с лишним десятилетия жизнь стационара была малозаметной на фоне других институтских дел. Стационар выехал из заповедника и разместился рядом с его южной границей, на территории ракетной базы, оставленной военными. Доставшиеся Институту обширные помещения и землевладение сейчас представляют собой значительный капитал и потенциально могут послужить возрождению прежней активности стационара. Но уже с новыми программами и применением новых технологий. Один из возможных новых сюжетов – изучение динамики ландшафтов области в условиях глубоких и повсеместных хозяйственных и социальных перемен, охвативших сельскую местность, пригороды и города страны.

Но для успешного оживления нашего стационара кроме новых программ и оборудования нужны еще молодые, активные, заинтересованные сотрудники. Нужны их солидарные усилия, как это имело место в первое десятилетие жизни стационара.

Новый стационар Института географии РАН возник на Валдайской возвышенности в 1973 г. Этому предшествовали обстоятельные поиски места. Цель была в том, чтобы в лесной зоне Европейской части России найти коренные малоизмененные леса. Начали с Тверской области, с Центрально-лесного заповедника. База для исследований хорошая – кроме работ самого заповедника еще многолетние исследования Ботанического института. Но леса в основном заболоченные, вторичные мелколиственные. Двинулись дальше на северо-запад. Валдайская возвышенность привлекла разнообразием биотопов, растительных сообществ конечно-моренного ландшафта. Особенно поразили ельники с огромными деревьями, до нескольких метров в обхвате. Нашли и место для организации стационара – заброшенный дом лесника на р. Валдайка в двух километрах от оз. Валдайское. Удобно: почти в центре лесного массива, а в то же время недалеко от транспортных путей – шоссе и катер, ежедневно курсировавший по озеру к г. Валдай. Ребят не смутило отсутствие электричества и других благ цивилизации. В дальнейшем это обстоятельство только подстегивало исследователей к фантазии изобретения оборудования и приборов для изучения разных особенностей экологии животных и продуктивности растительных сообществ.

Основной дом. Вид со стороны кухни.

«Великолепная тройка» руководителей возникла очень быстро. Сначала игановцы М. В. Глазов (Миша) и А. А. Тишков (Аркаша), потом присоединился Н. В. Чернышев (Коля) с биолого-почвенного факультета МГУ. Они были ровесниками, недавно окончившими биофак, к тому же кружковцами (ВООП и МОИП). Миша и Аркадий прошли школу Курского стационара и уже твердо представляли, что нужно делать. Между руководителями установилось четкое разделение обязанностей. Миша был официально начальником экспедиции с бесконечным оформлением бумаг на выезд (командировок, смет, приказов, документов на автотранспорт), приобретением приборов и оборудования для вывоза на стационар, ответственностью за проведение намеченных работ, руководством рабочего коллектива. Он же инициировал и руководил почти всеми зоогеографическими исследованиями. Аркадий, геоботаник по образованию, отвечал за этот сектор исследований. А Коля, выпускник и сотрудник кафедры зоологии позвоночных, руководил исследованиями по экологии мелких млекопитающих и пресмыкающихся.

Валдай в моей жизни возник в 1973 году, спустя полтора года после нашей свадьбы с Мишей и три года после моего поступления на биофак МГУ. В то лето я была уже на сносях, носила под сердцем нашего старшего сына. В таком виде я и поехала в экспедицию, чтобы собирать материал на курсовую работу. Место проведения исследований определилось автоматически с возникновением стационара на Валдае. А тему мне предложил Миша. Он вообще был моим научным руководителем все годы учебы в университете. Руководство осуществлял также строго (а может быть и еще более придирчиво) как и другими членами экспедиции. Никаких скидок на мое положение не делал.

Именно Миша предложил мне заняться земноводными. Мало было охотников изучать этих холоднокровных. Но они были интересны как объект исследования: консументы высших порядков, многочисленные и доступные для наблюдения. Я начала с изучения населения земноводных на небольшом верховом болоте, в 1,5 км от стационара за речкой Валдайкой. Целые сутки я проводила на болоте, изучала видовой состав, численность, размерно-возрастную структуру популяций лягушек и жаб, характер питания, особенности поведения, проводила микроклиматические исследования. С тех пор повелось называть это болотце «Ольгино». Позже ребята решили «раздраконить» это болото, а потом и соседнее более крупное – изучить все компоненты биоты и особенности функционирования всей экосистемы. Занялись изучением растительности, беспозвоночных, пресмыкающихся (живородящей ящерицы и гадюки), птиц, мелких млекопитающих.

Для меня встала проблема с мечением амфибий. Раньше их метили отрезанием пальцев. Но пальцы очень быстро снова отрастали. Стали экспериментировать. Делали метки на коже методом теплового и холодового выжигания, но они исчезали еще быстрее. Наконец придумали полиэтиленовые этикетки с выколотыми на них номерами, и пришитые леской сбоку к нижней челюсти. Проверили в террариуме. Они не мешали при передвижении и охоте.

Сидят: В. Кривошеин, В. Киреева. Стоят слева направо: Б. Кауфман, Т. Черножукова, М. Глазов, О. Леонтьева, К. Еськов, А. Юрьев.

Перед выходом в маршрут.

Одновременно я изучала земноводных и в других биотопах: в разных типах ельников и сосняков, где численность амфибий была гораздо ниже. Многолетние стационарные исследования в дальнейшем позволили перейти на другой уровень обобщения. Нам удалось установить роль земноводных и ящериц в потоке вещества и энергии изученных экосистем.

В первый экспедиционный заезд на кордон приехали Кирилл Еськов, Вера Киреева, Белла Кауфман, Володя Кривошеев и Алеша Юрьев. Все мы на фотографии жизнерадостные, веселые, полные планов и надежд.

Первые годы были самыми горячими. Надо было наладить быт, спланировать и начать исследования, заложить площадки, обеспечить работы соответствующим оборудованием. Миша как ВООПовец охотно брал с собой в экспедиции младших ребят из кружка. На стационар стали приезжать школьники из биологических кружков (ВООП, МОИП, КЮБЗ) и студенты из разных институтов. Иногда на стационаре одновременно было до 10-15 человек. Многие из них на основе собранного здесь материала написали свои курсовые и дипломные работы. Позже по результатам работ стационара было защищено несколько кандидатских и докторских диссертаций. Работа велась очень слаженно. Каждый знал свои обязанности, безукоризненно и вовремя их выполнял, лентяи и бездельники не уживались на кордоне.

На стационаре начали появляться и именитые ученые как из Института географии, так и из их других научных и учебных институтов Москвы и Калинина (Твери). Результаты исследований отображались в статьях и в докладах на разных совещаниях и конференциях. О Валдае заговорили. Особенно нравилась всем комплексность исследований: от подстилки до крон деревьев, от растений до животных беспозвоночных и позвоночных, от экологии отдельных видов животных до популяционных проблем, от воздействия некоторых групп животных до вопросов функционирования целых экосистем.

Ребят интересовала не только природа Валдая, но и местное население, их обычаи, промыслы. Они были одними из последних, кто посетил небольшую деревню, в которой раньше почти все жители из древесины вырезали разные миски и чашки. Ко времени же приезда ребят в деревне остался только один дед, который на своем станке точил эти чашки. У нас до сих пор осталось дома несколько таких чашек, выжженных и раскрашенных Мишиной мамой Галиной Дмитриевной. К сожалению, скоро деда не стало, и исчез на валдайской земле этот промысел. Точно также с уходом мастеров кузнечного дела (жестянщиков) прекратилось изготовление узорчатых резных флюгеров и печных заслонок.

Часто в лагерь приходили «гости» из леса. Однажды вечером, когда почти все ребята были в городе на просмотре какого-то кинофильма, а в лагере оставались только Миша и Коля, их посетил небольшой бурый мишка. М.В. позже описывал этот визит в своем дневнике так: «Он прошел мимо дома и направился к кухне, где вел себя вполне прилично, хотя и слопал 1,5 кг пряников и буханку хлеба, порвав при этом пленку и опрокинув ведра и бидон из-под молока. Все это нас так поразило, что мы рты открыли от удивления. Отсняли по пленке, хотя было ясно, что при ночном освещении (23.00–23.30) этого делать не стоит. Медведь подпускал на 5-6 метров и нехотя отступал. Потом он попытался залезть в кухонный стол, и тут мы уже не выдержали. Я взял кол и прогнал его на поле с люпинами, где он долго стоял на задних лапах и крутил головой. Коля принес ракетницу и два раза выстрелил, медведь с интересом нюхал пороховые газы и смотрел на нас. Потом пришлось запустить ему колом по заду, после чего он отошел к опушке леса и больше не приходил. Когда он исчез, мы сначала подумали, что все это нам приснилось и никакого медведя не было, но съеденные пряники говорили о том, что это был дух во плоти. Еще остался терпкий медвежий дух около палаток. Вот ведь как бывает на Валдае».

Другой раз к ним заявился лось. В Мишином дневнике осталась такая запись: «Сегодня встретился с самцом лося и долго с ним беседовал, т. к. он провожал меня до самого дома и, в конце концов, пришлось выстрелить в воздух, что, правда, не произвело на него большого впечатления, и… он пошел в атаку, а я мигом ретировался. Потом пришли с Аркашей, обвесившись фотоаппаратурой, и отсняли по несколько кадров, а лось опять решил поиграть – мы дали стрекача».

Миша приобщал к работе на благо стационара всех. Друзей и знакомых у Миши всегда было много. Гости, которые просто приезжали и останавливались в палатках недалеко от лагеря, вливались в общественно полезный труд. Кто-то вспахивал огород, с которого у нас на столе всегда были свежие овощи и зелень, кто-то утрамбовывал грядки огромным бревном, кто-то помогал в ремонте дома, строительстве лестницы к Валдайке или переносе туалета на новое место, кто-то участвовал в монотонном шелушении шишек или разборе почвенных проб. Но все работы, даже самые грязные или занудные, выполнялись весело, с задором, смехом, прибаутками и озорством, в большой степени благодаря жизнерадостности организаторов. Каждая работа была значимой и необходимой для всего коллектива. Праздных людей на стационаре не принимали.

Жили все в палатках, а дом служил лабораторией, сарай – складом. Позже откуда-то притащили вагончик, который тоже приспособили для работ. Из брошенной рабочими огромной катушки для кабеля сделали стол, на котором разбирали по чвенные пробы, устраивали застолья или просто «круглые столы». Все, что могло пригодиться на стационаре, тащили на кордон.

Разборка проб. Справа М. Глазов, в центре Т. Черножукова.

Место расположения старого кордона было очень удачным. Мимо постоянно проходили отдыхающие из баз отдыха, расположенных в 2-3 км от стационара, на берегу озер Ужин и Валдайское. Некоторые интересовались нашей работой и окружающей природой. На свои вопросы они получали обстоятельные ответы.

Валдай привлек внимание и известных кинорежиссеров. Здесь был снят ряд хороших фильмов. Например, фильм «Фронт без флангов» снимали прямо на нашем кордоне. Для этого сделали несколько бутафорских построек. На поляне перед домом положили сруб и поставили журавль – это изображало колодец.

На стационаре все очень любили шутить, особенно Миша. Поэтому ребята не преминули воспользоваться таким случаем и повесили на журавль ведро, поставили на край сруба кружку. Конечно все, проходившие мимо по дороге туристы радовались, что можно попить водички. Каково же было их разочарование, когда опускаемое в «колодец» ведро ударялось о землю. Вообще, каких только фотографий не сотворили с использованием этого «колодца»: висельник на веревке журавля, торчащие ноги опрокинувшегося в «колодец» человека и многое другое, на что у кого хватало фантазии.

Слева направо: А. Тишков, Е. Шварц, повариха, шофер, А. Арманд.

Киношники сделали на доме бутафорскую лестницу и дверь со стороны дорожки. Она располагалась рядом с окном, за которым обычно сидел Миша за письменным столом и работал. Многие из проходивших отдыхающих пытались войти в эту дверь, чтобы поздороваться и поговорить с Мишей и очень удивлялись, что дверь закрыта. Мише приходилось объяснять знаками, что вход с другой стороны дома.

А однажды изумленным гостям продемонстрировали «женщину на 220». На стационаре не было электричества, а работал холодильник. Как это так? Миша сказал, что у них есть «Женщина на 220», мол, она обладает уникальной способностью генерировать электроэнергию. Переодели кого-то из мальчиков в женщину, под одежду спрятали батарейку, а в руки дали лампочку, соединенную проводом с этой батарейкой. После магических слов на глазах у гостей лампочка загоралась. А с холодильником было все просто – он работал на керосинной лампе.

Миша старался делать досуг ребят интересным и насыщенным. После многодневной усиленной работы, особенно утомительного шелушения шишек, разбора подстилки и почвенных проб или после отлова сотенного грызуна устраивали «день лентяя». Сначала происходила генеральная уборка помещений и территории, а потом дальний или ближний поход в какое-нибудь замечательное место. Ходили на затоп (к р. Чернушка), гуляли по лесам, лугам, собирали ягоды и грибы. Вечером баня с купанием в Валдайке и традиционным застольем с песнями, беседами и научными спорами. Эта традиция была позаимствована из экспедиций с В. В. Кучеруком, Н. В. Тупиковой, В. М. Галушиным, а также экспедиций Института географии на Курский стационар.

Совершали и дальние выезды в разные интересные уголки Валдайской возвышенности. Ездили на оз. Шлино, на речку Рагуша. Недалеко от р. Рагуша обнаружили лесное озеро с развалинами усадьбы на берегу и старым заросшим парком. Миша писал: «Все воспринималось свежо после целого месяца заточения в окрестностях кордона. Для меня было новым лесное озеро, поля и перелески вокруг и картина старой усадьбы – картина запущения, одиночества и былого величия».

В записях Мишиного дневника мы находим: «… может быть, проглянет на несколько дней солнце, и мы прошвырнемся посмотреть новые места. Мне и то надоело сидеть за столом и шелушить эти шишки, а ребята уже просто воют. Болотная тематика вносит разнообразие, но долго не высидишь – идут дожди». «Сегодня 20.06 устроил ребятам поход на Чернушку (затоп) с купанием. Вода прогрелась днем до 23–24 °С и солнышко. Заходили на наше озерко, потом на Лебедец. Посмотрели птиц, растения и новые места, немного развеялись. Сегодня баня и отмечаем первый месяц экспедиции 1975 года».

Или: «Последнее время мы совсем закрутились. Сделать надо много, а сил и времени не хватает, да и погода не балует, каждый день идут дожди, и работать стало очень трудно. Сегодня решили сняться с насиженного места и катить на запад. Маршрут примерно такой – сегодня Новгород и ночевка между Новгородом и Псковом. Завтра, послезавтра – Псков, потом через день-два Тарту, Таллинн, если успеем, то Рига и в Москву».

Сотрудники Валдайского стационара постоянно проводили природоохранные мероприятия: пропагандировали правильное поведение отдыхающих на природе, проводили среди них разъяснительные работы, убирали мусор из леса, боролись с браконьерами. Когда же в конце 80-х гг. начались незаконные рубки леса, ребята, имея соответствующие документы, штрафовали нарушителей закона, что, по одной из версий, и явилось причиной того, что в 1986 г стационар сожгли. Надо было сковырнуть неуемных охранников природы, чтобы не мешали творить беззаконие.

Еще задолго до этого сотрудники ИГ АН СССР и других академических институтов выступили инициаторами создания на территории Валдайской возвышенности национального парка. Новгородские лесопромышленники противостояли этому решению. Они старались затянуть время при согласовании его границ и вырубить как можно больше хвойных лесов. Эти действия вызвали большое возмущение у населения. Под письмом в адрес Правительства РСФСР с требованием прекратить сплошные рубки леса и создать на Валдае национальный парк подписались тысячи людей. На исход протяженной борьбы сторонников создания национального парка со своими оппонентами положительное влияние оказала четкая принципиальная позиция руководства Академии наук, Гидрометеослужбы, активная поддержка со стороны Союза писателей России и Новгородского клуба «Экология».

Постановлением Правительства РФ от 17 мая 1990 года на территории Окуловского, Валдайского и Демьянского районов Новгородской области на площади 158 400 га был учрежден Валдайский национальный парк.

Для Миши Глазова гибель стационара стала большой трагедией, рухнуло все то, что многие годы оттачивалось, планировалось и копилось. Но ребята не собирались сдаваться. Миша в этот же год купил собственный дом в д. Новотроицы, куда продолжали приезжать экспедиции и где проводились исследования экосистем Валдайской возвышенности. Благодаря энергии Миши и его умению сплачивать народ, в Новотроицах и ближайших деревнях образовалась небольшая община единомышленников из Москвы и Питера. И сейчас на Валдае продолжают работать питомцы Валдайского стационара.

Большой хрусталь разбился на мелкие осколки. Но идеи и дух Валдайского стационара до сих пор живы.

В начале июня 1994 г. с двумя французскими коллегами мы медленно продвигаемся на юг от Анапы вдоль благословенного курортного черноморского побережья Кавказа. Наша задача заключается в изучении греко-понтийской и армянской диаспор на юге бывшего СССР. Время от времени мы останавливаемся в небольших городках, чтобы взять интервью у лидеров местной греческой или армянской общины, повстречаться с администрацией и получить статистическую информацию. Конечный пункт нашей небольшой экспедиции – Сухум, столица непризнанной Республики Абхазии, где лишь несколько месяцев назад завершилась продолжавшаяся 13 месяцев кровопролитная война с Грузией.

Эта война, печально известная жестокостями с обеих сторон, была развязана в результате попытки грузинского правительства силой вернуть Абхазию в лоно грузинского государства. 14 августа 1992 г. грузинские самолеты неожиданно бомбили Сухуми, а наспех сформированная, но хорошо вооруженная грузинская армия, состоявшая частично из добровольцев, частично из авантюристов и криминальных элементов, не встречая сопротивления, быстро заняла столицу Абхазии. Этим драматическим событиям предшествовала «война законов», вызванная стремлением грузинского руководства отменить автономию, которой в советское время пользовалась Абхазия. Недовольство абхазов своим положением время от времени выплескивалось в манифестации даже в советские годы, когда открытые движения протеста были крайне редким явлением и жестко подавлялись властями. Неформальные лидеры абхазов (их насчитывается всего чуть более 90 тыс.) требовали вывести Абхазию из состава Грузинской ССР и присоединить ее к Краснодарскому краю России. Действительно, в советский период абхазы из подавляющего большинства превратились на территории автономии в сравнительно незначительное меньшинство (по переписи 1989 г. – менее 18 % населения). Главной причиной были миграции грузин, главным образом мегрелов (субэтноса, проживающего в соседних районах Грузии). Их переселение поощрялось грузинскими властями в целях и под флагом освоения заболоченных восточных районов Абхазии и развития прибрежных курортов.

В результате военных действий 1992-1993 гг. более 200 тыс. грузин стали беженцами, и лишь примерно треть из них (около 65 тыс.) впоследствии вернулись в свои дома. Смогли возвратиться преимущественно те, кто жил в пограничном с Грузией Гальском районе, где мегрелы составляют абсолютное большинство.

Война опустошила Абхазию: практически полностью разрушена промышленность и инфраструктура, республика обезлюдела. Помимо грузин, выехало много армян и русских, большинство греков было эвакуировано правительством Греции. Абхазия потеряла более половины населения, сократившегося с 525 тыс. в 1989 г. до 215 тыс. в настоящее время. Из них, по официальным данным, на абхазов приходится 44 %. Следующие по численности этнические группы – грузины и армяне, составляющие по 21 %, а также русские (11 %). Население Сухума уменьшилось почти в 4 раза, основного промышленного центра города Ткуарчала – больше чем в 5 раз. Исчезли с карты целые села.

После начала войны Абхазия в одностороннем порядке провозгласила свою независимость. Россия долго ее не признавала и официально установила блокаду маленькой республики. Жители Абхазии старше 14 лет не могли преодолеть российскую границу – мост через горную реку Псоу неподалеку от устья. Этот мост – единственный и поныне пункт пропуска между Россией и Абхазией, поскольку большая часть границы проходит по высоким и малонаселенным горам.

Итак, вот и граница. Проявляя трогательную заботу о территориальной целостности Грузии, российские пограничники сначала отказываются выпускать наших французских коллег в Абхазию. Наши друзья признались позже, что в томительные минуты переговоров со стражами границы они молили Бога, чтобы пограничники проявили твердость и не позволили нам перейти Рубикон, отделявший относительно цивилизованный мир от непризнанных гор и берегов Абхазии. Однако молодой лейтенант уступает моим уговорам: срабатывает бумага из нашего Института, удостоверяющая гуманность наших задач. Абхазские пограничники, изнывающие от зноя и скуки, не выражают никакого удивления французскими паспортами, и мы преодолеваем наконец несколько десятков метров, отделяющих Свет от Тьмы.

Сухуми в развалинах, 1994 г.

На другом берегу Псоу мы нанимаем старую «Волгу». Вид ее ужасен: мятые бока, оторванный передний бампер, кое-как примотанный проволокой капот, ветровое стекло все в мелких трещинах. Водитель объясняет, что машину угнали грузинские солдаты, он случайно нашел ее брошенной после аварии в кювете, а денег на починку нет. Да, собственно, и чинить пока негде.

В те минуты я впервые в жизни чувствую, что такое война – не в кино, а в реальности. Дорога идет сначала по узкой «полке» между лесистыми и крутыми горными склонами и отвесным уступом к морю, к которым лепятся брошенные санатории с пустыми глазницами окон. Внизу виднеется непрерывная полоса пляжа с покосившимися основаниями тентов и кабинками для переодевания, а вдоль нее – проржавевшие рельсы с оборванными контактными проводами. По этой магистральной железной дороге еще совсем недавно стучали один за другим поезда со всех концов Советского Союза к кавказским курортам, в Грузию и Армению. Попадаются и коробки вокзалов, построенных когда-то в «тропическом» стиле. Вокруг ни души… Прежнее – только сверкающее, манящее море и безоблачное голубое небо.

Потом горы отступают, и в буйной растительности можно проследить строчки бывших виноградников, садов и чайных плантаций. Вот и Гагра – один из самых популярных советских курортов, известных роскошным приморским парком при въезде в город. Именно здесь в течение месяца шли ожесточенные бои: в глаза сразу бросаются сгоревший автовокзал, остовы бронетехники и грузовиков. А в парке – абсолютное торжество всепобеждающей природы: где же каскады прудов, аллеи с редкими растениями, лебеди и золотые рыбки? Тишина запустения. Как быстро, ведь всего пару лет назад здесь гуляли толпы отдыхающих!

Дальше – блок-посты, суровые молодые люди с автоматами. После кратких объяснений нас пропускают дальше. Наконец, впереди Сухум. На въезде – двенадцатиэтажные башни с проломами от артиллеристских снарядов. В каждой несколько этажей разрушено и выгорело, но выше и ниже – жизнь: окна затянуты полиэтиленовой пленкой. Стекло – все еще слишком дорогой и дефицитный материал. Целые улицы мертвых домов: блочные пятиэтажные и в окружении одичавших садов – добротные когда-то двухэтажные семейные особняки с балконами по периметру. Без окон и дверей, часто без крыши. Вот на остатках перекрытий на высоте пятого этажа чудом повис холодильник. Огромное здание правительства Абхазии – главная мишень, символ контроля над городом; оно полностью выгорело. Сквер на одной из центральных площадей превращен в кладбище, даты смерти на всех могилах близкие: 1993. И годы рождения, как правило, тоже близкие, недавние. Пустынная, выгоревшая набережная с остовами гостиниц, кафе и ресторанов. И опять рядом в тишине – сверкающее, равнодушное, великое в неизменности и безбрежности море, сияющее южное солнце, пальмы, голубое небо и пустынные пляжи.

Оставленный грузинский дом в Очамчире, 1994 г. Таких тысячи.

Подъезжаем к зданию, занятому несколькими министерствами непризнанной республики. Обстановка напоминает фильмы о революции. Все министерство – несколько классных комнат. Неумелые секретарши что-то выстукивают на старых пишущих машинках. Министра, обещавшего нас опекать, нет на месте. Ждем его у входа. Интеллигентного вида человек славянской внешности с портфелем интересуется целью нашего визита и представляется профессором местного педагогического института. Завязывается разговор, наш собеседник начинает рассказывать нам об истории Абхазии с древнейших времен. Министр сильно задерживается, мы по-прежнему стоим на ступеньках. Речь профессора академична, размеренна, полна фактов. Через час этой необычной уличной лекции для четверых он достигает XV века, и до нас наконец доходит, что профессор явно не в себе: наверное, последствия войны… Лекция продолжается, но из развалин соседних домов появляется новый персонаж: непричесанная женщина лет 50 укачивает на руках большую куклу, нежно разговаривая с ней, как с ребенком. Кружит вокруг нас, напевая колыбельные, а кукла все никак не может «заснуть». Поставленный голос, правильная речь – кем была эта женщина в прежней жизни? Никогда не забуду эту сцену. Показывается наконец наш министр, и стараясь сохранить академическую учтивость, мы с большим трудом прерываем профессора, так и не узнав, как жила Абхазия в XVIII веке.

Нас размещают на охраняемой территории сохранившегося пансионата вместе с наблюдателями ООН и рекомендуют не выходить за ворота после 16 часов. На несколько корпусов нас, наверное, всего человек 10–15. Южным теплым вечером слышим с балкона характерное потрескивание автоматных очередей: видимо, это борьба с мародерами.

Как зыбка грань между миром и войной, жизнью и смертью, созиданием и безумием. Как неуловимо быстро добрые соседи превращаются в непримиримых врагов, а города – в военные трофеи и бесконечные руины… Как ужасен национализм!

Следующие мои поездки в Абхазию состоялись лишь летом 2009 г. – сначала с московским коллегой, а затем – с Джоном O’Локлином и Джерардом Тоалом. Работая над проектом о непризнанных или частично признанных государствах, мы готовили большой социологический опрос. Нас приняли президент республики С. Багапш, спикер парламента, первый вице-премьер… Конечно, мы посетили и бывший педагогический институт, а ныне Абхазский университет, которому отдали здание бывшего сельскохозяйственного института, нуждающееся в весьма основательном ремонте, но расположенное в замечательном уголке на окраине Сухума, откуда открывается потрясающий вид на море и город.

За эти годы многое изменилось. Почти восстановлена набережная – символ Сухума, и снова под колоннадой в ее центре, попивая крепкий кофе по-восточному, играют в нарды и домино пожилые мужчины. Снова в знаменитом ресторане у моря, имитирующем абхазский двор, подают прямо из печи вкуснейшие и совсем дешевые хачапури (пироги с кавказским сыром) с местным красным вином. Сцена из полных доброго юмора романов выдающегося абхазского писателя Фазиля Искандера. Отремонтировано несколько площадей и скверов, ожила пешеходная торговая улица в центре города. Правда, внутри вид многих магазинов возвращает в давно ушедшее советское время, но ассортимент вполне пристойный. На улицах – типичный постсоветский парадокс! – полно дорогих джипов и «мерседесов» с абхазскими номерами.

В стране проходят регулярные и совсем не формальные выборы. Когда в 2004 г. Москва пыталась надавить на абхазских избирателей и протолкнуть в президенты казавшегося ей более надежным кандидата, это вызвало политический кризис, и в итоге главой непризнанного государства стал кандидат оппозиции.

Впрочем, сотрудничество с Россией, которая с 2000-х гг. прямо поддерживает Абхазию – неизбежная реальность, и население в целом его широко одобряет. Республика стала постепенно выходить из изоляции. Ее жителям была предоставлена возможность получить российское гражданство, дающее право беспрепятственно ездить в Россию и другие страны. К середине 2000-гг. этой возможностью воспользовалось более 80 % жителей Абхазии. С начала 2000-х гг. начал восстанавливаться массовый летний туризм из России, давший толчок ремонту и строительству жилья, дорог, благоустройству курортных поселков, стимулирующий спрос на сельскохозяйственную продукцию. Зимой для тысяч абхазов жизненно важен вывоз в Россию их традиционного товара – мандаринов. Но заработать на этом нелегко: в сезон сбора цитрусовых у моста через Псоу выстраивается длинная очередь людей, в основном женщин, тянущих за собой на огромных телегах через таможню картонные коробки с фруктами. Стоять приходится по несколько часов, часто всю ночь. Сразу за пропускным пунктом жителей Абхазии ждут фуры скупщиков, которые принимают у них мандарины примерно по 50 центов за килограмм и доставляют их в северные районы России.

Сухуми оживает. Пожилые мужчины играют на набережной в нарды, попивая крепкий кофе по-восточному 2010 г.

Психологический климат в республике значительно изменился после пятидневной российско-грузинской войны, вызванной конфликтом в Южной Осетии. События августа 2008 г. (снова август!) ярко показали, что риск новой попытки Грузии разрешить «территориальные проблемы» силовым путем, державший в состоянии постоянной мобилизации всю республику, был вполне реальным. В итоге войны 2008 г. грузинские вооруженные формирования были вытеснены из нависавшей над Сухумом верхней части Кодорского ущелья, входящего в Абхазию – к сожалению, вместе с населявшими эту территорию примерно 3 тыс. сванов (субэтнос грузинского народа). Россия признала независимость Южной Осетии и Абхазии. Республика получила гарантии безопасности, открылись возможности инвестиций и развития экономики. Российские субсидии в том или ином виде составляют значительную часть бюджета Абхазии, а российские государственные компании взялись на условиях десятилетней концессии восстанавливать ее инфраструктуру – железную дорогу, аэропорт.

Естественно, неравнозначность потенциалов России и Абхазии вызывает и проблемы. Например, как развивать абхазскую туристическую индустрию? Нет сомнений, что в Абхазии для туризма есть все – теплое море и подступающие к нему горные леса, многочисленные исторические и природные памятники. Нет только рабочих рук. Кто будет строить новые отели и обслуживать приезжих? Вряд ли абхазов устроит распродажа уникального побережья иностранному капиталу, а массовые миграции извне могут вновь стать угрозой идентичности титульного населения.

Дом правительства до сих пор стоит как памятник войне. 2010 г.

Война 1992-1993 гг. и многолетняя внешняя угроза, несомненно, еще больше сплотила абхазов. Раны, нанесенные войной, будут заживать еще очень долго. Для восстановления городов и хозяйства нужны огромные инвестиции. Даже в Сухуме и поныне тысячи и тысячи разрушенных домов, теперь частично скрытых разросшимися деревьями. Часто можно увидеть многоэтажные дома, первые этажи которых занимают магазины, а выше них – только выжженный мертвый остов. Не восстановлен и один из символов Сухума – Дом правительства. Что уж говорить о районном приморском городе Очамчире к востоку от Сухума, потерявшем более 75 % жителей, или Ткуарчале, развалины которого – мрачный памятник советской индустриальной эпохе. Фактически пока мертва и железная дорога: ведь за Сухумом – тупик, пути к Тбилиси и Еревану нет.

Но дело, конечно, разумеется, далеко не только в инвестициях. Память о войне стала одной из основ абхазской национальной идентичности. О жертвах войны здесь напоминает все: мемориалы в городах и на дорогах, портреты погибших бойцов на прячущих развалины заборах, экспозиции школьных музеев и мраморные доски с десятками имен в коридорах университета, биллборды с национальными символами и портретами первого президента Абхазии, востоковеда В. Ардзинбы в военной форме. В любом случае, теперь трудно даже помыслить, чтобы даже в далекой перспективе абхазы согласились жить в одном государстве с грузинами.

Жива знаменитая роща пицундских сосен, 2010 г. Но пансионаты обветшали, посетителей мало, доходов тоже.

И уж конечно, о войне хорошо помнят грузинские беженцы. Проблема их возвращения исключительно болезненна. Оно несомненно затронуло бы основы нынешнего абхазского государства – и в силу численного перевеса и повсеместного проживания грузин в советской Абхазии, и из-за груза недавнего и отдаленного прошлого в коллективном сознании.

Относительная стабилизация политической ситуации после августа 2008 г. и отсутствие прямой военной угрозы, борьба за дипломатическое признание и интеграция в мировую систему, выбор стратегии экономического развития и сохранение устоев демократии в небольшом сообществе – все это ныне новые вызовы Республике.

Дату своей первой встречи с Никитой я не помню. Вероятно, это был конец 1973, либо начало 1974 года. Людям, которым сейчас за пятьдесят, хорошо известно, насколько 1974 г. был сложным и напряженным для почвенной науки, ибо это был год Х Международного конгресса почвоведов, проходившего в Москве. Вот в такой непростой период в Институте агрохимии и почвоведения АН СССР в лаборатории чл. – корр. АН СССР В. А. Ковды появился прошедший по конкурсу младший научный сотрудник, к.г.-м.н. Н. Ф. Глазовский. Он предложил мне участвовать в экспедиции, маршрут которой должен был охватить огромную территорию Казахстана и Средней Азии. В разговоре выяснилось, что мы оба заканчивали один и тот же геологический факультет, но разные кафедры, знаем одних и тех же преподавателей. Мне стало ясно – это судьба, мы едем. Правда, я тут же выразил сомнение: отпустят ли нас в связи с работами по организации конгресса. Однако у Никиты была определенная уверенность, что экспедиция состоится, поскольку еще в начале 1974 г. он обсуждал с В. А. Ковдой программу и направление своих исследований в лаборатории и, в частности, план полевых работ на год. Экспедицию В. А. Ковда разрешил с одним условием – вернуться в Москву к началу конгресса, т. е. к августу, и подписал приказ об организации отряда, начальником которого был утвержден я.

Сразу же отмечу, что с самой первой встречи с Никитой у меня возникло к нему доброе, хорошее и уважительное отношение, которое за наше, более чем тридцатилетнее, знакомство не менялось, а скорее усиливалось с годами. Он был прост в общении, прекрасно зная свой предмет, умел коротко и емко объяснить не только научную сторону вопроса, но частенько, техническую и бытовую – разумеется, сказывался многолетний опыт экспедиционной работы, где, зачастую, возникали различные экстремальные ситуации.

В то время (70-е годы прошлого столетия, которое сейчас почему-то называют «застойным») снабжение полевых отрядов было просто великолепным. В экспедицию получали прекрасный индийский чай, которого сейчас днем с огнем не сыщешь, и обязательно второго сорта, который был почему-то вкуснее первого, баночный растворимый кофе, деликатесные консервы мясные и рыбные, тушенку говяжью и свиную, сухую копченую колбасу, воблу, сгущенное молоко и т. д. Вопрос с автотранспортом решился быстро и, как нам с Никитой казалось, вполне положительно. Поскольку работы предполагались в зоне песчаных пустынь, нам выделили автомашину ГАЗ-63 – вездеход с двумя ведущими осями. Тот, кто помнит эту машину, знает, что это – высокостоящий грузовой автомобиль, довольно неустойчивый, склонный к опрокидыванию на бок. Водителем оказался юнец, только что устроившийся на экспедиционную автобазу АН СССР Анатолий Баранов. Экспедиция 1974 г. с Н. Ф. Глазовским по маршруту Пущино – Казахстан – Узбекистан – Киргизия и обратно стала для меня хорошей научной и житейской школой и во многом, если не во всем, определила последующие годы моей жизни и работы.

Итак, выехав обеспеченные оборудованием, финансами и продовольствием, мы через день были в Сызрани и далее до Уральска наш небольшой экспедиционный коллектив проехал вполне неплохо: водитель за рулем, я рядом с ним в качестве штурмана (выбирал путь до Уральска), а Никита в кузове машины – занимался расчетами и рисовкой контуров карт, которые были впоследствии опубликованы в его статьях и монографиях. На участке пути Уральск-Актюбинск начались наши злоключения: неожиданно впереди что-то задребезжало, пошел пар, начались какие-то скачки машины. Остановились, начали проверять, в чем же дело. Оказалось, что двигатель нашего грузовика не закреплен болтами и прет вперед. Еще немного и он бы протаранил радиатор и тогда пришел бы конец нашему чудесному путешествию. Бог миловал, и мы встали посреди Актюбинской степи. Дело за малым – надо закрепить двигатель болтами, которые, вероятно, от тряски покинули свои места. Но не тут-то было. В машине не оказалось ни одного болта и гайки. Выяснилось, что вообще никакого крепежа любого размера в машине нет и найти его посреди степи невозможно! Последовало разумное предложение от Никиты – что-то где-то отвернуть, где много болтов. Так и сделали, кое-как закрепили двигатель, по-моему на одном болте и, привязав его капроновыми канатами к раме, потихонечку двинулись к Актюбинску. Думаете куда? Прямо в гараж обкома КПСС, где работал кто-то из выпускников М. А. Глазовской. Далее поехали убежденные, что у нас со всем все в порядке.

Обследовали бассейн р. Эмбы в Актюбинской области, часть Тургайской и Карагандинской областей. Везде это были многокилометровые перегоны и краткие остановки для отбора проб с работой по 12–14 часов в сутки. Следует отметить, что Никита прекрасно знал маршрут и точки отбора, как будто уже бывал там. Я лишь позднее понял, что каждый перегон и каждую остановку для работы он обдумал и просчитал еще в Москве.

Так, с работой и ночными перерывами на 5–7 часов мы добрались до г. Балхаша. Тогда город был оазисом в центре Казахстанской пустыни. Это был город Солнца с хорошими домами, магазинами, с великолепными аллеями, асфальтированными улицами и дорогами, прекрасным снабжением. Закупили продукты и поехали дальше на юг. В километрах 20–30 от Балхаша лопнул баллон правого переднего колеса. Колесо еле сняли, настолько грязь и ржавчина прикипели к металлу. Промучившись 4–6 часов, освободили колесо, заклеили камеру, собрали, накачали, пора ехать, а время – темень жуткая. На стоянку на оз. Балхаш приехали далеко за полночь. Просыпаюсь часов в 5, смотрю: Никита сидит за раскладным столом и работает. Так мы и жили вблизи Балхаша несколько дней: Никита работал под тентом с раннего утра до позднего вечера (даже в самую 40–50 °С жару), я отбирал образцы, ловил рыбу, водитель купался с утра до вечера в озере. От этого времени остался уникальный кадр, вошедший в книгу Е. В. Лобовой и А. В. Хабарова «Почвы СССР», стр. 137. Закончив камеральный период, поехали дальше на юг, оставив это благодатное место.

Проехав дальше, по направлению к столице Казахстана по бездорожью, особых приключений мы не испытали, за исключением одного эпизода. Уже по асфальтированной дороге на пути к Алма-Ате, проезжая по какой-то сырой и заросшей ивняком местности. Мы с Барановым увидели, что дорогу нам перебежал какой-то зверь, похожий на огромную черную или почти черную кошку, вроде пантеры, довольно большую. Мгновенно остановившись, призвали Никиту в свидетели, но уже ничего не увидели – зверь убежал. А Никита сказал, что, судя по описанию, нечто подобное из породы кошачьих водилось раньше в равнинной части предгорий Заилийского Алатау, но сейчас этот зверь полностью истреблен.

Прибыв в столицу, мы направились на высокогорную мерзлотную станцию в окрестностях Алма-Аты, где работали друзья и коллеги Никиты. Подъем от Алма-Аты в гору до этой станции запомнился мне на всю жизнь, и сейчас я его порой с дрожью вспоминаю. Эта дорога шириной чуть более ширины машины, а следовательно, на различных поворотах дороги либо справа, либо слева оказывался обрыв в ущелье, высотой несколько сот метров. Изредка встречались разъезды со встречными машинами. Сколько страху я натерпелся и сейчас не могу передать, не могу того же сказать о Никите.

В один прекрасный момент мы решили направиться на покорение вершины ближайшего горного хребта. Перед выходом Никита обратил внимание на то, что я слишком слабенько одет. Однако я пренебрег его советом, накинул какую-то легкую куртку, и мы двинулись покорять вершину. Сначала все шло великолепно, кругом пологие склоны, но наконец, мы вышли на хребет длиной несколько сот метров. Слева почти отвесный склон, справа – чуть положе, а с каждым метром все холоднее и холоднее. Наконец-то мы взяли вершину, оставили в банке, как положено, свои координаты о покорении вершины, посидели, обозревая горные окрестности, ледники и снежники, и я готов был спускаться вниз, тем более, как мне показалось, именно в этом месте спуск был наиболее удобен. Вдруг Никита заявил, что он продолжит идти по хребту, чтобы выйти на соседний хребет с залегающими на нем ледниками и снежниками, расположенный несколько под углом к нашему, покоренному. Спорить с Никитой и убеждать его, что не стоит этого делать, я не стал. Договорились, что мы встречаемся у подножия хребта при спуске. На этом мы расстались, нарушив элементарный закон техники безопасности: не оставляй товарища одного в маршруте. Мой спуск был достаточно прост и внизу я согрелся и ждал на пологом склоне Никиту, который никак не миновал бы меня в этой точке. Минут через 40–60 появился Никита, страшно расстроенный. Выяснилось, что покоренный нами хребет заканчивается непроходимым склоном-обрывом, и перехода на заснеженный и ледниковый склон просто нет. Поэтому Никите пришлось вернуться, ситуация победила всякие желания. Лишь много лет спустя, когда у нас с Никитой начался другой этап научного взаимодействия, я понял, почему он рвался к этим заснеженным и обледенелым склонам. Он прекрасно знал о работах по изучению химического состава снега, снежников, ледников в различных районах мира, и захороненных в их толщах пылевых атмосферных поступлениях. Именно тогда у него возникла идея изучения атмосферных осадков для оценки состояния окружающей среды различных регионов и индикации антропогенного геохимического воздействия на компоненты ландшафта. Об этом свидетельствует, кстати, статья Никиты с братом Андреем по изучению микроэлементного состава пыли из снежного покрова Заилийского Алатау (1982).

Накануне нашего отъезда из Алма-Аты в сторону озера Иссык-Куль (Киргизия) и далее к Аральскому морю согласно маршруту, разработанному Никитой, он, наконец-то, нашел время встретиться со своими старыми знакомыми и решил переночевать у них. Мы с водителем расположились на стоянке в спальных мешках на раскладушках, а Никита в городе. С той и другой стороны от нашего импровизированного лагеря с шумом несли воды две реки. Вдруг, где-то в середине ночи начались какие-то движения земли, мне показалось, что какая-то из рек несет огромные камни, настолько огромные, что это привело в движение почву, и земля подо мной заколыхалась. Именно так я это все воспринял. Было это все считанные минуты, если не секунды. Я перевернулся на другой бок и продолжил спать. Ранним утром с первым автобусом (городские автобусы ходили до места слияния этих двух рек), когда мы с Барановым преспокойно еще спали, что называется, хоть машину кради, примчался Никита, страшно возбужденный. Оказывается, ночью было землетрясение сколько-то баллов, и в городе в домах оно фиксировалось по движению столов и прочей мебели. Напуганный за нас, ибо мы находились в горной наиболее сейсмоопасной зоне, Никита первым же автобусом приехал к нам проверить наше состояние, очень переживал за нас.

Еще на подъезде к Алма-Ате у нас сел аккумулятор, и по утрам мы с Никитой заряжались тем, что крутили рукоятку, чтобы завести двигатель и двинуться вперед. В Алма-Ате мой друг организовал для нашей машины новейший аккумулятор, который профессионально зарядили в мастерской одного серьезного учреждения и, что называется, подарили нам. Мы двинулись в дальнейший путь в направлении на Фрунзе, оз. Иссык-Куль и обратно Фрунзе, Джамбул вдоль р. Сыр-дарьи к Кзылорде, Аральскому морю и г. Аральск. Сразу же начались приключения. Наш новый, только что из-под пломбы и только что установленный на машину и какое-то время работавший аккумулятор вдруг перестал работать, двигать стартер и заводить двигатель. И вот нам – пассажирам, опять пришлось на каждой остановке, начиная с утра, крутить вместо утренней зарядки рукоятку. Проехав и отработав весь приведенный маршрут, не забыв искупаться в Сыр-дарье, мы добрались до г. Аральска.

С болью смотрели мы на большие и малые суда, стоящие в песке на значительном удалении от берега моря. Из Аральска мы выехали в грустном настроении, хотя чувствовали, что поездка близится к завершению. Вблизи Арала было несколько остановок, на одной из которых Никита сообщил о желании сплавать на своей байдарке к скале Берга, на которой должны быть обозначены отметки уровня Аральского моря. Мои попытки убедить его не плавать, были безуспешны. Он уплыл, а вернулся очень поздно, когда я уже весь издергался. Отметок уровня Арала он не нашел. Слава Богу, что на своей видавшей виды байдарке он добрался до лагеря.

Езда и работа по Большим и Малым Барсукам кажется мне сейчас просто прогулкой по плотным пескам Приаралья. Переехав р. Эмбу у г. Гурьева, мы двинулись по берегу северного Каспия, периодически делая короткие гидрохимические профили от берега моря на север, копая в песке разрезы до грунтовых вод примерно глубиной 2,5–3 м. Узнав, что мы взяли курс на Москву, наш водитель решил показать нам, как надо возвращаться домой, и не успели мы сообразить, что имеется в виду, он разогнал машину и попытался перепрыгнуть через арык. В результате – сломанная рессора, у которой остался целым один нижний лист. Продолжая наш маршрут, в песках мы случайно наткнулись на сгоревший бензовоз на базе как раз автомашины ГАЗ-63, стоявший вдоль дороги. Хотя и с большим трудом, но рессоры с нее мы сняли, чтобы обезопасить наш дальнейший путь.

Наконец, добрались в Пущино до института, разгрузились на складе и тут новая напасть: прибегает начальник снабжения и требует загрузить автомашину фанерными щитами и еще чем-то, чтобы завезти все это в МГУ к предстоящему X конгрессу почвоведов. Как мы ему ни доказывали, что машина в аварийном состоянии и первый же пост ГАИ нас остановит, а водителя серьезно накажут, что нам бы добраться до экспедиционной автобазы, расположенной на въезде в Москву, убедить его не удавалось. Последовали угрозы, что он доложит В. А. Ковде о нашем отказе, что мы срываем конгресс и т. д. Вот здесь я впервые увидел Никиту крайне возмутившимся. Всегда спокойный Никита категорически заявил, что он ничего не повезет и не может подвергать людей смертельной опасности. Помыв машину, они с водителем уехали в Москву, а я, соответственно, домой. Этот инцидент так ничем и не закончился. Если даже начальник снабжения и доложил об этом случае В. А. Ковде, я думаю, что Виктор Абрамович адекватно оценил ситуацию и не стал обострять неприятный вопрос, тем более, что он был абсолютно ясен, а Никита несмотря ни на что вернулся к началу конгресса.

В заключительной части моего очерка о Н. Ф. Глазовском подчеркну, что я был первым соискателем у Никиты. Он был вторым руководителем диссертации (первым был В. А. Ковда). Защита моей кандидатской диссертации состоялась 20 апреля 1981 г., когда Никита был на своем любимом Устюрте, где ни дорог, ни поселков, ни почты, ни связи. По воспоминаниям С. В. Губина, бывшего вместе с ним в тот год в экспедиции, за несколько дней до моей защиты Никита начал «метаться» (термин, который употребил С. В. Губин) в поисках возможности дать телеграмму – отзыв о моей работе в диссертационный совет, где я защищался. Поскольку отделений связи в этом пустынном регионе, разумеется, не было, пришлось Никите, срочно изменив маршрут, ехать за несколько десятков километров в более цивилизованные места. Телеграмма пришла вовремя и была зачитана на заседании Ученого совета.

После ухода Никиты из Пущинского института в МГУ и далее на пост заместителя директора Института географии РАН, наши научные связи трудно было поддерживать. В нашем институте к тому времени появились приборы, определяющие в пробах тяжелые металлы. Поэтому вся работа по изучению биогеохимического круговорота вещества в ландшафтах по программе Н. Ф. Глазовского сосредоточилась на изучении закономерностей миграции тяжелых металлов в природных фоновых ландшафтах и их антропогенных аналогах. Никита был категорически против включения его в соавторы статей, написанных по этой тематике, и никакие мои доводы не могли его переубедить. При подготовке книги «Почвы, биогеохимические циклы и биосфера», посвященной 100-летию со дня рождения В. А. Ковды, где Никита был ответственным редактором, я очень просил, даже требовал, чтобы он был соавтором в статье, изданной в этой книге. Улыбающийся Никита сказал: «Нет, Валера, ты будешь единственным автором».

Последняя встреча и последний разговор с Никитой был как раз на юбилейной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения В. А. Ковды. Здесь удалось хотя бы немного поговорить с Никитой и что-то обсудить. Мария Альфредовна уезжала в Москву вечером, не дождавшись окончания конференции, и я запомнил их в проеме дверей на выходе из Института с приветственно поднятой рукой, как оказалось, прощальной.

Много можно вспоминать о Никите, но ни одного случая, характеризующего его отрицательно, я припомнить не могу. Для меня и моих близких Никита – крупный ученый и организатор науки, понимающий ее проблемы и решающий их в меру своих возможностей с полной отдачей сил, трудяга, честнейший и глубоко порядочный человек, очень приятный в общении, способный понять чужие проблемы и помочь решить их, если это в его силах.

Я рад и счастлив, что мне пришлось знать Никиту и работать с ним – человеком широкой души, бескорыстным во всех вопросах, отзывчивым на боли друзей и всегда готовым прийти на помощь.

Гляциолог, д.г.н. (1954), профессор (1956), академик (1984).

В Институте в 1937–1988 гг., зам. директора Института (1954–1984), создатель и руководитель отдела гляциологии (1957–1968), директор Института (1985–1986)

Григорий Александрович Авсюк родился в Петербурге в семье военного топографа. Он владел той же профессией, что и его отец. Поступив в Московское топографическое училище, а затем в Московский геодезический институт и окончив его в 1930 году, Г.А. начал работать инженером-геодезистом и картографом. В середине 1930-х гг. поступил на службу в Главное управление Северного морского пути (ГУСМП) при Совнаркоме СССР, откуда вскоре впервые в своей жизни отправился в Арктику. Он провел две зимовки на полярной станция Бухта Прончищевой на побережье Таймыра. Там он занимался определением астрономических пунктов геодезической сети на берегах Северного Ледовитого океана. Совершая поездки на собачьих упряжках по арктической тундре, он знакомился с полярными льдами. С тех пор льды, сначала морские, а потом ледниковые, становятся основным предметом его исследований.

Гидрографические изыскания на Крайнем Севере включали изучение ледяного покрова арктических морей, составление прогнозов ледовитости таймырского участка Северного морского пути, традиционную опись морских берегов и нанесение их на карту. Полученные тогда Г. А. Авсюком данные были использованы при создании полетных штурманских карт аэролоций. Они оказали существенную помощь участникам трансарктических перелетов, в том числе полетов в 1937 году на Северный полюс воздушной экспедиции под руководством О. Ю. Шмидта и через Северный полюс в Америку экипажей В. П. Чкалова и М. М. Громова. В Главсевморпути Г. А. Авсюк занимал ответственные должности в управлении воздушной службы и Бюро ледовых прогнозов, где возглавлял отдел карт и лоций. А потом на протяжении более полувека его основная научная и организационная деятельность была связана с Институтом географии АН СССР. В стенах Института он работал с 1937 года до последнего дня своей жизни, оборвавшейся 30 ноября 1988 года. Пройден путь от рядового научного сотрудника до академика, заведующего самым крупным отделом и заместителя директора Института.

Г. А. Авсюк.

В 1946 году Г. А. Авсюк во главе Киргизской комплексной экспедиции отправляется на хребет Терскей-Алатоо, ограждающий с юга высокогорное озеро Иссык-Куль. Там он провел первые в Советском Союзе комплексные стационарные наблюдения в высокогорье. Этот вид географических исследований получил широкое применение в нашей стране. На базе Киргизской комплексной экспедиции Григорий Александрович организовал в с. Покровка, близ озера Иссык-Куль, первый в нашей стране научно-исследовательский географический стационар – высокогорную Тянь-Шанскую физико-географическую станцию, и стал ее директором. Под его руководством станция на Тянь-Шане превратилась в прекрасную школу для воспитания молодых кадров советских гляциологов. Впоследствии вместе с высокогорным филиалом в верховьях р. Кызыл-Су и на леднике Карабаткак станция была передана Академии наук Киргизии.

Григорию Александровичу принадлежит ряд классических работ по гляцио-геоморфологии и геологической деятельности горных ледников. Они содержат морфологическую классификацию горных ледников, анализ механизмов глыбового движения льда и формирования морен. Занимаясь изучением эволюции ледниковых систем, Г. А. Авсюк установил, что приостановка движения (омертвение) концов ледников представляет собой одну из характерных черт общего убывания оледенения горных стран.

Говоря о Г. А. Авсюке, нельзя пройти мимо его исключительной роли в организации отечественной науки о ледниках. Именно им, по существу, была создана современная гляциологическая школа нашей страны. Под его руководством реализованы межведомственные проекты, проведены конференции и симпозиумы, созданы объединения гляциологов в учреждениях Академии наук СССР и союзных республик, университетах и ведомственных институтах.

Грандиозным научным мероприятием ХХ в. стал Международный геофизический год (МГГ). Тысячи ученых из 67 стран Старого и Нового Света объединили свои усилия, чтобы выполнить в 1957–1959 гг. по единой программе комплексные исследования глобальных геофизических процессов в период максимума солнечной активности. Впервые гляциология стала одним из главных разделов изучения Земли. 103 ледниковые станции должны были работать в самых разных районах Земли – от Северного до Южного полюса.

Полевой ночлег.

В 1956 г., вскоре после возвращения из Антарктиды, Г. А. Авсюка назначают председателем Рабочей группы по гляциологии Междуведомственного комитета Международного геофизического года при Президиуме АН СССР, а в Институте географии АН СССР – руководителем большой группы участников экспедиций МГГ, лично отобранных им из молодых специалистов. В подготовке и проведении работ по программе МГГ с новой силой раскрылся организаторский талант Г. А. Авсюка. С энтузиазмом и ответственностью он руководит формированием крупных гляциологических экспедиций в Арктику. Он занимается оснащением экспедиций современным научным оборудованием, составляет и выпускает серию «Основных методических указаний по гляциологическим исследованиям», в соответствии с которыми работали зимовочные экспедиции МГГ на ледниках Земли Франца-Иосифа, Новой Земли, Камчатки, Якутии, Алтая, Средней Азии и Полярного Урала, а также в Антарктиде.

Плодотворный труд Григория Александровича Авсюка в науке был отмечен многими государственными наградами, среди которых два ордена Ленина, ордена Октябрьской Революции и Трудового Красного Знамени.

Слева направо: В. М. Котляков, ГА. Авсюк, М.Г Гросвальд.

Академик Г. А. Авсюк был не только замечательным ученым и организатором науки, но и истинным интеллигентом, всегда создававшим вокруг себя обстановку благожелательности, товарищества и демократизма. Он всегда пользовался авторитетом среди юных сотрудников и маститых ученых, всеобщим уважением и любовью. Григорий Александрович был доступен для любого сотрудника, независимо от должности и звания. Они шли к своему руководителю за советом по научным, производственным, общественным или даже личным вопросам. И Григорий Александрович всегда незамедлительно откликался, оказывал по возможности необходимую помощь. Сотрудники отдела гляциологии называли между собой своего начальника совсем по-родственному – «дядя Гриша». Его отличали необычайная скромность, благородство и бескорыстие. Например, будучи одним из руководящих работников Академии наук, он имел полное право получить в Москве бесплатную квартиру, но, не воспользовавшись своим положением, приобрел квартиру в платном академическом кооперативе. В подвале этого же дома размещался на первых порах отдел гляциологии, созданный в ИГАНе.

Рисунок А. Д. Арманда.

Физикогеограф, страновед, д.г.н.(1957), профессор (1963).

В Институте в 1940–1976 гг., зав. отделом физической географии (1960–1966)

Давида Львовича Арманда знают не только географы и не только в нашей стране. Его имя знакомо эсперантистам, конструкторам электродвигателей, любителям и организаторам туризма, лесоводам, агрономам, инженерам, конструирующим сельскохозяйственные машины, читателям популярных книг о проблемах природопользования, о географии прошлых и наших дней. И, конечно же, энтузиастам охраны природы.

За 36 лет работы в нашем Институте он сделал необычайно много. Институт обязан ему множеством достижений. И не только научных. Роль этого незаурядного человека в формировании творческой атмосферы, стиля общения, высоких стандартов работы чрезвычайно велика. В Институте он был моим первым и любимым учителем. Уверен, не только моим. В моей жизни его роль была особенной. После университета мне, выпускнику «зарубежки»[20], направленному в отдел физической географии Института, для включения в нормальную работу необходимо было набираться опыта полевых исследований, постановки и решения задач, основанных на оригинальном эмпирическом материале, а не только на литературных источниках. И Давид Львович сразу же занялся моим обучением – отправил меня на Курский полевой стационар Института, поручил несколько заданий по обработке экспериментальных данных, познакомил с приемами и методами такой работы. Он не жалел времени, чтобы показать мне как пользоваться логарифмической линейкой, пропорциональным циркулем, планиметром и многими другими простыми инструментами того времени.

В Эстонии на стационаре Вооремаа, 1974 г. Фото В. В. Мазинга.

Давиду Арманду около 20 лет.

Сам он виртуозно владел техникой камеральной работы. В моих глазах за письменным столом Д.Л. воплощал облик мыслителя, в котором, однако, присутствовали вначале смущавшие меня черты конторского служащего – во время работы он надевал нарукавники. Но вскоре я понял – это было просто органичное проявление его рационализма, нисколько не диссонирующее с рафинированным образом.

Его оригинальные тексты, рождавшиеся очень быстро, обладали глубиной, выразительностью и ясностью. Он был замечательным педагогом, блестящим лектором, тонким экспериментатором и интерпретатором, одновременно и теоретиком, и наблюдательным и проницательным полевиком. И очень доброжелательным человеком. Я сразу влюбился в него, прыгал вокруг как жизнерадостный щенок, возможно, досаждая своей слишком активно выражаемой привязанностью. Но со временем научился сдерживать свои восторги, беречь его время, заботиться о нем. Хотя в характере Давида Львовича было все делать самому, никого не обременяя своими нуждами – он штопал свои носки, стряпал еду, мыл полы.

Давид Львович был одарен многими и очень разными способностями. И хотя со времени его смерти прошло уже более 30 лет, многие его статьи и книги читают и студенты, и маститые ученые, их штудируют, ссылаются на них по сей день. Давид Львович всегда был устремлен вперед. Он предвидел развитие нашей науки. И выстроил основания и программы для множества перспективных направлений географических исследований.

Путь и творчество ученого, как и любого человека, определяется не только сочетанием способностей, но и судьбой. Вот самые краткие биографические сведения о Давиде Львовиче.

Давид Львович родился в апреле 1905 года в семье фабриканта, имевшего предка француза. Один из трех либерально настроенных сыновей фабриканта был отцом Давида Львовича. За другого вышла замуж служившая в этой семье гувернанткой Елизавета Федоровна Стеффен, принявшая фамилию Арманд. Под именем Инесса она стала известной деятельницей РСДРП, человеком, близким В. И. Ульянову-Ленину. Вообще, в те годы в подмосковном поместье деда-фабриканта Ельдигино (недалеко от нынешнего города Пушкино) его дети активно занимались отнюдь не эксплуатацией трудового народа, но либеральным просветительством и революционной работой, организовали даже подпольную типографию.

Еще недавно в Ельдигино сохранялся музей Инессы Арманд. Советская власть, чтившая соратницу Ленина, его создала и поддерживала. О семье Армандов в этом музее узнать можно было немного, но помню ряд комнат с обстановкой, характерной для начала ХХ века, с огромным французским роялем красного дерева в гостиной. Боюсь, он не сохранился. От революционного разорения дом Армандов советская власть уберегла, но в середине 90-х годов его купила какая-то строительная фирма для устройства загородного клуба. Последний раз я был в этом доме вскоре после этой смены хозяев. Пожилая смотрительница музея, жившая в Ельдигино, грустно переносила в ближний сарай музейные экспонаты. Место рояля должен был занять бильярд.

Семья. 1957 г. Сидят: внучка Лена, сноха Ольга, жена Галина Васильевна, дочь Елена. Стоят: сын Алексей, Давид Львович, зять Владимир.

За участие в революции 1905 года родители Давида Львовича вместе с маленьким сыном были высланы из России. Они жили во Франции, в Швейцарии, в Италии. Немало путешествовали. Кто знает, может быть, эти детские впечатления питали влечение Давида Львовича к экспедициям, побудили оставить первую профессию инженера-электрика и стать географом?

В Россию Арманды вернулись в 1913 году. В Москве Давид Львович закончил Государственный электромашиностроительный институт (Институт красных инженеров Каган-Шапшая), с 1927 года работал на заводе «Динамо» – вначале инженером, затем конструктором, потом главным инженером гальванического цеха. А в 1936 году он снова стал студентом – поступил на заочное отделение географический факультета в Ленинградский университет, позже перевелся в Московский.

Заочная учеба в университете для взрослого, постигающего новую специальность, но уже блестяще образованного человека, это не обычная студенческая жизнь, а интенсивная работа, и характер ее особый. Давид Львович еще не был связан рамками и обязанностями новой профессиональной деятельности: обширной темой или несколькими темами исследований, заседаниями, административными делами, обязательными рецензиями и отзывами, редактированием, неизбежной, но часто тягостной «научной текучкой». Он был, вероятно, свободнее в выборе занятий, чем во все последующие годы. И не случайно именно в это время написаны прекрасные научно-популярные книги «Грозные силы. Рассказы о грозных явлениях природы» (1940), и «Как измерили Землю» (1941). Их с полным правом можно назвать научно-художественными.

Вероятно, дать полную свободу своему литературному таланту, а обнаружился он уже в юности (первая публикация относится к 1920 году!), Давид Львович впоследствии уже не мог, не хватало времени. Работа ученого поглощала его почти целиком. Но все же популярные книги и брошюры продолжали выходить: «Ореховая экспедиция» (1947), знаменитая «Нам и внукам» (первое издание в 1964 году, затем на протяжении пяти лет еще три), «Физическая география в наши дни» (1968).

С 1940 года и до конца жизни Давид Львович трудился в Институте географии АН СССР. Вот основные направления и этапы его работы.

Первые годы в Институте Давид Львович посвятил страноведению. Результат – несколько книг о Румынии, по одной из них защищена кандидатская диссертация. В военное время – полевые работы под руководством А. Е. Ферсмана на Урале по обеспечению нужд Красной армии. А уже через год после окончания войны новая страноведческая книга «Остров Хоккайдо».

Занятий страноведением Давид Львович не оставлял и в дальнейшем. Вообще, он по преимуществу оставался верен основным темам когда-либо начатых исследований, хотя тем этих с течением времени становилось все больше. Но Давид Львович «мог все» и все успевал. Между тем, доклад свой на посвященном его 60-летию Ученом совете Института назвал «одиннадцать не могу». Это были 11 направлений его работы, ему наиболее интересные и, как ему самому казалось, только лишь начатые, только намеченные, устремленные в будущее и незавершенные.

Лекция группе эсперантистов – участников летней школы.

Но вот, через 40 лет, на заседание Ученого совета нашего Института, посвященное 100-летию со дня рождения Д. Л. Арманда, с докладами пришли его коллеги и ученики. Пожалуй, общим рефреном в этих докладах стала фраза, звучавшая, приблизительно, так: за 35 лет своей работы в Институте Давид Львович сделал так много, что мы и сегодня, продолжая развивать начатые им дела, успели вместе сделать не намного больше, чем он. Общенаучное значение трудов Д. Л. Арманда, всех его «не могу», воплощаемых в географические принципы исследований нашего времени, подчеркнул В. А. Шупер. По его мнению, стремление Давида Львовича к выявлению объективного естественно-научного знания служит для нас ориентиром, все более утрачиваемым в социальных науках, где эффективность становится важнее истинности (типичный пример – политтехнологии).

В первые послевоенные годы Давид Львович много занимался внедрением физико-математических и экспериментальных методов в географические исследования. Одна за другой публикуются методические и теоретические работы, ставшие классическими: «Основы метода балансов в физической географии» (1947), «Функциональные и корреляционные связи в физической географии» (1949), «Изучение геоморфологических процессов экспериментальным методом» (1950), «Опыт математического анализа связи между типами растительности и климатом» (1950), «Принципы физико-географического районирования» (1952), «О некоторых теоретических положениях физической географии в связи с критическим разбором взглядов академика А. А. Григорьева» (1951).

И сейчас для каждого серьезного вузовского курса, каждой обобщающей монографии в соответствующих разделах географии эти статьи – один из необходимых элементов построения, если не фундамента.

Названные выше работы – только некоторые примеры и только исходные рубежи, от которых потом продолжались исследования. Полнее или сжато и более фрагментарно, чем прежде, но так или иначе Давид Львович продолжал разрабатывать начатое. Нередко он приходил, спустя годы, к новым воззрениям и не скрывал своих ошибок, подводя итоги. Такой итоговой книгой являются его очерки теоретических и логико-математических основ ландшафтоведения («Наука о ландшафте», 1975).

Новый цикл исследований начался в 1949 году, когда Давид Львович был привлечен к работам крупных экспедиций по полезащитному лесоразведению, составлению земельного кадастра, борьбе с эрозией. И в этих областях многие работы Д. Л. Арманда стали классическими – в них сплав опыта полевого исследователя, инженера, знатока сельского хозяйства. С интервалом в два года (1956, 1958) выходят две монографии о сельскохозяйственной эрозии, отредактированные и в значительной мере написанные Давидом Львовичем. Вскоре защитив докторскую диссертацию, он публикует фундаментальное обобщение: «Физико-географические основы проектирования сети полезащитных лесных полос» (1961). Эту книгу Географическое общество СССР отметило золотой медалью имени П. П. Семенова-Тян-Шанского, но с равным правом она могла бы получить высшие награды, присуждаемые за труды и по сельскому хозяйству, и по гидротехнике и мелиорации.

Трехлетние экспедиционные исследования по эрозионной тематике в Китае позволили Давиду Львовичу не только написать специальную монографическую работу о Лессовом плато[21], но и из заочного страноведа стать очным. Его очерки природы Восточного Китая приобрели тот особый аромат страны, который может передать лишь очевидец. А какие насыщенные, захватывающие лекции читал Давид Львович об этой стране! Он обладал незаурядным талантом лектора, был искренен, щедр и оставлял глубокий след в умах и сердцах слушателей. В 1960 году Д. Л. Арманд возглавил отдел физической географии Института, а затем его Курский стационар. Здесь он организовал первые комплексные исследования по физике ландшафта. В этом новом, созданном им научном направлении стал работать большой коллектив географов разного профиля. Возможно, именно работы на стационаре в сотрудничестве с биогеографами, а также общий процесс экологизации науки побудили Давида Львовича позже расширить рамки физики ландшафта и назвать это направление физико-экологическим.

С первых лет участия в работе крупнейших экспедиций, созданных для осуществления планов преобразования природы, Давид Львович развивает научные основы не только преобразования, но и охраны природы, рационального природопользования.

Пожалуй, наиболее широко он известен у нас в стране именно как один из организаторов и активнейших деятелей этого движения. Характерны заголовки его многочисленных статей в центральных газетах и журналах того времени: «Берегите землю», «И природе нужен бухгалтер», «Прогноз на будущее», «Тревоги обоснованны, надежды реальны». Ни одной другой теме Давид Львович не отдавал столько душевных сил. Он – среди инициаторов и авторов закона РСФСР 1960 года об охране природы, одного из первых в мире.

Еще одна тема увлечений и творчества Давида Львовича – эсперанто. Гуманист, рационалист по складу личности, ученый – Давид Львович видел в эсперанто средство овладения лавиной научной информации и путь сближения людей мира. Отечественные эсперантисты многим обязаны Давиду Львовичу. На эсперанто он публиковал и географические научные работы, и филологические, писал популярные заметки.

Пока Давид Львович доверяет внуку Егору только вилы.

Важной сферой деятельности для Давида Львовича всегда была работа в энциклопедиях. Для Большой Советской и для Краткой географической энциклопедий он написал десятки крупных и малых статей. Им присущи лаконичный, ясный стиль изложения, максимальная информативность. Огромное число статей он отредактировал, во многом определил структуру и состав статей географической энциклопедии. Вообще, Давид Львович был мастером редактирования и научил этому ремеслу многих коллег.

Поражает разнообразие адресатов, которым предназначались несколько сот составленных Давидом Львовичем научных записок, отзывов, экспертных заключений. Это, например, Ученые советы Транспортно-экономического института, Института философии, Академии строительства и архитектуры. Это Госплан, Союз советских обществ дружбы с зарубежными странами, Гидропроект, Министерство высшего образования и Министерство сельского хозяйства, Радиокомитет, Комитет по Ленинским и Государственным премиям, Конструкторское бюро Всесоюзного института агролесомелиорации.

Давид Львович оставил большое литературное наследие – более 760 публикаций. Но его роль в жизни Института и сообщества географов еще и в другом. Его деликатное, но столь продуктивное наставничество, его человечность, само его присутствие создавали климат, в котором мы дышали свободно, работали увлеченно, ощущая взаимную благожелательность. Его строгие оценки собственных исследований побуждали и нас стремиться к достижению наилучших результатов. Мы знали – Давид Львович понимает авторство не как собственность, а как ответственность.

Творчество, судьба и личность Давида Львовича неразделимы. В ноябре 1976 года, прощаясь с ним, Юрий Константинович Ефремов говорил: «Великим его достоянием были доброта, терпимость, бескорыстная честность и оптимизм. Через все препоны, досады и понижающие коэффициенты он шел со светлой душой, не творя зла». Слова Николая Николаевича Соколова: «Нельзя не отметить научной честности и принципиальности Давида Львовича. Он был рыцарем науки».

Думаю, он был рыцарем от природы. И, конечно же, рыцарем природы. Рыцарем отнюдь не только в мире науки, но вообще рыцарем – по благородству облика, идей, поступков.

Почвовед, биогеохимик, эколог, географ, д.с.-х.н. (1965). В Институте в 1978–1994 гг.

В январе 2010 года исполнилось 100 лет со дня рождения выдающегося почвоведа, биогеохимика, географа и эколога, достойного представителя когорты ученых-энциклопедистов ХХ века, преданных своему делу, продолжателя традиций В. В. Докучаева, В. И. Вернадского, В. Н. Сукачева, А. А. Григорьева – Наталии Ивановны Базилевич. Эта дата знаменательна для всего научного сообщества, но особенно для ее многочисленных учеников и младших коллег, которые и сейчас тепло вспоминают этого яркого ученого, неутомимого исследователя, всегда фонтанирующего идеями и планами.

Н. И. Базилевич и И. П. Герасимов, 1976 г.

В данном случае мы сталкиваемся с вполне естественным, но, увы, не частым в нашей стране случаем, когда научное наследие ученого не только в его архиве и публикациях, но и в людях, которые в свое время были заражены энтузиазмом, идеями и новыми знаниями Н. И. Базилевич. Живы многие ее коллеги и ученики, активно работают ученики учеников, для которых все, что сделано ею, сохраняет свою актуальность… По индексу цитирования ее работы по-прежнему в лидерах среди российских авторов, занимая место в ряду публикаций классиков. В университетских учебниках по общему почвоведению и географии почв, геоботанике, физической географии, ландшафтоведению, геохимии ландшафтов, биогеографии, экологии и биогеохимии ссылки на ее книги и статьи по достоинству занимают крепкие позиции уже более 40 лет.

В апреле 2010 года Институт географии РАН провел совместно с Почвенным институтом РАСХН, Институтом физико-химических и биологических проблем почвоведения РАН и Всероссийским обществом почвоведов конференцию, посвященную научному наследию Н. И. Базилевич. Для всех стало сюрпризом, что заявки на конференцию подали около 150 человек. Оргкомитет возглавил академик Г. В. Добровольский, который «помнил Наташу еще по учебе в Университете…», а сама конференция прошла успешно при значительном участии молодежи.

Мало сказать, что Наталия Ивановна была ученым мирового уровня, опередившим на десятилетия развитие многих направлений наук о Земле и наук о Жизни, ей принадлежит значительный вклад в развитие комплексных исследований функционирования зональных экосистем на основе знаний об эволюции и динамике органического вещества и биогеохимического круговорота химических элементов. Задолго до многих открытий в области экологии, где-то интуитивно, а где-то и за счет строгих концептуальных и балансовых построений, Н. И. Базилевич подошла к системе критериев, позволяющих количественно (вещественно, энергетически) оценить особенности структуры, функционирования и степени открытости экосистемы, включая ее главную подсистему – почву. Она, как никто другой в нашей стране в середине ХХ в. понимала масштабы и географию биогеохимических функций живого вещества и деятельности живых организмов. Внимательное прочтение тех, еще первых ее статей позволяет увидеть многое: заключения о биогенных миграциях веществ как о ключевых процессах биосферы, приближение к выявлению закономерностей динамического равновесия биологических круговоротов и их циклического характера, выводы об оценке «поведения» живого вещества (автотрофных и гетеротрофных организмов) в условиях неравномерного распределения химических элементов в пространстве. Добывая в полевых условиях и собирая из литературных источников количественные данные, способные характеризовать разные стороны биогеохимических круговоротов вещества и потоков энергии, Наталия Ивановна видела в них основной механизм устойчивости биосферы и ее судьбу в условиях интенсивного воздействия человека.

Известно, что первую статью по географии биогеохимического круговорота Н. И. Базилевич опубликовала в 1954 г. вместе с Л. Е. Родиным в «Докладах АН СССР». В 1955 г. по данной тематике вышли ее авторская статья «Особенности круговорота зольных элементов и азота в некоторых почвенно-растительных зонах СССР» в журнале «Почвоведение» и совместная статья с Л. Е. Родиным, но уже в «Ботаническом журнале».

Благодаря работам Н. И. Базилевич, прежде всего совместным с Л. Е. Родиным, монографии «Динамика органического вещества и биологический круговорот зольных элементов и азота в основных типах растительности земного шара» (1965) Советский Союз оказался самой подготовленной к реализации Международной биологической программы (МБП) страной. У самой Наталии Ивановны появились сотни последователей. Совместно с коллегами она в качестве редактора и основного автора опубликовала справочники «Методы изучения биологического круговорота в разных природных зонах» (1968) и «Методические указания к изучению динамики и биологического круговорота в фитоценозах» (1968). Спустя десятилетие расширенный состав авторов, получивших опыт при проведении МБП, выпустит новое издание этой книги (Методические указания…, 1979), которой пользуются и современные исследователи.

Для Н. И. Базилевич участие в МБП ознаменовалось двумя яркими событиями. Первое – ее международное признание как одного из ярких советских участников программы и возможность научного обмена. Их с Р. Е. Родиным книга 1965 г. переведена на английский язык. Сама она постоянно выступает на международных конференциях, ее статьи и доклады переводятся на иностранные языки. Достаточно посмотреть содержание тех «синих» книг, издаваемых Советским комитетом МБП в конце 1960-х – начале 1970-х гг. и итоговых выпусков МБП «Ecosystems of the world», издание которых растянулось почти на два десятилетия, чтобы понять – Наталия Ивановна по праву была «лицом» советской части программы.

Второе – возвращение в Барабинскую степь. Здесь на стационаре Карачи под ее и А. А. Титляновой научным руководством трудился большой коллектив почвоведов, ботаников, зоологов, географов. Итогом этих работ стала двухтомная монография «Структура, функционирование и эволюция системы биогеоценозов Барабы» (1976).

Я помню Наталию Ивановну в период МБП: ее страстные выступления, речи поклонников и почитателей таланта. Создавалось впечатление, что ей было все понятно, у нее уже все было давно готово. Публикации Наталии Ивановны этих лет удивительным образом опережали время.

Из МБП Н. И. Базилевич вышла авторитетным лидером, вооруженным новыми знаниями о биогеохимических циклах и продуктивности большинства типов зональных экосистем – от полярных пустынь до тропических лесов. Причем в СССР уже тогда данные на многочисленных стационарах МБП собирались по ее методическим указаниям, и поэтому они были географически сопоставимыми и позволяли заниматься широкими обобщениями и картографическим синтезом. К 5-му съезду Ботанического общества она готовит доклад «Биогеохимия главнейших типов растительности Земли» (1973), ставит вопрос о различиях баланса химических веществ в природных, полуприродных и искусственных экосистемах и о необходимости построения концептуально-балансовых моделей для его понимания. Наконец, именно завершение синтеза материалов МБП позволило ей выйти на первые построения функциональных моделей обменных процессов в экосистемах, на попытки региональных и глобальных обобщений данных по их продуктивности, энергетике и биогеохимии.

Важно понимать, что все происходило на фоне некоторого «соревнования» двух выдающихся ученых-почвоведов: академика В. А. Ковды, возглавлявшего в 1958–1965 гг. Департамент точных и естественных наук ЮНЕСКО (Париж), с 1968 г. – Международное общество почвоведов, а с 1970 г. – Институт агрохимии и почвоведения АН СССР, и академика И. П. Герасимова, который с 1951 г. после ухода из Почвенного института имени В. В. Докучаева возглавил Институт географии АН СССР, с 1963 г. был Президентом Всесоюзного общества почвоведов и с 1968 г. – вице-президентом Международного общества почвоведов. И все же именно Наталия Ивановна, по образному выражению Л. О. Карпачевского (2004) «сумела сделать Международную биологическую программу реальным делом многих почвоведов страны».

Параллельно с работами по изучению продуктивности природных экосистем и созданию моделей их функционирования Н. И. Базилевич продолжала исследования процессов засоления почв, биогеохимии почв содового засоления. Совместно с Е. И. Панковой в 1968 г. ею была разработана новая классификация засоления почв, которой специалисты пользуются и в наши дни в качестве справочного пособия и инструкции. В эти же годы ею готовится коллективная монография «Засоленные почвы Европейской части СССР», а в 1976 г. под ее научной редакцией и авторством выходит «Карта типов химизма засоления почв СССР».

Тогда же началось ее активное сотрудничество со многими специалистами из Института географии РАН (Р. И. Злотин, А. В. Дроздов, А. А. Тишков, Н. Г. Царевская и др.), МГУ (Т. Г. Гильманов), математиками из Вычислительного центра РАН (Ю. М. Свирежев, А. М. Тарко, Г. А. Александров и др.). В 1979 г. она переходит на работу в Институт географии РАН, где продолжает свои исследования биологического круговорота и продуктивности экосистем в Центрально-Черноземном заповеднике и в лесах на Валдайском стационаре Института. Оперативно ею публикуется серия статей, посвященных концептуально-балансовым моделям и продуктивности зональных экосистем. В 1980 г. по инициативе профессора Ю. А. Исакова (в те годы – заведующего лабораторией биогеографии), Н.И. вместе с А. А. Тишковым и О. С. Гребенщиковым начала работать над монографией «Географические закономерности структуры и функционирования экосистем». В ней впервые полно для территории СССР в табличной форме была представлена сводка результатов полевых измерений запасов и продукции фитомассы зональных экосистем, анализ изменений продуктивности в рядах зональных катен и схемы концептуально-балансовых моделей функционирования зональных экосистем (1986).

С приходом Наталии Ивановны в лаборатории биогеографии сформировалась творческая группа из тех, кто стал активно заниматься географией продуктивности экосистем (Н. С. Казанская, А. А. Тишков, М. В. Глазов, Г. Е. Вильчек, А. Н. Гудына, Н. Г. Царевская, М. Давыдова, многочисленные аспиранты – Н. Семенюк, Тран Ти и др.). Практически ежедневно мы собирались для обмена информацией, обсуждения планов – то в лаборатории, а то и у Наталии Ивановны дома. Я обрабатывал полевые материалы, печатал огромные таблицы и делал расчеты недостающих данных, плюс – готовил две концептуально-балансовые модели – по степному логу в Курской области и переходному болоту на Валдае. Гриша Вильчек начал помогать с переводами зарубежных статей и книг и внесением данных на карточки, Марина Давыдова готовила обзор по горным степям, Коля Семенюк – по равнинным степям, Надя Царевская собирала по крохам данные по лугам, Аня Гудына заменяла Наталии Ивановне глаза и руки – чертила карты, правила рукописи.

В эти же годы, примерно с 1980 по 1995 г., нам удалось провести несколько очень интересных и полезных полевых сезонов – на Курском стационаре и на Валдае. Сразу замечу, что директор Центрально-Черноземного заповедника Краснитский пригласил в заповедник Н. И. Базилевич именно как выдающегося ученого, способного внести ясность в давнюю дискуссию о режимах управления заповедной биотой. Косить или не косить? Выпасать или не выпасать? Если посмотреть внимательно на созданные Наталией Ивановной специально для заповедника концептуально-балансовые модели (для водораздельных степей – с Т. Г. Гильмановым, а для логов – с А. А. Тишковым), то однозначно прослеживается избыток фитомассы, который в идеале должен утилизироваться растительноядными животными. Иначе – возникает тренд накопления мортмассы и мезофилизация экосистемы. Поездки в Курск оказывались полезными для аспирантов и молодых сотрудников. Но и сама Наталия Ивановна старалась максимально использовать время, оторванное от бумажной работы в Москве – вечерами устраивались посиделки у Краснитского, которого она очень ценила как истинного энтузиаста заповедного дела, прислушивалась к его идеям в отношении управления.

В 1984 г. мы с Н. И. Базилевич поехали на конференцию по динамике степной биоты в Аскании-Нова. Именно там и разгорелась страстная дискуссия по режиму сохранения степной биоты. Уже шли наши эксперименты по экологической реставрации луговых степей и использованию выпаса лошадей в Сумской области в Михайловской целине, и нужны были авторитетные защитники, чтобы эксперименты поддержали. Н. И. Базилевич защитила нас, молодых, наиболее радикально настроенных в отношении сохранения режима периодического сенокошения и ограниченного регламентируемого выпаса. Интересно, что на нашу сторону встала и академик Н. Т. Нечаева, которая очень доброжелательно относилась к Наталии Ивановне.

Еще запомнились две поездки с Наталией Ивановной на Валдайский стационар. Перед этим, кажется в 1979 г., она приезжала на Валдай с Ю. Г. Пузаченко для подготовки программы по мониторингу. И вот – экспедиционная поездка 1983 г., знакомство с мощными высокопродуктивными ельниками, параметры которых еще предстоит перевести в сухие цифры концептуально-балансовой модели. Ель, которую мы использовали для уточнения параметров по запасам и приросту древесины, имела длину 34 метра. Несколько дней тогда мы занимались промывкой мелких корней, описанием почв, отбором проб для анализов и др.

Во второй раз летом в 1984 г. оперативно оценивали продуктивность верхового болота. Эта поездка была короче, так как Наталия Ивановна чувствовала себя неважно. Правда, рядом были аспиранты, жили все тогда не на стационаре, а в гостинице Валдайского филиала Государственного гидрологического института. До полуночи часто спорили о том, как же происходит функционирование столь продуктивных лесов по соседству со столь низкопродуктивными и бедными по составу верховыми болотами. Уже в этот приезд мы начали делать концептуально-балансовую модель переходного болота, которую затем опубликовали в сборнике трудов Валдайского стационара. И если внимательно посмотреть на полученные результаты, то можно найти и ответы на все те вопросы, которые нас мучили почти 30 лет назад «белыми ночами» на Валдае.

Когда Роман Исаевич Злотин сменил Ю. А. Исакова на посту заведующего лабораторией, он активно поддерживал Наталью Ивановну, фактически благословил именно такой режим работы, когда основное время мы проводили у нее дома – готовили статьи, доклады, помогали с подготовкой к печати ее новой книги, а главное занимались пополнением базы данных.

Уже теряя зрение, пережив несколько инфарктов и инсультов, Н. И. Базилевич в 1990-х гг. продолжала активно работать благодаря самоотверженной помощи сотрудников лаборатории биогеографии, некоторых ее коллег из Почвенного института и приезжавшей для совместной работы почти ежегодно А. А. Титляновой. В эти годы она подготовила разделы в коллективную монографию «Биологическая продуктивность травяных экосистем» (1988), карты продукции, запасов фитомассы и мортмассы для бывшего СССР, завершила свою последнюю монографию по продуктивности экосистем Северной Евразии (1993), вместе с А. А. Тишковым работала над главами тома «Ecosystems of the world 3. Polar and alpine tundra» (1997). До последних дней Н.И. приводила в порядок вместе с добровольными помощниками рукописную базу данных по продуктивности и биогеохимии экосистем.

Вот так – от первой до последней публикации, от первых шагов в науке до последних учеников и специалистов, которым дана путевка в научную жизнь. Почти 60 лет в науке! Более 450 публикаций, в том числе 14 монографий, участие в 25 коллективных монографиях, десятки опубликованных карт (почвенных, засоления, продуктивности растительного покрова), более 20 учеников, защитивших кандидатские диссертации, а трое – докторские, премии В. М. Комарова и В. Р. Вильямса.

Прошли годы, которые определили востребованность книг, идей и научного наследия Н. И. Базилевич.

Во-первых, растет интерес к проблемам глобального баланса углерода и роли в нем почвенного покрова. На вопрос «Где природная, а где антропогенная составляющая в процессах, приводящих к современному потеплению климата?» трудно ответить без привлечения данных Н. И. Базилевич, а ее имя при утверждении ключевой роли почв в накоплении биогенного (гумус) и гидрогенного (карбонаты) углерода и в определении его глобальных потоков еще многократно будет вспоминаться. Интересно, что в последней авторской монографии М. А. Глазовской «Педолитогенез и континентальные циклы углерода» (2009) подчеркивается, что изучение роли педосферы в континентальных циклах углерода позволит выявить причины возникшего в последние десятилетия дисбаланса между поглощением двуокиси углерода на суше и его возвращением в атмосферу. На это обращала внимание и Н. И. Базилевич, но, как и многие современные исследователи, ограничивалась оценками углерода почвы в слое 0-100 см.

Во-вторых, сохраняется устойчивый интерес к обработанным и систематизированным данным Н. И. Базилевич по продуктивности зональных и интразональных экосистем, несмотря на постоянно возникающие к ним поправки, уточнения и дополнения. Они привлекаются для интерпретации и сопоставления с данными по оценке чистой первичной продукции посредством нормализованного дифференцированного индекса вегетации (NDVI), определяемого на основе дистанционной (спутниковой) информации.

В-третьих, начатое Н. И. Базилевич построение серии концептуально-балансовых моделей зональных и интразональных экосистем и включение ее данных в математические модели 1980-х гг. получило достойное развитие в работах Ю. М. Свирежева, А. М. Тарко, А. С. Комарова, Д. О. Логофета, Л. Л. Голубятникова, Т. Г. Гильманова и их учеников. Сейчас эти исследования поддерживаются во многих институтах и лабораториях.

В-четвертых, поддерживается вектор исследований Н. И. Базилевич, связанных с географией биогеохимического круговорота. К конференции 2010 года было подготовлено издание «Биотический круговорот на пяти континентах. Азот и зольные элементы в природных наземных экосистемах» (2008) по материалам архивов Н. И. Базилевич. Новые методы и аналитические технологии позволяют в наши дни оперативно получать детальные данные о вещественном составе растений, животных и почв, природных вод, проводить измерения состава газов, определяя «дыхание почвы» и концентрацию химических соединений в атмосфере. Это направление исследований Н. И. Базилевич в настоящее время активно развивается.

Еще в 1950-х – начале 1960-х гг. на «волне интереса» к проблемам взаимодействия растительности с почвами и, возможно, под влиянием попыток Н. П. Ремезова количественно оценить роль абиотических процессов, влияющих на биологический круговорот, Н. И. Базилевич совместно с Л. Е. Родиным (1964) предложила классификацию типов малого биологического круговорота. Позже ею были введены понятия: емкость биологического круговорота как отражение объема годичного круговорота химических элементов, скорость круговорота на основе соотношения запаса подстилки к опаду зеленой массы, химизма включенных в биологические циклы элементов.

Благодаря опыту участия в 1950 г. в одном из первых в нашей стране междисциплинарных биогеоценотических исследований по изучению такыров юго-западной Туркмении, Н. И. Базилевич стала писать о необходимости более полного учета компонентов экосистем для оценки их продуктивности, энергетики и биогеохимии. В тех ее статьях затрагивались и вопросы сбалансированности биологического круговорота, в рамках многолетних циклов, роль в нем абиотических факторов и динамика органического вещества. Интересно, что такой емкий и выразительный показатель функционирования экосистем как чистая продукция экосистемы (net ecosystem producrion), введенный в практику экологических исследований еще в 1957 году при изучении лесов на севере Флориды Говардом Одумом, до определенного момента не был известен Наталии Ивановне. В своих примечаниях к «Методическим указаниям…» (1968) она отмечает, что понятие «годичный прирост» «… совпадает с применяемым на Западе термином «Net primary production» (с. 8). Позже она существенно дополнила представления о нем (1983), предложив учитывать и абиотическое окисление органического вещества.

Опубликованная в свое время Н. И. Базилевич «система критериев-тестов», позволяющих количественно оценить особенности структуры, функционирования и степени открытости экосистемы (замкнутости биологического круговорота) сохраняет свою актуальность и в наши дни. Она позволяет оценить не только биотические и абиотические потоки, но и дифференцированно определить природные и антропогенные их составляющие.

Наследие Наталии Ивановны – ученого, ставшего еще при жизни легендой – живет и развивается. А мы, кто с ней работал, и кто помогал ей в последние годы жизни, постараемся сохранить в памяти ее образ и передать своим ученикам, а уж они – как сумеют. Но, судя по докладам на конференции памяти Н. И. Базилевич – помнить ее будут еще долго, а использовать научное наследие и подавно.

Гляциолог, к.г.н. (1988). В Институте в 1957–1995 гг., зав. лабораторией горной экологии в отделе гляциологии (1987–1995), зам. зав. отделом гляциологии

Альберт приехал в Москву из Нальчика в 1950 г. в группе выпускников-медалистов. Рспубликанский Отдел народного образования направил их для поступления в Московский государственный университет. В приемной комиссии он сразу написал заявление на географический факультет, чтобы в будущем изучать природу гор, и главное – родного Кавказа.

За годы учебы он побывал в экспедициях на Урале, в Сибири, работал с сотрудниками Института геологии Академии наук на Вилюе в годы открытия ими коренных месторождений алмазов.

Еще на факультете Альберт увлекся лекциями профессора Тушинского, который читал курс гляциологии. Закончив учебу, он пришел на работу в Институт географии именно в то время, когда наша страна включилась в программу Международного геофизического года. Душой этого проекта был Григорий Александрович Авсюк, только что вернувшийся из первой антарктической экспедиции. Он начал формировать несколько коллективов молодых ученых для гляциологических исследований по программе МГГ в Арктике. И Бажев, отложив на время мечты о Кавказе, выбрал зимовку на неизведанной для него Новой Земле. С тех пор началась его жизнь в науке гляциологии.

Альберт выбрал целью своих исследований наименее изученный раздел гляциологии – механизм превращения снега на ледниках в лед с участием талой воды, повторно замерзающей в холодной толще снега и фирна. Теоретические основы этого направления были заложены известным гляциологом П. А. Шумским. Но Бажев, будучи прежде всего исследователем-экспериментатором, сумел впервые получить количественные определения этих процессов в разных географических зонах Земли, на полярных ледниковых покровах и на высокогорных ледниках, в разных условиях климата и рельефа. Всю жизнь он провел в экспедициях, увлеченно и без устали исследуя самые высокие зоны ледников – области их питания. Тысячи километров маршрутов, пешком и верхом, на вездеходах и вертолетах. И в этой сложной жизни всегда рядом с ним самый надежный друг и помощник, начиная с зимовки на Новой Земле – жена, гляциолог Валентина Ярославна.

Спуск с ледника Краснослободцева, Памир.

Вернувшись с Новой Земли, Альберт стал руководителем большой экспедиции на Эльбрусе. В 1963 г. он принял участие в советско-французской антарктической экспедиции. Отряд во главе с П. А. Шумским и руководителем французских исследований в Антарктике А. Бауэром прошел санно-тракторным маршрутом через внутренние районы Антарктиды, собрав интереснейший материал по движению ледников. Маршрут продолжался два месяца в тяжелых условиях, при 50-градусном морозе. Альберт сразу нашел взаимопонимание с французскими коллегами и всегда создавал в маленьком коллективе дух доброжелательности и оптимизма. На каждой остановке пока геодезисты-французы и Олег Виноградов проводили высокоточные измерения на ледниковом покрове, Шумский и Альберт бурили ледник, доставая ледяной керн. Образцы льда запаивали в футляры из полиэтиленовой пленки. Предполагалось их дальнейшее изучение в лабораториях Франции. Образцы доставались с большим трудом, и как говорил П. А. Шумский: «Мороз успевал оставить на наших лицах «поцелуи» Антарктиды – пятна обмораживания, но не успевал за нашими голыми руками».

Альберт с родителями, ему 7 лет.

А. Б. Бажев в созданной им лаборатории, Новая Земля.

Измерения в трещине ледника Мал. Азау, Эльбрус.

Затем снова работы на Кавказе, стационар на леднике Марух, а в 1965 г. первое знакомство с памирскими ледниками. Тогда Альберт работал в маленьком отряде в области питания ледника Медвежий, всемирно известного своими катастрофическими подвижками. А в 1970-х годах В. М. Котляковым была организована многолетняя экспедиция по изучению ледников Памира, и в том числе исследования их фирновых областей. Были специально выбраны ледники в разных районах. Обычно с утра в наш высокогорный лагерь прилетал вертолет, мы грузили в него все снаряжение, надевали на свитеры пуховки и летели в самую верхнюю часть ледника – его область питания, где выше только небо. Часто вертолет не мог сесть на рыхлый снег и зависал над ним, а мы быстро выбрасывали свои штанги и лопаты и прыгали вслед за ними сами. Копали под руководством Альберта глубокие шурфы, определяя, сколько лет накапливается здесь толща, с какой скоростью идут процессы образования льда. Улететь обратно из снежного цирка тоже было не всегда просто. Иногда из вертолета спускали лесенку, приходилось очень быстро залезать по ней, и машина, так и не коснувшись снега, успев взять только двух человек, сразу срывалась вниз, в долину. А оставшиеся следили, как солнце садится за горы и ждали, напрягая слух: летит? не летит? Тогда были замечательные небольшие маневренные машины МИ-4 и прекрасные летчики душанбинского отряда, творившие чудеса посадок на пятитысячные высоты.

В некоторых районах мы поднимались на ледник пешком с палатками и приборами, работали наверху неделю. Все это были совершенно новые работы, впервые показавшие, в каком режиме живут ледники Памира и как велико количество осадков в высокогорной зоне по сравнению с засушливыми пустынями, окружающими горный регион. До этого, как и после, таких работ здесь никто не проводил.

После Памира – снова родной Кавказ и ледники Эльбруса. Альберт разработал целую систему сбора данных, измерений, расчетов, которая приводила его к новым теоретическим построениям и открытиям. Везде на ледниках он старался оборудовать в толще снега и льда «холодную лабораторию» для подробного исследования образцов. На леднике Шокальского на Новой Земле это было достаточно свободное помещение, с электрическим освещением и большим числом приборов, многие из которых он придумал и смастерил сам. И даже на Памире, на высоте 5000 м, если мы поднимались на ледник всего на 5–6 дней, первым делом выкапывали в снегу глубокую пещеру для «лаборатории». Днем ходили в маршруты по леднику, а ночами работали с образцами, т. к. для измерений нужны условия наиболее низкой температуры. Сменяли друг друга – в пещере мог уместиться с приборами только один человек, так что спали по очереди. А на Эльбрусе приходилось каждый день рубить лед внутри такой «лаборатории», углубляясь все дальше в толщу ледника, т. к. солнце беспощадно разрушало вход в это драгоценное холодное убежище.

С Альбертом было легко работать в экспедициях – что называется «как за каменной стеной». Кабардинец, выросший в селе, в детстве которого была война, невзгоды и труд наравне со взрослыми, он умел все – навьючить лошадь, наладить переправу через горную реку, построить дом, вытащить человека из трещины, что, к сожалению, нам тоже приходилось…

А. Б. Бажев (справа) с табунщиком Муратом, Памир.

Он с юных лет умел обращаться с лошадьми. В одной из поездок на Памир наш лагерь расположился вблизи высокогорной летовки табунщиков. По вечерам на широком лугу они занимались укрощением молодых лошадей, приучая их впервые к уздечке и седлу. Оказалось, Альберт прекрасно владел этим искусством и даже проводил мастер-класс для неопытных юных табунщиков. А бывалые «мастера» не могли поверить, что в московской экспедиции умеют даже это!!! Их безмерное уважение к Альберту позволило им доверить нам своих лошадей, и мы отправлялись верхом в дальние маршруты.

Мы всегда замечали, как быстро Альберт становится для местных жителей «своим». Он умел найти подход к каждому человеку. Особенно приятно было видеть, как он общается с детьми. Где-нибудь глубоко в горах, если отряд останавливался вблизи таджикского аула или дагестанского села, его очень скоро окружали мальчишки. Они смотрели, как он занимается каким-нибудь интересным мужским делом – чинит подпругу для ишака, точит ножи или клепает ручку у кастрюли, и буквально лезли к нему на колени, получая в ответ добрые слова и разрешение поучаствовать в его работе.

Альберт всегда отличался доброжелательностью к людям. Эта очень интеллигентная черта была, я думаю, следствием настоящего кавказского воспитания. Уважение к старшим, выдержка, терпимость даже к недоброжелателям. Не раз молодые ученые, знакомясь с ним, уже имеющим большой авторитет в науке, удивлялись, как легко в разговоре исчезает чувство «неравенства», как быстро он вникает в суть вопросов и обязательно старается помочь.

Работы Альберта были широко известны и в нашей стране, и далеко за рубежом, но его научный авторитет был связан, конечно, и с личными качествами. Его приглашали для длительных работ в лаборатории Токио, Копенгагена, Стокгольма, где была прекрасная аналитическая база для исследования ледниковых кернов. Ему не мешали языковые барьеры для обмена опытом и идеями, везде появлялись новые научные связи и новые друзья-коллеги.

В Институте он часто занимал выборные должности. Много лет был председателем месткома, секретарем партийной организации – тогда это была структура, серьезно влияющая на работу и жизнь людей. К нему обращались за помощью, шли со своими проблемами, ему верили – и не ошибались.

Вообще стиль жизни в 1960–1990-е годы был более «человечным», было больше общения, сплоченности, и в полевых условиях, и в Институте. Мы помним, как весь коллектив Института в один день поднялся на помощь маленькому сыну Альберта, попавшему в беду, которому срочно была нужна донорская кровь для спасения жизни…

Ученый по существу и складу своего ума, Альберт был одновременно прекрасным научным организатором. Руководитель больших сложных экспедиций, заведующий лабораторией Института географии, ученый секретарь Секции гляциологии, организатор крупных всесоюзных и международных симпозиумов гляциологов, вицепрезидент Гляциологической ассоциации. При подготовке наших почти ежегодных совещаний в разных городах, с большим числом участников, он брал на себя основной объем организационной работы. Необходимо было не только распределить более сотни докладов по секциям, но и расселить ученых в гостиницах, позаботиться об их питании, организовать транспорт и условия быта в многодневных научных экскурсиях. Он успевал все, и все проходило успешно, без всяких конфликтов.

Хотя Альберт прожил в Москве 45 лет, Кавказ всегда оставался для него родной землей и всю жизнь тянул к себе. В Нальчике его считали ученым своей республики. Он много лет работал на ледниках Кавказа, но мечтал основать на родине постоянный научный центр для совместных работ с кавказскими географами. В 1978 г. Бажев убедил академика И. П. Герасимова, тогда директора нашего Института, организовать в Нальчике Северо-Кавказскую научную станцию. Он разработал программу работ и возглавил на долгие годы коллектив ученых Москвы и Кабардино-Балкарии.

И снова развернулись гляциологические работы на Эльбрусе. В качестве эталонного мы выбрали ледник Гарабаши. Под руководством Альберта и его собственными руками на леднике на высоте 3900 м был построен удобный и уютный домик-стационар, который вот уже четверть века является приютом для работ на склоне Эльбруса. В нашей стране сейчас это единственная научная база на ледниках на таких высотах.

В эти годы Альберт способствовал развитию разных направлений в изучении ледников Эльбруса. Кроме ежегодных детальных наблюдений за процессами накопления и таяния льда, это были и геохимические исследования; и первое бурение скважин до ложа ледника, с очень сложной доставкой сначала на ледник тяжелого бурового оборудования, а затем в лаборатории Москвы и Стокгольма замороженного ледникового керна; это и первое радиолокационное измерение толщины льда на южном склоне Эльбруса, с приглашением специалистов из Томска, и многие другие виды работ.

В 1995 г. в Нальчике был создан Кабардино-Балкарский научный центр Академии наук. Альберт помогал организовать в его составе отдел географии, разработал программу гляциологического направления исследований, но продолжить эти работы ему, к сожалению, уже не довелось. Мы не бросили начатое им дело, и каждый год поднимаемся вместе с гляциологами Нальчика в свой домик на склоне Эльбруса, чтобы продолжать непрерывный ряд наблюдений, начатый Альбертом и достигший уже теперь 30 лет.

Экономикогеограф, к.т. н (1965), д.г.н. (1986). В Институте в 1975–1989 гг.

Прошло уже почти два года, как не стало Григория Абрамовича Гольца. Он больше мне не звонит и не спрашивает, что нового в Институте географии, чем живут институтские экономмкогеографы; не делится со мной своими мыслями и новыми идеями, которые у него постоянно возникали… К сожалению, время мчится быстро и забирает вокруг нас одного за другим самых интересных людей, которые, когда уходят, оказываются совершенно незаменимыми. Таких людей остается все меньше, и мы, по мере нашего старения, сиротеем все сильнее.

Григорий Абрамович родился в Москве 1 сентября 1933 г. Закончил в 1956 г. Московский инженерно-экономический институт (автотранспортный факультет) по специальности инженер-экономист. Работал с 1959 г. в мастерской генеральных планов проектного института «Мособлпроект», с 1966 г. – в Институте комплексных транспортных проблем при Госплане СССР, в 1975–1989 гг. – в Институте географии АН СССР, с 1989 г. – в Институте народнохозяйственного прогнозирования РАН. Преподавал в Московском физико-техническом институте (с 2000 г.) и международном университете «Дубна» (с 1997 г.). Доктор географических наук (1986 г.), кандидат технических наук (1965 г.). Он – автор более чем 300 научных публикаций, в т. ч. трех известных в научных кругах книг.

Будучи по образованию инженером-экономистом в области транспорта, он, тем не менее, обладал более широким мировидением: постоянно посещал философские, теоретико-методологические семинары и конференции; участвовал в работе многочисленных научных конференций и семинаров по экономике, транспорту, социологии, демографии, географии, градостроительству. Круг его интересов не сводился к какой-то одной научной дисциплине, а был междисциплинарным. Сейчас такие люди уже почти не встречаются. И мне очень повезло в жизни, что я общался с таким человеком, который интересовался разносторонними вещами, все время искал новое знание, ставил перед собой сложные научные задачи и решал их.

Г. Л. Голъц. 2008 г.

Его всегда интересовали связи между разными элементами реальной жизни. Обычно Григорий Абрамович нащупывал и идентифицировал эти связи, используя математико-статистические методы. Он прекрасно владел высшей математикой, теорией вероятностей и математической статистикой, что сейчас, в эпоху деградации отечественной науки, явление крайне редкое. Кроме анализа актуальных взаимосвязей он всегда пытался исследовать динамику этих связей, причем не за 30–50 последних лет, а за 150–300 лет. Так как статистические данные за такой большой период были недоступны, он косвенным образом определял изучаемые им параметры и всегда находил жесткую и точно определенную им, математико-статистически подтвержденную динамическую связь между явлениями.

Часто беседуя со мной или обсуждая какой-либо вопрос, он воспитывал во мне важнейшие качества, необходимые для организации правильного хода исследования. Это я понял значительно позже, когда уже превратился из студента в научного исследователя. Сначала надо прочитать и просмотреть всю литературу, написанную по изучаемой теме (для этого надо провести достаточно много времени в библиотеке); выяснить, что уже сделано, а что еще не сделано учеными по этой теме. Потом понять, что ты хочешь исследовать и поставить перед собой четкую цель. Разбить ход исследования на отдельные промежуточные, пошаговые задачи, чтобы постепенно (крайне медленно и терпеливо, понимая, что достижение поставленной цели займет очень много времени, так как будут ошибки и неправильные ходы в исследовании) достичь поставленной цели. Для решения каждой промежуточной задачи следует подобрать адекватный метод ее решения. Никакое научное исследование нельзя начинать, не имея предварительной гипотезы о характере взаимосвязей между изучаемыми явлениями (или параметрами, их представляющими). Основное содержание научного исследования – проверка (подтверждение или опровержение) гипотезы и конструирование новой гипотезы, если старая оказалась неудачной и мало эффективной, т. е. плохо объясняющей изучаемые явления и процессы. Если гипотеза подтверждается, то идентифицируются закономерности, зная которые, можно давать научно обоснованные прогнозы будущего развития.

Поиск динамических взаимосвязей между изучаемыми явлениями, выявление закономерностей их развития, а также установление основных законов их устройства и функционирования – вот главный смысл научного исследования. Таковы были главные научные заповеди Г. А. Гольца, которых он придерживался всю свою жизнь и учил им меня, когда я был еще молод и не очень опытен.

Это был настоящий Ученый с большой буквы. Вся его жизнь была подчинена поиску и установлению нового знания. Чаще всего Григория Абрамовича можно было встретить в «Ленинке» (ныне Российской государственной библиотеке) и библиотеке ИНИОН, где он работал много с каталогами, книгами, статьями. У него дома была огромная картотека статей и книг по разным темам, которые его интересовали. Уже при просмотре только одних карточек формировались какие-то мысли и идеи. Этот обширный каталог позволял генерировать даже некоторые научные гипотезы. Благодаря этому каталогу Г. А. Гольц выдвинул идею «реки разума» (реки знаний): если объединить все научные законы и закономерности и научное знание, то их сопоставление, сравнение и анализ позволяют получить новое рафинированное теоретическое знание, которое не всегда доступно всем исследователям. Т. е. отдельные «мелкие» элементы научного знания, складываясь вместе, синтезируясь, становятся «кирпичиками» большого научного сверхзнания – той самой «реки разума». Он часто мне говорил об этой реке… Исследователи делятся на частных (отраслевиков), ищущих и анализирующих конкретные знания, и интеграторов теоретических знаний, синтезирующих элементарные знания в теоретическое знание.

Г. А. Гольц внес большой вклад в разные отрасли науки, так как всегда работал на их стыках. К первой фундаментальной научной работе стоит отнести его кандидатскую диссертацию, посвященную выявлению закономерностей маятниковых миграций в Московской городской агломерации. Эту работу очень высоко оценил Ю. Г. Саушкин. Г. А. Гольц обнаружил, что размер агломерации прямо связан со средними временными затратами на поездки трудовых мигрантов в Москву из области, т. е. с транспортными ограничениями. С этого времени Г. А. Гольц считался одним из крупнейших в нашей стране специалистов по проблемам городского транспорта и автомобильного движения в городах. В следующей работе 1971 г. он выявил статистические взаимосвязи между протяженностью сетей автодорог стран мира и уровнем их социально-экономического развития, где опять им было обнаружено влияние скорости сообщения на размеры транспортных систем.

Последнюю тему Г. А. Гольц продолжать изучать в начале 1970-х гг., когда исследовал взаимосвязь процесса урбанизации и характера транспортной подвижности населения. После перехода из Института комплексных транспортных проблем в Институт географии он провел фундаментальное изучение взаимодействия расселения и транспорта (результаты опубликованы им в книге «Транспорт и расселение», 1981 г.). Изучая особенности этого взаимодействия на разных территориальных уровнях (большой город, городская агломерация, регион, макрорегион, страна) в первой половине 1980-х гг., Григорий Абрамович впервые пришел к выводу о наличии пространственной самоорганизации людей. Люди не могут перемещаться в пространстве дольше некоего биологически определенного лимита времени, поэтому расселяются исходя из этих временных ограничений – чем больше скорость транспортного сообщения, тем значительнее по своим пространственным размерам системы расселения (городские, агломерационные, региональные, страновые). Эти лимиты времени он назвал константами пространственной самоорганизации населения (полчаса, час и т. д.). Это научное знание, полученное Г. А. Гольцем, следует, с моей точки зрения, считать самым главным, фундаментальным научным результатом, который он принес в Науку с большой буквы. Тем самым он создал теорию пространственно-временного изоморфизма территориальной организации общества.

После перехода в Институт научно-технического прогнозирования Григорий Абрамович изучал разные темы и проблемы – от динамики военных расходов до динамики уровня потребления водки в России. Разброс тем был настолько велик, что Г. А. Гольц превратился в оракула почти по всем проблемам, ибо он точно, математико-статистически рассчитывал свои многовариантные прогнозы развития изучаемых им процесс.

Рисунок А. Д. Арманда.

Г. А. Гольц любил решать конкретные задачи: рассчитать что-то (получить точные цифры); сделать конкретный прогноз с цифрами на такой-то год. Поэтому он и ушел в Институт прогнозирования, так как очень любил этим заниматься. Если перед ним ставили конкретную цель, он всегда ее достигал и получал точные цифры благодаря построению адекватной математической модели. Он часто звонил мне и рассказывал, что ему дали такое-то задание, и он сейчас думает, какие параметры следует подобрать, какую математическую модель надо составить, и что получится в результате, будет ли верна его нынешняя рабочая гипотеза или нет. А потом через некоторое время сообщал мне, что у него все получилось, и результат просто великолепен. Так он шел от решения одной задачи к решению другой, накапливая опыт моделирования и прогнозирования. Он уже в 1970-е гг. превратился в эксперта высшей пробы, но, к сожалению, мало кто толком мог оценить, насколько высок был уровень его компетентности и научной квалификации. Им пользовались исключительно для решения сиюминутных утилитарных и конъюнктурных задач, хотя Григорий Абрамович мог дать науке и стране значительно больше теоретической и методологической пользы. Но, к сожалению, фундаментальная наука и теоретическое знание у нас совсем не ценятся, а в последние годы просто обесценились и не стоят ломаного гроша.

Научный талант Г. А. Гольца мог бы принести стране очень много, но он оказался, увы, не востребован. Жаль смотреть на умирающую фундаментальную науку, которую уже, к несчастью, не реанимировать при нынешнем отношении к ней государства. Но быть пессимистом нельзя. Так мне всегда говорил Григорий Абрамович. Придут другие поколения, и знания, оставленные им, будут востребованы и принесут пользу людям. Но это уже будет совсем иная эпоха, когда научное знание будет вновь цениться высоко и будет играть важную роль в жизни общества.

Мне очень повезло, что я был в течение 40 лет близок с этим замечательным, необычным, интересным человеком, разжигающим из фактов и цифр новые научные идеи. Его влияние на мое научное мировоззрение велико. Он был моим научным патроном в период, когда я формировался как исследователь. Я очень благодарен судьбе за это.

Экономикогеограф, д.г.н. (1976), профессор (1981).

В Институте в 1954–1986, зав. отделом мирового хозяйства (1966–1986).

Член Международной ассоциации региональной науки, председатель библиотечного совета ИГ АН СССР

Мне очень трудно писать о моем учителе и друге Вениамине Максовиче Гохмане беспристрастно и академично, хотя долгие годы редакторской работы в издательстве «Советская энциклопедия» («Большая российская энциклопедия») должны были бы заставить меня пойти проторенной дорогой энциклопедического жизнеописания. Например, подробно развить положения «отжатой» издательством до предела справочной статьи в новом издании 30-томной «Большой Российской Энциклопедии», которую я написал по просьбе редакции географии. Привожу текст статьи.

«ГОХМАН В.М. (1918–1986). Российский экономикогеограф…. Работы по закономерностям территориальной организации промышленности США, теоретической географии, тематической картографии. Разрабатывал основы общественной географии, географии культуры, проблемного страноведения. Основатель отечественной школы экономико-географической американистики. Способствовал внедрению в социально-экономическую географию новых методов исследований, в т. ч. математико-экономических, моделирования, системно-структурного анализа. Преподавал в МГУ, ИМЭМО, различных университетах страны. С 1967 года член Международной ассоциации региональной науки».

Эта суховатая справка отражает только основные направления научной деятельности В. М. Гохмана. Однако многие существенные стороны личности В.М. как ученого, мыслителя и просто человека в ней, к сожалению, не отражены – из-за «лимита объема» и специфики жанра. Попробую несколько нарушить жесткие каноны энциклопедической справки.

В. М. Гохман и В. П. Ковалевский среди зрителей капустника.

Любимый аспирант Н. Н. Баранского Вениамин Максович Гохман (как и его научный руководитель) был не только генератором новых идей в теории, методологии и методике социально-экономической географии, но и выдающимся Просветителем и талантливым Педагогом. Многие географы подзабыли, а большинство просто не знает, что именно В. М. Гохман был одним из инициаторов внедрения в нашу науку в 1960–1970-е годы таких принципиальных парадигм, как «теоретическая география», «общественная география», «проблемное страноведение», «культурная география», «метагеография», «территориально-производственная структура» и другие. При этом сам В.М. никогда не претендовал на какие-то приоритеты, охотно делился новыми идеями (еще до их публикации!) с коллегами и учениками – часто на заседаниях Семинара по новым методам исследований в экономической географии или Комиссии по географии промышленности Московского филиала Географического общества СССР.

Во многом благодаря В. М. Гохману сотни и тысячи советских географов смогли прочитать в переводе на русский язык работы западных ученых, ознакомиться с новыми зарубежными направлениями в развитии теории социально-экономической географии и региональной экономики. Вчитайтесь только в названия: «Американская география», «Модели в географии», «Пространственный анализ в географии», «Теоретическая география», «Научное объяснение в географии», «Методы регионального анализа»… В том, что эти и многие другие классические исследования (не региональные, а теоретические!) стали доступными читателю на русском языке, роль В.М. как организатора, научного редактора, переводчика просто невозможно переоценить. Поистине подвижническая деятельность В. М. Гохмана, которая отнимала у него массу времени и сил (подчас в ущерб собственным исследованиям), ввела в круг «научного общения» советских экономикогеографов таких выдающихся зарубежных ученых, как У. Айзард (Изард), В. Бунге, П. Хаггет, Д. Харвей, Б. Берри, Д. Смит, Дж. Чорли, Я. Гамильтон, Р. Мерфи и многих других[23].

Но главное в В.М., пожалуй, другое. Его просто нельзя представить без многочисленных учеников и последователей. И совсем неважен был их формальный статус: студенты, аспиранты, соискатели, коллеги по ИГ АН, МГУ, другим вузам и академическим институтам, сотрудники различных практических организаций и учреждений – не только в Москве и Ленинграде, но и в Средней Азии, Закавказье, Сибири, других регионах Советского Союза. В.М. просто притягивал к себе людей, и не только нашу самоуверенную экономгеографическую братию. При этом он оставался скромным и даже каким-то застенчивым человеком, менее всего похожим на живого классика. В. М. Гохман не относился к числу профессиональных ораторов или лекторов, но слушать его для многих было просто эстетическим удовольствием. Безупречная логика, абсолютно грамотная речь без малейших лексических «вирусов», многочисленных метафор и прочих украшательств, неизменная легкая самоирония, тихий и спокойный, но уверенный голос… И при этом, как говорил классик, «словам тесно, а мыслям просторно».

А. П. Горкин демонстрирует В. М. Гохману ценные книги и вина.

Я впервые увидел Вениамина Максовича в 1956 году, будучи студентом 3 курса геофака МГУ (В.М. читал нам спецкурс «Экономическая география США»), и был сражен наповал. Сидит на краю стола вроде бы еще молодой, но уже солидный дядечка в клетчатой ковбойке, слегка болтает одной ногой и в течение трех часов без перерывов (студенты сами их «отменили»), без тезисов и шпаргалок (у В.М. была феноменальная память) знакомит нас с Америкой, ее ресурсами, населением, промышленностью, транспортом, сельским хозяйством, районами и городами. Факты, цифры, выводы, проблемы…Факты, цифры, выводы, проблемы… А литературы на русском языке о современной географии США в стране тогда не было практически никакой[24]. Помню, как я, высунув от напряжения язык, пытался дословно записывать лекции Гохмана (они до сих пор лежат у меня в письменном столе). В.М. нам просто «открывал окно в Америку». Откуда он черпал информацию о США – для меня до сих пор – загадка[25]. И именно с середины 1950-х гг. ведет свое начало отечественная экономико-географическая американистика, у истоков которой стояли Н. Н. Баранский, Л. Я. Зиман, В. М. Гохман, М. Е. Половицкая, В. П. Ковалевский. А мы тогда сидели на лекциях Гохмана, не понимая еще, что учимся у одного из первопроходцев нового направления в отечественном экономико-географическом страноведении.

Рисунок А. Д. Арманда.

Но, конечно В.М. нельзя было назвать преимущественно географом-страноведом. Отмечу, что в 1960–1970-е годы в советской экономической географии и картографии по части инноваций сложилась своеобразная «кадровая инверсия». Новые научные парадигмы (подчас дискуссионные), идеи и методы в нашу науку привносили в основном не поездившие по миру молодые амбициозные ученые (как это часто происходит в наши дни), а умудренные жизненным и профессиональным опытом, казалось бы, уже давно выбравшие свою колею немолодые «научные тяжеловесы» – такие, как Ю. Г. Саушкин, И. М. Маергойз, В. М. Гохман, Л. И. Василевский, Ю. В. Медведков, А. Ф. Асланикашвили, Э. Б. Алаев, С. Я. Ныммик и др. Экономико-математические методы, системно-структурный подход, метанаучная парадигма, информационный подход, моделирование – практически этот «опорный каркас» методико-методологического фундамента мировой социально-экономической географии в нашей стране был заложен именно в 1960–1970-е годы усилиями славной плеяды наших учителей, среди которых В. М. Гохман занимает достойное место.

Гидролог, д.г.н. (1988).

В Институте в 1956–2010 гг., зам. директора (1969–1973), руководитель Курской полевой экспериментальной базы (1974–1990), зав. лабораторией экспериментального исследования геосистем (1979–1991)

Харизматичный, неравнодушный, горящий, презревший покой – вот, пожалуй, наиболее точные эпитеты для характеристики «феномена Грина». Это проявлялось во всем – в работе, общении, в быту. Один из наших сотрудников, недавно пришедший в Институт и впервые заглянувший в нашу лабораторию, с восхищением отметил: «Да, ваш Грин даже чай пьет незаурядно и как-то величественно».

Пользуясь современным языком, Грина можно назвать чрезвычайно эффективным научным топ-менеджером. Говорят, такие качества прививают в Оксфорде и Гарварде, но А.М., разумеется, просто был самородком. Умение и желание работать с людьми, чувствовать их достоинства и недостатки, предвидеть их возможный наилучший вклад в общее дело, мастерство использования «кнута и пряника» – прием в любых общественных системах – определялись некими таинственными органичными интуициями, сделавшими Грина эффективным и успешным. Минуло уже более трети века со времени проведения в Москве Международного географического конгресса в 1976 г., а вклад А.М. в его блестящую организацию до сих пор служит образцом научного администрирования.

Среди впечатляющих достижений А.М. – руководство целым рядом крупных международных научных экспериментов на Курской биосферной станции (КБС) по изучению геосистем методом «этажерки» – комплексом наземных и дистанционных исследований, включая использование управляемых авиамоделей, вертолетов, самолетов, искусственных спутников Земли. Грин достойно и внешне легко справлялся с беспрецедентной по сложности задачей организовать, взаимоувязать и синхронизировать работу многочисленных (свыше 100 участников, например, на «Курэксе-91»), разноплановых, разноуровенных (от студентов до академиков), разноязыких участников этих исследований.

А. М. Грин.

Любимое детище А.М. – КБС, в создание и функционирование которой он внес решающий вклад, много физических и душевных сил. Зачастую он срывался ехать туда стремительно – решение принималось в конце рабочего дня, а поезд отходил уже вечером. А уже наутро был традиционный обход владений станции, и семенящие рядом с Грином местные хозяйственники наперебой докладывали, что сделано за время вынужденного гриновского отсутствия, а чаще – что помешало выполнить порученные работы. Грин то угрюмо ворчал, то смачно ругался, тоном рачительного хозяина отдавал новые распоряжения.

С большой любовью сам выращивал цветы и кустарники в палисаднике у своей полевой квартиры. А вот слоняться по территории КБС без дела было небезопасно. Если кто-то ненароком зазевается, А.М. тут же найдет ему полезное занятие: клумбу разбить, дерево посадить. Хозяйство-то большое. Один из молодых тогда сотрудников, ныне известный солидный географ, в качестве контрмеры удачно использовал солдатский прием: подобрал себе нетяжелое, но внушительное с виду бревно и всегда носил его с собой, изображая занятость, если надо было пройти мимо Грина.

Весной в обязательном порядке (попробуй откажись!) вся лаборатория выезжала на так называемую «посевную» – возделывать на КБС огород, чтобы летом в столовой была своя свежая зелень и овощи. Чем не забота о здоровье трудящихся и не воспитание позитивного коллективизма (по-нынешнему: «корпоратив»)?

Трудоголик Грин любил и отдыхать, всем видам рекреации предпочитая «роскошь человеческого общения». Даже банальный обеденный перерыв выливался обычно в долгое шумное чаепитие, с бесконечными разговорами, интенсивными дискуссиями, анекдотами, тостами, и чем больше было народу за столом, тем лучше у него было настроение. Жизнелюбие Грина заражало и заряжало окружающих: поглядишь – захочешь жить.

Строгий развернутый академический доклад – не самый его любимый жанр, но зато он был мастером остроумной реплики, яркого образа, быстрой реакции. В наиболее удачных своих выступлениях А.М. достигал высшей убедительности, когда важная мысль выражалась простейшим словом, но это была элегантная простота. На заседаниях Ученого совета, конференциях, семинарах, в повседневных дискуссиях Грин был яростным полемистом, отчаянным спорщиком, получавшим, похоже, особое удовольствие от своего несогласия с «генеральной линией». Ясно, что резкая фраза, правда-матка, мягко говоря, далеко не всем были по нраву. Быть может, такая прямота мысли и слова и не позволила А.М. полностью раскрыть свой незаурядный административный потенциал. (Во всяком случае, нисходящую ветвь своей карьеры – из зам. директора в завлабы – именно этим своим достоинством = недостатком он сам и объяснял).

Группа сотрудников Института на Курской биосферной станции – наследнице Курского стационара. В первом ряду в центре А. М. Грин, справа Д. И. Тимофеев и Л. М. Ананьева.

А. М. Грин ведет заседание, посвященное Дню космонавтики, 1987 г.

Наверное, Грина трудно назвать романтиком-альтруистом, но вот факт: он считал своим долгом и даже императивом терпеливо обивать пороги начальственных кабинетов, «выбивая» что-либо для своей лаборатории: приборы, оборудование, штатную единицу или денежную надбавку сотруднику, пусть даже тому, которого он лично недолюбливал. Причем делал он это вообще-то неприятное дело, пожалуй, с удовольствием и редким азартом и очень огорчался, когда что-то не задавалось. Впрочем, вскоре повторял попытку вновь, добиваясь, как правило, задуманного. Любой, кто хоть раз общался с Грином, понимает, что он, конечно же, ничего не «просил» у власть предержащих («просить» он мог и умел лишь равных или подчиненных по должности). Разумеется, Грин не выпрашивал, а добивался тех или иных ресурсов, чрезвычайно убедительно доказывая, что именно он (его лаборатория, его коллектив) смогут наиболее эффективно распорядиться ими с точки зрения «высших» – научных интересов.

От редактора-составителя.

Читатель, знакомясь еще с первыми очерками этой книги, несомненно, заметил, что их авторы, упоминая А. М. Грина как будто бы попутно со своими основными героями, наделяют его выразительными, запоминающимися чертами. Во многом это те же черты, которыми насыщен портрет А. М. Грина, написанный Н. Н. Клюевым. В то же время эти авторы нередко дополняют портрет Александра Моисеевича новыми штрихами. Таков, например, рассказ Н. И. Коронкевича об отделе гидрологии. Очень созвучны тексту Клюева фрагменты из воспоминаний А. П. Стекленкова о Германе Пшенине.

Мне представляется полезным дополнить портрет А.М. упоминанием его издательско-публикаторской деятельности. Здесь необходимо сказать, что А.М. был организатором не только Курской биосферной станции, но и Лаборатории экспериментальных методов изучения геосистем (ЛЭМИГ, впоследствии ЛЭИГ)), наследовавшей часть тематики Курского стационара и обеспечившей ему в Институте постоянное структурное представительство[26].

Так вот, ЛЭМИГ и затем ЛЭИГ выпускали ежегодно несколько книг с результатами всех проводившихся непосредственно на стационаре и на КБС исследований и всех совещаний или конференций по соответствующей тематике. Это были и общеинститутские монографии, и сборники докладов, и материалы текущих исследований. Последнее особенно ценно, поскольку нередко обобщающие монографии и статьи в журналах содержат только малую часть полевых материалов и экспериментальных данных. А для работ стационарного характера важны полнота и преемственность результатов и, разумеется, их доступность. Важно и то обстоятельство, что А.М. не только не препятствовал всем участникам работ публиковать их пусть не самые значительные результаты, но активно побуждал делать это регулярно, не оставляя за бортом то, что иным руководителям и редакторам кажется мелким и второстепенным. И если в делах организационного управления лабораторией и станцией Грин мог быть весьма авторитарен и действовал подчас жестко, редактор он был либеральный и не навязывал свои научные взгляды, старясь соблюдать лишь общую канву и тематическую целостность издания.

Осенью 1957 г. я поступила в аспирантуру к Б. Л. Дзердзеевскому. У него в это время уже были две аспирантки: Юлия Владимировна Спиридонова и Светлана Степановна Савина. Борис Львович дал мне тему, а дальше я сама решала, какие материалы использовать и каким методом воспользоваться. К Борису Львовичу мы приходили советоваться, приносили свои наработки, жаловались на неудачи. Он внимательно выслушивал, находил в сделанном рациональное зерно и советовал, что еще можно выудить из обработанного материала. Он никогда не настаивал на своей точке зрения, просто советовал, а потом смотрел, что получилось из наших самостоятельных решений. В то же время он настойчиво предостерегал нас от решения ложных задач. Однажды он сказал: «Мы часто решаем задачи типа «хлопнула дверь – погасла лампочка», а надо просто получше ввернуть лампочку, чтобы не гасла». И рассказал такую историю. Как-то в управлении гидрометслужбы заметили, что на одной станции с некоторого времени повысилась вечерняя температура воздуха. Стали анализировать, докопались до причины, даже написали статью в «Метеорологию и гидрологию», как вдруг от начальника той станции приходит письмо: «Когда вы нам, наконец, пришлете фонарь «летучая мышь»? Который месяц на вечерние наблюдения со свечкой ходим!»

Борис Львович был общительным человеком, легко шел на деловые контакты с людьми и организациями. После одной из командировок по Восточной Сибири я привезла из Иркутска предложение Игоря Петровича Дружинина, заведовавшего тогда отделом анализа и прогноза стока рек в Сибирском энергетическом институте (СЭИ СО АН СССР, теперь Институт исследования систем энергетики им. Милентьева, ИСЭМ СО РАН), помочь нам с математической обработкой материалов типизации циркуляции атмосферы Северного полушария, в которых этот отдел был очень заинтересован. СЭИ располагал собственным вычислительным центром. Борис Львович охотно согласился. Из-за обилия необходимых расчетов мы сильно отставали с обработкой данных типизации от проведения самой типизации. Наконец, в Материалах метеорологических исследований появилась первая книга, подготовленная совместно Институтом географии и Сибирским энергетическим институтом под редакцией Б. Л. Дзердзеевского и И. П. Дружинина и изданная Междуведомственным геофизическим комитетом при Президиуме АН в 1970 г. Следом с применением типизации были успешно защищены в СЭИ кандидатские диссертации С. Г. Агарковым, З. П. Коноваленко, Н. В. Хамьяновой, В. П. Кукушкиной, а у нас в ИГАНе докторскую диссертацию защитил И. П. Дружинин. Сотрудничество наших отделов продолжалось и после ухода из жизни Бориса Львовича. Аналогичные совместные сборники были изданы в Материалах метеорологических исследований в 1974 и 1977 гг. В настоящее время в ИСЭМ в том же направлении работает лаборатория, возглавляемая Тамарой Васильевной Бережных, которая приезжала с докладом к нам в Институт в 2006 г., когда мы отмечали 60-летие типизации. Когда в 60-е годы стала создаваться Комиссия АН социалистических стран по проблеме «Планетарные геофизические исследования» (КАПГ), Борис Львович принял в ее создании активное участие. Он переписывался по этому поводу с учеными разных стран (проф. Бернхардом из ГДР, проф. Витеком из Чехословакии и др.) и договаривался о проведении совместных работ.

На конгрессе МГС в Швеции, 1970 г. Справа – М. И. Нейштадт.

К сожалению, Борис Львович не дожил до начала работы КАПГ. Уже без него, начиная с 1972 г., к нам в Институт приезжали для совместной работы Стефан Велев из Института географии Болгарской А. Н. Манфред Ольберг из Университета им. Гумбольдта (ГДР), Ласло Макра из Венгрии. Результаты наших совместных работ мы публиковали в «Известиях АН СССР. Сер. геогр.», в Материалах метеорологических исследований за 1979, 1982 и 1984 гг., а также в научных изданиях стран-партнеров. Некоторые из установленных в те годы контактов оказались устойчивыми. В 2005 г. на Международном симпозиуме по опасным природным процессам, проходившем в Софии, мы со Стефаном Велевым доложили об увеличении в последние годы продолжительности циркуляционных механизмов, приводящих к выпадению обильных осадков на западном и восточном берегах Черного моря, и о росте в связи с этим повторяемости метеорологически обусловленных опасных природных процессов в наших странах.

Дело, начатое Борисом Львовичем, живет и сейчас. Типизация циркуляционных механизмов Северного полушария доведена по 2010 г., материалы размещены на сайте www.atmospheric-circulation.ru, там же приведены основные положения типизации. В XXI веке с применением типизации защищено пять кандидатских диссертаций: одна в Институте географии Казахской академии наук, одна в Санкт-Петербургском гидрометеорологическом университете, две в Казанском (Приволжском) федеральном университете (подготовлены в Иркутском государственном университете) и одна в Институте оптики атмосферы им. В. Е. Зуева, г. Томск (подготовлена в Институте солнечно-земной физики СО РАН, г. Иркутск). Список работ, выполненных с применением типизации Б. Л. Дзердзеевского (более 550 наименований), размещен на указанном сайте.

В литературе отчетливо прослеживается арктическое прошлое Бориса Львовича. Так, в работе Н. Сибирцева и В. Итина «Северный морской путь и Карские экспедиции» (1936) Б. Л. Дзердзеевский отмечен как один из сотрудников научной группы на борту ледокола «Ленин» в навигацию 1932 года. Его дальнейшая полярная карьера заняла несколько лет и отмечена ростом как административным, так и научным, причем нередко ему приходилось заниматься, по сути, преподавательской работой, «образовывая» очередное пополнение полярников, не имевшее необходимой научной подготовки.

Занимая должность начальника Арктического отдела ЦУ ГМС, Б. Л. Дзердзеевский в статье «Климатические условия работы в Арктике», 1935 (в сборнике «За освоение Арктики», предназначенном для курсов партработников, направлявшихся на работу в Арктику) дает общую характеристику погодных явлений, с которыми предстояло встретиться будущим полярникам, особо выделяя особенности местных штормовых ветров типа бора на Новой Земле или «южак» на Чукотке. Одновременно он втолковывает будущему руководящему составу Главсевморпути «азы» организации необходимой сети полярных станций: «Сеть станций должна быть так густа, чтобы ни одно метеорологическое явление не проскочило бы незамеченным. Только в таком случае мы можем получить сведения отовсюду, по всем нужным нам направлениям, своевременно принимать те или иные решения, иметь достаточно полный материал для изучения атмосферы» (с. 188). Непременными условиями успешной работы он называет 1) соблюдение сроков наблюдений, 2) правильный выбор места, 3) правильную установку приборов и 4) наблюдения по единой инструкции.

В январе 1936 г. уже в должности начальника Службы погоды Главсевморпути он участвует в работе совещания партхозактива этой организации, отражая незаслуженные наскоки администраторов и хозяйственников на свое подразделение, о чем свидетельствует текст его выступления: «Тов. Шевелев указывал на вынужденные посадки по вине метео, хотя сейчас же оговорился, что в этих случаях не были доставлены метеотелеграммы. Необходимо разграничить вину метео и связи, так как когда метеосводки сданы своевременно на телеграф или радиостанцию, то недоставка их не является виной Службы погоды… Все без исключения аварии прежде всего хотят валить на погоду, а когда начинается расследование причин, выясняется иное…С обслуживаньем нас связью дело обстоит очень плохо…Еще одно! Кадров у нас нет! Из 30 работающих у нас синоптиков мы получили из ЦУ ЕГМС 5 человек и вынуждены были пойти по пути организации краткосрочных курсов, так что окончившие их работники не полноценны» (1936, с. 160–161). И все это на фоне известного обострения классовой борьбы в период развернутого построения социализма, когда погодный прогноз мог легко не совпасть с политическим со всеми вытекающими последствиями…

Вершиной деятельности Бориса Львовича в Арктике, несомненно, является его участие в полюсной экспедиции О. Ю. Шмидта весной-летом 1937 г., когда ему пришлось давать прогнозы погоды не только на пути к Земле Франца-Иосифа, но и на район полюса, где какие-либо наблюдения вообще отсутствовали! Чтобы выйти из положения, Дзердзеевскому приходилось на Р-5 (самолетик ближайший родич знаменитого У-2) с неотапливаемой кабиной подниматься с аэрологическим разрезом до 4 км и таким образом выполнять свою работу, от которой зависело так много и которую каждый из участников экспедиции оценивал по-своему. По Э. Кренкелю, «главный синоптик экспедиции, красивый мужчина с бородкой, не очень-то торопился нас пустить…Каждое утро командиры самолетов, с глазами, полными надежды, смотрели на Дзердзеевского, а он произносил одну и ту же фразу: «Лететь не рекомендую!» Запретить вылет Дзердзеевский не мог. Но без его рекомендации никто не мог этот вылет разрешить»(1972, с. 423). И тем не менее, выступая на собрании Академии наук после возвращения с полюса 10 июля 1937 г. О. Ю. Шмидт воздал должное своему «Богу погоды»: «Я хочу засвидетельствовать, что за время нашей экспедиции мы получали от наших синоптиков, и в первую очередь от Б. Л. Дзердзеевского, исключительно верные прогнозы погоды без единой сколько-нибудь существенной ошибки» (1956, с. 175). И к этому нечего добавить.

Таким единственным и незаменимым Б. Л. Дзердзеевский был уже в самом начале своей научной карьеры.

Геоморфолог, д.г.н. (1948).

В Институте в 1934–1988 гг., ученый секретарь Института (1936–1938), член бюро Межведомственной комиссии по геоморфологическому картированию, зам. председателя Селевой комиссии АН СССР, руководитель геоморфологической комиссии МФ ГО СССР

Н. В. Думитрашко была одним из известнейших географов СССР, очень талантливым научным работником. Ее учитель – геолог В. А. Обручев – был крупнейшим ученым. И Наталия Владимировна тоже была настоящим человеком науки.

Я познакомился с Н.В. в 1951 г. Она стала моим научным руководителем в годы учебы в аспирантуре. Под ее руководством я старался заниматься усердно и начал учиться проведению полевых исследований. Н. В. Думитрашко придавала полевым исследованиям большое значение.

В 1952 году мы поехали на Кавказ, путешествовали по Дагестану, были на побережье Каспийского моря. Совершали конные и пешие маршруты. Эта поездка открыла мне глаза на геоморфологию как науку. Н.В. всегда по ходу маршрутов объясняла основные особенности геоморфологического строения территории. Она, несмотря на то, что впервые была на Кавказе, хорошо ориентировалась в особенностях местных географических условий. Она была истинным знатоком своего дела, очень интересно рассказывала о рельефообразовании, легко определяла возраст рельефа.

Н. В. Думитрашко

Так мы исследовали Восточный Кавказ и особенно горные территории Азербайджана. Для меня было большим достижением научиться в поле понимать геоморфологическое строение территории. Во время экспедиции Н.В. постоянно вела интенсивные исследования, все собранные в поле материалы были для нее очень ценными. Она показывала мне каждую увиденную форму рельефа, объясняла причины ее образования, и каждый вечер в палатке при свете свечей проверяла мой дневник, давала советы, высказывала свое отношение к составленным геоморфологическим профилям, подробно расспрашивала к каким научным выводам я пришел. Н.В. много времени уделяла объяснению моих предположений, помогала выдвинуть на передний план реальные научные идеи. Работая рядом с ней, я старался перенять ее подход к исследованиям, ее методы.

Отдых на маршруте по Восточному Кавказу.

Сейчас я понимаю, что на существовавшее в прошлом бюджетное финансирование можно было проводить крупные исследования. А тогда я чувствовал и сознавал лишь одно: Институт географии АН СССР – настоящий очаг науки. Он давал всем географам страны новые темы и направления, ставил интереснейшие задачи для исследований, был координатором и ведущим участником многих международных проектов. Таким он и должен быть всегда!

После завершения полевого сезона, я, возвратившись в город, с 9 утра до 9 вечера проводил время в библиотеке имени В. И. Ленина, усиленно занимаясь. Так, не теряя времени, в результате интенсивных занятий я быстро смог подняться до уровня зрелого геоморфолога уже в аспирантские годы. Когда я писал статьи по геоморфологии, то, прежде всего, давал их читать Н. В. Думитрашко. И хотя Н.В. была очень строга и требовательна ко мне, ее забота была незаменима. Ее консультации были очень ценны, особенно принимая во внимание тот факт, что я окончил Педагогический институт и мои знания по геоморфологии были весьма ограничены.

Геоморфологией я очень интересовался с первых дней поступления в аспирантуру. Но то, что геоморфология станет моим предназначением в науке, я окончательно понял после изучения в 1956–1958 гг. современного и древнего оледенения азербайджанской части Большого Кавказа. Научный отчет об этой работе был выпущен в качестве монографии (1965). Выдвигаемые в этом труде положения опровергали ранее существовавшие представления о древнем оледенении. Я разработал и предложил свою, новую, более реальную, схему оледенения. Согласие Н. В. с моими выводами окрылило меня.

Однажды я вышел на работу после командировки. Мне стало известно, что на заседании Ученого совета Муса Аббасов пожаловался на то, что Б. А. Антонов (его руководитель) нарушил его авторские права и М. Аббасов требует их восстановить. Мне предложили, чтобы и я написал заявление о том, что Н. В. Думитрашко нарушает мои права как автора. Я ответил, что с этого дня и навсегда у всех написанных мной монографий первым автором будет мой научный руководитель Н.В.

Думитрашко. У меня к ней нет и никогда не будет никаких претензий. Если бы Н. В. Думитрашко не была моим руководителем, я не стал бы ученым! Н. В. Думитрашко для меня была всем. Без нее я в геоморфологии как в науке не смог бы сделать и шага. Поэтому клеветать на нее было бы бессовестно. Обвинять Н. В. Думитрашко было бы с моей стороны еще и проявлением невоспитанности. Родители меня воспитали в другом духе.

Наталья Владимировна трудилась на переднем фронте азербайджанской геоморфологической науки. Она создала азербайджанскую группу аспирантов. Поэтому большинство азербайджанских геоморфологов считает ее своим незаменимым учителем. Она подготовила также будущего доктора наук, профессора Н. Ш. Ширинова, кандидатов наук Р. Я. Кулиева и И. Э. Марданова.

В 1960 году в Институте географии АНА было начато составление геоморфологической карты территории республики масштабом 1:200 000, которая была закончена в 1965 г. По плану составления этой карты Б. А. Антонов на Малом Кавказе, М. А. Аббасов в Нахчыванской АР, Н. Ш. Ширинов на Кура-Аразской низменности, а я на территории Большого Кавказа должны были проводить картирование.

Проводившаяся в течение пяти лет напряженная научно-исследовательская работа позволила выпустить двухтомный труд по геоморфологии азербайджанской части Большого Кавказа и новейшим тектоническим движениям, а также составить одну из трех геоморфологических карт территории Азербайджанской Республики масштаба 1:200 000. Окончание этого фундаментального исследования завершилось выпуском нескольких монографий.

Моя монография «Геоморфология Юго-Восточного Кавказа и новейшие тектонические движения» (1973) победила в Общесоюзном конкурсе, объявленном Географическим обществом СССР и была удостоена Золотой медали имени Н. М. Пржевальского. Это стало весомым успехом, завоеванным азербайджанскими геоморфологами в масштабе всего Советского Союза.

Двухтомный труд, посвященный геоморфологии Кавказа, выпущенный коллективом геоморфологов, заслужил глубокое уважение и почет среди кавказских и московских ученых.

И во всех этих наших достижениях особая заслуга Н. В. Думитрашко.

Работа доставляла Н.В. удовольствие. И в поле, и в кабинете она работала с одинаковой интенсивностью. А когда работы было мало, она чувствовала себя больной.

Последние годы жизни Н.В. провела в доме престарелых. Она очень радовалась, когда я ее навещал.

Я пронес благодарность к Наталье Владимировне через всю свою жизнь. Будучи требовательной к себе, она, не считаясь со временем и обстановкой, работала с такой интенсивностью, что за короткое время заканчивала писать целую брошюру, нередко и книгу. Ее требовательность и постоянный контроль дали возможность и мне сформироваться как геоморфологу.

Я горд и признателен судьбе за то, что являлся одним из ее аспирантов. И склоняю голову перед силой ее духа.

Экономикогеограф, д.г.н. (1993). В Институте в 1962–1995 гг. с перерывом, зав. редакцией географии БСЭ (1974–1978)

Есть люди, значение которых осознается только после их смерти, и Борис Николаевич Зимин, безусловно, принадлежит к их числу. Плохое здоровье, почти не позволявшее ему выходить из дома, и полное отсутствие стремления к саморекламе совершенно не способствовали широкой известности, и знали его, в основном, те, кто работал с ним в Институте. Между тем Б. Н. Зимин был одним из самых самобытных отечественных экономикогеографов и, может быть, сопоставлен по масштабу с таким корифеем, как И. М. Маергойз.

Б. Н. Зимину принадлежат многие замечательные достижения, среди которых следует отметить новаторский эволюционный подход к теориям размещения промышленности, теорию малых высокоразвитых стран и представления о цикличности интеграционных и дезинтеграционных процессов в развитии мирового хозяйства, районном цикле, а также об оптимальных размерах интеграции. Если наша наука будет развиваться дальше, если не перестанет существовать наш Институт как обветшавший храм, в котором хранится священный огонь знаний, идеи Б. Н. Зимина получат развитие в работах молодых последователей, ибо со временем они не только не устаревают, но, наоборот, приобретают все большую актуальность. Именно так произошло с представлениями о чередовании интеграционных и дезинтеграционных циклов в развитии мирового хозяйства, получивших дальнейшее развитие в работах Л. М. Синцерова и блестящее подтверждение с началом нынешнего финансово-экономического кризиса.

Теория размещения была любимым коньком Б. Н. Зимина. В ней он сделал особенно много, но, пожалуй, самый важный в мировоззренческом отношении результат – это эволюционный подход к теории размещения. Любая отрасль размещается сначала «по Веберу», в точках, обеспечивающих минимальные издержки, а затем «по Лёшу», в точках, обеспечивающих максимальную прибыль. Две, казалось бы, взаимоисключающие штандортные теории предстали при этом как характеристики разных этапов освоения территории, а освоение это, по Зимину, идет постоянно, ибо каждая новая отрасль осваивает территорию заново.

Тесная связь эволюционизма с рационализмом вполне очевидна: если мы верим в прогресс, отказавшись при этом от примитивных линейных представлений о его однонаправленности и неуклонности, то мы неизбежно встаем на позиции эволюционизма. Эволюционная идея имеет плохую репутацию в социологии, но социально-экономическая география гораздо ближе к естественным наукам, а биология столь же проникнута эволюционизмом, сколь и осознанием крайней сложности и нелинейности этого процесса. Не удивительно, что наиболее глубокие мыслители среди социальных географов нашего Института – В. М. Гохман, Ю. Г. Липец, Ю. В. Медведков, В. А. Пуляркин были убежденными эволюционистами. Было бы удивительно, если бы им не был и Б. Н. Зимин, яркий представитель этой славной плеяды.

Совершенно недостаточно осознается научным сообществом предложенная Б. Н. Зиминым теория районного цикла. Суть ее очень проста, как проста любая фундаментальная идея. По мере того, как район развивается, растет стоимость рабочей силы и на определенном этапе она становится столь высокой, что начинает перевешивать все конкурентные преимущества. Район становится депрессивным. В результате резко снижается стоимость рабочей силы. Снизившись, она сама становится конкурентным преимуществом района и привлекает инвестиции. В результате возобновляется экономический рост. Надо ли объяснять, сколь актуальна эта идея, когда господдержка радикальным образом искажает течение районного цикла? Громадные средства, закаченные в Рур, не позволили снизиться стоимости рабочей силы настолько, чтобы снова сделать этот район привлекательным для инвесторов. Да иначе и быть не могло в социальном государстве. Между тем дилемма состоит не в том, чтобы помогать или не помогать, а в том, чтобы помогать либо территории, либо людям. Если помогать именно людям, то надо вкладываться в их переселение в динамично развивающиеся районы, что требует значительно более высокой мобильности рабочей силы, такой, как в США, а не в ФРГ. В то же время резкое снижение численности населения депрессивного района становится естественным ограничением для снижения зарплат. Сейчас, когда мы в очередной раз разочаровались в рыночных механизмах и переживаем «второе пришествие» кейнсианства, нам следует иметь хоть немного мудрости, дабы понять, что нам предстоит вторично пережить и разочарование в госрегулировании. И Зимин скоро опять подставит нам плечо, когда мы станем судорожно искать выход из чудовищной неэффективности зарегулированной экономики и прозатратной региональной политики. Глубокие мыслители не уходят от нас, они навсегда остаются с нами, как остались и Дж. М. Кейнс, и Ф. фон Хайек.

Б. Н. Зимин – тренер по легкой атлетике, детская спортшкола, 1970 г.

Теория малых высокоразвитых стран – если не самый крупный, то самый красивый изумруд в том великолепном украшении, которое Б. Н. Зимин создал для любимой науки, ведь он принадлежал именно к тому поколению романтиков, для которых наука была смыслом жизни. Эта теория – не только блестящий образец решения масштабной научной задачи, но и урок того, что термины определяются в структуре теории. К сожалению, мы все никак не можем усвоить этот урок и продолжаем бесплодные споры о терминах, у которых не может быть ни конца, ни результата.

Столкнувшись с необходимостью определения малой высокоразвитой страны, Б. Н. Зимин ввел понятие стандартного экономического района как территориального комплекса с ВРП 90–110 млрд. долл. США (в ценах 1970 г.) и экспортной квотой в ¹/₃. Поскольку такие хозяйственные целостности, как правило, представляют собой мощные ядра, не покрывающие территорию полностью, Б. Н. Зимин ввел, наряду со стандартным экономическим районом, стандартный экономико-географический район, в котором к ядрам «прирезаются» межъядерные пространства. «Экономическая масса» такого района будет несколько больше – 120–130 млрд. долл. в ценах 1970 г. Помнится, с каким сарказмом мы, студенты 70-х гг., говорили об объективности экономических районов, постулированной Н. Н. Баранским. Между тем научная интуиция не подвела прославленного корифея, и можно смело утверждать, что Б. Н. Зимин дал новую жизнь идеям об объективности экономических районов: «В ряде случаев стало модно повторять за западными методологами, что объективных районов не существует, т. е. собственное невежество облекли в высокую философскую форму, тем более что чужие ошибки прикрывали «нищету собственной философии»[31].

Сделав такой сильный ход, Б. Н. Зимин получил возможность определить малую высокоразвитую страну как страну меньше одного стандартного экономического района. Понятно, что малая высокоразвитая страна может успешно вписаться в международное разделение труда только благодаря филигранно отточенной специализации и, по Зимину, вынуждена развивать нижние, ресурсные «этажи» своей экономики, обеспеченные постоянным спросом, будь то норвежская нефть или шведская железная руда, а также самые верхние этажи, представленные производством уникальной продукции, будь то строительство ледоколов и платформ для подводного бурения в Финляндии, или производство часов высшего ценового сегмента в Швейцарии. Средние «этажи», т. е. массовые производства, не для таких стран, чья структура экономики напоминает песочные часы.

Главным козырем малых высокоразвитых стран Б. Н. Зимин считал более высокий уровень социальной инфраструктуры, понимаемой значительно шире, чем это принято в большинстве случаев, а именно как образ трудового мышления. Это предполагает значительно меньший расход человеческого материала в фиктивных сферах (политика, армия, чиновничество) и несравненно большую, нежели в больших странах, прозрачность и доступность власти. Более высокое качество человеческого материала и, как следствие, более высокое качество жизни – результат существования пирамиды прямого восприятия (все жители такой страны знакомы друг с другом либо лично, либо через общих знакомых), поэтому население такой страны не может превышать 12 млн. жит. Задолго до нынешней «гуманитарной географии» и с несравненно большим успехом Б. Н. Зимин исследовал информационное поле, одну из составляющих экономико-географического поля, наряду с расселенческим (много более консервативным) и экономическим (значительно более изменчивым). Информационное поле при наложении другого, более мощного, может сохраняться на протяжении двух поколений, но в горах, в условиях изоляции оно может сохраняться столетиями. Любимый пример Б. Н. Зимина – сарацинские анклавы в Швейцарии.

«Трогай!» – на картошке, Борис Николаевич в роли возничего.

Б. Н. Зимин разрабатывал на теоретическом уровне проблемы оптимальной величины экономической интеграции. Он считал исключительно успешной интеграцией ЕЭС в границах, определенных Римским договором, но уже вступление в ЕЭС Великобритании в 1973 г. полагал шагом в направлении снижения экономической эффективности. Его позиция в отношении дальнейшего расширения вполне понятна, да и само это расширение было мотивировано чисто политическими причинами. Именно поэтому в ЕС совсем не склонны обсуждать и, тем более, исследовать взаимозависимость расширения и экономической эффективности. Но мы пока еще свободны от цензуры политкорректности, тем более от нее был свободен Б. Н. Зимин, писавший: «Стандартной интеграцией» автор считает объединение девяти экономико-географических районов среднего масштаба (для случая высокоразвитых районов и стран), которое обладает максимальной устойчивостью как система в силу того, что при объединении девяти СЭР замыкание экономических связей «на самих себя» достигает максимума. При меньшей или большей величине «интеграции» возникает не только значительно большая необходимость в связях с внешним миром, но в случае превышения оптимума – даже и внутренняя борьба отдельных частей интеграции, тем более сильная, чем меньше возможность закрытия «излишка» связей во внешнем мире»[32].

У тех, кто знал Бориса Николаевича, в памяти остался очень грузный и очень добрый человек, поразительно напоминавший добродушного гиппопотама из сказок К. Чуковского. Те, кто учился с ним на геофаке МГУ, отдавали должное его незаурядности еще в студенческие годы, восхищались и в дальнейшем его поразительной способностью правильно предсказывать экономические пропорции различных явлений. Это было результатом энциклопедических познаний и исключительного исследовательского таланта. Сам Б. Н. Зимин то ли не осознавал своей незаурядности, то ли совершенно не находил нужным ее подчеркивать, хотя нисколько не был застенчивым и высказывался порой довольно резко, но всегда совершенно беззлобно.

В 1993 г. Б. Н. Зимина не без трудностей привезли в ИГАН на предмет защиты докторской диссертации по совокупности трудов. Непосредственный начальник Б. Н. Зимина Ю. Г. Липец, который на самом деле был для него не начальником, а ангелом-хранителем, во многом сам написал текст доклада и исхлопотал в ВАКе разрешение на защиту по совокупности трудов в порядке исключения, что было гораздо трудней. Защита была настоящим праздником науки, но это было последнее появление Зимина в Институте. Через два года его не стало.

Новая генерация ученых, сформировавшаяся под большим или меньшим влиянием постмодернизма – это люди совсем другого толка, они сами, если талантливы, гораздо интересней своих работ. Не таков был Зимин, презиравший модные поветрия и решительно выносивший за скобки «экономические фикции», изучая их как патологию хозяйственного развития. Он следовал принципу романтиков «Быть, а не казаться», а не постмодернистской манере казаться, а не быть. Он был исключительно обаятелен как человек и невероятно интересен как собеседник, уже хотя бы в силу фантастической эрудиции, при этом его идеи еще глубже и интересней, чем он сам. Он вполне мог бы сказать, как Чехов: «Читайте мои книги, там же все написано». Но написал он не так много. В 80-е годы он собирал у себя аспирантов и молодых кандидатов, чтобы прочитать им курс географии промышленности, еще более необычный, чем его создатель. А также напоить чаем с пирожными и конфетами, которые он доставал каким-то непонятным образом, поскольку в продаже всего этого уже не было. Ему было не жалко для тех, кому он передавал эстафету. Найдем ли мы кому ее передать?

Почвовед-географ, д.с.-х.н. (1951), профессор (1961).

В Институте в 1962–2002 гг., зам. директора по науке (1973–1975), начальник комплексной экспедиции по Русской равнине (1970–1975), зав. лабораторией аэрокосмического дешифрирования (1975–1978), зам. гл. редактора журнала «Почвоведение». Почетный член Международной ассоциации почвоведов

При упоминании одного только имени – Сергей Владимирович Зонн – становится тепло на душе, возникают чувства огромного уважения и почтения к ученому с мировым именем, энтузиасту науки. Вспоминаю его с невольной улыбкой как обаятельного и доброжелательного человека, демократичного и легкого во взаимоотношениях с людьми любого возраста и служебного положения, ценящего чувство юмора и дружеского общения, всегда готового пошутить.

Сергею Владимировичу суждено было прожить долгую и яркую жизнь, полную и радостей творческих исканий, и изнурительного, но вдохновляющего труда, страшных дней во время ленинградской блокады, гонений властей на своих любимых и уважаемых учителей и его самого как «вейсманистов-морганистов», и возрождения вместе с ними новых научных и весьма успешных направлений. С. В. Зонн родился 3 апреля 1906 г. в г. Владикавказе и дожил до 96 лет, сохранив при этом интерес к жизни и науке, ясную память, бодрость. Помню как он сам, будучи уже на пенсии, приезжал летом за научной литературой в библиотеку Института и в лабораторию картографии – это было всегда праздником для нас. Сразу же вокруг него собирались сотрудники и с интересом слушали его рассказы о своей жизни и воспоминания, например, об экспедициях в 30-е и другие годы! Он, как всегда, был элегантен, с неизменной бейсболкой на голове и с антикварной (только так) тросточкой с массивной серебряной ручкой в виде орлиной головы. На наше предложение привозить литературу к нему домой он отвечал отказом; было понятно, что поездки в Институт и встречи с коллегами были для него приятной необходимостью.

Научные заслуги и всеобщее признание Сергея Владимировича были весьма значительными в отечественной географической и почвенной науке, в лесоведении, в педагогической и общественно-научной деятельности. Когда наступали его круглые юбилеи, к примеру, 60-летний и последующие, включая 90-летний, они каждый раз отмечались и в Почвенном институте, и в Институте географии. А журнал «Почвоведение», выпуску которого С. В. Зонн отдал 50 своих лет (с 1948 г.), посвящал его юбилеям и творческим достижениям развернутые статьи[33].

С. В. Зонн.

В Институт географии С. В. Зонн пришел в 1962 г. в качестве старшего научного сотрудника и заместителя директора И. П. Герасимова. В 1970 году он стал руководителем комплексной экспедиции по Русской равнине, а в 1975 году возглавил лабораторию географического дешифрирования аэрокосмических материалов. Здесь хотелось бы сказать о впечатлениях, которые произвел на него наш Институт и известная в научных кругах страны царящая в нем свобода научного творчества. Как он писал в статье, посвященной своему 90-летию: «…в Институте контролем выполнения заданий была публикация работ, а их значимость устанавливалась Ученым советом института… Все это способствовало развитию личной инициативы, расширению научного кругозора и активности».

И действительно, все мы – кто работал в Институте много лет или всю жизнь – по сей день знаем, что способность к самостоятельной научной работе постоянно поощрялась, включая даже вновь поступивших молодых сотрудников и аспирантов. Если можешь добиться реальных результатов, опубликовать их в научных журналах и докладывать на конференциях, пожалуйста, разрабатывай собственную тему (в рамках плановых тем Института, а иногда – если очень интересно – и вне плана, которые впоследствии часто перерастали и в большие плановые темы). Практически каждый научный сотрудник мог и должен был готовить диссертационные работы, проводить полевые исследования. Тогда при социалистической экономике на это выделялись бюджетные средства; пожалуйста, заказывай машину в автобазе Академии наук, талоны на бензин, снаряжение на складе Института, топографические карты в 1-ом отделе и вперед – по одной шестой части земного шара. Кто-то работал на Кавказе, в Средней Азии, Сибири, кто-то даже на Камчатке или в любых других районах страны. Главное – результаты и публикации, а личная инициатива – это главный стимул, особенно в творческой работе. Поэтому работали с энтузиазмом, не жалея себя и в поле и при обработке полученных данных, поэтому и наш Институт становился для многих родным домом, в котором осуществлялись интереснейшие научные свершения. Эта замечательная традиция и атмосфера сохранилась в Институте до сих пор, несмотря на трудности, связанные уже с рыночной современной экономикой.

Итак, при поступлении в наш Институт за плечами С. В. Зонна в течение почти 50 лет (с 1926 г.) оставались крупные и плодотворные этапы работ в разных научных учреждениях страны по почвенно-мелиоративным исследованиям, изучению горных почв в многочисленных экспедициях на его родном Северном Кавказе и в других регионах страны. В исследованиях по полезащитному лесоразведению и лесному почвоведению С. В. Зонн считается по праву главой этого направления в СССР. Итогом этих работ стала его монография «Горно-лесные почвы Северного Кавказа», защищенная в качестве докторской диссертации и удостоенная Государственной премии, главы в коллективной монографии, созданной под руководством любимого учителя и соратника В. Н. Сукачева «Основы лесной биогеоценологии». Эта работа получила широкое признание и была переведена на английский и французский языки. С. В. Зонном были проведены почвенно-географические исследования в Сибири, на Дальнем Востоке и на Русской равнине, отраженные в почвенных главах томов серии «Природные условия и естественные ресурсы СССР». Много сил и внимания было отдано изучению почв зарубежных стран. Особое внимание было уделено генезису и географии тропических почв. Результаты этих исследований Сергей Владимирович систематизировал и обобщал, будучи уже в нашей лаборатории. Немалое научное значение приобрело участие Сергея Владимировича в составлении Национальных географических атласов Кубы, Вьетнама.

Об этих научных этапах и результатах я пишу кратко – в общих чертах, поскольку хотелось бы поделиться личными впечатлениями о совместной почти 10-летней работе с Сергеем Владимировичем в сравнительно краткий «для него», но очень яркий для нас период в Лаборатории географического дешифрирования аэрокосмических материалов. Тогда ему было уже под 70 лет. В той же статье, посвященной 90-летию своего долгого и трудного пути в науке, он писал: «Аномальность моей жизнедеятельности, как отмечалось многими, в том, что с возрастом интенсивность научного творчества не снижалась, а возрастала и достигла апогея в период от 70 до 90 лет. И сейчас мой мозговой компьютер противоборствует старости».[34] И действительно мы были свидетелями и могли убедиться в том, что в таком возрасте С. В. Зонн смог освоить и стать руководителем в стремительно развивающимся в те годы нового направления географических исследований – аэрокосмического зондирования, связанного с множеством технических вопросов, далеких от сугубо географических.

Надо отдать должное мудрости и скромности Сергея Владимировича, который на первых порах прихода в лабораторию в 1975 г. присматривался к нашим работам и не пытался их направлять. Тогда мы (межотдельский коллектив Института) практически завершали многолетнюю тему по договору с институтом (который разрабатывал проект по запуску первого в стране ресурсного экспериментального ИСЗ «Метеор-Природа»), посвященную пионерным в стране и в мире научно-методическим разработкам по использованию телевизионной информации с космических систем для географических целей. В лаборатории мы составляли окончательный 4-летний отчет для передачи заказчику. Как научному руководителю этих работ, мне приходилось писать, помимо собственных глав, введение, заключение, и редактировать большой объем текста отчета, причем сроки сдачи отчета были довольно жесткими. Ввиду моей загруженности Сергей Владимирович предложил помочь отредактировать отдельные главы, как если бы был простым сотрудником лаборатории, а не заведующим; это была весьма ценная помощь.

Впоследствии под руководством С. В. Зонна одним из основных направлений в лаборатории и в институте стали межотдельские исследования по изучению состояния и динамике сельскохозяйственных геосистем в Калмыкии с использованием аэро– и космических снимков (в рамках государственной долгосрочной программы по комплексному картографированию под эгидой Госцентра «Природа» и ГУГК). Благодаря организаторским способностям и авторитету С. В. Зонна эти многолетние исследования (с экспедиционными работами и аэровизуальными наблюдениями) стали знаменательным этапом работ как для Института и участника этой темы Госцентра «Природа», так и для местных калмыцких научных и партийных учреждений. Жизнь в лаборатории кипела, были подготовлены многочисленные статьи, организованы межведомственные конференции, на которых подводились итоги полученных результатов и шел обмен мнениями. Помню прекрасно один из докладов Сергея Владимировича, посвященных результатам применения космических снимков – это был не обычный сухой научный доклад, это была баллада о возможностях космических снимков, которые еще не всеми были оценены.

Меня поражал размах его деятельности, например, связанные с работами по изучению тропических почв его многочисленные командировки. Как он успевал и как не уставал? А затем он в обычном разговоре нам сообщает между прочим, как если бы речь шла о незначительном деле: «…выпустил монографию «Железо в почвах», – а затем через некоторое время – «еще одну закончил «Алюминий и его роль в почвообразовании». Позже нам становилось известным, что эти работы были оценены не больше и не меньше как новейший вклад в науку, положившие начало новому направлению – химической географии. На основе этих материалов Сергей Владимирович преподавал курс тропического почвоведения в Университете дружбы народов (одновременно с работой в ИГАНе), создал учебное пособие, переведенное на английский язык.

С Сергеем Владимировичем Зонном было легко и приятно работать благодаря его умению быстро схватывать все новое в науке и находить наиболее оптимальные пути решения возникающих научных и организационных вопросов. Он всегда был в центре внимания – представительный, умный, доступный и красивый. И потом – у него был замечательный вкус к жизни во всех ее проявлениях. Он был очень светским человеком; тогда в советское время, когда все – продукты, одежду, билеты на поезд, самолет, в театр и т. д. надо было «доставать», он благодаря своим связям не испытывал трудностей. Как рожденный на Кавказе, был гостеприимным человеком, любил застолье, обожал грузинскую кухню. Обычно на свои дни рождения Сергей Владимирович приглашал нашу лабораторию домой – стол ломился от редких угощений (грузинские маринады, присланные ко дню рождения его аспирантами, молочный поросенок или трехлитровая бутыль виски, которая была установлена, как пушка, на лафете – иначе ее нельзя было поднять и налить виски в бокал). Мы, особенно женщины, не уставали восхищаться его элегантностью – одевался всегда с тонким вкусом и даже успевал следить за модой. А его галантность! Помню во время совместных командировок на Курскую институтскую базу или в Азербайджан в Закаталы по программе «Интеркосмос», он всегда был внимателен, тактичен, быстро осваивался на новом месте и давал практичные советы. Словом с ним было надежно и интересно. Я благодарна судьбе, которая подарила радость совместной научной работы и человеческого общения с таким значительным, приятным и дорогим для всех нас, кто его знал, человеком – Сергеем Владимировичем Зонном.

Биолог, географ, д.б.н. (1963), профессор (1967).

В Институте в 1958–1988 гг., зав. отделом биогеографии (1963–1983)

В 2012 году исполняется 100 лет со дня рождения Юрия Андреевича Исакова – выдающегося ученого-зоогеографа, эколога и орнитолога, крупного деятеля охраны природы и заповедного дела СССР и России, стоящего у истоков многих направлений теоретической и прикладной биогеографии. Он был доктором биологических наук, профессором, около 30 лет проработал в Институте географии РАН и долгие годы возглавлял отдел биогеографии.

Часто осенью, под 25 октября, в день смерти Ю. А. Исакова накатывает волна воспоминаний о нем, о человеке, который при жизни не думал о том, каким он запомнится коллегам, не заботился о том, чтобы произвести о себе хорошее впечатление. Жил, словно наверстывал упущенное – писал статьи и книги, собирал коллег на совещания, спешил высказаться по самым острым проблемам зоогеографии, экологии и орнитологии, хватался за любую возможность поехать за границу, чтобы повидать мир, хорошо ему известный по книгам.

У него в детстве – в 1920-х гг. в период его пребывания в КЮБЗЕ (Кружке юных биологов зоопарка) была кличка «Икс». Таким «мистером Икс» он и остался для большинства своих коллег до самой смерти – редко улыбающимся, несколько язвительным, недоверчивым, не терпящим бездарей, даже теряющимся, если рядом оказывался какой-нибудь малограмотный ученый. Он был руководителем моей диссертации, несмотря на то, что работа была чисто геоботанической. Мы – Миша Глазов и я – в начале 1970-х гг. стали его фактически последними учениками. Каково быть учеником человека, который на 20 лет был вычеркнут из жизни, сидел в лагере, работал на Беломорканале, потом скитался с семьей по стране – работал в Гассан-Кулийском, Астраханском и Дарвинском заповедниках и в Западной Сибири, только в 1944 г. завершил прерванное арестом обучение в Московском государственном университете. И в 1955 году вернулся в Москву и еще долгие 8 лет ждал реабилитации. В год, когда его реабилитировали в 1963 г. – он защитил докторскую диссертацию. А ведь его первые несколько монографий вышли в годы, когда он был в ссылке и не имел возможность получить высшее образование.

Ю. А. Исаков.

О Юрии Андреевиче я слышал от старых КЮБ-Зистов – Татьяны Николаевны Дунаевой, от зоолога, открывателя наскальной живописи Каповой пещеры Александра Владимировича Рюмина, профессоров В. В. Кучерука, В. И. Осмоловской, П. В. Матекина и А. П. Кузякина, а также от руководителя нашего кружка при МОИП Анны Петровны Разореновой… Много раз видел его в Зоомузее МГУ и на заседаниях МОИП. Его седая слегка волнистая крупная шапка волос была заметна издалека. А манера говорить, абсолютно аристократический вид одних притягивал, а других отталкивал. Позже, уже в мои студенческие годы его имя постоянно упоминалось наряду с другими выдающимися зоологами. Он пользовался несомненным авторитетом у старшего поколения: Александр Николаевич Формозов пригласил его на свое место, возглавить отдел биогеографии в Институт географии; а директор Института – академик Иннокентий Петрович Герасимов даже с некоторым пиететом, внимательно слушал мнения Юрия Андреевича по самым разным вопросам. А о ровесниках и более молодых коллегах и говорить нечего – для них он оставался легендарным «мистером Икс». Например, для Л. Г. Динесмана, Р. П. Зиминой, А. М. Чельцова-Бебутова и И. А. Шилова, пришедших в КЮБЗ в год ареста Юрия Андреевича, или для Е. В. Карасевой, А. Д. Бернштейн, В. М. Смирина, В. М. Гудкова, пришедших в кружок перед войной или во время войны (1943–1945 гг.).

Когда я еще мальчишкой зимой 1965 года после лаборантской работы на Курском стационаре у профессора Д. Л. Арманда и В. Д. Утехина появился в Институте, Александр Николаевич Формозов только передал бразды правления в отделе биогеографии в руки Ю. А. Исакова. Отдел был тогда скорее зоогеографический, так как ботаников было всего трое – О. С. Гребенщиков, Е. Л. Любимова и В. В. Барыкина. В. Д. Утехин, Л. Н. Соболев работали тогда в отделе физической географии, а палеогеографов еще в конце 1959 г. перевели в отдел геоморфологии. С появлением Ю. А. Исакова в Институте связывали большие надежды по укреплению отдела биогеографии. В те годы там работали, стоявшие у истоков отдела ученицы А. Н. Формозова – К. С. Ходашова и Р. П. Зимина, выдающиеся зоологи и специалисты в области заповедного дела – С. В. Кириков и А. А. Насимович, делали свои первые шаги в науке молодые Д. В. Панфилов, В. С. Залетаев, Е. Е. Сыроечковский, Н. С. Казанская, Р. И. Злотин, О. Н. Шубникова. Сам А. Н. Формозов с приходом Юрия Андреевича чаще стал ездить в свои любимые костромские леса, больше стал писать популярных заметок о природе, рисовать акварели. Неоднократно я слышал из комнаты № 9 на втором этаже Института свист синицы и пеночки – это Александр Николаевич, забывшись, оседлав стул, как пенек посреди поляны, рассказывал о наблюдениях в Шарье в Костромской области. Юрий Андреевич с подчеркнутым пиететом относился к Формозову, которого знал с 1920-х годов еще по зоопарку и, по-видимому, считал себя обязанным ему за приглашение в Институт, но внешне это почти не проявлялось.

Рисунок А. Д. Арманда.

Единственный случай, когда он проявил при мне резкость характера в полной мере, был не похож сам на себя, т. е. несдержан, связан с осуждением В. К. Рахилина, приглашенного И. П. Герасимовым из Владивостока на должность ученого секретаря Института. Тот, не разобравшись в ситуации, необдуманно, без обсуждения с Исаковым, фактически сократил ставку консультанта А. Н. Формозова.

В эту осень, моим рабочим местом стал стол Александра Николаевича. У нас в комнате № 9 напротив дирекции стояло 9 столов – за каждым по 2–3 человека. Я приходил на работу каждый день, а он 1–2 раза в неделю. Мы слушали его интересные рассказы, советовались, обсуждали планы наших таежных поездок. Уж кто-кто, а Формозов здесь мог подсказать многое. Но известие о сокращении стало для него убийственным, и я был свидетелем, как немощь пришла в тело человека, которого отстранили от любимого дела, от своего детища. Исаков был как никогда резок. В. К. Рахилину: «Вон! Вон из отдела, чтобы духа здесь не было! – Показал мне какую-то его публикацию в «Орнитологии», как пример безграмотности. – И его еще нам сватают! Вон!»

А. Н. Формозова через некоторое время хоронили. Помню похороны на Новодевичьем, было холодно. На сотрудниках отдела лежала печать вины за то, что не уберегли от равнодушия. И Юрий Андреевич, казалось, тоже чувствовал эту вину. На надгробии А. Н. Формозова позже появился белый горностай – символ, отражающий благородство выдающегося зоогеографа и эколога, создателя и первого заведующего отделом биогеографии. Вторым, не в смысле по значимости, а скорее перехватившим эстафету, был Ю. А. Исаков.

Нельзя сказать, что Ю.А. очень любили коллеги. Скорее наоборот – его несколько сторонились, старались не попадаться под острый язык. Большую часть времени он оставался сосредоточенным, немногословным, иногда даже сумрачным. Оживал, когда беседовал с приятным и умным человеком. Со слов тех, кто оказывался с ним рядом вне Москвы – был приятен в поле, в командировке, на конференции, в заграничной поездке. Трудно было понять в некоторых случаях его отношение к собеседнику, к предмету обсуждения, рассматриваемой работе. В своих суждениях часто был он резок, иногда, на мой взгляд, необоснованно. Только зная его судьбу можно понять – откуда все это.

Мне посчастливилось не только сравнительно долгий отрезок своей жизни работать под его руководством и защитить кандидатскую диссертацию, но и написать в соавторстве с ним несколько статей и монографию (1986), участвовать в организации конференций, поработать в поле. В общем – ежедневно последние 15 лет его жизни общаться по разному поводу и без повода, что само по себе для понимания человека очень полезно, а также говорить, дискутировать. Каждая дискуссия становилась для нас, молодых ученых праздником знаний – сразу хотелось забиться в библиотеку, схватить книги по теме и собирать аргументы «за» или «против». До сих пор у меня хранятся конспекты «по мотивам» наших бесед о роли водохранилищ, о естественных классификациях экосистем, о происхождении степей и их фауны, о динамике ландшафтов. Что-то удалось опубликовать (например, нашу вошедшую в учебники классификацию форм динамики экосистем), что-то ждет своего часа.

Энциклопедические, и не только книжные знания помогали ему убеждать оппонентов в дискуссии. Это он делал мастерски и настолько интересно, что даже такой полемист как Д. В. Панфилов часто оказывался поверженным и уходил от своих выдающихся идей, забрасывал интересные разработки и начинал заново исследования. Умение убеждать помогало Ю. А. Исакову в его научно-организационной работе, в которой он преуспел как никто среди коллег – орнитологов и биогеографов. Организация десятков крупных совещаний по зоогеографии, средообразующей роли животных, по изучению фауны птиц СССР, кадастру водоплавающих птиц и охране водно-болотных угодий, заповедному делу. Участие в работе международных организаций (Рамсарской конвенции, Международном бюро по изучению водоплавающих, Международном орнитологическом комитете), крупные проекты – подготовка новой многотомной монографии «Птицы СССР», обобщение итогов комплексных исследований влияния Рыбинского водохранилища на природу региона и др. – трудно представить, но это оказалось под силу типичному академическому ученому. Но, правда, с хорошей гулаговской закваской.

Лет десять после смерти Юрия Андреевича шли ему письма со всего мира. Его приглашали на конференции, просили прислать книги и оттиски, советовались при создании новых охраняемых территорий. Непререкаемый авторитет в исследованиях водно-болотных угодий, водоплавающих птиц и их миграций был оправданно высоким. Это во многом его усилиями была подготовлена и принята одна из первых международных конвенций в области охраны живой природы – Конвенция о водно-болотных угодьях, имеющих международное значение, главным образом в качестве местообитания водоплавающих птиц (Рамсарская конвенция, 1971). Он встречался с шахом Ирана, агитировал своих зарубежных коллег за то, что дело сохранения мигрирующих птиц – общее, а сохранять птиц надо на всем пути их ежегодных перелетов. Вспоминаю свои беседы об Исакове со старыми сотрудниками Астраханского, Дарвинского и Черноморского заповедников. Оказывается, вдали от Москвы Ю. А. преображался, становился мягче и доброжелательнее. И это понятно, Москва в 1934 г. сломала его жизнь, а эти люди, с которыми он работал все годы ссылки, помогали ему, как могли, по сути – спасали его. Он был им очень обязан и подчеркивал это.

У всех наших «отдельских стариков» – С. В. Кирикова, А. Н. Формозова, А. А. Насимовича, К. С. Ходашовой, Р. П. Зиминой и О. С. Гребенщикова и в манере ежедневного общения, и в отношениях, и в разговорах, что называется «за глаза», ощущалось почтение и признание за Ю.А. роли лидера. Редкий случай, но, как подчеркивал А. А. Насимович, авторитет Юрий Андреевич заработал, прежде всего, ставшими классическими работами в заповедниках, сочетающими глубокие знания отечественной и зарубежной литературы, блестящим аналитическим умом и богатейшей практикой полевой работы. Ну и, конечно, тем, что эти же качества ценил в коллегах и всячески поддерживал их.

Характер Ю. А. я почувствовал в первый же день после распределения на работу в Институт географии. Прибежав к десяти утра в Институт, боясь опоздать, у двери в отдел биогеографии я застал Мишу Вайсфельда и Наташу Ратникову. Они обсуждали экспедицию по заповедникам, в которой обоим предстояло участвовать. Я прошел в кабинет зам. директора С. В. Зонна и положил перед ним направление в Институт и другие документы, объяснив, что диплом выдадут в июле, а мне надо уезжать в экспедицию на Таймыр, и ждать я не могу. С. В. Зонн заметил, что если так, то можно и отказаться от распределения. Мол, найдете другую организацию, где Вас отпустят в экспедицию, и будут ждать, когда вы вернетесь и приступите к работе. Достаточно только письма от этой организации, что они готовы вас принять. В сердцах еду к Савве Михайловичу Успенскому, пишу там заявление с просьбой о приеме на работу во ВНИИ охраны природы и заезжаю в Президиум АН СССР на Ленинский 14, где в отделе распределения мне делают пометку, что согласны с перераспределением. К концу дня возвращаюсь в Институт географии к Зонну, а тот посылает к Ю. А. Исакову с тем, чтобы на заявлении с отказом от распределения он написал свое согласие. Иду в отдел, но Исаков достаточно резко мне заявляет, что никакой бумаги он не подпишет. «Раз Вы распределились в отдел биогеографии – извольте здесь и работать!». И судьба моя была решена. Говорю Ю. А.: «Раз не пускаете на Таймыр, то посылайте в какую-нибудь экспедицию. Только, чтоб сразу, можно даже завтра». Ну, завтра – не завтра, а через 3 дня я оказался в экспедиции по заповедникам Европейской части России, поработал за один год в Киваче, Башкирском, Жигулевском, Лапландском, Кандалакшском, Печоро-Илычском и других заповедниках, сдружился, спелся, сработался с замечательными учеными – почвоведами, ландшафтоведами, гидрологами, климатологами. Сблизился и с Исаковым, и с Насимовичем и Кириковым. Стал быстро своим в отделе.

Жизнь пошла своим чередом. Ю. А. Исаков поддержал мою идею заниматься географией сукцессий и ролью в них животных-фитофагов. Ему понравился мой обзор, вышедший в «Вопросах териологии» о роли растительноядных животных в экосистемах тундр. Был он написан в духе работы отдела в период проведения всесоюзных совещаний по средообразующей роли животных, организованных отделом биогеографии в 1960-х годах. Им всячески поощрялись наши с М. В. Глазовым работы на Валдае. Это выражалось в том, что ежегодно, несмотря ни на что, Таежный отряд получал и деньги на экспедицию, и машину. С нами на Валдай отпускали фактически весь инженерно-лаборантский коллектив отдела. Надежда была на то, что в тайге соберется сопоставимый с Курским полевым стационаром по объему и разнообразию материал по структуре и функционированию зональных экосистем.

В 1980 г. вышла в издательстве «Наука» книга Ю. А. Исакова, Д. В. Панфилова и Н. С. Казанской «Классификация, география и антропогенная трансформация экосистем». Книга – манифест, старт развитию нового направления в биогеографии, экологической географии – «географии экосистем». Она открыла цикл публикаций отдела биогеографии по сравнительно-географическому анализу структуры, функционирования и динамики экосистем. То, что экосистема, а не ландшафт, стали основным объектом биогеографов, не вызвало возражений ни академика И. П. Герасимов, ни ведущих физикогеографов Института. Такая незримая идеологическая поддержка взбодрила Юрия Андреевича, и он задумал серию монографических публикаций, в которых себя видел в качестве соавтора и редактора. Об этом я пишу с полной ответственностью, так как помню обсуждения этих изданий, планирование полевых исследований по зональному градиенту, попытки обобщения материалов заповедников, расположенных в разных природных зонах. Долго сохранялись даже рукописные предложения по содержанию будущих книг.

В 1982 г. отдел биогеографии отметил 70-летие Юрия Андреевича. Мы написали статью для «Известий АН СССР. Серия географическая», в которой все-таки косвенно упомянули непростую судьбу юбиляра. Я помню, даже обнаружил странные публикации Юрия Андреевича по звероводству в Карелии, подготовленные им в период работы на Беломорканале. В 1983 г. начали готовить всесоюзную конференцию по географии экосистем. Д. В. Панфилов и Ю. А. Исаков были не только идеологами этого нового направления, но и мобилизовали всех, кто придерживался этой сравнительно новой идеологии, которую можно образно назвать «географией процессов». То, что тогда получилось, в том числе замечательная «программная» книга материалов совещания «Современные проблемы географии экосистем» (1984) – удача Юрия Андреевича и, фактически, начало новой биогеографии, своеобразный подарок к юбилею.

После конференции он собрал нас с Н. С. Казанской и предложил обобщить публикации последних лет в книгу по географии динамики экосистем. Мне досталась природная динамика. Наташе – антропогенная. Классификацию форм динамики мы решили подготовить вместе, а исследования динамики экосистем на базе заповедников Ю.А. готовил сам. Когда пришло время сдавать рукопись, у меня все было готово, вплоть до рисунков и списка литературы. Наташа Казанская принесла рукопись, с которой Исаков работал месяца два, его же материалов сначала не было. Редактор издательства тогда сидела у нас на Старомонетном и работала с рукописью по мере поступления материалов. Исаков принес свои куски, чисто отпечатанные и фактически готовые в последний момент. Все сладилось сравнительно быстро, и книга (Исаков, Казанская, Тишков, 1986) вышла почти в срок (на год позже), но все же практически в одно время с нашей второй монографией (Базилевич, Гребенщиков, Тишков, 1986), к которой как редактор Исаков приложил также много стараний. Так как О. С. Гребенщиков к тому времени умер, Юрий Андреевич доводил его материалы до публикации (например, ему и Д. В. Панфилову принадлежит система группирования экосистем по классам – у Олега Сергеевича этого в тексте не было).

Кто придумал «Летопись природы»? Этот вопрос даже патриархи заповедного дела нашей страны определенно решали в пользу А. Н. Формозова. Причем была и соответствующая его публикация (Формозов, 1962), где говорилось об особой ценности непрерывных наблюдений по Летописи природы. Мол, тот незадолго до войны предложил Комиссии по заповедникам систематизировать наблюдения за состоянием природных комплексов заповедников в специальном документе. Он же, как это написал сам Ю. А. Исаков, и предложил название этого документа «Летопись природы». Когда же заканчивалась подготовка рукописи нашей монографии «Зональные закономерности динамики экосистем» (1986) где-то зимой 1982 года, Юрий Андреевич неожиданно, вне принятого ранее содержания книги, принес черновой вариант главы «Методические вопросы исследований динамики экосистем и их согласование с задачами геосистемного мониторинга». В этом же году в № 4 «Известий РАН. Серия географическая» была опубликована его статья на эту тему.

На мой вопрос, как это сочетается с задачами книги, он ответил, что именно из многолетних рядов наблюдений и рождаются документированные описания сукцессий, дается характеристика природной и антропогенной изменчивости экосистем. И тут же рассказал историю о том, что его натолкнуло в 1939–1940-х годах к мысли о необходимости рекомендовать всем заповедниками вести подобный унифицированный документ наблюдений. Его дед и отец были заядлыми охотниками и в течение десятилетий записывали все свои трофеи, параллельно фиксируя сроки, погодные условия, место и характер охоты. Из этих записей складывались сводки по динамике численности дичи в районе охоты, породном составе добытых птиц и зверей, связи активности промысловой фауны с климатическими условиями и пр. Об этом он рассказал А. Н. Формозову, посетившему его в Астраханском заповеднике. Они очень долго обсуждали эту идею. Потом, вернувшись в Москву, А. Н. Формозов успел даже сделать сообщение в Комиссии по заповедникам, а потом война «отложила» это дело почти на пять лет. Косвенно причастность Ю. А. Исакова к программе Летописи природы в заповедниках подтвердили А. А. Насимович, который в те годы работал в Комиссии по заповедникам, а также С. В. Кириков, который однозначно воспринимал программу Летописи природы как детище Исакова и Формозова и реализовывал ее в Башкирском заповеднике.

У меня нет сомнений, что еще многое вспомнится и напишется о Юрии Андреевиче. Перед его смертью я был у него дома на Фестивальной улице, и меня поразило не только обилие книг, которые лежали везде и в только одному ему понятном порядке, но и невероятный аскетизм жизни этого выдающегося ученого. На письменном столе стоял запыленный аквариум с высохшими растениями как символ того, что жизнь, выбранная хозяином этой квартиры, многое приносит в жертву.

До сих пор полного жизнеописания Ю. А. Исакова нет. Знаю, что есть потребность написать о нем как о деятеле заповедного дела в России, как об одном из выдающихся специалистов в области охраны живой природы. Но для меня он был и остается учителем, ученым, который всегда на равных с выпускником университета мог обсуждать фундаментальные проблемы науки, писать статьи и книги, планировать исследования. И в этом был стиль, в этом была изюминка воспитания и образования юных исследователей, передача эстафеты из далекого далека дореволюционной российской науки в нашу советскую действительность. Что-то нашим учителям в этом удалось. За это им огромное спасибо.

Последний раз я разговаривала с Ингой 31 декабря, мне и в голову не могло прийти, что ее не станет всего через три дня. В полушутливой форме я тогда поздравила Ингу с тем, что методика определения уровня урбанизированности, предложенная ею в соавторстве с И. Зориным в начале 1970-х годов, не только оказалась работоспособной до сих пор, но и пригодной для российских территорий в новых социально-политических и экономических условиях. Ярким примером этого служит увиденная мною недавно статья А. Н. Выходцева, опубликованная два года назад в журнале «География и природные ресурсы» (№ 3, 2008) в которой рассчитан комплексный показатель уровня урбанизированности для 11 районов расселения Ханты-Мансийского округа. Инга с изрядной долей самоиронии, обычно присущей умным людям, ответила, что вполне готова остаться в анналах географии.

Инге было 6 лет, когда она по воле сталинского режима осталась без обоих родителей. Ее воспитала тетя, дожившая до очень преклонных лет. И именно ей принадлежит фраза: «Преждевременная смерть мне уже не грозит», – которую мы вспоминали, когда речь ненароком заходила о здоровье.

Не так давно Инга поведала мне, что в одну из бессонных ночей, иногда случающихся у пожилых людей, она задумалась о тех словах, которые могли бы быть высказаны вослед ее жизни. Я парировала, что в ту же самую бессонную ночь я решала не менее важную задачу: где мы будем отмечать мой уход из жизни. Такие шутки между нами допускались, поскольку юмор помогает переживать жизненные невзгоды.

Инга всегда внимательно следила за тем, что происходит в стране, и с досадой повторяла: «Я ничего не понимаю, у них нет никакой логики». Тем не менее, она сразу поняла общий исход «дела Ходорковского». Мне казалось, что второе его дело настолько очевидно, что оправдательный вердикт вполне вероятен. Инга же до самого конца придерживалась противоположной точки зрения относительно решения, которое будет принято, и «как всегда, Канцебовская оказалась права». Это обычная присказка ее близких друзей.

Рисунок А. Д. Арманда.

Зная Ингу Вениаминовну более 35 лет, я практически никогда не работал с ней «по географии». Догадывался, что в своей сфере – в области районной планировки – она хороший и известный специалист. Но не это выделяло ее из всего экономгеографического сообщества Института – не бедного на яркие личности. И на этом ярком фоне Инга Вениаминовна Канцебовская очевидно выделялась, для этого ей только требовалось начать говорить.

1974 год был в истории Института географии во многом переломным. В 1976 г. Советский Союз должен был принять XXIII Международный географический конгресс. Для работы в его оргкомитете были призваны И. В. Канцебовская и автор этих строк. Общаясь с ней почти каждый день, я понял, почему делаю это с удовольствием. Ее отличало свободомыслие, отсутствие пиетета к начальству и желание сделать любую работу на хорошем профессиональном уровне. Естественно, что за все это она «поплатилась»: благодарные мезоначальники тут же сбросили на Ингу Вениаминовну почти всю работу, связанную с научной программой конгресса. Именно тогда я услышал от Инги Вениаминовны фразу, которую многократно использовал в своей жизни: «Проблемы надо решать на том уровне, на котором они решаются».

Общение в Москве дополнялось совместными выездами на конференции и в экспедиции. Запомнилось несколько эпизодов. 6 ноября 1975 г. – аэропорт Самарканда засыпан снегом и за последние два дня не принял ни одного самолета. Не помню уж каким чудом, но Инге Вениаминовне удается перерегистрировать наши билеты на ближайший рейс. Но при посадке в самолет толпа местных жителей оттеснила меня в сторону, и возникла перспектива остаться в Самарканде без каких-либо средств на неопределенное время… Вдруг слышу у трапа крики о пропавшем мальчике, понимаю (узнав голос Инги Вениаминовны), что речь идет обо мне. Чадолюбивые узбеки жалеют потерявшегося малютку и на миг теряют бдительность… Этого оказывается Инге Вениаминовне достаточным для того, чтобы втащить в самолет 100-килограммового «малютку». За эту любезность я смог с ней расплатиться только в 1989 г. в Усть-Коксе (Горный Алтай), когда добровольно взял на себя обязанность изгнать стадо свиней из мест общего пользования.

Немного о более серьезных вещах. Именно благодаря правившему в те времена в экономической географии Института матриархату – Г. А. Приваловской, Т. Г. Руновой, Ж. А. Зайончковской и И. В. Канцебовской – я был вынужден, вопреки природной лени, поступить в докторантуру и даже защитить докторскую диссертацию.

По здравому размышлению, я пришел к весьма тривиальному выводу, что Инга Вениаминовна Канцебовская, несмотря на все свои кулинарные успехи, была женщиной «не домашней».

О ком же я пишу эту заметку? Отчасти о хорошем профессионале, отчасти об умном и очень остроумном человеке (что так мешает в личной жизни и профессиональной деятельности)… Суммируя все эти качества, я предлагаю заменить их одним словом – Личность. Этот титул никем не вручается, получить его трудно, потерять легче. Нынешний период доминирования людей с высшим, но без среднего образования, не очень благоволит Личностям.

Геоморфолог, палеогеограф, д.г.н. (1964). В Институте в 1931–1993 гг.

Окончив в 1931 г. Ленинградский государственный университет по специальности «геоморфология», Александра Семеновна была зачислена в штат Геоморфологического института АН СССР, и до самой кончины наш Институт, преобразованный сначала в Институт физической географии, а затем в Институт географии, навсегда стал ее родным домом.

Обширны были научные интересы Александры Семеновны. Еще будучи студенткой она опубликовала две работы, в том числе совместно с Б. А. Федоровичем «Субаэральная дельта Мургаба» – об одной из интереснейших аллювиально-дельтовых равнин Средней Азии.

В 1934 г. в связи с проектом пропуска амударьинских вод по Узбою для орошения земель юго-западного Туркменистана А. С. Кесь провела детальные исследования долины Узбоя и Сарыкамышской впадины. Экспедиция продолжалась более трех месяцев на верховых лошадях и в сопровождении каравана верблюдов. Полученный материал был положен в основу монографии «Русло Узбоя и его генезис». За эту работу А. С. Кесь была награждена грамотой ЦК ВЛКСМ и получила вторую премию на Всесоюзном конкурсе молодых ученых.

В 1935 г. она получила ученую степень кандидата географических наук по совокупности работ. В 1939 г. А. С. Кесь переключилась на работы по изучению эрозии. Это была важная и актуальная задача, так как смыв почв и рост оврагов губили поля, нанося огромный ущерб народному хозяйству. Итоги этих работ послужили основой для составления геоморфологических карт и систематизации эрозионных форм рельефа на территории от Чувашии на севере до Прикаспийской низменности на юге.

Рисунок А. Д. Арманда.

В годы Великой Отечественной войны в Институте была организована комплексная группа во главе с И. П. Герасимовым по составлению специальных военно-географических карт и описаний для нужд фронта. А. С. Кесь и Б. А. Федорович принимали в ней активное участие.

В 1950 г. началось проектирование Главного Туркменского канала, и Академия наук СССР организовала крупную комплексную Арало-Каспийскую экспедицию. В ее состав вошла и А. С. Кесь, продолжавшая исследования на Узбое, на территории Сарыкамышской впадины и древних дельт Амударьи.

С начала 50-х годов А. С. Кесь связала на долгие годы свои работы с археологами Хорезмской экспедиции Института этнографии АН СССР, работавшей под руководством чл. – корр. АН СССР С. П. Толстова в этих же районах Средней Азии. Институт этнографии АН СССР проводил большие археологические, исторические и этнографические исследования Хорезма, земель древнего орошения в старой, ныне мертвой, дельте Амударьи и в Сарыкамышской впадине, где хорошо сохранились следы средневековых поселений и оросительная сеть на безжизненных в настоящее время пашнях.

Участие в этих работах А. С. Кесь помогло этнографам нагляднее представить палеогеографическую обстановку жизни древних культур. Итогом работ стала коллективная монография «Низовья Амударьи, Сарыкамыш, Узбой – история формирования и заселения», история развития рельефа и орошаемого земледелия в этих районах, начиная с древнейших времен. Книга вышла в 1960 г. в соавторстве с С. П. Толстовым, М. А. Итиной и Т. А. Жданко. Позднее комплексными археолого-палеогеографическими исследованиями были охвачены и низовья Сырдарьи.

В течение ряда лет я вместе с Александрой Семеновной принимала участие в работах Хорезмской экспедиции. Это была для меня школа полевых исследований. Я впервые оказалась в пустыне и с большим интересом работала с А.С., которая уделяла мне много внимания. Она любила пустыню и прививала эту любовь и мне.

Заседание дирекции, конец 1940-х годов. А. С. Кесь в первом ряду слева, справа А. А. Григорьев. Во втором ряду слева направо: А. И. Дворядкин, Д. М. Колосов, Э. М. Мурзаев.

Однажды она заметила, что утром во время завтрака я мало пью, только чашку кофе. Посоветовала больше пить чая и не брать с собой в маршрут фляжку с водой. Работали мы тогда в Кызылкумах. День выдался очень жаркий + 46 °С в тени. Нам предстояло с Александрой Семеновной пересечь несколько песчаных гряд, высота которых достигала 20 м. Впереди шла Александра Семеновна, я плелась за ней. Фляжку с водой я, конечно, с собой взяла. Как только А.С. бодро спускалась вниз в межгрядовое понижение, я делала несколько глотков воды. Когда вода закончилась, я поняла, что могу погибнуть. Сил не было, мой язык распух и прилип к нёбу. Какое-то время я терпела. Было очень стыдно, но пришлось признаться А.С. в своем бессилии. Ведь эта очень волевая женщина была намного старше. Когда она увидела меня, даже испугалась и сразу же посоветовала вернуться в лагерь – хорошо, что он был внизу, в котловине, недалеко. Меня облили водой и дали выпить целый чайник.

Это был урок, который больше никогда в моей «пустынной» жизни не повторился.

В Хорезмской экспедиции работало много талантливых людей. Вечерами после работы пели песни, рассказывали анекдоты, читали и сочиняли стихи и даже целые поэмы. Очень часто сюда приезжал и работал с археологами поэт Валентин Берестов. Он много и интересно рассказывал, читал стихи.

В коллективе Хорезмской экспедиции Александра Семеновна была в центре внимания – умная, серьезная, внимательная, тактичная. О ней сочинили шуточную легенду: как однажды Кесь пришла на скважину и встретила там Киса – камышового кота. От неожиданности и в то же время с любопытством они рассматривали и изучали какое-то время друг друга, а потом мирно разошлись.

Скважины в пустыне – это отрада людям. Можно вымыться, освежиться и даже постирать, хотя скважина с пресной водой – редкость. Как правило, вода в них соленая или горько-соленая. В экспедиции всегда имелся во флягах запас пресной воды и Александра Семеновна неоднократно «добывала» у начальника экспедиции полведра воды. Это было радостью. Тогда мы шли с ней за барханы и мыли друг друга – каждой хватало двух кружек: одна на мытье головы и вторая на все остальное.

Однажды мы остановились на берегу оз. Сарыкамыш. Сразу же появились две лодки с добрыми и гостеприимными рыбаками, которые, узнав, что мы из Москвы, подарили нам очень много разной рыбы. Мы долго чистили и жарили ее. Нажарили с А.С. целый большой таз. До сих пор я вспоминаю, с каким удовольствием она ела свое любимое блюдо.

В 1956 г. среднеазиатские работы временно прервались вследствие переключения А. С. Кесь на изучение лёссовой провинции Китая по приглашению АН Китайской Народной Республики. Эти работы продолжались три года. Научным результатом стала разработка вопросов строения и генезиса лёссовых отложений. Эти материалы вошли в состав докторской монографии А. С. Кесь «Лёссово-красноглинистая формация и лёссовый рельеф», успешно защищенной в ИГАНе в 1964 г.

Начиная с 1961 г., А. С. Кесь участвовала в работах Лёссовой комиссии ИНКВА (Международного союза по изучению четвертичного периода). Это дало ей возможность познакомиться с лёссовыми отложениями других стран: США, Новой Зеландии и некоторых европейских – Болгарии, Румынии, Югославии, Польши, ФРГ, где она выступала с докладами и достойно представляла нашу геоморфологию.

После завершения работ в бассейне р. Хуанхэ А. С. Кесь вновь возвратилась к среднеазиатской тематике, к палеогеографии Турана, к проблеме Арала, который все больше и больше интересовал ее в связи со стремительным падением уровня. В 1980 г. в издательстве «Наука» вышла ее книга «История заселения и древнее орошение Юго-Западной Туркмении» (в соавторстве с В. П. Костюченко и Г. Н. Лисициной).

В последние годы Александра Семеновна в качестве научного руководителя участвовала в работах по заданию Госкомитета СССР по науке и технике по проблеме перераспределения речного стока сибирских рек и по прогнозу изменений природных условий Средней Азии. В круг интересов А. С. Кесь входили также вопросы опустынивания Приаралья и снижения уровня Аральского моря вследствие использования вод Амударьи и Сырдарьи на орошаемое земледелие. Таким образом, вся научная деятельность А. С. Кесь всегда была направлена на решение важнейших народно-хозяйственных задач.

Александра Семеновна была очень скромным, трудолюбивым человеком, готовым всегда помочь другим. Строгая, серьезная, деловая – она неизменно пользовалась доверием сотрудников. Неоднократно избиралась секретарем и членом Партбюро, многие годы возглавляла Народный контроль Института. За свою деятельность А. С. Кесь была награждена двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом «Знак почёта» и многими медалями.

От редактора-составителя.

Характер Александры Семеновны лаконично, но точно очерчен в последнем абзаце этого очерка всего тремя словами – «строгая, серьезная, деловая», еще лаконичнее и не менее выразительно отображают его два слова, с которыми Борис Александрович Федорович обычно дома обращался к своей жене. Студентом-дипломником мне приходилось бывать у Б.А. в его рабочем кабинете, где мы иногда задерживались дольше положенного времени. Тогда Александра Семеновна, молча, появлялась в дверях. Тут-то и звучали слова Б.А: «Слушаюсь, мой капитан».

Да, авторитет и облик Александры Семеновны были таковы, что к ее суждениям прислушивались и обычно не оспаривали их, вероятно, почти все коллеги. Но вот однажды, на заседании отдела физической географии я выступил с рецензией на работу нашей сотрудницы Л. С. Филиппович. Анализируя аэрофотоснимки, она постаралась показать, что полосчатый рисунок поверхности адыров Ферганы обусловлен эрозионными формами, а не эоловыми как полагала А.С. Я тогда осмелился заявить, что доказательств справедливости эоловой гипотезы в этом конкретном случае мало и аргументация А.С. не вполне убедительна. Не ожидавшая такого нахального выступления от «зеленого» стажера-исследователя А.С. не смогла сразу же как должно возразить мне. А спустя несколько часов, дожидаясь пока И. П. Герасимов примет меня в своем директорском кабинете, я услышал, как он утешал обычно уверенную в своей правоте знаменитую исследовательницу рельефа пустынь, жаловавшуюся на какого-то мальчишку. «Не огорчайтесь. Вы, безусловно, правы», – говорил ей директор. Стало быть, в характере Александры Семеновны были не только некоторые черты «железной леди», но, как и у большинства людей – уязвимость, потребность в доверии… Однако, в ее облике, действительно, угадывалось что-то капитанское, угадывалось и было ей к лицу.

Почвовед, географ, д.г.н. (1988). В Институте в 1978-2000.

Сейчас, через два года после смерти Феликса Ивановича, каждый из нас, его коллег, наверное, по-своему вспоминает об этом исключительном человеке. Но я уверен, что во многом оценки личности этого ученого и человека совпадут.

В конце 60-х – начале 70-х годов, начав заниматься геохимическими балансами ландшафтов, я впервые познакомился с работами Феликса Ивановича Козловского. Это был период повального увлечения математическими методами. Географы, почвоведы, биологи и геологи открыли для себя новый способ более объективного и четкого описания природных объектов и прогнозирования различных изменений природной среды. Именно в это время появилось большое количество работ, посвященных моделированию природных процессов и применению статистики для установления корреляционных отношений или же для разграничения, разделения различных природных объектов. И среди десятков книг и статей, посвященных математическим методам в науках о Земле, выделялись работы Феликса Ивановича Козловского. Выделялись своими свежими идеями и нетривиальным подходом, качеством обоснования и достоверностью исходных материалов. Я начал специально искать работы этого автора, и делал это в течение многих лет, задолго до личного знакомства, поскольку они давали импульс размышлениям и служили эталоном качества научной работы.

Рисунок уличного художника-портретист.

Скоро будут костер и ужин.

Я уверен, что и многим другим молодым, да и не только молодым исследователям в творческом плане значительно помогли работы Феликса Ивановича.

Я помню, что Виктор Абрамович Ковда, выдающийся советский почвовед, один из основателей изучения процессов соленакопления в ландшафтах и создатель научных основ мелиорации засоленных почв, считал работы Феликса Ивановича, особенно посвященные проблемам миграции солей и моделированию природных процессов, новаторскими, приводил их в пример и постоянно обращал на них внимание своих сотрудников и аспирантов.

В середине 80-х годов я пришел в Институт географии РАН и с этого момента мне посчастливилось работать вместе с Феликсом Ивановичем. Очень скоро я понял, что Феликс Иванович не только интереснейший ученый, но и один из тех людей, на которых держится Институт географии.

В любом коллективе, в том числе в Институте, каждая личность играет свою собственную особую роль. Один – генератор идей, другой – душа компании, третий – саркастический и блестящий оппонент, которого побаиваются и аспиранты, и сотрудники, и (во всяком случае, в душе) академики.

Обсуждение маршрута.

Феликс Иванович был в Институте эталоном – эталоном увлеченности наукой, эталоном честности, интеллигентности, эрудиции, скромности, принципиальности и доброжелательности. В очень немногих людях могут органично присутствовать эти, часто трудно совместимые, качества.

Мы все помним выступления Феликса Ивановича с докладами на Ученом совете, когда зал бывал полон, а присутствующие на заседании коллеги самых разных, подчас очень далеких от почвоведения направлений находили для себя много полезного в стройных методологических подходах выступающего. Мы помним заседания специализированных советов по присуждению ученых степеней, когда во время выступлений Феликса Ивановича стихал шум дебатов в зале, потому что эти выступления всегда были абсолютно принципиальны по существу, неизменно доброжелательны по форме и позволяли присутствующим гораздо более адекватно и справедливо оценить значение той или иной представленной работы.

Феликс Иванович был чрезвычайно скромным человеком. Я не могу вспомнить, чтобы за много лет совместной работы он говорил бы о себе и своих личных проблемах. Он не стремился к формальному признанию своих несомненных научных заслуг, но среди своих коллег – ученых – пользовался непререкаемым авторитетом, что гораздо более важно.

Я думаю, что Феликс Иванович был внутренне очень цельным человеком. Он определил для себя ряд жизненных принципов, которым неизменно следовал как в науке, так и в обыденной жизни. А поскольку эти принципы были светлыми и честными, то и в памяти всех знавших его людей он остается светлым и мудрым человеком.

Читатель, ранее знакомый с работами Ф. И. Козловского, сможет проследить развитие оригинальных научных идей, а молодой ученый, вступающий в науку, откроет для себя интереснейшего творческого ученого, идеи которого еще долгие годы будут стимулировать научные исследования в области географии и почвоведения.

Гидролог, гидрогеолог, д.г.н. (1945), чл. – корр. АН СССР(1969) и АН Туркменской ССР(1951). В Институте в 1948–1968 гг. Заслуженный деятель науки Туркменской ССР, вице-президент Международной ассоциации гидрологических наук (IАHS) и Международного союза гидрогеологов (IAH)

В. Н. Кунин родился в 1906 г. в Швейцарии. В годы советской власти в нашей стране было принято не афишировать свое «зарубежное» происхождение. Но Владимир Николаевич никогда не скрывал этого, а совершенное знание английского и французского языков, полученное в детстве и юности, позволили ему в дальнейшем широко общаться с зарубежными коллегами, выступать с докладами на многочисленных научных конференциях и симпозиумах, пропагандировать достижения отечественной науки. Владимир Николаевич Кунин был классическим географом широкого профиля. Круг его научных интересов охватывал геоморфологию и палеогеографию аридной зоны, геологию и гидрогеологию засушливых районов, тепловой и водный режимы, растительность и почвы пустынь, происхождение и закономерности распределения подземных и поверхностных вод, влияние поверхностного стока и атмосферных осадков на режим подземных вод, искусственное формирование линз пресных вод, научные принципы их эксплуатации, методики расчета, прогноза и регулирования подземного и поверхностного стока в пустыне и т. д.

В 1930 г. В. Н. Кунин окончил географический факультет ЛГУ, но еще будучи студентом, принимал деятельное участие в изучении пустынь как научный сотрудник Пустынной станции Репетек и Каракумской экспедиции АН СССР.

Окончив в 1935 г. аспирантуру Государственного гидрологического института в Ленинграде, Владимир Николаевич целиком посвятил себя исследованиям засушливых территорий Азии. Старший специалист Гидрометслужбы Туркмении, инженер-гидрогеолог Ашхабадской геологической партии, консультант Туркменского геологического управления, заведующий отделом Туркменского филиала АН СССР, научный руководитель Карабогазской экспедиции АН Туркменской ССР – вот далеко не полный перечень деятельности В. Н. Кунина, направленной на изучение пустынь. Этими же вопросами Владимир Николаевич одновременно занимался в Институте географии АН СССР, которому он отдал около 25 лет своей жизни.

В. Н. Кунин

Личное участие в экспедициях, непосредственное руководство комплексными физико-географическими и гидрогеологическими исследованиями, проводимыми в Туркмении, Средней и Восточной Азии, позволили Владимиру Николаевичу собрать обширнейший научный материал, который лег в основу его кандидатской диссертации «Современные эоловые формы Юго-Восточных Каракумов», а затем и докторской – «Подземные воды Каракумов». В 1951 г. В. Н. Кунин был избран членом-корреспондентом АН Туркменской ССР, а в 1969 г. – Академии наук СССР. Ему было присвоено почетное звание «Заслуженный деятель науки Туркменской ССР».

Научная деятельность многих лет жизни В. Н. Кунина была направлена на решение современных проблем гидрогеологии. Он по праву считается одним из основоположников учения о подземных водах пустынь. Результаты многолетних исследований В. Н. Кунина представлены в его многочисленных научных статьях и обобщены в монографиях «Очерки природы Каракумов» (1955), «Местные воды пустынь и вопросы их использования» (1959), «Временный поверхностный сток и искусственное формирование грунтовых вод в пустыне» (1960), «Линзы пресных вод пустынь. Методы исследования, оценки ресурсов и эксплуатации» (1963). Несмотря на то, что со времени публикации этих монографий прошло почти полвека, они не потеряли свою актуальность и широко используются в научной и практической деятельности гидрогеологами и гидрологами, занимающимися изучением перспектив использования водных ресурсов пустынь.

Владимир Николаевич всегда блестяще сочетал теорию с практикой, фундаментальные научные исследования с прикладными проблемами, решения которых безотлагательно требовало водное хозяйство.

Освоение водно-земельных ресурсов Каракумов и Прибалхашья, Копетдага, трасс Главного Туркменского и Каракумского каналов, Красноводска и залива Кара-Богаз-Гол было бы невозможно без гидрогеологических исследований, проводимых в этих районах под руководством и при непосредственном участии В. Н. Кунина. Результаты этих исследований позволили снабдить водой промышленные и скотоводческие районы, оросить высохшую землю, наладить освоение минеральных ресурсов.

Эти же исследования легли в основу развернутой программы преобразования пустынь, для выполнения которой по инициативе В. Н. Кунина в Туркмении был создан Институт пустынь, ставший в то время Всесоюзным центром по изучению засушливых территорий.

В своей деятельности Владимир Николаевич уделял большое внимание защите водных ресурсов от загрязнения и истощения и постоянно искал пути рационального решения проблемы охраны водных ресурсов. Он отстаивал мнение, что одним из основных путей защиты водоема от загрязнения является комплексное безотходное производство. Он доказывал необходимость создания единой системы борьбы с загрязнением природных вод и разработки автоматических систем контроля и управления их качеством.

По инициативе Владимира Николаевича была организована координация исследований Каспийского моря, задачей которых была разработка научных основ управления режимом Каспия в условиях комплексного использования водных ресурсов его бассейна.

Вместе со своими коллегами и единомышленниками, ведущими учеными страны, А. Н. Вознесенским, Г. Н. Калининым, Б. И. Куделиным, В. Н. Кунин был одним из организаторов, а затем и директором Института водных проблем, впервые созданного в Академии наук с целью комплексного изучения ресурсов поверхностных и подземных вод. В настоящее время этот институт является крупнейшим научным центром страны по разработке принципов и методов изучения, использования, охраны и управления водами суши, включая прогнозирование перспектив использования пресных вод для водоснабжения населения и орошения.

Обширной и многогранной была международная деятельность Владимира Николаевича. Он много внимания уделял развитию международных научных связей, поддерживал контакты с крупнейшими учеными мира, был вице-президентом Международной ассоциации гидрологических наук. Он читал лекции в Австралии, Англии, Аргентине, Болгарии, Германии, Дании, Индии, Иране, Китае, Ливии, Норвегии, Польше, США, Тунисе, Турции, Франции, Чехословакии, Чили, Швейцарии, Швеции.

В шестидесятых годах В. Н. Кунин был официальным представителем СССР в «Научной программе ЮНЕСКО по изучению аридной зоны», членом Бюро Научного комитета по проблемам окружающей среды Международного совета научных союзов.

Работая в начале семидесятых годов старшим научным советником Секретариата Организации Объединенных Наций, Владимир Николаевич Кунин приложил много сил для укрепления международного сотрудничества в области охраны окружающей среды.

В. Н. Кунин всегда плодотворно сочетал научную деятельность с большой научно-организационной и педагогической работой; он подготовил большую школу ученых – гидрогеологов и географов.

В. Н. Кунин был главным редактором журнала «Водные ресурсы», редактором многих изданий, касающихся различных аспектов изучения и использования водных ресурсов, часто выступал в печати по актуальным проблемам современности, был членом бюро Отделения океанологии, физики атмосферы и географии АН СССР.

Я навсегда запомнил последнюю встречу с Владимиром Николаевичем. За несколько дней до его кончины я приехал навестить его в больницу Академии наук. Будучи уже неизлечимо больным и прекрасно понимая это, Владимир Николаевич сразу же отверг мои вопросы о его самочувствии и заговорил о научных проблемах и планах развития Института водных проблем. Очень жаль, что у меня тогда не было с собой магнитофона, – это была речь ученого, устремленная в будущее, человека, который, уходя из жизни, думает и беспокоится о развитии науки и судьбах своих коллег и учеников.

Несмотря на разницу в возрасте у меня в течение ряда лет были добрые товарищеские отношения с Владимиром Николаевичем. Я неоднократно бывал в его доме. Удивлял его кабинет в квартире: обои на стенах не были видны, сплошные стеллажи и полки с книгами на разных языках. Причем это были книги не только «по специальности», но и о музыке, живописи, архитектуре, художественная литература. Владимир Николаевич мгновенно ориентировался в этом море книг – он сразу же доставал с полки ту книгу, о которой шла речь.

Экономикогеограф, д.г.н. (1991).

В Институте в 1960–1966, 1980–2006 гг., зав. лабораторией географии мирового развития (1988–2006)

Юлий Григорьевич Липец остался в нашей памяти как прекраснейший человек – добрый, мягкий, абсолютно бескорыстный, всегда стремящийся всем помочь, с невероятной щедростью тративший силы и время на общественные дела. И как выдающийся ученый, чьи идеи не получили еще должного резонанса из-за исключительной скромности Юлия Григорьевича, не позволявшей пропагандировать их с достаточной настойчивостью.

Талант всегда многогранен. Юлий Григорьевич начинал научную деятельность как африканист, его первая книга была посвящена странам Юго-Восточной Африки (1968). После «африканского» периода (работа редактором в Географгизе в 1954–1960 гг., затем в ИГ АН СССР, где в 1963 г. была защищена кандидатская диссертация) Юлий Григорьевич пятнадцать лет проработал в Центральном экономико-математическом институте (ЦЭМИ) АН СССР (1966–1980 гг.), где занимался вопросами системного моделирования, сохранив, впрочем, интерес к Африке до конца жизни. Именно как «модельер», один из создателей первой отечественной модели мировой динамики, своего рода «советский Форрестер», Юлий Григорьевич приобрел заслуженный авторитет в научных кругах. Работа в ЦЭМИ способствовала тому, что он стал одним из первопроходцев количественной и теоретической революций в географии, которые в нашей стране протекали совсем не безболезненно, вызывая существенное противодействие наиболее консервативной (и весьма влиятельной) части научного сообщества. В 1962 г., совместно с Л. И. Василевским, В. М. Гохманом, И. М. Маергойзом и Ю. В. Медведковым, Юлий Григорьевич создал Семинар по новым методам исследований в экономической географии при Отделении экономической географии Московского филиала Географического общества СССР (МФГО). Отметим, что в 60–80-е годы ушедшего столетия жизнь в МФГО била ключом, календарный план заседаний представлял собой огромную простыню, он печатался тиражом более 2 тыс. экз. и рассылался всем московским членам Общества. А «Семинар Гохмана» был одним из самых активных подразделений и проводил заседания 1–2 раза в месяц.

Ю. Г. Липец.

Юлий Григорьевич был причастен к изданию многих прекрасных книг, в т. ч. и переводных, существенно повлиявших на интеллектуальный климат в географии времен количественной и теоретической революций. Он был переводчиком вышедших в издательстве «Прогресс» книг «Методы регионального анализа» У. Изарда (1966) и «Пространственный анализ в экономической географии» П. Хаггета (1968), на которых училось не одно поколение географов. Нельзя не отметить и исключительную преданность Юлия Григорьевича делу научной информации в географии. Выпуск тетради «Теоретические и общие вопросы географии» в реферативном журнале «География» он принял в 1970 г. от уехавшего работать в Женеву Ю. В. Медведкова, и продолжал нести, точнее, волочить эту нелегкую ношу даже после распада системы научно-технической информации в стране, когда все без исключения референты отказались от работы, и Юлию Григорьевичу приходилось самому писать хотя бы краткие рефераты на все реферируемые источники за совершенно ничтожное вознаграждение.

С 1980 г. Юлий Григорьевич работал в ИГ АН СССР, возглавив в 1986 г. одно из подразделений Института после кончины В. М. Гохмана, для которого был правой рукой и надежной опорой. В 1990 г. он защитил докторскую диссертацию. В эти годы Юлий Григорьевич продолжал уделять исключительное внимание теоретическим проблемам географической науки, активно участвуя во всевозможных совещаниях и семинарах, а часто и организуя их. Уже в конце 70-х гг. он деятельно участвовал в установлении первых контактов с философами, которые мы налаживали с целью привлечь их к разработке методологических проблем географии. В 1983 г. он принял активное участие в организации Комитета по методологическим проблемам географии при Президиуме ГО СССР, в который вошли 20 географов и 9 философов, проявлявших интерес к нашей науке. Комитет проводил сессии, посвященные обсуждению определенных проблем методологии географии 1–2 раза в год в различных городах СССР, и закончил свое существование вместе с его распадом – последняя сессия состоялась в 1991 г. в Алуште.

Некоторые принципиально важные теоретические положения были сформулированы Юлием Григорьевичем в докладе на конференции в Обнинске в сентябре 1978 г. В последующие годы они частично воспроизводились в других его публичных выступлениях. В этом докладе он выступил не только как глубокий теоретик, но и как методолог географии: «Единство науки требует преодоления естественной асинхронности развития отдельных отраслей знания; иначе сложившиеся диспропорции могут исказить объективную научную картину реального мира, что неизбежно отразится и на практической деятельности людей. Конкретным примером таких диспропорций служит история изучения проблем взаимодействия природы и общества и экологии человека. Одним из факторов, приведших к отставанию научного знания в экологии, явилось общее отставание научного синтеза и синтезирующих наук. Поэтому, на наш взгляд, полезно попытаться выделить основные, самые общие причины этого отставания на примере одной из синтетических наук. География – одна из древнейших наук такого плана, и не случайно, столь злободневные сейчас экологические проблемы долгое время обсуждались в географических кругах, и был даже выдвинут тезис, что география и есть «экология человека» (Barrows, 1925)»[37].

Далее было выдвинуто очень важное и не получившее должного распространения и развития положение об апориях географии: «Согласно наиболее распространенному мнению, причиной отставания географии был и остается ее характер как описательной науки (по известной дихотомии идеографические – номотетические науки). На наш взгляд, и ранее это деление относилось к методическим особенностям географии; ныне при развитии общей теории систем и широком использовании системной ориентации в географии, создании новых средств сбора, хранения и обработки массовой информации и создания геоинформационных систем, «описание» стало одной из стадий географического анализа и не может претендовать на роль обобщенной характеристики науки или стать серьезной методологической трудностью – «апорией» на пути развития географии. Реальные апории современной географии определяются более глубокими свойствами изучаемых ею явлений и характером самой науки. В первом приближении можно выделить 3 апории: 1) единство географии; 2) хорология, или пространственный анализ, и география; 3) уникальность и типичность в географии»[38].

Не имея возможности донести до читателя мысли Юлия Григорьевича обо всех трех апориях, остановимся хотя бы на последней: «Третья апория связана с географическим преломлением общенаучной проблемы множественности и единичности, которая нашла отражение в дискуссиях о типичности и уникальности объектов, изучаемых в географических науках… Наиболее логичным представляется использование уже сложившегося в методике географии сочетания индивидуального и типологического подходов – анализа тренда и остатков регрессии – на языке математической статистики. Однако проблема осложняется тем, что по мере подъема по ступеням пространственной иерархии число объектов резко сокращается, и на высших ступенях мы приближаемся к единичному объекту: глобальной системе. К такого рода объектам уже не применимы стандартные процедуры научного анализа, и нам приходится действовать односторонне: изучать систему на базе взаимодействия ее составных частей. Поэтому столь ценны для науки первые данные по сравнительной планетологии, однако человечество пока еще остается уникальным объектом изучения и географии и всей науки. В заключение отметим, что в сравнении с апориями в математике и логике апории современной географии, на наш взгляд, связаны, прежде всего, с противоречиями нашего знания, что, возможно, облегчит их преодоление по мере расширения и углубления научного знания в целом»[39].

Ю. Г. Липец и В. А. Пуляркин (справа). Рязань, 2000 г.

«Болевые точки» были не только обозначены с исключительной четкостью. Были предложены многообещающие пути дальнейшего развития, в основе которого должна лежать рефлексия над теоретическими трудностями. Этой рефлексии крайне не хватает и сейчас. По прошествии героической революционной эпохи мы, увы, опять стали сильнее грешить «теоретической беззаботностью» по А. А. Борзову, и расплачиваемся за нее отсутствием заметного прогресса в развитии нашей науки, преобладанием частных результатов, не находящих естественного места в рамках стройных концепций. Отсутствие утопического проекта в современном обществе, стимулирующего стремление к совершенству («перфекционизм» стал словом презрительным), приводит к постыдному измельчанию всей интеллектуальной продукции, будь то литература или искусство, философия или наука, идеология или теология. Мы стремились вышвырнуть утопию вон, поскольку воспринимали ее как надувательство, как средство интеллектуального порабощения тоталитарным режимом. Между тем Ю. Хабермас, которого даже при крайней антипатии нельзя записать в лагерь фундаменталистов, сказал коротко и веско: «Когда высыхают утопические оазисы, ширится пустыня банальности и беспомощности»[40]. В осознании злободневности, по Хабермасу, историческое мышление неразрывно связано с утопическим.

Для Юлия Григорьевича были одинаково характерны и широта исторического мышления, и упорное стремление заглянуть за горизонт. Он пытался осмыслить происходящее именно как область соприкосновения прошлого и будущего и говорил с глубокой озабоченностью о возрастающей нестабильности мировой финансовой системы или о прогрессирующем отставании Черной Африки. Как-то более двадцати лет назад во время одной из прогулок в Сокольниках, которые мы с Юлием Григорьевичем предпринимали время от времени для обсуждения научных проблем, он поставил на обсуждение вопрос о том, почему же все-таки возможна плановая экономика, несмотря на всю ее противоестественность. Нас обоих вдохновлял бытовавший тогда среди американских экономистов афоризм: «Плановая экономика – как говорящая лошадь. Странно, прежде всего, то, что она существует». Именно в причины ее существования мы пытались проникнуть. Безо всякого, впрочем, успеха. Но если я таких отважных попыток никогда больше не предпринимал, то Юлий Григорьевич продолжал работать над этой проблемой в обычной своей спокойной и методичной манере, причем, как выяснилось через много лет, весьма плодотворно.

Результатом его размышлений стало представление о существовании двух равновесных систем цен предложения (СЦП) – низкой и высокой, а также различных вариантов неравновесных систем. Для низкой СЦП характерна низкая стоимость всех ресурсов, включая человеческие, товаров и услуг, для высокой СЦП – наоборот. Именно переход от низкой СЦП к высокой должен привести к переходу от бедности социалистического общества к богатству высокоразвитых стран. «До 1920-х гг. во всех странах мира уровень СЦП характеризовался различными степенями неравновесия. Низкая оплата массовых профессий в промышленности, сельском хозяйстве и на транспорте, а также в сфере услуг была повсеместной и послужила важным обоснованием многих теоретических построений, в частности марксовой теории классовой борьбы. В 1920–1930-х гг. две системы цен предложения с относительным равновесием начали формироваться в глобальном масштабе.

Первая была основана на высоких ценах на труд, товары и услуги – система цен высокого уровня; вторая, соответственно, на низких ценах на труд, товары и услуги – система цен низкого уровня. В 2005 году исполнилось 90 лет со времени зарождения СЦП высокого уровня. В 1913 г. на заводах Г. Форда средняя текучесть рабочей силы составляла 31,9 % в месяц. С 1915 г. был установлен уровень минимальной оплаты труда – 5 долл/день и текучесть снизилась до 1,4 %»[41].

«Очень важно, что формирование высокой СЦП происходило в благоприятной теоретической среде – теории предельной полезности, согласно которой стоимостные и ценовые характеристики присущи в равной мере всему спектру товаров и услуг (включая третичный и четвертичный сектора) и, что особенно существенно, на все природные ресурсы, начиная с земли и воды» – подчеркивал Юлий Григорьевич. В дальнейшем высокая СЦП стала важным фактором формирования «государства всеобщего благосостояния» и ныне присуща всем странам т. н. «золотого миллиарда» или «Первого мира».

«Формирование низкой системы цен предложения, при которой также, впервые в экономической жизни, наблюдалось относительное равновесие между оплатой труда и ценами на основные товары и усЛУГИ, произошло в конце 1920 – начале 1930 гг. в СССР в ходе процессов индустриализации и коллективизации, а также банковской реформы 1930-х гг. Основными условиями ее формирования стали всеобъемлющее планирование хозяйства, монополия внешней торговли и ликвидация частного предпринимательства в промышленности и торговле, неконвертируемость рубля (с конца 1926 г. прекратился обмен червонцев на зарубежную валюту, прежде всего – на немецкие марки) и полностью автономная кредитно-инвестиционная система. При данной системе цены на товары и услуги формировались не децентрализовано, в ходе анализа спроса и принятия корпоративных решений, а центральными органами Госпланом и Госкомцен. Эти цены, при обычном дефиците как товаров, так и услуг и их невысоком качестве (Корнаи, 1990), устанавливались исходя из уровней оплаты труда, даже на импортные товары. Они держались принципиально низкими на «социальные» товары, например, хлеб и коммунальные услуги, включая энергию. Большая часть жилого фонда в городах распределялась бесплатно, равно как и услуги в области образования и здравоохранения. Цены на транспортные услуги и горючее оставались на низких уровнях в течение десятков лет. Так, железнодорожный билет из Москвы в Ленинград 40 лет стоил 10–12 руб., бензин 7,40 коп/литр и т. п., несмотря на рост реальной зарплаты с 50 до 220 р. в месяц»[42].

Переходный период Юлий Григорьевич понимал как переход от СЦП низкого уровня к СЦП высокого уровня. Этот переход еще далек от завершения и в странах – новых членах ЕС. Так, пятикратный разрыв в размерах средней зарплаты между Финляндией и Эстонией (соответственно 2500 и 500 долл.) сочетается с несравненно меньшей разницей в ценах на товары и услуги.

Юлий Григорьевич тщетно пытался донести свои идеи до реформаторов, в т. ч. Е. Т. Гайдара, с которым беседовал лично. Результатом этих контактов стал следующий теоретический вывод: «Наши реформаторы долго спорили, на чем строить. Одни говорили, что надо следовать рецептам Кейнса (совокупные расходы, базовые уравнения и т. д.). Другие, и это победило, – что нужно сделать упор на монетаристской теории, где основное уравнение выражено предложением денежного обмена. Эти оба уравнения конвергируют друг с другом, но не в этом дело. Дело в том, что и кейнсианский рецепт, и фридмановский рецепт работают, как показал не только наш опыт, но и опыт развивающихся стран, в условиях высокой системы цен. Вот там они могут работать, и те и другие рецепты. А в условиях неравновесной системы цен, заниженной оплаты труда, эти базовые положения уравнения кейнсианской и фридмановской теорий работают в крайне извращенном виде»[43]. По мнению Юлия Григорьевича, предварительные, сугубо экспертные оценки позволяют предполагать, что искомые показатели нижнего порога должны лежать в диапазоне 800–900 долл. в месяц по оплате труда. Однако эти показатели требуют корректировки с учетом различий в покупательной способности валют, которые очень заметно проявляются, прежде всего, в странах с низкой и неравновесной СЦП, что особенно четко отражено в подсчетах ВВП по паритетам покупательной способности для Китая, Индии, России и ряда других стран. Для нашей страны моделирование динамики СЦП крайне осложнено глубокой дифференциацией ценового пространства и высокой долей неформальной экономики.

Юлий Григорьевич не жалел сил в попытках разобраться в развитии мирового хозяйства и как исследователь, и как организатор науки. Он опубликовал в соавторстве с В. А. Пуляркиным и С. Б. Шлихтером прекрасное пособие для вузов «География мирового хозяйства» (М.: Владос, 1999). Широта и ответственность темы заставили авторов проявить скромность в выборе жанра, но, будучи написанной весьма доступно, эта очень богатая идеями и фактическими данными книга явно рассчитана не только на студентов. Впрочем, авторы не остановились на достигнутом, и под их общей редакцией вышла коллективная монография «Экономическая география мирового развития. ХХ век» (СПб.: Алетейя, 2003), вероятно, лучшее произведение этого рода за последнее десятилетие. В последние месяцы жизни Юлий Григорьевич напряженно редактировал новый русский перевод классической книги А. Лёша[44], который должен выйти в издательстве «Наука» в наступившем году. Особенно велика роль Юлия Григорьевича как «организатора и вдохновителя» ежегодных конференций экономикогеографов и региональных экономистов, ставших традиционным форумом для обсуждения проблем регионального развития. С 1983 г. эти конференции проходили в качестве сессий Совета АН СССР по региональным системам, которым руководил А. Г. Аганбегян, с 1995 г. эти сессии стала проводить Международная академия регионального развития и сотрудничества, руководимая А. Г. Гранбергом. Ю.Г. до последних дней жизни энергично готовил очередную сессию, посвященную проблеме «Унаследованные территориальные структуры в социально-экономическом развитии», которая, по его замыслам, должна была состояться в Кирове в начале июня 2007 г…

Катастрофическое снижение интеллектуального уровня, равно как и отсутствие вдохновляющего проекта будущего – всего лишь симптомы крайне тяжелой болезни, порожденной глубочайшими трансформационными процессами в современном обществе. И постиндустриальная трансформация, и даже «демографическая революция» – лишь отдельные аспекты этого мощнейшего тектонического сдвига. Подобно сильному землетрясению, уничтожающему целые массивы материальной культуры, этот социальный катаклизм уничтожает исключительно важную часть духовной культуры, а именно рационализм, цитаделью которого остается наука, сама все больше напоминающая тонущий корабль. На смену ученым приходят менеджеры, мышление которых не может не быть примитивным, ибо примитивность – оборотная сторона его эффективности. Менеджер не может мыслить неисчислимыми категориями, он подобен офицеру, ставящему задачу, либо получающему ее. Но офицера естественно видеть во главе роты или дивизии, менеджера – во главе фирмы или корпорации, но не во главе кафедры или лаборатории, университета или НИИ. Между тем организация духовного производства по образу и подобию материального (в смысле материальной заинтересованности) – свершившийся факт, с которым уже давно все смирились.

Вместе с наукой из мира уходит и идеология. Подобно тому, как манипулирование социальными процессами все больше вытесняется манипулированием общественным сознанием, предъявляющим спрос на PR, а не на социальную теорию, всегда отстающую от социальной практики, в международных отношениях идеология оказалось полностью вытесненной геополитикой. Фундаментальные представления о правах человека, политических свободах и демократии оказались низведенными до средства решения сугубо прагматических политических (или даже экономических) задач. Нас действительно ждет новое средневековье, с мобильниками, ноутбуками и еще более современными техническими новинками, распространяющимися со скоростью, о которой еще недавно нельзя было даже мечтать. Ведь идеологический вакуум уже начинают заполнять какие угодно лжеучения и даже самые почтенные мировые религии приобретают претензии, от которых берет оторопь. Яркий тому пример – энергичная борьба высших иерархов РПЦ против преподавания в средней школе научных представлений о происхождении человека и даже «обезьяний процесс», только уже не в 1925 г. в захолустном городишке в Теннесси, а в 2006 г. в блистательном Санкт-Петербурге.

Юлий Григорьевич преданно служил делу разума и просвещения, защищая от наваждений времени, прежде всего, свой собственный ум и в мягкой ненавязчивой форме помогая другим умам. Он мастерски умел слушать всех и всё, никого и ничего не принимая всерьез, если это с очевидностью противоречило доводам Разума. Он часто говорил в частных беседах, что концепция устойчивого развития – это гениальное изобретение чиновников, позволяющее подбирать ключи к любым сейфам с деньгами. Он ни в грош не ставил и отечественные рассуждения об энергетической сверхдержаве, и зарубежные – о газовом шантаже, поскольку смотрел без особого оптимизма как на перспективы отечественного ТЭКа, так и на добросовестность наших западных партнеров. У него в равной степени не вызывали восхищения и уровень исследований в ВШЭ, и уровень подготовки в американских университетах, поскольку и с тем, и с другим он был знаком на собственном опыте. У него был очень широкий и разнородный круг общения, но он никогда не принадлежал ни к каким тусовкам и вряд ли любил само это слово. С его уходом сократилось пространство, освещавшееся «естественным светом разума». Этого света и далее будет становиться все меньше и меньше, и если нам не удастся передать социальную эстафету тем поколениям, которые идут за нами, мир будет все глубже погружаться во тьму.

Гидролог, д.г.н. (1942), профессор (1947).

В Институте в 1954–1989 гг., зав. отделом гидрологии (1962–1988)

Марк Исаакович Львович – один из самых известных гидрологов в нашей стране и в мире, автор 25 книг и почти 500 статей, посвященных широкому кругу гидрологических проблем. Многие из его работ переведены на английский, французский, китайский, японский, польский и другие языки. Особенно широкий резонанс в научном мире получили его исследования по классификации рек земного шара, мировому водному балансу, оценке антропогенного воздействия на водные ресурсы и обоснованию путей их наиболее рационального использования и охраны. Им была создана своя географо-гидрологическая школа. Под его руководством стали кандидатами и докторами наук свыше 50 гидрологов СССР, Болгарии, Вьетнама, КНР, Кубы, Польши, Румынии, Югославии, Кении и других стран.

М. И. Львович.

В течение ряда лет М. И. Львович был действительным членом постоянной комиссии Международной программы Международного географического союза, президентом Международной комиссии поверхностных вод, членом бюро Международной ассоциации гидрологических наук и соредактором бюллетеня этой ассоциации, членом Болгарского и Сербского географических обществ. Он входил в состав многих Ученых советов, комиссий, редколлегий, в т. ч. «Известий АН СССР. Серия географическая», журнала «Водные ресурсы».

М.И. награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Красной Звезды, болгарским орденом Кирилла и Мефодия I степени, многими медалями. М. И. Львовичу и его работам посвящена статья в Большой Российской Энциклопедии (2011, т.18, с. 193).

М. И. Львович родился в Запорожье 15 мая 1906 г. В 1924 г. он переехал в Ленинград, где совместил работу в Государственном гидрологическом институте (ГГИ) с учебой на географическом факультете ЛГУ. В ГГИ проработал до 1952 г., пройдя путь от лаборанта до заместителя директора по науке. Здесь же по совокупности выполненных работ в 1936 г. ему была присуждена ученая степень кандидата географических наук. В 1942 г. он защищает докторскую диссертацию. С 1947 г. – профессор.

М.И. одним из первых оценил значение полевых гидрологических исследований. В молодые годы он объездил с гидрологическими экспедициями многие районы СССР, в т. ч. Дальний Восток. Эти поездки, в частности, позволили ему выдвинуть опередившую свое время идею использования закономерностей гидравлических процессов для разведки россыпных месторождений золота. Еще в начале 30-х гг. им совместно с М. А. Великановым была опубликована статья, в которой излагалась программа создания в СССР сети воднобалансовых станций. Одна из первых таких станций была создана М.И. на Дальнем Востоке. В 1936 г. по его инициативе был организован широко известный воднобалансовый стационар на Валдае, а в 1948 г. – гидрометеорологическая обсерватория «Каменная степь». Позднее, уже уйдя из ГГИ и работая в Институте географии АН СССР, он организовал полевые воднобалансовые исследования в Заволжье, в Подмосковье, на юге Украины, в Курской области.

Велика роль М. И. Львовича в становлении в стране службы гидрологических прогнозов. В конце 30-х гг. ему была поручена организация Всесоюзной службы гидрологических прогнозов, координирующей деятельность отделов гидропрогнозов местных управлений Гидрометеослужбы.

В годы Великой Отечественной войны М.И. был одним из руководителей гидрологического обеспечения действующей армии. В 1943 г. он был назначен членом Военно-гидрометеорологической миссии СССР в США.

М.И. всегда интересовала глобально-гидрологическая тематика. В 1945 г. была опубликована его работа «Элементы водного режима рек земного шара», многие положения которой были апробированы еще в конце 1938 г. в исследовании «Опыт классификации рек СССР».

Широкий отклик в мире получила профилактическая концепция предотвращения качественного истощения водных ресурсов, предусматривающая всемерное ограничение сброса сточных вод в реки и водоемы, которую М.И. начал разрабатывать более полувека назад и обосновал прогнозно-гидрологическими расчетами для суши земного шара и отдельных его регионов. Значительное место этой концепции отведено в книгах «Мировые водные ресурсы и их будущее» (1974) и «Вода и жизнь» (1986). Последним глобально-гидрологическим исследованием стала коллективная монография «Современная интенсивность внутриконтинентальной эрозии суши земного шара» (1991), написанная под его руководством.

В научном творчестве М. И. Львовича наряду с глобальными широкое применение нашли региональные и зонально-ландшафтные подходы к исследованию водных ресурсов. Это стало возможным в результате развития географо-гидрологического метода В. Г. Глушкова, которого М.И. считал своим учителем и о котором он написал книгу. Марк Исаакович предложил шестикомпонентную систему уравнений водного баланса, которая позволила генетически более обоснованно по сравнению с традиционным трехчленным уравнением А. Пенка изучать закономерности круговорота воды. На основе шестикомпонентной системы уравнений водного баланса им и его учениками построены карты элементов водного баланса и выполнена балансовая оценка водных ресурсов мира, СССР, Русской равнины и других регионов.

М.И. может считаться одним из основоположников антропогенного направления в современной гидрологии. Большой вклад он внес в понимание гидрологической роли различных видов хозяйственной деятельности на водосборах (земледелия, лесного хозяйства, урбанизации территории и др.) Особенно тщательно эти вопросы были проработаны им в книге «Человек и воды» (1963).

С 1954 г. М. И. Львович начал работать в Институте географии АН СССР – после увольнения в 1952 г. из ГГИ в период гонения на космополитов и непродолжительной работы в Экспедиции полезащитного лесонасаждения Академии наук. В 1962–1986 гг. он возглавлял отдел гидрологии ИГАНа. В период работы в ИГАНе была выполнена большая часть его работ. Помимо указанных выше исследований в 70–80-е гг. в Институте географии под руководством М. И. Львовича было проведено изучение влияния территориального перераспределения водных ресурсов на окружающую среду, в результате чего были разработаны рекомендации по максимальному ослаблению отрицательных последствий отдельных проектов переброски стока и предложения по интенсификации водного хозяйства на местах. В частности, предложения по пересмотру географии земледелия, по созданию в горах Средней Азии системы водохранилищ ирригационного назначения с многолетним регулированием стока и по расчленению Аральского моря с целью частичного сохранения его экологического потенциала.

В 1989 г. М.И. по семейным обстоятельствам эмигрировал в США, где и умер 27 сентября 1998 г. в г. Сан-Хосе.

М.И. был чрезвычайно целеустремленным, работоспособным и организованным человеком. Того же он требовал от своих подчиненных. Во многом благодаря этим качествам возглавляемый им отдел гидрологии ИГАНа с числом сотрудников немногим более 20 человек на протяжении многих лет успешно конкурировал в воднобалансовых исследованиях с ГГИ, насчитывавшим по крайней мере в 100 раз большее число исследователей.

Любую работу М.И. начинал с разработки метода исследования. Недаром его любимым изречением были слова А. И. Герцена: «Метод есть эмбриология истины». В статьях и отчетах, напоминал он, необходимы четкая постановка задачи, методическая часть, логическое четкое изложение результатов исследования, выводы и рекомендации. Обаятельный с окружающими во внеслужебной обстановке, М.И. был весьма требователен, порой жесток ко всему, что относилось к работе, ее качеству, срокам выполнения. Ему был присущ в целом авторитарный стиль управления, хотя и в весьма интеллигентной манере. Он никогда не употреблял бранных слов, не был блюстителем строгой дисциплины. Обычно всеобщая явка на работу была обязательна лишь по вторникам и четвергам, да на всех заседаниях, когда выступал он сам или кто-то из сотрудников отдела. В присутственные дни все должны были отчитываться о проделанной за предшествующую неделю работе. Много внимания уделялось подготовке к предстоящим докладам, в частности, изготовлению иллюстрирующих их плакатов. Как-то он сказал мне, что главное – результат, а как и когда его получает сотрудник, не играет большой роли.

При этом М.И. весьма болезненно относился к инакомыслию в отношении своих идей и решений – мог нелицеприятно высказаться по этому поводу, долго помнил прегрешения, старался расстаться с совершившими их людьми. В этой связи ушли из отдела гидрологии ИГАНа или сильно испортили свои отношения с ним С. Л. Вендров, А. М. Грин, П. Ф. Идзон, Г. М. Черногаева и ряд других сотрудников. Немало недоброжелателей нажила его манера подчеркивания своего «я», упорного навязывания своего мнения, исходя из искренней убежденности, что он лучше других знает проблему. Помнится следующий эпизод. Дело было в кинотеатре «Новочеркасск», рядом со старым зданием Института водных проблем (ИВП) АН СССР. Там проходило Всесоюзное совещание по проблемам переброски стока. Выступал Г. В. Воропаев как директор ИВП – ведущей организации, отвечающей за научную разработку проблемы переброски стока. После его выступления к нему, очень довольному своим докладом, подошел М.И. и в присутствии большого числа людей сказал: «Григорий Васильевич! Что же Вы, готовя свое выступление, не посоветовались со мной? Я бы подсказал Вам главную идею решения проблемы. А так ваш доклад получился неудачным». Настроение Воропаева после этого резко упало.

В то же время М.И. очень ревностно защищал на разных уровнях своих учеников, друзей, последователей и нередко очень существенно помогал в жизни вне рамок научной деятельности.

Немалое влияние на отношения М.И. к коллегам оказывала его жена Фрида Аркадьевна, которая всегда была в курсе того, что делается в отделе гидрологии и в Институте географии. Ей, врачу по специальности, М.И., не обладавший крепким здоровьем, во многом обязан тем, что прожил почти 93 года. Она бдительно следила за его состоянием и при первых признаках недомогания старалась устроить его в академическую больницу или санаторий. Но при этом М.И. забирал с собой книги и рукописи и превращал больничную палату в служебный кабинет, где писались статьи и книги и решались производственные вопросы с приглашенными сотрудниками.

Добившись выдающихся результатов в своей научной деятельности, Марк Исаакович многое дал своим ученикам и, прежде всего, навыки научной работы, широкий кругозор как в области гидрологии, так и смежных наук, причем не только географических. Вспоминаю, как в одну из редких минут своих отвлечений от работы он очень увлеченно рассказывал мне о сусальном золоте, о том, как этим золотом покрывали фрагменты станции метро «Таганская» и что на это ушло 2 килограмма золота.

Полученные навыки и знания способствовали успешной карьере многих его учеников и последователей. Самое же главное, он научил многих из нас относиться к науке как к главному делу жизни.

Экономикогеограф, страновед, д.г.н. (1975), профессор, чл. – корр. Российской академии образования (1995). В Институте в 1955–1997 гг., зав. отделом географии зарубежных стран (1970–1986), дважды лауреат Государственной премии (1973, 1987)

Полтора десятилетия назад не стало Якова Григорьевича Машбица. Он скончался в день своего 69-летия. Болезни, которые ему досаждали в последнее время, казалось, отступили. Утром 15 сентября Яков Григорьевич принял поздравление от А. А. Величко, звонившего из-за города. Но вскоре почувствовал себя неважно. В сопровождении жены отправился в больницу, расположенную на той же улице, на которой он жил. А через три-четыре часа скончался. Остановилось сердце. Когда Наташа позвонила мне во второй половине дня и сказала буднично: «Яша умер», – чувствовалось, что она говорит, сама не осознав, что случилось.

Все, кто знал Яшу, дружил с ним, работал, привык общаться чуть ли не ежедневно, его не забывают. Он продолжает жить где-то рядом. Кажется, что придешь в Институт географии и встретишь его, беседующего с коллегами в коридоре, улыбающегося после очередной шутки. Или увидишь в библиотеке за просмотром свежих поступлений. Или будешь заседать на Диссертационном совете, на котором он обязательно выступит в поддержку соискателя.

В институте Я.Г. был опорной фигурой, авторитетным профессионалом-географом. Его мнение ценили Иннокентий Петрович Герасимов и Владимир Михайлович Котляков, коллеги из других отделов и лабораторий. Смысл жизни для него был в работе, в том, чтобы дело свое делать хорошо. И получалось у него всегда так, как надо.

Яша умел работать в коллективе. В редколлегии «Стран и народов», будучи заместителем главного редактора Ю. В. Бромлея, был инициативен, курируя географическую часть интересного издания, удостоенного в 1987 г. Государственной премии СССР. Подобная же роль генератора идей и куратора социально-экономических разделов была у него при создании Национального атласа Кубы, также удостоенного Государственной премии СССР (1973).

Вместе с Вениамином Максовичем Гохманом он создал основы проблемного страноведения – важного раздела социально-экономической географии. Эти разработки сыграли большую роль в подъеме, придании актуальности и свежести исследованиям стран мира. Много Яковом Григорьевичем сделано для развития столь значимого в географии направления как создание Национальных атласов разных стран (помимо кубинского еще монгольского и вьетнамского). Он поддержал идею создания «Географии для управленцев», разработал программу книги, беседовал с возможными авторами разделов. Книга не была написана. А жаль. То, что сейчас публикуется и делается по вопросам административно-территориального устройства, реформирования (по сути дела развала) Единой энергетической системы, приватизации предприятий, формирования агломераций, преодоления монопрофильности городов, расширения границ Москвы, – свидетельствует о дефиците географических знаний у лиц, принимающих решения. Осознаешь, как была бы полезна и необходима подобная книга. Государственная политика в области демографии, охраны окружающей среды, расселения должна иметь надежные географические основы.

Обширные знания, превосходная память, общая культура, трудолюбие и работоспособность, высокая гражданственность, вообще добротные человеческие качества очень помогали Якову Григорьевичу успешно работать и добиваться хороших результатов. Он относился к своему делу с большой ответственностью. Его совершенное владение испанским языком вызывало восхищение. Помню, как поразил поистине виртуозный перевод выступления президента АН Кубы А. Н. Хименеса на приеме в Президиуме АН СССР. Я.Г. легко и свободно, без усилий и запинки излагал пространные части речи кубинского ученого.

После кончины Яши я по просьбе его жены разбирал с большой горечью научный архив Я. Г. Десятки увесистых папок с обозначенными темами, сотни, тысячи листков напечатанных на машинке или написанных от руки, но очень разборчиво. Все в порядке, очень аккуратно. Видно было, что папки не пылились на полках. Они все время были в работе, постоянно пополнялись. Листки в них выражали непрерывную работу, которой Яша занимался неутомимо. Вовсе не создавалось впечатления, что владелец архива почивал на лаврах и намеревался ограничиться стрижкой купонов. Он был весь в движении, продолжал восхождение в науке, шел к новым свершениям. Содержимое папок отражало не только и не столько уже достигнутое (было, конечно, и это), оно говорило о намерении сделать еще больше, разработать новые темы и направления.

Я. Г. Машбиц.

Якова Григорьевича отличало педагогическое мастерство. Оно ярко проявилось во время его не очень долгой, но плодотворной работы на кафедре В. П. Максаковского в Педагогическом университете. Для тамошних студентов и аспирантов он был поистине живым классиком. Триумфально был избран в члены-корреспонденты Российской академии образования. Коллеги подумывали о том, что пора бы провести его в академики. Мне довелось присутствовать при разговоре на эту тему тогдашнего Президента РАО М. И. Кондакова и В. П. Максаковского. Буквально за день до кончины Я.Г. узнал о том, что готова верстка его учебника, посвященного проблемному страноведению, – своего рода напутствие и завет молодым географам.

Как-то в разговоре с Яшей я поделился своими заботами. Моей дочери Лене, аспирантке ИГАНа, предстояло сдавать кандидатский минимум по философии. Естественно, она волновалась – материал огромный, вопросов тьма. Яша предложил дочке прийти к нему для консультации. И так умело, мастерски построил собеседование, в ходе которого не только много рассказал сущностного и о том, как надо строить ответы, но сумел снять тревоги и неуверенность. Дочь ушла окрыленная и экзамен сдала на «отлично».

Даже в своем хобби Я.Г. достигал профессионализма. Его знание истории отечественного футбола было потрясающим. Почти не напрягая память, он в разговорах на футбольные темы называл имена игроков и тренеров, результаты матчей, приводил массу интересных подробностей. Причем, это касалось не только его любимой команды ЦСКА – «команды лейтенантов». Его эрудиции позавидовали бы авторитетные футбольные статистики.

У Яши было хорошо поставлено чувство юмора. Он любил шутку, умел создать и поддержать атмосферу непринужденности, рассказав анекдот, забавную байку, прочитав ироничные стихотворные строчки. Но делал это не как балагур, стремящийся потешить публику. В шутливой форме или в шутливом обрамлении преподносились очень даже серьезные вещи.

И собственные невзгоды и трудности Я.Г. переживал и преодолевал с юмором. А ведь временами не все складывалось по справедливости, так, как надо было бы. Не все радовало. После окончания геофака мог бы быть оставленным в МГУ, учитывая его отличную учебу. Не оставили. Великолепное знание стран Латинской Америки и вообще испаноязычных стран и замечательное владение испанским языком, естественно, открывало ему пути в эти страны. Но поездок, не считая посещение Кубы, где он побывал 11 раз, было намного меньше, чем требовалось в интересах дела.

В июле 1977 г. в составе делегации советских географов Я.Г. прибыл в город Торунь – место проведения III польско-советского семинара по урбанизации. И почти сразу, кажется, чуть ли не в день прибытия, вернулся по вызову в Москву, чтобы затем отправиться в Перу. Но случилось так, что и в семинаре по урбанизации не поучаствовал, и в Перу почему-то не полетел. Хотя все надлежащим образом было оформлено.

Якову Григорьевичу 11 лет.

Яша был непревзойденным тамадой. Кто-то в шутку сказал, что Яша проходил «тамадатуру» в Грузии. Конечно, в Грузии он бывал не раз и всегда с удовольствием. Встречали его грузинские друзья замечательно. Так что «тамадатуру» проходил успешно. С ответственными обязанностями тамады Яша справлялся блистательно, умело направляя ход дружеского застолья. К месту находил всевозможные были и небылицы, широко использовал и художественную литературу, и народную мудрость. Его речь изобиловала артистически исполненными миниатюрами. Любил помянуть Одессу с ее дружелюбием и теплотой, приводя высказывания И. Бабеля: «Киплингов здесь не будет, зато Мопассанов вам гарантирую». Вспоминал о Буденном, который на вопрос «Как Вам Бабель?» ответствовал: «Смотря какая бабель!»

Жена и друг Наташа Машбиц-Дукельская сказала кратко об отличительной черте своего мужа: «Яша умел дружить». Это глубоко верно. Яша, скромный по натуре человек, смог позволить себе роскошь – иметь много друзей, очень разных. И по учебе в университете, и по работе в ИГАНе и других академических институтах, особенно в Институте Латинской Америки, и по Обществу дружбы с зарубежными странами, по Географическому обществу. Был заботлив и внимателен, всегда готовый поддержать, прийти на помощь словом и делом. Люди были ему интересны. Эта черта – внимание к людям – свойственная настоящему педагогу и хорошему человеку, у Яши была выражена очень сильно. На друзей не жалел времени, а ведь уйма его уходила на беседы, телефонные разговоры, чтение и рецензирование рукописей. И Яше друзья отвечали теплотой и благодарностью.

В библиотеке Я.Г. много книг с дарственными надписями. Очень много надписей нестандартных. Хочется привести хотя бы некоторые.

«Дорогому другу Якову Григорьевичу Машбицу с благодарностью за помощь в работе над этой книгой, за доброе отношение к ее автору. Здоровья Вам и оптимизма. Ваш всегда Эд. Мурзаев. 28.09.95» (надпись на книге «Топонимика и география»(М., 1985)).

На книге «Чехословакия» (М., 1964): «Дорогой милой моему сердцу семье Машбиц от автора на добрую память с чувством искренней симпатии и в знак нашей давней дружбы. 10.05.1964. И. Маергойз».

«Дорогому Яше Машбицу, хорошему человеку и работяге с глубоким уважением и любовью в память об общих учителях и друзьях. Твой О. Витковский».

«Якову Григорьевичу Машбицу, уже давно ставшему маяком для автора этой скромной книжечки. Б. Ишмуратов».

В. В. Покшишевский на своей книге «Население и география» (М., 1978) заполнил целую страницу. Привел 24-строчное стихотворение Георгия Шенгели «Александрия», затем изречение Ларошфуко: «Старея, люди становятся более безумными и более мудрыми». И от себя: «Дорогому Якову Машбицу – другу – с любовью, рецензенту – с благодарностью от автора-александрийца (и «француза»). Сердечно В. Покшишевский».

А. А. Величко: «Дорогому Яше, без твоей поддержки не родилась бы и книга».

В. А. Тишков: «Дорогим Наталье и Якову с самыми добрыми чувствами благополучия и успехов от коллег по Новому Свету с почтением к высокой учености и человечности».

«Яшеньке Машбицу – великому латино-американисту от скромного, но любящего африканца. М. Горнунг».

С. А. Тархов, С. Б. Шлихтер: «Дорогому Яше – организатору и вдохновителю всех наших побед с любовью и дружбой».

«Дорогому Яше Машбицу, неотступно тревожащему мою совесть, с благодарностью. Л. Блохин. 06.02.95».

«Дорогому Якову Григорьевичу Машбицу с благодарностью за его огромную душевную щедрость. Э. Жибицкая». (Эрнестина Давыдовна Жибицкая была школьной учительницей Яши по географии).

«Дорогому Якову Григорьевичу Машбицу, обладающему большим и тонким чувством юмора, что делает его незаменимым судьей даже теоретических опусов. В. Вольский».

И ученики, и товарищи, и маститые ученые в своем отношении к Я.Г. едины. Роль таких людей, как Я.Г. в коллективе трудно переоценить. Они необходимы как воздух. Я.Г. не просто активно и плодотворно, не всегда заметно для других работал, занимая ответственные посты и входя в мозговой центр Института. Своей доброжелательностью и человеколюбием он создавал теплую товарищескую атмосферу. При всей своей мягкости и такте был принципиален и тверд в позиции, хотя всегда был готов к обсуждению, к поиску приемлемого для всех решения. Когда говорил о том, что добился «достойного компромисса» в своем непростом из-за обилия характеров отделе был страшно доволен, прямо-таки светился.

Когда выступал, быстро овладевал вниманием аудитории. У О. Р. Назаревского вошло в привычку «ставить оценки» выступавшим (например, на заседании Диссертационного совета). Яша, гораздо чаще, чем другие, удостаивался «пятерки».

Помню, на заседании аттестационной комиссии при переаттестации сотрудников, когда рассматривался вопрос о Я. Г. Машбице, я, учитывая, что среди членов комиссии были недавно ставшие игановцами, сказал: «За Яковом Григорьевичем надо ходить с блокнотом и записывать его высказывания, они интересны и поучительны». Сказал вроде бы шутливо, но будучи в этом абсолютно убежденным. А вот сейчас жалею, что сам этому призыву следовал лишь изредка, хотя вместе мы были нередко – и на разных заседаниях, и беседуя в кулуарах, и подчас совершая совместные поездки, например, на любимый обоими Кавказ.

Всюду и всегда Я.Г. не был пассивным. Не мог просто присутствовать или числиться. Всегда был активным участником.

У меня сложилось убеждение, думаю, что не только у меня, что Яша очень удачно выбрал профессию географа – исследователя, педагога, популяризатора науки. Он органично вошел в географию, проникся ею. Занятия географией, знакомство с районами и странами во время путешествий, анализ статистического материала, обращение к картам как важнейшему в географии средству анализа и синтеза, – все это определило интересы, пристрастия, сам образ его жизни. Быть географом для него было почетно и ответственно, в высшей степени престижно. Я.Г. был убежден в высокой роли географической науки, географии как учебного предмета, мировоззренческом ее значении. Видимо, поэтому на надгробном камне на могиле Я.Г., покоящегося на Ваганьковском кладбище, надпись предельно лаконична: «Яков Григорьевич Машбиц. Географ».

Рисунок А. Д. Арманда.

Биогеограф, эколог, д.г.н. (1953). В Институте в 1963–1983 гг.

Не часто встречаются люди, которые с первых мгновений знакомства и общения покоряют вас раз и навсегда. Поначалу и не поймешь даже, чем этот человек пленил вас: широко распахнутой душой, мягким обаянием, трогательной доброжелательностью, нравственной чистотой, кристальной честностью или еще чем-то, что по праву можно и нужно назвать интеллигентностью в ее изначальном значении. Именно таким человеком был Андрей Александрович Насимович.

Андрей Александрович пришел в Институт в 1963 г. В лаборатории биогеографии (тогда – отделе) в то время трудилась плеяда выдающихся ученых: А. Н. Формозов, Ю. А. Исаков, С. В. Кириков, Д. В. Панфилов, О. С. Гребенщиков, К. С. Ходашова. Все они сразу и навсегда прониклись к нему искренним уважением, почитанием и любовью. Так же стали относиться к Андрею Александровичу и пришедшие в коллектив несколько позже молодые специалисты: О. Н. Шубникова, Р. И. Злотин, А. А. Тишков, Н. Г. Царевская, Н. С. Казанская, М. В. Глазов и автор этих строк.

Я пришел в Институт в июле 1969-го (как же быстро летит время!) и буквально с первых же дней Андрей Александрович взял меня под свою опеку. По сути, он стал моим наставником и учителем. Ненавязчиво и деликатно он повел меня по долгому пути к науке. Андрей Александрович отличался пытливостью ума, самозабвенным служением науке и необыкновенной работоспособностью. Его увлеченность экологией и в особенности зоологией промысловых видов млекопитающих была настолько искренней и глубокой, что сразу же передавалась его ученикам и коллегам. Нужно ли говорить, что именно это направление в биогеографии и географическом ресурсоведении стало для меня ключевым в работе.

Наверное, здесь не следует рассказывать биографию Андрея Александровича, хотя отдельные ее вехи интересны необычайно. Чего стоит один только пеший переход на снегоступах в одиночку через Уральский хребет в зимнюю стужу! Не буду я также освещать его огромный и крайне разнообразный вклад в науку, рассказывать о его важной роли в развитии биогеографии в целом. Это предмет отдельного обстоятельного разговора и публикаций на этот счет было много[45].

Но нельзя обойти вниманием его поистине титанический труд на благо лаборатории и Института. Кстати говоря, еще до поступления сюда на работу, Андрей Александрович трудился над докторской диссертацией «Роль режима снежного покрова в жизни копытных животных на территории СССР» в докторантуре Института. Здесь весьма ощутимую консультативную помощь он получал тогда от Г. Д. Рихтера, признанного основателя отечественного снеговедения.

С самых первых шагов в Институте А. А. Насимович взялся за изучение ресурсов животного населения севера Западной Сибири и страны в целом. Андрей Александрович всегда любил полевую работу и отличался завидной «легкостью на подъем». Поэтому его экспедиция в сезон 1964 г. на север Западной Сибири была вполне закономерной. Результатом этой работы явилась не только обобщающая и очень содержательная статья о ресурсах животных региона. Не менее важно, что ему удалось скоординировать работу многих западносибирских географов, тогда еще несколько разрозненных, наладить научные контакты в региональном аспекте и тем самым заложить твердый фундамент дальнейшего научного сотрудничества.

В том же 1964 г. по его инициативе в отделе биогеографии была начата работа над темой «География ресурсов фауны СССР», которая, вне всякого сомнения, сохраняет актуальность и поныне. В дальнейшем она трансформировалась в другую, многолетнюю, но с иным названием тему: «Промысловые животные СССР (в последующем – России и прилегающих стран) и среда их обитания». Весьма любопытно, хотя и грустно, вспомнить, что со стороны тогдашней дирекции ИГАНа не оказывалась поддрежка началу работ по этой важной для науки и страны тематике и даже ощущалось противодействие. Только упорные и буквально титанические усилия Андрея Александровича позволили развернуть работу по «ресурсной» теме. До временного прекращения работ по теме, вызванной кончиной Андрея Александровича, вышло в свет 6 томов серии. Три из них вышли под редакцией А. А. Насимовича (посвященные соболю, куницам, харзе; колонку, горностаю, выдре; песцу, лисице и енотовидной собаке), один – С. В. Кириковой (о тетеревиных птицах) и два – Р. П. Зиминой (книги о сурках).

А. Л. Насимович.

Время показало безусловную целесообразность развертывания работ по ресурсной тематике. Серия с каждым выпуском завоевывала популярность среди широкого круга специалистов не только в нашей стране, но и за рубежом. Сейчас все монографии серии без преувеличения стали настольными книгами зоогеографов, экологов и охотоведов. Важно подчеркнуть, что среди огромного коллектива авторов (а монографии – это коллективный труд) большинство были представлены учеными из самых разных концов страны и ближнего зарубежья. Наша лаборатория в лице автора этих строк работает в этом направлении и сейчас.

Кстати сказать, и это далось крайне непросто. После кончины Андрея Александровича многократные попытки возобновить работу над серией (уже под моим научным руководством), да еще в сложные для страны и науки 80-е годы, натыкались на сопротивление дирекции Института. И только благодаря активной и энергичной помощи А. А. Тишкова и протекции Р. П. Зиминой работа над серией возобновилась. Седьмой том, посвященный медведям, вышел в свет в 1993 г. под моей редакцией. В настоящее время опубликовано уже 9 томов серии, основанной в далекие уже 60-е годы прошлого века А. А. Насимовичем.

Справедливость требует сказать (раз уж мы упомянули о дирекции), что поразительная работоспособность Андрея Александровича, его безукоризненная обязательность, отзывчивость, желание откликнуться на любую просьбу и поразительная безотказность интенсивно эксплуатировались. Бесконечные внеплановые большие и малые, но всегда срочные или неотложные просьбы (читай поручения) отнимали у него уйму времени и сил. Он постоянно что-то «готовил» (в том числе, помнится, и национальный доклад СССР для ЮНЕСКО), «составлял записки», «редактировал» и «реферировал» и т. д. и т. п. Вся эта рутинная «работа» очень удручала его, выбивала из колеи, портила настроение, но отказать он не мог. Сейчас, оборачиваясь назад, можно с уверенностью сказать, что эта нескончаемая череда поручений наверняка нанесла серьезный ущерб его научной работе, и кто знает, сколько научных идей Андрея Александровича остались из-за этого нереализованными?

Тем не менее, А. А. Насимович находил время и для основной работы. Помимо работы над упомянутой серией Андрей Александрович совместно с О. Н. Шубниковой готовил рукопись о промысловых млекопитающих и птицах СССР, принимал участие в экспедиции по Байкалу (1966 г.) и очень много сил отдавал работе по проблемам заповедников и по заповедной теме в целом. Результатом было множество публикаций по этой тематике, в том числе и монографического характера.

Раз уж зашла речь о заповедном деле, совершенно необходимо сказать следующее. В сложное для заповедного дела время (50–60-е годы прошлого века), когда царивший в стране тоталитарный режим привел к ликвидации значительной части заповедников и разрушению заповедной системы страны в целом, немногие отваживались встать на защиту заповедников. Среди них был и Андрей Александрович Насимович. Вместе с А. Н. Формозовым, Ю. А. Исаковым, С. В. Кириковым и другими видными учеными он не побоялся опубликовать в газете «Известия» и журнале «Охота и охотничье хозяйство» (1957, 1968) статью со все говорящим названием: «В защиту заповедников».

Еще А. А. Насимович умудрялся подготавливать для реферативных журналов огромное число – многие тысячи рефератов! И его рефераты отличались исключительной содержательностью, четким слогом и вместе с тем лаконичностью.

Те, кому посчастливилось отдавать свои рукописи Андрею Александровичу на редактирование, не переставали удивляться его удивительной манере работы с рукописью. Он не позволял себе, как это делали все редакторы, просто править рукопись ручкой или карандашом по тексту и на полях. Он предварительно отпечатывал поправки, причем, не только фразы, но и отдельные слова, на машинке, нарезал их на полоски или маленькие кусочки (если это были отдельные слова) и затем старательно, буквально с филигранной точностью вклеивал все это в текст, предварительно «раскроив» его на отдельные лоскуты. И эта его манера редактирования была уникальна. Нужно ли говорить скольких трудов это ему стоило? Это был фирменный редакторский стиль Андрея Александровича (особенно любимый машинистками). Тогда еще не было компьютеров, но я убежден, что даже появись они в те времена, своему «фирменному стилю» он бы все равно не изменил.

Любопытно, что в устном обсуждении редактируемого материала, Андрей Александрович был немногословен. Только краткие замечания и только по делу.

Надо сказать, что Андрей Александрович вообще не отличался излишней разговорчивостью, о себе рассказывал очень сдержанно, порой даже скупо, но всегда конкретно. Вместе с тем, он с удовольствием принимал участие в беседах, не избегая в разговоре обсуждения скользких или неудобных тем, и никогда не уходил от ответов даже на очень щекотливые вопросы. Я не припомню случая, чтобы Андрей Александрович покривил душой или слукавил. Он всегда был честен и корректен. Мне ни разу не приходилось слышать от него нелестных слов даже о тех людях, к которым он не испытывал симпатии. Неудивительно, что все, абсолютно все без исключения ученые, с которыми мне доводилось беседовать в самых разных уголках страны, отзывались об Андрее Александровиче неизменно тепло и с любовью. Да иначе и быть не могло! Это был очень светлый, по-настоящему интеллигентный человек. Вообще, у меня сложилось твердое убеждение, что у него совсем не было врагов. Да я и не могу себе представить, что таковые могли бы быть в принципе.

Работать с Андреем Александровичем, а тем более под его опекой и руководством, было удовольствием. Он никогда не препятствовал инициативе, не перепроверял полученные, особенно в поле, данные, а если что-то и поправлял, то всегда ненавязчиво и деликатно. Доверие его было абсолютным. И одно только это не позволяло где-то чуть слукавить или схитрить, что в реальной служебной, да и не только, жизни бывает, увы, не так уж и редко, особенно когда находишься в тисках обстоятельств. Работая над кандидатской диссертацией, руководителем которой он был, я все это ощущал постоянно. И еще он беспрепятственно позволял пользоваться своей обширной библиотекой. Я не знаю, сколько было в ней книг, причем, далеко не только научных (располагались они на разных полках-стеллажах), но наверняка многие и многие сотни. И там были очень редкие, эксклюзивные экземпляры. Но любую из них он легко давал мне на дом, не ограничивая в сроках. Уникальная доброта и доверие.

Андрей Александрович был настолько одержим работой, что даже в отпусках он что-нибудь да писал. После одного из них он привез очень интересную и информативную рукопись книги о слонах, которая так и называлась «Африканский слон». Позднее она была издана и сразу стала бестселлером. После другого – пару статей о заповедниках и т. д. И лишь один раз после возвращения из очередного отпуска он как-то смущенно и даже стыдливо признался, что в этот раз «не написал ничего путного», зато в третий раз перечитал «Войну и мир».

Природа исключительно щедро одарила Андрея Александровича. Люди, близко знакомые с ним, прекрасно знали, как блестяще играл он в шахматы (помнится, как-то в поезде, когда мы ехали с ним на конференцию в Киров, я проиграл ему подряд три партии, каждая из которых длилась не больше 10 минут). Но мало кто знал, что Андрей Александрович отлично ориентировался в мировой художественной литературе, был знатоком и тонким ценителем классической музыки, хорошо разбирался в живописи. Это был всесторонне образованный и эрудированный человек.

Как любой зоолог, Андрей Александрович в молодости был охотником. Однажды он с виноватым видом рассказал мне, что «на его совести» есть даже один медведь. Но впоследствии, глубже познав чарующий мир дикой природы, он без сожаления отошел от охоты и никогда к ней больше не возвращался. Кстати говоря, это характерно для многих зоологов.

Я уже упоминал, что рассказ о научной деятельности А. А. Насимовича, не входит в рамки этой заметки. Но все же нужно сказать, что он по праву считался и поныне продолжает считаться выдающимся ученым-териологом и биогеографом, признанным специалистом заповедного дела. Его научное наследие огромно и не поддается точному учету. Скажу только, что счет его публикаций, считая и рефераты, идет на тысячи! Этот вопрос еще ждет своего исследователя.

Не работать Андрей Александрович не мог в принципе. Мне часто приходилось бывать у него дома, в том числе и в выходные дни. И всегда я заставал его за рабочим столом в тиши своего кабинета. Какие это были приятные дни! Андрей Александрович и его супруга были очень гостеприимными, и я никогда не чувствовал в этом доме никакой скованности или неловкости. Я очень любил этот дом № 8 по ул. Панферова. Сейчас, когда мне случается оказаться неподалеку, я непременно подхожу к его старым стенам и испытываю очень сложную гамму чувств. Это и грусть, и ощущение невосполнимой утраты, и вместе с тем благодарность судьбе за то, что она подарила мне счастье знать и много лет близко общаться с таким замечательным, редкостным человеком, каким был Андрей Александрович Насимович.

Палеогеограф, геоботаник, д.г.н. (1955), профессор (1959). В Институте в 1948–1985 гг., зам. директора по науке (1957–1970), заслуженный деятель науки РСФСР (1971)

Жизнь одаривает человека встречами с замечательными людьми. Замечательными эти люди могут быть по-разному. В Институте географии всегда было много ярких, интересных людей с уникальными судьбами. Но все же, несмотря на богатое научное наследие, лишь некоторые имена продолжают светить на «научном небосклоне». И здесь проблема не в забывчивости учеников и последователей, а в конъюнктуре современных исследований. Так получилось и с именем М. И. Нейштадта. В 2003 г. я готовил для «Известий РАН. Серия географическая» материал к 100-летию ученого, связался с М. М. Чернавской – дочерью М.И., к сожалению, уже покойной, и обратил внимание на то, что о нем написано и сказано крайне мало. Рукопись статьи тогда посмотрели А. А. Величко и Э. М. Зеликсон, дали ценные советы и замечания, согласились с новыми оценками наследия, а главное – с более весомой ролью в отечественной эволюционной географии, которое в статье было отведено М.И.

Интересно, что последнее десятилетие Институт географии РАН стал более активно заниматься палеоэкологическими реконструкциями сопряженного развития биоты и климата в голоцене. Постоянно возникает необходимость в пополнении методологической базы этих исследований, в т. ч. для уточнения событий раннего голоцена и его некоторых этапов, синхронизации климатогенных изменений, а также для оценки преемственности в развитии растительности. Это подразумевает обоснование переноса закономерностей современной динамики растительности на палеоэкологические реконструкции. И здесь есть основание возвратиться к богатому научному наследию М. И. Нейштадта, 110-летний юбилей которого будет в 2013 г. Еще в 1977 г. Н. А. Хотинский отмечал, что именно М.И. первыми работами по реконструкции развития ландшафтов окрестностей озера Сомино заложил фундамент современной палинологии и палеогеографии голоцена.

Рисунок А. Д. Арманда.

Именно озеро Сомино и стало местом наших первых встреч, консультаций и последней встречи, незадолго до смерти ученого. И для самого М.И. это озеро было своего рода символом научной судьбы.

Более 50 лет разделяют первые и последние публикации Марка Ильича по реконструкции природной обстановки в районе маленького озера Сомино в Ярославской области. В них уместились главные события отечественной палинологии и палеогеографии ХХ в., в становлении которых М. И. Нейштадт занимал достойное место. Мне приятно сознавать, что одна из последних публикаций М.И. каким-то образом была связана с нашей беседой о судьбе озера Сомино и окружающих его болот. Сначала я рассказал о том, что болота вокруг озера выгорели после летних пожаров 1972–1973 гг. Н. А. Хотинскому, который много работал в этих краях, кстати, также по совету М.И., описывал там «свайные культуры». А затем я рассказал об этом самому М.И., постоянно информировал его о происходящих в тех краях изменениях ландшафтов, о работах археологов. И в 1978 г. М.И. мне рассказал о начале работ по истории озер СССР и его желании включить в нее озеро Сомино, на котором работал еще в начале 1920-х годов. Потом в 1980 г. он показал и одну из последних своих публикаций с названием «Проект озеро Сомино». Круг замкнулся спустя 50 лет!

В той, теперь уже десятилетней давности юбилейной статье, мне хотелось изменить представление о вкладе М. И. Нейштадта в современную палеоэкологию и палеогеографию, отойти от стереотипов 1970–1980-х гг., когда больше говорилось о заслугах М.И. в «становлении и развитии советского торфоведения и болотоведения» и о его научно-организационной, общественной и международной деятельности, а не о вкладе в теорию отечественной палинологии, палеогеографии и истории растительности голоцена. Как будто не было «всесоюзной хронологической схемы голоцена», построенной для изучения истории растительности в голоцене и называемой «схемой Нейштадта», или не М.И. принял эстафету от В. С. Доктуровского в палинологии голоцена, выделив региональные типы пыльцевых диаграмм? А разве не он еще в 1930-х гг. первым стал проводить масштабные оценки зональной дифференциации растительности Северной Евразии в голоцене? И, конечно же, странно выглядела недооценка роли М.И. в создании методологии и методик изучения болот и торфов для целей реконструкции климата и растительности в голоцене.

С М.И. я познакомился еще в 1964 г. в Московском обществе испытателей природы, в период своих занятий в биологическом кружке. Его книга «Определитель растений Средней полосы Европейской части СССР», третьим изданием которого мы все тогда пользовались для своих экскурсий, помогла многим сделать первые шаги в геоботанике, в том числе и мне. Мой экземпляр, подписанный М.И. в 1964 г., сейчас хранится в музее Института географии.

Мало кто сейчас осознает тот факт, что многие отечественные исследователи голоцена, включая и самого М. И. Нейштадта, например В. Н. Сукачев, В. С. Доктуровский, Н. Я. Кац, Н. И. Пьявченко, В. В. Кудряшов и др. были выдающимися «рецентными» ботаниками и геоботаниками. Это позволяло им с высокой степенью соответствия реконструировать природную обстановку разных периодов голоцена, вычленяя процессы, связанные собственно с эволюцией ландшафта и реальные сукцессионные процессы, как эндогенные, так и экзогенные – климатогенные и гидрогенные направленные перестройки растительности.

Именно эту сторону научной деятельности М.И. высоко ценили геоботаники, считая его лидером данного направления науки. Академик И. П. Герасимов, абсолютно правомерно числя М.И. по «географическому ведомству», свое выступление на Ученом совете Института географии, посвященное 60-летию М.И. в 1973 г., озаглавил «Молодой ботаник – зрелый болотовед – маститый палеогеограф». Вероятно, точнее было бы сказать, что начиная со своих первых работ по послеледниковой истории района Плещеева озера в 1928 г., в т. ч. и оз. Сомино с его сапропелевой толщей около 40 м, до своей последней достаточно краткой публикации 1986 г. о 200-метровом «чуде-торфянике» в Греции он оставался палеогеографом и палеоэкологом, не меняя интересов.

Привожу краткую биографию М.И., чтобы были понятны истоки многих направлений его деятельности.

Родился в 1903 г. в Псковской области около г. Невель, в озерном и болотном краю. Его отец из Витебской области, а мать – уроженка г. Великие Луки. Оба погибли в 1941 г. в г. Невель во время оккупации. Увлечение наблюдениями за природой началось у М.И. еще в гимназии, а затем – после Октябрьской революции – в Единой трудовой школе. В своем докладе «Мой путь в географию» на заседании Ученого совета Института географии, посвященного 70-летию М.И., он с любовью вспоминал те времена и своего учителя природоведения и географии А. П. Гусаревича, который провел с учащимися Невельской средней школы множество экскурсий. «Жизнь реки и озера были на глазах – жуки-плавунцы, водомерки, вертячки, ручейники в своих домиках… Все это можно было наблюдать и изучать, сделав всего один шаг из дому, и возбуждало интерес к законам жизни,» – вспоминал М.И.

В школе, где учился М.И., был создан естественно-географический кружок, который изучал природу окрестных мест и создавал биологические коллекции. Их в 1919 г. послали в Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос), который и вызвал М.И. в 1919 г. в Москву на курсы по изготовлению наглядных пособий. Жил 16-летний натуралист в доме Наркомпроса по Малому Харитоньевскому переулку, очень полюбился соседям (в основном участникам различных партийных съездов и конференций), т. к. стал добровольным тапером – сопровождал игрой на пианино немые кинокартины, которые показывали участникам съездов.

После курсов в 1919 г. М.И. вернулся в Невель, где работал делопроизводителем при новой власти, а уже в 1920 г. начал обучение в Московском государственном университете на физико-математическом факультете по специальности «ботаника». Учиться юному М.И., по-видимому, было легко благодаря хорошей подготовке, полученной не только в школе, но и дома (обычно в таких семьях, как семья М.И. готовили детей к возможности «экстерната»). Помогла и рекомендация Наркомпроса. Заметим, что М.И. выезжал из Невеля с «мандатом» в Нарокомпрос учеником всего лишь 5 класса. Как он сам вспоминает «мне пришлось три раза сдавать экзамены в первый класс, это были сложные и трудные экзамены, которые осложнялись и другими причинами». Эти «другие причины» – Постановление Кабинета Министров 1887 г. «О мерах к упорядочению состава учащихся в средних и высших учебных заведениях», касающегося ограничения для образования простонародья, а главное – «непубликуемый» циркуляр для попечителей учебных округов о норме приема в учебные заведения для евреев: в «черте оседлости» – 10 %, вне черты – 5 %, а в обеих столицах – 3 %. Эти ограничения просуществовали фактически до 1916 г., а их снятие открыло путь к образованию многим талантливым людям, в т. ч. и М.И., который всю жизнь был благодарен «советской власти» и подчеркивал «разницу в получении образования в царское время и советское». Об этом он особо сказал и в своем докладе «Мой путь в географию».

Мне приятно сознавать, что я учился на кафедре геоботаники, которую организовал В. В. Алехин, и которую одним из первых закончил М. И. Его учителями в МГУ стали В. В. Алехин, А. А. Еленкин, А. Л. Курсанов, но самым главным был В. С. Доктуровский. Его экскурсии на болота, на разрезы торфяников, в т. ч. межледниковые, развили интерес у М.И. к изучению истории болот и их палеогеографии. Он вспоминал, какое впечатление на него произвели наглядные «сюжеты», показанные В. С. Доктуровским на примере с «максимумом пыльцы орешника» в ранних слоях межледниковых отложений торфа, где помимо этого можно было наблюдать мощные прослойки и самих орехов.

После университета в 1925 г. М.И. распределился на Центральную торфяную опытную станцию (Московская область), на которой проработал 22 года. Это было время масштабных исследований торфяных болот и ресурсов торфа СССР, для методологического и методического обеспечения которых требовалась серьезная научная работа. Его должность сначала была простой, но конкретной – «геоботаник». Долгие годы он оставался заведующим сектором торфяного фонда, а затем – заместителем директора по научной работе станции. Усилиями М.И она многие годы оставалась центром научной и методической мысли в области истории, географии и хозяйственного использования болот. Один только взгляд на список публикаций молодого ученого в эти годы поражает воображение и позволяет говорить о добрых традициях отечественной прикладной науки.

К сожалению, академическая наука зачастую необоснованно претендует на эксклюзивный научный синтез. Мне трудно судить о других отраслях науки, но вот в геоботанике, к которой был близок М.И., базовые знания, теория, понятийный аппарат и методическая основа сформировались в рамках прикладных исследований по луговедению, лесоведению, болотоведению, песковедению и пр. в отраслевых институтах. Так было и в период работы М.И. на Центральной торфяной опытной станции, которая тогда была по сути дела национальным научным центром в области болотоведения, торфоведения, изучения истории растительности в голоцене. Скромность М. И. не позволяла ему в публикациях и выступлениях подчеркивать это, но именно так нас учил на кафедре геоботаники профессор Т. А. Работнов и другие, которые прошли школу прикладной науки и высоко ценили тех, кто работает «на земле».

В 1935 г. М.И. защитил кандидатскую диссертацию. В том же году вышло первое издание его «Определителя растений Средней полосы Европейской части СССР», выдержавшего позже более 8 изданий. До защиты диссертации прошло всего 10 лет после университета. А как много сделано! Здесь и основы палинологии и палеогеографии голоцена, проблемы географии, типологии и районирования болот, методы их исследования, включая палинологический и ботанический анализы торфа, результаты экспедиционных работ в разных регионах страны и пр. М.И. мы обязаны тем, что за сравнительно короткий срок были изучены ранее неизвестные огромные заболоченные пространства и торфяники Западной, Центральной и Восточной Сибири, Дальнего Востока и Камчатки. А параллельно с изучением «торфяного фонда» страны шло создание принципов ботанико-географических исследований болот, разработка методов анализа торфяных залежей для целей реконструкции их развития и пр.

В период Великой Отечественной войны М.И. занимался составлением карт проходимости болот для Военно-инженерного управления Красной Армии, а затем уже в составе «картографической бригады» Института географии, руководимой И. П. Герасимовым, участвовал в подготовке крупномасштабных тематических карт для различных военных организаций. В качестве своего реального вклада в победу М.И. рассматривал и доклад на Ученом совете Минздрава СССР о возможности использования сфагновых мхов в качестве перевязочных средств вместо ваты. Составленная им Инструкция по заготовке и употреблению сфагнума вышла во время войны в трех изданиях и широко распространялась на фронте и в тылу врага среди партизан. Я видел эти Инструкции и думаю, что они спасли жизнь многим раненым.

После войны М.И. поступил в докторантуру к И. П. Герасимову. Сделать это в те годы было нелегко – например, надо было сдавать экзамены по двум языкам. В процессе обучения в докторантуре в 1948 г. М.И. по конкурсу был принят в Институт географии. Здесь следует подчеркнуть тот факт, что, несмотря на неоднократные высказывания М.И. об И. П. Герасимове как о «третьем учителе», все же они в отношении палеогеографии голоцена были на равных позициях. И не потому что М.И. был старше, а потому, что заслуженно приобрел авторитет среди коллег и выдвинулся в лидеры науки. Здесь следует отметить, что И. П. Герасимов совершил героический поступок, приняв на работу М.И. в те годы, когда уже повсеместно начиналась борьба с космополитизмом и когда из МГУ были выгнаны многие коллеги и товарищи М.И., в т. ч. Н. Я. Кац. Могу сказать, что И. П. Герасимов, конечно же, рисковал, и тем более понятна искренняя признательность ему М.И., сохранявшаяся до последних дней жизни ученого.

В 1955 г. М.И. защитил докторскую диссертацию, которая чуть позднее была издана как монография «Палеогеография и история лесов СССР». Она получила впоследствии премию Президиума АН СССР. Но еще большее признание она получила среди коллег и специалистов в смежных и даже далеких научных областях.

В Якутии.

Полевая экскурсия, 1951 г.

В Институте географии М.И. проработал 37 лет, причем 13 из них заместителем директора. Многие сотрудники Института старшего поколения помнят М.И. как скромного, доброжелательного и исключительно трудолюбивого человека. Несмотря на громадную общественную нагрузку, он продолжал научные исследования, вел большую работу в международных научных организациях.

Не будет преувеличением отметить, что М.И. долгие годы был общепринятым мировым лидером палеогеографии голоцена, о чем свидетельствует его избрание почетным председателем Комиссии INQUA (Международный союз по изучению четвертичного периода) по голоцену, почетным членом INQUA и почетным членом Бюро Ассоциации по изучению четвертичного периода Африки. Он принимал участие в подготовке и проведении шести (VI–XI) Конгрессов INQUA! Во Франции была издана книга М.И. по истории INQUA и ее конгрессов. Как лидер отечественной и международной палинологии М.И. участвовал в редколлегиях международных палинологических журналов, в организации многих международных палинологических конференций, награжден золотой медалью имени Г. Эрдтмана, медалями Хельсинского и Кильского университетов.

Вклад М. И. в развитие палеогеографии можно кратко суммировать следующим образом. Еще в середине 20-х гг. прошлого века, включив в текущие исследования торфяников палинологический анализ, М.И. получил большое количество пыльцевых диаграмм, что позволило разработать обоснование оценки возраста болот, более корректно устанавливать «стратиграфические зоны» голоцена, реконструировать его климатические периоды и даже выйти на анализ эволюции и сукцессионной динамики растительности и изменений границ природных зон в голоцене. Уже в его статьях по послеледниковой истории Переславль-Залесского уезда были заложены методологические основы для таких построений. На этом принципе основана современная система полеоклиматических реконструкций по пыльцевым спектрам, разработанная в 1980–1990-х гг. В. А. Климановым. Важность положений, представленных в ранних публикациях М.И., для становления отечественной палинологии, истории растительности и палеогеографии голоцена отмечал Н. А. Хотинский. Он писал в 1973 г., что именно в них М.И. нарисовал свою первую картину голоценовой истории лесов в центре Русской равнины и наметил детальную палинолого-стратиграфическую схему, расчленяя голоцен на 12 зон. Предложенная схема долгое время оставалась практически без изменений и легла в основу выделенного М.И. «среднерусского типа пыльцевых диаграмм» и согласована с периодами Блитта-Сернандера.

Ленинград, 1953 г. М. И. Нейштадт в первом ряду шестой справа.

Использование пыльцевых диаграмм для палеогеографических и хронологических построений было пионерным и в те годы часто вызывало сомнения у коллег. М.И. своими публикациями убедил коллег-геоботаников в том, что значимые для формирования растительного покрова климатические колебания в послеледниковое время имели место.

Сам М. И. особо ценил опубликованную в конце 1930-х гг. в «Проблемах физической географии» статью «Роль торфяных отложений в восстановлении истории ландшафтов СССР», в которой он обобщил свои взгляды на проблемы палеогеографических реконструкций на основе изучения торфяных залежей. По-видимому, именно такой подход позволил М.И. исследовать самые древние слои голоценовых торфяников, получивших название «мшаровского горизонта» – по имени болотного массива в районе Плещеева озера. В будущей «всесоюзной хронологической схеме голоцена» этот горизонт соответствовал «древнему голоцену». На основе пыльцевых данных и подсчета слоев уникальной сапропелевой 40-меторовой толщи оз. Сомино он установил его возраст 10 000 лет, который подтвердился позднее датировками С¹⁴. Да и в начале 1970-х гг., когда встал вопрос об использовании годичной слоистости сапропелей оз. Сомино для сопоставления радиоуглеродного возраста с абсолютными оценками, для первой половины голоцена подобных данных еще не было.

На Амуре. Какой широкий!

Статья о торфяных болотах Барабинской лесостепи, опубликованная в Трудах Центральной торфяной опытной станции, открыла цикл исследований по голоцену Западной Сибири, ответив на прямые вопросы о происхождении верховых болот на южном пределе их распространения, о положении границ березовой лесостепи и пр. Выяснилось, что изученные торфяники не являются реликтами ледникового времени, а сформировались в раннем голоцене. С этого же периода развивается и березовая лесостепь, сохраняя свою стабильность, что подтверждается преобладанием в пыльцевом спектре пыльцы березы. Этот вывод важен с позиции теории голоценовой динамики ландшафтной зональности. В оптимум голоцена северная граница леса сдвигалась на север по разным оценкам на 300-500 км, но при этом «колочная» лесостепь практически оставалась стабильной, что подтверждено и позднее реконструкциями А. А. Величко.

Можно подчеркнуть, что Западная Сибирь всю жизнь притягивала М.И. к себе. В этом крупнейшем в мире торфяном бассейне им открыты и описаны многие массивы болот, выявлены закономерности их развития. Здесь он впервые пришел к выводу о синхронности начала болотообразования в Азиатской и Европейской частях России, сделал первые радиуглеродные датировки для центральной части региона, описал торфяники с тремя горизонтами пней. Это существенно расширило представление о природе «пограничного горизонта».

В Западной Сибири М. И. сделал «глобальные оценки» роста болот, определил скорости болотообразования, показал его «агрессивный» характер в системе «лес-болото» во влажные климатические периоды.

По Амуру. На капитанском мостике.

Уже работая в Институте географии, он не прерывал связей с производственными организациями. Главным для М.И. здесь был доступ к огромному массиву первичных материалов, которые он систематизировал, обобщал и представлял на суд коллег в виде крупных монографий, сводок, атласов и справочников. Такими в свое время стали: «Торфяные запасы Азиатской части СССР», «Методы исследования торфяных болот», «Споро-пыльцевой метод в СССР».

Когда М. И. в книге «История лесов и палеогеография СССР в голоцене» (1957) провел синтез имеющихся палинологических данных для всей Северной Евразии, он выделил 15 типов региональных диаграмм, четко различающихся по составу и последовательности споро-пыльцевых спектров. Он же определил их как «модели развития растительности голоцена», отметив глобальный характер индицируемых спектрами климатогенных изменений. В современных поисках причин и моделей нынешних глобальных изменений в прошлом явственно прослеживаются методологические «нейштадтовские корни». Не его ли «типы региональных диаграмм» стали стимулом для будущих реконструкций климатических изменений, проводимых В. П. Гричуком, а затем и В. А. Климановым.

Читаю статью М.И. 1928 г. о голоценовой истории окрестностей озера Плещеево и реконструкциях динамики климата и растительности на основе анализа пыльцевых спектров и не перестаю удивляться прозорливости автора. Он писал: «Все колебания климата в послеледниковое время происходили лишь в небольших размерах…». Ну а коренные перестройки растительности и животного населения имеют более сложную природу. Он прекрасно понимал поступательный характер динамики всего природного комплекса на освободившихся из-под ледника и на новых гляциальных субстратах. Характерные времена первичных сукцессий почв и растительности охватывают сотни и тысячи лет. И выдавать происходящие в данном случае смены за исключительно климатогенные не резон. И разве значимы изменения климата на 1–2 °С для древесной породы, «климаареал» которой настолько широк, что охватывает несколько природных зон?

Методология палеогеографии голоцена, разработанная М.И., базируется исключительно на фактах, массовых данных и результатах их пространственно-временного сопоставления. Наука за последние десятилетия шагнула вперед, но устойчивость основных положений концепций несомненна.

У М.И. еще при жизни было достаточно возможностей для проверки своих построений в условиях появления новых подходов и методов. Например, появление и широкое распространение радиоуглеродного метода ¹⁴С только добавило аргументов к теоретическим построениям М.И.: в отношении начала голоцена, его деления на 4 крупных хронологических периода; голоценовой истории лесов Северной Евразии, палеогеографии природных зон и их движения, наличия региональных типов пыльцевых диаграмм, индицирующих временные отрезки и характер динамики растительности. Для книги «Палеогеография и хронология верхнего плейстоцена и голоцена по данным радиоуглеродного метода» (1965) М.И. подготовил главу «Голоцен». В ней подведен итог нового этапа развития палеогеографии голоцена с учетом внедрения радиоуглеродного метода. Он вместе с Л. Р. Серебрянным был инициатором и руководителем этих пионерных исследований в Институте географии на всех его этапах: от полевых работ в центре и на северо-западе Русской равнины и обеспечении межинститутских контактов до теоретических обобщений.

Радиоуглеродные даты подтвердили прежние оценки начала болотообразования (старт торфонакопления) на Русской равнине и возраст начала нижней границы голоцена в 12 000 ВР. М.И., несмотря на имевшиеся в те годы разногласия, пришел к выводу, что нижняя граница должна быть синхронной и близкой по абсолютной величине для большинства регионов Северной Евразии (в противном случае она не является следствием глобальных перестроек климата). Несколько сложнее было с синхронизацией «пограничного горизонта» в свете данных, полученных новыми методами. М.И. высказал мнение о возможном отличии «пограничного горизонта» в разных регионах Восточной и Западной Европы.

Оценивая научное наследие М.И., хочу подчеркнуть подтвердившуюся верность его основных теоретических построений. К сожалению, в жаркие 1972–1973 гг. действительно сгорели, осушенные торфоразработками, крупные болотные массивы вокруг озера Сомино (Переславль-Усольский торфяной массив). А как хотелось бы спустя 70 лет после первых исследований оз. Сомино вернуться туда, как об этом мечтал М.И., вооружившись всеми современными техническими и аналитическими средствами. Вспоминаю старую фотографию бурения сапропелевой толщи на оз. Сомино, показанную М.И. как иллюстрацию самоотверженности труда исследователей в те далекие 1920-е гг.: деревянная площадка на островке, кронштейны, буровая, плохо одетые люди. Что было стимулом их работы? Быстрее оценить запасы торфа и сапропеля для возрождаемого после революции и войн хозяйства страны? Или дух познания – стремление понять природу этой древней воронки и проследить ее многотысячелетнюю историю – развитие озера, формирование на его окраинах сплавины и болота, поселение на берегах человека? Выходит, что и то и другое.

Сам М. И. достаточно скромно оценивал свой вклад в развитие науки. Нам же этот вклад видится выдающимся, потому что именно М. И. Нейштадт заложил теоретические основы большинства современных направлений палинологии, истории растительности и палеогеографии голоцена, исторической биогеографии Северной Евразии, изучения динамики природной зональности последних тысячелетий, палеоэкологических реконструкций, эволюционного болотоведения.

Физикогеограф, д.г.н. (1966), профессор (1970), заслуженный деятель науки, академик РАЕН.

В Институте в 1947–1998 гг., зав. отд. физической географии, методологии исследования геосистем (1966–1987), зам. директора по научной работе (1975–1988)

Мой опыт руководства морскими экспедициями привел меня однажды к любопытному размышлению об управлении сложными научными организациями и коллективами. Если принять капитана судна за человека, ответственного за достижение поставленных целей и проводку корабля в неспокойном океане к конечному пункту, то эта работа во многом сродни работе директора академического института.

Директор института, как капитан, несет всю полноту ответственности за правильность выбранных научных проблем и приоритетов, адекватность методологических подходов, координацию исследований и достижение поставленных целей. Как правило, он имеет опыт административной работы и хорошо знает всю кухню управления и руководства коллективом. На флоте капитана иногда называют «обленившимся старпомом». При этом имеется в виду, что капитан (или мастер) не стоит на вахте, освобожден от многих рутинных обязанностей управления судном. Но не зря его каюта расположена ближе всех к навигационному отсеку и мостику, куда, если того потребуют обстоятельства, он может выйти в любое время суток чтобы принять правильное решение. Его авторитет непререкаем. Он не осуществляет «ручного управления» – для этого существуют другие люди и службы – но он в ответе за все на судне.

При такой модели управления, заместитель директора по научной работе, при определенных допущениях, соответствует штатной должности старшего помощника капитана. В обязанности последнего входит постоянный контроль за правильным курсом, соблюдением правил и норм безопасности, состоянием и благополучием команды. Он координирует деятельность других подразделений и служб. Для капитана он является самым доверенным лицом, ответственным за повседневное управление кораблем. Он, если угодно, является рабочим инструментом управления, обладает большой властью и возможностями. От его эффективного управления зависит успех и безопасность плавания. Но при одном важном условии – он должен иметь абсолютное доверие капитана. И наоборот.

С Владимиром Сергеевичем Преображенским я познакомился в 1981 году, когда после окончания своей работы в Тихоокеанском институте географии пришел по приглашению академика И. П. Герасимова в ИГАН и был назначен на должность ученого секретаря. Мы так не договаривались. Работа в отделе географии почв в качестве старшего научного сотрудника вполне соответствовала моим желаниям. Для меня, привыкшего к самостоятельности заведующего лабораторией и полевой вольнице, работа ученого секретаря казалась полной жизненной катастрофой. После океанских рейсов – в замкнутое пространство крохотного заваленного бумагами кабинета и бесконечную рутину составления планов и писания отчетов – такой переход был слишком контрастен!

Кроме того, я сразу же попал в жесткую хватку Владимира Сергеевича, который знал о научной деятельности Института и его сотрудников буквально все. Мало того, он знал характеры и привычки всех сотрудников – от выдающихся профессоров и докторов наук до скромных молодых менеэсов и лаборантов. Он знал все приводные механизмы функционирования Института и родственных институтов Отделения океанологии, Физики атмосферы и др. Короче, он знал все. И чувствовал себя в этой среде так же уверенно и естественно, как…старпом на корабле, плывущем среди коралловых рифов где-нибудь в южных морях… Естественно, и требования к своим подчиненным – а я непосредственно попадал в их число – были весьма жесткими. Не могу сказать, что мне все это очень нравилось, но я честно старался. В каком-то смысле, мне снова повезло, поскольку это была новая школа обучения мастерству и не где-нибудь, а в головном Институте географии – тогда такая иерархия была четко установлена в академической системе.

Владимир Сергеевич был требовательным, но терпеливым учителем. Кроме того, меня поражала его энергия и жадность к новым идеям и подходам. Идеи конструктивной географии, экологии человека, ТерКСОПов, модельных регионов – все эти инициативы проходили в Институте при его самом непосредственном участии. На мой взгляд, он меньше интересовался отраслевыми дисциплинами – палеогеографией, геоморфологией или почвоведением (на этом поле безусловным лидером был Иннокентий Петрович Герасимов), но зато он был ярым проводником интеграционного потенциала географии. И еще он был безусловным патриотом Института географии и отстаивал его интересы безо всяких сомнений – твердо, а порой и агрессивно. Он был кровь от крови, плоть от плоти игановцем!

Семья Преображенских в начале 1920-х годов. Отец Сергей Александрович, мать Хиония Дорофеевна, дочери Наташа и Нина, сын Володя.

Север Забайкалья. Переправа через горную реку с сыном проводников-эвенков.

Забайкалье, середина 1950-х годов.

Беседа с Туром Хейердалом в Институте географии, 1983 г.

Не могу сказать, что наши отношения складывались безоблачно. Он чувствовал, что работа ученого секретаря – мне в тягость. Возникали трения и мелкие стычки. Изменения в отношениях произошли после того, как я однажды принес Владимиру Сергеевичу идею создания Совета директоров академических институтов географии, и проведения ежегодных встреч с целью сверки и координации научных планов. Эту идею я заимствовал у своего отца, Баденкова Петра Федоровича, который был директором головного НИИ шинной промышленности. Он рассказал мне о такой практике среди директоров шинных заводов СССР.

Владимир Сергеевич проникся этой идеей и убедил академика Герасимова провести что-то подобное на базе нашего Института. Естественно, организация этого мероприятия была возложена на меня. Я помню, как в 1983 году (если не ошибаюсь) такая встреча состоялась и прошла весьма успешно. Я помню, как директор Института географии Академии наук Азербайджана академик Гасан Алиевич Алиев (брат Гейдара Алиева, члена Политбюро) жал мне руку и говорил: «Маладэц, в следующий раз абязательно приеду, хароший чай в перерывах давали!»

После этого мероприятия Владимир Сергеевич проникся ко мне более теплыми чувствами и у нас сложились добрые рабочие отношения, сохранившиеся до его кончины. А уж когда я, неожиданно для себя, и сам стал заместителем директора Института, то наша общая работа в дирекции в сложный период жизни Института после смерти Иннокентия Петровича Герасимова и на фоне начала перестройки и наступления смутных времен в стране и Академии, – эти трудности нас очень сблизили. Сложились доверительные отношения, которые я всегда ценил и ценю в совместном деле.

В президиуме совещания в Тирасполе, 1988 г. Слева Т. Г. Рунова.

Мы иногда перезванивались и обсуждали самые разные проблемы и сюжеты как глобального, так и бытового характера. Мне навсегда запомнился один разговор. Когда моя личная жизнь сложилась таким образом, что я женился на сотруднице нашего Института Ольге Гальцевой (тогда Омельченко), то я решил поделиться этим со старшим товарищем. Я позвонил Владимиру Сергеевичу и честно рассказал ему о своих планах и сомнениях. Он, после недолгого молчания, сказал: «Юрий Петрович, Вы не первый в институте, кто проходит через это. По моим подсчетам, Вы 22-й в Институте географии, кто заново устраивает свою жизнь с сотрудницей (-ком) Института». Не могу сказать, что эта информация и спокойный ответ Преображенского примирил меня с моими переживаниями, но, тем не менее, он дал мне понять, что я не одинок в своих терзаниях.

Незадолго до его смерти я позвонил ему, и мы довольно долго обсуждали какие-то горные проблемы Кавказа, конфликты, самобытность и богатство культур. Неожиданно для меня в завершение разговора он начал петь высоким прерывающимся фальцетом какую-то старую казачью песню…

Владимир Сергеевич Преображенский… Человек, который прошел войну. Который прошел становление и был участником всех важнейших событий в Институте географии РАН. Который знал об Институте все и был его верным бойцом и патриотом. Человек, которого не все любили в Институте. Но это была его жизнь и его дело.

А для меня он иногда казался старпомом корабля под названием Институт географии РАН. Ответственным и надежным…

Физикогеограф, страновед, снеговед, д.г.н. (1945), профессор.

В Институте в 1931–1980 гг., зав отделом физической географии (1937–1960), заслуженный деятель науки РСФСР.

Гавриил Дмитриевич Рихтер много десятилетий служил географии, почти четверть века руководил отделом физической географии нашего Института (1937–1960), читал лекции в вузах, заведовал кафедрой в МИГАиКе (с 1942 г.). Все, кому посчастливилось быть знакомым с Г.Д., запомнили его мягкую интеллигентность: вежливость, доброжелательность, уважительное и внимательное отношение ко всем.

О докторе географических наук, профессоре, заслуженном деятеле науки РСФСР Г. Д. Рихтере написано немало как о физикогеографе, страноведе, снеговеде. (См. Библиография опубликованных трудов. М., 1988). Здесь лишь некоторые отрывочные неизвестные или малоизвестные данные, обнаруженные недавно.

Гавриил Дмитриевич был младшим сыном Д. И. Рихтера (1848–1919) – известного земского статистика, экономиста, географа, общественного деятеля, который много лет возглавлял отдел географии Нового энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, где начинал научную работу будущий директор Института географии А. А. Григорьев. Мать Г. Д. окончила фельдшерские и акушерские курсы, работала в психиатрической больнице, затем стала женой Д. И. Рихтера и матерью пятерых детей (Анна, Дмитрий, Ирина, Владимир, Гавриил).

Гавриил Дмитриевич всю жизнь сохранял теплые отношения с сестрой Ириной (1895 г. рождения), которая стала доктором биологических наук в области гистологии (в Архиве РАН хранятся ее воспоминания, Ф. 1991. Д. 32). Ирина писала об отце как человеке незаурядном, который установил уклад жизни семьи, где детей никогда не наказывали, но внушали, что «всякий настоящий труд надо ценить и уважать и никогда не брезговать даже самым грязным трудом», учили, что «нельзя нарушать законы, даже если они не совсем хороши».

На даче, конец 1970-х годов.

Гавриил писал об Ирине в юношеском дневнике 1918–1919 гг: «Хороший очень человек Иринушка, только как-то очень не уверена в себе и своих способностях и знаниях, от того она такая и «неприкаянная». Может быть, это результат недостатка нашего воспитания – мы все какие-то «никудышные»… Из меня ведь тоже ни черта путного не выйдет. Нет у меня ни настойчивости и усидчивости, ни привычки работать, ни чего, с чем можно было бы принести какую-нибудь пользу народу… Завтра Ирина запишет меня на курсы пчеловодства и кролиководства в Соляном городке. Хочется работать и чем-то полезным заниматься» (Ф. 1991. Д. 9).

Некоторое представление о начале деятельности Г. Д. Рихтера можно получить из его дневников (две тетради с 1914 г. по 1967 гг.). Записи в них очень лаконичны, практически одна страничка за год, иногда на ней всего несколько строк (Ф. 1991. Д. 28). Пятнадцатилетним школьником Гавриил совершил поездку на север до Петрозаводска и Архангельска. Двумя годами позже вместе с сестрой Ириной был рабочим в геологическом отряде, собирал образцы для Самарского музея. После окончания реального училища в Царском Селе в 1917 г. Гавриил стал студентом медицинского факультета Юрьевского (Тартуского) университета, но так как университет эвакуировали в Воронеж, перевелся на естественное отделение Петербургского университета.

Как и все молодые люди, Гавриил размышлял о будущем: «Я уже давно чувствую влечение к педагогике. Может быть это так – временно. Может быть, потом я и совсем забуду об этих моих мечтах, но сейчас я как-то не могу себя иначе и представить, как преподавателем в новой трудовой школе. Сначала я думал, что может быть смогу работать в области науки, но плохо и сам в это верил, да и говорил это, пожалуй, больше потому, что все наши все время мне говорили о будущей для меня научной деятельности после Университета. Плохо мне верилось в это и самому потому, что у меня совершенно нет той усидчивости, наблюдательности и настойчивости, да и способности к обобщениям, которые необходимы в научной работе. Единственно, где я смогу, пожалуй, принести пользу – это в педагогике. А для того, чтобы стать хорошим педагогом, нужно заняться своим воспитанием и образованием. Хочется почитать педагогическую литературу – может быть, там найду, что нужно сделать с собой, как нужно себя воспитывать» (Ф. 1991. Д. 9).

Чтобы как-то обеспечить себе существование в голодные послереволюционные годы, Гавриил работал санитаром, затем в продовольственной управе («скука страшная, тоска, плесень и паутина»), инструктором по семи волостям уезда по учету урожая 1919 г. Последняя работа оказалась «больше всех по сердцу… все время в разъездах, а я страшно люблю ездить и смотреть новые места – хоть часть нашего уезда узнал и очень во многих местах побывал».

В октябре 1919 г. Г.Д. поступил в Географический институт, но его вскоре призвали на военную службу. «17. XII. 1919 г. Вот уже больше двух недель как я на военной службе во Владимире. Скверно я себя чувствую, особенно по вечерам. Как-то больно чувствуется свое бесцельное здесь пребывание. Какая-то тюрьма. Ничего не делай, никуда не уходи и только слушай и исполняй приказания. Хорошо, что еще начальство симпатичное – все видят, что наши занятия – только для препровождения времени». Вскоре Рихтер смог возобновить вечерние занятия в Географическом институте, а в марте 1921 г. его отпустили из Красной Армии для продолжения образования в Географическом институте.

Организаторы экспедиций «по меридиану», слева ЕМ. Зингер.

Еще будучи студентом, Г. Д. Рихтер стал научным сотрудником Географического института и участвовал в экспедициях (в Большеземельскую тундру, на Кольский полуостров, Южный Урал). Свои впечатления об экспедициях он докладывал на научном студенческом кружке, где был председателем.

После окончания в 1924 г. Географического института Г. Д. Рихтер на несколько лет глубоко погрузился в исследования Кольского полуострова и озера Имандра, начатые им еще в 1922 г. За 1926-1939 гг. этим объектам было посвящено почти 30 научных и научно-популярных публикаций, что составило около 3/4 вышедших в этот отрезок времени статей.

Г. Д. Рихтер оказался одним из первооткрывателей древних следов пребывания человека на Кольском полуострове. В 1925 г. на песках Большого Оленьего острова он (вместе с географом С. Ф. Егоровым) обнаружил человеческие кости, которые заинтересовали археологов и стимулировали несколько археологических экспедиций на Кольском полуострове. Обнаружил Рихтер случайно и проявления металлогении (Ф. 174), что подтверждено его воспоминаниями о Кольском полуострове и о выдающемся ученом-организаторе А. Е. Ферсмане (http://arctic.org.Ru/2000/htm).

«В течение трех лет (1925-1927) я руководил работами Имандровской экспедиции Мурманской биологической станции, которая занималась комплексным изучением бассейна озера Имандра. Так как подробной карты озера в то время еще не было, приходилось производить глазомерную съемку, с которой я шаг за шагом обошел всю береговую линию озера (около 1000 км), проводя попутно наблюдения по морфологии и строению берегов… Съемка озера Имандра была закончена, и я всегда пользовался случаем проверить на местности увязку планшетов и привязать наши горные маршруты к карте озера. С этой целью мы отправились по окрестным вершинам, с которых открывался широкий обзор озера, и можно было взять засечки буссолью на приметные точки берегов. На одной из посещенных вершин магнитная стрелка буссоли показала сильную магнитную аномалию, причина которой меня заинтриговала, и я собрал серию образцов…

Вернувшись в Ленинград, я, по установленному обычаю, зашел к А. Е. Ферсману, чтобы рассказать ему о проведенных исследованиях, и, конечно, сообщил ему об обнаруженной магнитной аномалии… Он очень внимательно рассмотрел образцы через складную лупу и радостно воскликнул: «Батенька мой, да ведь это замечательно! Такое сочетание ультраосновных пород с щелочными известно пока только для Южной Африки. А там с ним связан целый ряд ценнейших полезных ископаемых. Вот здесь, – указал он, – следы меди и никеля!»

Через несколько дней группа сотрудников Ферсмана отправилась в Монче-губу и произвела там минералогическую разведку, а в следующем году там уже работали партии геохимиков и минералогов».

За работы на Кольском полуострове Г. Д. Рихтеру в 1928 г. была присуждена малая серебряная медаль Географического общества.

Необычными впечатлениями была наполнена первая зарубежная поездка Гавриила Дмитриевича в 1956–1957 годы в составе Антарктической экспедиции на научно-исследовательском судне «Обь». Три общие тетради дневников морской антарктической экспедиции содержат аккуратные ежедневные записи. К сожалению, сейчас, когда существует много разных книг и об Антарктиде, и о путешествиях по океанам, записи не содержат ничего нового. Результатом путешествия в Антарктиду стали статьи об ее оазисах (1958), о процессах денудации (1960) и несколько неопубликованных заметок.

Стоит напомнить об одной сфере деятельности Г. Д. Рихтера, которой он посвятил более полувека – изучение снега. Он один из первых обратил внимание на важную роль снежного покрова в природе и хозяйстве. Его идеи легли в основу комплексной дисциплины – снеговедения, включающей в себя географическое, физическое, ландшафтное, структурное снеговедение, зимоведение, и в общую науку о льдах и снегах – гляциологию (Мурзаев, Нефедьева, 1988).

Вероятно, интерес к анализу влияния снега на природные процессы возник у молодого Рихтера в 1920-е годы во время полевых работ на Кольском полуострове. В конце 1930-х годов Г. Д. Рихтер уже обучал проведению зимних снегомерных работ студентов МОПИ, наблюдал за снегом (вместе с Л. Д. Долгушиным, который отмечает 100-летний юбилей!) в районе Печоры; на подмосковной станции Института географии «Зеленая слобода» организовал наблюдения за снеготаянием, участвовал в проведении первого совещания по изучению снега.

Во время Великой Отечественной войны Гавриил Дмитриевич составил ряд карт о заснеженности аэродромов. По результатам анализа снежного покрова на аэродромах в военных целях опубликовал большую статью «География снегового покрова» в книге «Строительство и эксплуатация зимних аэродромов». За работы оборонного значения Г.Д. был награжден орденом «Знак почета» и медалями.

Продолжая теоретико-методические исследования, Г. Д. Рихтер готовил книгу, которая должна была «познакомить с основными свойствами снежного покрова и тем самым облегчить задачу использования снега при военных операциях военными инженерами». Книга, вышедшая в 1945 г., «не потеряла актуальности и поныне является настольной книгой для каждого гляциолога и гидролога» (Котляков, Самойлов, 1985).

В 1940–1950-е годы Г.Д. организовывал снегосъемки в ботаническом саду в Останкино, проводил наблюдение за снеготаянием в центре Европейской части СССР на самолете Института прогнозов, написал много статей о роли снежного покрова в природе и значении его в народном хозяйстве.

В середине 1950-х годов Рихтер задумал монографию «Снежный покров и его использование в народном хозяйстве». Монографии не получилось, но вышло шесть коллективных «снежных» сборников с его непременным авторским участием и под его ответственным редактированием. В эти же годы он задумывал создать в Институте географии отдел по изучению снежного покрова. Возможно, его мысли стали толчком к созданию в 1957 г. Г. А. Авсюком отдела гляциологии, ставшего самым большим отделом Института географии, координирующим многие работы по изучению льда и снега в стране.

Участвовал Г. Д. Рихтер и в разработке проекта Института снега и льда СО АН СССР, который должен был поддерживать связи со снеговедческими и гляциологическими учреждениями СССР, Канады, Австрии, ФРГ, Болгарии, Чехословакии, Японии, США, Швейцарии, Швеции, Норвегии и других стран мира.

В 1965 г. он составил первый (и единственный) «Словарь основных терминов и понятий по снеговедению» – «молодой быстро развивающейся отрасли знания, еще не имеющей общепризнанной терминологии». Последняя «снежная» статья Г. Д. Рихтера (с В. М. Котляковым и Е. А. Нефедьевой) «Ландшафтное снеговедение: современное состояние, задачи и перспективы» вышла в 1974 г.

Гавриил Дмитриевич с его любовью к преподаванию был инициатором и научным руководителем научных конференций молодых ученых, проводившихся в Институте географии регулярно с середины 1950-х годов. Он также был инициатором и душой знаменитых поездок по «меридиану» для молодых ученых, проводившихся в Институте в конце 1950-х – начале 1960-х годов.

Сотрудники отдела физической географии любили собираться у Г.Д. дома или на даче на ст. Ильинская Казанской железной дороги, где всегда было весело и душевно.

Став научным консультантом в 1969 г., Гавриил Дмитриевич продолжал работать, вел активную переписку. В его фонде в Архиве РАН – более сотни отзывов на докторские и кандидатские диссертации, книги и статьи авторов из многих городов, письма более чем 210 адресатов. Среди них сотрудники Института географии: Д. Л. Арманд, А. А. Григорьев, И. С. Гришин, Е. Е. Гуртовая, Л. Д. Долгушин, М. И. Иверонова, Э. М. Мурзаев, В. В. Никольская и др., известные географы: С. В. Калесник, Э. Г. Коломыц, Ф. Н. Мильков, И. М. Осокин, Н. А. Солнцев, Г. К. Сулаквелидзе, А.Ф-.Трешников и др.

Рисунок А. Д. Арманда.

Гавриил Дмитриевич Рихтер был наставником многих молодых географов, ставших крупными учеными. С большой теплотой о Г.Д. часто вспоминает директор Института географии академик В. М. Котляков. Профессор В. С. Преображенский, бывший аспирантом у Г.Д. в первые послевоенные годы и принявший у него после Д. Л. Арманда эстафетную палочку руководства отделом физической географии, всегда относился к Г.Д. с большим почтением. С любовью вспоминают о Г.Д. и более молодые коллеги – В. С. Корякин, В. П. Чичагов, А. В. Дроздов (см. их очерки в этой книге), Н. И. Осокин и многие другие.

Климатолог, д.г.н. (1960). В Институте в 1957–1982 гг., зав. отделом климатологии (1972–1982)

В 1967–1969 гг. после окончания МГУ я работал инженером на кафедре климатологии и метеорологии географического факультета. На кафедре я впервые услышал о Юрии Львовиче Раунере, как о перспективном молодом ученом. Он стал известным далеко за пределами ИГАНа после серии исследований теплового и радиационного баланса лесного покрова на Загорской станции Института мерзлотоведения АН СССР во второй половине 1950-х годов и исследований ландшафтов разных природных зон. Следует сказать, что исследования теплового баланса лесов были пионерными в СССР. Они начались всего на несколько лет позднее подобных работ за рубежом (Западная Германия, A.Baumgartner). Уже в 1960-х годах исследования теплового баланса лесов проводились на Валдайской станции ГГИ (С. Ф. Федоров), на Теллермановской станции лаборатории лесоведения АН СССР (Н. Н. Выгодская) и за рубежом.

В 1969 г. Ю.Л. защищает докторскую диссертацию «Тепловой баланс естественных ландшафтов» и становится признанным лидером фитоклиматического направления исследований в нашей стране.

Высокие оценки исследований Ю.Л. сотрудниками кафедры проявили во мне интерес к его работам. Особенно сильное впечатление на меня произвела вышедшая к тому времени статья Ю.Л. на тему: «Изучение атмосферы как компонента биогеоценоза» в книге «Программа и методика биогеоценологических исследований» (1966). Эта статья, а затем автореферат докторской диссертации Ю. Л. Раунера (1969) стали программными для меня в период подготовки к поступлению в конце 1969 г. в аспирантуру лаборатории биогеоценологии им. В. Н. Сукачева Ботанического института АН СССР. Моими научными руководителями стали Н. В. Дылис и Ю. Л. Раунер.

Рисунок А. Д. Арманда.

Тогда я познакомился с Юрием Львовичем и тогда начались мои плодотворные встречи с ним. Одна из первых встреч состоялась на подмосковном биогеоценологическом стационаре «Малинки» под Москвой. Ю.Л. дал ценные советы при выборе репрезентативных площадок в еловом и сосновом насаждениях, размещении измерительных приборов на вышке над пологом леса и внутри полога. Ю.Л. имел большой опыт в организации подобных наблюдений, в частности на Загорском лесной станции, а позднее в Центрально-Черноземном заповеднике. Советы Ю. Л., его опубликованные методические разработки помогли мне улучшить и упростить методику градиентных наблюдений. Она учитывала накопленный опыт и ошибки многолетних исследований на разных стационарах.

Среди проблемных направлений фитоклиматологии Ю.Л. выделял изучение механизмов прямой и обратной связи в системе «физическая среда – фитоценоз» а также изучение пограничного слоя атмосферы и влияния на него подстилающей поверхности различных типов растительного покрова. Ю.Л. всегда подчеркивал междисциплинарный аспект фитоклиматических исследований, так как они являются важной составной частью комплексных эколого-географических и экспериментально-теоретических работ по климату.

Ю.Л. не ограничивался обсуждением хода моих исследований только в стенах Института географии АН СССР. Он считал, что мне будет полезно ознакомиться с полевыми работами на Курской полевой экспериментальной базе ИГАН. Летом 1972 г. мне удалось это сделать. Так впервые состоялось мое знакомство с комплексными работами по геофизике природных ландшафтов на Курской базе с участием других Институтов и учреждений.

Мне хорошо запомнились поездки с Ю.Л. по экспериментальным площадкам, его увлеченный рассказ об особенностях эксперимента, его четкое представление о перспективе исследований. Поражала меня скромность Ю.Л. в оценке проводимых им работ. Я возвращался в «Малинки» полный научных впечатлений о размахе экспериментальных исследований Ю.Л. и окрыленный поддержкой моих работ.

Подмосковье, стационар «Малинки», середина 1960-х годов. Слева направо: Д. Л. Арманд, Ю. Л. Раунер, Н. В. Дылис.

В этом же году была опубликована монография Ю. Л. Раунера «Тепловой баланс растительного покрова», в которой были обобщены результаты теоретических и экспериментальных исследований по изучению радиационного и теплового режима, а также его влияния на развитие растительного покрова Центральной лесостепи. Монография стала моей настольной книгой. Она подытожила и усилила мои впечатления об увиденном на Курской базе. Несомненно, что монография стала научным ориентиром в подготовке моей диссертационной работы.

Мне повезло, что одним из научных руководителей моей диссертационной работы был выдающийся теоретик и экспериментатор фитоклиматологии Ю. Л. Раунер. Выбор темы кандидатской диссертации под влиянием работ Ю. Л. Раунера и последующее плодотворное сотрудничество с ним в дальнейшем навсегда определило мою научную судьбу.

После ухода Бориса Львовича Дзердзеевского отдел оставался какое-то время обезглавленным. Пока он не был передан в руки д.г.н. Юрия Львовича Раунера. Это произошло бы рано или поздно и при Борисе Львовиче, который с большой симпатией и отечески покровительствовал Ю. Л. Раунеру еще со студенческих лет. Он видел в нем не только своего последователя, но и со временем преемника на свое место.

С Юрием Львовичем я столкнулась с первого дня в университете. Мы попали в одну и ту же группу уже на первом курсе. Тогда мы были еще послевоенными детьми. Он выглядел очень домашним, скромным, интеллигентным мальчиком. Со второго курса нас объединяет общий интерес к климатологии и мы вновь входим в состав одной кафедральной группы по этой специальности. Тогда мы не задавались вопросом – почему каждый из нас выбрал этот путь? Его ближайшие друзья, жившие все вместе в районе Тимирязевской академии, стали океанологами. Им было легче в своей группе, где была только одна девочка, чем Юре Раунеру, где он был один среди девочек.

Одна из присущих ему черт характера – это индивидуализм. Возможно, с этим и было связано то, что он как-то чаще держался в стороне, не принимая особо активного участия в комсомольской и общественной жизни группы климатологов. Это, естественно, часто вызывало конфликты группы с ним, состоящей из 10 активных девушек. Однажды это приобрело комический характер. На комсомольском собрании курса кто-то из активных членов группы бросил открыто упрек: «Юра не живет с группой!» Можно представить реакцию – общий смех. Его ближайшие друзья не один раз использовали этот случай, чтобы над ним пошутить. А шутки он воспринимал не всегда.

Вместе с Юрием Львовичем я кончала географический факультет по специальности «климатология», вместе получали красные дипломы, вручаемые ректором МГУ акад. Петровским и при распределении были направлены в Институт географии АН СССР. Однако, Юра решил на несколько лет задержаться на факультете, отказавшись от места в ИГАНе. В доверительной беседе он мне искренне сказал, что хочет еще побыть в новом здании МГУ. Его можно было понять! После успешной защиты диссертации на факультете Юрий Львович приходит в ИГАН.

Теперь следует сказать о нем, как о личности, в дополнении к официальному очерку в книге «Институт Географии и его люди» (М.: Наука. 2008). Нельзя отнять у него такие черты его натуры, как благородство, порядочность, честность и принципиальность! Зная Ю. Л. Раунера, можно с уверенностью сказать, что путь его лежал в «чистую науку». В то время мало кому удавалось всецело этому следовать. Жизнь все время создавала условия, обязывавшие Ю.Л., кроме близких ему научных, решать проблемы организационного руководства – Загорский стационар, Курский стационар.

В большой степени замкнутость его характера осложняла его деятельность. Он полностью был поглощен своими научным интересами, не всегда делился своими замыслами, идеями. У меня впечатление, что все, кроме науки, ему просто мешало. Это особенно чувствовалось на последнем этапе его «взлета», когда на него возложили обязанности зав. отделом климатологии. Конечно, он не мог не испытывать чувство удовлетворения! Тем не менее, для него всегда приоритетом, несмотря на сложные ситуации, оставалась наука. Он вышел победителем! Его последняя книга говорит сама за себя, оправдывает поставленную им Цель! В прошлое ушли все упреки отдела, дирекции. Она получила самую высокую оценку и в Институте географии, и за его пределами в Советском Союзе и за рубежом. Книга «Климат и урожайность зерновых культур», М.: Наука, 1981 – это ему памятник.

В конце 60-х я поступила в очную (целевую от ЦНИИП градостроительства) аспирантуру в отдел климатологии Института географии АН СССР к Ю. Л. Раунеру. В этот период он работал над своей докторской диссертацией, которую успешно защитил в 1969 г. Но, к сожалению, тогда он не мог уделять моей работе много внимания. Тем ценнее были беседы с ним, его замечания и пожелания. Помню курьезный случай, когда я принесла ему на просмотр свою первую главу. Он был несколько удивлен, прочел и в основном хвалил. Но ему категорически не понравилось выражение «палитра» методов как отголосок художественно-архитектурных настроений института, где я в то время работала. На самой защите моей кандидатской диссертации Ю.Л. как руководитель нашел очень теплые и неформальные слова и пожелал успеха. Я была тронута до глубины души.

Юрий Львович с большим уважением относился к коллегам – научным и инженерно-техническим сотрудникам отдела. Помню, как он не однажды повторял, что климатологов-специалистов очень мало и их нужно ценить и беречь. В 70-е и 80-е годы примерно половину отдела составляли инженерно-технические работники, которые занимались составлением таблиц метеорологических элементов, перенесением данных с пленочных носителей в таблицы. Одновременно велись разговоры на животрепещущие темы, преимущественно громко, иногда коллеги старались буквально перекричать друг друга. Этот шум, как мне казалось, был слышен в кабинете заведующего и мог мешать ему работать. Но Ю. Л. никогда не позволял себе выказать недовольство, сделать замечание. Он был всецело поглощен работой, предан науке, был необыкновенно трудолюбив. Он был автором, как сейчас принято говорить, действительно фундаментальных статей и монографий. Я вспоминаю Юрия Львовича Раунера как чрезвычайно скромного, деликатного, интеллигентного человека.

Лимнолог, д.г.н. (1938), профессор.

В Институте в 1958–1974 гг., руководитель группы лимнологии

Мне посчастливилось почти 20 лет работать рядом, быть ученицей и сотрудницей очень неординарного человека, каким был выдающийся лимнолог Леонид Леонидович Россолимо.

В конце 1957 года в отделе Каспийского моря Института океанологии АН СССР, где я только что начала свою трудовую деятельность по окончании Московского гидрометеорологического техникума в качестве лаборанта, стали говорить о возможной передаче всего отдела, естественно не как Каспийского, а как отдела лимнологии, в Институт географии АН СССР. Отделом тогда руководил известный гидролог, профессор Борис Александрович Аполлов (по совместительству заведовал кафедрой гидрологии суши на географическом факультете Московского университета). Так как отдел состоял в основном из гидрологов и метеорологов, занимавшихся скорее морскими исследованиями, а не лимнологическими, для определенной переориентации направленности работ передаваемого в ИГАН СССР отдела был приглашен профессор Л. Л. Россолимо.

Леонид Леонидович Россолимо – выпускник Московского университета. Закончил естественное отделение физико-математического факультета. В революционный период уезжал ненадолго из Москвы на родину в Одессу, а по возвращении в Москву возглавил биологическую (позже ставшую лимнологической) станцию в Косино, под Москвой. Он руководил ею в течение 18 лет (с 1923 г.). Станция была учреждена в 1909 г. Московским Обществом испытателей природы (МОИП) и закрыта весной 1941 г. по непонятной причине. Это произошло несмотря на то, что результаты исследований станции с 1920-х по 1941 гг. представляли собой, по существу, пионерные (на мировом уровне) фундаментальные достижения в познании процессов превращения и круговорота веществ в озерных водоемах. На станции работали многие известные исследователи, в том числе будущие крупные отечественные ученые, члены-корреспонденты АН СССР гидробиолог Г. Г. Винберг и микробиолог СИ. Кузнецов.

Рисунок А. Д. Арманда.

Совсем недавно, уже в 2000-е годы я узнала, что летом 1941 г. (до начала Отечественной войны) Леонид Леонидович кратковременно работал на Беломорской биологической станции Московского университета, которая и поныне существует на побережье Кандалакшского залива. Ее организатором и научным руководителем был университетский друг Леонида Леонидовича очень известный исследователь, морской гидробиолог, академик Лев Александрович Зенкевич.

Во время Великой Отечественной войны Л. Л. Россолимо временно, в сентябре-октябре 1941 г., работал в Главке Управления, а позже, также временно, в 1942 г. заведовал кафедрой гидробиологии в МГУ. А затем длительное время, с 1942 по 1959 гг., т. е. на протяжении 17 лет, заведовал кафедрой гидрологии Мосрыбвтуза имени А. И. Микояна. В 1958 г. этот ВТУЗ был переведен в Калининград. Будучи профессором в Мосрыбвтузе, Леонид Леонидович увлеченно работал на Глубоком озере, на базе Гидробиологической станции АН СССР вместе со своим бывшим сотрудником по станции в Косино Анатолием Петровичем Щербаковым.

В ИГАН Леонид Леонидович был зачислен в 1958 г., сначала по совместительству, а с 1959 г. уже постоянно – в отдел лимнологии, переведенный туда, как было сказано выше, из Института океанологии. И тогда начался его третий, и последний до кончины в январе 1977 г., длительный, почти 18-летний, период работы в одном учреждении на выбранном им еще в молодости направлении научной деятельности – исследовании озер как водных ландшафтов. Это было действительно географическое направление его деятельности, которому он не изменял на протяжении всей своей жизни. Исследование озер должно было включать не просто комплексное, а скорее системное рассмотрение физико-химических и биологических процессов превращения вещества и энергии в водоемах в условиях разных географических зон и районов. Выявлялись особенности накопления органических и минеральных веществ и химических элементов (железа, кремния, кальция) в озерах разных географических районов и связи между типами накопления веществ и химических элементов в озерах с окружающими наземными ландшафтами.

Знатоки Байкала. Справа Г. И. Галазий.

С появлением Леонида Леонидовича в новом отделе Института географии (руководителем отдела некоторое время оставался проф. Б. А. Аполлов) существенно изменилась структура научных работ, образовались новые исследовательские группы. Л. Л. Россолимо подбирал себе кадры единомышленников (и таких же как он трудоголиков) из имеющегося состава отдела, готовых переориентировать свои исследовательские интересы. Вот тогда и возник коллектив сотрудников, названный впоследствии группой лимнологии. Основу группы составляли кандидат географических наук Нина Яковлевна Миронова, кандидат биологических наук Татьяна Николаевна Покровская, младшие научные сотрудники Евгения Ивановна Федорова и Розалия Владимировна Николаева, а также лаборант Лидия Ивановна Иванова и другие. Замечу, что до своего появления в новом отделе ИГ АН Леонид Леонидович хорошо был знаком только с Т. Н. Покровской, так как она ранее обучалась в Мосрыбвтузе.

Я включилась в работу группы лимнологии только в 1963 г., хотя прежде всегда находилась рядом с ее сотрудниками, в одной комнате, в старом здании Института океанологии АН СССР, на ул. Бахрушина (бывшая Лужниковская). А до этого работала с Верой Александровной Рутковской, взявшей себе тему актинометрических исследований и проводившей экспедиционные исследования на водохранилищах Волги, а позже с Розалией Владимировной Николаевой по теме, связанной с изменениями уровня Каспийского моря.

На Валдайском озере, 1970 г.

Основное внимание в исследованиях группы лимнологии первоначально уделялось вопросам типологии и районирования озер по важнейшему типологическому показателю – накоплению в отложениях ряда веществ и химических элементов. Эту концепцию Л. Л. Россолимо выдвинул еще раньше. Для ее подтверждения полевыми исследованиями озер разного типа были заняты все сотрудники группы. Проводились исследования в разных географических районах – на Кольском полуострове и в Карелии, в республике Коми, на Полярном Урале и в Среднем Поволжье. Вопросы накопления в озерах железа разрабатывала Е. И. Федорова, кальция – Р. В. Николаева, минеральных ледниковых взвесей – Н. Я. Миронова, органического вещества – Т. Н. Покровская, а кремния – Л. Л. Россолимо. Исследования позволили выделить и охарактеризовать ряд озерных районов с определенным типом накопления веществ и химических элементов. Результаты были опубликованы в нескольких тематических сборниках и в монографии Л. Л. Россолимо.

Отдел лимнологии просуществовал недолго. В начале 1960-х гг. штат его был сокращен, а группа лимнологии, возглавлявшаяся Л. Л. Россолимо, была включена в состав отдела физической географии ИГ АН. Основным направлением лимнологических исследований всегда оставались вопросы озерного накопления веществ и энергии. Но с 1963 года особое значение приобрели пионерные для нашей страны исследования причин развития евтрофирования водоемов и его проявлений в озерах разного типа. Таким образом, внимание лимнологов было переключено на проблему антропогенных нарушений режима озер, возникающих в результате интенсивной хозяйственной деятельности человека на водосборных бассейнах.

Изучение антропогенных нарушений озер требовало иных подходов к выбору объектов и методов исследований. В этом случае главными объектами становились озера, характеризующиеся продолжительным и разнообразным освоением их водосборов, а также длительное время и, по возможности, разносторонне исследовавшиеся прежде, чтобы можно было выявить динамику или даже быструю эволюцию их важнейших свойств.

В начале 1960-х гг. были исследованы озера Плещеево (Переславское) в Ярославской области, Велье и несколько рядом с ним расположенных небольших озер, Валдайское и Селигер (Новгородская и Тверская области). И, кроме того, несколько глубоких озер на Южном Урале на территории и близ Ильменского заповедника. Проведенные гидрохимические и гидробиологические исследования указанных водоемов позволили выявить антропогенные нарушения важнейших их свойств и прежде всего изменения их кислородного режима.

На берегу Пестовского водохранилища, 1975 г. Последний выезд в поле.

В дальнейшем, в тематику лимнологических исследований вошли вопросы, имевшие важное научное и методическое значение для понимания механизмов антропогенных нарушений озерных свойств. К таким вопросам следует отнести роль рассеянного стока основных биогенных элементов с сельскохозяйственных территорий в евтрофировании водоемов, роль литорального комплекса в превращении поступающих в водоем биогенных элементов и различия в евтрофировании макрофитных и фитопланктонных озер.

Почти всю свою жизнь Л. Л. Россолимо занимался исследованиями небольших озер. Но он всегда проявлял особый интерес к одному из крупнейших озер мира – Байкалу, написал большую научную монографию «Температурный режим озера Байкал» (М.: Изд. АН СССР, 1957, 552 с.) и научно-популярную книгу «Байкал» (М.: Наука, 1966, 170с., переведена на японский язык). За первую книгу Л.Л. получил премию Президиума Академии наук СССР, а за вторую – премию общества «Знание».

Впервые Леонид Леонидович попал на Байкал в 1917 г. по окончании Московского университета и принял участие в работе Байкальской экспедиции. Выполнял он полевые исследования и в 1950-х гг. при работе над монографией о Байкале, представляющей собой обобщение и анализ обширных материалов послойных (по вертикали от поверхности до дна) измерений температуры воды за предыдущие 50 лет, выполненных, главным образом, сотрудниками Лимнологической станции в Листвянке на Байкале. Свою монографию Леонид Леонидович посвятил памяти Г. Ю. Верещагина – самоотверженного исследователя Байкала. Замечу, что первые более или менее систематические наблюдения за температурой воды Байкала были выполнены сосланными в Сибирь поляками Б. Дыбовским и В. Годлевским в период с 1869 по 1876 г. В начале 1970-х гг. Л. Л. Россолимо работал над новой монографией о Байкале, заказанной ему Гидрометеоиздатом в период острых дискуссий по поводу строительства Байкальского целлюлозно-бумажного комбината. Но эта монография оказалась невостребованной и судьба рукописи неизвестна.

Следует особенно отметить непосредственное участие самого Леонида Леонидовича почти во всех экспедиционных исследованиях до 1974 г., то есть до его 80-летия. Он не представлял себе получения новых знаний без наблюдений за происходящими процессами в природных и природно-антропогенных водных объектах.

Скончался Леонид Леонидович в январе 1977 г. после продолжительной тяжелой болезни. Но группа лимнологии, созданная им, продолжила успешно работать в стенах Института географии. А многие последователи продолжили тематику работ Леонида Леонидовича и в других лимнологических и географических учреждениях.

Сначала несколько слов о себе, поскольку у меня довольно-таки непростая судьба в географии и только благодаря Леониду Рувимовичу она состоялась, я не преувеличиваю. Я училась на вечернем отделении исторического факультета. Но я хотела, точнее, всегда знала, что мне надо поступать на геологический – мне очень нравится полевая жизнь. С юности нравится… Но я была уверена, что не сдам математику и физику, потому что их я действительно не знала. У меня если есть какое-то врожденное направление интересов, то оно гуманитарное. И вот я до самого последнего момента не знала – куда мне поступать.

Я училась во французской спецшколе и училась хорошо. И в первый год после школы я в самый последний момент решила поступать в Институт иностранных языков им. Мориса Тореза. И, естественно, не поступила, потому что никакого блата у меня не было, а без этого попасть туда было совершенно невозможно. И год работала лаборанткой в школе в физическом кабинете. И готовилась опять непонятно к чему. Я знала, что это будет какой-то гуманитарный ВУЗ, потому что это направление у меня на роду написано, но какой? Мои родители в этом никакого участия не принимали, они полагали, что я как-нибудь сама все решу, и уехали отдыхать. И я решила попробовать куда-нибудь поступить. Экзамены на вечернее отделение факультетов МГУ принимались на месяц раньше, чем на дневное, и поэтому я взяла и поступила на вечернее Истфака. И все!

Со мной в одной группе училась девушка, которая была замужем за гляциологом нашим, за Гуняевым. Они собирались летом в экспедицию на Кавказ, и она сказала, что им нужна повариха. Я обрадовалась и подписалась на это дело. Поехала поварихой на Кавказ к Леониду Рувимовичу Серебрянному.

Это была экспедиция в Безенги, мое первое путешествие в горы. Л.Р. я увидела в первый раз – этот момент я очень хорошо помню – из окна поезда. Тогда в первый раз я увидела вообще всех, кто ехал в эту экспедицию, в том числе Гросвальда, который провожал свою Нину Андреевну, увидела Андрея Стекленкова, Андрея Орлова. Гросвальд сразу произвел на меня неизгладимое впечатление, он был в таком пиджаке, совершенно неземной, уверенный в себе (вообще, он всегда был очень убедительный). Леонид Рувимович казался тогда совершенно молодым, ему еще не было пятидесяти, наверное. Он в кожаной куртке стоял как-то очень молодцевато и высматривал нас в окна поезда, прибывшего на перрон в Нальчик. Нина Андреевна замахала руками, и тут мы все и встретились.

Мы поехали в Безенги на ГАЗ-66, который был загружен почти под крышу – тогда еще привязывали раскладушки, раскладные столы и т. д. И сидеть впереди там только серьезным людям доверяли, остальные все лежали, упершись носом в самую крышу, и не видели просто ничего. Везли долго, дорога там ужасная, и под ледник мы приехали поздно, в полной темноте.

На мой вопрос, как и что мне делать, начальник отряда ответил: «Встаешь в шесть, чтобы к семи завтрак был готов». Легли спать. Я, как ответственный человек, действительно проснулась в шесть, откидываю полог армейской палатки и передо мной – белые сверкающие горы. Я просто обомлела. Потому что это было что-то невероятное. И только-только солнце пробивается… Что-то сготовила, бужу их, а они меня проклинают! Никто ни в какие семь и даже восемь вставать не собирался. Леонид Рувимович, между прочим, был жаворонком, и он-то, как раз, любил встать рано! Но ему народ не позволял. Тогда Орлуша (А. В. Орлов) открыл мне секрет, что Л.Р. просто с утра хочет есть. И тогда поступило предложение, ставить возле спальника Л.Р. с вечера еду, чтобы он, проснувшись, ел, а потом снова засыпал.

Я совершенно не умела готовить, отправившись в эту экспедицию. Именно там я научилась варить всякие супы, борщи. Вообще эта экспедиция была страшно интересная, во-первых, потому, что это была моя первая экспедиция. А во-вторых, потому что там было много интересного народа.

И вот этот экспедиционный опыт для меня остался идеальным навсегда, в том числе и в части организации научных исследований. У Л.Р. всегда было много аспирантов, соискателей, просто сотрудников, которых он набирал, и он умел каждому дать в руки инструмент. Маленький инструмент, которым тот умел работать. Ну, например: «Ты будешь заниматься морфологией – ориентацией обломков этой морены. Сначала ты начинаешь с малого, берешь штангенциркуль и измеряешь эти обломки, их ориентацию и т. д. Дальше ты расширяешь сферу своей деятельности и измеряешь не только обломки, но и что-нибудь еще. Потом, в конце концов, защищаешь диссертацию».

Книга, что они выпустили по итогам тех работ на Кавказе, включает пять глав, две из которых были отдельными диссертациями. Там каждый отвечал за какой-то участок работы. И, вот даже сейчас, я не вполне понимаю – как все это сработало. Потому что обычно мешают амбиции, ведь совершенно разные люди там были. Или я не замечала тогда, как все улаживалось на этапе, например, полевых работ и дальнейшей обработки материалов. Очевидно, авторитет Л.Р. был настолько велик, что ни у кого не возникало сомнений, кто будет первым автором, кто последним. У него это было очень хорошо устроено, он прекрасно понимал все тонкости дела: люди приносят свой богатый фактический материал, и дальше это все надо как-то организовать. Организовывал, конечно, он, но все равно у ученого амбиции всегда или часто стоят впереди. Особенно когда отдаешь свои наработанные данные в общий котел, и дальше что-то варится и получается. И вот он очень умело заведовал этим делом! И я сейчас тоже пытаюсь у себя так делать. Серебрянный объявлял, что после окончания полевых работ пишется одна общая статья, куда включаются все соавторы, которые принимали участие в этих работах. Потом каждый имеет право публиковать свои данные в таком составе, в каком хочет.

Я с ним написала одну книжку. Я приходила к нему домой, у него был круглый такой стол и там, на печатной машинке я печатала текст, который наговаривал Л. Р. Дальше мы составляли какой-то кусок, и потом его снова перечитывали, переделывали и т. д. Часто это было в интерактивном режиме, т. е. я могла Л.Р. прервать и предложить что-либо.

Я понимаю, ему, так же как и всем, не хватало рабочих рук. Поэтому ему было нужно работать с нами с таким бешеным энтузиазмом – вот, давай, пожалуйста, давай вот это, давай то…

Он, конечно, хорошо видел концепцию всей работы. Ты мог «принести в клювике» какую-то ерунду, а он все это объединял – и в результате получалась, конечно, вещь! Он понимал – каждый человек должен найти свое место в соответствии со своими возможностями и своей потенциальной компетенцией. Потом ты можешь дальше развивать свое дело, но вот этот аппарат знаний, который у тебя в руках – это инструмент, которым ты можешь «ямочку свою копать», потом от этой ямочки, если хочешь дальше развиваться, выбирать свое направление. Он говорил, если ты основательно освоишь что-нибудь, ты будешь потом востребованным специалистом. Даже если у тебя не получится что-то более значительное, по крайне мере ты всегда будешь хорошим ремесленником.

Но тут обязательно нужен один человек, который бы был одновременно сверху и рядом. Тогда можно допускать всю эту мозаику и все эти частные эффекты. И вот Л.Р. обладал как раз таким качеством.

Дальше Л. Р. меня очень поддержал, потому что потом, когда мы уже много раз ездили в экспедиции, мы кое-что набрали, и начали писать следующую книжку – не про Кавказ, а уже про Тянь-Шань. Часть, которую писала я – моя диссертация. Без Л. Р. я, конечно, не решилась бы писать ее, а с Гросвальдом я не смогла бы написать, потому что у него другой подход. Это человек, который сверху смотрит, т. е. у него главное – дедукция.

У Л.Р. были поразительно разные интересы, например, методология географии. Вообще у него, я бы сказала, в основном было гуманитарное дарование. Конечно, чтобы написать про радиоуглеродный метод, даже на том раннем уровне его развития, нужно знать основы физики. Но в целом он был гуманитарием, он же знал много языков и легко им обучался. Я помню, что Л.Р. как-то по-шведски выступал, мог по-английски, по-немецки, по-французски. Ну и читал он, конечно, все. Мы с ним однажды обсуждали Улисса Джойса, еще в те старые времена, до того как роман появился на русском. А он читал его по-английски, что очень непросто. Окончил же он совсем неожиданную кафедру – картографию.

Но вот интересно, как Л.Р. высказался по поводу дендрохронологии. Я по своей инициативе начала заниматься этим делом при датировании морен. Говорю Леониду Рувимовичу (на уровне написания кандидатской): «Ну, а что же мы с Вами дендрохронологией не занимаемся?» Он отвечает: «Я был на одном заседании этих дендрохронологов – это особая наука! Мы не сможем с тобой этим заниматься. Там всякая статистика и т. д.». Тогда он меня как-то остановил и довольно надолго. Но все же я его не послушалась, и начала этим заниматься. Но пока я не съездила в Штаты и не научилась делать это как следует, у меня, конечно, были некоторые затруднения. Не знаю, почему он тогда мне сразу сказал «этого нам не надо, этого мы не сможем…».

Л.Р. в последнее время остро чувствовал, что его недопоняли, недооценили. И часто выступал критически. Вот чем отличается от него А. Н. Кренке – это абсолютно позитивный человек! А.Н., когда выступает, всегда скажет, что ты сделал в своей диссертации. Он понимает это даже лучше, чем сам диссертант. И еще мне нравится заповедь, которой придерживается Кренке: «не надо говорить о том, что не сделано, скажите о том, что сделано, это задача оппонента». И это прекрасно, и я всегда про это пытаюсь помнить, когда пишу рецензии. Л.Р. тоже все это понимал, но его захлестывали эмоции. В последние годы это было даже тяжело. Под конец его жизни мы были уже практически хорошие друзья, поэтому я могла его останавливать.

Он свято относился к полевым работам. Я думаю, ему, так же как и мне, просто нравилась эта полевая жизнь.

Он был физически не очень приспособленный к полю человек – не координированный. В первый год, когда я там служила поварихой, было много уморительного. И вот я помню, сижу в палатке, а был какой-то день, когда мы не пошли на работу, и я все время варю, ну, потому что когда люди не ходят на работу, они постоянно есть хотят. И вот у меня стоит ведро компота под пологом в тени. Слышу, как идет Л.Р.: вот он ткнулся в одну палатку и об оттяжки «бдынь», о вторую «бдынь», и я чувствую, что он приближается, и об мою уже – «бдынь». И я ему кричу: «Леонид Рувимович, у меня тут компот стоит». Он отвечает: «Я вижу!» И вдруг слышу – ведро «бдынь»! Еще помню, у Л.Р. была очень чувствительная кожа, ему совершено нельзя было находиться на солнце, а тут Кавказ. Вот они (Л.Р. и А. В. Орлов) сидят и описывают обнажение, просидели целый день на солнце. И хотя у Л.Р. была шляпа, что-то еще, но были незакрытые туфли, и на следующий день у него выскочили вот такие пузыри!.. И мы вынуждены были везти его в больницу в Нальчик, и он там провел неделю, потому что у него кожа сгорела до ожогов. Поэтому физически он к полю был очень не готов. Но ему это страшно нравилось. Ему нравилась эта романтическая жизнь, такая коллективная, как ни странно.

Думаю, теперешнее время Л.Р. больше бы подошло. Он, конечно, все равно был бы чем-нибудь недоволен, но все-таки его ориентация на этот западный стиль помогла бы ему. Мне кажется, он очень быстро бы пошел дальше и дальше. Мы с ним опубликовали несколько статей на английском, и они же прошли «со свистом» просто диким, там ждали новых… Он, пожалуй, единственный из всех кого я знаю, у кого первый аспирант, который защитился, был из Прибалтики.

Но ему очень мешали, его не пускали за границу, и это тоже наложило очень серьезный отпечаток на его состояние.

Постепенно он становился все более и более пессимистичным, почти мизантропом. Но поскольку я могла пресекать его такие пессимистические ламентации, мы с ним могли и на оптимистичные темы говорить. Большинство людей, которые к нему с почтением относились или даже без всякого почтения, не достигали этой фазы, потому что сначала ему надо было выговорить все плохое, что у него есть, а потом уже можно было говорить обо всем интересном.

Л.Р. очень любил своих учеников. Поэтому он очень тяжело переживал, когда кто-то уходил. Он же всегда всех доводил до защиты, возился, правил работы. У него было много направлений и соответственно учеников на разных этапах своего развития: кого-то нужно постоянно контролировать, кого-то можно уже отпускать в свободное плавание. И это для него было очень важно.

Это были совсем особые отношения между учителем и учеником. Мне раньше казалось удивительным – что же он столько времени на нас тратит? И тоже вся эта логистика, это же требует усилий! Надо же и свою работу успевать делать! Однако ему очень охотно многие помогали: радиоуглеродные образцы он отправлял в Прибалтику, пыльцу ему делала Молясова из Питера и т. д. Так что и тогда, в некомпьютерную эру он производил столько качественного научного материала, что это просто потрясающе!

Геоморфолог, д.г.н. (1953), профессор (1956).

В Институте в 1932–1981 гг., зав. отделом геоморфологии (1952–1956), лауреат Государственной премии (1952)

…Осеннее пасмурное утро начала 60-х годов прошлого века. Коридор второго этажа Института географии АН СССР. Внезапно гаснет электрический свет и все погружается в полную темноту. Движение по коридору не прекращается, шаги одного человека слышатся в сторону зала заседаний Ученого совета, другого от него. Я только что вышел из комнаты 17 (там теперь наша библиотека), остановился в темноте, слышу движение людей и жду их сближения. Вот они, кажется, сошлись.

– Боб, это ты?

– Я.

– Что-то ты похудел и стал каким-то твердым…

Ярко вспыхивают лампочки и – о чудо! – напротив институтской стенгазеты высокий, худой академик Д. И. Щербаков – академик-секретарь Отделения геолого-географических наук АН СССР, поставив огромный, набитый книгами портфель на пол, ощупывает тоже тощего и высокого Боба Корнилова, пытаясь найти в нем сходство со своим старым другом Б. А. Федоровичем… Коридор быстро наполняется сотрудниками, появляется и виновник истории, обнимается с академиком, все смеются…

Б. А. Федорович,1970-е годы.

БАФ – весь Институт его так называл за глаза – был упитанным, среднего роста джентльменом с небольшим, но четко очерченным животиком, всегда очень общительный, искрящийся юмором, обходительный, любитель милых дам и проч.

Неоднократно возвращаясь к воспоминаниям о соратниках и товарищах по совместной работе в отделе геоморфологии Института географии РАН, к основоположникам создания прогрессивных современных представлений о деятельности ветра и создаваемых ею разнообразных формах рельефа, с удовольствием и радостью вспоминаю этого замечательного геоморфолога, яркую личность, очень доброго и гостеприимного человека – Бориса Александровича Федоровича. Он особенно мне близок своими научными трудами в области аридной геоморфологии, страстью к изучению пустынь в длительных экспедициях и справедливым, благожелательным отношением к людям. Славное дело, которому он посвятил свою долгую жизнь, успешно продолжается. И на фоне современных научных достижений роль Б.А. становиться все более яркой и значимой…

Начав трудовую деятельность в 17 лет рабочим землемерной партии в Крыму, в 1924 г. Б.А. закончил Таврический государственный университет в Симферополе. В университете познакомился с замечательным отечественным ученым акад. В. А. Обручевым, оказавшим большое влияние на его формирование как исследователя песчаных пустынь. По окончании университета заведовал гидрогеологической частью Управления водного хозяйства Крыма, показал себя способным исследователем и внес много нового в познание геологии и геоморфологии Крыма. В 1927 г. в «Изв. АН СССР» им была опубликована первая работа по геологии Крыма. Молодой ученый привлек внимание научной общественности и в том же году был приглашен акад. Д. И. Щербаковым в Академию наук СССР для работы научным сотрудником в Комиссии по изучению естественных производительных сил – КЕПС, которую возглавлял известный ученый-геохимик акад. А. Е. Ферсман. Затем почти полвека с 1932 г. и до конца жизни деятельность Б. А. Федоровича протекала неизменно в стенах Института географии АН СССР.

В 1929 г. Б.А. впервые знакомится с песчаным морем Каракумов, руководя отрядом в знаменитой Серной экспедиции под эгидой А. Е. Ферсмана, и на всю жизнь становится страстным исследователем песчаных пустынь. К числу его основных научных достижений относятся обоснование эолового происхождения песчаных пустынь Средней Азии и образования замкнутых солончаковых впадин под действием весьма своеобразного «солевого» выветривания. Впервые в нашей стране Б.А. использовал материалы аэрофотосъемки и аэрометоды для анализа организации пространственной структуры песчаного рельефа и выяснил, что основные закономерности формирования песчаных пустынь обусловлены деятельностью ветра, его аэродинамическими характеристиками, а также спецификой ландшафтных условий. Ученому удалось изучить и выявить огромное количество форм песчаного рельефа пустынь, разработать их морфологическую и генетическую классификацию и создать принятую ныне методику их картографирования по аэрофотоматериалам. На основании этих данных были впервые составлены серии карт эолового рельефа большей части азиатских и африканских песчаных пустынь. Все эти достижения были сведены в докторскую диссертацию «Пески пустынь, их происхождение, развитие рельефа и вопросы освоения», блестяще защищенную в 1953 г. С начала 70-х годов прошлого века Б.А. энергично включает в арсенал своих научно-исследовательских работ использование новых космических материалов, показав богатейшие информационные возможности космического зондирования для географических исследований.

Трудно переоценить роль Б. А. Федоровича в создании первичных палеогеографических представлений о происхождении и эволюции песчаных пустынь. Он является автором ряда обобщающих крупных работ по вопросам изменения увлажненности пустынь на протяжении плейстоцена, голоцена и современной эпохи. На основании изучения вещественного состава каракумских песков он доказал их древнеаллювиальный генезис – связь с деятельностью огромной древней Амударьи. На примере дельты Мургаба ученый показал основные пути формирования субаэральных дельт в песчаных пустынях. Б. А. Федорович стоял у истоков познания гидрогеологических условий песчаных пустынь. Результаты проведенных им детальных исследований грунтовых вод дельты Мургаба заложили основы для выяснения основных особенностей формирования подземных вод туркменских пустынь, а также общих закономерностей формирования подземных вод пустынь Средней Азии. Существенное значение имеют полученные ученым данные об эоловом генезисе лёссов и лёссовидных отложений, формирующихся в результате выноса ветром и отложения в «ветровой тени».

Особый вклад сделал Б. А. Федорович в решение важных практических задач, начиная с участия в работах упоминавшейся Серной экспедиции. В военные годы он выполнял важные государственные задания по выявлению и мобилизации ресурсов тыла для защиты нашей страны от гитлеровских захватчиков, принимая участие в работах Казахстанской экспедиции, возглавлявшейся директором ИГАНа акад. А. А. Григорьевым. Вместе с другими учеными Института он разрабатывал вопросы сельскохозяйственного обеспечения огромной территории Казахстана, занимался геоморфологическим обоснованием выделения земельных фондов республики и наметил главные пути их водохозяйственного обеспечения. Эти оригинальные данные были использованы ученым позже – при составлении фундаментальных монографий «Природное районирование Северного Казахстана» (1960) и «Казахстан» (1969) в широко известной многотомной серии нашего института «Природные условия и естественные ресурсы СССР». Б.А. быстро реагировал на появление новых данных. В 1973 г. он в соавторстве написал очень оригинальную работу о скоростях переноса рыхлых отложений, «меченых» продуктами разложения ядерных взрывов.

Б.А. был поразительно энергичен и активно участвовал во всех всесоюзных конференциях и совещаниях: пленумах Геоморфологической комиссии АН СССР, Всесоюзного географического общества, Четвертичной комиссии АН СССР; его труды периодически издавались практически во всех географических периодических и эпизодических изданиях страны.

Пустыня Кара-Кумы. Исследователь эоловых песков.

В книге «Институт географии и его люди», изданной ИГРАН в 2008 г., освещены основные этапы его жизни и деятельности, в частности отмечено проведение в 20-30-е годы прошлого века геолого-геоморфологических исследований в малоизвестных регионах пустынь Средней Азии – Каракумов, Тянь-Шаня, Устюрта и Центральной Азии – Синьцзяна, Джунгарии и Тарима; обоснование приоритета новейшей тектоники в объяснении формирования среднеазиатских горных стран и ряд других вопросов. В этой книге отмечены большие успехи Б.А. в области изучения оледенения горных стран, эволюции равнин предгорий и долин горных рек, рельефа песчаных пустынь Средней Азии, а также выход в 1948 г. в свет его монографии «Лик пустыни», получившей Сталинскую премию и переведенной на эстонский, чешский, английский, арабский, испанский, хинди, урду, польский языки. Б.А. принимал непосредственное деятельное участие в создании Института пустынь АН Туркменской ССР в г. Ашхабаде. Он был высоко образованным ученым с широчайшим кругом научных интересов, о чем свидетельствуют основные его работы, сведенные в посмертно изданной монографии «Динамика и закономерности рельефообразования пустынь» (1983).

Приведенные сухие данные буквально просят добавить несколько строк о БАФе – человеке. Человеком он был замечательным! Какие яркие поэтические тосты он произносил на праздниках, как любил чествовать юбиляров! Он с удовольствием писал юбилейные статьи в честь своих учителей, соратников и друзей – академиков И. В. Мушкетова, В. А. Обручева, А. Е. Ферсмана, Д. И. Щербакова, Г. А. Гамбурцева.

Нынешним молодым людям – геоморфологам и географам – будет интересен стиль работы БАФа. Вот краткая зарисовка одного дня его полевых работ.

…Лето. Песчаное море Каракумов. Бесчисленные барханы, дюны, песчаные гряды… Лагерь отряда БАФа стоит в песках у небольшого колодца в дефляционной котловинке. После раннего подъема, позавтракав, все одеваются для маршрута. Особое внимание уделяется светлой рубашке с воротником и длинными рукавами – защите от палящего солнца, головному убору – желательно шляпе с полями или панаме, и, конечно же, традиционным коричневым брезентовым сапогам на кожаной подметке – многофункциональным, но спасительным от змей прежде всего… БАФ тщательно проверяет каждого сотрудника, осматривает, дает советы. Все берут с собой запас воды. И отряд начинает путь по песчаной бесконечной всхолмленной равнине… В маршруте интересно буквально все, но наиболее богаты остатками западины, выдутые ветром котловинки, где, во-первых, могут обнажаться подстилающие эоловые пески породы и, во-вторых, накапливаться самые разнообразные предметы, как полезные – фрагменты ископаемой фауны, так и всякий хлам – позвоночники змей, обломки старых медных чайников, стреляные гильзы и проч. Час за часом путники двигаются, выбирая наиболее низкие проходы между песчаными холмами и раскладывая свои силы на возвращение в лагерь. Когда удается с воздуха посмотреть на маршрут отряда, не устаешь поражаться его продуманности: несмотря на общую незначительную протяженность в несколько, редко до 5–7 километров – ходить по пескам нелегко – участники сумели обследовать немало котловин, обнаружить важные и интересные находки и вовремя выйти к лагерю. Обо всем этом БАФ талантливо написал в своем знаменитом «Лике пустыни».

Большой вклад был сделан Б. А. Федоровичем в развитие геоморфологического картографирования в нашей стране. Вместе с акад. И. П. Герасимовым он был инициатором и организатором создания большим коллективом советских ученых первой Геоморфологической карты СССР м-ба 1:4 000 000. Б. А. Федорович много сделал в области разработки легенд общих и специальных геоморфологических карт разных масштабов, построенных на разной морфогенетической основе с использованием различных принципов геоморфологического картографирования.

Большие знания и опыт проведения геоморфологических исследований на территории Средней Азии успешно реализовались ученым в период освоения целинных и залежных земель в Казахстане. Научные результаты его исследований равнин Туркмении помогли освоению пустыни путем создания серии ирригационных сооружений.

Б.А. долго собирал геоморфологические, палеогеографические и географические материалы, тщательно взвешивал их и оценивал до той поры, пока они не становились едва-ли не канонами. После этого весьма трудно было изменить его точку зрения. Вот два примера. Песчаный грядовый рельеф, по его мнению, формировался в результате активных продольных ветровых потоков и никакие новые данные С. Ю. Геллера, И. М. Островского и других ученых, доказывавших их образование поперечным ветровым переносом, не убеждали его в их правоте. И второе.

Бэровские бугры по Б. А. Федоровичу также были созданы продольными ветрами, но теперь доказано, что эоловые отложения залегают лишь на кровле бугров, формируя только верхнюю, так называемую надбугровую толщу. В 1954 г. под его научным руководством наша сотрудница М. П. Брицына на географическом факультете МГУ во время защиты кандидатской диссертации делала доклад по геоморфологии Северного Прикаспия и я помню, что ей было довольно трудно отвечать на вопросы о генезисе бэровских бугров.

Представления Б. А. Федоровича о морфологии и генезисе эолового песчаного рельефа были учтены и использованы американскими учеными при составлении карт песчаных пустынь мира в монографии «A Study of global Sand Seas», изданной NASA в 1979 г., те спустя полвека от начала изучения этих вопросов БАФом…

У БАФа было много учеников и все его очень любили. В 1952-1956 гг. он возглавлял отдел геоморфологии, был добрым другом и наставником геоморфологов ряда поколений. Повторим, он был одним из создателей Института пустынь Туркмении – единственного в ту пору института такого типа. Его заслуги в подготовке научных кадров очень велики. В Казахстане, Туркменистане, Узбекистане и Киргизии трудятся его способные ученики.

Многие годы он был членом Ученых советов ИГАНа и геофака МГУ, неоднократно работал председателем Государственной экзаменационной комиссии геофака.

Я нередко вспоминаю улыбающегося и смеющегося БАФа в стенах ИГАНа, на съездах и конференциях, а также в полевых экскурсиях молодых ученых Института по традиционному «меридиану». Он активно участвовал в обсуждении докладов на молодежных конференциях Института… БАФ был весьма энергичен и в проведении институтских праздников в зале, в котором в те годы собирался весь ИГАН.

Научная, научно-организационная и педагогическая деятельность Б. А. Федоровича была высоко оценена советским государством, наградившим его орденами Ленина, Красной Звезды и медалями.

Борис Александрович был обаятельным, доброжелательным и скромным человеком, достойным подражания. Был храбрым человеком – в конце 20-х годов Средняя Азия еще не была полностью освобождена от басмачей… Он очень любил людей и любил жизнь. И продолжал любить жизнь до конца. Будучи тяжело больным, он говорил: «А жизнь все равно прекрасна!»

Рисунок А. Д. Арманда.

Географ, почвовед, картограф, д.г.н. (1964), профессор. В Институте в 1964–1970 гг.

Среди ученых редко можно встретить людей, похожих друг на друга характерами, стилем работы, письма, увлечениями, умением выступать, манерой общения. Но чем-то неуловимым они схожи внешне и безошибочно узнаются всеми окружающими именно как ученые. Владимир Маркович Фридланд отличался от многих коллег и характером, и внешне. Он аккумулировал в себе черты присущие ученым и всем родившимся под знаком Стрельца – любителям природы, путешествий и в какой-то степени искателям приключений на непознанной почве знаний.

Высокий и стройный, красивый, вежливый со всеми, включая землекопов и коллекторов, школьников и студентов, галантный с женщинами всех возрастов, он оставался при этом строгим, взыскательным, бережливым (особенно это касалось времени) и чрезвычайно работоспособным человеком. Библиофил и эрудит, с трепетом относившийся к трудам предшественников, он всегда смотрел вперед, туда, где любимое почвоведение соприкасается с другими смежными и параллельными науками, в частности с философией, которой он отдавал заметный приоритет, легко видимый в его классических научных трудах.

Всегда тщательно одетый, никогда никуда не опаздывающий он также вел себя и в полевых условиях, методично описывая разрезы, факторы почвообразования и процессы, рисуя схемы и постоянно ведя дневник. Образец организованности. Он ненавязчиво прививал и совершенно естественным образом вынуждал нас брать на вооружение методы своей научной работы в поле и Институте, которые оказались бесценным опытом, не потерявшим актуальности по настоящее время. Можно себе только представить, как бы виртуозно Владимир Маркович владел компьютером, доведись ему дожить до компьютерной эпохи. Все новое в науке не ускользало из его поля зрения. Трудно вспомнить хотя бы один вопрос, на который Владимир Маркович не смог бы ответить.

Блестящий лектор.

Он отличался удивительной, постоянной и чрезвычайно продуктивной работоспособностью. Именно работоспособностью, которая позволяла на базе энциклопедических знаний держать руку на пульсе времени, быть в курсе новейших достижений науки, не гнушаясь при этом черновой работы.

Увидеть его бездействующим на защитах, докладах и даже полевых отчетах сотрудников отдела не удалось ни разу. Он всегда внимательно слушал, держал в руках тетрадь в коленкоровом переплете на 96 страниц и писал, писал, писал. В его библиотеке в несколько тысяч только научных книг особое место занимали эти самые зеленые, красные, синие, исписанные от корки до корки тетради, стоявшие на полках ровными рядами. Такое обилие тетрадей и дневников характерно еще разве только для литераторов и журналистов. Увидеть его без тетради в руках можно было только на банкете, которому он уделял ровно столько времени, сколько необходимо, чтобы соблюсти все приличия. И…снова за работу!

Обладая прекрасной памятью (знал наизусть, например, любимого им «Золотого теленка» Ильфа и Петрова) он фиксировал все новое и интересное, «прокручивал» это новое через умы своих коллег, понимая важность этого как для него самого, так и для окружающих ученых.

Вопросы и выступления на заседаниях различного ранга были для него обязательны. Можно сказать, что не задать вопросы и не выступить было сродни «табу». Владимир Маркович всегда задавал докладчику только три из множества вопросов. Три вопроса неизменно следовали один за другим. К этому можно было готовиться заранее. Три вопроса, как три неизвестные карты в колоде, таили в себе загадку, разгадать которую в ответе удавалось не всегда и не каждому.

Интерпретатор.

Внимательный слушатель. Собеседница М. И. Герасимова.

Почему три вопроса? Возможно, это была привычка, задействованная в научный обиход раз и навсегда. Может быть, желание не слишком осложнять жизнь докладчику, задав больше трех вопросов. Вполне вероятно, просто потому, что «Бог любит троицу». Получить ответ у Владимира Марковича на этот вопрос, к великому сожалению уже нельзя. Но, кажется, что у рожденного под знаком стрельца В.М. цифра «три» была счастливой. Подсознательно, хотел он этого или нет, цифра «три», была его талисманом и путеводителем.

Семья Владимира Марковича состояла, например, из трех человек. Он написал три прекрасных, широко известных монографии, не потерявших актуальности и по сей день, трижды сменил место работы между двумя институтами: Почвенным им. В. В. Докучаева и Институтом географии АН СССР, которые расположены бок о бок. Можно было бы найти еще много примеров, связанных с цифрой «три». Но три вопроса в этом ряду были самой типичной изюминкой его стиля.

Владимира Марковича хорошо знали за рубежом. Он переписывался со многими учеными мира, чему способствовали классические знания трех языков – французского, английского и немецкого. Наибольшей известностью он пользовался среди французских ученых. Вот характерный эпизод. Молодой кубинский ученый в 80-х годах был послан своей страной, заботившейся о росте научных кадров, на год на стажировку во Францию. Выбор руководителя имел очень большое значение, определяя в дальнейшем научную квалификацию, статус и многое другое. Обратившись к ведущему специалисту-почвоведу по влажным тропикам Сегалену с просьбой взять его на стажировку, он услышал типичный вопрос: «Кто Вас может рекомендовать из зарубежных ученых?» После долгих разъяснений выяснилось, что рекомендовать может только неизвестный Сегалену ученый – ученик В. М. Фридланда. Имени Владимира Марковича оказалось вполне достаточно, чтобы положительно решить столь нелегкий вопрос о стажировке. В результате молодой кубинец освоил современные методы почвенной микроморфологии, ставшие основой его кандидатской диссертации.

На юбилейном заседании кафедры. Выступает М. А. Глазовская. Владимир Маркович -третий слева в первом ряду.

Владимир Маркович очень тщательно и требовательно подходил к любым публикациям, но особенно к своим. Они отличались новыми идеями, до деталей обоснованными результатами и выводами, законченностью как этапа работы или всего научного направления. Его монографии по процессам почвообразования и тропическим почвам Вьетнама, структуре почвенного покрова и классификации почв цитируются постоянно, настолько они информативны. Стиль письма Владимира Марковича чем-то напоминает Ф. М. Достоевского. Те же любимые причастные и деепричастные обороты, точки с запятой и все подтверждающие до мельчайших деталей пояснения и замечания с обязательными ссылками на литературу, иногда и от Аристотеля.

Отношение Владимира Марковича к студентам и аспирантам было сродни отцовскому воспитанию. Поощряя инициативу, он требовательно относился ко всем без исключения. Внимательно следил за научным ростом учеников и для экзамена по сдаче кандидатского минимума по английскому предлагал им свою личную книгу Торпа «Почвы Китая», обоснованно считая ее лучшим способом активно освоить перевод с первоисточника по специальности.

Владимир Маркович не чужд был юмора. Как ничто другое это отражало его внутреннюю свободу, способность переносить неприятности и невзгоды. В памяти знавших его коллег Владимир Маркович останется яркой фигурой, воплощением преданности и последовательного служения науке.

Зоолог, биогеограф, к.б.н. (1949). В Институте в 1946–1980 гг.

Начало июля. Под окнами нашей лаборатории цветет жасмин… Подъезжает черная «Волга». За рулем Володя Пальчиков, чисто выбритый и трезвый как стекло. Это Алексей Михайлович Краснитский, директор заповедника[52], прислал своего водителя, чтобы отвезти Киру Семеновну к поезду «Соловей». Время ехать. Кира Семеновна не любит проявления чувств при посторонних и прощается со своим отрядом на террасе. Выходим к машине. Собирается кто-то из сотрудников заповедника. Приходит сам Алексей Михайлович – проводить. Чемоданы уложены, письма переданы. Алексей Михайлович жмет руку, желает счастливого пути, и «Волга», ведомая уверенной рукой Пальчикова, устремляется по березовой аллее к Симферопольскому шоссе… На моей памяти из приезжающих в заповедник только Генриетта Исааковна Дохман удостаивалась такого внимания директора. А в воздухе неуловимо витает что-то такое, что можно определить одним словом – УВАЖЕНИЕ…

Кира Семеновна Ходашова родилась в Москве 12 июля 1922 г. Многое в ее характере становится ясным из биографии родителей. Отец Семен Николаевич происходил из прасолов[53]. Он учился на инженера путейца в Харькове. Открывалась прекрасная перспектива, но в 1905 г. его, студента 3-го курса, подхватил вихрь революции, и это имело печальные последствия – арест, тюрьму, ссылку на поселение в Восточную Сибирь. В эпоху интенсивного железнодорожного строительства специалист путеец оказался востребованным даже на поселении – его привлекли к изысканиям и прокладке трассы Байкало-Амурской магистрали (дореволюционный вариант). Но беспокойная натура Семена Николаевича не давала сидеть на месте, и он подготовил побег с детальным планом, сменными лошадьми, переодеваниями и поддельными паспортами. В последний момент от побега пришлось отказаться, потому что он мог тем самым подставить под удар своего товарища поручителя – начальника строительства, а российский инженер такого позволить себе не мог. После революции 1917 года Семен Николаевич освободился и поехал в Москву, где услышал Ленина, выступавшего перед толпой с балкона. Тот его совершенно разочаровал, и он, бросив политику, устроился на работу на вагоноремонтный завод. Там он познакомился с Лидией Федоровной – будущей мамой Киры Семеновны. Лидия Федоровна происходила из смешанной польско-немецкой семьи. Отец ее был немец, работавший управляющим фабрикой в Москве. Она окончила Институт иностранных языков и работала преподавателем в разных вузах. В 1921 году вышла замуж за Семена Николаевича. Отец Киры Семеновны с годами не утратил либерализма и в бытность свою на заводе «Калибр» в конце 30-х на общем собрании как-то выступил с заявлением, что нельзя, мол, заниматься охотой на ведьм и видеть во всех врагов и вредителей, есть среди нас и честные люди. Его друзья посоветовали ему немедленно уволиться и «залечь на дно», что ему и пришлось сделать, устроившись в какую-то инвалидную артель. Вскоре эта артель под его руководством вышла в передовые.

После защиты диссертации, 1950-е годы.

Обсуждение маршрута, слева Р. И. Злотин.

В школе Кира Семеновна была ученицей прилежной, о чем свидетельствует золотая медаль. Никакого особого интереса к биологии она пока не проявляла, и твердо решила после окончания школы поступить в военно-морское училище. Морская романтика была в моде. Но Лидия Федоровна отговорила ее, внушив, что девице больше пристало в университете учиться, а не на флоте служить. Кира Семеновна совету вняла и поступила в Московский университет на биологический факультет. Долго учиться не пришлось, т. к. летом 1941 г. отца с семьей эвакуировали на Урал в Свердловск. Здесь в это время разместился Центральный Институт эпидемологии и микробиологии (впоследствии им. Гамалеи). В январе 1942 г. Кира Семеновна устроилась на работу в лабораторию по производству противостолбнячной сыворотки при Институте. Здесь и началось знакомство с практической биологией и это увлекло ее – она твердо решила стать микробиологом. В 1943 г. семья вернулась в Москву и Кира Семеновна восстановилась в университете. Ее учителем и наставником стал А. Н. Формозов. Все свидетельствуют о том, что ученики Александра Николаевича навсегда сохраняли с ним духовную связь – таково было обаяние его личности и интеллекта. Кира Семеновна не была исключением. Начались полевые факультетские практики. За годы войны ее поколение много пережило и переосмыслило. Многие вещи стали видеться по-иному. Киру Семеновну теперь манила работа в экспедициях. Полгода общения с природой и свободы от Москвы с ее собраниями, промыванием мозгов, митингами и постоянными кампаниями по борьбе – это, конечно, дорогого стоило. Полевая зоология стала ее постоянным увлечением. После окончания университета в 1946 г. Кира Семеновна и Римма Петровна Зимина пришли по приглашению А. Н. Формозова в Институт географии во вновь созданный им отдел биогеографии. Они стали первыми сотрудниками нового отдела.

Безусловно, Александр Николаевич Формозов оказал огромное влияние на становление Киры Семеновны как ученого. Впрочем, то же самое можно сказать и об остальных его учениках. Он сразу подключил новых сотрудников к подготовке глав в монографии «География СССР» и других книгах. Расширялась тематика отдела и география работ. Кира Семеновна работает в Комплексной научной экспедиции по вопросам полезащитного лесоразведения. Вместе с А. Г. Вороновым и В. В. Кучеруком изучает природные очаги чумы в Поволжье. Работает на Джаныбекском стационаре. Постепенно набирается практический опыт работы в поле. О. Н. Шубникова рассказывала, что как-то во время экспедиции в Якутию они с Кирой Семеновной остались в лагере и должны были приготовить обед. Так как спички промокли, они долго пытались зажечь костер, стреляя из ружья в сложенную кучку сфагнума. На выстрелы пришел Л. Г. Динесман и сказал все, что он думает об их умственных способностях. Но в конце концов обед был готов.

В 1949 г. Кира Семеновна защищает кандидатскую диссертацию «Жизненные формы грызунов равнинного Казахстана и основные закономерности их географического распространения».

В 1951 г. она вышла замуж за Льва Георгиевича Динесмана, известного зоолога. В 1956 году у них родилась дочь Маша[54]. Со Львом Георгиевичем она пишет несколько статей о влиянии грызунов на степное лесоразведение и об их средообразующей роли. Как ученица А. Н. Формозова она вносит в биогеографические исследования экологический аспект. В сферу ее интересов входят географический анализ экологических форм животных, их адаптаций к среде обитания, средообразующая роль животных и ее географические особенности, влияние растительноядных животных, в первую очередь грызунов, на растительный покров, роль животных в биологическом круговороте, географические аспекты организации зональнах экосистем. Кира Семеновна была одним из инициаторов работ на стационарах. При ее непосредственном участии начались многолетние комплексные работы Института в Центрально-Черноземном государственном заповеднике и были заложены зоологические профили в дубраве и степи. В этом заповеднике началось ее многолетнее творческое сотрудничество с Р. И. Злотиным. Совместная их работа имела результатом интересную книгу «Роль животных в биологическом круговороте лесостепных экосистем», вышедшую в 1974 году и переведенную на английский язык. Круг интересов Киры Семеновны был широк. Было опубликовано много работ по смежным проблемам в соавторстве с сотрудниками других отделов института – И. П. Герасимовым, А. М. Грином, А. В. Дроздовым, А. Д. Армандом, Е. К. Дайнеко.

С зоологом В. И. Елисеевой (слева) в Центрально-Черноземном заповеднике, 1976 г.

На стационаре вокруг Киры Семеновны сложилось дружное сообщество коллег, причем отнюдь не только зоологов. Этот круг друзей с годами расширялся. Зоологическая терраса поочередно становилась и лабораторией, и столовой, и клубом, и банкетным залом. Свет на террасе горел допоздна, а в праздники и дни рождения и до утра. Атмосфера была легкая и дружеская. В большом ходу были розыгрыши, иногда изощренные, жертвой которых мог стать любой зашедший на террасу.

Впервые я встретил Киру Семеновну в Институте в 1971 г., когда мы с И. В. Грузновой пришли устраиваться на работу на лето в зоологический отряд. Кира Семеновна показалась мне особой суховатой и даже несколько надменной. Она, как мне показалось, холодно взглянула из-под очков и стала расспрашивать нас об учебе и наших прежних практиках. Про себя я подумал: «Ну, эта даст нам жизни в поле. Может, пока не поздно поискать что-то другое. Анатолий Георгиевич (Воронов) поможет». Но первое впечатление быстро прошло, и за внешней суховатостью я увидел доброту, искренний интерес к тебе и желание помочь. Кира Семеновна любила молодежь, опекала ее, стараясь делать это незаметно. Она всячески способствовала нашему продвижению и искренне радовалась нашим первым успехам. Конечно, мы многим обязаны ей.

Кира Семеновна многое унаследовала от родителей, от века минувшего, благородного… Она следовала традициям старой Академии. В вопросах принципиальных не знала компромиссов, при этом сохраняя такт и деликатность. На собрания и Ученых советах говорила то, что считала правильным. И всегда уважала чужое мнение. На заседаниях отдела она вместе с Юрием Андреевичем Исаковым всегда побуждала выступать молодых сотрудников, приучая их к дискуссии. Сотрудники Курского стационара и заповедника всегда очень тепло относились к Кире Семеновне, что не удивительно при ее характере, и она платила им тем же. Директор Алексей Михайлович Краснитский выказывал неизменное уважение и даже присылал мед с собственной пасеки.

Но самые близкие отношения у нее сложились с местным зоологом Валентиной Ивановной Елисеевой. Они вместе закладывали профили в 1964 году, на которых стали проводиться ежегодные учеты. Все годы работы в заповеднике они тесно сотрудничали. После ухода Киры Семеновны на пенсию сотрудничество продолжалось, и в 1992 г. уже после смерти Киры Семеновны, вышла их совместная книга «Землеройки в экосистемах Центральной лесостепи Русской равнины».

Работать в поле с ней было удивительно легко. Непритязательность, большой экспедиционный опыт и легкий характер делали ее прекрасным старшим товарищем. Студентов и школьников, работавших у нас в отряде, она неизменно опекала. Годы работы с ней в заповеднике были для нас прекрасной школой – и научной, и человеческой.

Кира Семеновна очень тяжело переживала неожиданное и нелепое увольнение в 1973 году А. Н. Формозова, человека, столько сделавшего для Института. Для всех это было полной неожиданностью, а ее просто потрясло. Тогда я первый и последний раз в жизни видел ее курящей. Сигарету она держала неумело, как школьница, и, едва сдерживая слезы, что-то говорила Р. И. Злотину.

В середине и конце 1970-х гг. наш отряд несколько лет работал в Ворошиловградской области на землях Деркульского конного завода. Кира Семеновна всегда и везде легко находила язык с местными жителями. В ее характере сочетались искренний интерес, доброжелательность и уважение к людям. А здесь еще, очевидно, вспомнились украинские корни. Все принимали ее за свою. Она даже платок повязывала по-местному и говорить стала на полуукраинском. А местные обращались к ней – «Кира Сэмэнна» или просто «Сэмэнна». Работая на пастбищах, мы познакомились и подружились с табунщиками – те иногда собравшись вокруг нас с интересом наблюдали, как взрослые, с виду нормальные люди ножницами стригут траву, копают ямы и выбирают жуков и червяков из земли. Иногда делали комментарии в народных выражениях. Славные были ребята. Самое интересное начиналось вечером, когда они сбивали лошадей в табун и гнали домой. Кони всегда восхищали Киру Семеновну, а здесь паслись прекрасные животные чистокровной и украинской верховой пород. Было чем залюбоваться.

Нужно сказать, что Кира Семеновна очень тонко чувствовала и понимала красоту природы, ее эстетику. Однажды, во время работы в том же Деркуле, мы шли по дороге вдоль степной балки. Она показала рукой на заходящее солнце. Вдруг закатные лучи под каким-то особым углом упали на степь и та вся загорелась. Пронизанные лучами заходящего солнца медные волны ковыля катились под ветром из края в край, и в этих волнах вспыхивали фиолетовые огоньки цветущего шалфея. Ни души вокруг. Ощущение времени пропало. Казалось, что сейчас из-за горизонта появится табун тарпанов. Картина от начала мира… Долго проработав в лесостепи, Кира Семеновна удивительным образом научилась улавливать ее настроение. Она говорила, что в лесу хорошо быть утром, а в степи вечером – настроение особое. Спустя какое-то время я и сам в этом убедился.

В последние годы все больше давала себя чувствовать надвигающаяся болезнь. И хотя Кира Семеновна вида не подавала – даже в последних поездках она садилась в кузов ГАЗ-66, а не в кабину (лучше видно) – ездить в поле становилось все тяжелее. У нее были повышенные требования к себе, и она высоко держала планку. Когда выезды в поле сократились, Кира Семеновна стала говорить, что переаттестовываться ей нечем (хотя материала было в избытке) и что пора уходить. К этому времени подошла очередная волна сокращений, и под вопросом могло оказаться положение некоторых из вновь принятых сотрудников. К тому же атмосфера в Институте и в отделе стала меняться. Всего этого Кира Семеновна, конечно, терпеть не могла и весной 1980 г. подала заявление об уходе. Для нас это стало неожиданностью. После стольких лет работы расставаться было тяжело. Но уйдя на пенсию, Кира Семеновна продолжала активно работать – нужно было опубликовать накопленный материал. В 1992 году вышла ее последняя, совместная с В. И. Елисеевой книга о землеройках.

….Черная «Волга» свернула на шоссе и понеслась в сторону города. Стало немного грустно, как всегда бывает при расставании. Все стали расходиться. Алексей Михайлович отправился в контору, а мы на террасу – кто собираться на площадки, кто загружать термостаты. А в термостатах сушились пробы с этикетками «Деркул выпас», «Деркул богар», «Деркул степная балка». И снова вспомнились закатное солнце, катящиеся под ветром медные волны ковыля и табуны гнедых коней, которых так любила Кира Семеновна…

Экономикогеограф, д.г.н. (1955), профессор (1956).

В Институте в 1932–1963 гг., зав. отделом географии стран народной демократии (1950–1957)

Родился Н. Ф. в г. Староконстантинове в Украине, в семье военного, а затем земского врача Федора Феодосьевича и Елизаветы Львовны Яницких.

Н. Ф. Яницкий окончил историко-филологический факультет Императорского университета Св. Владимира в Киеве. В 1918–1920 гг. преподавал в Таврическом университете (г. Симферополь). По возвращении в Москву в 1921–1931 гг. – директор Государственной центральной книжной палаты РСФСР, организатор библиографических съездов РСФСР. Разоренные двумя войнами многие библиотеки возродились или вообще возникли благодаря его усилиям и усилиям его коллег.

Перейдя в 1932 г. в Институт географии АН СССР, отец в предвоенные годы провел несколько полевых сезонов в Казахстане, составляя карту полезных ископаемых этой республики, подготовив обширную монографию по теме (ее публикации помешала война). Работал также в СОПСе и обществе Знание, читал лекции «Политическая карта мира». По окончании войны, в 1948 г. он был послан Институтом в длительную командировку в Болгарию, Югославию, Венгрию и Румынию. Экономической географией он занимался в течение долгих лет, но по не зависящим от него политическим причинам, результаты его совместных с румынскими учеными полевых исследований были опубликованы лишь в 1974 г. только на румынском языке.

В течение почти 15 лет Яницкий заведовал отделом стран народной демократии, и вплоть до выхода на пенсию в 1963 г. занимался проблемами экономической и политической географии стран Восточной Европы (подробнее его биографию и историю семьи см. в моей книге «Семейная хроника»)[55]. Одна из последних его печатных работ была посвящена геополитике.

Думаю, что интерес к географии, только исторической, был у отца не случаен. Вскорости после поступления в университет отец стал членом, а позже – ученым секретарем студенческого историко-этнографического кружка при университете Св. Владимира (Киев) под руководством видного киевского историка и этнографа, профессора Митрофана Викторовича Довнар-Запольского (1867–1934). Идея создания кружка была выдвинута Довнар-Запольским еще в 1902 г., затем был разработан его устав, который был утвержден Министром народного просвещения в сентябре 1903 г. Учредителями кружка был сам профессор, преподаватели и студенты. Всего за 10 лет состоялось 64 его заседания, причем если в первые годы существо

Студент Императорского университета Св. Владимира в Киеве.

В своей работе члены кружка широко использовали периодические издания того времени, например, многотомную «Русскую историческую библиотеку», но также и местные источники, скажем, «Известия Архангельского общества изучения Русского Севера». Однако занимались студенты не одной только академической работой. Под патронатом Московского Археологического общества они выезжали на полевые работы (раскопки) в Тульскую и Подольскую губернии, работали в архивах городов Петербурга, Москвы и Екатеринослава. Под руководством Довнар-Запольского в 1910–1911 гг. были осуществлены экскурсии в Москву «для обозрения исторических памятников и для знакомства с архивами, а летом 1911 г. – в Новгород на XV Археологический съезд». Студенты периодически выезжали на раскопки, работали в государственных архивах, в частности, в Московском главном архиве министерства иностранных дел – архиве чрезвычайно обширном, хранившем бесценные документы по истории отдельных российских городов, в Архиве министерства юстиции, Киевском центральном архиве.

Члены кружка широко пользовались изданиями местных обществ Любителей Древности и общественных библиотек, как, например, библиотекой Общества истории и древностей в Риге, а также собственным архивом библиотеки университета Св. Владимира. В 1911 г. при кружке был основан собственный археологический музей, поддерживаемый частными пожертвованиями, в том числе от членов кружка. Всего за годы существования кружка в нем активно работало более ста студентов и преподавателей, многие из которых стали позже видными российскими историками – В. М. Базилевич, А. М. Гневушев, Б. Г. Курц, П. П. Смирнов и другие. Замечу, что члены кружка не только учились и изучали, но и вполне профессионально относились к собственной деятельности. Фиксировалось членство кружка, велись протоколы заседаний, собирался его архив.

На даче, Николина гора, 1958 г.

Тематика докладов, рефератов и сообщений была очень широкой: от вопросов философии и социологии Г. Спенсера, бытовых и философских основ славянофильства до истории научных студенческих кружков в русских университетах; от рефератов научных новинок до биографических портретов их авторов; от отчетов о летних командировках в архивы столиц и полевых сезонах в уездных городах до проблем экономической истории и исторической географии; от рецензий на текущую историческую и экономическую периодику до анализа взглядов на предмет и метод исторического исследования. Колоссальное значение придавалось источниковедению, в частности, оценивались описания путешествий по России как исторический источник, анализировалась степень достоверности писцовых книг, изучались подворные переписи, исследовались возможности статистических методов в историческом исследовании и даже методологические приемы при разработке цифрового исторического материала.

Работы членов Кружка помимо упомянутых сборников периодически публиковались в виде статей в журналах и отдельных брошюр. Например, в журнале «Университетские известия» за 1904 г. вышли три статьи А. М. Гневушева «Политикоэкономические взгляды гр. Н. С. Мордвинова», а в 1910–1912 гг. – целая серия статей того же автора под общим названием «Сельское население Новгородской области по писцовым книгам 1495–1505 гг.». В сборниках кружка публиковались даже отчеты о летней практике (работа в архивах, на раскопках). Замечу, что на рубеже XIX–XX вв. была хорошо развита социальная статистика, особенно земская, которой студенты-историки постоянно пользовались.

Первое свое исследование по русской истории отец опубликовал в 1912 г., когда ему было 20 лет. К десятилетию работы кружка, в 1914 г., был выпущен «Юбилейный сборник статей» членов кружка[56], где отец (тогда его секретарь) опубликовал отчет о десятилетней деятельности кружка. В том же году были опубликованы первые небольшие историко-географические изыскания отца. Также публиковались отдельными оттисками отчеты о летних занятиях студентов, предварительно читанных на заседаниях кружка[57].

В 1915 г. в качестве одного из сборников кружка была опубликована монография отца, целиком основанная на архивных изысканиях[58]. Монография была удостоена золотой университетской медали. Это печатный труд объемом 366 с. (более 25 авт. листов!) с литературой более ста наименований и обширными комментариями и пояснениями. Более половины книги составляли «Приложения», то есть извлечения из первоисточников, коими для изучаемого периода были писцовые книги (переписи). К сожалению, по техническим причинам воспроизвести в данной публикации «Приложения» не удалось. Студент-дипломник Николай Яницкий посвятил значительную часть этой работы обоснованию и описанию отбираемых источников и методике работы над ними. Это было довольно серьезное для того времени исследование социально-экономического и демографического кризиса данного региона. Если учесть, что в работе большой раздел был посвящен причинам и мотивам миграции, то можно считать, что это была работа по социальной географии (так ее оценивают и современные историки). Судя по другим студенческим публикациям отца, он под руководством М. В. Довнар-Запольского в течение всех университетских лет углублял и развивал одну тему. В апреле 1920 г. отец прочитал несколько лекций на историко-филологическом факультете Таврического университета (г. Симферополь). Две из них – «Служилое землевладение в московском государстве» и «Южнорусские степи и колонизационное движение в северо-восточную Русь XII века» – я воспроизвел в упомянутой выше книге по рукописи, хранящейся в семейном архиве.

Хотя волею политических обстоятельств начала 20-х гг. отец из историка Руси XII–XVI веков превратился в организатора библиотечного дела в стране, а позже в специалиста по экономической и политической географии СССР и стран Восточной Европы, он никогда не терял интереса к исторической географии и геополитике в широком смысле этого слова. Более того, комплектуя новые советские библиотеки, собирая и обучая специалистов библиотечного дела, организуя съезды библиографов (не правда ли, непривычны все эти слова для наших ушей сегодня?) отец много ездил по стране и хорошо изучил ее культурную географию и новейшую историю. В итоге список его научных работ составляет 72 названия, научно-организационных – 20, мемуарных – 8. Многие из них переведены на европейские языки.

В становлении отца, как и многих других научных работников, огромную роль играла интеллектуальная среда. Еще с дореволюционных времен отец с матерью обосновались в районе Арбата (Старого Арбата как он теперь называется), где жила российская интеллигенция. Отец был не слишком общительным человеком, но все же круг его ближайших коллег по профессии был достаточно обширен: П. М. Алампиев, Д. Л. Арманд, Л. А. Валесян, А. Г. Доскач, Л. Я. Зиман, М. М. Жирмунский, В. И. Рабинович, специалист по исторической географии Яцунский, известный исследователь-востоковед Е. К. Бетгер.

Второй, не менее важный круг состоял из родных, друзей и ближайших знакомых. Это были, прежде всего, врач А.З. и геофизик А.Г Калашниковы, в круг которых входили многие потом получившие известность ученые, как, например, акад. П. Л. Капица. Затем инженер Б. П. Зепалов (его гимназический друг и полиглот), муж и жена Д.П. и В. М. Демуцкие (он – известный киевский кинооператор, а оба они – давние киевские друзья отца и матери, с которыми они потом встречались в Ташкенте, где те отбывали ссылку), семья Ф. Ф. Федоровского, известного геолога (тоже репрессированного), и семья Б. Б. Когана кремлевского врача, фамилия также известная по печальному «делу врачей» (1952–53 гг.). Отец, как выяснилось совсем недавно, долгое время помогал материально еще одной семье репрессированных – Ратнер-Стоговых, дочь которых Л. И. Стогова (ум. в 2009 г.) прошла всю войну военным врачом.

Я уже не говорю о дружбе с акад. О. Ю. Шмидтом и его семьей, которая, начавшись со школьной скамьи, продолжалась всю жизнь и во многом определила судьбу моего отца. Поскольку круг Шмидта был очень обширен и потому, что между мною и моей сестрой Ириной было 16 лет разницы, а моим двоюродным братом и мною 13 лет, этот круг интересных людей состоял из трех поколений и одновременно входил в обширный круг большой семьи Шмидтов-Яницких – например, исследователь Севера и ближайший соратник Шмидта Г. А. Ушаков, пианистка Нина Отто, певица Наталья Петровна Рождественская, композитор и музыковед Александр Юровский, пианист А. Ю. Беленький.

В конце жизни, уже выйдя на пенсию, отец занялся восстановлением и написанием истории своей семьи. Как социолог, могу сказать, что это – наиболее ценный (и всегда ценный) документальный материал о том, как развивалось и что потеряло наше общество в ХХ веке. К сожалению, не все архивы были тогда еще доступны, и поэтому отец довольствовался своим собственным семейным архивом, который каким-то чудом уцелел, несмотря на войны и репрессии. К сожалению, очень ценные документы и предметы отец отдал в государственные архивы, особенно много в Музей истории медицины в Латвии. Их концы или хотя бы копии я получить уже не смог. Кое-что мне удалось добавить и уточнить в уже упоминавшейся моей книге «Семейная хроника. 1852–2002 гг.».

От редактора-составителя.

Почти 40 лет назад Игорь Михайлович Забелин написал небольшую интереснейшую книжку с прекрасным названием «Мудрость географии».

Почти 5 лет назад Никита Федорович Глазовский выступил с докладом, посвященным 100-летию со дня рождения Д. Л. Арманда. Вот цитата из него, безусловно, выражающая мысли, созвучные основному лейтмотиву нашей книги:

«…скажу, во-первых, о том, чем мне близко творчество Давида Львовича Арманда, столетний юбилей которого мы сегодня отмечаем. Во-вторых, я назову те новые процессы и явления, которые, как мне кажется, характерны для нашего времени, и те проблемы, которые нам предстоит решать.

К сожалению, я не был лично знаком с Д. Л. Армандом, но он мне близок по духу – как и он, я тоже занимался очень разными вещами, а в итоге пришел к взаимодействию среды и общества.

Он был генератором идей, основателем многих направлений географии или участвовал в их создании, был очень разносторонним человеком. Многие из начатых им дел удалось реализовать, например, кадастры или математизация географических исследований…».

В этой цитате ясно выражена ценность связи поколений, связи идей предшественников с будущим географии. Наша книга посвящена именно этой теме, об этой связи думали и говорили герои нашей книги. И доклад Н. Ф. Глазовского, несомненно, может служить прекрасным послесловием к ней. Ниже дана его сокращенная версия. Текст восстановлен по магнитофонной записи.

Назвать доклад, по ассоциации с книжкой Забелина, можно было бы так – «Прелесть географии». Правда, у автора в последней строке иначе: «Прелесть науки». Но, конечно же, автор не мог не иметь в виду и нашу науку – географию.

Сокращенная версия доклада «Новое время – новые возможности и проблемы», прочитанного на заседании Ученого совета Института географии РАН, посвященном 100-летию со дня рождения Д. Л. Арманда

В последние 20–30 лет после смерти Д. Л. Арманда многое изменилось, изменилось время. Появилось много новых методов и технологий: космические методы, компьютеры, Интернет.

В чем-то наши возможности сузились. Сократились экспедиции, сократилось пространство наших непосредственных исследований – теперь это не СССР, а Россия.

Но и расширение возможностей было несомненным. Нет политических ограничений, угнетавших экономическую географию. В сферу исследований включены новые темы, например, геополитика. Мы можем работать за рубежом, ездить по миру.

Появились новые процессы и объекты изучения: глобализация, однополюсный мир, терроризм. В России сложилась новая экономическая и политическая ситуация.

Возникли новые направления – культурная география, ландшафтное планирование. Чрезвычайно актуальной стала оценка окружающей среды.

Перед нами встают и новые проблемы. Их нужно решать сообща.

Есть две методологические проблемы:

1. Преодоление стереотипов и насыщение смыслом научной полемики. Например, можем ли мы с уверенностью говорить о проявлении и значении Кондратьевских циклов в самых разных процессах, как об этом заявляют многие авторы? Можем ли мы, всего лишь ссылаясь на пример Канады, утверждать, что активная миграция в Россию нужна, а если нужна, то для чего? Как интерпретировать различные оценки биологического разнообразия, говоря о его непреложной значимости? Существуют количественные оценки разнообразия восьми групп организмов, но все ли они надежны и одинаково значимы для разных ситуаций? Как выявить при этом критический уровень биоразнообразия?

Здесь уместно спросить себя – какими мы руководствуемся принципами, выбирая оценочные критерии? Например, для сравнения стран можно использовать либо валовый внутренний продукт, либо приведенный валовый внутренний продукт. Результаты сравнения и его интерпретация будут различны.

2. Взаимосвязанные проблемы устойчивости биосферы, пригодной для обитания человека, а также устойчивости отдельных регионов биосферы – с одной стороны, и проблема устойчивого развития как таковая – с другой.

Говоря об устойчивости биосферы с позиций человека, мы имеем в виду, что скорость изменения жизненно важных биосферных условий не должна превышать скорости адаптации или видоизменения самого человека.

К определению устойчивости биосферы возможны разные подходы:

• энергетический, с оценками количества энергии и ее качества энергии (энтропии);

• биогеохимический, с оценками возможных пределов нарушения глобальных и региональных биогеохимических потоков.

У нас «нет оснований беспокоиться о количестве энергии – уничтожение или производство энергии абсолютно невозможно» (Ребане). Существенным является качество энергии, которое характеризуется энтропией. Именно энтропия управляет процессами в природе. Энтропия изолированной системы может только расти или оставаться постоянной (в случае термодинамического равновесия).

Даже в изолированной системе, где энтропия должна, в целом, расти, в отдельных частях системы, в ее подсистемах, являющихся открытыми или замкнутыми, в результате обмена веществом и энергией с другими частями большой системы порядок может возрастать и энтропия уменьшаться. Таким образом, человек, чтобы жить, должен предотвращать рост энтропии в подсистеме, в которой он живет, т. е. предотвращать сползание к термодинамическому равновесию. Единственный путь – добывать негэнтропию – вещество и энергию высокого качества и освобождаться от использованного вещества и энергии низкого качества, выбрасывая их за пределы подсистемы.

Применительно к биосфере это значит, что единственный путь для избавления на Земле от отходов экономической деятельности без создания еще большего количества отходов (возросшей энтропии) заключается в использовании в процессе очистки среды цикла поглощения солнечного излучения и испускания инфракрасного теплового излучения в мировое пространство, которое будет служить «мусорной корзиной» бесконечной емкости.

С биогеохимических позиций очень интересна более частная, но важная проблема – возможна ли автотрофность человечества? Это задача создания искусственной цивилизации вне современной биосферы. Задача интересна по существу, а также с позиций моделирования устойчивости.

Назову теперь несколько собственно географических исследовательских проблем:

1. Самоорганизация и управление в географических системах (по А. Д. Арманду).

Для ее решения нужно много времени. Необходимо создать модели систем разных уровней и выявить значимость различных факторов развития разных систем.

2. В связи с этим важна задача выявления и определения соотношения систем разных масштабов.

Тут мы имеем возможность использовать новый инструмент – анализ фрактальности. Но важность исследования фрактальности не только в том, что выявляется самоподобие на разных уровнях, но и в том, что выделяются отдельные объективные структуры.

3. Интересная задача – это изучение географической мотивации действий разных людей, особенно, в рамках разных наций – «география менталитетов».

Вот какие, например, возникают вопросы:

• каковы отличия менталитета китайцев, евреев и русских?

• возможны ли изменения менталитета под влиянием географических и /или социо-экономических, исторических факторов?

Эти вопросы важны для прогнозирования состояния будущего общества, воздействия на среду и т. д.

4. Мы должны с географических позиций показать – каково место России в будущем мире. Мы должны осознать современную ситуацию и возможные пути ее изменения.

5. Во многом наши успехи будут определяться развитием географического образования.

Многие наши сотрудники читают лекции в разных университетах. С некоторыми мы создали совместные исследовательские и образовательные центры или отделы. Но необходимо разрабатывать серию академических учебников для высшей школы. Необходимы популярные книги о современной географии. Нужно заниматься повышением географической квалификации управленцев.

Методологические и специальные проблемы развития географии нельзя отделить от проблемы выбора стратегии развития науки в России.

Эта проблема широко обсуждается, предлагаются разные критерии. Распространен тезис о том, что главный критерий научных разработок – это их соответствие мировому уровню, а те научные направления, которые ему не соответствуют, развивать у нас нецелесообразно. Однако, этот действительно важнейший критерий не универсален.

Все самое новое рождается на стыках дисциплин. Поэтому чем больше таких стыков, тем больше нового. Отсюда: наука должна развиваться как можно более широким фронтом. Для России, унаследовавшей от СССР широкий фронт научных институтов, целенаправленно и резко сужать его тем более нельзя.

Наука есть элемент национальной безопасности (наука не только для обороны, техники, экономики, но и для образования, культуры). Если какая-либо наука в России в настоящий момент отстает от мирового уровня, то нельзя эту науку «закрывать». Наоборот, ее надо развивать.

Поэтому принцип концентрации усилий на тех направлениях, где достигнуты максимальные успехи, нужно сочетать с принципом поддержки всего научного фронта (что нужно учитывать при оценке деятельности институтов).

Критерии оценки институтов должны быть направлены не на выявление тех институтов, которые надо закрыть, а на содействие развитию науки.

Возникает проблема оценки научных институтов. Необходимо учитывать не только научную (естественно, это главное), но и культурологическую роль институтов РАН. Любая наука – это форпост культуры, образования и цивилизации на территории, форпост ее освоения. Академический институт в регионе формирует шлейф смежников, развитие научной инфраструктуры. Тем самым стимулируется освоение территории, причем высококачественное освоение (не только охотниками и рыболовами), что важно с многих позиций, в т. ч. геополитических. Поэтому при оценке институтов необходимо учитывать их общее значение в регионе.

Закончить мне хотелось бы словами, которые, несомненно, могли бы быть сказаны и Давидом Львовичем Армандом:

«Прелесть науки в том, что она, как и искусство, неисчерпаема и бесконечна».