Синее, безоблачное небо; горячее солнце; вечношумящее Эгейское море с белыми гребешками волн. Из волн поднимаются скалистые берега, изрезанные глубокими бухтами. Вдали белеют снежные вершины гор. Такова Греция — родина древних героев. Всю страну пересекают горные хребты. В древние времена по склонам их шумели прохладные леса. У подножья гор леса сменялись рощами серебристых маслин и темных лавров. Между горными хребтами сверкали светлые излучины быстрых рек, благоухали и цвели приветливые долины. Кустарники и травы пестрели золотистыми и пурпурными цветами; теплый ветер разносил по долине облака цветочной пыли.

В этих обильных, плодоносных долинах по берегам моря с древних времен обитали многочисленные греческие племена — ахейцы, фессалийцы, аргивяне, локры, феспроты, эпеяне и другие. Жители цветущей Беотии занимались земледелием. На свежих лугах Фессалии, по травянистым склонам гор Оссы и Пелиона фессалийские племена пасли табуны легконогих коней. Жители Аркадии на горных пастбищах своей страны разводили овец, коз и свиней. Острова Эгейского моря были хороши для виноградников. Благодатное солнце согревало их крутые склоны, свежий, влажный ветер умерял зной. На островах Наксосе, Лесбосе, Хиосе делали вино, которое высоко ценилось во всех городах Греции и Малой Азии.

Жили греки в городах, обнесенных каменными стенами. Отдельные греческие племена постоянно ссорились и воевали между собою из-за лучших земель, ради военной добычи. Особенно старались захватить на войне побольше пленных, чтобы привезти домой рабов. Свое хозяйство греки вели при помощи рабского труда..

Войскам греков трудно было предпринять сухопутный поход: повсюду преграждали дорогу непроходимые горные хребты. Но греки были отличными мореходами. Они снаряжали свои чернобокие корабли — по пятьдесят гребцов на корабле — и внезапно появлялись в гавани вражеского города.

Иногда военный поход бывал длительным и кровопролитным. В памяти греческого народа долго сохранялись предания об одном таком великом походе — о Троянской войне.

На южном берегу Геллеспонта[1] когда-то стоял древний город Троя (иначе его называли Илионом). Это был богатый, многолюдный город. Мимо него пролегал путь торговых кораблей из Малой Азии к плодородным берегам Понта Евксинского.[2]

Греческие предания подробно рассказывают об Илионе, описывают его широкие площади, укрепленные стены с высокими угловыми башнями, крепостной холм, возвышавшийся в восточной части города. На вершине холма находились постройки царского дома. Троянский царь Приам славился своим богатством, гордился большой семьей: по преданию, у него было пятьдесят сыновей, и все они жили у своего отца, в многочисленных пристройках и покоях его дома.

Один из сыновей царя Приама — красавец Парис — был, как рассказывают предания, виновником Троянской войны. Парис похитил жену спартанского царя Менелая — прекрасную Елену — и увез ее к себе в Трою, не опасаясь ни негодования спартанцев, ни мести оскорбленного мужа.

Менелая поддержал его брат, могущественный микенский царь Агамемнон. На помощь они призвали царей других греческих племен. Менелай и Агамемнон принадлежали к роду знаменитого героя Атрея; их род пользовался в Греции большим уважением. Повсюду Атриды[3] имели друзей, готовых помочь им в любом деле. К тому же греков давно манили богатства заморских городов Малой Азии. Забыв на время раздоры, греческие племена заключили союз и собрали огромное войско — сто тысяч воинов, вооруженных копьями, мечами, луками. Тысяча двести греческих кораблей собрались в бухте приморского города Авлиды. Греки переплыли Эгейское море и высадились в Сигейской гавани неподалеку от Илиона. После десятилетней осады город был взят и разрушен греками. Победители нагрузили свои корабли захваченными сокровищами и с торжеством вернулись на родину.

По всей Греции разносились вести о победоносном походе. На веселых народных празднествах, на общественных пирах певцы-аэды воспевали подвиги любимых героев — могучего Ахиллеса, хитроумного Одиссея, благородного и смелого Диомеда, мудрого старца Нестора, славного своей силой Аякса и многих других. Народ не уставал слушать песни о славной победе и о приключениях отважных воинов на обратном пути к родным берегам.

До наших дней дошли знаменитые древние поэмы греческого народа, сложенные из песнопений аэдов, — «Илиада» и «Одиссея». Легенда приписывает эти поэмы творчеству слепого певца Гомера.

Они высокохудожественны, эти поэмы. В них словно раздается шум битв, звон меди и крики сражающихся; разыгрываются ссоры надменных царей — «базилевсов», звучит умиротворяющая речь мудрых и воинственных старых вождей. Корабли ахейцев плывут в сказочные страны, где обитают свирепые чудовища и прекрасные, но коварные волшебницы. Мужественные скитальцы преодолевают все опасности, разрушают вредоносные чары и продолжают свой путь к берегам далекой отчизны…

В поэмах мы видим мирный очаг греческого дома, веселые пиры и певцов, играющих на лире или кифаре… узнаём повседневную жизнь греческого города три тысячи лет назад — жизнь для нас незнакомую, иногда удивительную. Греческие поэмы помогают нам представить себе, как жили тогда греки. Действие поэм происходит в конце второго тысячелетия до нашей эры, три тысячи лет назад. Греческие народности еще состоят из самостоятельных родов; над ними нет единой государственной власти. Но прежние родовые порядки уже нарушены. Когда-то всё имущество рода было общим; не было ни богатых, ни бедных, никто не мог лично завладеть хотя бы одним быком или участком земли. Но в то время, которое изображено в греческих поэмах, уже появилась частная собственность: люди стали разводить скот, пахать землю для себя и для своих детей, а не для всего рода. Если им удавалось разбогатеть, — они и не думали делиться своим богатством с другими родичами. Люди перестали быть равными в хозяйстве, в управлении делами рода.

Именно из поэм греческого народа мы и узнали подробно о том, как жили древние греки, как работали, как воевали и путешествовали. Создатели поэм сами рассказали нам, каким представляли они себе окружающий мир, как относились к семье, к своим соплеменникам, к рабам, к соседям.

Греческие поэмы сообщили нам немало достоверных подробностей о жизни древних греков. Многое было подтверждено учеными. Так, немецкий археолог Генрих Шлиман предпринял раскопки на том самом месте на берегу Дарданельского пролива, которое описано в «Илиаде». На возвышенности, называемой ныне Гиссарлык, ученый раскопал остатки построек нескольких городов; каждый город строился тогда, когда разрушался предыдущий. Археолог нашел и город, описанный в «Илиаде», — так называемую «Трою VI». Оказалось, что эта Троя действительно была разрушена врагами. При раскопках было найдено много предметов домашнего обихода, оружия и прочего, именно таких, о которых упоминает «Илиада».

Таким образом, раскопки археологов и подробные описания гомеровских поэм позволяют нам представить себе далекое прошлое Греции.

Какою же была жизнь греческих племен в это время?

Древние греки были скотоводами и земледельцами. Хозяйство их было самым несложным: заступ, деревянная соха, ручной ткацкий станок — вот орудия их труда. Заступы, ножи, топоры делались из меди; медным же было и вооружение воинов: «медноострые» мечи, наконечники копий и стрел. Шлем и латы были кожаными; для большей крепости их обшивали медными полосами. Из четырех-семи слоев кожи делали щит и покрывали его сверху медным слоем. Железо было редкостью, его обрабатывали с трудом. Только богатые люди могли покупать его у заморских купцов. Дорого ценилось и золото. Богатые люди отделывали золотом оружие, покупали своим женам золотые украшения.

Греки уже делились на богатых и бедных, но богатства были еще очень невелики, и образ жизни богатых мало чем отличался от жизни остального народа. Богатые ели больше мяса, пили вино из золотых кубков, а не из деревянной посуды, ели хлеб, а не кашу из немолотого зерна, носили более тонкую и красивую одежду. Всё это делали для них рабы, которых привозили из военных походов. Небогатые люди не могли держать рабов; они должны были своими силами пасти стада, обрабатывать землю, молоть зерно, прясть овечью шерсть, ткать из нее плащи и покрывала.

Но даже и богатый хозяин не мог содержать столько рабов, чтобы самому ничего не делать. Особенно мало было рабов-мужчин. Они пасли скот, возделывали сады и виноградники вместе со своими хозяевами.

Чаще всего из далеких походов привозили рабынь. Они должны были помогать по хозяйству своей госпоже. Хозяйка дома была неутомимой пряхой, искусной ткачихой; рабыни помогали ей, а кроме того, делали всю тяжелую работу: носили воду, стирали, мололи зерно на ручных мельницах.

Главным богатством древних греков были стада быков, свиней, овец, коз. Скот заменял деньги. За скот покупали рабов, заморские ткани, оружие. Золото оценивали также на скот; например, про золотую чашу говорили: она стоит пять быков.

Разбогатевшие роды гордились своей силой и богатством. Они с пренебрежением смотрели на своих соплеменников — не таких удачливых, не таких богатых. Они считали себя лучшими, знатными людьми, требовали к себе особого уважения, почестей.

Из самых знатных семейств племени выбирали базилевса (вождя племени, царя). Он управлял племенем вместе с советом старейшин. Ему выделяли большой участок земли, время от времени подносили почетные дары. Базилевс должен был заботиться о безопасности и благополучии племени, разбирать споры граждан, во время военных походов — быть опытным и храбрым военачальником.

Всё же царь-базилевс еще не осмеливался злоупотреблять своей властью. Он не был настолько богат, чтобы содержать наемную дружину. Если ему нужны были воины или гребцы, он обращался с просьбой к народу, и народ выделял нужных базилевсу людей. А раз так, — значит, он зависел от народа и часто должен был обуздывать свою гордость, своеволие, прихоти.[4]

Итак, читая древние предания греческого народа, не приходится удивляться, когда царевна Невзикая стирает белье вместе с рабынями или когда царь Алкиной не может отправить корабля в плавание без согласия своего племени.

И лишь изредка сквозь эти патриархальные отношения можно увидеть, что нерасторопному или строптивому рабу грозит палка надсмотрщика, жестокие побои или даже смерть; что народ бывает недоволен своим царем-базилевсом и винит его в жадности или несправедливости. Здесь уже намечается классовое расслоение.

Отношения между аристократами и народом также правдиво изображены в поэмах. Царь Одиссей — один из любимейших героев греческих преданий — скитается по морям и переживает множество приключений вместе со своими спутниками. Воины Одиссея охотно подчиняются ему как мудрому, опытному предводителю, но всё же не могут забыть о том, что он получил большую долю их общей военной добычи. «Мы перенесли одинаковые лишения и бедствия на войне, — говорят они, — почему же царь Одиссей везет домой богатства, которые превышают долю всей остальной дружины?»

Чтобы оправдать свои преимущества, аристократы ссылались на легенды о своем божественном происхождении. Знатный человек больше других достоин почета и богатства, — утверждали они, — потому что ему покровительствуют сами боги; он даже находится в родстве с богами…

В греческих поэмах постоянно появляются фантастические образы бессмертных богов — покровителей или гонителей человека. Боги участвуют во всех приключениях героев. Всё же это не превращает поэму в неправдоподобный вымысел. Сказочные образы богов не заслоняют от нас правды о жизни людей, показанной в поэмах. В представлении греков, боги — это те же люди; они в точности повторяют жизнь человеческого рода — людские споры и развлечения, их труд, их разделение на аристократов и простых людей. Нимфы, наяды и другие низшие божества природы, полубоги, живут на земле, бок о бок с людьми. Они связаны неотлучно с определенной местностью — с горой, долиной, источником, рощей. Их власть над природой и человеком ограничена.

Гораздо сильнее и могущественнее главные боги: богиня мудрости Афина, богиня красоты и любви Афродита, бог битв Арей, боги-близнецы Аполлон, покровитель пения, музыки, пляски, сестра его Артемида и многие другие. Все они состоят между собой в родстве и живут одним аристократическим родом. Во главе рода стоит «владыка богов и людей» — громовержец Зевс.

Боги обитают на вершине светлого Олимпа,[5] где, по представлению греков,

Самый труд для них — радость, исполнение «творческих замыслов»:

В мифах о божествах древние греки воплотили также мечту о счастливой жизни человека — без печалей, болезней, старости.

Боги покровительствуют отдельным людям, особенно своим родичам, и часто ссорятся друг с другом из-за своих любимцев. «Все боги древности жили на земле, — говорит М. Горький, — являлись человекоподобными и вели себя так же, как люди: доброжелательно в отношении к покорным, враждебно — к непослушным, были — как люди — завистливы, мстительны, честолюбивы…»[8]

В великой войне греков с Троей все боги делятся на два лагеря: Аполлон, «сребролукий бог», и «владычица улыбок» Афродита — на стороне троян; богиня Афина, воинственная и мудрая дочь Зевса, бог морей Посейдон и другие сильные боги помогают грекам. Впоследствии Посейдон разгневался на Одиссея и преследует его своей злобой, а мудрая Афина тайком от своего грозного дяди помогает Одиссею. «Посланник богов», веселый и умный бог Гермес, также заступается за «мудрейшего из смертных».

Откуда взялись эти представления о могущественных богах, о помощи или вреде, которые они приносят людям?

В. И. Ленин говорит, что бессилие древнего человека в борьбе с природой «порождает веру в богов, чертей, чудеса».[9] Человек испытывает страх перед непонятными и неодолимыми силами природы; они кажутся ему живыми существами, божественными, всесильными.

Но человек не может вечно лишь ощущать свое бессилие перед природой — мало-помалу он учится побеждать ее. Он начинает больше верить в свои силы, он мечтает о победе над природой. Пусть в религиозных обрядах он еще дрожит и поклоняется богам. Но он уже создает произведения искусства, придумывает сказки и легенды, где изображает своего героя сильным и смелым, побеждающим все препятствия.

Ничего так не боялись суеверные люди, как мертвых. Из всех фантастических вымыслов древней религии наибольший страх внушала людям вера в загробное царство мертвых, где в вечных сумерках бродят призраки умерших. Но и этот страх преодолевал отважный герой народной сказки. Во все времена существовали предания о живых людях, посетивших страну мертвых. Такое предание рассказано и в «Одиссее».

Как ни могущественны боги, но в греческих преданиях о подвигах героев человек нередко изображен лучше, значительнее, выше богов. В этом сказалось правильное, реалистическое чутье древних народных поэтов.

Бессмертные, вечные боги изображены себялюбивыми и жестокими. Они лишены высоких и благородных человеческих черт — настоящей, самоотверженной любви к семье, к друзьям. Они не могут отдать жизнь за великое дело, как отдавали люди — герои «Илиады». Боги не совершают подвигов, им это не нужно; они разве лишь помогают или вредят людям по своей прихоти. Наконец, они лишены одного из высочайших чувств человека — любви к родине. У них нет родины.

Душевный мир людей изображен гораздо сложнее и богаче. Герои гомеровских поэм — не сказочные образы, а живые люди. Им свойственны многие человеческие слабости, но они часто способны и на великие душевные движения. Одиссей не только «несказанно умен и хитер», он бывает лукав в свою пользу; но он не бросит товарища в беде, не отступит перед опасностью. Благородный, пылкий Ахиллес может в гневе поступить бессмысленно жестоко, а затем душевное благородство опять берет в нем верх и он находит достойный выход из своего недостойного поведения. С другой стороны, даже среди дерзких и буйных женихов Пенелопы находятся благоразумные и прямодушные люди, такие, как дулихиец Амфином. Перед лицом гибели мужественно ведет себя грубый и надменный Эвримах.

Минуты малодушия, раздражения, эгоизма случаются у благороднейших из героев. Но в решительный момент они преодолевают слабость, находят в себе силы для выполнения долга перед товарищами, перед родиной.

Любовь к родине в высшей степени свойственна героям древних поэм. Большая часть подвигов и приключений «Илиады» и «Одиссеи» происходит далеко от родной страны героев, но славные скитальцы всё время помнят о ней, стремятся вернуться к ее берегам. Именно всепобеждающая любовь к родному краю помогает знаменитому герою поэмы — Одиссею — победить все трудности, преодолеть все препятствия. В сущности, «Одиссея» — это повесть о том, как Одиссей искал свою родную Итаку.

* * *

Три тысячи лет назад созданы сказания греческого народа. Но и до наших дней они не утратили своей художественной выразительности. Поэмы «Илиада» и «Одиссея» были любимы во все времена. Всегда люди находили в них что-нибудь отвечающее своим интересам. Наша страна и наш героический народ — подлинные наследники всего лучшего, что создано человечеством. Нам должны быть дороги и благородные образы древнегреческих героев, их подвиги, их стойкость и мужество, преданность друзьям и милой отчизне.

— О меднолатные мужи ахейцы,[10] храбрые сыны Арея, бога битв! Вождь народов Агамемнон созывает вас на собрание! Поспешите, ахейцы, к кораблям владыки Агамемнона!

Звонкие голоса царских глашатаев разносились по всему лагерю ахейского войска. Уже много дней ахейские воины проводили время в угрюмом бездействии. Заслышав зов глашатаев, они выходили на сожженное солнцем пространство перед корабельной стоянкой. Здесь, на утоптанном песке, чернели потухшие костры; в кучах золы и костей рылись бродячие собаки.

Возле кораблей проходила вся жизнь ахейского стана. Лагерь простирался на двадцать стадий[11] вдоль побережья Геллеспонта. Со стороны суши лагерь был обнесен длинной каменной стеной, грубо обтесанной, в полтора человеческих роста вышиной. За стеной расстилалась низкая равнина реки Скамандра, поросшая тростником и болотной травой. Вдали виднелась гряда пологих холмов, неясно синел хребет многовершинной Иды, а у подножия ее затаился вражеский город…

В этой чужой, враждебной стране убежищем, домом, родиной были для ахейцев их чернобокие корабли.

Отсюда ахейцы выходили, чтобы сразиться с врагом под стенами неприступного Илиона. Возвратившись в лагерь, воины отдыхали в тени корабельных бортов, у кормы раскладывали костер и готовили пищу.

Корабли стояли на песке, укрепленные подпорками, корма к корме, в три ряда, — тысяча двести крутобоких судов. Их нескончаемая цепь извивалась и уходила вдаль, к скалистым уступам Сигейского и Ретейского мысов. Там, на концах лагеря, стояли дружины сильнейших ахейских вождей.

На западном конце лагеря, у Сигейского мыса, отдельно от других поставили свои корабли мирмидоняне во главе с вождем своим Ахиллесом Пелидом, славнейшим из героев ахейских. Никто не мог равняться в силе с могучим сыном Пелея. Одно его появление наводило ужас на врагов. Когда Ахиллес мчался в битву впереди ахейского войска в своей легкой колеснице, огромный, яростный, стремительный, всем, и друзьям и врагам, казалось, что они видят перед собой самого неистового бога войны Арея. Многие из сильных защитников Трои пали от копья грозного мирмидонянина. Не раз гибель угрожала и самой Трое.

Но герою не пришлось увидеть падение Илиона. Бог Аполлон,[12] неизменно поддерживавший троян, помог им избавиться от грозного врага. Среди троян славился меткой стрельбой из лука Парис Приамид, виновник войны, похититель Елены. Аполлон вложил свою золотую стрелу в руки Париса, и выстрелом из лука сын Приама сразил неуязвимого Ахиллеса…[13]

Это случилось на десятый год войны. Смерть непобедимого вождя лишила ахейцев бодрости. Прекратились атаки, засады, открытые сраженья. Уныние овладело сердцами ахейских воинов. Многие перестали надеяться на победу в этой нескончаемой войне. В лагере всё громче раздавались голоса, требовавшие окончить осаду и немедля отплыть на родину.

Тогда-то верховный вождь и велел возвестить воинам о собрании. Он рассчитывал, что сумеет пристыдить малодушных, поднять их воинский дух.

Воины собрались на площадь посреди лагеря, возле корабля вождя, где всегда происходили собрания.

Тысячи ахейцев спешили со всех сторон. Земля гудела под ногами вооруженных воинов, звенела и сверкала медь, колыхались над головами острия копий. Шли аргивяне в тяжелых латах и полунагие локры, сильные копьеметатели, не любившие рукопашного боя; прославленные конники Фессалии, суровые бойцы эпеяне, чубатые абанты, неутомимые и отважные; неколебимые в согласном строю афиняне, копьеносные критяне и другие обитатели долин, плоскогорий и скалистых островов Греции.

Площадь кипела народом. Мелькали смуглые руки воинов, белые плащи, блестящие шлемы, круглые кожаные щиты. Воины рассаживались огромным полукругом на длинных скамьях и втыкали в песок свои копья. Места вождей — обтесанные камни в центре полукруга — были еще пусты.

Но вот неподалеку, возле кораблей Атридов, вспыхнули солнечные блики на золоте вооружения — это показалась группа военачальников ахейского войска. Их шлемы и латы были богато украшены золотом, даже на копьях сияли золотые кольца. Впереди шел верховный вождь Агамемнон; рыжая львиная шкура облегала его широкие плечи и спускалась до самой земли. Вождя сопровождали друзья и союзники, славнейшие герои ахейского войска.

Толпа тревожно гудела. Стоявшие впереди воины кричали, обращаясь к вождям:

— Снимайте осаду!.. Спускайте корабли!.. Домой!.. Домой!..

Агамемнон остановился, опираясь на тяжелое копье. Лицо вождя было надменно и равнодушно; молча ожидал он, пока водворится тишина. Когда шум стал ослабевать, верховный вождь поднял свой скипетр в знак того, что хочет говорить. В наступившей тишине зазвучали его резкие слова. Вождь осыпал ахейцев язвительными упреками. Он говорил:

— Малодушные! Когда коварный Парис похитил жену моего брата прекрасную Елену и увез ее к себе, в Трою, вы поклялись отомстить за нашу обиду и обещали не оставить нас, пока не будет разрушена Троя и пока не будет жестоко наказан весь род царя Приама. Где же ваши клятвы? Вот она перед нами — презренная Троя; за ее стенами, в доме Приама по прежнему находится жена Менелая, а вы уже готовы бросить всё и бежать обратно? Пусть обесславят нас в песнях потомков, пусть трояне смеются нам нами! Отныне они могут безнаказанно похищать ахейских жен и оскорблять ахейцев, потому что ахейцы не доблестные воины, а ничтожные трусы!

Три дня прошло после тайного совета вождей. Это был срок, назначенный Одиссеем.

В глухую, безлунную ночь ахейцы спустили на море свои чернобокие корабли и тайно покинули берега Геллеспонта. Ранним утром, когда розовый свет божественной Эос [16] разлился по окрестным холмам, воины троянской стражи обнаружили исчезновение врага. Там, вдали, у моря, где из года в год чернела цепь ахейских кораблей, теперь всё было пусто, только волны набегали на песчаные отмели.

Быстро бежали по городу воины стражи, но крылатая Осса,[17] молва, обгоняла их. Она пробудила спящий город, и вскоре толпы жителей уже стремились из города в долину Скамандра. Каждый троянец сам хотел убедиться в бегстве, ненавистных ахейцев.

Покинутый лагерь был завален кучами мусора. Деревянные жилища вождей были полуразрушены, сорваны двери и тростниковые крыши. На отмелях лежали бревенчатые подпорки ахейских судов; глубокие борозды вели к воде: по этому пути ахейцы тащили свои корабли к морю.

— Здесь стояла палатка верховного вождя Агамемнона, — говорили трояне. — А здесь была площадь для собраний и алтарь Зевсу.

— Не видно ли чего на море?

— Нет, море чисто; наверно, ахейцы уже бегут с попутным ветром к себе в Ахайю!

— Но, смотри, что это такое?

На песке у самого моря, упираясь в землю четырьмя столбами, высился исполинский деревянный конь. Строители соорудили его из струганных сосновых досок; сбоку чернела надпись на неизвестном языке.

К толпе у деревянного коня приблизились троянские вожди. Царь Илиона Приам, сгорбленный старик в пурпурной мантии и золотом венце, опирался на руку своего старшего сына Деифоба; рядом с ним шел его друг и советник, мудрый старец Антенор. За царем, с развевающимися на шлемах конскими хвостами, звеня латами, шагали сыновья Приама. За десять лет войны сильно поредела их толпа. Многие из них погибли от страшного копья Ахиллеса, ог руки Диомеда, Одиссея. Не было среди них Париса, любимого сына Приама. Парис, виновник войны, был недавно сражен стрелой юного Неоп-толема.

Вместе с сыновьями Приама приблизился к коню и мужественный Эней, племянник царя. Энею суждено было уцелеть одному из всей семьи Приама и поведать людям о том, что совершилось в этот день и следующую за ним ночь в крепкостенной Трое.

Многознающий Антенор разобрал надпись на боку деревянного чудища. Старец громко прочел слова надписи «Этот дар приносят Афине Воительнице уходящие данайцы».

— Радуйтесь, трояне! — воскликнул старец. — Данайцы и впрямь покинули берега Троады![18]

А внутри, в пустых недрах коня, скрывалась горсточка ахейских храбрецов. С обнаженными мечами в руках отважные ахейцы прижались один к другому. Одиссей смотрел в незаметную снаружи щелочку. Искусный строитель коня — художник Эпей — оставил ее для смелого вождя.

Но трояне и не думали, что в коне могут скрываться враги. Даже осторожному Антенору не пришло в голову осмотреть дар ахейцев. Не был обманут один только троянец — жрец Лаокоон.

С копьем в руках пришел он на морской берег, в покинутый лагерь данайцев. За ним бежали два его юных сына — босоногие мальчики в коротких хитонах. Жрец пробился через толпу, окружавшую коня, и в волнении обратился к народу.

— Несчастные! — воскликнул он. — Что за безумье овладело вами! Вы верите бегству врагов? Вам неизвестны коварство данайцев и хитрость Одиссея? Не верьте, коню, трояне! Что бы тут ни было, бойтесь данайцев, даже и дары приносящих!

Лаокоон метнул тяжелое копье в бок деревянного коня. Копье вонзилось в сосновую доску и застряло, качаясь. Дрогнула громада коня, загудело пустое чрево. Еще минута — и трояне разнесли бы коня и обнаружили бы скрытых в его недрах ахейцев… Но, видно, сама богиня Афина оберегала ахейских героев. Толпа оттеснила жреца и дала дорогу десятку троянских пастухов. Загорелые, с огрубевшей кожей, в одеждах из козьих шкур, они с криками тащили связанного человека, чужестранца, и подталкивали его кулаками и дубинками. Хитон пленника был разорван, тело испещрено синяками и кровавыми ссадинами, в волосах и бороде запутались стебли засохшей травы.

Пастухи бросили пленника к ногам царя Приама.

— Мы поймали бродягу в тростниках у реки, — кричали они. — Это данаец! Соглядатай. Смерть ему!

Приам приказал развязать пленника. Данаец обвел глазами троян и воскликнул:

— Горе мне! Ахейцы хотели убить меня_г а теперь и трояне угрожают мне смертью!

Услышали слова пленника и ахейские воины, скрытые внутри деревянного коня. Они узнали его. Это говорил Сиьон, эвбеец.

Приам потребовал, чтобы чужестранец объяснил, кто он такой.

— Зачем ты скрывался в тростниках? — спросил он. — Какое зло у тебя на уме?

— Я скажу тебе правду, царь, — сказал пленник, — даже если ты прикажешь потом убить меня. Да, я ахеец. Меня зовут Синон. Я бежал от ахейцев, потому что мне грозила гибель. Моим врагом был коварнейший из смертных, злобный Одиссей. Он уже погубил ложными обвинениями моего родича и вождя, благородного Паламеда. Я негодовал и вслух обличал злодея; тогда он поклялся отомстить и мне. Проходили годы, и я думал, что враг мой забыл о своей клятве. Я плохо знал его ненасытную злобу! Долгая война измучила ахейцев. Нас томили неприветливые песчаные берега Геллеспонта. Мы мечтали о прохладных лесах и веселых долинах покинутой отчизны. Не раз уже требовали мы бросить бесплодную осаду Трои и отплыть обратно. Верховный вождь был вынужден созвать собрание. Мы сошлись на площадь перед кораблями и долго спорили, но не могли прийти ни к какому решению. Тогда Одиссей с великим шумом и криком притащил на площадь Калхаса, прорицателя. Долго лукавый Калхас отказывался говорить, будто бы не смел открыть нам жестокую правду. Наконец он уступил. Трусливый и лживый пророк! «Мы можем благополучно вернуться на родину, — сказал он, — если принесем богам ужасную жертву — одного из наших товарищей». — «Кого же избрали боги в жертву?» — спросили Калхаса. Я знал, что, в угоду Одиссею, он назовет меня. Так и случилось…

Синон прервал свою речь, словно не в силах был продолжать. Затем он с трудом заговорил снова;

— Ахейцы обрадовались. Еще бы! Так просто было спастись — убить только одного соплеменника! Никто не заступился за меня. Уже был сложен костер для жертвоприношения; уже на голову мою возложили белую повязку… Но в последнюю ночь, перед самой зарей, мне удалось бежать. Я спрятался в тростниках на берегу Скамандра. Ахейцы не нашли меня. Они подняли паруса и отплыли на родину, а мне уже никогда не увидеть родной земли, престарелого отца и милых детей! О Приам! Сжалься надо мной, несчастным, сжалься!

И Синон с рыданьем упал на колени.

Приам поднял его и сказал дружелюбно:

— Утешься, злополучный, забудь отныне своих коварных собратьев. Мы дадим тебе приют. Но сначала скажи, зачем сооружен этот конь? Кто строил его и с какой целью? В исполнение обета? Или это какое-нибудь военное сооружение?

Синон поднял глаза к небу и молитвенно простер руки.

— Клянусь алтарями богов, — сказал он, — я вправе разорвать священные узы, вправе ненавидеть ахейцев и открыть вам их тайны. j Конь этот сооружен по указанию Калхаса как искупительный дар Афине Палладе: богиня разгневана малодушным бегством ахейцев. Конь нарочно выстроен таким огромным, чтобы его нельзя было протащить в ропота неприступного Илиона. Прорицатель Калхас открыл нам, что, если конь будет поставлен в Трое, богиня Афина перенесет на вас свою благосклонность.

Трояне доверчиво слушали объяснения пленника. Ради благосклонности Афины решили они принять удивительный дар. Только Лаокоон по прежнему не хотел верить данайцу.

— Лицемерный обманщик! — сурово говорил он. — Кто тебе поверит?..

И снова боги светлого Олимпа помешали обличителю. В море внезапно закипела и всколебалась вода. Из волн вынырнули плоские головы двух огромных морских змеев. Кроваво-красные гребни вздымались у них вдоль хребтов; медным блеском сверкала и переливалась чешуя.

Страшные гады плыли к берегу. Их тела извивались среди волн, а сзади по воде тянулся пенистый след.

С дикими воплями бежали трояне к городу, увлекая за собой и Синона, и жреца, и Приама, и всех, кто окружал коня.

Змеи выползли на песчаный берег и стремительно заскользили по песку, вслед за бегущей толпой.

Два мальчика — сыновья жреца Лаокоона — отстали от беглецов. Старший тащил за руку младшего; тот упал было и разбил себе ногу о камень; теперь он с трудом поспевал за братом и плакал от боли и страха. Змеи настигли мальчиков и сжали их в своих тяжелых, сверкающих кольцах. На крики детей подбежал с мечом в руках Лаокоон. В отчаянье ударил он одну из змей мечом, но оружие только скользнуло со звоном по медному панцырю. Змеи повернули к жрецу разинутые пасти. Тотчас сползли они с задушенных детей и обвили обезумевшего отца своим чешуйчатым телом. Тщетно вырывался он из смертоносных объятий, тщетно кричал. Тело его безжизненно поникло; он упал на песок рядом с мертвыми сыновьями. А змеи, струясь по песку, скрылись в набегающих на отмель волнах.

Трояне понемногу возвращались к коню. Пришел отважный Эней в сверкающем вооружении. За ними теснились воины. Конь Афины Паллады внушал им благоговейный страх. Эней обратился к спутникам.

— Жрец Посейдона Лаокоон наказан неумолимой рукой богов, — сказал он. — Своим нечестивым копьем он оскорбил священного коня Афины Паллады, и богиня выслала против него этих чудовищных змей. Страшен гнев богини: погиб не только Лаокоон, но и оба его юных сына… Попытаемся, друзья, смягчить сердце грозной дочери Зевса. Втащим коня в город и поставим его на площади перед храмом Афины. Быть может, чудесный конь и впрямь охранит наш город от губительного гнева богини!

— В город, в город! — подхватили воины. — Беритесь за коня, трояне! Тащите площадку на колесах!

Прикатили низкую досчатую площадку; на таких площадках перевозили камни для городских построек. Трояне обвили пеньковыми канатами ноги и шею коня, взгромоздили его на площадку и повлекли в город.

В городских воротах конь застрял. Пока трояне раскачивали и проталкивали его, не раз внутри коня звенело оружие скрытых ахейцев. Но трояне не слышали грозного звона, словно боги помутили их разум.

С радостными криками и грохотом коня провезли по улицам и площадям высокостенной Трои. Канатами втащили его на крепостной холм и установили на площади перед гранитным храмом Афины.

До вечера на площади толпились горожане. Они дивились чудесному коню и смеялись над малодушными ахейцами. Сама Афина Паллада, всегдашняя защитница ахейцев, отступилась от них! У входа в храм Афины юноши и девушки обвивали гирляндами роз и листьев гранитные колонны. В честь богини молодые трояне запевали торжественные гимны.

Но вот пламенный Гелиос[19] скрылся за холмистыми отрогами Иды. Потускнел закат. Из сумрачной долины потянуло прохладой. Стемнело понемногу, и, наконец, в непроглядном мраке сошла с неба владычица Ночь.

Люди расходились с площади; их белые одежды исчезли во тьме. В неясном свете звезд одиноко чернела громада коня.

В недрах коня Одиссей и его товарищи терпеливо ждали, когда смолкнут песни и крики праздных горожан.

Вдали погасли последние огни городских домов. Одиссей взглянул в щель на звездное небо. Он увидел по звездам, что первая доля ночи уже миновала.[20]

Среди ночной тишины ахейцы услышали тихий шорох снаружи, царапанье по дереву. За стеной кто-то сказал приглушенным голосом:

— Ты здесь, Одиссей? Это я, Синон.

* * *

Крепко спали трояне. Они не знали, что к городу тайно подходят враги, не слышали звона мечей и сдавленных криков у городских ворот. Одиссей и его товарищи внезапно напали на стражу и перебили всех воинов, а затем распахнули тяжелые ворота.

Слишком поздно узнали трояне, что ахейские корабли вернулись к берегам Трои и враги вторглись в город. Под звуки боевых труб двумя нескончаемыми потоками входили ахейцы в поверженный город. Багровый свет пожаров разливался по улицам. Полунагие, почти безоружные трояне пытались вступать в битву с ахейскими латниками, но падали мертвыми у порогов своих домов на залитую кровью землю.

Пылал и рушился великий город. Ликующие победители уже тащили добычу. Они роняли в кровавую грязь тонкие ткани и золотые украшения, волочили по земле мехи, полные драгоценного вина.

На городскую площадь победители сгоняли рыдающих женщин и перепуганных детей. Несчастные, они только что видели кровавую смерть отцов, братьев, сыновей, а теперь безжалостные враги разрушали их дома и их самих уводили в чужую страну, на вечное рабство…

Конец гордому Илиону! Сотни ахейских воинов осаждали царский дом на вершине крепостного холма — последнюю твердыню троян. Впереди всех сражались Атриды — Агамемнон и Менелай; наконец-то смогут они отплатить сыновьям Приама!

Неудержимым натиском ахейцы сорвали с петель двойные ворота и ворвались в обширный двор. Отбиваясь копьями, трояне отступили и заперлись во дворце. Ахейцы рвались в дом. Сам могучий Одиссей, отбросив оружие, разбивал дубовую дверь ударами топора| На крыше царского дома толпились сыновья Приама, в блестящих шлемах, с луками и пращами в руках. Яростно крича, осыпали они Лаэртида, погубителя Трои, стрелами и камнями. Ахейского вождя защищали его товарищи — Диомед и юный Неоптолем: они поднимали над ним свои большие, сияющие медью щиты.

Ахейские воины уже проникли в многочисленные пристройки дворца. Из дверей клубами валил дым; и, когда ахейцы выбегали оттуда, по их копьям и мечам струилась кровь…

А над городом стоял непрерывный, отдаленный грохот, словно где-то сыпались и сыпались камни… Чья могучая рука помогала ахейцам в разрушении? Это узнал один только человек во всей Трое — Эней, сын Приамова брата Анхиза.

В отчаянии герой скитался по улицам горящей Трои.

Наконец он встретил одного из самых беспощадных врагов своей родины — Атрида Менелая. Спартанский царь шел с обнаженным мечом в руках; плечи его окутывала пятнистая шкура леопарда. За ним боязливо спешила стройная женщина в блестящем покрывале — это была сама прекрасная Елена, виновница всех бедствий Илиона. Менелай нашел ее в горящем доме Приама и вначале хотел убить изменницу. Но рука его невольно опустилась перед ее божественной красотой. Сурово приказал он красавице следовать за ним и повел ее к кораблям, чтобы уберечь от ненависти троян и ахейцев.

Эней не мог примириться с несправедливостью богов. Неужели же ахеянка избегнет кары и вступит в Спарту горделивой госпожой царского дома? Пусть она погибнет вместе с Илионом!

И Эней уже поднял свое тяжелое копье, чтобы поразить уходящую Елену. Но тут кто-то удержал его руку. Эней обернулся и увидел богиню Афродиту.[21]

Среди дыма пожарищ и струящейся крови вечная богиня стояла в белоснежной, душистой одежде; на золотых кудрях блестел свежий венок из белых роз.

— Что ты делаешь здесь, Эней? — сказала богиня. — Неужели ты хочешь убить слабую женщину? Это недостойно героя. Да и напрасно ты винишь злополучную Елену в гибели Трои. Это сделали бессмертные боги, ненавидящие Трою. Я открываю твои глаза, взгляни туда.

Эней поднял голову и в ужасе отшатнулся. Так вот откуда шел непрерывный грохот, наполнявший всё кругом! Над городской стеной возвышалась могучая фигура бога морей Посейдона. Разъярившийся бог поднимал обеими руками свой тяжелый трезубец и разбивал стену. Камни скатывались вниз в облаках пыли. Когда-то, в далекие-далекие дни, Посейдон вместе с Аполлоном, сребролуким богом, своими руками сложил эту стену. Только руки бога могли и разрушить ее!

Поодаль на стене сидела сама богиня Афина Паллада. Страшная эгида[22] праздно сверкала на ее груди своей золотой бахромой. Твои бранные труды окончены, богиня! Больше не к чему потрясать эгидой над головами обезумевших от страха врагов, больше не надо звонким криком побуждать народы к битве! С грозной радостью следила Афина, как ахейцы разрушают дворец Приама, как с треском валятся балки, сыплется черепица и люди с воплем выбегают оттуда и падают, сраженные копьями безжалостных победителей.

Ничем нельзя было помочь гибнущему городу! Афродита окутала своего любимца Энея светлым облаком, и, невидимый никем, он бежал из Трои. Он увел с собой маленького сына, а отца своего, дряхлого Анхиза, унес на плечах. В лесах и оврагах многохолмной Иды герой собрал уцелевших троян; вскоре они снарядили корабль и отплыли от берегов разоренной родины.

* * *

Черный дым клубами восходил над развалинами Трои. Небо было затянуто серой дымкой; неясным пятном проплывал светлый Гелиос. Море билось и шумело, словно оплакивая гибель великого города.

От песчаного побережья один за другим отходили корабли, наполненные людьми. Гребцы дружно вздымали ряды длинных весел. Выйдя на открытый простор Геллеспонта, мореходы поднимали на мачтах четырехугольные паруса, и чернобокие ахейские корабли скрывались за зубчатой грядой Сигейского мыса.

К берегам далекой родины первыми уходили дружины пилосцев и аргивян. Их вожди — благоразумный Нестор и решительный Диомед — не захотели медлить на чужом берегу. Вид неспокойного моря тревожил их.

И боги охраняли уходящие суда. Капризный Эвр, восточный ветер, послушно донес корабли до мыса Малей. Оттуда уже легко было добраться на веслах до Пилоса и Аргоса.

Но тысяча ахейских кораблей всё еще оставалась на берегу Троады. Перед отплытием ахейцы решили принести богам гекатомбу.[23] В последний раз просторная равнина Скамандра кипела войсками. Воины несли сухие стволы деревьев с лесистых предгорий Иды. На побережье складывали высокие костры. К берегу пригнали стадо могучих белорыжих быков. Кривые рога животных были увиты цветами.

Звенели латы, колыхались щиты и копья. Каждое племя столпилось вокруг своего вождя. Первого быка подвели к вождю народов Агамемнону. Он осыпал животное пригоршнями золотистого ячменя и ударом меча убил его. За ним и другие вожди мечами пересекали горло каждый своей жертве. Воины добивали быков, разрубали тушу на части, а вожди наперебой, громким голосом взывали к бессмертным богам. Они просили дать ахейцам попутный ветер и безопасную дорогу.

Вспыхивали жертвенные костры. Пламя взвивалось, валил густой дым. В костре сжигали долю богов — кости, обложенные кусочками жира, мяса, внутренностей. Остальное мясо должно было достаться людям, участникам жертвоприношения.

У костров присели на корточки воины и жарили мясо на длинных вертелах. Глашатаи развязывали кожаные мехи с вином. В широких глиняных кратерах смешивали вино с водой: вино никогда не пили неразбавленным. Полные кубки быстро расходились по рукам.

Долго тянулся пир. Звонкоголосые певцы распевали победные пэаны — хвалу богам за одержанную победу. Ахейцы радовались: наконец-то покинут они опостылевшую Троаду! Скоро, скоро истомившиеся воины увидят приютные гавани родной, так давно оставленной земли!

Среди победителей виднелось сумрачное лицо их вождя — Агамемнона. Когда делили добычу, Атриду отдали пленницу Кассандру, дочь царя Приама. Она считалась пророчицей, но это не спасало ее от рабства. Когда гордая дочь Приама предстала перед вождем ахейцев, она сурово взглянула на своего господина и предрекла ему близкую гибель, — ему и себе вместе с ним. Атрид не верил предсказанию, но невольное уныние томило его.

Юный Неоптолем тоже угрюмо отстранялся от веселых товарищей. Его терзала совесть. Когда вместе со всеми он ворвался в царский дворец, в одном из внутренних дворов увидел он царя Приама. Злополучный владыка Трои обнимал обеими руками Зевсов алтарь: он думал найти здесь защиту. Гнев Зевса грозил тому, кто посмел бы совершить убийство возле священного жертвенника.

Но Неоптолем был опьянен битвой и не пощадил дряхлого старца. Он пронзил его копьем тут же, на ступенях алтаря. И теперь юноша не мог забыть последних слов умирающего Приама:

— Кто не сжалился над старостью, тот сам умрет, не дожив до старости!

Остальные ахейцы беспечно веселились. Они наливали себе всё новые и новые кубки вина. У праздничных костров воины охотно вспоминали минувшие горести. Былые испытания не заботили их. Нетерпеливо ждали они теперь сигнала к отплытию. Ничто больше не удерживало победителей на опустошенном берегу Троады.

Протяжно запели трубы, и толпы воинов кинулись стаскивать корабли на воду.

А дымка на небе становилась всё гуще, ветер налетал порывами и поднимал на море крутые волны.

Ахейские корабли один за другим выходили в открытое море. Свистел в канатах ветер, скрипели мачты, с шумом ударяли волны в черные борта кораблей.

Позади оставались труды и опасности войны, могилы друзей, развалины великого города. Но много еще горестей и бед ожидало ахейцев впереди, по пути на желанную родину!

И сам отважный и мудрый победитель Трои не подозревал, как много лет пройдет, прежде чем он вступит на желанный берег своей милой Итаки…

Вождь итакийцев Одиссей Лаэртид одиноко стоял на носу корабля. Он кутался в длинную косматую мантию, ветер трепал конский хвост на его шлеме. Холодная пена летела ему в лицо.

Герой хмуро смотрел в полутьму, где среди волн мелькали высокие носы других итакийских кораблей. Вдали неясно темнела полоса уходящего берега.

Жестокая неудача постигла итакийцев. По своему желанию они отделились от ахейского войска. Ахейны намеревались переплыть Эгейское море по направлению на запад и выйти к острову Эвбее. Но итакийцы дождались холодного Борея, северного ветра, и двинулись к югу, вдоль берега Малой Азии.

По пути домой воины Одиссея решили разгромить Измар, прибрежный город племени киконов. Они считали себя вправе напасть на Измар: киконы были ревностными союзниками Трои и не раз сражались с ахейцами на полях Троады.

Сначала всё шло удачно для итакийцев. В Измаре не ожидали нападения; дружина Одиссея легко рассеяла наспех вооруженные отряды киконов и ворвалась в город. До вечера торжествующие воины грузили на свои корабли захваченную добычу.

Но не следовало слишком беспечно предаваться радости! Киконы оказались неукротимыми, решительными воинами. Они снова собрали свое разбитое войско и напали на победителей. Еле удалось итакийцам столкнуть свои корабли в бушующее море и на веслах уйти от берега. Счастье, что киконы не решились преследовать их. Яростно налетающий Борей защитил мореходов.

Но Одиссей медлил уводить корабли от вражеского берега. Отступая под ударами врага, итакийцы не смогли подобрать тела убитых товарищей. Оставшиеся в живых должны были выполнить обряд прощанья, иначе души несчастных не смогут войти в обитель мертвых, в мглистое царство Аида…[24]

Звонкий голос боевой трубы пронесся над волнами. На носовой помост поднялись сподвижники Одиссея. Они были вооружены, как на битву: их плечи и грудь облегала блестящая медь, над шлемами изгибались медные гребни. Воины держали в руках боевые копья; медные жала мерцали над головами. Погибшим в бою воинам подобали воинские почести.

Одиссей начал громко выкликать имена убитых товарищей. Сквозь завывание ветра донеслись такие же возгласы с других кораблей. Вождь тяжело вздохнул и обратился к спутникам.

— У нас убито шесть воинов, — сказал он. — Как видно, не меньше потери и на других кораблях. Мы не смогли даже предать тела убитых погребальному огню… Услышат ли наш прощальный зов их души на пути в обитель Аида?

Высокий воин в изрубленном шлеме порывисто растолкал товарищей и выступил вперед. Это был Эврилох, отважный боец, но сварливый и беспокойный человек. Он шагнул к Одиссею и вызывающе крикнул:

— А кто виноват в этом? Ты, ты, Одиссей, дерзкий, неукротимый! Зачем тебе понадобилось нападать на город киконов? Разве ты не знал, как сильно их племя?

Одиссей сдержанно и сурово ответил:

— Ты, Эврилох, первый был недоволен своей долей при разделе богатств Илиона. Кто, как не ты, требовал, чтобы мы на обратном пути предприняли набег на союзные Трое племена? Ты сам ликовал, когда мы взяли Измар и делили сокровища киконов здесь, на песчаном берегу. Но разве я не убеждал вас тотчас же плыть дальше? Ты был в числе тех, кто захотел отпраздновать победу шумным пиром. Безумцы! Вы дождались того, что киконы собрали соседей и напали на нас врасплох… Нечего теперь жаловаться на меня. Что же! Мы выполнили последний долг перед погибшими друзьями, а по возвращении в Итаку воздвигнем каждому из них кенотаф.[25] Поднимайте паруса, итакийцы! Радуйтесь, что сами остались в живых. Кормчий, держи путь на Китеру! Молите Зевса укротить бушующие ветры и даровать нам безопасную дорогу!

* * *

Мореходы в Эгейском море называют Борея своим другом. Но дикий северный ветер — коварный, ненадежный друг. Моряки верят, ·-он гнездится в уединенной пещере, в суровых Фракийских горах, высоко над Эгейским морем. Оттуда он срывается вниз и мчится с заунывным воем над морской равниной. Пока он дует ровно и сильно, пользуйся им, отважный мореход! Но беда, если разъярится ревущий Борей. Он поднимает огромные волны, выбрасывает на берег оглушенную рыбу; он ломает мачты и смывает в море несчастных мореходов. Горе им, если они не успеют отвести корабль в защитную гавань! Если они и останутся живы, их занесет неведомо куда, в отдаленные области туманного моря.

На свою беду, понадеялись на Борея итакийцы. Когда корабли вышли из гавани Измара в открытое море, началась свирепая буря. Девять дней она играла утлыми судами. Ветры изорвали на них паруса, непрестанные удары волн расщепили весла. Гребцы не в силах были справиться с бурей. Каждая волна грозила опрокинуть беспомощные корабли. Лишь на десятое утро за бесконечно бегущими гребнями волн злополучные мореходы различили темную, зубчатую полоску твердой земли.

Кое-как добрались итакийцы до скалистого берега. За мысом открылся вход в широкую бухту. С осторожностью провели они туда свои корабли. Вскоре на берегу, возле низких кустарников, запылали костры. Измученные мореходы варили в котлах немолотый ячмень, наполняли ключевой водой высокие, узкогорлые амфоры. Одни чинили паруса, другие отдыхали на мягком песке. Вдалеке, за утесами, гудело море.

Одиссей обошел берег, осмотрел заросли кустарника и рощу раскидистых осокорей. Широкая, утоптанная дорога шла от бухты через рощу. Несомненно, поблизости было людное селение.

Одиссей подозвал своего глашатая, темнолицего горбуна Эврибата. Невзрачный горбун был лучшим советником царя. Он созывал народ на собрания; во всех посольствах говорил от имени своего господина; приветствовал гостей царского дома, а на пирах сам смешивал вино и наполнял кубки. Одиссей дорожил помощью умного, обходительного глашатая.

— Мой верный Эврибат, — сказал Одиссей, — мы должны разведать, какие люди живут на этой земле. Я хочу послать зятя моего, Эврилоха. В спутники ему я дам кого-нибудь из воинов. Но нужно, чтобы посольство сопровождал глашатай. Здешний народ должен видеть, что мы соблюдаем обычаи мирных людей. Отправляйся с посольством, о разумнейший из глашатаев! Я больше надеюсь на тебя, чем на буйного, несдержанного Эврилоха, хотя он и царского рода.

* * *

Сияющий Гелиос уже перешел за половину своего пути. Скрывая от товарищей тревогу, Одиссей ходил взад и вперед по дороге. Наконец итакийцы завидели на дороге своих посланных. Двое из послов — высокий воин и горбун Эврибат — тащили третьего, своего предводителя Эврилоха. Эврилох плакал и отбивался, но товарищи крепко держали его за руки и настойчиво увлекали за собой.

— Скорее на корабль, на корабль! — кричал Эврибат итакийцам, — прочь отсюда!

Встревоженные итакийцы стаскивали корабли в воду, передавали на корабли амфоры с водой, мехи, утварь, торопливо рассаживались по своим судам.

С трудом притащили на корабль Эврилоха, скрутили ему руки и ноги и привязали к корабельной скамье. Одиссей, с обнаженным мечом в руках, последним взошел на корабль. Веслами и шестами воины отталкивались от берега и выводили суда на середину бухты.

В это время вдали из-за деревьев показались спокойно идущие люди. Все они были в длинных белых одеждах, без всякого оружия. Полосатые платки закрывали у них головы и спускались на плечи. Пришельцы столпились на берегу. Они дружелюбно улыбались и знаками приглашали беглецов вернуться. Они переговаривались между собой на каком-то звучном, незнакомом языке. При виде их связанный Эврилох вскричал со злобой и отчаянием:

— Отпусти меня, жестокосердый Одиссей! Я останусь здесь, я не хочу больше скитаться по морю!

Глашатай Эврибат в отчаянии умолял Одиссея отплыть подальше. Одиссей приказал гребцам взяться за весла, а сам в недоумении обратился к Эврибату:

— Объясни, мой добрый Эврибат, что произошло с нашим несчастным товарищем? Почему ты так боишься этих мирных и дружелюбных людей?

Эврибат заговорил тихим, взволнованным голосом:

— В недобрые края занесла нас буря! Знаешь ли, что это за народ? Я давно уже слышал о них. Это лотофаги…[26] Мы дошли до их города. У них красивые дома, сложенные из желтого песчаника, богатые дворцы. За городом, на берегу широкой, мутной реки высится величественный храм. Его плоские колонны украшены изображениями невиданных цветов и зверей. По дороге к храму нам встретились эти люди. Они приветствовали нас ласковыми улыбками, и мы безбоязненно подошли к ним. Один из них протянул нам горсть золотистых семян. Немного семян он отсыпал себе и принялся есть их. Он предлагал нам знаками также отведать его угощение. Я медлил из осторожности, а бедный Эврилох сразу съел свою долю семян. Сперва я подумал, что он отравился. Глаза его помутнели, улыбка стала безумной. Но затем он сказал нам, что никуда не уйдет отсюда, что хочет остаться здесь и всю жизнь питаться этими медвяно-сладкими семенами. Тогда я догадался, что это за семена. Это лотос, лотос! Кто попробует его, тот забывает всё на свете — друзей, семью, детей — и больше не хочет возвращения на родину. Есть ли на свете более жалкая участь? О мудрый Одиссей, плывем скорее отсюда, чтобы наши спутники не потребовали снова высадиться на берег!

Одиссей взбежал на кормовой помост и обратился. к спутникам. На всех кораблях услышали его голос.

— Скорее гребите, храбрые итакийцы! — восклицал вождь. — Видите ли вы, что стало с этим несчастным? Коварные лотофаги околдовали его, лишили разума. В этой стране всё полно опасных чар — вода, пища, люди. Разве вы хотите отказаться от родной земли, как злополучный Эврилох? Презреннейший из смертных тот, кто позабудет свою отчизну. Вперед, друзья! Через несколько дней мы, быть может, вступим в свой дом и обнимем близких!

Буря улеглась, и волны успокоились. Дружно гребли весь день итакийцы. Кормчие направляли бег кораблей на запад. К вечеру стал виден скалистый берег неизвестной земли. В сумерках мореходы нашли прекрасную, защищенную бухту. У самого берега журчал ключ; он невидимо лился из скалы и падал в море. В полумраке чернели высокие тополя. Здесь, на песке, под говор волн заснули истомленные итакийцы.

Утром мореходы увидели, что находятся на прекрасном острове. В глубине его возвышалась гора; темноверхие ели теснились по ее отвесным склонам до самой вершины. Повсюду на горных уступах белели стада диких коз. Поистине это был Козий остров! Внизу пышно серебрились масличные рощи. От подножья горы сбегали к морю луга, покрытые сочной, высокой травой. По ним никогда еще не проводил борозду плуг земледельца. Обильной была бы здесь жатва, а по склонам могли бы расти отличные виноградники. Но остров был дик и необитаем, хотя населенная земля находилась совсем близко. За узким проливом тянулся каменистый и утесистый берег. Путники ясно видели, что между скалами струился дым от жилищ. С плоскогорья доносилось блеянье стад.

Путешественники вынесли с корабля на берег охапки легких охотничьих копий и дротиков. Некоторые из спутников Одиссея вооружились длинными луками и повесили через плечо колчаны, полные оперенных стрел. Охотники разбрелись по склонам горы, по шумящим лесам. Вскоре они принесли к кораблям много дичи. Итакийцы разложили на берегу костры и начали жарить на вертелах мясо. До вечера пировали они и услаждались сладким золотистым вином.

Утром, когда розовоперстая Эос — заря — поднялась из мрака, Одиссей собрал своих спутников и сказал:

— Как видно, люди здесь не пашут землю, не строят кораблей и уж, конечно, не посещают чужие края. Они не привыкли дружелюбно обходиться с чужеземцами. Мы можем встретиться здесь с дикими скотоводами, из тех, что не знают правды и чуждаются добрых обычаев. Вы должны остаться здесь, мои верные товарищи, а я на своем корабле отправлюсь к недалекому берегу и всё разузнаю сам.

Корабль шел вдоль отвесных береговых утесов; их ребристые громады выступали одна за другой бесконечной цепью. Вдоль подножия их тянулась узкая полоска прибрежного песка. Волны набегали на отмель, с шипением докатывались до скал и разбивались о камень. В одном месте гряда отступала от воды. Сюда, к песчаной косе, и пристал итакийский корабль. Осторожно, без стука, путники сложили весла и бесшумно спустились на песок.

Невдалеке от берега, среди скал, виднелась огромная пещера. Грубо набросанные камни обозначали двор; кругом шумели черноглавые сосны. Во дворе было пусто и тихо, только в пещере блеяли тонкими голосами ягнята.

Взявшись за борта корабля, итакийцы отвели его под нависшую над морем скалу. Одиссей отобрал себе в спутники двенадцать сильных и смелых воинов. Они захватили с собой мех, полный драгоценного вина. Это вино можно было сильно разбавить водой и всё-таки оно издавало такой аромат, что никто не смог бы отказаться попробовать чудесный напиток. Одиссей предназначил вино в дар хозяину пещеры.

Со страхом вступили путники в темную пещеру. В ней было пусто: наверно, хозяин пас где-нибудь на лугах свои стада. Ободрившись, Одиссей и его спутники стали внимательно осматривать пещеру. С изумлением остановились они возле огромного очага из нетесаных камней: какой гигант мог сложить его и какими дровами нужно было топить этот очаг?! Возле очага размещались сплетенные из ветвей закуты; там нетерпеливо, наперебой блеяли ягнята и козлята. Вдоль стены стояли деревянные ведра, до краев полные жирной простоквашей, и большие тростниковые корзины — в них загустевал желтый сыр. Не было никакой другой утвари, кроме двух-трех деревянных чаш, таких огромных, каких никогда еще не видели ахейцы. В углу лежала груда козьих и бараньих шкур. Несомненно, обитатель пещеры обладал чудовищной силой и вел самый дикий образ жизни.

С бьющимся сердцем спутники стали упрашивать Одиссея не медлить долее. Но Одиссей не соглашался: ему хотелось взглянуть на хозяина пещеры.

Вдруг во дворе нестройно заблеяли овцы: земля задрожала от тяжелых шагов; заслоняя дневной свет, в отверстии пещеры показалась чудовищная фигура великана. Он с грохотом бросил наземь охапку дров — каждое полено было длиною с доброе бревно — и стал загонять в пещеру стадо торопливо бежавших овец. Перепуганные странники забились в темный угол.

Загнав скот, великан поднял огромный обломок скалы — его не увезли бы и двадцать лошадей, — задвинул им вход, затем сел на землю и принялся доить коз и овец.

С трепетом следили странники, как он разливал густое молоко по ведрам, как загонял скот в закуты. Великан развел в очаге яркий огонь. При свете его странники смогли рассмотреть хозяина пещеры. Он был ростом с высокое дерево, смуглый, еле прикрытый одеждой из козьих шкур. Когда он повернул в сторону итакийцев свою косматую голову, многие из них вскрикнули от ужаса: у страшного хозяина пещеры был только один глаз посереди лба.

Великан услышал приглушенные восклицания путников. Он долго смотрел в их угол, потом вытащил из огня горящую ветку и осветил пещеру. В багровом свете факела путники увидели грозно глядевший на них глаз чудовища. Тяжело ступая, великан приблизился к ним и грубо заговорил:

— Кто вы такие, бродяги? Зачем вы забрались сюда? Может быть, вы из тех бездельников, что скитаются по морям в погоне за легкой наживой?

Итакийцы замерли, услышав гремящий голос великана. Но Одиссей смело выступил вперед и сказал:

— Мы ахейцы, плывем из города Трои, где сражались в войсках Атрида Агамемнона — царя, великого славой. Мы возвращались к себе на родину, но по воле могучего Зевса буря загнала нас сюда, к неведомым берегам. Умоляем тебя, припав к твоим коленям, — прими нас дружелюбно. Вспомни, что за отвергнутого пришельца мстит Зевс, покровитель странников!

Великан злобно захохотал:

— Видно, что ты издалека попал сюда, пришелец! — ответил он. — Ты вовсе лишен ума, если думаешь, что я побоюсь кого-нибудь из бессмертных! Нам, циклопам, нет дела ни до Зевса, ни до других ваших богов: мы сильнее их, и род наш древнее их рода.[27] Я поступлю с вами так, как сам захочу.

Он шагнул к странникам и спросил еще:

— Теперь скажи, где вы оставили корабль, на котором прибыли сюда? Где остальные ваши спутники? Я желаю знать это.

Одиссей заподозрил злой умысел и осторожно ответил:

— Колебатель земли Посейдон бросил наш корабль на прибрежные камни неподалеку отсюда. Мы спаслись вплавь, прочие наши товарищи все утонули.

Не слушая больше, великан ринулся к ахейцам, протянул длинные, как бревна, руки и схватил двоих несчастных. Он размахнулся и ударил их головами о камень. Остальные ахейцы в смертельном ужасе бросились ничком на землю.

Циклоп разрубил тела убитых на части, зажарил их на огне и сожрал.

Окончив свой чудовищный ужин, людоед растянулся прямо на земле и заснул. Храп его наполнил всю пещеру. Тогда Одиссей осторожно вышел из угла и подкрался к циклопу. В руке его блистал обнаженный меч. Герой уже собрался вонзить меч под ребра спящему великану, туда, где находится печень, но внезапно опустил оружие и вернулся к товарищам. Те шопотом спросили его:

— Что же ты, Одиссей? Или ты боишься?

— Нет, — так же тихо ответил герой, — я не боюсь убить циклопа… Но подумайте сами: если он умрет, то и мы погибнем здесь. Мы не сможем отодвинуть эту скалу от входа.

Ахейцы в отчаянье застонали. Одиссей остановил их.

— Не отчаиваться надо, — сказал он, — а придумать, как бы избавиться от чудовища. Потерпим еще, друзья, может быть, завтра Зевс Кронион[28] пошлет нам спасенье.

Всю ночь ахейцы не смыкали глаз и с ужасом ждали рассвета. Вот сквозь щели проник в пещеру розовый отблеск светозарной Эос. Грузно ворочаясь, проснулся циклоп. Он развел огонь в очаге и принялся, как накануне, доить коз и разливать молоко по сосудам. После работы он снова схватил двоих из ахейцев и приготовил себе ужасный завтрак, Затем он отодвинул скалу от входа, выгнал всё стадо и старательно завалил вход снаружи. Ахейцы слышали, как он со свистом погнал стадо на пастбище.

Одиссей в смятении призывал Афину Палладу, свою неизменную защитницу. Он просил мудрую богиню подать ему добрый совет и помочь справиться с циклопом.

Затем Одиссей внимательно осмотрел пещеру.

Возле очага оказался прислоненный к стене гладкий ствол дикой маслины. Циклоп вырвал маслину с корнем, очистил от ветвей и принес домой. Вероятно, он собирался сделать себе дубинку.

Одиссей отрубил от ствола кусок длиною в три локтя, мечом заострил его и обжег на угольях острый конец. Приготовленный кол он спрятал в углу. Воины бросили в огонь щепки и стружки, а ствол поставили на прежнее место.

Вечером возвратился со своим стадом циклоп. С грохотом от отвалил камень, загнал стадо и, как прежде, принялся доить коз. Кончив свое дело, он снова схватил двоих ахейцев, безжалостно убил их и сожрал.

Тут подошел к нему Одиссей. Он протянул циклопу чашу крепкого, неразведенного вина.

— Выпей нашего золотого вина, циклоп! — сказал он. — Я принес его сюда для тебя и надеялся на твою милость. Но ты свирепствуешь над нами. Кто же захочет посетить тебя, если ты так поступаешь со своими гостями?

Циклоп взял чашу и осушил ее. Вино понравилось ему: он возвратил чашу Одиссею со словами:

— Налей еще и назови мне свое имя, чтобы я мог почтить тебя подарком, какой полагается гостю.[29] Мы, циклопы, тоже собираем виноград с плодоносящих лоз, но твое вино — это сладкий нектар, напиток богов!

Одиссей поспешил налить неосторожному гиганту вторую чашу, а затем и третью. В голове людоеда зашумело. Тогда Одиссей вкрадчиво заговорил:

— Ты хочешь знать мое имя, циклоп, чтобы угостить меня и сделать мне подарок по обычаю? Я зовусь «Никто», такое имя дали мне родители, так называют меня и мои товарищи.

Людоед захохотал и воскликнул пьяным голосом:

— Так знай же, мой любезный Никто, что ты будешь съеден последним, когда я разделаюсь с остальными. Вот тебе мой подарок!

С этими словами опьяневший циклоп сел на землю и свесил свою косматую голову; затем он повалился на бок, и вскоре путники с облегчением услышали его храп, подобный рычанью дикого зверя. Тогда Одиссей сделал знак товарищам; они быстро достали приготовленный кол и положили его острием в огонь. Четверо воинов стали по бокам своего вождя. Когда сырое дерево затлело, смельчаки подхватили кол и тихо подошли к спящему циклопу. Стараясь не смотреть на страшное лицо великана, они с силой вонзили тлеющее острие в единственный его глаз.

Дико завыл циклоп; ахейцы в страхе разбежались по пещере. Людоед вскочил на ноги; горячая кровь лилась по его лицу и груди. В исступлении он метался по пещере и звал на помощь своих сородичей.

Каждый циклоп жил отдельно, но пещеры их находились неподалеку. Вскоре снаружи раздался топот огромных ног. Циклопы сбегались к пещере, переговариваясь тревожно и окликая собрата.

— Что случилось с тобой, Полифем? — спрашивали они. — Чего ты кричишь и будишь всех среди ночи? Кто губит тебя силой или обманом?

— «Никто», — ответил им страшным ревом Полифем. — «Никто»! Но я виноват сам, я гибну по своей оплошности! «Никто» не мог бы повредить мне силой!

Циклопы рассердились на Полифема за его нелепый ответ.

— Если никто, — отвечали они, — так чего же ты ревешь? Ты, верно, болен, но на это воля Зевса, и мы не в силах тебе помочь. Призови на помощь своего отца, владыку морей Посейдона!

Циклопы удалились; их тяжелые шаги и недовольное ворчанье стихли. Полифем продолжал яростно стонать, ахейцы же беззвучно радовались, что Одиссей так хитро придумал себе имя и тем самым спас их от неизбежной гибели.

До самого утра размышлял Одиссей, как бы им выбраться из пещеры. Можно было рассчитывать лишь на одно — спрятаться среди стада и выйти вместе с ним из пещеры. Обычно Полифем оставлял своих долгорунных баранов на ночь во дворе. Но накануне он загнал всё стадо в пещеру, словно предчувствовал недоброе. Теперь он сидел у выхода на камне и охал от боли, а вокруг него толпилось стадо. Бараны беспокойно бродили по пещере. Их длинная шерсть волновалась, как шелк; они блеяли, ожидая с нетерпением, чтобы хозяин отвалил камень и повел их на пастбище.

Время от времени циклоп шарил своими ручищами по стаду. Он хотел убедиться — не спрятались ли ахейцы между густошерстыми овцами и не готовятся ли они убежать утром, как только он начнет выпускать овец и баранов.

Одиссей видел, что циклоп ощупывает только спины животных. Смелая мысль пришла в голову хитроумному герою. Потихоньку он подозвал товарищей; вместе они отогнали от стада нескольких крупных баранов. Одиссей растеребил на лыки рогожу, служившую циклопу постелью. Этим лыком он связал между собою баранов по трое. Под брюхом у каждого среднего барана он подвязывал одного из своих товарищей. Затем он отпустил животных и дал им смешаться со стадом.

Море курчавых спин волновалось у ног великана. Одиссей уже и сам не мог различить, где находятся связанные между собой животные. Он был уверен, что недогадливый циклоп не сообразит пошарить под брюхом у баранов. Теперь герой мог подумать о своем спасенье. Для себя он приберег самого рослого барана. Волнистая черная шерсть животного ниспадала до самой земли. Одиссей забрался под барана, опутал себя прядями густой, шелковистой шерсти, а концы намотал себе на руки. Когда он с усилием повис под теплым брюхом, баран недовольно затопал ногой и заблеял. Но Одиссей крепко держался за шерсть. Наконец Полифем поднялся, отвалил камень у входа и начал пропускать стадо наружу.

Бараны проталкивались вперед с пронзительным блеяньем. Циклоп проводил рукой по их спинам, но ничего не мог обнаружить. Позади стада медленным шагом шел большой баран, а под его брюхом, скорчившись, висел Одиссей.

Циклоп остановил своего круторогого любимца. У Одиссея замерло сердце, когда он услышал над собой голос Полифема.

— Ты ли это, мой прекрасный любимец? — говорил циклоп. — Что же ты выходишь последним? Ты никогда не был так ленив и медлителен и всегда шел впереди всех. Бедный мой, ты, верно, чувствуешь, что мой глаз уже не смотрит на тебя! Наглый бродяга отнял у меня зрение. Зовут его «Никто», и он еще не ушел от моей мести. Если бы ты мог говорить, мой друг, ты бы сказал мне, где спрятался ненавистный «Никто». Он не скрылся бы от меня! Я раздробил бы ему череп, я разорвал бы его на куски и разбросал его останки по пещере!

Он еще раз провел рукой по мягкой шерсти животного и отпустил его. Баран поспешил за стадом. Во дворе Одиссей проворно соскользнул на землю. Он отвязал своих спутников и знаками велел им отобрать лучших баранов. Крадучись, они погнали маленькое стадо на взморье.

У берега за скалой покачивался черный итакийский корабль. Встревоженные товарищи бросились навстречу герою. Одиссей остановил расспросы и велел поскорее загонять баранов на судно. Воины сели у весел и быстро отошли от берега. Когда корабль был уже на расстоянии человеческого голоса, Одиссей увидел Полифема. Циклоп ощупью выбрался из пещеры.

Одиссей поднялся на кормовой помост и закричал:

— Поделом тебе, злой циклоп! Справедливые боги наказали тебя за зверские поступки!

Взбешенный Полифем отломал огромный кусок скалы и швырнул его в море, откуда слышался голос Одиссея.

Тяжело загудел камень. Он пролетел над головами гребцов и рухнул впереди корабля. Свистя и пенясь, взлетела вода; могучая волна ударила по кораблю и погнала его обратно к берегу. Но Одиссей уперся длинным шестом в песок и молча кивнул товарищам. Гребцы разом ударили веслами по воде, и корабль снова помчался прочь от берега.

Когда они отплыли дальше прежнего, Одиссей снова стал громким криком вызывать циклопа. Товарищи в страхе убеждали его замолчать.

— Зачем ты дразнишь чудовище? — говорили они. — Разве тебе мало, что нам еле удалось спастись? Во второй раз он наверно потопит корабль.

Но Одиссей не слушал их и продолжал насмехаться над циклопом:

— Если тебя спросят, Полифем, кто лишил тебя зрения, отвечай: «царь Одиссей, сокрушитель городов, сын героя Лаэрта, выколол мне глаз».

Циклоп заревел от злости и гнева. Он воскликнул:

— Горе мне! Сбылось надо мной давнее пророчество! Великий прорицатель Телем предсказал мне, что рука Одиссея лишит меня зрения. Но я думал, что явится муж божественного вида, высокий ростом, и я смогу состязаться с ним в силе. И что же? Малорослый урод, хилый человечишко ослепил меня, напоив вероломно вином!

Полифем поднял косматую голову и с мольбою простер руки, призывая своего отца, бога морей Посейдона.

— О земледержец Посейдон, — восклицал он, — могучий бог! Если ты слышишь своего сына, то не допусти, чтобы Одиссей, сокрушитель городов, сын Лаэрта, достигнул своей родины. Если же ему позволят боги увидеть свой дом, пусть он испытает прежде много бед, утратит всех своих спутников, прибудет в родную землю на чужом корабле и в доме своем встретит горе!

Ахейцы оцепенели от страха, слушая проклятья разъяренного циклопа. А тот схватил камень еще больший, чем прежде, поднял его над головой и с неимоверной силой швырнул вслед кораблю. Камень едва не задел высокую корму корабля и с шумом обрушился в воду. Огромная волна снова подхватила корабль и быстро погнала к недалекому Козьему острову.

Одиссея и его спутников встретили на берегу истомленные тревожным ожиданием итакийцы. Не было конца их отчаянию, когда они услышали о страшной гибели шестерых товарищей.

— Боги разгневались на нас, — твердили итакийцы, — мы все погибнем! Как умилостивить бессмертных?

На высоком косогоре ахейцы принесли в жертву тучегонителю Зевсу большого барана, любимца Полифема. Но никто не был уверен, что Кронион принял жертву… С тяжелым сердцем, полные скорби о погибших, ахейцы покинули берег свирепых циклопов и снова пустились в неприютное море.

Ветер надувал паруса; корабли итакийцев дружно бежали по волнам. Гребцы спали между скамьями под лучами утреннего Гелиоса. Только кормчие бодрствовали за рулем, да на носу первого корабля стоял вождь итакийцев Одиссей со своим верным глашатаем Эврибатом. Они не сводили глаз с морской зыби. Вдалеке они заметили удивительный маленький островок. Им казалось, что островок поднимается и опускается среди волн. Его берега были отвесны и гладки, и весь он сиял, как золотая звезда. И странно: корабли никак не могли достичь его. Он словно удалялся от них, причем уклонялся то вправо, то влево. В то же время это несомненно была твердая земля, а не корабль и не гигантский морской зверь. Одиссей недоумевал.

Но вдруг всезнающий Эврибат указал на остров и воскликнул:

— Я догадался, я знаю, что это такое! Это Эолия, пловучий остров; на нем обитает божественный Эол, повелитель ветров. Взгляни, как сияет его дом за медной оградой! Там, в главной палате, пирует сам Эол с женой и с двенадцатью детьми. Оттуда же он рассылает во все стороны по своему желанию и по велению олимпийских богов бушующие и легковейные ветры.

Одиссей задумался.

— Эол, повелитель ветров? — повторил он. — Мы должны побывать у него. Он может помочь нам добраться до Итаки.

Одиссей разбудил гребцов и усадил их за весла, а сам стал у руля и велел остальным кораблям следовать за собою…

И вот вскоре они уже сидели в главной палате Эолова дома. Пышно убранная палата сияла медью, золотом, орихалком;[30] кресла были отделаны серебром и слоновой костью и устланы цветными коврами. Перед гостями стояли янтарные кубки в золотой оправе. Сам седовласый Эол дружелюбно угощал путников. Вместе с ним гостей принимала прекрасная жена Эола и их дети — шесть рослых юношей и шесть румяных девушек. Все с жадным любопытством слушали Одиссея. Красноречивый герой рассказывал о том, как бились ахейцы с троянами, как была взята и разрушена высокотвердынная Троя; о том, какие беды пришлось претерпеть итакийцам в смрадной пещере циклопа…

Целый месяц гостили странники у радушного Эола. Наконец Эол отпустил их и обещал попутный ветер в дорогу.

Повелитель Эолии сам пришел провожать своих гостей. Шестеро сыновей несли за ним огромный мех — подарок Одиссею. Мех был доверху чем-то наполнен и стянут серебряным шнуром. Божественные носильщики уложили мех возле мачты. Эол еще раз сам попробовал, крепко ли завязаны узлы на раздувшемся мехе, попрощался с Одиссеем и покинул корабль. Товарищи Одиссея с любопытством смотрели на подарок повелителя ветров. Но так как Одиссей не сказал ничего, то и они не стали спрашивать, а молча сели за весла и отвели корабль от пловучего острова. Сверкающая зыбь тревожила море; зефир — западный ветер — наполнял паруса. Одиссей встал у руля, гребцы сложили ненужные весла, и корабли легкой стаей понеслись на восток, к далеким берегам отчизны.

Девять дней дул попутный ветер, посланный Эолом; девять дней корабли благополучно совершали свой путь. Одиссей никому не доверял руля: так стремилось его сердце к любимой отчизне. На десятый день ликующие голоса его спутников возвестили, что вдали появилась земля. Темные, гористые острова поднимались из волн. Корабли быстро приблизились к скалистому длинному острову. Итакийцы узнали его — это была Итака, родная Итака!

Шумящие волны бились о крутые берега, вдали поднималась открытая ветрам вершина горы Нерион, на плоскогорье белел город.

Кормчий подошел к Одиссею и взволнованно попросил его:

— Позволь мне, Одиссей, сменить тебя, позволь мне самому ввести корабль в родную гавань!

Одиссей передал ему кормило, а сам сел рядом на помост. И тут, истомленный бессонными ночами, под неумолчный плеск воды вдоль бортов корабля, герой склонился на свернутый канат и погрузился в глубокий сон.

Тем временем праздные гребцы собрались около мачты. Они глядели на приближающуюся Итаку и радостно говорили о том, как сбежится весь народ встречать их. Больше всех волновался неугомонный Эврилох. Он давно оправился от своего приключения у лотофагов и теперь вслух мечтал, как он будет выгружать с корабля свои богатства перед восхищенными согражданами. Тут на глаза ему попался полный мех, подаренный Эолом Одиссею. Эврилох завистливо вздохнул и воскликнул:

— О вечные боги! Как повсюду уважают и любят Одиссея, куда бы мы ни явились! Одна его троянская добыча гораздо богаче нашей. А ведь мы сражались вместе и терпели одинаковые беды. Это явная несправедливость! Вот и теперь. Эол одному ему сделал богатый подарок. Друзья, посмотрим, что так плотно завязано в этом мехе? Уж наверное там немало и золота и серебра!

Итакийцы одобрительно выслушали слова Эврилоха. Они тоже считали, что вожди несправедливо делят добычу, а боги несправедливо делят счастье и удачу между людьми. Еще на берегу Троады, нагружая корабли добычей, воины толковали, что доля их вождя наполнила всё помещение под носовым помостом, между тем как доля всей остальной дружины свободно уместилась под кормовым. А тут еще появился этот прощальный подарок Эола!

Воины столпились вокруг таинственного меха. Тотчас мех был развязан. Путники с жадным любопытством заглянули в него. Они ожидали увидеть там несметные сокровища. Но из меха с воем и свистом стал вырываться холодный воздух. Итакийцы отступили в страхе. Эврилох пытался исправить свою неосторожность и закрыть мех. Поздно! Всё кругом переменилось, воздух потемнел, по небу помчались грозные тучи. Бушующие валы скрыли от взоров путников милую Итаку. Заревел ураган. Корабли летели по волнам, и кормчие были не в силах владеть рулем.

С воплями злополучные путники бросились будить Одиссея. Одиссей сразу понял, что произошло во время его сна.

— Несчастные! — закричал он. — Вы развязали мех! В нем были спрятаны бурные ветры: Эол вручил мне их, чтобы ничто не помешало нашему плаванию. Теперь всё погибло из-за вашего жалкого любопытства. Увидим ли мы когда-нибудь снова нашу родную землю?

Одиссей завернулся с головой в мантию и лет на дно корабля, ни на что больше не обращая внимания. Буря несла корабли с непреодолимой силой в неизвестную даль.

Прошло немало времени, пока буря стала стихать. Косые лучи солнца брызнули сквозь разорванные тучи, и вдруг впереди, в море, словно загорелась золотая звезда. Всё ярче горела она, и путники поняли, что снова очутились вблизи пловучего острова Эола…

Несказанно удивился Эол, когда увидел входящих в палату итакийцев. Одиссей вошел первым и сел на пороге, как проситель, закрыв голову полой плаща. Эол воскликнул:

— Ты ли это, Одиссей? Что привело тебя обратно? Мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы ты беспрепятственно прибыл в родную землю.

Одиссей ответил с сокрушенным видом, надеясь смягчить сурового Эола:

— Боги низвели на меня роковой сон и лишили разума моих спутников. Нас постигло злое бедствие. Помогите мне, друзья, одни вы можете исправить случившуюся беду!

Но его слова лишь разгневали повелителя ветров.

Эол протянул руку и грозно воскликнул:

— Немедленно покиньте наш остров, недостойные! Я не могу принять под свою защиту людей, которых так явно ненавидят бессмертные боги. Прочь! Ненавистный богам и для меня ненавистен!

Горько сетуя на свое несчастье, итакийцы побрели к своим кораблям. Нехотя отчалили они от пловучсго острова и долго, с горестью следили, как остров скрывался в волнах, словно мерцающая звезда.

На седьмые сутки тягостного плавания скитальцы снова завидели землю. Берега ее были угрюмы и неприступны. В одном лишь месте открылась бухта — правда, удобная, но мрачная, как врата Аида. Справа и слева из воды поднимались отвесные скалы, и лишь в глубине виднелся плоский берег. Корабли стали у берега один возле другого в тесный ряд. У самого входа в гавань из воды торчала одинокая скала. Одиссей решил, что с нее удобно будет осмотреть окрестность. По приказанию вождя гребцы подвели корабль вплотную к каменной стене и привязали судно канатом к ребристому выступу.

Одиссей взобрался на вершину скалы и осмотрелся. На пустом берегу он увидел бесконечное нагромождение голых утесов да широкую дорогу, которая начиналась от самой бухты, извивалась и пропадала среди скал. Но нигде не было заметно ни жилья, ни людей.

Одиссей выбрал среди своих товарищей двух отважных воинов и решил отправить их вместе с глашатаем Эврибатом разведать, куда ведет пустынная дорога.

— Будьте осторожны, — сказал он Эврибату, — избегайте городов и селений. Лучше всего притаитесь где-нибудь в роще, возле источника. Подождите, пока придут за водой к источнику женщины. У них узнайте, какой парод обитает в этой угрюмой стране.

С тревогой смотрел Одиссей вслед уходящим товарищам. Он остался на утесе и не сводил глаз с пустынной дороги.

Прошло немного времени. Вдруг Одиссей увидел на дороге своих посланников; они бежали так, как будто за ними гналась сама смерть. Эврибата не было с ними. До ушей Одиссея донесся их вопль:

— Лестригоны, лестригоны![31] Спасайтесь!

Тут Одиссею почудилось, будто далекие утесы сдвинулись с места и несутся к берегу страшными прыжками.

Но тотчас же он понял, что это показалась из-за скал толпа чудовищных великанов. Они были похожи на живые горы; Полифем показался бы маленьким рядом с ними.

Одиссей быстро соскользнул с утеса на корабль. Великаны достигли берега.

Герой оцепенел от ужаса; он увидел, как великаны напали на корабли, стоявшие у берега, и принялись крошить их в щепки острыми камнями. Итакийцы с воплями прыгали с кораблей в воду и пытались спастись, но великаны ловили их, безжалостно убивали и тут же нанизывали на жерди, как рыб.

Жалкая гибель товарищей заставила Одиссея опомниться. Он перерубил мечом натянутый канат и окликнул своих путников. Гребцы схватились за весла. Корабль быстро выскользнул из бухты.

Спутники Одиссея отвели корабль подальше от берега и долго ждали товарищей. Ни один корабль больше не показался из ущелья. Одиссей понял, что спасся только он и его гребцы. Уцелевшие итакийцы поплыли дальше. Они всё еще дрожали от пережитого ужаса. Гребцы судорожно налегали на весла; бессильный гнев, жестокое горе душили их.

Одиссей один стоял на носу корабля и плакал, закрываясь плащом. Он оплакивал погибших друзей, но больше всех — своего верного, разумного Эврибата, которого он сам послал на смерть. Наконец Одиссей выпрямился, отер слезы и обратился к своим спутникам:

— Гребите сильнее, мои бедные друзья. Мы спаслись от гибели, постараемся же бодро продолжать наш путь, какие бы испытания ни ожидали нас впереди.

Корабль направился на север. Итакийцы и сами не знали, как далеко от острова Эола занес их бурный Эвр, восточный ветер. Они надеялись, что скоро покажутся из синеющей зыби берега какой-нибудь приютной страны, где жители дружелюбно примут усталых мореходов, наделят их пищей и вином и укажут им путь по хребтам многошумного моря к родимой земле.

Широковетвистые ивы тесно обступили круглую бухту. У берега, на белом, блестящем песке высился потрепанный бурями итакийский корабль. Причудливую раскраску его бортов смыли соленые морские волны. Потускнели огромные белые глаза, нарисованные с обеих сторон судна, слиняли красные щеки и нос.[32]

Уныло поглядывали на подслеповатое лицо своего корабля итакийцы. Многострадальные путники разбрелись по берегу бухты. Кто улегся среди густой травы, кто сидел в тени деревьев. Вдали глухо шумело море. Его неумолчный гул то ослабевал, то нарастал, утомляя слух. Изо дня в день всё то же вечношумящее море… Кончились запасы пищи, чужая страна грозит неведомыми бедами, а странствию нет конца…

Итакийцы надеялись на своего мудрого и находчивого вождя. Одиссей с утра бродил где-то между лесистыми холмами. Может быть, ему удастся добыть пищи и разузнать, к какому берегу пристал их злополучный корабль?

Среди деревьев показалась знакомая фигура вождя. Герой опирался на копье, сгибаясь под тяжелой ношей. На плечах его лежало грузное тело пятнистого оленя. Ноги животного были связаны травяным жгутом. За спиной охотника безжизненно болталась голова оленя и цеплялась за кусты ветвистыми рогами.

Два рослых молодых воина вскочили навстречу вождю. Они сняли с плеч Одиссея тяжелое тело оленя. Одиссей пучком травы обтер с плеч и рук застывшую оленью кровь.

— Ободритесь, друзья! — сказал он. — Мы не сойдем в область Аида, прежде чем нам назначено судьбой. Подкрепитесь сочным оленьим мясом, утолите голод, — и тогда мы обсудим, что нам делать.

Проголодавшиеся воины быстро разрубили и изжарили мясо и уселись обедать вокруг костров. Когда последняя оленья кость была обглодана, Одиссей собрал своих повеселевших спутников.

— Я поднялся на вершину холма, — говорил герой. — Мы находимся на маленьком острове, кругом расстилается безбрежное море. На острове нет ничего, кроме шумящего леса. Но посередине — я заметил — восходит дым от скрытого в лесу жилища. Там живут люди! У них мы можем узнать, что это за остров.

Угрюмо слушали итакийцы слова своего вождя, а Эврилох воскликнул:

— Ты снова хочешь идти к неизвестному жилищу, неугомонный Одиссей? Мы не забыли свирепых лестригонов и людоеда Полифема! Кто знает, какое чудовище мы встретим здесь?

Одиссей возразил сурово:

— А какой толк сидеть здесь и бояться отойти от берега? Мы должны узнать, в какую сторону беспредельного моря надо нам направить бег своего корабля. Как же иначе достигнем мы родной Итаки?

Эврилох замолчал; воины поневоле согласились с Одиссеем. Тогда герой разделил своих спутников на два отряда, — по двадцать два воина в каждом. Одной дружиной предводительствовал он сам, начальником другой дружины назначил Эврилоха. Беспокойный и вздорный в мирной жизни, Эврилох становился в походах смелым воином и решительным военачальником. Товарищи охотно повиновались ему.

Одиссей снял с себя медный шлем и бросил туда два камня — за себя и за Эврилоха. Он сильно встряхнул шлем; выпал жребий Эврилоха. Тотчас спутники Эврилоха стали готовиться к походу. Они натягивали плотные кожаные шлемы на свои курчавые волосы, надевали короткие плащи,[33] подвязывали к ногам сандалии. Каждый воин взял в левую руку круглый кожаный щит, а в правую — два боевых копья.

С тяжелым чувством расстались товарищи. Эврилох повел свой отряд. Один за другим скрывались воины в молчаливой глубине сумрачного леса.

Медленно плыл по небу раскаленный Гелиос. Оставшиеся на берегу итакийцы прислушивались в тревожном ожидании. Не раз чудился им то треск сучьев, то шелест травы. Наконец, в лесу захрустели ветки, и путники увидели бегущего Эврилоха. Он был один. Глаза его были полны слез, волосы и борода взлохмачены. Он заговорил, горестно простирая руки к друзьям. Вот что рассказал он:

— Мы добрались до жилища, которое видел ты, Одиссей, с вершины холма. Оно стоит на зеленой поляне посреди густого леса. Никогда еще я не видел такого красивого здания! У него высокий цоколь из розового гранита, стены, облицованные серым мрамором, позолоченная резьба двери, мраморные черепицы на крыше. Мы долго любовались бы им, но нам помешало неожиданное и удивительное происшествие. На поляну из-за толстых деревьев выбежала стая диких зверей. Тут были остромордые волки и черногривые горные львы; они припадали к земле и прыгали, словно играя. Мы с криком столпились в кучу и подняли копья, но хищники миролюбиво подбежали к нам, помахивая хвостами, как собаки. Они ластились к нам и заглядывали в глаза. Иные хватали нас за плащи, мотали головами, тянули нас за собой прочь от дома. Я крикнул товарищам:

— Опустите копья, друзья, не дразните хищников. За мной, пробирайтесь к дому!

Осторожно ступая, мы приблизились к дверям. Из дома донеслась до нас веселая песня. Невидимая певица пела за работой; в лад песне постукивал ткацкий станок. Мы ободрились: казалось, тут бояться нечего. Дружным криком мы стали звать певицу. Песня оборвалась, послышались легкие шаги, скрип двери. К нам вышла красавица в затканной серебром одежде — несомненно, богиня или нимфа. Она приветливо улыбалась нам. Я с облегчением увидел, что звери бросились врассыпную и скрылись в высокой траве. Я только удивился — чего они так испугались? Неужели златокудрая красавица была их строгой повелительницей? Своим нежным голосом она пригласила нас войти в дом. Я взглянул на нее пристальнее, и, клянусь, мне почудилось что-то недоброе в ее прелестной улыбке. Товарищи послушно пошли за красавицей, а я тайком отстал от них и спрятался за дверью. Долго ждал я. Сначала до меня доносились веселые голоса товарищей, звон кубков. Внезапно я услышал непонятное восклицание богини. Ее слова звучали резко и насмешливо. Всё стихло; я не слышал больше ни звука, только где-то на заднем дворе захрюкали свиньи, — и снова настала тишина. Я подождал еще, но не решился идти разыскивать моих несчастных спутников, а вернулся к вам, — к тебе, Одиссей. Увы, боюсь, что с нашими друзьями случилась беда!

Эврилох замолчал и в горести натянул свой плащ на голову. Итакийцы молча, в недоумении переглядывались. Что могло случиться с товарищами в чудесном лесном доме? Одиссей не стал тратить времени на бесплодные гаданья. Он накинул на плечо пеструю перевязь меча, вооружился копьем и сказал, обратясь к Эврилоху:

— Пойдем со мной, Эврилох; укажи мне дорогу к дому богини. — Но Эврилох упал на колени и вцепился в плащ Одиссея.

— Не ходи туда, Одиссей! — воскликнул он. — Я знаю, ты не вернешься сам и не разыщешь наших бедных спутников. Нет, нам надо немедленно спасаться бегством, чтобы и нас не постигла неведомая, ужасная участь!

Одиссей возразил:

— Друг Эврилох, ты можешь оставаться здесь, если хочешь. Но я не могу покинуть наших товарищей в беде, я постараюсь помочь им.

Одиссей высвободил полу своего плаща из рук Эврилоха. Никто больше не смел удерживать его; герой быстро пошел между деревьями и вскоре скрылся в густом лесу.

Он уже прошел чащу, и сквозь деревья перед ним замелькала широкая поляна. Внезапно навстречу ему из-за деревьев выступил прекрасный юноша. Дружеским, но повелительным жестом он остановил Одиссея. Герой взглянул на юношу и подумал: счастливая встреча! Из-под полей дорожной шляпы улыбались путнику веселые, умные глаза молодого незнакомца. С плеч его падали складки ослепительно белого плаща с пурпурной каймой внизу. На легких сандалиях, возле пяток, дрожали золотые крылышки, а в руке юноша сжимал короткий жезл, обвитый золотыми змеями. По жезлу и по чудесной обуви Одиссей понял, что видит Гермеса, посланника богов.

— Меня несказанно радует твое появление, Гермес, — сказал Одиссей. — Значит, боги не совсем оставили меня!

Гость с далекого Олимпа с участием подошел к страннику.

— Знаешь ли ты, куда идешь, Одиссей? — заговорил он. — Твои товарищи попали к чародейке Цирцее, коварной дочери светлого Гелиоса. Она опоила их волшебным зельем, превратила в свиней и заперла в грязном хлеву. Та же участь ждет и тебя, если я не помогу тебе.

Гермес наклонился и вырвал из земли странное растение. Корень у него был черный, а цветок молочно-белый. Одиссей почуял резкий запах чеснока. Гермес отряхнул землю с растения и подал его Одиссею.

— Возьми этот цветок, Одиссей, — сказал он. — Бессмертные называют его: «моли». С этим цветком ты можешь не бояться чар Цирцеи. Не выпускай его из рук. Цирцея предложит тебе вина; в него будет примешано колдовское зелье, но ты пей его без боязни. «Моли» охранит тебя. Когда ты выпьешь вино, Цирцея прикоснется к тебе волшебным жезлом. Тут ты смело нападай на волшебницу и угрожай пронзить ее мечом. Она испугается и станет уговаривать тебя помириться с ней, но ты не опускай меча. Пусть она поклянется, что не станет вредить тебе. После этого ты можешь вполне довериться ей.

Сжимая в руке чудесный цветок, Одиссей медленно подходил к дверям дома Цирцеи. Волки и горные львы бежали за ним и заглядывали ему в лицо человеческими глазами. Кругом стояла тишина знойного полудня, только в доме слышалось сладостное пение волшебницы.

Одиссей остановился перед дверью и громко крикнул, вызывая хозяйку. Дверь приотворилась и оттуда выглянула сама светлокудрявая Цирцея. Она ласково улыбнулась пришельцу, распахнула двери и пригласила его войти в дом. Одиссей молча последовал за ней. Он вступил в богатый зал, где стены были выложены плитами полированного мрамора, а пол устлан узорчатым ковром. Волшебница усадила гостя в мягкое кресло, «а сама принялась готовить прохладительную смесь. Она насыпала в кубок тертого сыра с медом и мукой, налила густого, красного вина, размешала напиток и с лукавой улыбкой подала гостю.

Неутомимо катит свои волны вечношумящее море, и не видно конца его неспокойному простору. Но греческие мореходы не раз из конца в конец бороздили пустынное море. Вот что рассказывали они.

Земля — это круглый остров, огромный щит, лежащий на водах мирового Океана. Море пересекает земной щит поперек — от востока на запад. В открытом море, когда в парусах корабля шумит бурный Эвр, восточный ветер, отважные мореплаватели могут доплыть до самого края земли. Здесь кончаются и земля и море; дальше нет ничего, только льется мировая река Океан, окружая землю кольцом своих быстротекущих вод.

Животворный Гелиос никогда не заглядывает сюда, за пределы населенного мира. Здесь никогда не кончаются унылые сумерки.

Немногие из мореходов отваживались пускаться в плаванье по туманному Океану. Они верили, что там, в глубине беспросветного мрака, лежит неведомая земля, начинаются владения сурового бога мертвых Аида и жены его Персефоны. Сюда, покинув цветущую землю, собираются души умерших.[37] Ни один из умерших, из ушедших в страну Аида, не возвратился оттуда, и живой не может проникнуть в эту страну.

И только Одиссей, знаменитый скиталец, побывал в царстве мрака и вернулся обратно…

* * *

Итакийский корабль уходил всё дальше в область вечных сумерек. Низкие облака нависли над тусклой равниной моря. Лишь на самом горизонте, позади корабля, небо немного светилось. Далекие отблески дня провожали мореходов.

Гребцы изо всех сил налегали на весла, но корабль медленно одолевал течение. Одиссей сам правил рулем. Поодаль виднелся плоский берег; на нем тянулись унылые заросли ракит.

Но вот за низким ракитником показались стройные черные тополя. Одиссей повернул руль. Еще несколько раз ударили весла, и под килем корабля захрустел прибрежный песок.

Итакийцы сошли на берег. Они расправляли затекшие ноги и руки и с робостью озирались кругом. Их встретила мертвая тишина. Еще непроглядней сгустились сумерки.

Одиссей тихо заговорил:

— До сих пор, друзья, мы выполнили всё, что велела Цирцея. Мы миновали берега населенной земли и пересекли суровый Океан. Мы достигли печальной киммерийской страны, где никогда не восходит сияющий Гелиос: давно уже должен был наступить день, а нас до сих пор окружают безотрадные сумерки. Среди бесплодных ракитовых рощ Персефоны мы должны были разыскать эти черные тополя: отсюда уже недалеко до нашей цели. Друзья, вытащите корабль на берег и ожидайте меня здесь. Я пойду искать утес, возле которого сливаются реки мертвых: шумный Перифлегетон и угрюмый Коцит, река плача. Там и есть вход в царство Аида. Пусть храбрейшие из вас — Перимед и Эврилох — следуют за мной и ведут жертвенных животных. Мне понадобится их помощь, чтобы принести жертву мертвым.

Без шума вытащили на берег свой корабль итакийцы и робко столпились у его борта. Никто не смел ни на шаг отступить от судна. Но Одиссей не стал медлить. Он взял копье, закутался в плащ и направился к черным тополям. Перимед и Эврилох пошли за ним следом. Ноги путников вязли в песке, никогда еще не тронутом ногою человека. Всё было мертво в этом беззвучном сумраке: листья не шелестели, не было слышно крика вспугнутой птицы или шороха шагов убегающего зверя. Только быстрый Океан журчал позади них. За тополями открылась унылая равнина. Кое-где на ней темнели пятнами низкие кусты, а дальше всё сливалось и тонуло в неясной мгле.

Пройдя по равнине, они вышли на берег небольшой, но глубокой речки. Это и был Коцит, река плача. Путники шли вдоль ее извилистого берега; вдали всё громче слышался гул отдаленного водопада. Наконец они увидели неясные громады островерхих утесов; возле них Коцит сливался с другой черной рекой в один бурный поток. Здесь вода с ревом устремлялась через каменистые пороги и исчезала между утесами, низвергаясь в невидимую пропасть.

Перимед и Эврилох в страхе остановились. Одиссей подошел к самой расщелине. Холодные брызги осыпали его. Еле различал Одиссей очертания скал. За бурлящим водопадом открывалось мрачное ущелье. Между его отвесными стенами уходил в темноту ровный, пустынный луг. Сначала герою показалось, что луг покрыт свежевыпавшим снегом. Потом он разглядел, что это белеют заросли цветов, похожих на высокие лилии. Одиссей понял, что достиг своей цели: перед ним был асфоделовый луг Аида. Здесь, среди белоснежных асфоделов,[38] должны бродить души умерших…

Одиссей не стал медлить. Он извлек меч и принялся копать яму перед утесом. Вскоре было готово углубление в локоть длины и в локоть ширины. С собою Одиссей принес три медных кувшина. Из первого он вылил в яму густую медовую смесь, из второго — пурпурное вино, из третьего — воду и всё это пересыпал ячменной мукой. Совершая возлияние, он громко призывал мертвых. Впервые в этом царстве смерти раздавался живой человеческий голос. Одиссей давал мертвым обещание: если ему удастся вернуться домой, он принесет им в жертву корову, а прорицателю Тирезию Фивскому — лучшего в стаде черного барана. От оробевших товарищей Одиссей принял барана и овцу и подвел животных к краю ямы. Своим отточенным мечом он перерезал горло сначала барану, потом овце. Горячая кровь хлынула в глубокую яму.

Тогда в расщелине утеса, заглушая рев водопада, послышался многоголосый стон и крик. Из клокочущей бездны вылетели толпы легких теней. Они теснились вокруг ямы, привлеченные свежей кровью. Одиссей молча поднял свой медноострый меч и отогнал тени от ямы. Боясь меча,[39] они не смели приблизиться и только непрестанно жалобно стрекотали, как стая птиц.

Одиссей подозвал своих оробевших товарищей, передал им еще теплые туши овцы и барана.

Перимед и Эврилох сняли шкуры с убитых животных, нарубили толстых ветвей сухого кустарника, развели большой огонь и сожгли жертву.[40] Всё время, пока горел огонь, оба воина громко призывали грозного бога Аида и богиню Персефону, хотя голоса их были хриплы от страха. Когда костер догорел, воины проворно вырыли мечами яму, сгребли туда пепел и почерневшие, обгорелые кости и засыпали яму землей.

— Возвращайтесь, друзья, на корабль, — приказал им Одиссей.

Воины, захватив опустевшие кувшины, поспешно двинулись в путь. Вскоре их фигуры затерялись во тьме и Одиссей остался один.

Его окружили туманные образы; среди них он старался угадать душу Тирезия Фивского. Вдруг из-за утеса медленно приблизилась к яме одинокая тень, и Одиссей узнал в ней несчастного Эльпенора. Тело Эльпенора лежало в доме Цирцеи; погребальный огонь еще не коснулся его, и тень его скиталась у врат Аида, не смея проникнуть туда.

С глубоким состраданием Одиссей воскликнул:

— Скоро же ты очутился в царстве Аида, друг Эльпенор! Скорее, чем мы на своем быстроходном корабле!

Герой едва услышал печальный ответ:

— О многославный Одиссей! Заклинаю тебя любовью к твоим близким: когда ты вернешься на остров Эю, о! вспомни, вспомни тогда обо мне, не оставь меня неоплаканным и непогребенным! Сожгите мое тело и насыпьте надо мною курган на берегу седого моря. Водрузите на кургане то весло, которым я при жизни тревожил морские волны. Пусть все проходящие мореходы знают, что здесь погребен достойный муж.

— Я исполню всё, злополучный, — грустно отвечал Одиссей.

Другие тени оттеснили Эльпенора. Среди них Одиссей узнал образ своей матери Антиклеи. Когда герой отплывал из Итаки, он оставил мать живой и бодрой. А теперь она здесь, среди мертвых! Сердце Одиссея сжалось. Но он не смел и ее подпустить к яме: он должен был прежде всего получить ответ от прорицателя Тирезия. С глубокой скорбью отстранил Одиссей тень своей бедной матери. Она заколебалась, как огонь на ветру, и нехотя отступила.

Но вот появился перед героем Тирезий. Одиссей узнал его по сияющему золотому жезлу в руках.

— Это ты, многохитростный Одиссей, прославленный герой? — заговорил Тирезий. — Что привело тебя, злополучный, сюда, к безотрадной обители умерших? Не ждешь ли ты от меня пророчества? Тогда отступи от ямы и опусти меч. Дай мне напиться крови, и я смогу предсказать тебе твою судьбу.

Одиссей вложил в ножны свой среброгвоздный меч. Тирезий напился черной жертвенной крови и заговорил ясно и громко:

— Слушай меня, царь Одиссей! Колебатель земли Посейдон мешает тебе вернуться на родину. Ты разгневал могущественного бога тем, что ослепил Полифема, его сына. Много еще бедствий претерпишь ты из-за его гнева. Но Посейдон не может погубить тебя, пока Зевс и другие боги Олимпа к тебе благосклонны. Берегись разгневать богов! В своих скитаниях по морю вы приведете корабль к цветущей Тринакрии. На этом острове издавна пасет своих тучных быков и долгорунных баранов сам Гелиос, светлый бог, который всё видит, всё слышит и всё знает. Не вздумайте поднять руку на стада Гелиоса! Если вы заколете и съедите хоть одного быка или барана, я предсказываю гибель твоему кораблю. Сам ты останешься жив, но потеряешь всех своих спутников и вернешься в родную землю на чужом корабле. И горе будет ожидать тебя дома.

Помни, что ты должен умилостивить разгневанного Посейдона. Покинь свою объятую волнами Итаку, возьми с собою корабельное весло и странствуй до тех пор, пока не встретишь людей, не знающих моря, не видевших ни быстроходных кораблей, ни длинных корабельных весел. Запомни, — если встречный путник увидит тебя, идущего с веслом, и спросит: «Что за лопату несешь ты на блестящем плече, чужеземец?», — ты можешь воткнуть свое весло в землю: ты окончил свое странствие. Тогда ты вернешься домой, и смерть не застигнет тебя на туманном море. Медленно и спокойно ты подойдешь к ней, украшенный светлой старостью.

— Пусть совершится всё, что назначили мне боги, — ответил старцу Одиссей. И тень прорицателя отошла от Одиссея и скрылась в толпе других теней.

Тогда Одиссей допустил тень матери к яме. Напившись крови, Антиклея узнала сына и с тяжелым вздохом спросила:

— Как сумел ты, живой, проникнуть сюда, сын мой? Скажи мне, неужели ты прибыл сюда прямо из Трои, неужели ты всё еще не видал Итаки, ни отчего дома, ни семьи?

— Милая мать, — ответил Одиссей, — в царстве Аида я должен был вопросить о своей судьбе Тирезия Фивского. Нет, я еще не видел нашей отчизны. Я скитаюсь бесприютно с той самой поры, как поплыл в Илион с великим царем Агамемноном на гибель троянам. Но поведай мне, какая неумолимая судьба предала тебя смерти? Долгая болезнь свела тебя в могилу? Или богиня Артемида, убивающая тихой стрелой, внезапно поразила тебя?[41] Расскажи мне об отце моем Лаэрте и о моем сыне Телемаке; я покинул его младенцем и ничего с тех пор не знаю о нем. Считают ли меня в народе погибшим, отдан ли кому-нибудь мой царский сан? Что делает моя жена Пенелопа? Ждет ли она меня или уже вышла снова замуж за какого-нибудь из знатных ахейцев?

— Пенелопа ждет твоего возвращения, — отвечала Антиклея, — она проводит дни и бессонные ночи в слезах и тоске. Итакийцы также еще никого не выбрали царем на твое место. Они всё еще надеятся, что вернешься ты, мудрейший из царей. Юный Телемак, твой сын, еще не возмужал и не посвящал еще пряди своих волос Аполлону.[42] Но скоро уже он начнет управлять твоим домом как твой сын и наследник. Лаэрт, отец твой, живет в стороне от города, в маленькой хижине посреди своего сада. В дождливое зимнее время он спит на полу возле очага со своими рабами, а летом находит себе ложе в саду или в винограднике, на куче прошлогодних листьев. Он сокрушается и плачет, думая о тебе и о своей безотрадной старости. Так же и я пришла к смерти. Меня погубила не тихая стрела Артемиды, и не болезнь медленно разрушила мое тело. Нет, тоска о тебе, мой милый сын, о твоем светлом разуме, доброжелательном нраве отняла у меня жизнь. Горе! Я не могу даже обнять тебя на прощанье: беспощадная сила погребального огня истребила мои мышцы и кости и крепкие жилы. Милый сын мой, возвращайся опять на радостный свет и помни всё, что я тебе рассказала.

Антиклея грустно взглянула на сына и удалилась от ямы.

Вдруг Одиссей увидел, что к нему приближается тихой походкой величавая тень. В ней он узнал Атрида Агамемнона, вождя ахейцев. За ним следовали его сподвижники — микенские воины. Одиссей узнал их всех; с ними он простился у берегов Троады, когда они покидали разрушенный Илион. Взволнованный Одиссей опустил меч перед тенью своего боевого товарища. Напившись крови, Агамемнон узнал Одиссея. Тяжело вздохнул он и попытался обнять товарища, — напрасно: руки не слушались, не было в них силы, некогда оживлявшей могучее тело. В горестном волнении Одиссей обратился к мертвому другу:

— Вождь народов, Атрид, владыка Агамемнон! — воскликнул он. — Ты ли это? Кто погубил тебя? Может быть, воздыматель валов Посейдон разбил твой корабль? Или враг пронзил тебя копьем в битве?

— Нет, благородный Одиссей, — ответил Агамемнон, — нет, корабль мой не был разбит Посейдоном и не убил меня в бою честный противник. Узнай мою плачевную участь: пока я сражался под стенами Трои, мой родич Эгист решил захватить власть в Микенах. Ему помогала Клитемнестра, моя злодейка-жена. Они сговорились убить меня, когда я вернусь с полей Троады. И вот ахейское войско вернулось в Микены. Я привез богатую добычу, много скота и рабов. Между ними была Кассандра, пророчица, вещая дочь Приама. Она досталась мне при разделе добычи. Кассандра предостерегала меня от предательства, но я не внял ей, несчастный! В честь моего возвращения Клитемнестра устроила веселый пир. Когда мы все сидели за обильными столами без шлемов и лат и крепкое вино отуманило наш ум, Эгист со своими сообщниками вероломно напали на нас. Меня и всех моих товарищей поразили насмерть копья предателей. Последнее, что я услышал, были громкие крики Кассандры: Клитемнестра своей рукой вонзила ей в грудь острый нож. Я лежал на земле и обливался кровью, но еще попытался протянуть руку к мечу. Напрасно: силы уже покинули меня. А Клитемнестра равнодушно отвернулась и пошла прочь. О счастливый Одиссей! Тебе не грозит гибель в родном доме, твоя Пенелопа верна и разумна. Ты вернешься и прижмешь к груди своего сына. А мне жестокая жена не дала даже насладиться видом моего милого Ореста!

С печалью слушал Одиссей повесть о судьбе Агамемнона. Внезапно рой теней расступился — и перед Одиссеем предстал огромный призрак Ахиллеса, первого из всех героев ахейских. Рядом с ним бесшумно веяла тень его верного друга Патрокла. Патрокл был также убит под стенами Трои; он сошел в обитель Аида раньше Ахиллеса, но и здесь, среди вечного мрака, Ахиллес разыскал своего любимого друга.

Ахиллес с горестным стоном обратился к Одиссею:

— Зачем ты здесь, благородный Одиссей? Как сумел ты, дерзновенный, проникнуть сюда, в пределы Аида? Здесь обитают только печальные тени, лишенные чувства и разума. Что ты ищешь здесь, между нами?

Одиссей ответил:

— Много бед перенес я с тех пор, как отплыл из Трои; пришлось мне побывать и здесь, в преддверии Аида. Но ты, Ахиллес, ты был первым среди всех живущих, и мы чтили тебя как бессмертного бога. Наверно, здесь ты царствуешь над мертвыми. Можешь ли ты роптать на смерть, богоравный Ахиллес?

Но Ахиллес отвечал с грустью:

— Не пытайся, Одиссей, утешить меня. Лучше быть поденщиком у бедного пахаря и добывать себе хлеб тяжелой работой, чем мертвым царствовать здесь над бесчувственными мертвыми. Но порадуй меня известием о сыне, благородный Одиссей. Сражался ли он вместе с вами под стенами Трои? Проявил ли он там доблесть, достойную потомка богов?

— Я расскажу тебе всё, что знаю о твоем возлюбленном Неоптолеме, — ответил Одиссей. — После твоей безвременной гибели он прибыл к нам, в ахейский лагерь, и пользовался общим уважением. На военных советах мы прислушивались к его разумным словам, хотя он и был моложе всех нас. На поле битвы он всегда был с нами и своими острыми стрелами поражал троян. Он бился рядом со мной на улицах пылающей Трои. Когда же у развалин непобедимого города мы делили богатую добычу, Неоптолем получил немалую долю и со славою отбыл к себе на родину.

Слава сына обрадовала великого Ахиллеса. Он покинул Одиссея и горделиво, широким шагом пошел по ровному асфоделовому лугу.

Но тут к яме слетелись бесчисленной толпой другие тени и подняли пронзительный крик. Дрогнуло сердце Одиссея. Уж не хочет ли сама Персефона выслать страшных чудовищ Аиды против дерзкого смертного? Отстраняя тени мечом, герой попятился от ямы, а затем побежал во всю мочь по песчаной равнине. Дикие крики неслись ему вслед; мало-помалу они затихли. Вот вдали показались черные тополя, вот уже слышен шум Океана. У берега покачивается чернобокий корабль; итакийцы сидят у весел и ждут своего предводителя. Одиссей взошел на корабль. Он велел товарищам немедленно поднять якорный камень и грести прочь от берега. Корабль отчалил и спокойно поплыл, покидая край вечного мрака и стремясь к области дня и радостной жизни.

— О, железные люди, живыми проникшие в область Аида! Вы дважды узнаете смерть, доступную всем только однажды!

Такой речью встретила итакийцев Цирцея в дверях своего мраморного дома. Повелительница Эи радушно пригласила путников в просторную палату. Там всё было приготовлено для пира. На особом столе блистал серебряный кратер, где было смешано с водой ароматное вино.

— Отдыхайте здесь и утешайтесь едой и питьем, — сказала Цирцея, — а наутро отправляйтесь дальше своей дорогой.

Прекраснокудрявые нимфы подали путникам серебряные лохани и умывальники, чтобы вымыть руки перед возлиянием богам. Сама же Цирцея приветливо подала руку Одиссею и повела его в соседний покой. Одиссей рассказал ей о своем путешествии в край вечного мрака. Дочь Гелиоса благосклонно выслушала отважного скитальца и сказала:

— Я вижу, что вы отважные люди. Вы сумеете одолеть все опасности, если только не погибнете из-за собственного вашего безумия. Слушай внимательно: я расскажу тебе обо всем, что вас ожидает. Недалеко отсюда вы увидите маленький островок. Там, на светлом лугу, среди цветов обитают сладкоголосые сирены. Бойтесь их сладостного пения! Никто из мореходов до сих пор не мог устоять перед их коварным призывом. Сирены заманивают путников на остров, а затем пожирают их: на светлом лугу везде разбросаны человеческие кости. Ты должен заклеить воском уши и себе, и своим товарищам и плыть без оглядки; тогда вы благополучно минуете роковой остров. Дальше вам придется пройти через узкий пролив. С одной стороны его ты увидишь голую скалу; на ней растет дикая смоковница с широко раскинутой кроной. Под этой скалой в глубокой пропасти обитает ужасная Харибда. Три раза в день она поглощает соленую воду моря, три раза в день извергает ее обратно. Не смей приближаться к скале, когда чудовище поглощает воду: сам Посейдон не спасет тогда тебя от гибели. На другой стороне пролива, на выстрел из лука от скалы Харибды, поднимается из моря другая скала. Ее острая вершина уходит в облака, а по ее отвесным, гладким стенам не может взобраться ни один смертный. В расщелине этой скалы, высоко над морем, живет чудовищная Сцилла. Она вытягивает из пещеры шесть плоских звериных голов на длинных шеях. Двенадцатью когтистыми лапами шарит она по воде и ловит в море дельфинов и тюленей, когда они играют среди волн. Ни одному кораблю не удается безопасно миновать Сциллу; мигом разевает она свои зубастые пасти и хватает с корабля всех, кто ей подвернется. Но всё же ты держись ближе к скале Сциллы. Лучше вам потерять шесть человек, чем потопить корабль и всем погибнуть в зеве Харибды.

— Скажи мне, Цирцея, — спросил Одиссей, — можно ли копьем отразить нападение Сциллы?

Чародейка строго возразила:

— О необузданный, ты снова ищешь бранных подвигов, ты рад сразиться даже с богами! Сцилла — бессмертное чудовище, и сражение с ней невозможно. Поскорей проведи корабль мимо гибельной скалы и призови на помощь богиню Кратейю: она мать Сциллы и она лишь может удержать свою свирепую дочь от вторичного нападения.

Дальше вам встретится остров Тринакрия. Там, на пышных лугах, издавна пасутся стада Гелиоса: семь стад быков и семь стад баранов, в каждом стаде по пятьдесят голов. Их число всегда одно и то же, как пятьдесят недель в году, как семь дней в неделе. Лучше бы вы провели свой корабль мимо этого прекрасного острова! Если вы убьете хоть одного быка или барана из стад сияющего бога, погибнет твой корабль и твои спутники. Сам ты избегнешь смерти, но печально будет твое возвращение на родину.

* * *

Остров Эя исчез в голубой дали. Позади остался гостеприимный дом Цирцеи и одинокий курган с воткнутым в него веслом — могила бедного Эльпенора. Свежий Зефир, западный ветер, наполнял парус и гнал корабль к далеким берегам отчизны. Одиссей не сводил глаз с пенистых волн моря. Он хотел во-время заметить опасность, о которой предупреждала его Цирцея.

Среди бегущих волн показался небольшой островок. Вода билась об его крутой берег, а выше расстилался ровный зеленый луг.

— Друзья, — сказал товарищам Одиссей. — Вы должны узнать, что мы приближаемся к острову сирен. Едва они завидят проходящий корабль, сразу начинают свое волшебно-прекрасное, но гибельное пение, и никто не может устоять перед ним. Очарованные, пристают мореходы к берегу, и ужасные сирены пожирают их всех. Но вы не бойтесь. Я заклею вам уши мягким воском, и мы безвредно минуем гибельный берег сирен. Сам я хочу услышать их сладостные голоса. Привяжите меня покрепче к корабельной мачте; если же я стану требовать, чтобы вы развязали меня, стяните мне руки и ноги двойными путами.

Ветер внезапно утих; волны улеглись, и море лишь слегка покачивало корабль. Итакийцы спустили повисший парус. Одиссей достал круг желтого воску и заклеил уши товарищам. Тогда Перимед и Эврилох взяли длинную веревку и привязали своего вождя к мачте так крепко, что он не мог шевельнуться. Воины сели за весла, и кормчий повел корабль мимо опасного острова.

Уже были видны на берегу кусты, покрытые белыми цветами, и ручеек, падавший в море с крутого обрыва.

Среди яркозеленой, высокой травы Одиссей заметил сирен. Это были две огромные птицы. Они взмахивали крыльями, и их радужное оперение засверкало под солнцем небывалыми, яркими красками. Завидев корабль, зловещие птицы перелетели на берег. Одиссей изумился: у сирен были красивые человеческие лица. До ушей Одиссея донеслись звуки их мелодичного пения. Сирены пели:

К нам, Одиссей богоравный, великая слава ахеян, К нам с кораблем подойди, сладкопеньем сирен насладися, Здесь ни один не проходит с своим кораблем мореходец, Сердцеусладного пенья на нашем лугу не послушав; Кто же нас слышал, тот в дом возвращается, многое сведав. Знаем мы всё, что случилось в троянской земле, и какая Участь по воле бессмертных постигла троян и ахеян; Знаем мы всё, что на лоне земли многодарной творится.[43]

Сердце Одиссея задрожало, словно он услышал голос старого друга, с которым делил все труды и опасности боевой жизни и расстался много лет назад. Остров был близко, ничего не стоило броситься в воду и вплавь добраться до желанного берега. Одиссей рванулся, но веревки крепко держали его. Стоя у мачты, герой в бессилии плакал и громко умолял товарищей развязать его. К нему снова подошли с веревкой в руках Перимед и Эврилох, сильные воины, и еще крепче притянули его к мачте.

Одиссей с горестью слушал удаляющийся зов сладкоголосых сирен. Наконец их пенье затихло, а вскоре и сам остров скрылся за синей чертой горизонта. Тогда только итакийцы развязали своего вождя и вынули воск, залеплявший их уши. И страшно и завидно было им слушать рассказ Одиссея о чарующем пенье сирен. Из всех смертных, слышавших губительный голос сирен, сумел остаться живым один только хитроумный Лаэртид!

К концу дня путники завидели мрачный берег: это была длинная цепь серых зубчатых скал. Над уступами струился горячий воздух; ни кустика, ни деревца не было видно на голом камне. Только вдали, на плоской вершине утеса раскинула свою пышную крону одинокая смоковница. Сюда и велел Одиссей направить корабль. За утесом, где высилась смоковница, открылся узкий пролив. Здесь бурно клокотала и шумела вода, и брызги взлетали выше утеса. Вода лилась бурным потоком из зева Харибды.

Одиссей сбежал с помоста и обошел весь корабль. Он старался ободрить своих испуганных спутников.

— Друзья, — говорил он, — вы всегда полагались на мое мужество и разумные советы. Доверьтесь мне. Удвойте свои усилия, дружнее гребите. Ты же, кормчий, правь на ту высокую скалу, подальше от водоворота. Зевс-покровитель поможет нам благополучно миновать пролив.

Так говорил Одиссей, но ни словом не упомянул о Сцилле: он не хотел пугать спутников неизбежной бедой.

Волнение в проливе утихло. Течение потянуло корабль, сначала слабо, потом всё сильнее, прямо к утесу Харибды. Это начал втягивать воду ее чудовищный зев. Гребцы сильнее налегли на весла, корабль двинулся прочь, преодолевая стремнину.

Внезапно холодная тень надвинулась на корабль и солнце померкло. Судно приблизилось к огромной скале, гладкой и отвесной; вершина ее терялась в туманной вышине.

Позабыв наставления Цирцеи, Одиссей поспешно надел свои латы, взял в руку два медноострых копья и вышел на высокий носовой помост. Отсюда хорошо был виден утес Харибды. Ее зев жадно втягивал в себя воду. Под утесом открылась бездонная пещера; там в бешеном вращении кипела черная тина и песок. Но вот из глубины снова начала извергаться вода. С шипеньем и свистом она поднималась всё выше, белая пена взлетала до вершины утеса. С трепетом смотрели путники на грозный водоворот.

Внезапно в вышине над ними послышался многоголосый лай, словно свора злобных собак мчалась навстречу к ним вниз по скале. На миг путники увидели над собой горящие глаза и чудовищные морды с оскаленными зубами. Страшные пасти схватили шестерых гребцов и взвились наверх. Одиссей не успел даже поднять копья. Он только увидел, как мелькнули над его головой руки и ноги несчастных, да услышал их последний отчаянный призыв.

С диким воплем гребцы ударили веслами по воде и принялись грести изо всех сил. Корабль помчался прочь от зловещей скалы. Итакийцы гребли, в горе называя имена погибших друзей и проклиная кровожадное чудовище. Одиссей молчал и с горестью думал о том, что их беды еще не кончились.

Путь корабля лежал к острову Тринакрии.

Сверкающая колесница Гелиоса уже касалась морских волн. Тяжелые тучи, как багровые башни, громоздились по краю неба. Впереди, на востоке, море быстро тускнело. Близились сумерки.

Одиссей сам правил рулем. Он стоял на высоком кормовом помосте; внизу, в средней части судна, сидели его спутники. Они дружно гребли; под ударами весел пенилась темная вода.

Бессонные ночи, непрестанная гребля измучили гребцов. Их волосы слиплись от пота, глаза покраснели, губы пересохли. С надеждой поглядывали итакийцы наверх, на корму, где высилась фигура их вождя. Они ожидали услышать отрадный возглас: «Земля!»

Одиссей молча смотрел вперед, вдоль высокого корабельного носа. Он не хотел заранее говорить товарищам о Тринакрии. Цирцея убеждала не высаживаться на остров Гелиоса. Может быть, удастся незаметно миновать его?

В меркнущем море ясно обозначились очертания большого острова. С краю туманно высились три скалы, а за ними заходящее солнце освещало зеленые луга, золотило верхушки кудрявых рощ.

«Они увидят остров! — думал в тревоге Одиссей. — Захотят ли они исполнить совет богини?»

— Послушайте меня, друзья, — наконец заговорил он. — Мы подходим к острову Тринакрии. Здесь властвует Гелиос, могущественный бог…

— Хвала богам! Хвала Гелиосу! — раздались радостные восклицанья. — Скорее гребите, итакийцы! На берег! На берег!

Одиссей возвысил голос:

— Не спешите! Я должен открыть вам, что сказал мне прорицатель Тирезий и повторила Цирцея… Они убеждали меня избегать этого острова. Здесь нас ждет большая опасность…

Спутники Одиссея недовольно зароптали, а Эврилох, который не любил задумываться о будущем, воскликнул:

— Ты, Одиссей, наверно, скован из железа! Ты не знаешь усталости и потому так непреклонно жесток с нами. Мы обессилены, много дней уже не знаем сна, а ты не позволяешь нам выйти на долгожданный берег. Здесь можно отдохнуть и приготовить ужин. Неужели мы должны миновать этот приветливый остров и пуститься в мглистое море? Поглядите на облака: ночь не сулит тихой погоды. Что, если ночью примчатся шумные ветры и нежданная буря разобьет наш корабль? Лучше нам провести ночь здесь, на берегу. Утром мы снова пустимся в беспредельное море.

Итакийцы поддержали Эврилоха. С угрюмым видом сказал своим спутникам Одиссей:

— Вы настаиваете на своем, безумцы. Хорошо. Но поклянитесь мне именем Зевса, хранителя клятв, что вы не убьете ни одного быка или барана из тех, что пасутся здесь, на этом острове. Ими владеет Гелиос.

— Мы готовы поклясться, — поспешно ответил Эврилох. — На берегу мы принесем жертву Зевсу, Гелиосу и подземным богам, и над телом жертвы поклянемся повиноваться тебе.[44]

Нехотя согласился Одиссей подвести корабль к острову. Наконец под ногами путников снова оказалась твердая земля. В наступающих сумерках итакийцы увидели одно из стад Гелиоса. Огромные быки, белые и рыжие, с тяжелыми лбами и кривыми рогами, лежали на траве и не спеша пережевывали жвачку. Около них бродили черные как ночь бараны. Их волнистая шерсть ниспадала почти до земли. Завидев пришельцев, быки тревожно замычали. Один за другим поднялись они с примятой травы и медленно удалились вглубь острова. Черные бараны побежали за ними.

Путники расположились на мягком лугу. Из расщелины прибрежного утеса бил прозрачный ключ; в окрестных рощах было вдоволь валежника. В вечернем сумраке засветились костры итакийцев. Путники приготовили обильный ужин: Цирцея щедро снабдила их на дорогу и медвяносладким вином, и белой ячной мукой, и немолотым зерном, и сушеными оливками. Утолив голод, странники улеглись на косматые плащи и вскоре заснули на приютном берегу.

Итакийцы проснулись на рассвете от рева и свиста ветра и шума волн. Грозные облака неслись по небу, седые валы вздымались и с грохотом обрушивались на берег. Пенистые волны обливали корабль, хотя он стоял высоко на покатом берегу.

Опытные мореходы с унынием смотрели на бушующее море. Дул свирепый Нот, бурный южный ветер. А на юго-восток лежала родная Итака! Пока боги не пошлют другой ветер, благоприятный мореходам, итакийский корабль не сможет покинуть Тринакрию.

Путники перетащили корабль подальше от волн. Затем Одиссей собрал товарищей и сказал:

— Друзья, на корабле вдоволь запасено и еды и вина. Помните же, что вы не должны поднимать руку на пасущиеся здесь стада. Ими владеет светлый Гелиос, который всё видит, всё слышит и всё знает.

День проходил за днем, и каждое новое утро не приносило путникам отрады. То же бушующее море, то же суровое небо. Низко неслись облака, выл Нот; изредка лишь он уступал место Эвру, восточному ветру. Но Эвр был так же враждебен мореходам.

Понемногу запасы итакийцев истощились. Напрасно скитальцы выворачивали и выбивали мехи, где хранилась их пища: они не могли собрать и горсточки муки.

Путники бродили по острову с копьями и луками. В лугах они стреляли быстроногих зайцев, среди утесов выслеживали диких коз. Иногда им удавалось поднять из зарослей тростника свирепого вепря. В рощах они расставляли силки и ловили длиннокрылых дроздов и лесных голубей. Понемногу дичь стала исчезать; тогда итакийцы принялись удить рыбу.

— Какой позор! — вздыхали они. — Если бы наши боевые друзья знали, что воины Итаки питаются рыбой, как последние жалкие бродяги!

Но воины помнили свою клятву и старались даже не смотреть на тучных, криворогих быков. Животные уже привыкли к пришельцам. Они лениво щипали траву возле самой стоянки итакийцев. Их протяжное мычание оглашало окрестные луга.

Наконец настал день, когда воинам не удалось добыть ничего — ни одного жирного дрозда, ни одной рыбы из светловодного потока… А море попрежнему бушевало, и ветер дул не ослабевая. Одиссея томила тревога. Он был уверен, что это бог Посейдон не дает им покинуть Тринакрию. Озлобленный бог хочет заставить голодных итакийцев совершить преступление.

Герой вооружился и сам отправился на охоту. В поисках дичи он отошел далеко от стоянки и попал на поляну среди обширной дубовой рощи. Здесь было совсем тихо: кряжистые дубы и гряда прибрежных утесов защищали поляну от бури. Тихое убежище манило усталого Одиссея. Он прилег на свежую траву и крепко заснул.

Между тем безрассудный Эврилох воспользовался долгим отсутствием вождя. Он подозвал своих удрученных товарищей и сказал им:

— Друзья, какая бы гибель ни грозила нам, голодная смерть страшнее всего. Выберем несколько быков, заколем их и принесем их бедра и утробы в жертву бессмертным богам, владыкам Олимпа. А Гелиосу, богу, проходящему по небу, пообещаем построить в Итаке богатый храм. Так мы искупим нарушенную клятву.

Голодные итакийцы одобрили слова Эврилоха. Несколько человек отправились ловить быков. Оставшиеся воины нарвали дубовых листьев, чтобы заменить ими ячмень, которым осыпали жертву. С ближнего ключа принесли кувшин ключевой воды, так как вина для возлияний богам тоже не было.

Поспешно шел отдохнувший Одиссей на взморье. Он уже подходил к кораблю, когда ветер донес до него запах жареного мяса. Герой содрогнулся и обратился к богам с горьким упреком:

— Зевс, владыка, и вы, олимпийские боги! На беду вы коварно низвели на меня сон. Не вините меня, если мои спутники осмелились оскорбить лучезарного Гелиоса!

Одиссей вышел к морю. Его товарищи сидели вокруг костров и жарили на вертелах мясо, Поодаль на песке лежали окровавленные шкуры и кривые рога убитых быков.

Одиссей напустился на малодушных с упреками и бранью, но исправить зла уже было нельзя. Вдруг итакийцы с воплем вскочили: кожи, содранные с быков, поползли по песку, как живые. В тот же миг раздался жалобный и грозный рев: куски мяса на вертелах стали издавать протяжное мычание.

— Плохой знак! Нам грозит беда! — твердили испуганные путники.

Только Эврилох снял свой кусок с вертела и воскликнул:

— Пусть так, а я всё-таки буду есть это мясо! Если даже боги захотят утопить нас в море, лучше сразу захлебнуться в волнах, чем медленно умирать с голоду на диком острове!

Страшное мычание утихло. Ободрившиеся итакийцы поснимали мясо с вертелов и тоже принялись за еду. Одиссей отвернулся и ушел подальше от своих безрассудных товарищей. Герой говорил про себя:

— Эти несчастные обречены. Но пока еще есть надежда спастись, я не стану своей рукой готовить себе гибель!

На пределе обитаемого мира лежал остров Огигия, зеленый холм среди морских зыбей. К западу от Огигии струился только быстробегущий Океан, а за ним в безысходной мгле скрывалось царство Аида.

Огигия была цветущим приветливым островом. На пышной зелени лугов, из-под нежных, широких листьев тысячами выглядывали глазки темных фиалок, блестели яркие листья сельдерея. По лугам пролегала широкая дорога; здесь бросали отрадную тень серебристые тополя, темнела жесткая зелень кипарисов. По влажным низинам, вдоль извилин ручьев качались и шелестели заросли черной ольхи.

Юный Гермес, посланник богов, шел по дороге через остров. Крылатые сандалии бога не оставляли следов на теплой пыли. Широкополая дорожная шляпа защищала его глаза от солнца.

Что могло привести Гермеса на этот уединенный остров? Мимо Огигии проходил путь в страну владыки Аида, и посланник богов обычно отводил по нему души умерших людей. Не раз Гермес пролетал здесь с золотым жезлом в руках, а души с визгом неслись за ним в неровном полете, как стая летучих мышей, и брызги волн одевали их своим туманом.

Но на этот раз Гермес не провожал души к Аиду. Он прибыл на остров из-за живого человека, злополучного морехода, заброшенного сюда морем.

В глубине густой рощи скрывалось жилище повелительницы острова Огигии, прелестной нимфы Калипсо. Под нависшими сводами скалы приютился невысокий грот. Вход в него скрывали ветви вьющегося винограда. Возле грота, в прохладной тени тополей весело и звонко плескался ручей. Прозрачный дымок струился из расщелины над гротом; приятно пахло горящим кедром. В гроте певица задумчиво пела тихую песню. Гермес раздвинул ветви винограда и вошел в пещеру. Там, у ярко пылавшего очага, возвышался ткацкий станок, и прекрасная нимфа ходила вдоль него, работая золотым челноком.

Увидев пришельца, она прервала свое занятие и приветливо пошла навстречу гостю.

— Гермес, мой милый гость, — ласково сказала Калипсо, — зачем ты прибыл на мой остров, отдаленнейший от Олимпа? Сюда, на Огигию, попадают разве только души умерших — перед тем как переплыть мировой Океан — да еще иногда шумный Эвр выбросит на берег несчастного моряка, потерпевшего кораблекрушение… Но не буду расспрашивать тебя. Не следует задавать вопросов путнику, пока он устал и голоден. Подкрепись сначала пищей, а тогда расскажи, что привело тебя ко мне, и я исполню всё, что окажется в моей власти.

Калипсо предложила гостю ароматную амброзию и сладчайший нектар — пищу обитателей Олимпа, неизвестную людям. Гермес охотно принял угощение. Когда широкая чаша с амброзией и золотой кубок опустели, Гермес льстиво и осторожно начал свою речь.

— Ты спрашиваешь, Калипсо, прекраснейшая из бессмертных, зачем я здесь? — говорил он. — Я послан сюда Зевсом; кто же из богов захочет по своей воле измерить пустыню бесплодного моря, где нет жилищ человека и некому даже принести нам гекатомбу? Зевсу известно, что ты держишь у себя царя Итаки Одиссея. Семь лет прошло уже с тех пор, как волны забросили на твой остров злополучного скитальца. Кронион повелевает тебе немедля отпустить Одиссея: он не должен умереть вдали от родины.

Прекрасная Калипсо в волнении воскликнула:

— Что же тут плохого, если я дала приют этому смертному? Без меня он бы неизбежно погиб. Он носился по волнам бурного моря. Лишь обломок корабельной мачты поддерживал его. Я спасла славного героя. Я хотела оставить его у себя и дать ему бессмертие. Но боги завистливы и безжалостны! Они недовольны, когда богини оказывают внимание смертному.

Глаза Калипсо наполнились слезами, с грустью она продолжала:

— Что ж! Я простая нимфа и не могу равняться с олимпийцами ни разумом, ни властью. Я отпущу своего гостя, если только он захочет снова довериться коварному морю.

Гермес дружелюбно расстался с повелительницей Огигии. Нимфа отправилась искать своего злополучного гостя. Она увидела его издали. Он сидел на прибрежном камне, подперев руками голову, и в глубокой тоске смотрел на пустынное море. Волны, набегая, заливали его ноги, лучи солнца обжигали непокрытую голову. Но Одиссей не двигался с места; он тяжело вздыхал, а из глаз его медленно скатывались слезы.

Калипсо подошла к многострадальному скитальцу и положила руку на его плечо.

— Перестань сокрушать свое сердце, Одиссей, — сказала она. — Ты скоро вернешься на родину.

Одиссей повернул к ней свое мокрое от слез лицо и ответил:

— Ты смеешься надо мной, Калипсо. У меня нет ни корабля, ни мореходов. Как же я могу миновать просторы бесплодносоленого моря?

— Я не могу дать тебе корабля и мореходов, — отвечала Калипсо, — но ты можешь построить себе большой плот и поднять на нем парус. Я снабжу тебя пищей и пошлю попутный ветер. Он благополучно домчит твой плот до милой отчизны.

Одиссей воскликнул, отстраняясь от прекрасной нимфы:

— Ты задумала что-то недоброе, богиня! Разве можно переплыть на плоту бездонное, бурное море? Не всякий корабль проходит его безопасно. Нет, я не стану строить плот, пока ты не поклянешься мне, что не собираешься меня погубить!

Калипсо ответила с печальной улыбкой:

— Правду сказать, ты уж чересчур осторожен. Хорошо, клянусь тебе плодоносной землей и лучезарным небом, клянусь подземной водой Стикса, я не намереваюсь погубить тебя. Поверь, что в груди у меня бьется не железное, а горячее и нежное сердце.

Калипсо грустно вздохнула и продолжала:

— Если бы ты знал, какие беды ждут тебя, прежде чем ты вернешься в свой дом! Останься лучше здесь, у меня. О безрассудный! Согласись, наконец, вкусить амброзию, пищу бессмертных! Ты тоже станешь бессмертным и будешь вечно счастлив.

Не в первый раз Калипсо предлагала бессмертие своему гостю, но Одиссей всегда отказывался от драгоценного дара. Видя, что герой молча качает головой, нимфа рассердилась.

— Я знаю, отчего ты не хочешь остаться здесь, жестокий! — гневно воскликнула она. — Ты думаешь только о своей покинутой жене и жаждешь вернуться в Итаку! Но полагаю, я нисколько не хуже твоей Пенелопы, как она ни прекрасна!

— Выслушай меня без гнева, светлая нимфа! — отвечал Одиссей. — Я знаю, что Пенелопа ни в чем не может равняться с тобой, вечно юной, бессмертной богиней. И всё же я сокрушаюсь и печалюсь о своей семье и мечтаю только дожить до сладостного дня возвращенья. Тебя удивляет, что я ни разу не захотел вкусить пищи богов? Бессмертные боги не могут понять, что для человека нет ничего дороже, чем милая отчизна, родной дом и близкие люди. Зачем мне бессмертие, если я никогда не увижу дорогих сердцу? Чтобы вернуться к ним, я готов на любые опасности и невзгоды. А если даже боги судили мне погибнуть в бездне моря — что ж! Смерть не раз угрожала мне и в битвах, и на море. Я сумею встретить гибель не дрогнув.

Через несколько дней тяжелый плот уже покачивался в маленькой бухте неподалеку от грота Калипсо. Одиссей соорудил плот из двадцати толстых сосновых бревен. Калипсо подарила ему необходимые инструменты. Одиссей, искусный мореплаватель, пробуравил бревна и скрепил их болтами. Он обшил досками палубу и поставил посредине плота крепкую мачту с поперечной реей, сделал руль и высокие борта. Он устроил парус и прикрепил веревки, чтобы свивать и развивать его. Мощными рычагами он сдвинул плот в море. Заботливая нимфа принесла на плот три меха: один был наполнен вином, другой — свежей водой, а третий — мукой, пищей мореходов.

Припасы Калипсо уложила на плоту, а сама стала у прибрежных камней. Из глаз ее катились тихие слезы. С горем смотрела она на своего смертного друга. А он радостно готовился в свой опасный путь.

Одиссей ласково простился с Калипсо и бодро встал у руля.

Герой развил упругий парус, и попутный ветер, посланный Калипсо, понес его судно на восток.

На восемнадцатый день плавания, к вечеру Одиссей, наконец, завидел землю. Как черный щит, она лежала на туманном море и была покрыта темными лесами и горами. Одиссей, радуясь, направил свое судно к берегу. В это время колебатель земли Посейдон, бог вечношумящего моря, возвращался из дальнего края эфиопов на своей медной колеснице. Он пересекал горы в стране солимов и сверху увидел в море Одиссея на плоту. Посейдон осадил своих белогривых коней, так что медная ось колесницы пронзительно заскрипела. В гневе бог тряхнул лазурными кудрями и воскликнул:

— Как, неужели боги воспользовались моим отсутствием и сговорились помочь моему ненавистному оскорбителю? Я вижу, он уже почти достиг блаженной земли феаков.[46] Там должен настать конец его бедствиям — так давно уже решили боги. Ну, я не стану спорить со всем Олимпом. Но я еще успею насытить тебя горем, Одиссей!

Свирепый бог ринулся с вершины горного хребта навстречу Одиссею. Он погнал перед собой тяжелые тучи, взрыл воды своим длинным, медным трезубцем и поднял страшную бурю. Со всех четырех сторон налетели яростные ветры. Они сшиблись над морем, поднимая ревущие воды. Померкло солнце, и с грозного неба сошла непроглядная ночь.

Обеими руками обхватил Одиссей руль, налег на него грудью и напряг все силы, чтобы не дать волнам перевернуть плот. В отчаянии он говорил себе:

— Горе мне! Пришла моя погибель. О, лучше бы мне было со славой пасть под стенами Трои, чем встретить безвестную смерть в пустынном море!..

Огромная волна обрушилась на плот, сломала мачту и унесла ее прочь вместе с развившимся парусом. Разгулявшиеся ветры свободно играли беспомощным судном: Борей и Нот кружили его в вихре летучей пены; с шумом налетел Эвр и перебрасывал плот Зефиру. Несчастный мореход цеплялся за борта, еле удерживаясь на плоту.

Вдруг Одиссей увидел перед собой белокрылую морскую птицу. Она вылетела из мрака, села на край плота и заговорила приветливо и звонко:

— Бедный Одиссей! За что Посейдон так ужасно преследует тебя? Но он не посмеет погубить тебя, как бы ему этого ни хотелось. Вот тебе мой совет: сбрось с себя платье, — оно тебе только мешает, — оставь свой плот и плыви прямо к земле; там тебя ждет спасенье.

Одиссей слушал ее с удивлением и страхом.

— Как я смогу вплавь достигнуть земли в такую бурю? — воскликнул он. — Кто ты, что даешь мне опасный совет? Не хочешь ли ты вернее погубить меня?

Но сквозь шум бури он услышал снова кроткий голос чудесной птицы:

— Я Левкотея; некогда я была девой, но потом получила бессмертие от богов светлого Олимпа. Здесь, в море, я повелеваю белыми гребнями волн. Я помогу тебе. Возьми мое покрывало, окутай им грудь, и ты не утонешь в морских волнах. Но когда ты доплывешь до берега и почувствуешь под ногами землю, сними покрывало и брось его в море.

Левкотея подала Одиссею кусок тонкой белой ткани, взлетела над волнами и скрылась во мраке.

Одиссей держал в руках покрывало и размышлял: последовать ли совету Левкотеи или подождать еще, пока цел его плот? Но в этот миг сам Посейдон поднял из бездны гороподобную волну и обрушил ее на плот. Точно связка соломы, рассыпались тяжелые бревна. Одиссей успел ухватиться за одно из них. Он сбросил с себя мокрое платье, повязал на грудь чудесное покрывало Левкотеи и, оставив бревно, отважно кинулся в волны.

Могучий колебатель земли Посейдон увидел своего недруга среди бушующих волн. Бог тряхнул лазурнокудрявой головой и насмешливо сказал:

— Плавай теперь на свободе по морю, пока не достигнешь берега, как этого хочет Зевс! Будет с тебя! Думаю, ты не останешься мной недоволен.

Острым трезубцем Посейдон ударил коней. С диким фырканьем кони взвились и помчали колесницу бога. Их легкие копыта едва касались пенистых гребней волн. В волнах весело кувыркались и плясали скользкие дельфины: они приветствовали своего владыку.

С высоты Олимпа Афина Паллада увидела удаляющуюся упряжку Посейдона. Богиня знала, что неукротимый владыка моря больше не станет преследовать Одиссея, ее любимца. Могучая дочь Зевса шагнула с вершины горы вниз, в море. Она усмирила разгулявшиеся ветры и запретила дуть всем им, кроме пронзительного Борея. Борей должен был пригнать Одиссея к земле феаков.

Два дня и две ночи шумящее море носило многострадального героя. На третий, едва из тумана поднялась розовоперстая Эос, буря улеглась и просветлело море. Пологие волны качали Одиссея. С гребня высокой волны он бросил вперед быстрый взгляд и увидел невдалеке веселый берег и зеленые деревья. Герой собрал все силы и направился к земле. Долго плыл он вдоль острых рифов; там бурно кипела вода и мешала пловцу приблизиться к спасительному берегу. Внезапно он увидел перед собой устье светловодной реки. Радость оживила его, и он обратился к богу реки, прося о помощи и приюте.

Тотчас успокоились волны, настала тишина, только воды реки стремились в море с легким журчаньем. Одиссей напряг последние силы и немного проплыл против течения. Руки его встретили землю, он встал, шатаясь, по колени в воде. Первым делом спасенный снял с груди покрывало и бросил его в воду. Течение подхватило намокшую ткань и понесло ее в море, где кудрявились белые барашки кроткой Левкотеи. Одиссей вышел на берег, упал на колени и со слезами поцеловал землю. Поднявшись, он побрел по берегу. Он искал место, где можно было бы отдохнуть без всякой помехи. За рекой на пригорке серебрилась листва масличных деревьев. Одиссей добрался до рощи. Он выбрал две широковетвистые маслины; их ветви тесно переплетались между собой; ни лучи солнца, ни дождь не проникли бы сквозь густолиственный покров. Под маслинами лежали груды опавших листьев. Одиссей сгреб их в большую кучу, зарылся с головой в мягкие листья и крепко заснул.

Под защитой густолиственных деревьев Одиссей проспал весь день и всю ночь. Он еще не проснулся и наутро, когда к устью реки приблизилась толпа девушек в белых одеждах. Они следовали за двухколесной повозкой с парой серых мулов в упряжке. Мулами правила высокая девушка в ярко расшитом покрывале — пеплосе, с золотой повязкой на голове. Ее сильные руки были умелы в работе, так же как ловки в игре и прилежны в рукоделье. Глаза ее смотрели смело и открыто, лицо горело нежным румянцем. Это была Навзикая, дочь феакийского царя, а девушки — рабыни царского дома.

Навзикая остановила мулов и легко соскочила на землю. Девушки сняли с повозки большой короб с бельем; здесь были белые хитоны и пеплосы, расшитые покрывала, красные плащи. Навзикая и ее спутницы должны были выстирать все эти одежды: в доме Алкиноя стирка лежала на попечении молодой царевны.

Возле реки, в чистом прибрежном песке были устроены обширные водоемы с проточной водой. Сюда Навзикая и ее спутницы погрузили все платья и принялись мять и топтать их ногами, пока песок не очистил с ткани всю грязь.

Вскоре всё побережье запестрело сверкающей белизной и пурпуром разостланных одежд. Пока жаркие лучи Гелиоса довершали их работу, девушки затеяли оживленную беготню по берегу. Для них это был веселый день, полный необычных развлечений. С криком и смехом они плескались в реке, затем старательно наливали друг другу в ладони душистый елей из медного кувшина и натирали плечи и руки, пока кувшин не опустел. Из повозки достали большие корзины с едой и весело расположились обедать — прямо на мягкой траве.

После обеда Навзикая предложила своим спутницам поиграть в мяч. Эта игра скорее напоминала пляску: девушки напевали, притоптывали в такт ногами и перекидывали разноцветный мяч из рук в руки.

К играющим незримо подошла сама Афина Паллада. Она любовалась проворством девушек. Среди них Навзикая была самой ловкой и быстрой. Но девичьи игры ненадолго отвлекли мудрую дочь Зевса. В роще, среди опавших листьев всё еще спал Одиссей, и Навзикая должна была помочь злополучному любимцу Афины.

Навзикая бросила мяч подругам. Афина незримо перехватила его и откинула в сторону. Мяч упал в море и заколыхался на волнах. Девушки громко закричали и крик их разбудил Одиссея.

Одиссей выбрался из кучи листьев и подошел к опушке рощи. Он увидел на побережье толпу девушек в белых одеждах, с блестящими пряжками у плеч, услышал звонкие девичьи голоса. Остерегаться было нечего. Одиссей вышел на побережье.

При виде незнакомца спутницы Навзикаи с криком разбежались по берегу. Одиссей больше походил на морское чудище, чем на человека, — грязный, с всклокоченной бородой и волосами, покрытый только засохшей морской тиной и листьями. Но отважная Навзикая осталась на месте: не впервые буря выбрасывала на берег Схерии несчастных мореплавателей. Царевна смотрела на чужеземца с состраданием и без боязни. Одиссей обратился к ней со словами, полными почтительного восхищения: он был мастер на искусные речи.

— Умоляю тебя, помоги мне, богиня или смертная — не знаю, — сказал он. — Если ты богиня, то ты можешь быть только Артемидой по красоте лица и высокому стану. Если же ты смертная — о, как должны быть счастливы твои отец и мать, имея такую дочь! Мне не приходилось встречать равных тебе. Однажды я видел в Делосе, возле алтаря Аполлона, стройную пальму с венцом блестящих листьев. Ты прекрасна и стройна, как эта пальма. Я не смею приблизиться к тебе с мольбой. Я знаю, что мой вид страшен, и боюсь испугать тебя. Двадцать дней я скитался по морю, был игралищем бури, и только вчера волны выбросили меня на ваш берег. Сжалься надо мной, прекрасная дева, помоги мне! Пусть бессмертные боги исполнят все твои желанья, дадут тебе супруга по сердцу, счастье и изобилье в доме!

Навзикая выслушала речь хитроумного чужеземца и благосклонно ответила:

— Странник, я вижу, что ты не простой скиталец. Ты разумен и благороден, а вид твой меня не пугает: Зевс посылает нам испытания по своей воле. В нашей стране все охотно помогут потерпевшему беды страннику. Ты находишься в Схерии, стране феаков. Царем своим феаки признают Алкиноя, внука Посейдона. Я дочь Алкиноя. Я укажу тебе, как пройти в дом моего отца.

Пока они разговаривали, спутницы Навзикаи робко подошли к ней. Навзикая встретила их с упреком:

— Куда вы разбежались? Не бойтесь незнакомца. Вы знаете, что никто не может сделать зла нам, феакам: мы Посейдонова рода, и нас любят бессмертные боги. Странников же нам посылает сам Зевс, и мы должны помогать им. Принесите скорее чужеземцу мягкий хитон. Пусть он смоет с себя грязь и оденется.

Пока Одиссей купался в реке, девушки быстро приготовились к обратной поездке: собрали высохшие платья, запрягли мулов. Одиссей подошел к ним, чисто вымытый и одетый. Он совсем преобразился, и девушки с изумленьем смотрели на него. Навзикая потихоньку сказала подругам:

— Я и прежде думала, что он не простой человек, а теперь я уверена, что это славнейший из смертных. О! Подобного мужества я еще не видела!

По приказанию царевны, Одиссею принесли мяса, мягкого хлеба, налили в кубок золотистого вина. Одиссей съел всё с жадностью: давно он не имел ни еды, ни питья. Навзикая стала в повозку, взяла вожжи и бич и сказала пришельцу:

— Следуй за нами издали, странник. Я не хочу, чтобы люди видели меня с незнакомым человеком и злословили исподтишка. Ты дойдешь с нами до священной рощи у городских ворот. Там, среди черных тополей, скрыт алтарь Афины Паллады. Обожди в роще столько времени, чтобы дать нам добраться до дома. Тогда встань и войди в город; любой ребенок укажет тебе дом Алкиноя. Мой отец и мать моя, благородная Арета, окажут тебе приют и помогут вернуться на родину.

Навзикая ударила своих мулов блестящим, плетеным из воловьих жил бичом. Мулы побежали, служанки и Одиссей последовали за повозкой. Когда они поровнялись с рощей Паллады, Одиссей отошел от девушек и остался ждать в глубине темнолиственной рощи.

Огненный Гелиос уже спускался к морским волнам, когда герой, наконец, направился к городу. У самых ворот он встретил молодую феакиянку. Ее лоб и щеки были покрыты тонким головным покрывалом, на плече она несла медный кувшин с водой. Это была сама Афина Паллада, но герой не мог узнать могучую богиню в облике скромной горожанки.

— Дочь моя, — спросил Одиссей, — не укажешь ли ты мне дом царя Алкиноя? Судьба привела меня издалека, и я никого не знаю здесь.

Феакиянка отвечала:

— Я охотно укажу тебе царское жилище, странник. Дом моего отца находится по соседству. Следуй за мной и не останавливайся, чтобы расспрашивать встречных: не все феаки бывают приветливы к чужеземцам.

Одиссей послушно шел за своей проводницей, хотя многое в ней казалось ему удивительным. Очень уж легко молодая женщина несла тяжелый кувшин; она проворно обходила встречных, и никто из них не замечал ни ее, ни Одиссея, словно темное облако скрывало их от взоров феаков. Но по пути он увидел столько удивительного, что перестал думать о странной феакиянке. Он еще не знал, в какую чудесную страну он попал.

Сначала они приблизились к гавани. Длинным, узким заливом она вдавалась глубоко в город. Вдоль берега, на песке, вытянулась бесконечная цепь чернобоких кораблей. Они стояли бок о бок; их поднятые черные носы все как один смотрели на залив. Над каждым кораблем высилась на столбах особая крыша; она защищала судно от дождя и от солнца. Здесь берегли корабль и ухаживали за ним, как воин ухаживает за конями своей боевой колесницы.

Вскоре путники поровнялись с обширной городской площадью. На площадь выходили длинные каменные здания и высокие ограды из нетесанных камней. Перед входом в каждое здание был выстроен красивый портик. Состоял он из двух рядов деревянных колонн и крыши над ними. Спутница Одиссея замедлила шаг и сказала:

— В зданиях на площади хранятся снасти всех наших кораблей. Там же феаки делают гладкие корабельные весла. Мы, феаки, не воинственный народ. Нам не нужно ни луков, ни стрел, ни иного оружия. Боги не позволят врагам напасть на нас. Главная наша забота — это быстроходные корабли, крепкие весла, высокие мачты. В мореходном искусстве с нами не сравнится никто.

По дороге к дому Алкиноя спутница посоветовала Одиссею просить о помощи не самого Алкиноя, а жену его, царицу Арету. Слово уважаемой всеми Ареты много значило у феаков. Путники приблизились к воротам большого дома.

— Вот мы и пришли, — сказала феакиянка, — здесь я покину тебя. Дальше ты и сам найдешь дорогу.

С смущенным сердцем стоял Одиссей у закрытой двери царского дома. С первых же шагов его встретила небывалая пышность и богатство. На высоком медном пороге дома были утверждены серебряные притолоки, дверь была покрыта золотом. Перед дверью справа и слева стояли две собаки. Сперва они показались Одиссею живыми, но потом он убедился, что собаки искусно сделаны — одна из золота, другая из серебра.

В глубине двора помещались службы; оттуда слышен был непрестанный грохот ручных мельниц и шум ткацких станков. На одних мельницах трудилось не меньше пятидесяти рабынь. Мимо Одиссея то и дело пробегали слуги и рабыни, но, как и прежде, никто не видел чужеземца. По воле Афины темное облако скрывало его.

За внутренней оградой двора Одиссей увидел тщательно возделанный фруктовый сад. Правильными рядами там стояли раскидистые яблони, груши и невысокие гранатовые деревья с багровыми плодами. Рощей цвели смоковницы и маслины. Всегда — в зимний холод, в летнюю жару — там веял теплый зефир. Чудесный сад приносил плоды в течение круглого года. В конце сада был разбит огород. Не сосчитать, сколько там было рыхлых гряд с овощами и пахучей зеленью!

Долго стоял Одиссей в изумлении, пока в саду совсем не стемнело. Тогда странник вернулся к дому. Он толкнул золотую дверь и вошел в сени. К стене был прикреплен горящий факел; он озарял медную облицовку стен и карниз из темноголубого сплава. Отсюда был виден весь просторный мегарон[47] царского дома. Там шел веселый пир. На столах сверкала золотая утварь; в руках гостей светились полупрозрачные кубки из мягкого камня в золотой оправе. Среди пирующих на главном месте восседал старец в золотом венце, сам царь Алкиной; его пурпурная мантия была заткана золотыми узорами.

У отдельного стола глашатай разливал по кубкам вино. Он черпал багровое вино из большого серебряного кратера. Снаружи кратера, по его краю лежала драгоценная гирлянда искуснейшей чеканки: широкие серебряные листья перевивались с золотыми гроздьями винограда. Одиссей отвел глаза от кратера и осмотрелся. Вся палата была озарена мягким светом: чудесно изваянные золотые фигуры стройных юношей держали светильники в высоко поднятых руках. Отблески света играли по стенам и по медному фризу[48] наверху. Там виднелись вереницы рыб и морских коньков; в дрожащем свете казалось, что они шевелятся и плещутся, как живые.

В глубине палаты, у самого очага, Одиссей увидел группу женщин. Они не участвовали в пире, а сидели вокруг хозяйки и занимались рукоделием. В пышно вышитой одежде, с величественным видом сидела сама царица Арета и пряла шерсть. Веретено в ее руках кружилось, жужжало и тянуло за собой тончайшую нить: Арета была искусной рукодельницей.

Одиссей прошел через всю палату по пестрому, мозаичному полу, — такого пола он никогда не видел! — и склонился у ног Ареты. В тот же миг исчезло темное облако, скрывавшее его.

Говор и смех в палате утихли. В наставшей тишине явственно прозвучал голос чужеземца:

— О царица Арета, подобная бессмертной богине! Я заброшен к вам свирепой бурей. Умоляю тебя, припав к твоим коленям, молю и царя, и всех его гостей — помогите мне вернуться в землю отцов, к моим близким. Много лет я разлучен с ними!

Скиталец встал и тихими шагами отошел к очагу. В глубокой печали сел он на камень очага и опустил голову на руки.

Первым опомнился от изумления Алкиной. Он поспешно подошел к чужеземцу, взял его за руку и поднял с камня.

— Лаодам, милый сын, — сказал Алкиной самому юному из пирующих, — уступи свое место гостю! Нельзя допустить, чтобы молящий приюта странник остался сидеть на пепле очага. Странников посылает нам Зевс и велит оказывать им почести и гостеприимство.

Тотчас рабыни подали Одиссею воду умыть руки и принесли вдоволь пищи и хлеба, а глашатай наполнил для него кубок вином. Алкиной терпеливо ждал, когда странник насытится. Потом обратился к своим гостям и предложил снарядить для чужеземца корабль.

Феакам нередко приходилось перевозить странников на их родину. Но на этот раз Алкиной подозревал что-то необычное в судьбе чужеземца.

— Пусть под нашей надежной защитой странник вернется на свою желанную родину, — сказал гостям Алкиной. — Если же под видом странника посетил нас кто-нибудь из бессмертных, то мы не можем проникнуть в его замыслы. До сих пор боги являлись феакам открыто и по-дружески садились пировать с нами; боги считают нас своими родичами, как племя циклопов или племя гигантов.

Одиссей ответил гостеприимному хозяину:

— Пусть не тревожат тебя такие мысли, царь Алкиной. Я ничем не похож на бессмертного бога. Я простой смертный, и из всех людей, гонимых судьбой, я самый злополучный. Я попал к вам после того, как претерпел великие напасти на море. Вы приняли и ободрили меня. Молю вас, как только встанет светлая Эос, немедля отправьте меня в желанный путь. О, если бы мне увидеть хоть дым, восходящий от родных берегов!

Феаки совершили последнее возлияние отходящих ко сну — в честь бога Гермеса — и один за другим покинули палату. Рабыни собрали посуду со столов и тоже вышли.

Алкиной дружелюбно подвел Одиссея к своей жене; Арета с удивлением взглянула на гостя: несомненно, хитон и мантию чужеземца соткала она сама, своими собственными искусными руками. Царица строго спросила:

— Отвечай мне, странник: ты сказал, что тебя забросила к нам буря. Но от кого ты получил это платье?

— О многочтимая царица, — отвечал Одиссей, — я ничего не собираюсь скрывать от тебя.

И многострадальный скиталец подробно рассказал, как он достиг берегов Схерии, как, измученный и разбитый, заснул в роще и девичьи голоса разбудили его, а Навзикая пожалела его, накормила, дала ему платье и велела идти в дом ее родителей.

Алкиной удивился, — почему Навзикая прямо не привела с собой странника?

— Не упрекай свою разумную дочь, Алкиной, — возразил Одиссей. — Она не хотела появляться в городе с неизвестным человеком. Да и я опасался рассердить тебя…

Алкиной благосклонно ответил:

— Нет, странник, я не раздражаюсь так легко. Но ты прав: следует всегда быть осмотрительным. О, если бы нашелся подобный тебе рассудительный и благородный супруг для Навзикаи! Пусть он даже будет бездомным пришельцем. Он поселится здесь, у нас, и я подарю ему дом и богатство.

Одиссей промолчал, и царь дружелюбно добавил:

— Но тебя я вовсе не хочу удерживать насильно: это неугодно Зевсу. Я устрою твой отъезд хоть завтра. Как далеко ни окажется твоя желанная земля, ты достигнешь ее в одни сутки. Знай, что кормчий не правит феакийским кораблем; на наших судах вовсе нет руля. Корабли сами понимают мысли своих корабельщиков и сами находят нужную землю.

— Тебе следует отдохнуть перед новым путем, — сказала Арета. — Ступай, наш гость, и пусть будет сладок твой отдых под нашим кровом.

* * *

Длинен показался Одиссею следующий день, проведенный среди гостеприимных феаков. В мыслях скиталец был уже на пути в отчизну. Палящий Гелиос слишком медленно проходил по небесному своду.

Но вот настал и вечер. В ярко освещенной палате у царя Алкиноя собрались феаки на пир, чтобы почтить отплывающего странника.

Веселый гомон наполнял палату. Алкиной усадил гостя возле себя. Их окружили двенадцать диннобородых старцев в пурпурных мантиях и золотых венцах: двенадцать царей, управляющих богатой Схерией; Алкиной был тринадцатым, главным. Поодаль от них поместились феакийские мужи в длинных, расшитых одеждах. Между ними сидели смуглые юноши в коротких хитонах, с мускулистыми руками и ногами. Это были лучшие гребцы Схерии; народ феакийский выбрал их, чтобы сопровождать чужеземного гостя. В стороне, у очага, попрежнему села царица Арета.

Слуга разносил дымящееся мясо на плоском серебряном блюде. Перед гостями сверкали золотой чеканкой большие, двуручные кубки с вином.

В дверях палаты показались двое запоздалых гостей. Один из них был царский глашатай Понтоной, а другой — величавый старик в длинном белом хитоне, с белой повязкой на голове. Он поднял кверху свои невидящие глаза; одной рукой он держался за плечо Понтоноя, а другой прижимал к себе изогнутую девятиструнную лиру.[49]

Это был великий певец Демодок. Боги лишили его сладчайшей радости — зрения, но он владел высоким даром песнопений, и за это почитали его феаки.

Глашатай усадил старца в мягкое кресло, лицом к пирующим. Он взял из рук старца лиру и повесил на гвоздь над самой головой певца. Рабыня придвинула стол и подала Демодоку блюдо с мясом и нарезанным луком, а Понтоной налил ему в кубок вина. Понтоной усердно служил певцу — помогал резать мясо, подал кубок с вином.

Певец быстро насытился. Молча сидел он, словно прислушиваясь к чему-то. Когда вокруг него зазвенели о столы пустые кубки, Демодок снял лиру с гвоздя и принял из рук Понтоноя костяной плектр.[50] Говор в палате смолк.

В то время у всех на устах были имена ахейских героев, и песни о Троянской войне слушали охотнее всего. Такую песню и запел Демодок.

Он пел о том, как еще в начале войны могучий Ахиллес и мудрый Одиссей поспорили на жертвенном пире. Каждый из них был прославленным героем; каждый считал себя первым среди ахейцев по славе и доблести и не хотел признать первенства за другими. Вождь Агамемнон радовался ссоре знаменитых ахейцев: соперники могли решить спор только новыми подвигами и победами…

С невольным волнением слушал Одиссей рассказ о своей далекой юности и о своих погибших друзьях. Он низко склонил голову, закрыл лицо краем пурпурной мантии и оставался неподвижен, пока Демодок не окончил песню. Тогда Одиссей отрезал от своей доли мяса лучший, жирный кусок, подозвал Понтоноя и вручил ему мясо.

— Отдай Демодоку эту почетную долю, Понтоной, — сказал Одиссей. — Даже и погруженный в печаль, я чту певца, вдохновленного богами.

Понтоной отнес Демодоку дар Одиссея. Слепой певец принял мясо и с достоинством поблагодарил чужеземца. Когда Одиссей увидел, что гости отставили пустые кубки и стали вытирать пальцы, он снова обратился к Демодоку:

— О Демодок, я ставлю тебя выше всех людей: тебя научили пению Муза[51] или сам Аполлон. Ты так рассказываешь о том, что было с ахейцами в Трое, словно сам был участником великой войны или слышал о ней от верных очевидцев. Спой нам о деревянном коне, который был построен Эпеем, и расскажи, как был разрушен священный Илион.

Демодок внимательно прислушивался к голосу Одиссея. Не слышал ли он когда-то этот голос? Певец взял в руки лиру; молча, задумчиво перебирал он струны и, наконец, запел.

Он начал с того, как данайцы притворно покинули свой разрушенный лагерь и отплыли от берегов Троады; как храбрейшие из них во главе с Одиссеем остались в утробе гигантского коня.

Затаив дыхание, гости слушали певца. Голос его усиливался, в нем звучали и скорбь и торжество. Певец рассказывал, как ночью данайцы вышли из коня и отворили ворота Илиона. Тысячи ахейцев ворвались в спящий город. Они перебили растерявшихся защитников Трои, подожгли дома, разрушили неприступные стены…

Одиссей опустил голову и молча слушал певца. Неудержимые слезы катились по его щекам, сладостная скорбь воспоминаний терзала сердце. Царь Алкиной внимательно взглянул на гостя, а затем возвысил голос и прервал певца:

— Пусть умолкнет твоя лира, божественный Демодок! Здесь не всех веселит твое пенье.

Он участливо спросил Одиссея:

— Скажи нам, милый гость, отчего песнь о битвах данайцев и троян повергает тебя в печаль? Может быть, под стенами Илиона ты утратил дорогого твоему сердцу друга или милого брата? Скажи нам, кто ты? Какие беды постигли тебя, что ты не можешь забыть о них даже на веселом пире?

С глубоким вздохом отвечал Одиссей приветливому хозяину:

— О благородный Алкиной! Нигде не встречал я такой страны, как ваша благодатная Схерия! Всюду в домах слышится сладкое пенье и музыка, радостный смех пирующих; столы обильно уставлены вкусной едой; виночерпии разносят в кубках пенистое вино. Здесь живут счастливые люди! Ты хочешь, чтобы среди общего веселья я рассказал о своих плачевных скитаньях и о том, какие несказанные бедствия послали мне боги? Но прежде всего я назову тебе свое имя: я хотел бы отныне считаться гостем в феакийской земле. Я — злополучный Одиссей, сын Лаэрта. О моих хитростях и подвигах повсюду рассказывают певцы, но кто из них расскажет о моих страданьях?

Одиссей умолк и на минуту закрыл глаза краем мантии. Феаки не сводили глаз с прославленного героя, Одиссей задумчиво продолжал:

— Я царствую на солнечной Итаке. Мне подвластны и другие острова — Зам, и Дулихий, и Закинф, богатый лесом. Среди них лежит объятая морем Итака. Ее почва камениста и неудобна для посева, но всем итакийцам мила их суровая земля. Я же не знаю страны прекраснее Итаки. Но боги не дают мне увидеть милую родину. Если ты велишь, царь, я расскажу всё о своем трудном странствии. Немало пришлось мне пережить с тех пор, как я отплыл от разрушенной Трои.

Седые феакийские старейшины забыли о наполненных кубках. Юные гребцы восторженно смотрели на знаменитого скитальца. Демодок повернул незрячие глаза к рассказчику и внимательно слушал; только пальцы его беззвучно прикасались к струнам лиры.

Одиссей вспоминал всё, что пережил во время своих странствий: и в страшной пещере циклопа, и на светлом острове Цирцеи… говорил о том, что видел в сумрачной стране киммериян, в преддверии царства Аида… рассказал и о пророчестве Тирезия Фивского. С волнением вспомнил он слова провидца: «Потеряешь всех спутников, вернешься в родную землю на чужом корабле, и дома ждет тебя горе…» Одиссей прервал рассказ и воскликнул:

— О богоравный Алкиной! Целой ночи будет мало, чтобы покончить повесть о моих странствиях. Отпустите меня, друзья, пора уже мне отправляться на корабль.

Но Арета обратилась к гостям:

— Что вы скажете, феаки? Я думаю, что не следует спешить отсылать в путь нашего знаменитого гостя. Его возвышенный ум и стройная речь пленили всех нас. Хотя он гость моего дома, но нам всем следует наделить его богатыми подарками. Он утратил всё, что имел, а мы, по воле богов, владеем большими богатствами.

Старейший из феаков, седобородый Эхеней, ответил царице:

— О божественная Арета, мы все согласны с твоими словами. Пусть царь Алкиной передаст Одиссею Лаэртиду наши подарки.

Алкиной тотчас ответил:

— Всё, что вы найдете возможным выделить в дар, я соберу и передам нашему гостю. А народ возместит нам расходы почетными дарами.[52] Ты же, странник, подожди до утра, чтобы мы успели собрать тебе подарки. Лучше тебе задержаться немного, но вернуться в землю отцов с полными руками: тебе будет больше почета от твоих сограждан. Теперь же окончи свою повесть. Впереди еще долгая ночь; ты успеешь всё рассказать. Что до меня, то я готов слушать тебя до появления светоносной Эос.

— Пусть будет по-твоему, царь Алкиной, — согласился Одиссей и продолжал свой рассказ.

Один за другим гасли выгоревшие светильники, в зале понемногу темнело. Была уже вторая доля ночи, но никто не думал о сне и отдыхе, пока многострадальный скиталец не кончил свою повесть. Тогда только поднялись гости. Они совершили последнее возлияние Гермесу и стали расходиться.

Одиссей подошел к слепому певцу.

— О Демодок, — сказал он, — я возношу благодарность бессмертным за то, что они позволили мне рассказать при тебе о своих странствиях. Ты знаешь всё, что произошло под стенами Трои. Теперь же ты будешь знать, какие жестокие испытания послали боги ахейцам на обратном пути из Трои…

— Не жалей о своих испытаниях, царь Одиссей, — возразил слепой певец. — Я знаю много песен о троянской войне. Их распевают повсюду певцы Ахайи и Эллады. Но твои рассказы пробудили мой дремлющий дух; бурной волной сошло на меня вдохновенье. Я пропою новые песни — о твоих странствиях, Одиссей, и певцы будут разглашать их везде, наравне с прославленными песнями об Илионе… И говорю тебе я, слепой Демодок, — пройдет много времени, сменятся бесчисленные поколения, но самые отдаленнейшие из наших потомков будут повторять эту повесть. И твое имя никогда не забудется, как не забудутся имена твоих товарищей и сподвижников, ваш смелый дух, ваше верное сердце, ваша преданность милой отчизне.

* * *

Береговой ветер надул четырехугольный парус и вынес корабль феаков из узкой гавани в открытое море. Солнце заходило. Корабль летел, рассекая пурпурные волны.

Одиссей лежал на носовом помосте, на толстом ковре, укрывшись мягкой, косматой мантией. Возле него стоял резной кипарисовый ящик с дарами гостеприимных феаков. Еще очертания Схерии не скрылись в туманной дали, как многострадальный скиталец крепко заснул, и его чудесный сон продолжался всё время пути. Он не услышал, как на следующий вечер корабль пристал к берегам желанной Итаки. Не почувствовал Одиссей, как феаки перенесли его на берег со всеми его сокровищами. Мореходы торопились в обратный путь; они не стали дожидаться, пока проснется Одиссей, а добудиться его не могли.

Феаки положили своего гостя на ковер под широковетвистой маслиной, у самого входа в глубокий грот. Этот грот был посвящен Наядам;[53] там дикие пчелы скрывали свой мед в каменных кувшинах; там высились каменные ткацкие станы прекрасных Наяд. Нимфы обитали в глубине грота; они должны были охранять знаменитого итакийца.

Окончились бедствия многострадального героя. Как долго стремилось его сердце к покинутой отчизне! Напрасно старалась удержать его на острове Огигии прекрасная нимфа Калипсо, обещая ему бессмертие; напрасно царь Алкиной предлагал ему богатую жизнь в счастливой Схерии. Его сердце стремилось только к своей суровой отчизне. И вот настал день, когда исполнились его желания.

Ранним утром Одиссей проснулся на берегу Итаки. Он не сразу понял, что с ним. Он лежал один, на мягком ковре, под сводом густых ветвей. Всё кругом тонуло в молочном, непроглядном тумане, и Одиссей не мог видеть отдаленной вершины горы Нерион, знакомого ему с детства грота Наяд. Только громада утеса неясно виднелась сквозь пелену тумана.

В волнении Одиссей встал и начал озираться вокруг. Всё показалось ему чужим: в тумане за утесами не было видно ни песчаного берега, ни блестящей глади воды; черные купы придорожных деревьев выступали из тумана, и казалось, что их тут целая роща. Тяжелая печаль овладела сердцем скитальца. Вероломные феаки покинули его, спящего, на чужом берегу. Родная страна снова была утрачена для него.

По дороге раздались шаги. Перед Одиссеем появился из тумана незнакомый юноша — с виду пастух овечьего стада. Кожаная шапочка покрывала его кудри, он кутался в грубый плащ, а в руке нес легкое копье. Одиссей поспешил навстречу пастуху.

— Друг, — обратился он к юноше, — я встречаю тебя первого здесь, на чужой земле. Умоляю тебя, скажи мне, где я нахожусь? Как называется эта земля — или, может быть, остров? Какой народ здесь обитает?

Пастух ответил с легкой улыбкой:

— Странно, что ты сам не знаешь, куда прибыл. Этот остров хорошо известен всем мореходам. Правда, он горист и суров; поля его невелики, но зато плодородны. Он богат лесом и светлыми источниками. Странник, конечно, и до твоих ушей доходила молва об Итаке?

Одиссей ничем не выдал своей радости. Молча раздумывал он: как бы похитрее расспросить незнакомого юношу.

Внезапно пастух отбросил копье, скинул с себя плащ, и перед Одиссеем предстала могучая Афина Паллада. Сияющие латы покрывали ее грудь; над шлемом простерся золотой дракон. Со смехом богиня воскликнула:

— Что же ты молчишь, Одиссей? Разве ты не узнал Афины Паллады, которая неизменно хранила тебя в напастях и подавала тебе мудрые советы?

Одиссей отвечал:

— Самый разумный смертный не узнает тебя, дочь Зевса: ты являешься в различных видах. Прежде ты бывала ко мне благосклонна. Но в то время, когда я странствовал, беззащитный, по бурному морю, я не заметил, чтобы ты вступила на мой корабль и помогла мне в несчастье. Правда, в плодоносной Схерии — я догадываюсь — ты проводила меня к дому Алкиноя.

— Я всегда охраняла тебя, — отвечала Паллада. — Но мне нельзя было помогать тебе явно: я не хотела заводить ссору с Посейдоном, братом моего отца Зевса. Только здесь, в Итаке, я смогла явиться перед тобой открыто.

Одиссей живо перебил ее:

— Умоляю тебя, скажи мне, правду ли ты говоришь, действительно ли я прибыл в родную землю?

— Чтобы ты поверил мне, — отвечала богиня, — я открою тебе Итаку. Смотри, мы стоим у пристани, посвященной морскому старцу Форку. Ты должен помнить эту широковетвистую маслину возле пристани. Здесь, среди утесов, ты можешь увидеть грот прекрасных Наяд. В былое время ты сам не раз приносил им жертвы. А вот и гора Нерион, покрытая густым лесом.

Афина Паллада протянула руку. Тотчас зашелестела листва маслины, порыв ветра заколебал пелену тумана. Туман разорвался и поплыл. Блеснула полоса воды; за песчаной отмелью открылся обрывистый, высокий берег; над ним зазеленели пастбища и лесистые склоны. Туман поднимался всё выше, и вот, закрывая полнеба, перед глазами Одиссея встала знакомая, величественная громада Нериона. В радости герой бросился на колени и стал целовать благодатную землю отчизны.

— Но ты еще не можешь открыто явиться домой, — продолжала Афина. — Я для того и пришла, чтобы предупредить тебя.

И Одиссей услышал печальные вести о своем доме. Уже три года там бесчинствовали чужие люди, обижали его жену и сына.

— Ты должен сдержать свой справедливый гнев, Одиссей, — сказала мудрая дочь громовержца. — Тебе следует тайно разузнать всё, что делается в доме. Тогда ты решишь, как справиться с обидчиками. Я помогу тебе. Но пусть никто в Итаке, даже Пенелопа, не знает, что ты возвратился. Можешь открыться одному Телемаку: твой сын — разумный и храбрый юноша. Сегодня Телемак возвращается из песчаного Пилоса: он отправился туда, чтобы собрать вести о тебе, Одиссей. По приезде он прежде всего зайдет к верному свинопасу Эвмекх..

Царский свинопас Эвмей жил в стороне от города, у ключа нимфы Аретузы.

— Иди сейчас туда, — добавила Афина. — И помни: хотя Эвмей и преданный друг твоей семьи, но и он не должен знать, кто ты.

— Как же это возможно? — возразил Одиссей. — Эвмей знает меня с детства. Хотя он и раб — его еще мальчиком купил мой отец Лаэрт у проезжих финикиян, — но он рос вместе со мной и с сестрой моей Ктименой как наш друг, товарищ наших игр. Он непременно узнает меня.

— Я изменю твой вид, — отвечала Афина. — В нищем бродяге никто не заподозрит вернувшегося царя.

Богиня прикоснулась рукой к плечу Одиссея, и вдруг упали с его головы темнозолотистые кудри, всё тело иссохло и сморщилось, помутнели блестящие глаза, — вместо могучего мужа перед Афиной стоял дрожащий, уродливый старик. Грязные лохмотья прикрывали его тело; с плеч свисала облезлая оленья шкура. Через плечо висела заплатанная котомка.

В темном гроте Наяд Одиссей укрыл свои сокровища и направился к вечнобьющему ключу Аретузы.

* * *

Одиссей издали увидел крепкий, высокий частокол и тростниковую крышу Эвмеева дома. Со двора доносился до путника визг и хрюканье поросят: они одни оставались в обширных закутах; всех свиней пастухи угнали с утра на дальние пастбища.

Одиссей уже подходил к дому, как из ворот выскочили с свирепым лаем большие, лохматые собаки. Они напали на пришельца. Помня, что он только слабый, нищий старик, Одиссей уронил свой посох и присел, заслоняясь руками от собак. Из ворот поспешно вышел человек в коротком хитоне из грубой шерстяной ткани и отогнал собак от нищего. Скиталец узнал Эвмея. Волосы царского свинопаса были коротко острижены, как у раба. Но его полное достоинства и ума лицо и свободная осанка невольно внушали уважение. Он привык полновластно распоряжаться доверенным ему хозяйством и давно перестал чувствовать себя рабом.

Эвмей приветливо пригласил нищего к себе в дом. Они вошли в прохладную комнату. Хозяин постлал оленью шкуру на кучу свежих веток и усадил пришельца. Гостеприимный свинопас заколол двух откормленных поросят, изжарил их на вертеле в пламени очага и подал гостю. В деревянные кубки он налил терпкого, простого вина и сел за стол напротив странника.

— Пусть наградят тебя боги за то, что ты так ласково принимаешь бедного нищего, — сказал Одиссей.

Эмвей только печально покачал головой.

— Я соблюдаю свой долг, старик, — сказал он. — Сам Зевс приводит к нам бездомных странников. Я жалею, что беден и не могу принять тебя как следует. О, если бы жив был мой хозяин! За мою беспорочную службу я имел бы и поле, и дом, и хорошую жену. Но хозяина моего давно уже нет. Двадцать лет прошло с тех пор, как он покинул свой дом и повел корабли к берегам дальней Троады…

— Скажи, друг, — спросил Одиссей, — кто был твой господин? Может быть, я встречал его или знаю о нем что-нибудь. Я давно уже скитаюсь и мог слышать о нем.

С грустью назвал свинопас пришельцу имя Одиссея Лаэртида, прославленного героя.

Одиссей попытался осторожно приоткрыть правду своему верному свинопасу. Конечно, он, нищий странник, слышал об Одиссее. Многострадальный герой находится сейчас в земле феспротов и собирается плыть в Итаку.

Но Эвмей не захотел даже слушать гостя. Слишком уж часто чужеземные бродяги являлись к печальной Пенелопе с нелепыми сказками об Одиссее, в надежде заработать вкусный обед и новую хламиду.

— Я больше ничему не верю, — сказал Эвмей. — Зачем на старости лет ты лжешь, странник?

— Если уж ты так упорно не желаешь слушать, — возразил Одиссей, — то я не расскажу ничего. Но клянусь тебе, что Одиссей скоро вернется к вам, а ты наградишь меня за верную весть только тогда, когда увидишь его на пороге твоего дома. Клянусь тебе владыкой Зевсом, клянусь твоей гостеприимной трапезой и священным очагом Одиссеева дома: прежде чем нынешний месяц сменится новым, Одиссей вступит в свой дом.

Внезапно за дверью послышались шаги. Одиссей удивился, что злые собаки Эвмея не рычат и не лают на пришельца. Наверно, гость был им хорошо знаком.

Дверь распахнулась; у порога стоял юноша, невысокого роста, с копьем в руках. Собаки ластились к нему, радостно визжа и виляя хвостами. Эвмей только что начал смешивать вино с водой. Он выронил чашу и бросился навстречу гостю. С горячностью стал он целовать голову юноши, его глаза, руки.

— Ты ли это, мое милое дитя, мой ненаглядный Телемак? — твердил он. — Войди ко мне, милый сын, дай поглядеть на тебя! Последнее время ты редко бывал у меня.

— Я вернулся сегодня, — ответил Телемак, — и прежде всего зашел к тебе, мой славный Эвмей. Скажи, что делается у меня в доме? Может быть, мать мою Пенелопу уже принудили выйти замуж, и она покинула нас?

Эвмей с живостью возразил:

— Нет, Телемак, твоя мать дома. С горькими слезами ждет она твоего возвращения: она боится за тебя, за твою жизнь. Наши злые обидчики замышляют новые козни, еще хуже прежних, мой сын. В особенности надо остерегаться их вожака Антиноя: он так же черен душой, как прекрасен лицом.

Эвмей взял копье из рук Телемака и помог ему расстегнуть ремень у блестящего шлема. Юноша вошел в дом. Старый нищий поспешно встал перед юным воином, но Телемак удержал его словами:

— Не беспокойся, странник, для меня здесь найдется местечко.

Эвмей навалил на пол груду зеленых ветвей и покрыл их овчиной. Телемак сел. Эвмей подал ему мяса и хлеба, налил вино в деревянные кубки. Все трое принялись за еду. Когда обед был окончен, Эвмей попросил Телемака оказать приют страннику в царском доме. Телемак печально ответил:

— Как же я могу пригласить к себе чужеземца? Буйные пришельцы, бесчинствующие в доме, могут обидеть моего гостя, а я бессилен защитить его… Слишком много их против меня одного.

— Если ты позволишь говорить мне открыто, мой прекрасный, — вмешался Одиссей, — то я признаюсь, — сердце мое жестоко негодует, когда я слышу, как оскорбляют тебя чужие люди. Хотел бы я знать: неужели народ благословенной Итаки ненавидит тебя? Или твои родили не хотят за тебя заступиться?

— Добрый отец чужеземец, — отвечал рассудительный Телемак, — я всё расскажу тебе, ничего не утаивая. Народ наш не враждует со мной, и родичей я не могу винить: отец мой ушел на войну с Илионом, когда я был еще младенцем, а братьев у меня нет, как не было братьев и у отца. Этим пользуются бесчестные люди. Они не какие-нибудь бродяги или разбойники. Нет, первые люди нашей страны, сыновья знатных семейств притесняют меня. Они принуждают мать мою Пенелопу к новому браку. Мать не хочет вступать в ненавистный брак, но и не может избавиться от своих женихов; а они каждый день пируют в нашем доме, ожидая ее решения. Скоро они совсем разграбят наше имущество и погубят меня самого. Впрочем, ты знаешь: всё, что должно случиться, находится еще на коленях у богов.[54]

Телемак обратился к Эвмею:

— Мой добрый Эвмей, сходи в город к Пенелопе, обрадуй ее вестью о том, что я благополучно вернулся.

Но смотри, чтобы никто не знал этого до моего прихода: женихи могут подстеречь меня, чтобы убить тайно.

Эвмей послушно поднялся, привязал к ногам крепкие сандалии и поспешил в город. Одиссей и Телемак остались одни.

Одиссей любовался своим прекрасным сыном и обдумывал, как бы открыться ему. Вдруг дверь распахнулась, словно от порыва ветра. Одиссей увидел, что в дверях, почти касаясь головою притолоки, стоит могучая Афина. Богиню увидели злые собаки.[55] С визгом, дрожа всем телом и поджимая хвосты, они кинулись прочь со двора. Только Телемак не видел ничего. Афина позвала героя; Одиссей тотчас последовал за ней во двор. Богиня тихо сказала ему:

— Теперь, Одиссей, ты можешь назвать себя Телемаку. Идите в город; скоро и я там буду и помогу вам рассчитаться с женихами.

Афина прикоснулась к Одиссею, и его рубище снова превратилось в тонкий, чистый хитон, спина его выпрямилась, морщины разгладились, золотые кудри покрыли голову, борода потемнела.

Телемак увидел входящего мужа и вскочил в изумленье и страхе. Он почтительно обратился к незнакомцу:

— Странник, ты являешься мне в ином виде: платье на тебе другое, и весь твой облик изменился. Наверно, ты один из бессмертных богов? Будь же к нам благосклонен, а мы принесем тебе великую гекатомбу.

Странник возразил:

— Я вовсе не бог. Я Одиссей, твой отец, вернувшийся после долгих скитаний.

Он протянул руки и хотел обнять сына, но осторожный юноша отступил от него.

— Нет, — возразил он, — я не верю, что ты мой отец Одиссей! Ты хочешь обмануть меня колдовством, чтобы после я плакал еще горестней. Только всемогущие олимпийцы могут по своей воле превращаться из убогого старика в цветущего мужа.

— Нет, Телемак, — ответил Одиссей, — это я, твой отец, и никакой другой Одиссей не придет к вам, кроме меня. Боги заставили меня претерпеть великие беды, и только через двадцать лет вернулся я в землю отцов. А превращение мое — дело копьеносной Афины. Она всегда помогала мне.

Тогда только Телемак обнял отца. От волнения они долго не могли произнести ни слова. Наконец Телемак спросил:

— Как же, отец, ты добрался до Итаки? Кто привез тебя сюда? Не пешком же ты пришел, это я и сам понимаю.

— Гости морей, веслолюбивые феаки, доставили меня сюда на своем корабле, — ответил Одиссей. — Они одарили меня золотом, медью, богатыми одеждами. Все мои богатства скрыты в гроте Наяд. Никто не должен знать, что я вернулся. Афина Паллада разрешила мне открыться только тебе, чтобы мы вместе могли наказать наших обидчиков. Перечисли мне их, и обдумаем, как нам справиться с ними.

Телемак с сомнением покачал головою.

— Я много слышал, отец, о твоих славных подвигах, — сказал он, — я знаю, какой ты мудрый советчик и могучий боец. Но то, о чем ты говоришь, кажется мне несбыточным. Мы не можем вдвоем бороться со всеми женихами.

И Телемак перечислил отцу их врагов. Это всё были сыновья знатных семейств, сильные бойцы, умелые копьеметатели. Пятьдесят два пришло с острова Дулихия, с ними шестеро слуг; с Закинфа — двадцать, с лесистого Зама — двадцать четыре. К ним присоединились еще двадцать итакийцев.

— Нам не одолеть их! — закончил Телемак. — Подумаем лучше, не можем ли мы привлечь на свою сторону каких-нибудь сильных союзников?

Одиссей улыбнулся.

— Мы уже имеем двух непобедимых союзников, — сказал он, — Зевса, который ненавидит неправду, и могучую Афину Палладу. Они не замедлят прийти к нам на помощь, когда я начну свой смертоносный расчет с женихами. Нужно ли нам искать еще кого-нибудь? Слушай, сын мой: завтра утром ты пойдешь в город. Прими участие в пире женихов. Я же приду туда позже, вместе с Эвмеем, под видом старого нищего. Если буйные женихи станут издеваться надо мной, ты молчи, не заступайся за меня. Будь терпелив и помни, что близок час их гибели. Я дам тебе знак, когда начинать бой. Еще раз повторяю: смотри, чтобы до тех пор никто не знал о моем возвращении — ни Лаэрт, мой отец, ни Эвмей, ни сама Пенелопа. Я боюсь, что они не сумеют сохранить тайну.

— Клянусь тебе, отец, вскричал Телемак, — я исполню всё. Ты найдешь во мне помощника, твердого сердцем.

* * *

В сопровождении Эвмея старый нищий подходил к городу. С любопытством и волнением осматривал скиталец знакомые места. Вот ольховая роща, где из-под скалы льется светлый ключ и падает в каменный водоем. На скале устроен алтарь, посвященный нимфам. Но за двадцать лет темные ольхи так разрослись, что скрыли алтарь и скалу от взоров прохожего. Вот городская стена, сложенная из нетесанного камня, и ворота, и кривые улочки родного города… Знакомая черепичная крыша виднеется из-за каменной ограды.

Похолодевшей рукой Одиссей схватил свинопаса за Руку.

— Друг, мы, конечно, пришли к царскому дому! — воскликнул он. — Нигде в городе нам не встречалась такая высокая стена, такие ворота; нигде не видел я такого длинного ряда покоев! Думаю, что в доме сейчас идет пир: я слышу запах жареного мяса и звон кифары,[56]неизменной спутницы веселого пира.

— Ты угадал, — ответил Эвмей, — мы пришли к Одиссееву дому. Я пойду один, а ты последуй за мной немного погодя. Я боюсь, как бы женихи не стали швырять в тебя костями и скамейками, если увидят, что ты пришел со мной.

Одиссей ответил, но Эвмей не мог понять скрытого смысла его слов:

— В жизни я получал немало ударов, и многим в меня швыряли; мне не привыкать терпеть. Но жадный голод гонит меня вперед.

Так, разговаривая, они вошли во двор. Здесь было всё так же, как и двадцать лет назад, когда Одиссей в последний раз прошел по звонким плитам обширного двора. В глубине — знакомый каменный мегарон; вокруг него пристройки — спальни, покои, кладовые; посреди двора — ступенчатый каменный алтарь Зевсу Хранителю.

Одиссей сделал несколько шагов и вдруг заметил на куче навоза старую, едва живую охотничью собаку. Она лежала, положив морду на вытянутые лапы; глаза ее были тусклы и неподвижны. Одиссей узнал ее: это был Аргус, его любимец. Герой сам выкормил его перед отплытием в Илион. Но и собака узнала своего хозяина. Она слабо завиляла хвостом и прижала уши. С жадной радостью следила она за движениями пришельца.

Одиссей украдкой отер слезу.

— Друг, — сказал он своему спутнику, — я вижу там, на куче навоза, собаку. Видно, что она прекрасной породы, хотя и очень стара. Охотились ли с нею хозяева или держали ее из праздной роскоши, как это делают знатные люди?

Эвмей со вздохом ответил:

— Это Аргус, охотничья собака самого Одиссея. Но ему не пришлось охотиться с нею. А сейчас до нее никому нет дела. Господин ее погиб на чужбине, и она умирает, брошенная без призора.

Собака сделала последнее усилие, чтобы подползти к ногам вернувшегося через двадцать лет хозяина, но голова ее упала, глаза остановились и жизнь отлетела от нее.

Эвмей прошел в мегарон, где пировали женихи. Одиссей немного помедлил и последовал за свинопасом. Он остановился у порога, опираясь на посох, и с волнением осмотрелся. Герой увидел знакомую, просторную палату, потемневшую от копоти. Два ряда деревянных колонн подпирали потолочные балки. На стенах тускло блестело развешанное оружие.

В палате было светло и шумно. Женихи сидели за столами вдоль колонн. В дрожащем свете факелов блистали их белоснежные хитоны, золотые повязки на кудрях, обнаженные, крепкие руки, умащенные душистым маслом. У каждого на плече пестрела вышитая перевязь меча. В стороне от женихов, за одним столом с Эвмеем сидел Телемак.

Юноши громко разговаривали и смеялись. То и дело требовали они вина у глашатая. Царский глашатай Медонт стоял посреди палаты, возле очага. Не поднимая глаз, с суровым лицом он разливал вино по кубкам. Он неохотно служил разорителям Одиссеева дома, но не смел отказаться, боясь жестокой расправы.

Никто не обратил внимания на вошедшего старика. Только Эвримах, сын Полиба, грубый и злоязычный итакиец, сдвинул свои черные брови и с досадой воскликнул:

— Еще один бродяга притащился к нам на пир! И так уж надоели эти обиратели столов!

Тут глашатай стал передавать пирующим новые кубки, полные ароматным вином. И буйные юноши продолжали беззаботно пировать. Могли ли они думать, что вместе с этим дряхлым нищим вошла к ним их черная гибель и встала на высоком пороге?

* * *

Эвмей подошел к страннику с жирным куском мяса и круглым хлебцем в руках.

— Это посылает тебе хозяин дома, благородный Телемак, — сказал он громко.

Старик положил посох, уселся на пороге и принялся за еду — с жадностью, как изголодавшийся нищий. Затем он вытер пальцы о свою грязную одежду, взял котомку и стал обходить пирующих. Женихи неохотно выслушивали надоедливого бродягу. Но страх перед Зевсом сдерживал их. Они знали, что гостелюбец Кронион запрещает прогонять нищего от стола. Поэтому каждый отрезал кусок мяса или хлеба и бросал в засаленную котомку. Старик подошел к столу, где со своими друзьями сидел вожак всего сборища, красавец Антиной. Он был совсем еще юн: на его закругленном подбородке и над полными, дерзкими губами пробивался первый пушок. Веки его прекрасных глаз припухли от разгульной жизни. Это про него сказал свинопас Эвмей, что душа его так же черна, как красиво лицо.

Антиной грубо отогнал старика. Он ударил его и обругал обжорой и грязным попрошайкой. Телемак видел это, но молчал, помня приказанье отца. За другими столами послышался ропот пирующих.

— Ты плохо поступил, Антиной, — говорили они. — Что, если это один из бессмертных?

Неподалеку от Антиноя сидел Амфином, дулихиец, самый сдержанный и мягкий из буйной толпы женихов.

Он с негодованием слушал грубую брань Антиноя. Он наполнил вином большой кубок и подошел с ним к Одиссею.

— Радуйся, отец чужеземец! — приветствовал он нищего, протягивая кубок. — Ты удручен нищетой; пусть же боги пошлют тебе изобилие и довольство!

Одиссей принял тяжелый кубок из рук Амфинома и тихо сказал:

— Я вижу, что ты не таков, как другие женихи. Ты благороден и справедлив; послушай же меня. Всё изменяется на земле, и счастье человеческое непрочно. Пусть же боги во-время уведут тебя в твой дом, пока не вернулся Одиссей: много крови прольется, когда он вступит под свою домашнюю кровлю.

Старик совершил возлияние из кубка и допил вино, а кубок возвратил Амфиному. Юноша печально опустил голову: слова чужеземца смутили его. Медленно побрел он к своему месту и сел, удрученный. Но вскоре веселье вернулось к нему; он снова стал беспечно пить и шутить с товарищами.

Старик тоже поплелся обратно к дверям. Он смиренно уселся на пороге, а котомку положил рядом с собой. Тут он снова попался на глаза Эвримаху. Сын Полиба был ближайшим другом красавца Антиноя. Он не отставал от своего младшего товарища в грубых выходках и обидных насмешках. Он поглядел на нищего из-под своих черных, густых бровей и воскликнул со смехом:

— Послушайте, друзья, что я вам скажу. Несомненно, этого старого бродягу послал к нам Аполлон, чтобы получше осветить палату во время пира. Здесь светло не от факелов, а от его сияющей плеши!

Женихи захохотали, а Эвримах продолжал насмехаться над старцем:

— Не хочешь ли поступить ко мне на службу, старик? Только нет, ты привык к лени. Просить подаяние и кормиться объедками для тебя милее всего!

Нищий мрачно ответил насмешнику:

— Ты надменный и злой человек, Эвримах. Ты насмехаешься над слабым, а себя считаешь великим и сильным. Но если бы здесь неожиданно появился сам Одиссей, думаю, что эта широкая дверь показалась бы узкой, когда ты побежал бы отсюда без оглядки!

Эвримах насупил свои густые брови и грозно воскликнул:

— Видно, вино помутило твой ум, бродяга, если ты смеешь говорить мне дерзости! Погоди же, я разделаюсь с тобой!

Эвримах схватил скамейку и с силой швырнул ее в Одиссея. Но странник уклонился, и скамейка попала в виночерпия; от удара глашатай со стоном упал на колени и выронил чашу с длинной ручкой, которой он разливал вино.

— Пусть бы ты пропал, прежде чем явился к нам! — закричали женихи на старика. — Как только ты переступил порог, так из-за тебя начались ссоры и несчастья: пир наш испорчен.

Телемак поднялся с места.

— Старик здесь ни при чем, — сказал он сурово. — Всему виной ваше собственное буйство. Довольно вы сегодня пировали, — не пора ли отправляться спать?

Женихи молча переглядывались: никогда раньше Телемак не говорил с ними так смело.

Благородный Амфином, дулихиец, не дал им опомниться. Он стыдился грубости своих товарищей и хотел убедить их уйти.

— И впрямь пора на покой, — сказал он, — завтра праздник Аполлона, готовится большой пир. Сегодня надо отдохнуть.

Захмелевшие женихи послушались товарища. Еще раз наполнили кубки вином, совершили возлияние Гермесу, — и палата понемногу опустела.

Когда все женихи ушли и ворота были закрыты, Телемак вернулся в палату. Он застал отца одного, погруженного в суровые мысли. Одиссей обернулся к входящему Телемаку.

— Надо вынести отсюда всё оружие, милый сын, — сказал он. — Если же кто-нибудь из женихов спросит, куда делось оружие, отвечай, что здесь слишком дымно, оружие потускнело, и его надо почистить.

В глубине палаты появилась могучая Афина с золотой лампой в руке. Палата озарилась чудесным светом. Стены, колонны, потемневшие перекладины потолка — всё сияло ровным блеском. Телемак изумленно взглянул на отца — он не видел грозной дочери Зевса. Но Одиссей поспешно сказал ему:

— Вынесем оружие в кладовую, Телемак.

Когда все копья, окованные медью щиты, связки острых дротиков были вынесены из палаты, Одиссей сказал сыну:

— Тебе пора удалиться на покой, Телемак, а мне Эвмей велел ждать Пенелопу. Она хотела видеть чужеземного странника.

Телемак раздул факелы и ушел к себе, в отдаленную спальню. В палату вошли рабыни. Они выбросили золу из погасших жаровен и сложили в них сухие поленья, чтобы согреть и осветить палату. Другие стали убирать со столов объедки и кости, мыть кубки, оставленные на столах. Молодые рабыни неприязненно косились на нищего. Проходя, они бранили и гнали его.

В это время сошла вниз и сама Пенелопа. Она была прекрасна, как и двадцать лет назад. С головы ее на складки вышитого хитона спускалось блестящее покрывало, на полных белых руках сверкали запястья. Служанки придвинули для царицы кресло: оно было выточено из слоновой кости и оправлено в серебро. Одиссей помнил это кресло: его точил для Пенелопы искусный художник Икмалион.

Дали стул и страннику. Пенелопа стала расспрашивать гостя, откуда он и какого рода. Одиссей не в силах был выдумывать небылицы. Он сказал дрогнувшим голосом:

— Спрашивай меня, о чем хочешь, царица, я охотно отвечу тебе. Только не касайся моей семьи и моей родины: я не могу говорить о них без горьких слез. Много страданий перенес я. Но не следует предаваться печали в чужом доме. Ты сама можешь подумать, что я плачу от лишнего кубка крепкого вина. Я же хочу оставить у тебя добрую память. Я радуюсь, что мне довелось увидеть тебя. Слава о Пенелопе, супруге царя Одиссея, достигла самых отдаленных земель.

Пенелопа благосклонно взглянула на гостя. Его доброжелательная, умная речь пришлась ей по сердцу. Царица захотела поделиться с ним своими горестями. С печалью заговорила она об Одиссее, сетовала на своих обидчиков, рассказала, как пыталась избавиться от женихов. Однажды она поставила в своих покоях высокий ткацкий стан, подвесила на мелких гирьках прочную основу и начала ткать тонкий, блестящий покров. Она созвала всех женихов и сказала им; «Если Одиссей действительно погиб, вы вправе свататься за меня. Но прошу вас, отложите сватовство до той поры, когда я окончу свою работу. Прежде чем снова выйти замуж, я должна приготовить погребальный покров для старца Лаэрта. Больше некому это сделать, и после смерти Лаэрта ахейские жены будут осуждать меня, что такой знаменитый муж погребен без покрова».

Женихи согласились, Пенелопа проводила целые дни за тканьем, и все видели это. Ночью же она вставала, зажигала факел и своей рукой распускала всё, что наткала за день. Три года удавалась ей эта хитрость, но, наконец, ее выдала одна из служанок. Женихи явились ночью и застали Пенелопу за распущенной тканью.

— Мне пришлось окончить покров, — со вздохом сказала царица, — и теперь ничто не спасет меня от ненавистного брака. Новой хитрости я не могу придумать, а на возвращение Одиссея потеряна всякая надежда. Скажи мне, странник, не встречал ли ты когда-нибудь моего злополучного супруга? Или, может быть, ты слыхал о нем что-нибудь?

Осторожно, мешая правду с вымыслом, странник принялся рассказывать, как он видел Одиссея много лет назад, по пути в Трою. Он подробно описал платье Одиссея, так хорошо знакомое Пенелопе, упомянул о спутнике Одиссея — умном горбуне Эврибате. Пенелопа слушала, и быстрые слезы катились по ее лицу. Одиссей смотрел на нее и старался смирить свое сердце, чтобы не выдать себя, Пенелопа с плачем заломила руки и воскликнула:

— Странник, отныне ты будешь любим и почитаем мною: ты действительно видел моего Одиссея. Ты описал даже ту золотую пряжку, которой я сама скрепила на нем плащ при отъезде. Увы, мне никогда уже не видеть моего супруга здесь, в нашем доме! Зачем, зачем он покинул нас!

Одиссей попытался утешить ее. Он повторил всё, что уже говорил Эвмею: будто он слышал недавно, что Одиссей жив и находится в стране феспротов, Он уже скоро прибудет в Итаку! Пусть царица верит клятве странника: не успеет старый месяц смениться новым, как Одиссей возвратится.

Но Пенелопа недоверчиво покачала головой. Она подозвала рабынь и приказала им принести в лохани теплой воды и омыть ноги чужеземцу.

Но странник не захотел, чтобы дерзкие насмешницы служили ему.

— Нет, — сказал он, — я не хочу, чтобы они мыли мои ноги после того, как насмехались надо мной и гнали меня из дому. Нет ли в доме заботливой и многоиспытавшей старушки? Она будет внимательнее к бедному нищему.

— Много у нас бывало в доме гостей, странник, — отвечала Пенелопа, — но мне не приходилось встречать никого умней и рассудительней тебя. Я позову добрую Эвриклею. Она нянчила самого Одиссея, потом растила Телемака, а теперь живет в доме на покое. Она стара и слаба, но охотно позаботится о тебе.

На зов Пенелопы в палату пришла Эвриклея, маленькая, сгорбленная старушка с зоркими глазами.

— Дорогая моя Эвриклея, — сказала ей Пенелопа, — вымой ноги этому страннику. Он старше твоего господина, но, может быть, Одиссей теперь похож на него: несчастье быстро старит.

Под взглядами обеих женщин Одиссей невольно отвел глаза. Ему казалось, что его сейчас узнают. Эвриклея провела его к очагу и усадила на скамейку. Сама она стояла перед ним и с волнением вглядывалась в его лицо. Одиссей увидел, как побежали слезы по ее морщинистым щекам. Старческим дрожащим голосом она заговорила:

— Я охотно позабочусь о тебе, странник, и не только по воле Пенелопы, нет! ради тебя самого. Ты несказанно волнуешь мою душу. Я не встречала еще человека, который так напоминал бы мне Одиссея — ростом, плечами, походкой.

Но Одиссея нельзя было застать врасплох. Он немедленно ответил старушке:

— От многих людей я слышал, что мы действительно похожи.

Эвриклея поставила возле ног странника медную лохань, наполнила ее холодной водой и долила кипятком. Но, прежде чем она успела коснуться ног Одиссея, он передвинул скамейку и сел спиной к свету. Он сообразил, что Эвриклея сейчас может узнать его, если увидит рубец на ноге. Рубец остался от старой раны: разъяренный вепрь распорол ему клыками ногу. Этого вепря он затравил на лесистом Парнасе в далекие-далекие дни, двадцать пять лет назад. Одиссея привезли, раненого, в Итаку, и няня его Эвриклея, тогда еще моложавая и сильная, вот так же хлопотала вокруг него, как сейчас…

Одиссей, насколько мог, отодвинулся в тень. Но, как только Эвриклея наклонилась к его ногам, она сразу заметила широкий рубец. Поспешно ощупала она рубец и в изумлении выпустила из рук ногу Одиссея. Нога соскользнула в лохань, медь зазвенела, и вода хлынула на пол.

Веселье и горе проникли в сердце Эвриклеи, слезы затуманили ей глаза.

Дрожащей рукой она прикоснулась к подбородку гостя и воскликнула:

— Ты Одиссей! Ты мое золотое дитя! И я не узнала тебя сразу!

Она поспешно обернулась к Пенелопе. Но Пенелопа была занята разговорами с служанками в другом конце палаты и ничего не слышала. Одиссей схватил свою старую няню, одной рукой зажал ей рот, а другой притянул ее к себе.

— Ни слова! — прошептал он. — Ты меня погубишь! Да, я Одиссей. Но никто в доме не должен знать этого, иначе мне не удастся истребить ненавистных женихов.

В радостном волнении старушка обещала молчать. Она усердно принялась мыть Одиссею ноги и натирать их душистым елеем. Затем она сама стала вытирать пролитую воду, убирать посуду, — она хотела скрыть от всех свои неудержимые слезы.

Одиссей подошел к Пенелопе. Царица снова приветливо усадила его возле себя.

— Растолкуй мне мой сон, странник, — попросила царица. — У меня есть двадцать домашних гусей; я сама смотрю за ними и откармливаю их пшеницей. Сегодня мне приснилось, что с горы прилетел хищный орел и заклевал моих гусей. Здесь, в палате, они лежали мертвые, разбросанные по полу. Орел сел на кровлю моего дома и заговорил человеческим голосом: «Не плачь, Пенелопа. Ты думаешь, что я заклевал гусей? Это не гуси, а твои женихи. И не орел убил их: это я, твой Одиссей, вернулся на погибель женихам». Тут я в слезах проснулась. Поспешно вышла я во двор. Все мои гуси, живые и здоровые, толпились у корыта и клевали пшеницу.

— Бесполезно толковать твой сон, госпожа, — ответил Одиссей, — он и так ясен. Одиссей вернется, и ни один жених не уйдет от его мщенья.

Но Пенелопа возразила:

— Не всякий сон сбывается, странник. Через двое ворот приходят к нам сновиденья: одни ворота — роговые, другие — из слоновой кости. Если сон приходит через роговые ворота, он сбывается. Но я думаю, что мой сон пришел через другие ворота!

Царица бросила быстрый взгляд на гостя и продолжала:

— Слушай, на что я решилась, странник. Завтра я должна дать ответ женихам, должна сделать окончательный выбор. Я предложу им состязание в стрельбе из лука. У меня в кладовой висит Одиссеев лук. Мой супруг был искуснейшим стрелком. Одной стрелой он пронизывал подряд двенадцать колец. Кто из женихов сумеет сделать такой выстрел, за того я выйду замуж.

— О Пенелопа, разумная дочь Икария, — ответил Одиссей, встрепенувшись, — ты не должна откладывать этого состязания! Поверь мне, Одиссей появится в твоем доме прежде, чем кто-нибудь из женихов успеет натянуть лук и спустить тетиву.

Давно уже догорели дрова в высоких жаровнях й Пенелопа со своими служанками удалилась в верхние покои, а Одиссей всё еще ворочался без сна на ложе из овечьих шкур, раздумывая, как он отплатит женихам за их обиды…

Рано утром Одиссей вышел во двор. Было еще темно, и на предутреннем небе сверкали звезды. Одиссей в задумчивости прошел по пустому двору.

«Кто скажет, чем кончится сегодняшний день? — размышлял Одиссей. — Пусть же первые слова, которые я услышу сегодня, откроют мне мою судьбу!»

Внезапно удар грома прокатился в звездном небе. Это Зевс отвечал Одиссею.

Во двор вышла рабыня. Она не кончила накануне свою работу и боялась палки надсмотрщика. Она встала раньше всех, чтобы успеть выполнить свой урок. Двенадцать рабынь с утра до вечера мололи ячмень и пшеницу на ручной мельнице: для непрестанных пиров требовалось много хлеба. Это была тяжелая, изнурительная работа.

Женщина удивленно сказала:

— Небо безоблачно, и звезды наполняют его, а твой гром гремит, Зевс, владыка! Кому ты посылаешь знаменье? Услышь и меня — и пусть мое слово исполнится. Пусть сегодняшний пир будет последним для буйных женихов! Мы надорвались на работе, угождая их обжорству.

Одиссей радостно повторил про себя ее пожелание: «Пусть сегодняшний пир будет последним».

Двор мало-помалу наполнялся. Шумя и болтая, пробежали служанки. Вышла ключница Эвринома. На ней было пестрое покрывало и серебряные серьги — подарок Пенелопы.

— Принимайтесь за работу, — сказала служанкам Эвринома. — Сполосните кубки и кратеры, вымойте столы ноздреватыми губками; застелите мягкими коврами кресла, подметите палату. А ты, Меланто, возьми с собой двадцать девушек и отправляйтесь за водой к ключу, да не задерживайтесь там, чтобы поболтать с горожанками: женихи соберутся рано. Сегодня мы празднуем день Аполлона.[57]

В воротах показались слуги женихов с блестящими топорами в руках. Они пришли наколоть дров для пира. Пастухи, хлопая длинными бичами, пригнали несколько свиней и коз.

Одиссей медленно прохаживался по двору среди суеты и шума и прислушивался к разговорам. Свинопас Эвмей дружелюбно приветствовал его. К ним присоединился седобородый плечистый пастух в одежде из козьих шкур. Одиссей узнал его: это был Филотий, коровник. Оба скотовода принялись наперебой бранить дерзких женихов и желать им погибели.

— О, если бы вернулся Одиссей! — вздыхал Эвмей. А Филотий добавлял:

— Он показал бы им, как расхищать его имущество и скот!

Одиссей радовался, слушая их: не все еще забыли его на родине!

Утренний Гелиос медленно поднимался над Итакой. Мимо ворот царского дома провели белых жертвенных быков; их рога были увиты цветами и листьями. За ними потянулись вереницы празднично одетых горожан; в пурпурных мантиях прошли геронты[58] Итаки. В лавровой роще Аполлона итакийцы собирались принести жертву сребролукому богу.

Во двор стали сходиться женихи. Одиссей пошел прочь: он не хотел смотреть, как чужие люди будут колоть его скот и распоряжаться в его доме.

* * *

Пир был уже в полном разгаре, когда старый нищий показался в дверях палаты. Как прежде, он присел на пороге. Мимо него бегали слуги, высоко держа блюда с дымящимся мясом. Коровник Филотий разносил хлеб, а Эвмей помогал глашатаю Медонту разливать ароматное вино. Пришел Телемак. Прежде всего он усадил старого нищего на скамейку возле порога, придвинул к нему низенький столик и сам принес ему хлеба и жареных потрохов.

Женихи принялись насмехаться над дружбой Телемака с грязным бродягой.

— Послушайся доброго совета, Телемак, — говорили они. — Отдай нам твоего благородного гостя; мы свезем его в землю веслолюбивых тафийцев и продадим в рабство. Там, быть может, его научат работать!

Телемак не отвечал на их насмешки. Он сел за стол неподалеку от дверей. Из рук Филотия он принял кусок жареной свинины. Глашатай Медонт сам принес ему кубок с вином. За едой Телемак изредка посматривал на отца — не подаст ли он знака начать бой.

Посреди пира в палату вошла Пенелопа. Царица нарядилась, как будто уже приготовилась к свадьбе. На ней был богато расшитый пеплос, красные сандалии, ожерелье из янтарей, вделанных в золотую оправу; золотые запястья обвивали открытые руки, а из-под светлых кудрей виднелись яркие серьги — каждая из трех красных шариков, похожих на крупные ягоды пурпурной шелковицы.

Пирующие с удивлением и восхищением смотрели на прекрасную Пенелопу, и каждый надеялся, что она остановит свой выбор именно на нем.

Но Пенелопа пришла предложить своим женихам решительное испытание. В руках она несла большой Одиссеев лук со спущенной тетивой и кожаный колчан, опоясанный серебряными кольцами; из колчана густо торчали длинные оперенные стрелы. Служанки несли за царицей двенадцать драгоценных железных топоров; их ковали искусные кузнецы страны халибов. Отец Одиссея Лаэрт купил их как дорогую редкость у проезжих купцов.[59] На конце каждого топорища были приделаны ушки — широкие кольца, чтобы топор можно было повесить на стену. Через эти кольца и должны были стрелять участники состязания.

Держа лук в руках, Пенелопа обратилась к пирующим.

— Выслушайте меня, мои благородные женихи, — сказала она. — Вы требуете, чтобы я решила, наконец, за кого из вас я выйду замуж. Я предоставляю вам самим решить мой выбор. Смотрите: вот лук моего могучего Одиссея. Вы должны надеть на лук спущенную тетиву и выстрелить из лука так, чтобы стрела пролетела через двенадцать колец и не задела ни одного из них. Мой супруг с первого выстрела пронизывал стрелой кольца. Кому из вас удастся сделать такой же выстрел, тот достоин вступить в брак с вдовой Одиссея!

Телемак встал из-за стола.

— Горе мне! — громко сказал он. — Моя разумная мать хочет покинуть наш дом с новым мужем. Пусть будет по ее желанию. Но я тоже хочу подвергнуться испытанию. Если мне удастся натянуть тетиву и пронизать кольца стрелой, это утешит меня в моем одиночестве. Я буду знать, что достоин владеть луком моего могучего отца!

Телемак сбросил пурпурную мантию, выкопал узкий ров, поставил в него топоры вниз рукоятками, выравнял их, а затем засыпал и утоптал землю вокруг. Кольца топоров образовали ровный ряд. Телемак взял в руки лук отца. Трижды пытался юноша согнуть лук, чтобы нацепить тетиву на крючок, и трижды лук распрямился в его руках.

— Несчастный я, — сказал он со вздохом, — видно, я слишком слабосилен. Теперь ваша очередь, женихи, может быть, вы окажетесь сильнее.

Он прислонил лук к двери, а рядом приставил оперенную стрелу.

Женихи столпились у двери и один за другим пытались согнуть лук. Но никто из них не мог даже нацепить тетиву на тугие рога лука. Раздосадованные, юноши ставили лук обратно. В тени за колонной стояла прекрасная Пенелопа и с трепетом следила за состязанием.

Наконец, взялись за лук самые сильные из женихов — Антиной и Эвримах. Антиной подозвал слугу и велел принести крут топленого сала. Он надеялся, что легче будет справиться с луком, если разогреть его и смазать салом.

Женихи окружили пылавшую жаровню, возле которой Эвримах старался разогреть неподатливое оружие. Он поворачивал лук над жарким пламенем; вспышки огня освещали угрюмое лицо Эвримаха, его сдвинутые черные брови. Он до крови закусил губы, на смуглом лбу его блестели капли пота. Несколько раз он пытался согнуть лук. Всё было напрасно, лук не поддавался. Вне себя от досады Эвримах воскликнул:

— Я стыжусь за себя и за вас! Мне не так горько отказаться от брака с прекрасной Пенелопой, как нестерпимо знать, что я так слаб по сравнению с Одиссеем!

— Подожди, благородный Эвримах, — возразил ему Антиной, — еще не всё кончено. Мы забыли, что сегодня народ празднует день Аполлона. В такой день не годится натягивать лук. Отложим до завтра состязание. Завтра же принесем жертву Аполлону, сгибателю лука, и он поможет нам справиться с луком Одиссея.

— Ты прав, друг Антиной, — ответил Эвримах. — Подождем до завтра.

Лук повесили на гвоздь в углу палаты. Женихи кликнули слуг, велели им разносить вино. Пир возобновился. Тогда Одиссей громко заговорил.

— Выслушайте меня, благородные женихи Пенелопы! — сказал он. — Позвольте и мне попробовать натянуть чудесный лук. Я хочу узнать, осталось ли в моих мышцах хоть немного силы, или нужда и старость вконец истощили меня?

Женихи взглянули на него с недоумением и насмешкой. Антиной в раздражении крикнул:

— Ты что, негодный бродяга, вовсе лишился ума? Мало тебе, что ты с нами пируешь! Ты еще недоволен! Видно, у тебя помутилось в голове от вина. Смотри, как бы тебе не пришлось плохо.

Внезапно из-за колонны выступила Пенелопа и вмешалась в спор.

— Неужели ты боишься, Антиной, — заговорила она звонким, насмешливым голосом, — что этот старик станет свататься ко мне, если ему удастся натянуть лук? Но здесь вы все гости, и каждый имеет право участвовать в состязанье.

Царице возразил Эвримах:

— Нет, Пенелопа, мы просто боимся стыда. Мы боимся, что ахейцы станут толковать: «Жалкие люди! Сватаются за жену знаменитого героя, а лука его натянуть не могут. А пришел к ним наш брат, простой странник, и легкой рукой натянул славный лук!»

— Не верю, чтобы вы боялись народных толков, — перебила его Пенелопа. — Разве вы стыдитесь грабить дом отсутствующего хозяина? Если странник натянет лук, я дам ему новый хитон и сандалии, подарю хорошее копье, а потом отправлю его в ту страну, куда он сам захочет.

Телемак встал и подошел к матери.

— Милая мать, — сказал он как мог ласковее, — судить о луке — не женское дело. Иди к себе, занимайся хозяйством. Здесь я один имею право распоряжаться луком моего отца.

Пенелопа улыбнулась своему разумному сыну и послушно отправилась наверх вместе со своими служанками. Там она сорвала с себя янтарное ожерелье и витые запястья и упала, рыдая, на ложе. Горько плакала она о своем Одиссее, пока не заснула, утомленная слезами.

Телемак подозвал к себе Эвмея и Филотия и тихим голосом отдал им приказания. Немедленно Эвмей снял лук со стены и отнес его вместе с колчаном к чужеземцу. Одиссей радостно схватил лук, хотя женихи с неудовольствием заворчали. Эвмей кликнул Эвриклею и велел ей запереть двери в женские покои, а Филотий побежал и крепко запер ворота. Затем оба вернулись в палату.

Одиссей без труда нацепил тетиву на рога лука и, пробуя его, щелкнул тетивой. Она провизжала, как летящая ласточка. В ответ с высоты зарокотал гром. Это Зевс подавал знак Одиссею. Одиссей встрепенулся. Быстро взял он оперенную стрелу и приложил ее к луку. Попрежнему сидя на месте, он оттянул тетиву вместе со стрелой, прицелился и выстрелил. Стрела со свистом пронизала все кольца и ни одного не задела. Могучий стрелок воскликнул, обращаясь к Телемаку:

— Видишь, твой гость не посрамил тебя, Телемак! Я еще не утратил своей силы, хотя женихи и насмехаются надо мною.

Женихи были раздосадованы. Никто не хотел даже посмотреть на удачливого стрелка; каждый делал вид, что и думать забыл о жалком бродяге.

Одиссей взглянул на Телемака и кивнул ему головой. Юноша быстро накинул на плечо перевязь меча, взял в руку копье и стал за спиной отца, готовый к бою. Одиссей сбросил с плеч лохмотья и встал на высокий порог с луком в руках. Стрелы из колчана он высыпал на пол у своих ног. Если бы женихи в этот миг посмотрели на него, они бы увидели, что перед ними не прежний убогий старик с дрожащими руками и ногами. Могучий воин стоял у входа и грозно озирал пирующих.

— Друзья женихи! — воскликнул он. — Мне удалось пронизать стрелою кольца. Теперь я испробую иную цель, и Аполлон мне поможет.

Он прицелился в Антиноя и выстрелил, подавшись вперед. Первый враг его упал с пробитым горлом.

Все вскочили с мест. Отталкивая столы, женихи выбегали на середину палаты. Они искали глазами оружие, но стены, где прежде висели щиты и копья, были пусты. На перекладине под потолком сидела белогрудая ласточка. Неведомо откуда взялась она. Сложив свои острые крылья, она смотрела на женихов блестящими глазками. Но женихи не замечали ее. Они всё еще не могли подумать, чтобы один человек решился напасть на сотню людей, хотя бы и вооруженных только мечами. Конечно, чужеземец случайно убил их товарища. Они принялись гневно упрекать Одиссея и грозить ему расправой.

— Ты сделал свой последний выстрел, чужеземец! — кричали они. — Ты погиб: ты убил самого знатного из всех итакийцев! Тебе не будет пощады!

Одиссей мрачно, исподлобья взглянул на них и произнес:

— А, вы, собаки! Вы думали, что я никогда не вернусь из Трои? что вы можете безнаказанно грабить мой дом и мучить сватовством мою жену? Вы все погибнете от моей руки!

Женихи в испуге замерли перед Одиссеем. Он был прав в своем гневе, и они не знали, как избегнуть его мести.

Им негде было искать спасенья. Выход из палаты загораживал Одиссей со своими смертоносными стрелами. За ним стоял Телемак, сжимая в руке длинное копье. Это был первый бой в его жизни.

Эвмей и Филотий тоже добыли из кладовой копья и поспешили на помощь к своему вернувшемуся господину.

Но Эвримах еще надеялся смягчить гнев Одиссея.

— Если ты действительно царь Одиссей, вернувшийся в свой дом, — сказал он, — то ты вправе обвинять нас во многих беззакониях. Но главный зачинщик всего — Антиной — лежит мертвый. Пощади нас, Одиссей. Назначь нам какую хочешь цену за вино, за скот, за всё, что мы здесь истребили. Каждый из нас охотно уплатит медью и золотом даже цену двадцати быков, только бы искупить свою вину перед тобою.

Но ожесточенное сердце Одиссея оставалось глухо к просьбам о пощаде.

— Нет, Эвримах, нет, — отвечал он, — даже если бы вы обещали отдать мне все богатства ваших отцов! Бейтесь со мной или бегите, спасайтесь от реющих над вами Кер.[60] Но знайте, что Керы переловят вас всех на пути.

— Друзья, — сказал тогда мужественный Эвримах, обращаясь к сбившимся в кучу женихам, — вы видите, этот человек неумолим. Он убьет нас всех поодиночке. Закроемся скамейками, обнажим мечи и попробуем одолеть его всей толпой!

Эвримах поднял свой медноострый меч и кинулся навстречу Одиссею. За ним, закрываясь скамейками, теснились женихи. Просвистела стрела и впилась в грудь Эвримаха. Вместо него повел товарищей благородный Амфином; он тоже не мог примириться с неизбежной расплатой. Но сбоку напал на него Телемак: он метнул свое длинное копье, и злополучный Амфином свалился со стоном.

Одна за другой летели губительные стрелы Одиссея и меткие копья его помощников, поражая нападавших. И всё же врагов оставалось еще много. Опрокинув столы и передвигая их по палате, они подбирались к Одиссею…

Тут Одиссей призвал на помощь богиню Афину.

Внезапно с перекладины, где сидела чернокрылая ласточка, широким полукругом спустилась косматая шкура и повисла над головами сражавшихся. Женихи невольно взглянули туда. С темной шкуры на них смотрело ужасное лицо. Сверкающий взгляд нечеловеческих глаз леденил сердце. Вместо волос вокруг лица шевелились тонкие черные змеи; они извивались и со свистом высовывали длинные жала. Вопль вырвался из груди несчастных: это была эгида, ужасная людям эгида Афины Паллады. Под взглядом чудовищной головы Горгоны неистовый страх овладел обреченными. Они метались по палате, и стрелы Одиссея настигали их повсюду.

Наконец всё смолкло в просторной палате. В живых остался только один певец Фемий. Он спрятался за колонной и дрожал от страха. Свою среброструнную кифару он прижимал к груди. Видя, что Одиссей опустил свой страшный лук, он подбежал к Одиссею и обнял его колени с горячей мольбой:

— Целую твои ноги, Одиссей, пощади меня. Сам ты будешь после сожалеть, если убьешь певца, вдохновленного богами. Не губи меня! Я никогда не забавлял женихов по доброй воле и бывал у них на пирах только по принуждению!

Слова певца услышал Телемак. Он громко крикнул отцу:

— Отец, не губи невинного! Будь милостив к нему, а также к глашатаю Медонту: он всегда был нам верен. Но где же честный Медонт? Не убили ли его Эвмей или Филотий?

Его голос долетел до ушей Медонта. Перепуганный глашатай еще в начале битвы забрался под стул и лежал там, скорчившись и натянув на себя коровью кожу. Он сбросил кожу и кинулся к ногам Телемака.

— Здесь я, милый Телемак! — восклицал он. — Заступись за меня перед твоим грозным отцом! Я не участвовал в бесчинствах женихов, ты это знаешь.

Одиссей взглянул на молящих и отбросил оружие.

— Встаньте, — сказал он, — я не подниму руки на невинного. Идите к себе домой и расскажите всем в Итаке, что я отомстил своим оскорбителям. Пусть не злобствуют на меня родные этих несчастных! Они сами во-время не удержали своих сыновей от преступлений и тем погубили их.

* * *

Пока в доме Одиссея верная Пенелопа и все домашние радостно встречали прославленного героя, во многих знатных домах Итаки проклинали его возвращение. День и ночь там слышались вопли и причитания женщин, грозно звенела губительная медь — натачивались мечи и копья. А на улицах города собирались взволнованные итакийцы. Они громко порицали и погибших женихов и их безрассудных отцов, клялись не допустить междоусобной распри.

Впервые за много лет толпы народа стекались на заросшую травой городскую площадь. Итакийцы призвали на собрание вернувшегося царя Одиссея и его ожесточенных врагов. По требованию народа противникам пришлось принести торжественную клятву примиренья.

И мы знаем, что Одиссей много лет еще мирно и счастливо жил в своей солнечносветлой Итаке.

В глубине полуострова, который мы и теперь еще называем Пелопонессом, находилась гористая Аркадия, страна пастухов. Эта страна лежала далеко от моря. Жители Аркадии не строили чернобоких кораблей, не солили свою пищу морской солью. Но в сердце у них никогда не умирала мечта о море. Сохранилось предание о том, как они впервые услышали о море.

— Однажды, — рассказывали старики, — пришел в нашу страну чужеземный странник. Он был в шлеме и блестящих латах. На плече он нес длинную узкую лопату, — так решили наши пастухи. Но странник объяснил им, что это не лопата, а весло. Такими веслами гребут на быстроходных кораблях ахейцы. Странник воткнул свое весло в землю и тут же поставил алтарь в честь владыки Посейдона. «Бог Посейдон разгневался на меня, — рассказывал странник, — но я надеюсь смягчить сурового бога, если прославлю его имя среди людей, никогда не видевших моря». Много необыкновенных историй поведал нам чужеземец о своих многолетних скитаниях. Беспокойная судьба гнала его из страны в страну, и немало чудесного пережил он, пока не достиг желанной родины.

Народ Аркадии не забыл чудесных рассказов чужеземца. С тех пор аркадские юноши стали покидать свою мирную страну, чтобы увидеть бурное море и предать свою судьбу изменчивой Амфитрите.[61] Аркадцев можно было встретить на любом ахейском корабле, по всем городам и островам Эгейского моря.

Аркадский народ долго чтил память славного странника, принесшего первую весть о море в сухопутную Аркадию. Неутомимые аркадские мореходы считали его своим покровителем. На древних монетах аркадского города Мантинеи изображен воин в латах, на голове у него гривистый ахейский шлем, в руках — длинное весло, а внизу полукругом выбито имя знаменитого скитальца: «Одиссей».

Геллеспонт, море Геллы — теперешние Дарданеллы, пролив, соединяющий Средиземное море с Мраморным морем.

Так называли тогда Черное море.

Сыновья Атрея, Агамемнон и Менелай, назывались Атридами. Точно так же далее будут упомянуты имена: Лаэртид — сын Лаэрта, Приамиды — сыновья Приама, Пелид — сын Пелея и т. п.

Фр. Энгельс говорит о положении греческого базилевса: «…в то время, когда каждый взрослый мужчина в племени был воином, не существовало еще отделенной от народа публичной власти, которая могла бы быть ему противопоставлена. Первобытная демократия находилась в полном расцвете, и из этого мы должны исходить при суждении о власти и положении как совета, так и базилевса» (Фр. Энгельс «Происхождение семьи, частной собственности и государства», 1949, стр. 108;.

Олимп — гора на северо-западе Фессалии.

Одиссея. Перевод В. А. Жуковского, песнь VI, стихи 43-46.

Илиада, Перевод Н. И. Гнедича, песнь 1, стихи 607-608 «Хромоногий» Гефест — бог-кузнец, искусный художник.

М. Горький. Доклад на съезде советских писателей 17 августа 1934 года. М. Горький О литературе, 1937, стр. 446.

В. И. Ленин. Социализм и религия. Соч., изд. IV, т. 10. стр. 65.

В те времена не было общего названия для греческого народа («греки»), потому что нс было еще единого народа. Греки, осаждавшие Трою, назывались чаще всего ахейцами, иногда данайцами или аргивянами — по имени своих главных племен.

Двадцать стадий — около четырех километров.

Аполлон — бог-стрелок, покровитель музыки и певцов. Изображался он с луком в руках. Отсюда его прозвище — сребролукий, сгибатель лука и пр.

По преданию, Ахиллес стал неуязвим для всякого оружия после того, как в детстве мать героя, богиня Фетида, выкупала его в водах подземной реки Стикса (реки мертвых). Уязвимой осталась лишь пятка, за которую держала его мать. Отсюда выражение — «ахиллесова пята», то есть уязвимое место. Парис попал своей стрелой именно в пятку Ахиллеса.

Посейдон — брат Зевса, бог морей. Его прозвища — колебатель земли, земледержец, воздыматель валов и т. п. Изображался он с трезубцем в руках.

В каждом непонятном явлении природы греки видели действие богов, знамение, открывающее волю богов Были люди — прорицатели, специально занимавшиеся истолкованием таких «знамений» — полета птиц, эпидемий и т. п.

Э о с — богиня зари; заря.

О с с а — олицетворение людской молвы,

Т р о а д а — троянская земля, область города Трои.

Гелиос — солнце; бог солнца.

Греки делили ночь на три доли и счет времени ночью вели по долям.

Афродита — богиня любви и красоты, самая прекрасная из богинь Олимпа. Афродита покровительствовала всему роду царя Приама.

Эгида — козья шкура, посередине которой прикреплена голова Горгоны, мифического чудовища. В греческих мифах говорится, что вид эгиды внушает людям непреодолимый ужас. Верховного бога Зевса («эгидодержца») и богиню Афину часто изображали с эгидой на груди.

Слово «гекатомба» означало; «сто быков»; так называлась жертва в сто быков или вообще большое жертвоприношение.

А и д — бог подземного царства мертвых, брат Зевса и Посейдона.

Кенотаф — пустая могила в честь того, кто погиб на чужбине или вообще почему-либо не мог быть похоронен.

Лотофаги — «пожиратели лотоса» — сказочный народ, обитавший, по представлению греков, на северном берегу Африки,

В греческих мифах циклопы — племя одноглазых великанов, потомков древних богов Неба и Земли (поэтому Полифем и считает род циклопов древнее рода Зевса и олимпийских богов).

Имя Кронион означает; сын Крона. Зевс считался сыном бога Крона: по мифологии греков, Зевс сверг своего отца и завладел верховной властью на Олимпе.

По обычаям гостеприимства, хозяин должен был сделать подарок отъезжающему гостю.

Орихалк — латунь, сплав меди с цинком.

Лестригоны — сказочное племя великанов-людоедов.

Носовую часть корабля иногда разрисовывали таким образом, что она напоминала человеческое лицо.

Короткий плащ, или хламида — четырехугольный кусок ткани, который накидывали на плечи, далее проводили его под правой рукой, так что рука оставалась свободной; концы плаща скреплялись пряжкой на левом плече. Если плащ был длинный (мантия), его свободный конец закидывали на согнутую левую руку.

Нимфы — низшие божества, полубогини, связанные с определенной местностью, Были нимфы источников и озер, рощ и гор, островов и т. п.

Персефона — по греческой мифологии, жена бога Аида, богиня, повелительница подземной страны мертвых.

Белый и рыжий скот обычно приносили в жертву только светлым богам Олимпа

Греки верили, что после смерти от человека остается безжизненная тень, призрак. Посланник богов Гермес время от времени собирает такие тени умерших и отводит их в подземное царство бога Аида, где они, лишенные чувства и разума, скитаются по подземным просторам.

Асфоделы — растение, посвященное мертвым. Асфоделами обсаживали могилы. Поэтому и луг в преддверии царства мертвых представлялся покрытым асфоделами.

Греки считали, что души умерших и другие волшебные существа боятся металлического оружия.

При жертвоприношении мертвым всё мясо сжигалось или закапывалось в землю. Есть мясо от такой жертвы не полагалось; греки верили: если человек делил трапезу с мертвым, он должен был и сам вскоре умереть.

Внезапная смерть приписывалась невидимым стрелам бога Аполлона или сестры его, богини Артемиды (если умирала женщина).

Совершеннолетие юноши праздновалось по особому обряду, при котором юноша прядь своих волос приносил в дар богу Аполлону.

Одиссея. Перевод В. А. Жуковского. Книга XII, стих 184-191.

Обычная жертва при торжественной клятве. Считалось, что нарушителя накажут боги — свидетели клятвы.

Тринакрия — «трехвысотная».

«Блаженная земля феаков» — Схерия, сказочный остров, где обитало счастливое племя феаков. В представлениях о необыкновенной роскоши феакийского царства, возможно, отразились воспоминания о древней культуре острова Крита.

Мегарон — главное помещение греческого дома гомеровских времен; вдоль его стен два ряда колонн подпирают кровлю и балки, на колоннах лежит продольная балка — архитрав.

Фриз — узкая полоса каменной кладки, которая соединяет архитрав и концы потолочных балок; обычно вокруг всей стены фриз покрывали росписью или рельефными украшениями.

Лира — музыкальный инструмент, состоящий из круглого резонатора внизу и изогнутой рамы наверху. Нижние концы струн прикреплялись к резонатору, верхние натягивались на перекладину рамы.

Плектр — костяная пластинка, при помощи которой играли на лире.

В греческой мифологии Музы — богини музыки, пения, пляски, поэзии. Музы составляют свиту бога Аполлона.

В те времена, о которых говорится в «Одиссее», народ не платил царю постоянной подати, а время от времени подносил ему «почетные дары». Царь и знатные люди стремились переложить на народ свои расходы путем взимания «почетных даров»,

Наяды — водяные нимфы.

То есть «будущее неизвестно людям» — древнегреческая поговорку.

Греки считали, что животные видят богов, даже если боги не видимы для людей.

Кифара — музыкальный инструмент, более примитивный, чем лира, с меньшим количеством струн.

День Аполлона — первое осеннее новолуние, большой праздник у древних греков.

Геронты — знатные старейшины города. Они составляли совет старейшин с базилевсом — председателем — во главе. В отсутствие базилевса они управляли городом.

В те времена железо обрабатывалось с большим трудом и железные изделия были редкостью.

Керы — демоны смерти.

Амфитрита — богиня моря, жена Посейдона.