Книга посвящена вопросам этногенеза беларусов за период от нового каменного века (3–2-е тыс. до нашей эры) и до XIII столетия после начала нашей эры.
Авторы статей делятся на две группы. Одни являются приверженцами традиционной теории, согласно которой предками беларусов были славяне. Сторонники другой концепции доказывают, что наши предки — балтские племена, принявшие в средние века славянскую грамматику и христианское вероучение. В этой связи рассмотрена проблема происхождения беларуского языка.
Книга рассчитана на широкий круг читателей.
v1.0 — создание файла — Polochanin72
В статье «Беларусы», опубликованной в 1993 году в первом томе «Энцыклапедыі гісторыі Беларусі» (далее «ЭГБ»), приведена следующая версия.
В конце IV века после начала новой эры (н. э.) на территории будущей Беларуси начался процесс расселения славян, который сопровождался активными межэтническими контактами с местными балтскими племенами. В результате последние были преимущественно ассимилированы, а частично (в западных областях) составили смешанные балто-славянские группы. На северо-западе и западе Беларуси ассимиляция славянами балтского населения продолжалась в течение всего периода феодализма.
Таким образом, авторы статьи (Игорь Чаквин и Павел Терешкович) утверждают, что примерно 1650–1600 лет назад на территорию будущей Беларуси пришли славяне и смешались с местным балтским населением. Откуда появились славяне, что собой представляли — осталось «за кадром».
Обратившись к статье «Балты» в том же томе энциклопедии, мы узнаем, что формирование балтских племен происходило в 3–2-м тысячелетиях до н. э.. (то есть, в эпоху неолита — «нового каменного века»), когда племена, обозначенные учеными как «культуры шнуровой керамики», распространились в Центральной и Северной Европе и ассимилировали местное население. Область проживания балтов охватывала бассейны рек Вислы, Западной Двины, верховий Днепра, Оки и Волги. На территории современной Беларуси балтам принадлежали, в частности, днепро-двинская и милоградская культуры, а также полесская культура штриховой керамики.
О днепро-двинской культуре говорится (ЭГБ, том 3), что она была культурой балтов, живших в верховьях Днепра и реки Великой, а также по среднему течению Западной Двины. На территории Беларуси ее ареал охватывал почти всю Витебскую область и северную часть Могилевской. Здесь обнаружены остатки примерно 200 городищ этой культуры. Период существования днепро-двинской культуры археологи определяют в 1300 лет, с VIII века до н. э. по V век н. э.
Милоградская культура (по названию деревни Милоград в Речицком районе Гомельской области) — культура племен, живших в бассейне Днепра между средним течением Березины на севере и рекой Рось на юге, Западным Бугом на западе и рекой Ипуть на востоке (ЭГБ, том 5). Это территория южной Беларуси и украинского Полесья. Временной интервал милоградской культуры — около тысячи лет: с IX века до н. э. по I век н. э. Что касается этнической принадлежности «милоградцев», то большинство исследователей относит их к балтам (Э. М. Загорульский, А. Г. Митрофанов, В. В. Седов, П. М. Третьяков и другие).
Итак, мы можем принять за основу тезис, что балты жили на землях будущей Беларуси с древнейших времен и как минимум до VIII века н. э.
Когда здесь появились славяне, они — по одной версии — подчинили себе и ассимилировали балтов, по другой версии — всего лишь передали им свой язык и элементы культуры. Те племена, которые жили на территории современной Беларуси с VIII века новой эры, принято называть уже не балтскими, а «балто-славянскими».
Несколько позже (в IX–X веках) на их основе возникли племенные союзы кривичей, дреговичей, радимичей, частично волынян, древлян и северян. Эти племена одни исследователи по традиции считают «славянскими», а другие — «славянизированными балтами».
Далее на основе союзов племен образовались княжества — Полоцкое (в X веке), Туровское (в XI веке), а затем и прочие.
Однако в связи со сказанным возникает новый вопрос: что представляло собой «местное население», подвергшееся ассимиляции со стороны балтов? Ответа в энциклопедии нет.
Посмотрим теперь, что она сообщает о славянах.
Анонимные авторы статьи в 6-м томе указывают, что по данным гидронимики славяне жили на огромной территории от Лабы (Эльбы) и Одры (Одера) на западе до Днепра на востоке, от Балтийского моря на севере до Карпатских гор на юге. При этом вопрос о местонахождении древнейшей «прародины» славян является дискуссионным. Однако бросается в глаза то обстоятельство, что ареал распространения славянской гидронимики в значительной мере совпадает с территорией проживания балтских племен.
По мнению многих археологов, славяне, как и балты, тоже были потомками и наследниками племен «культуры шнуровой керамики». Носители этой культуры на рубеже 3–2-го тысячелетий до н. э. расселялись из Северного Причерноморья и Прикарпатья по северной, центральной и восточной Европе.
Ряд исследователей считает предками славян (праславянами) население нескольких связанных между собой древних археологических культур: тшинецкой (XV–XI века до н. э.), лужицкой (XV–IV века до н. э.) и поморской (VII–II века до н. э).
В последующую эпоху некоторые историки видят славян в «венедах» (или «венетах»), обитавших в регионе между Карпатами и Балтийским морем, восточнее германцев. О венедах упоминали Плиний Старший (23–79 гг.) и Птоломей Клавдий (ок. 90 — ок. 160 гг.)[1] В конце I века венеды были известны Тациту, локализовавшему их восточнее Вислы, между бастардами и феннами. В археологическом смысле венеды соответствуют пшеворской культуре (II век до н. э. — V век н. э.).
Термин «славяне» впервые встречается лишь в начале VI века нашей эры у византийского автора Псевдо-Кесария Назианского. Впрочем, если быть точным, он писал о «склавинах» или «склавенах». В 50–60-е годы того же века это наименование употребляли Прокопий Кесарийский (ок. 498 — ок. 564), Иордан и ряд других авторов.
В данной связи хочу подчеркнуть, что все теории и концепции, которые называют «славянами» племена и народы, жившие до новой эры, являются спекулятивными. Дело в том, что этнонимы (самоназвания) этих племен неизвестны, письменности у них не было. А древние авторы (греческие, римские, византийские) вплоть до второй половины І века н. э. не упоминали в своих географиях и хрониках никого, хотя бы отдаленно походивших на «славян». Например, «отец истории» Геродот (ок. 485 — ок. 427 до н. э.) писал лишь о неврах и скифах, обитавших на просторах нынешней Украины и южной России.
Между тем современные исследователи много раз убеждались в том, что античные ученые никогда не лгали. Более того, точность приводимых ими сведений просто поразительна.
Поэтому, если доверять их сообщениям, выходит, что до середины I века новой эры никаких славян нигде не было. То есть вопрос о времени и месте появления славян по-прежнему остается открытым.
Некоторые современные историки (в частности, А. А. Бычков), сопоставив данные археологии и лингвистики со свидетельствами античных авторов, предложили новую концепцию. Согласно ей, славяне представляли собой не какое-то конкретное племя, а конгломерат представителей разных племен, относительно мирно взаимодействовавших друг с другом на значительной территории между Дунаем и Днепром, Припятью и Черным морем. Археологически — это регион черняховской культуры, время существования которой большинство исследователей определяет с начала III века новой эры до середины VI века. В процессе активных торгово-хозяйственных связей жившие здесь племена выработали язык межнационального общения («койне»).[2] И в этом смысле стали «словенами» или «славянами» — от «словить», то есть понимать друг друга.
В конце IV века под напором гуннов население южной части указанного ареала ушло на северо-запад (в сторону Поморья), на запад (в сторону Словакии, Чехии, Венгрии) и на юго-запад (в сторону Балкан). А в середине VI века под ударами аваров мигрировало по разным направлениям население северной части. Смешиваясь с местными племенами, представители локальных субкультур черняховской культуры передавали им свой язык, формы хозяйствования и ритуалы. На этой основе постепенно возникли известные нам славянские народы.
Согласно данной концепции, славянизация различных племен представляла собой не их ассимиляцию пришельцами, а передачу им основ грамматики и лексических формантов славянского «койне», а также элементов материальной культуры и методов ведения хозяйства. Она хорошо объясняет антропологическое, генетическое и языковое несходство современных славян. В самом деле, что общего между болгарами и беларусами, хорватами и новгородцами, лужицкими сербами и украинцами? Антропологически они принадлежат к разным расам, генетически — к разным гаплогруппам. Что касается языка, то современные болгары абсолютно не понимают беларусов, хорваты — новгородцев, лужичане — украинцев.
Как составитель этого сборника, я в результате изучения большого массива литературы пришел к следующим выводам.
Основу населения будущей Беларуси во все периоды, начиная с неолита и кончая феодальными княжествами, составляли балты. Говорить о массовом переселении славян на эти земли неправомерно. Можно лишь констатировать переход древних балтских племен (ятвягов, кривичей, дреговичей, радимичей) на славянский язык.
Отмечу в этой связи, что отечественные генетики (А. И. Микулич и др.) установили в своих исследованиях чрезвычайно важный факт: основная масса населения на территории современной Беларуси генетически неизменна в течение как минимум 3500 лет. Имеются лишь следы чужеродных этносов — не более того. Следовательно, ни о каком «массовом приходе и расселении» славян не может быть речи. Максимум, о чем можно говорить, так это о «славянизации» языка, материальной и духовной культуры.
Первая волна носителей славянского языка пришлась на вторую половину VI и на VII век. Она, постепенно затухая, двигалась в общем направлении с юго-запада на северо-восток. Условно — к линии Брест — Пинск — Туров и далее в сторону линии Витебск — Орша — Могилев. Наиболее отчетливые ее материальные следы остались в Полесье. Это были те славянизированные племена (возможно, анты) которые бежали из Днепро-Днестровского региона, спасаясь от жестоких завоевателей-кочевников — аваров.
Вторая волна датируется IX–X веками. Она была устремлена из региона Новгорода — Пскова в направлении Полоцка — Витебска и далее вниз по Днепру. Эти люди славянского языка прибыли морем из Полабья. Одна из первых групп (под предводительством Рюрика) обосновалась в регионе Ладоги — Пскова — Новгорода, где подчинила себе местные финские племена. Вместе с переселенцами из Полабья и их местными потомками, в колонизации участвовали скандинавские (готские) дружины. Те и другие вошли в историю под названием «варяги». Именно они принесли название «Русь».
Третья волна — это завоевательные походы князей Галицко-Волынской и Киевской Руси в Х-ХІІ веках. Вторгаясь в пределы будущей Беларуси, они строили крепости, где размещали свои дружины и сопровождавший их обслуживающий персонал. Так были основаны Берестье (Брест), Вевереск, Волковыск, Гародня (Гродно), Здитов, Каменец, Кобрин, Новогородок (Новогрудок), Острея, Слоним, Турейск (Туров) и другие опорные пункты.
Для всех трех волн (но особенно для второй и третьей) характерно военно-техническое и политическое превосходство пришельцев над местным населением. Если местные балты «застряли» на этапе родоплеменного строя, то пришлые люди представляли собой общества военной демократии, переходившие к феодализму. Именно военно-политическое и хозяйственно-техническое превосходство новых поселенцев обусловило заимствование у них местным балтским населением форм политической организации, приемов военного дела, ремесел, а главное — языка.
Кроме того, вместе со второй и третьей волной мигрантов появились священники, распространявшие славянский язык через богослужебные книги. С севера пришел арианский вариант христианства, с юга — греческий. Напомню в этой связи, что Кирилл и Мефодий (по происхождению арабы-христиане из Сирии, а не греки) искусственно сконструировали в 863 году славянский письменный язык. И что они сделали это по приказу патриарха Константинопольского с целью распространения христианского вероучения в Великоморавской державе, существовавшей на территории нынешней Чехии и Венгрии с 830 по 906 год.
Кирилл, Мефодий и их ученики перевели с греческого на этот новый язык Библию, требник, катехизис, другую церковную литературу. Священники-миссионеры массово проникали на территорию язычников, крестили местное население и учили молитвам на языке «божьих книг».
В XIII–XIV веках на территории этнической Беларуси было до 20 княжеств — с центрами в Волковыске, Витебске, Гародне, Давыд-Городке, Друцке, Изяславле (Заславле), Копыле, Клецке, Кобрине, Креве, Логойске, Лукомле, Минске, Мстиславле, Новогородке, Пинске, Свислочи, Слуцке, Турове, Чернигове.
Между 1240 и 1260 годами на основе Новогородского княжества возникло государство князя Миндовга, позже названное Великим Княжеством Литовским (ВКЛ). С самого начала своего существования оно осуществляло экспансию во всех направлениях и примерно за 200 лет подчинило себе обширные территории. Это государство охватило не только всю нынешнюю Беларусь, но также Летуву, часть Латвии, Украины и Польши, ряд областей современной России.[3]
Титульным этносом (народностью) в ВКЛ были литвины (или литовцы). И вот здесь «зарыта собака».
Историки суверенного независимого государства Летува (Lietuva), впервые провозглашенного в ноябре 1918 года, утверждают, что литвины (которых они называют литовцами или летто-литовцами) были их предками, восточными балтами. Дескать, именно они, люди воинственные и предприимчивые, подчинили себе все ближние и дальние соседние племена и создали свое государство — Великое Княжество Литовское.
В отличие от летувисов, историки суверенного независимого государства Беларусь, впервые провозглашенного в марте 1918 года, утверждают, что литвины были предками современных беларусов, а по своей этнической принадлежности — западными балтами. Дескать, именно они, воинственные и предприимчивые люди, перешедшие на славянский язык, подчинили себе все окрестные племена (в том числе восточных балтов, предков современных летувисов, чья страна до середины XIX века называлась не Литвой, а Жамойтией) и создали свое государство — Великое Княжество Литовское.
Итак, предметом споров являются следующие вопросы:
— Какой этнос (этносы) был предком беларусов?
— Какой этнос (этносы) был предком летувисов?
— Кем были древние (летописные) литвины (литовцы)?
— Кто такие славяне, когда и где они появились?
— Кто кого подчинял или ассимилировал?
— Кто создал Великое Княжество Литовское?
Хочу сказать со всей определенностью, что исчерпывающего ответа на эти вопросы мы никогда не получим.
Так, не вызывает ни малейших сомнений факт постоянного проживания людей на территории современной Беларуси со времен неолита — нового каменного века. Но в этническом смысле — кем они были в древнейшие времена? Например, в I веке до нашей эры? Балтами? А может быть кельтами? Или германцами? Информации на этот счет в древних письменных источниках нет. Например, принято считать, что под терминами «склавены», «венеды» и «анты» скрываются предки нынешних славян. Вот именно, что «принято», а не доказано.
Принято в основном по идеологическим и политическим соображениям, отнюдь не потому, что таков вывод науки. Доказать это невозможно в принципе. Этнонимы древних народов нам неизвестны; языки, на которых они говорили, давным-давно исчезли; письменности у них не было. Поэтому все рассуждения на тему «были они славянами или нет» напоминают гадания на кофейной гуще.
Что говорить о доисторических временах, если даже о переселении пруссов из Помезании и Погезании в XIII веке («всего лишь» 800 лет назад) нет конкретных сведений! Только несколько кратких упоминаний в средневековых хрониках.
Если же мы обратимся к древнейшим обломкам прошлого — к гидронимам и топонимам, то увидим, что на территории нынешней Беларуси резко преобладают балтские названия. То есть «славянством здесь не пахнет».
Авторы исследований, собранных в этой книге, пытаются ответить на спорные вопросы нашей древней истории. При этом они отстаивают две разные концепции:
а) предки беларусов были славянами;
б) балтами, постепенно освоившими славянскую грамматику.
На мой взгляд, менее убедительной среди них является первая.
Не случайно она появилась в Российской империи, всегда была самым тесным образом связана с ее политикой и идеологией. А более обоснованной мне кажется вторая. Впрочем, читателям предлагается сделать свой собственный выбор.
И последнее. Почему в качестве «верхней планки» исторического экскурса обозначен XIII век? Это обусловлено двумя взаимосвязанными причинами.
С одной стороны, в середине XIII столетия возникло Великое Княжество Литовское со столицей в Новогородке — государство, с существованием которого самым тесным образом связана история наших предков — литвинов и русинов. С другой стороны, самостоятельная этносоциальная общность (беларуская народность), обладающая своим языком и самосознанием — в основном сложилась в XIV веке.[4]
Исходя из этого я как составитель сборника решил ограничить рассмотрение проблем нашей древнейшей истории указанным временем.
Анатолий Тарас,
МАКСИМ ПЕТРОВ.
Самая древняя эпоха в развитии человечества — каменный век. Она началась 2,5 млн лет назад в Африке, а закончилась в Европе 1800 лет назад. Архаичные люди (архантропы) около 1 млн лет назад из передней Азии проникли в Закавказье и южную Европу.
Ученые различают древний каменный век (палеолит), средний (мезолит) и новый (неолит). Палеолит, в свою очередь, разделяется на нижний (ранний), средний и верхний (поздний).
О проникновении неандертальцев на территорию будущей Беларуси свидетельствуют стоянки Бердыж, Обидовичи, Святиловичи (по названиям современных деревень) в южной части страны. На этих стоянках обнаружены кремневые инструменты архаического вида (так называемого мустьерского типа).
Неантропы жили в условиях сурового климата последнего оледенения. Они в основном занимались охотой, строили жилища из жердей и костей, покрывали их шкурами животных.
Из кремневых пластин кроманьонцы изготовляли более 100 типов различных орудий (ножи, резцы, скребки, сверла, проколки, иглы и пр.). Из кости, рога, бивней мамонтов они делали держатели для кремневых лезвий, копалки, украшения. В завершающий период позднего палеолита (мадленская эпоха) возникло изобразительное искусство (рисунки животных и сцены охоты на стенах пещер, каменные фигурки живых существ).
Первые поселения кроманьонцев в приледниковой зоне, в условиях тундры и холодных степей, возникли 27–24 тыс. лет тому назад. В Беларуси следы таковых найдены возле деревень Юровичи на Припяти (Калинковичский р-н) и Бердыж в бассейне Сожа (Чечерский р-н). Бердыжскую стоянку ученые относят к культуре вилендорфско-костенковского типа.
Обитатели Юровичской (26,5 тыс. лет назад) и Бердыжской (23,4 тыс. лет назад) стоянок вели охоту на мамонтов, волосатых носорогов, северных оленей, медведей, первобытных быков, диких лошадей, песцов и других животных.[7] Они использовали широкий ассортимент кремневых орудий труда. Жилищами им служили постройки овальной либо круглой конструкции (каркас — крупные кости мамонта, покрытие — шкуры животных).
На период времени 22–17 тыс. лет назад пришелся максимум нововалдайского похолодания (неовюрм). Ледник из Скандинавии достиг севера Беларуси и остановился на месте современных озер Витебщины. Сильное похолодание заставило людей отойти на юг.
В бассейне Десны сохранились стоянки того периода: Елисеевичи, Юдиново и ряд других.
Отступление последнего ледника с территории Беларуси началось около 15 тыс. лет назад и продолжалось 5 тысяч лет. В связи с глобальным потеплением постепенно исчезли многие животные ледниковой эпохи (в том числе мамонты и волосатые носороги). Окончательно исчезли тундровые ландшафты и распространились березово-сосновые леса.
В период позднего палеолита (14–10 тыс. лет назад) основным объектом охоты были северные олени. В пределы Беларуси с юга и юго-запада проникло много групп охотников, которые в качестве главного оружия использовали лук и стрелы. Для своих стоянок они выбирали сухие возвышенные места на берегах и прибрежных террасах крупнейших рек — Днепра, Немана, Припяти.
После отступления ледника от линии Гожа (Гродненский р-н) — Нарочь (Мядельский р-н) — Лепель — Орша и возникновения Поозерья, люди снова поселились в верховьях рек Припять, Сож и Неман (стоянки Берестенево, Бобровичи, Гожа, Гренск, Збляны, Моталь, Нобель, Орехово, Свитязь и другие).
В бассейн Днепра продвигались группы населения гренской культуры (раннего ее этапа), а на Немане и Верхней Припяти отмечены стоянки красносельской (волкушанской) культуры, носители которой пришли с запада около 13 тыс. лет назад. Юго-запад и запад Беларуси заселяли также носители свидерской культуры (ее раннего этапа). Отдельные элементы их культурной традиции найдены и в Поднепровье.
Бассейн Западной Двины оставался незаселенным до конца палеолита.
Переход к
С отступлением ледника на территории Беларуси начали появляться лесные массивы с характерными для них животными. Гидрографическая сеть постепенно приближалась к современному виду. С изменением природного окружения большое значение в жизни древних людей приобрели рыболовство и собирательство, появились новые приемы охоты. Была приручена собака.
Кочевые общины охотников, используя лук и стрелы, гарпуны и деревянные долбленые челны, осваивали крупные реки и озера Беларуси. Они занимались рыболовством, охотой на крупных (туры, зубры, лоси, олени, кабаны) и мелких (бобры, зайцы, лисы, кроты) животных, а также на птиц. Для стоянок они чаще всего выбирали участки речных террас, коренных берегов, песчаные возвышенности в поймах рек и озер. Большое значение при этом придавалось такому фактору, как близость выходов качественного кремня. Иногда в таких местах возникали временные поселения-мастерские.
Несколько позже (через 2–3 тысячи лет) в восточном Полесье и центральной Беларуси поселились группы людей, владевших приемами изготовления микролитов. Они пользовались составными орудиями с деревянными основами, костяными оправами и каменными вставками (стоянки Белая Сорока, Дорошевичи, Ломыш, Майсеевка, Мирославка, Хильчицы). К середине мезолита были уже заселены долины крупных рек на территории Беларуси. Всего у нас известно около 120 стоянок периода мезолита.
Различия в характере групп артефактов позволяют выделить несколько основных мезолитических культур. На раннем этапе мезолита (9–6-е тыс. до н. э.) в Поднепровье, а также на востоке Подвинья жило население, которое придерживалось традиций гренской культуры (поздний этап: 8–6-е тыс. до н. э.). В верховьях Днепра обнаружены артефакты сожской и гренской культуры.
Для периода позднего мезолита (6–5-е тыс. до н. э.) в беларуском Поднепровье, а также в Восточном Полесье отмечены памятники бутовской, кудлаевской, яниславицкой культур, в беларуском Поозерье — три стоянки культуры Кунда, основная масса памятников которой отмечена в Восточной Прибалтике. Беларуское Понемонье, а также отдельные районы Западного Полесья (верховья Припяти) в 7–5-м тыс. до н. э. заселяли группы людей, чья культура формировалась на традициях позднесвидерской, коморницкой, яниславицкой культур, а также культуры Кунда.
Неолит в Европе (6–3-е тыс. до н. э.) начался на Балканском полуострове и оттуда постепенно распространялся в северо-восточном направлении.
В это время люди научились изготовлять посуду из глины (т. е. появилась керамика), изобрели шлифовку и сверление (т. е. усовершенствовали технологию обработки камня). Из камня и рога они делали топоры, тесла, долота, мотыги; из кремня — наконечники стрел и копий, ножи, серпы, скребки, резцы, шила; из кости — наконечники стрел и копий, рыболовные крючки, шила, иглы, фигурки-амулеты, подвески.
Глиняная посуда и, видимо, одежда были богато украшены орнаментом.
Неолит — это эпоха расцвета материнского родового строя.
На территории Беларуси неолит начался в 5-м тыс. до н. э. (т. е. 7 тысяч лет назад). В тот период установился влажный и оптимально теплый климат, что вызвало активный рост широколиственных лесов.
Только в конце неолита наступил суббареальный климатический период (3000–700 гг. до н. э.), когда происходили частые смены климата, в том числе в сторону похолодания.
В начале неолита на территории Беларуси важнейшую роль в жизни людей играло рыболовство, потом (не позже 4-го тыс. до н. э.) на юго-западе (под влиянием Волыни) начался переход к производительному хозяйству, который в других регионах растянулся почти на 2 тысячи лет. Были приручены крупные рогатые животные и свиньи, стали сеять ячмень и лен. Были заселены все речные бассейны.
Всего в Беларуси найдено более 650 стоянок эпохи неолита, в своем большинстве — сезонных. Погребения того времени неизвестны. Тем не менее особенности тех или других культурных традиций позволяют выделить отдельные неолитические культуры и типы памятников в пределах регионов страны.
В 5-м тыс. до н. э. вдоль Днепра на Киевщине, Черкасчине и Полтавщине, на верхнем течении Северского Донца, а также на нижней Припяти возникли ранние поселения
Позже, в первой половине 4-го тыс. до н. э. характерные для нее культурные традиции распространились не только в бассейн нижней Припяти, но также на верховья Днепра и бассейн Сожа. Поздние группы населения на востоке Полесья продолжали жить в условиях неолитической культуры до начала 2-го тыс. до н. э. Жители неолитических поселений строили преимущественно наземные жилища овальной конструкции, в которых делали очаги, иногда выложенные камнями.
На Поднепровье в конце 5-го тыс. до н. э. начала формироваться
Свое значение верхнеднепровская неолитическая культура сохраняла до 3-го тыс. до н. э.
Ранний неолит в бассейнах Немана и Верхней Припяти начался в 5-м тыс. до н. э. одновременно с появлением здесь комплексов
Существенные изменения в развитии неманской культуры происходили в связи с проникновением с запада и юго-запада на территорию Беларуси групп людей поздних неолитических культур воронкообразных (лейкоподобных) кубков, шарообразных амфор, шнуровой керамики (в период между 3500–2600 гг. до н. э.). Носители этой культуры сочетали земледелие со скотоводством. Но на большей части Беларуси сохранялись охотничье-рыболовецкие культуры «лесного неолита». Отдельные элементы неманской культуры дожили до 2-го тыс. до н. э. Началось формирование среднеднепровской культуры.
В 4-м тыс. до н. э. Подвинье, Нарочанские озера, верхнее течение Вилии было заселено носителями
Очень часто представители этой культуры селились на берегах озер, особенно в местах впадения в озерные водоемы небольших речушек. Позже, после увлажнения климата и подъема воды в озерах, многие такие поселения были затоплены и оказались в торфяниках.
Группа торфяниковых поселений нарвенской культуры найдена на Кривинском торфянике (Бешенковичский р-н Витебской области). В культурных слоях Кривинских стоянок сравнительно хорошо сохранились костяные и роговые изделия: наконечники стрел разных типов, кинжалы, топоры и тесла, рыболовные крючки и гарпуны, роговые мотыги и другие. Люди нарвенской культуры жили в строениях с двускатной кровлей, со стенами из вертикально вбитых кольев. На песчаной подсыпке размещались очаги. Для этой культуры характерна пористая керамика.
В середине 3-го тыс. до н. э. из Восточной Прибалтики на север Беларуси проникали отдельные группы населения с типичной гребенчато-ямковой керамикой. Важную роль в их хозяйстве играли охота и особенно рыболовство. Пришельцев в скором времени ассимилировало местное население.
Во второй половине 4-го — в 3-м тыс. до н. э. существенное значение в жизни неолитических сообществ Полесья и Понемонья начали приобретать культурные традиции пришельцев. Сюда с юго-запада и юга распространялись традиции
В это же время в Восточное Полесье в культурную среду здешних групп неолитического населения проникли некоторые черты трипольской культуры.
Одна из особенностей хозяйственной деятельности носителей культуры воронкообразных кубков и Триполья — экстенсивное земледелие и разведение домашних животных.
В середине 3-го тыс. до н. э. с Вислы, а также, возможно, с Волыни в границы Беларуси расселялись носители
Носители культуры шаровидных амфор жили во временных поселениях, вели добычу кремня. В их хозяйственной деятельности важное место занимало животноводство и земледелие. Представители культуры шаровидных амфор жили региональными группами, в которые входили 3–5 родовых коллективов. Каждая группа занимала микрорегион, право на который она закрепляла основанием одного либо нескольких кладбищ.
Традиции их культуры прослеживаются не только на беларуском Понемонье, но и в бассейнах Припяти и Днепра. Это характерные орнаментальные мотивы, формы керамических сосудов, кремневые топоры и долота прямоугольного сечения.
Кануном нового поворотного этапа в жизни тогдашнего общества стало распространение и усвоение местным населением традиций культуры шнуровой керамики. В результате это привело к перестройке основных общественных структур, складыванию нового образа жизни и формированию новой эпохи — бронзового века (от конца 3-го — начала 2-го тыс. до 800–600 годов до н. э.).
Самые ранние захоронения и поселения культуры шнуровой керамики относятся к 3000–2900 годам до н. э. В середине — второй половине 3-го тыс. до н. э., в период своего максимального распространения элементы, характерные для этой культуры, отмечены на значительном пространстве Европы: от берегов Рейна до Южной Скандинавии, Восточной Прибалтики, Поволжья и Среднего Поднепровья.
В предметный комплекс культуры шнуровой керамики входят: отделанные шнуром либо другим орнаментом кубки, амфоры, горшки, каменные сверленые и кремневые топоры, ножи, некоторые типы украшений. С появлением культуры шнуровой керамики в Европе активно распространялся обычай курганных захоронений, наблюдалась индивидуализация бескурганных захоронений.
На территории Беларуси возникновение комплексов культуры шнуровой керамики, видимо, имело место ближе к середине 3-го тыс. до н. э. Распространение «шнуровых» традиций могло произойти как в результате проникновения небольших групп мигрантов, так и в процессе длительных культурных контактов, установившихся на пространстве от Одера до верхнего, среднего Поднепровья и верхнего Поволжья. Синтез привнесенных и усвоенных традиций культуры шнуровой керамики, культуры шарообразных амфор и некоторых других внешних элементов, с одной стороны, и автохтонных неолитических культурных черт, с другой — привели к возникновению культурных комплексов, которые в археологической литературе называются: среднеднепровской культурой, северобеларуской культурой, группой полесской шнуровой керамики, группой шнуровой керамики беларуского Понемонья.
Носители среднеднепровской культуры размещали свои строения на песчаных дюнах речных и озерных пойм, на окраинах террас. Они возводили наземные столбовые строения, а также полуземлянки. Хозяйство их основывалось на сезонном выгуле домашних животных в долинах рек и на окраинах речных террас. Судя по останкам жертвенных животных, найденных в захоронениях, здесь разводили крупный и мелкий рогатый скот, лошадей и свиней. Определенное значение имело земледелие. Для выращивания растений люди использовали легкие и доступные для обработки аллювиальные почвы. Иногда очищали от лесной растительности участки с дерново-подзолистой почвой на окраинах речных террас.
В долинах рек и на террасах, недалеко от поселений размещались курганные и грунтовые могильники. Чрезвычайно большое значение похоронным ритуалам придавали группы населения Верхнего Поднепровья. Похоронные обряды возводились в ранг важнейших церемоний, имевших первостепенное социальное и культовое значение.
Место захоронения обжигалось огнем. На дно похоронной ямы ссыпали уголь и пепел, изредка красную охру, клали подстилку. Покойника помещали на дно в скорченном положении, иногда на спину. В некоторых случаях умершего сжигали на погребальном костре, в могилу в таком случае опускали только его сожженные останки. Яма перекрывалась деревянными плахами. Встречались захоронения, над ямами которых возводились, а затем сжигались столбовые деревянные постройки. Вокруг захоронений копался круговой ровик, в который могли вбивать столбы. Над могилами насыпался курган, диаметр которого достигал 10–15 либо даже 20 м. Большая группа таких курганных захоронений найдена около деревни Ходосовичи (Рогачевский р-н Гомельской области).
Кроме курганов обнаружено сравнительно большое количество бескурганных могильников среднеднепровской культуры. В них могло быть до 132 захоронений. В грунтовых могильниках умерших хоронили согласно обряду кремации и ингумации. Некоторые захоронения и их группы отделялись от остальных круговыми ровиками, в которых отмечены следы врытых столбов. Видимо, над отдельными могилами возводили деревянные постройки, которые часто сгорали в огне. Возле многих захоронений или над ними найдены следы поминальных костров и погребальных даров для загробного странствия.
В захоронениях обнаружено много вещей и останки жертвенных животных. В похоронный инвентарь мужских захоронений входило оружие, янтарные украшения, металлические инструменты и украшения, изделия из кремня, фаянсовые и стеклянные бисерины. Среди населения среднеднепровской культуры широко распространялись культы огня и солнца, в верованиях нашли отражение представления о связи земной и небесной жизни, распространялись анимистические верования и культ предков.
Особые группы населения культуры шнуровой керамики сформировались на территории западного Полесья и беларуского Понемонья. На западное Полесье через соседнюю Волынь проникли некоторые элементы культур раннего бронзового века, характерных для Центральной Европы. На верхнем Понемонье отмечено значительное число черт, характерных для культур Прибалтики и Центральной Европы.
Вместе с тем и в западном Полесье, и на Понемонье встречаются элементы, истоки которых следует искать в среднеднепровской культуре. Некоторые культурные особенности комплексов со шнуровой керамикой в бассейне верхнего Немана позволяют выделить группы памятников типа Бершты — Русаково и Подгорная. Большинство первых из них локализовано на территории северо-западного, западного Понемонья. Памятники подгорновской группы размещались в юго-восточном Понемонье. В районе Красносельского по-прежнему продолжалась шахтовая добыча кремня. В одной из шахт найдено захоронение древнего шахтера с характерной для культуры шнуровой керамики посудой и костяной иголкой.
Люди селились на песчаных берегах озер, а также возле устьев небольших рек. Их поселения обычно размещались на границе воды и берега либо вдоль береговой линии озер. Постройки возводились на сваях и были соединены с берегом деревянными помостами. Жители северобеларуских поселений строили жилища с двускатной крышей, пол устилали древесной корой и засыпали песком. С наступлением на одном из этапов первой половины 2-го тыс. до н. э. более влажного климатического периода уровень воды в озерах существенно поднялся. Это привело к затоплению многих низко размещенных поселений северобеларуской культуры. В торфянистых отложениях сохранились древнейшие изделия из кости, коры, дерева.
В этот период люди использовали деревянную посуду, муфты для насаживания топоров, приспособления для колки орехов, делали из кости и рога наконечники стрел, кинжалы, крючки, гарпуны, топоры, тёсла, долота, шила, иглы, ложки, инструменты для отделки керамики и т. д. Среди находок встречаются украшения из кости и янтаря, а также художественные статуэтки животных и птиц, деревянное изображение человека.
Предположительно, племена культур гребенчатой керамики участвовали в этногенезе балтов. Племена, использовавшие ямково-гребенчатую посуду, были предками финно-угров, а поселения с лейкоподобными кубками принадлежали предкам германцев.
Неолит в Беларуси завершился в начале 2-го тысячелетия до н. э., когда начался век бронзы.
Так называется период в истории человечества, когда распространилась металлургия бронзы (сплава меди и олова), из которой изготовляли орудия труда, оружие, украшения. В ряде мест ему предшествовал энеолит (медно-каменный век), когда уже использовались предметы из меди, но большинство орудий труда еще изготовлялось из камня.
В Европе бронзовый век приходится на конец 3-го — начало 1-го тыс. до н. э. На территории Беларуси он начался на рубеже 3-го и 2-го тыс. до н. э.
Удаленность от древних центров металлургии стала причиной сохранения здесь в течение продолжительного времени каменных орудий труда. Однако теперь их лучше обрабатывали: широко использовалось шлифование, сверление, распиловка. Изготовлялись кремневые наконечники копий, кинжалы, серпы. В ряде мест кремень добывался в шахтах (например, Красносельские шахты в Волковыском районе).
Бронзовых предметов в Беларуси найдено мало — это шила, топоры, наконечники копий, украшения. Некоторые происходят из Карпато-Альпийской области и Скандинавии. Местное производство некоторых бронзовых изделий из привозного сырья, а также путем переплавки испорченных изделий началась в 1-й половине 2-го тыс. до н. э.
Важное место в хозяйстве, наряду с рыболовством, охотой и собирательством, стало занимать животноводство и земледелие. Повсеместно распространилась плоскодонная посуда разнообразного ассортимента (горшки, миски, кубки). Это было связано с появлением очагов с ровным подом, столов из тесаных досок и более разнообразной пищи.
Уже в начале Б. В. на территории Беларуси произошли изменения в идеологии. Это отразилось в захоронении покойников на бескурганных и курганных могильниках по обряду сожжения трупов. На могильниках встречаются богатые и бедные захоронения, иногда центральное место в них уже занимают захоронения мужчин.
В начале Б. В. на территорию Беларуси, заселенную автохтонным поздненеолитическим населением, проникли племена различных культур шнуровой керамики. В юго-восточной части страны жили племена среднеднепровской культуры. На западе Полесья — племена культуры шнуровой керамики Полесья. В Понемонье — прибалтийской культуры. В Поозерье развивалась северобеларуская культура, сформировавшаяся на неолитическом субстрате, но воспринявшая некоторые черты культуры «шнуровиков».
Взаимоотношения аборигенов и пришельцев характеризовались различными формами взаимовлияния и ассимиляции. Эти процессы привели к формированию в интервале 1700–1000 гг. до н. э. в бассейне Припяти и в южном Понемонье тшинецкой культуры; в Поднепровье — родственной ей сосницкой культуры, ареал которых выходил на соседние области нынешней России, Украины и Польши. Кроме того, встречаются следы культуры многоваликовой керамики и лебедовской, на юго-западе — лужицкой культуры. Население большей части Понемонья в это время использовало посуду со штрихованной поверхностью, тогда как в Подвинье — гладкостенную.
В конце Б. В. начали складываться ранние формы новых культур — милоградской, днепро-двинской и штрихованной керамики, расцвет которых пришелся на ранний железный век.
На этапе 2000–1600 лет до н. э. на нижней Припяти, вдоль Днепра и в устье Сожа в составе местных комплексов появилась керамика с многоваликовым орнаментом. Посуда такого типа характерна для населения культуры многоваликовой керамики. Поселения и кладбища культуры многоваликовой керамики распространялись главным образом в лесостепях и степях от низовий Дуная до Волги. Находки на Гомельском Полесье, а также памятники на Десне и Волыни составляют почти самую северную и северо-западную зону распространения древностей культуры многоваликовой керамики. Видимо, это означало очередную волну проникновения степного культурного компонента в пределы юго-восточной Беларуси.
Во второй четверти 2-го тыс. до н. э., вместе с исчезновением культур, построенных на восприятии и освоении экзогенных традиций (прежде всего культуры шнуровой керамики), закончился начальный период эпохи бронзы на юго-востоке и позднепалеолитический период на других территориях Беларуси.
Концепция тшинецкого культурного круга приобрела популярность лишь в конце XX века. В соответствии с ней, особая структура с разной степенью культурной унификации сформировалась на границе двух устойчивых систем — субнеолитической и раннего периода бронзового века, а также на стыке Востока и Запада, которые рассматриваются как два разных культурно-поселенческих и хозяйственных региона. На пограничье Западной и Восточной Европы возникла региональная интегрированная система с особым «тшинецким стилем жизни». Характерная для этого культурного круга керамика выявлена главным образом в беларуском Полесье, а также в бассейне Немана. Отдельные находки встречаются в Центральной Беларуси и в беларуском Поозерье, а также на Оршанско-Могилевской равнине. Тшинецкое население пользовалось особым типом керамики — высокими горшками тюльпанообразной формы с утолщенным, скошенным наружу венчиком.
Носители тшинецких традиций обычно жили в небольших временных поселениях. Изредка встречаются поселки, которые насчитывали до 35 строений, в том числе полуземлянки, наземные жилые, хозяйственные и культовые. Среди похоронных обрядов господствовал обычай захоронения сожженных останков. Иногда покойников хоронили по обряду трупоположения. Обычно это были бескурганные могилы. Жители тшинецких поселений делали кремневые серпы, наконечники стрел, копий и дротиков, каменные топоры и зернотерки, а также другие приспособления и инструменты. Изредка они пользовались бронзовыми изделиями.
До сих пор неизвестно, владело ли тшинецкое население территории Беларуси приемами металлургии либо пользовалось только привозными изделиями.
Основу хозяйственной деятельности носителей тшинецкой культуры составляло животноводство. Лишь в отдельных районах с исключительно плодородными почвами, например в низовьях Горыни, Ствиги и Стыри на Полесье возрастало значение земледелия. Животноводство было отгонным, а поселения чаще всего сезонными. Стада домашних животных отгоняли весной на выгул, где они находились до наступления холодов.
Дальнейшая судьба тшинецкого населения остается малоизвестной. Имеющиеся данные по позднему бронзовому веку (от 1200–1000 до 800–600 гг. до н. э.) позволяют предполагать, что в то время на Верхнем Днепре и в Восточном Полесье распространялись посттшинецкие культурные комплексы, которые напоминают древности лебядовской культуры (основная группа памятников размещена между Днепром и Десной). На территории Беларуси пока найдены только следы кратковременных поселений позднего периода эпохи бронзы. Около деревни Прибар (Гомельский р-н) в бассейне Сожа изучался курганный могильник того времени. Кремированные останки умерших размещались на уровне поверхности земли или в небольших ямках. Вместе с сожженными останками под курганами найдены обломки посуды, кремневые изделия, каменные зернотерки.
На Понемонье в поздний период эпохи бронзы существовали поселения с ранней штрихованной керамикой. Штрихованная посуда конца эпохи бронзы встречается также на беларуском Поозерье. Вероятно, это свидетельствует о том, что на северо-западе Беларуси на позднем этапе бронзового века начала формироваться культура штрихованной керамики, основные периоды развития которой пришлись на эпоху железа.
Большинство специалистов отождествляет культуру штрихованной керамики с древними балтами. К древнебалтийскому этносу имеет отношение и днепро-двинская культура. Считается, что она возникла на местной основе. Ранние ее поселения на Витебщине датируются 700–600 гг. до н. э.
Последняя (после каменного века и бронзового века) археологическая эпоха в истории человечества, характерная распространением производства изделий из железа. В Европе она началась в конце 2-го тыс. до н. э. и условно продолжалась до конца периода переселения народов (IV–VI вв. н. э.). Относительно быстрое распространение железа было обусловлено его очевидным преимуществом перед камнем и бронзой.
На территории Беларуси черная металлургия появилась в VII–VI веках до н. э. Железо выплавляли в небольших полусферических печах-домницах. Такие печи найдены при раскопках городищ Лабенщина, Свидно (Логойский район), Тербахунь (Суражский р-н) и др. Практически во всех крупных городищах существовали железоделательные мастерские, где изготовляли оружие и орудия труда.
Наиболее древние железные изделия найдены среди памятников милоградской культуры (Полесье, верхнее и среднее Поднепровье). У носителей культуры штрихованной керамики (центральная и юго-западная часть страны) и племен днепро-двинской культуры (бассейн верхней и средней Западной Двины) железо появилось в середине 1-го тыс. до н. э. Значительное распространение железных изделий в этих регионах приходится на конец 1-го тыс. до н. э.
С рубежа 3–2-го вв. до н. э. по 1–2 вв. н. э. земли Полесья, верхнего и среднего Поднепровья заселяли племена зарубинецкой культуры. Во II веке н. э. в Поднепровье и прилегающих к нему районах появились памятники Киевской культуры. В западном Полесье во II–IV вв. расселились племена вельбарской культуры.
В переходный период к средневековью (V–VII вв.) на юге страны распространилась пражская культура. В среднем Поднепровье сложилась колочинская культура. В V–VII вв. в центральной, северной Беларуси и на Смоленщине сформировалась банцеровско-тушамлинская группа племен.
Племена Ж. В. находились на этапе развитого патриархата. Основной единицей общества являлась большая патриархальная семья, объединявшая до 4 поколений родичей (отец — сыновья — внуки — правнуки). Несколько семей образовывали род, владевший определенной территорией с поселениями, участками обрабатываемой земли и пастбищами для скота.
Разложение общинных отношений, столкновения между племенами отразились на характере поселений этого периода. Обычно род создавал в труднодоступном месте (например, на холме) городище, укрепленное рвом, валом и частоколом. Но с середины 1-го тыс. н. э. стали преобладать неукрепленные селения.
С распространением пахотного земледелия возникло отдельное хозяйство малой семьи. Объединенные уже не кровными связями, а общностью хозяйственной жизни, такие семьи создавали соседскую общину, которая у славян называлась «мир», «грамада» или «вервь». Члены общины были связаны круговой порукой, охраной и распределением общинной собственности, поддержанием норм традиционного права. Появились экономические условия для содержания постоянной дружины.
Изменилась религия. Наряду с поклонением заступникам рода распространялся культ природных стихий.
В VI–IX веках население на территории Беларуси по мере разрушения родоплеменных связей переходило от военной демократии к феодализму.
АЛЕКСЕЙ БЫЧКОВ.
Происхождение славян до сих пор является исторической загадкой.[8] Я не собираюсь предлагать принципиально новое ее решение — у меня нет для этого своих доводов, отличных от тех, которые уже предложены в исторической науке. Просто хочу найти строго доказательное решение этой крупной проблемы. Для этого есть лишь один путь: сопоставить с информацией письменных источников результаты археологических исследований, данные лингвистики, топонимики и антропологии. Полноценное исследование истории сложения и развития любого человеческого сообщества (этноса, нации, государства) — это комплексное исследование, с привлечением всех исторических и вспомогательных дисциплин.
По мнению большинства специалистов, любой этнос — такое сообщество, которому присущи три важные особенности. У его членов общий язык, общая картина мира, единое этническое сознание. В этническое сознание входит понимание общности своего происхождения (хотя бы мифологического, например от одного легендарного предка) и общности ранних этапов своей истории (пусть мифологизированной). Оно разделяет общие космогонические мифы. Соответственно, для этноса характерна общность наиболее важных черт материальной культуры — погребального обряда, конструкции жилищ, орнаментальных мотивов.
Орнаментальные мотивы в древности не были простым украшательством. Это священные (сакральные) сюжеты, игравшие роль оберегов либо самих предметов, либо людей, которые этими предметами пользовались. Жилище — тоже сакральное пространство. Разумеется, в первую очередь оно отвечало требованиям реальной жизни — защищало людей от холода и атмосферных осадков, от хищных зверей, от посторонних взглядов. Но в понимании древнего человека оно выполняло их не столько в силу своей конструкции, но главным образом потому, что было «правильно» организовано в высшем смысле, то есть правильно моделировало «устройство» мира. Поэтому внутри него все и всегда было неизменным: очаг находился там-то, спальные места — там-то, пищу готовили там-то, мужчины находились здесь, женщины — там… Благодаря такому подходу тип жилища, как и тип погребения (оно тоже сакрально) — устойчивая этническая черта, маркер этноса.
Устойчивость, — как правило, многовековая — этнических традиций в материальной культуре — это фактор, без которого археологический поиск предков любого народа был бы в принципе невозможен. Археологам крайне редко достаются памятники, содержащие письменные свидетельства языка, на котором говорили люди, оставившие какую-то археологическую культуру. А как, не зная языка людей, оставивших археологические памятники, судить об этнической принадлежности их создателей? Только по устойчивым признакам материальной культуры!
Именно устойчивость «этнического стереотипа поведения» позволяет археологам пользоваться ретроспективным методом. Суть его в следующем. Этнографические исследования любого современного народа выявляют комплекс этноопределяющих признаков, присущих именно ему. Археолог же, выделив ту часть этих признаков, которая касается материальной культуры, пытается отследить главные черты этого комплекса, исследуя археологические памятники в обратной последовательности — от самых поздних к самым древним. И если круг памятников, охваченных исследованием, достаточно широк, то археолог в принципе может «отловить» все сохранившиеся компоненты этого комплекса, как бы широко они не «растекались» по территории и как бы глубоко не уходили в древность. Он может также выявить место и время, когда части этого комплекса еще входили в другие комплексы, которые, в свою очередь, со временем распадались, образуя новые комбинации признаков — и так до тех пор, пока в глубине веков не растворятся окончательно малейшие признаки зачатков культуры того народа, историю которого он пытается восстановить.
Двигаясь из древности к нашему времени, он может найти то место и эпоху, когда все признаки материальной культуры этого народа слились, наконец, в ту комбинацию, которая по всей совокупности исторических источников принадлежит ему, и только ему. Тогда археолог может считать свое исследование законченным.
Именно так изучал историю славян один из самых компетентных специалистов в этом вопросе, археолог-славист Валентин Седов (1924–2004).
Объективности ради замечу, что не все специалисты согласны с таким подходом. Есть, например, лингвисты, которые полагают, что комплекс материальных признаков какой-либо культуры не является собственно этническим признаком, и нельзя его считать сцепленным с тем языком, на котором говорят его носители: это два независимых признака человеческой культуры. Для них главным этноопределяющим признаком является язык, поэтому в первую очередь они ищут древние следы интересующего их языка, а не материальной культуры.[9]
Такие следы, как правило, имеются. Это топонимы и особенно гидронимы: названия местностей и водных объектов. Они могут сохраняться на местности тысячи лет, хотя население, здесь живущее, неоднократно менялось, а народов, живших в древности, уже давно нет. Для сохранения топонима нужно только одно условие: чтобы вновь пришедшее население застало хотя бы часть предыдущего и имело с ним разговорный контакт. До наших дней дожили топонимы, «присвоенные» местностям, рекам, озерам и морям много тысяч лет назад на языке народов, которых уже давно нет. Их выявление и определение языковой принадлежности — это своего рода «лингвистическая археология».
Седов широко использовал ретроспективный метод. При этом свое движение в глубь веков он начинал с археологических культур, оставленных населением заведомо славянской этнической принадлежности, то есть позднесредневековым, о котором имеется масса достоверных исторических документов. А дальше продвигался до тех пор, пока от комплекса признаков материальной культуры, который можно считать этноопределяющим славянским, не оставалось ничего.
Параллельно с собственно археологическим исследованием Седов отслеживал по данным топонимики продвижение в древность лингвистических признаков славянского присутствия на тех или иных территориях в разные исторические эпохи. Одновременно он привлекал данные по разновременным следам контактов славянской языковой группы с носителями других языков, которые сопоставлял с археологическими данными, говорящими о смешении на определенных территориях носителей разных археологических культур. Сведения такого рода позволяли ему вносить коррективы в датировки времени и места таких межэтнических контактов, а заодно выяснить, каков был их характер.
Во второй половине 2-го тысячелетия до н. э. на территории Европы произошло очень интересное событие. Весь ареал культуры курганных погребений за какие-нибудь две сотни лет, может быть, чуть больше — точно мы не знаем — вдруг резко изменил погребальный обряд! И на огромном пространстве, от восточной Франции до Западной Украины, утвердилась единая культура. В науке ее назвали «культурой полей погребальных урн».
Точнее, это культурная археологическая общность, в которую входит масса локальных культур. Но их всех объединяет общность погребального обряда. Покойников перестали зарывать в землю, а начали сжигать, собирать пепел и пережженные кости в урны, и урны эти ставить в небольшие ямки и засыпать землей без всяких курганов, может быть, как-то отмечая место погребения — маленькой насыпью, памятным знаком, теперь это невозможно проверить.
Понятно, что за этим стоит радикальная смена «картины мира»! Можно предположить, что таков был результат деятельности каких-то пророков, которым открылось, что душа, «очищенная» от плоти посредством огня, легче и быстрее достигает неба или переселяется в другое тело. Тут огромное поле для домыслов — ведь то был бесписьменный период европейской истории!
Но одно можно сказать определенно: за сменой идеологии скрывается экологическая целесообразность. Вся территория культуры полей погребальных урн географически — лесная зона. Курганный обряд погребения мог быть привнесен в нее из степи, но не зародиться в ней. И скотоводу, и земледельцу приходилось отвоевывать у леса пространства для пастбищ и пахоты, к тому же не имея железных орудий. Занимать курганами с огромным трудом отвоеванные места, да еще сгребая для их сооружения верхний плодородный слой почвы — верх нерациональности! А вот сведенного леса при расчистке полей оставалось много, и не весь он годился для домостроительства. Поэтому сжигать покойников и хоронить урны с их прахом в таких условиях было намного практичнее, чем насыпать над ними огромные курганы.
Итак, культура полей погребальных урн, последняя по времени культура бронзового века средней Европы, покрыла огромную территорию. Важна она для нас тем, что именно из нее начали «расти» те культуры раннего железного века, которые принадлежат этносам, дожившим до наших дней, или хотя бы до того времени, когда они попали в поле зрения античных авторов. Это италики, кельты, иллирийцы, германцы, славяне.
Начнем с кельтов. Народа с таким названием теперь нет. Однако современные ирландцы, шотландцы, валлийцы в Англии говорят на кельтских языках. На материке к ним относятся бретонцы во Франции, галисийцы в Испании, валлоны в Бельгии. И это — все! А вот в раннем железном веке, примерно к IV–III векам до н. э., кельтские народы, носители так называемой латенской археологической культуры, занимали гигантскую территорию: от атлантического побережья в Испании, сплошной полосой через всю среднюю Европу вплоть до Вислы, включая Ирландию и Британские острова. И далее, отдельными большими и малыми вкраплениями, северо-восточнее Карпат, до верховьев Днестра и Южного Буга. И это еще не все: отмечено массовое вторжение кельтов по Дунайской долине на Балканы, а оттуда — на северное побережье Малой Азии.[10]
Именно кельты первыми в Европе освоили массовое производство железа. Не одно столетие они разрабатывали рудники в Силезии, на склонах Судетских гор. По некоторым подсчетам, в этих местах было произведено около четырех тысяч тонн сыродутного высококачественного железа.[11] Железом кельты снабжали всю тогдашнюю Европу. Использовалось оно в основном для изготовления оружия, так как бытовое потребление железа в те времена было минимальным: топоры, ножи, серпы, косы, тесла, долота, наральники — вот и все. Конечно, и другие европейские народы к тому времени умели выплавлять железо, но никто не выплавлял его столько и такого качества.
И вообще латен — высокоразвитая культура. Это великолепное гончарное искусство, масса прочих ремесел, включая цветную металлургию, пашенное земледелие и придомное многовидовое скотоводство. Это крупные сельские поселения и защищенные поселения — «протогорода», то есть места, приспособленные для обороны, а возможно, и центры общественной жизни.
Это довольно сложная общественная структура, и все же она не дала письменности и не создала государства! Даже самый многочисленный кельтский народ, хорошо известный по римским источникам — галлы (населявшие почти всю территорию современной Франции), много и нередко успешно воевавший с Римом, и он не построил социальной структуры выше развитого вождизма — последней стадии военной демократии. Также и кельты, занявшие Британские острова: они создали ряд крошечных королевств с военной верхушкой во главе, то есть с королем, иногда выборным, и его дружиной. Остальной народ — свободные земледельцы-скотоводы, ремесленники и небольшая прослойка несвободного населения, скорее всего из числа военнопленных.
А что же другие индоевропейские этносы, потомки культуры полей погребальных урн? Они тоже постепенно распространялись по Европе, местами вклиниваясь в кельтский ареал и везде соседствуя с ним. Италики из средней Европы двигались на юг, на Аппенинский полуостров, на некоторые острова Средиземного моря, ассимилировались с исконным доиндоевропейским населением, создавая симбиотические культуры, с которыми потом столкнулся Рим, завоевывая Италию.
В итоге к рубежу старой и новой эры они все «латинизировались», отдельные этнические черты сохранились лишь как несущественные провинциально-римские. Средневековая Европа италиков в качестве самостоятельного этноса уже не знала.[12]
Иллирийцы двигались на юг Европы восточнее италиков. Они заселили побережье Адриатического моря, Северные Балканы, долины Среднего и Нижнего Дуная. Отдельные их группы шли на север через Карпаты и расселились чуть ли не до побережья Южной Балтики. Какое-то время они занимали территорию, сопоставимую по величине с кельтской, но их археологически маркирующие черты довольно быстро исчезли на севере и на Дунае. Видимо, носители этой культуры быстро перемешались с местным населением и растворились в нем. Собственно иллирийцы (с этим этническим именем) попали в письменную историю только как обитатели побережья Адриатики и отчасти — запада Северных Балкан.
Тут мы начинаем приближаться к славянской проблеме. Запомним три момента. Во-первых, что какие-то группы иллирийцев, судя по археологическим следам их культуры, поселились севернее Карпат. Во-вторых, в римской исторической литературе с I века н. э. появился этноним «венеды», относящийся к народу, жившему именно в этих местах — в бассейне Вислы, возможно — до самых ее низовий. В-третьих, на Среднем Дунае, на будущих местах расселения западных славян вперемежку с германцами, но через которые проходили двигающиеся на север иллирийцы, существует древний город Вена.
Уже в средневековой исторической литературе существовала традиция связывать понятия «ранние славяне» и «венеды». С тех пор, как ряд археологических памятников севернее Карпат начали отождествлять с иллирийской культурой, у части исследователей появилось желание считать ранних славян потомками северной ветви иллирийцев. Но я не буду обсуждать здесь этот вопрос.
А теперь о германцах. С ними все более или менее ясно исторически и археологически, и вот почему. С одной стороны, они известны еще в римской исторической литературе, так как на рубеже эр активно вмешивались в «геополитические интересы» Римской империи, наседая с севера на ее рубежи. С другой стороны, римские авторы, говоря об истории германцев, локализуют их родину в местах, где с конца бронзового века развивались одни и те же археологические культуры — потомки «шнуровиков» и культуры полей погребальных урн.
Эти культуры почти не испытывали давления извне — мало кто в Европе стремился на север — и плавно эволюционировали в культуру раннего железного века — ясторфскую. Она тоже имеет несколько местных вариантов, но главное, что позволяет считать ее безошибочно собственно германской — то, что она занимала территории, где никого, кроме германцев, не было со времен прихода в Европу индоевропейцев! Это юг Скандинавского полуострова, Ютландия, прибрежные земли Южной Прибалтики и Северного моря. Иначе говоря, германцы как самостоятельный индоевропейский этнос осваивали эти места еще с эпохи бронзы, до поры до времени никуда оттуда не выходя, и только самыми южными границами своего ареала соприкасаясь с балтским этносом на востоке, с кельтским на западе. А на юге?
С юга к ареалу ясторфской культуры примыкала культура, своими корнями тоже уходившая в эпоху бронзы, в тшинецкую и ее прямого потомка — лужицкую, которая считается восточной ветвью культуры полей погребальных урн.
Неизвестно, на каком языке говорили эти люди и как далеко их язык «ушел» от общего языка всех тех, кто оставил культуру полей погребальных урн (а ведь это предки и кельтов, и германцев, и италиков, и иллирийцев). Именно потому, что лингвисты расходятся во мнении относительно скорости разделения этой общности на отдельные языки, никто не может сказать, что потомки носителей культуры полей погребальных урн, в том числе носители лужицкой культуры, уже говорили на отдельных языках, или же их языки были еще только диалектами одного общего языка.
Прямым потомком лужицкой культуры эпохи раннего железа, то есть с начала I тысячелетия до н. э., была позднелужицкая культура. Она занимала ту же территорию, и немалую: все северное Прикарпатье, от верховьев Одера на западе (это предгорья Судет), через верховья Вислы, Западного Буга — до верховий Прута, Днестра, Южного Буга.
Соседи у нее были разные. С северо-запада — ясторфская культура (германцы). С севера и северо-востока, по южному побережью Балтики — поморская культура (западные балты). С запада — латенская культура (восточные кельты). С юго-востока — фракийские культуры, но только в самом начале 1-го тысячелетия до н. э.
А с VII века до н. э. фракийцев из этого района вытеснили ранние скифы — степные североиранцы. Они как-то взаимодействовали с носителями лужицкой культуры: предметы скифского вооружения находят и на лужицких памятниках. Но других признаков культурного воздействия со стороны скифов нет, поэтому вряд ли оно было сильным. Скорее всего, это отдельные военные стычки с целью грабежа.
Гораздо существенней было воздействие со стороны западных балтов. С середины VI века до н. э. носители поморской культуры вдруг начали двигаться на запад, в ареал лужицкой культуры. Они расселились по всему бассейну Вислы и даже дошли до Одера. Но притом носители лужицкой культуры не были вытеснены со своих мест! Видимо, это был не военный захват чужой территории, а «ползучая миграция», ведущая к смешению пришлого и аборигенного населения. Это хорошо прослеживается археологически, то есть на остатках материальной культуры, особенно в погребальном обряде, который, как сказано выше, является устойчивым этническим маркером.
На той части ареала лужицкой культуры, куда пришли носители поморской культуры, постепенно складывался в результате симбиоза новый погребальный обряд — погребение остатков трупосожжений в грунтовых ямах под большими перевернутыми вверх дном глиняными сосудами. Такие сосуды по-польски называются клошами (все это обнаружено на территории современной Польши). Отсюда название этой новой культуры, потомка лужицкой и поморской — культура подклошевых погребений.
Это не значит, что все погребения внутри данной культуры совершались только таким образом: абсолютного однообразия в ритуалах никогда нигде не было, особенно в культурах многокомпонентных, распространенных на больших территориях. Но это был ведущий погребальный обряд, давший название всей культуре. Если же говорить о других ее составляющих, то керамика, как один из главных археологических маркеров, унаследовала в основном лужицкие традиции, и лишь частично — поморские.
По мнению Седова и ряда других специалистов, именно культура подклошевых погребений является собственно раннеславянской культурой.[13] Главный довод в пользу такого вывода: ретроспективный анализ основных компонентов заведомо славянских культур позднего средневековья показывает, что они эволюционно развивались именно из культуры подклошевых погребений. Эта последняя существовала как отдельное образование примерно с начала IV по начало I века до н. э. Она складывалась в бассейнах средней и верхней Варты и Вислы, а затем распространилась на запад до Одера, на восток до Припятского Полесья и Волыни.
Но вот что интересно. Самая западная часть ареала лужицкой культуры не была задета влиянием поморской культуры и существовала без заметных изменений до последних веков нашей эры. Если судить по археологическим признакам, то это были все те же древние европейцы — прямые потомки культуры полей погребальных урн. Но к какому этносу они принадлежали?
По данным античных авторов, начиная с Плиния Старшего (I век н. э.) и Тацита (I–II вв. н. э.), в те времена эту территорию населяли венеды. А теперь вспомним, что мы говорили о следах расселения иллирийского этноса от берегов Адриатики через средний Дунай до северного Закарпатья. Так, может быть, это иллирийцы, знакомые нам как венеды? Седов считал такое возможным, хотя и не утверждал категорически.[14] Тесным контактом на территории лужицкой культуры с культурой подклошевых погребений — она ведь вариант той же лужицкой культуры! — можно объяснить, почему германские авторы средневековья называли славян венедами: для них, «глядящих со стороны», это был один и тот же народ. Понять бы только, на каком языке он говорил!
Если исходить из Тацита, не знавшего понятия славяне, зато утверждавшего, что венеды находятся между германцами на западе и сарматами на востоке, вряд ли на том этапе истории, о котором мы сейчас говорим, венеды разделимы по языку с иллирийцами — если считать последних носителями позднелужицкой культуры.
Сам Тацит не знал, кто они: то ли германцы, то ли сарматы — других вариантов он не представлял. А вот характеристику дал им интересную. Он считал, что они все-таки ближе к германцам, так как жили в домах, а передвигались и сражались пешими, тогда как сарматы всю жизнь проводили на коне и в кибитке. Но главное их занятие, по его сведениям — грабеж тех, кто живет в горах и лесах!
Увы, это по-прежнему чисто археологическая история. Ни один из упомянутых выше ранних европейских этносов на рубеже нашей эры, да и в первых ее веках еще не создал своей письменности, равно как не создал государства, хотя бы отдаленно сопоставимого с античными, существовавшими в Средиземноморье.
И если с балтами, германцами, западными кельтами, фракийцами и скифо-сарматами в языковом смысле все более или менее ясно — хотя бы потому, что они с древности и до средневековья продолжали жить на территориях, включавших в себя их древнейший ареал — то со славянами все гораздо сложней. Их древнейший ареал — зона контакта чуть ли не всех остальных европейских народов, разве что кроме греков и италиков! И вообще то, что мы, следуя за Седовым, назвали древнейшим славянским ареалом культуру подклошевых погребений — это лишь одна из гипотез. Чтобы считать данную культуру собственно славянской, мы должны доказать, что ее носители говорили на славянском, или хотя бы на протославянском, языке, то есть обладали важнейшим этноопределяющим признаком. А сделать это невозможно — народ бесписьменный и в античных источниках даже не упоминается!
Единственное, что делают в этом отношении лингвисты — выявляют в славянских языках следы контактов с носителями других языков в виде лексических заимствований, проникновения некоторых посторонних грамматических форм, чужих фонем и прочего.
Все это выявлено в славянских языках и подтверждает, что его носители на разных этапах своего существования плотно контактировали и с балтами, и с германцами, и с фракийцами, и с кельтами, и с североиранцами.
Иначе говоря, лингвисты подтверждают, что территориально славянский этнос действительно занимал контактную зону, то есть граничил со всеми упомянутыми народами. Но вот когда это было — единого мнения среди специалистов нет. Более того, популярна теория, согласно которой славяне и балты принадлежали к одному отдельному языковому стволу, достаточно поздно разделившемуся, следовательно, имели в своей основе единую археологическую культуру.[15]
В другой схеме единой группой считается германо-балто-славянская — значит, и в этом случае подразумевается, что за ней стоит единая когда-то археологическая культура.[16] И все это осложняется тем, что разные специалисты по-разному оценивают время расхождения исходных объединений — от эпохи ранней бронзы до эпохи Великого переселения народов.
Но вернемся к «археологической истории». Пусть читатель не тешит себя надеждой, что по прохождении условного рубежа — Рождества Христова — в истории славян и их окружения что-то стало более определенным и ясным. Да, для тех народов Европы, которые попали в поле зрения поздних римских историков, некоторая ясность наступила. Точнее, она наступила для нас — в той мере, в которой сохранились документы того времени. Упоминаются в них народы и события в связи с положением Римской империи. Это народы Испании, Галлии, Британии, южные германцы, народы Балканского полуострова — греки, иллирийцы, фракийцы (геты, даки, карпы) и кочевники причерноморских степей, которые с позднеримского времени фигурируют чаще всего под именем сарматов. Никаких славян и балтов в них нет!
Правда, Птоломей (I–II века н. э.) упоминает восточных соседей венедов — галиндов и судинов, которых можно считать балтами, и южных их соседей — бастарнов, аланов, роксоланов, сарматов. Но тогда нам придется считать венедов славянами, и только ими, так как никакого другого места для тех и других просто нет на карте. А у нас нет уверенности в их тождестве!
Если же мы обратимся к археологии той территории, где в качестве раннеславянской культуры приняли культуру подклошевых погребений, то сразу убедимся, как далеко еще до времени, когда славянские народы обрели, наконец, известную из истории территорию и привычный облик. Ничего удивительного в этом нет. История подобна кипящему котлу, где перемешиваются народы, языки, культуры и их ареалы. Так продолжается до тех пор, пока не появляются устойчивые государственные границы, которые жители этих государств, ощутив себя связанными задачей самосохранения как единой целостности, начинают защищать. Пока же этого нет, возможны любые перемещения людей с более плотно заселенных территорий на менее плотно заселенные и, судя по археологическим данным, очень часто почти бесконфликтно.
Разумеется, не надо строить идиллическую картину: вот на чью-то землю пришли всем родом новые поселенцы, а их местные встретили хлебом-солью: здравствуйте, гости дорогие, будьте как дома, живите где хотите! — особенно, если пришельцы являлись большой массой, со своим скотом, да еще и говорили на незнакомом языке. А у местных все поляны в лесу расчищены под пахоту, поделены пастбищные угодья, покосы…
Но на огромных территориях мы встречаем вперемешку остатки синхронно существовавших поселений явно разных культур, а на следующем этапе их жизни видим очевидные следы смешения этих культур — керамика разных типов в каждом доме, стоящие бок о бок постройки разных типов, могильники с погребениями разных обрядов и т. д. Значит, пришельцы и аборигены как-то ухитрялись уживаться на одной земле, да еще и «культурно перемешиваться». И это «перемешивание» сплошь и рядом доходило до полного слияния культурных признаков: нивелировалась разница в керамике, украшениях, орудиях, домостроительстве, погребальном обряде. В итоге получалась новая археологическая культура, за которой, несомненно, стояла новая живая культура народа. Какого? На каком языке говорившего? Непонятно!
Еще одним признаком сравнительной бесконфликтности процессов культурного смешения можно считать незащищенность поселений вступивших в контакт культур. Не нужно думать, что отсутствие укрепленных поселений на какой-то территории — признак примитивности живших там людей. Защищать свои поселения люди научились очень давно. Возьмем, например, лесную полосу Евразии эпохи поздней бронзы — раннего железа. Основная масса людей, живших тогда на огромных просторах по обе стороны Уральского хребта — оседлые рыболовы-охотники, в среду которых из лесостепи постепенно проникали скотоводы-земледельцы. Так вот, примерно на рубеже бронзового и железного веков вдруг все аборигены лесной полосы начали усиленно строить укрепленные поселения! Причем делали это так же, как и в значительно более поздние времена: выбирали высокие мысы на коренных берегах рек при устьях впадающих притоков и ручьев, как правило, с крутыми обрывами с трех сторон, четвертую сторону перегораживали глубоким рвом и валом, по которому выставлялся тын. Иногда рвы и валы делали в два-три ряда. Там, где подобных мест было мало, выбирали высокий останец коренной террасы в пойме реки или вообще высокое, от природы труднодоступное место, которое всячески укрепляли. Более того, археологи обнаружили свидетельства того, что эти городища враг брал и разрушал. Стало быть, люди не зря стали прятаться за заборами: жить стало опасно!
И это — гигантские лесные просторы Восточной Европы и Западной Сибири! Там, что — тесно? В эпоху бронзы, в начале железного века? Невозможно поверить! А в Центральной Европе античного времени, где плотность оседлого земледельческо-скотоводческого населения была намного выше, ухитрялись передвигаться на территории друг друга и мирно сосуществовать целые народы. И никто не прятался за укрепления!
Оружие здесь делали, и наверняка не просто так. На поселениях и в погребениях встречаются копья и мечи, наконечники стрел, умбоны щитов. Причем на территории культуры подклошевых погребений все это в ощутимых количествах появилось с приходом туда кельтов, которые примерно со II века до н. э. активно перемещались на восток. Мы вообще не представляем себе, как складывались их отношения на самом деле: возможно, были какие-то военные стычки, соседские ссоры из-за владения земельными угодьями. Но войны кельтов с ранними предками славян не было! Как не было ее и между всеми ними и германцами, тогда же надвигавшимися на эти земли с северо-запада. Напротив, происходило интенсивное «смешивание» народов, судя по интенсивному «перемешиванию» культурных признаков.
В результате к рубежу двух эр на территории бывшей культуры подклошевых погребений возникло новое образование — пшеворская культура.[17] Седов считал, что по следам материальной культуры ее можно отнести к славяно-кельтской. Заметим, кстати, что тот громадный «промышленный» район в Силезии, где процветала кельтская черная металлургия, входит в ареал именно пшеворской культуры. Жил он достаточно долго: от III–I веков до н. э. до III–IV веков н. э.
И все же кто-то на этих землях мог ужиться с пришельцами, кто-то — нет. Часть носителей культуры подклошевых погребений и их соседей-балтов (поморской культуры) уходила со своей исконной земли на восток, в места менее плотно заселенные. Особенно это касается тех, кто пришел в бассейн крупнейшего днепровского притока — Припяти. Это в основном глухие болотистые леса, на рубеже двух эр практически незаселенные. Поэтому пришельцы еще долго сохраняли здесь свой исконный культурный облик. А вот те, кто пришли на верхний и средний Днепр, смешались с местным населением: на верхнем Днепре — с местными балтами (днепровскими), на среднем — с потомками скифов-пахарей, как их называл «отец истории» Геродот.
В археологии все три группы этого населения принято считать одной культурой — зарубинецкой. Она существовала как самостоятельная культура со II века до н. э. по III век н. э. Затем в результате подвижек населения, главным образом, из-зa сарматских набегов из степи вверх по Днепру, ушла на север и северо-восток с насиженных за четыре века мест и растворилась в других культурах. С ней связаны два любопытных для нас момента.
Первое. «Зарубинцы», много поколений жившие в условиях относительного мира у себя на родине — на Висле, в Южной Прибалтике — и никогда не строившие укрепленных поселений, быстро освоили это занятие, попав на средний Днепр. Вот что значит соседи-кочевники! Но и это не помогало. Мирный земледелец не хотел мириться с каждодневной угрозой грабежа, а то и смерти или рабства. Умения же дать отпор, да и сил для этого у него еще не было! В результате он ушел подальше от степи, в менее плодородные и климатически благоприятные районы. Но, воистину, жизнь дороже! Так что с кельтами и германцами уживаться было проще.[18]
Второе. Никто из специалистов до сих пор не смог однозначно определить языковую, этническую принадлежность «зарубинцев». Седов, например, полагал, что невозможно ретроспективным методом связать их с более поздними славянами, заселившими эти территории, скорее всего, это какая-то диалектная балто-славянская группа, не оставившая после себя прямых языковых потомков.[19] В общем, это еще одна нерешенная загадка.
Теперь вернемся к тем, кто остался на старом месте и пережил наплыв кельтского населения — к пшеворской культуре. Еще один любопытный, даже загадочный момент. По уровню развития материальной культуры — технологии черной и цветной металлургии, кузнечного, гончарного и ювелирного ремесла, возможно, что и сельского хозяйства — кельты были выше ранних славян. Это сказалось на материальной культуре «итогового» (пшеворского) населения: она в основном «продвинутая», кельтская.
Само же кельтское население постепенно исчезло. Археологически это выражается в том, что на всей этой территории, которая еще и расширяется на запад вплоть до Силезии, захватывая собственно кельтские земли, кельтские поселения и могильники прекратили существование, появились пшеворские. И хотя многие исследователи считают пшеворцев ранними славянами, хотя бы потому, что многие формы керамики и тип домостроительства получили продолжение в позднеславянских древностях, да и ареал этой культуры совпадает с позднейшим славянским, мы не знаем, на каком языке говорили эти люди. Если все-таки на праславянском, то скорее всего именно ко времени существования этой культуры относится укоренение в нем тех кельтизмов, которые выявляют в славянском языке лингвисты.
Германизмы же в славянском — результат переселения в западную часть пшеворского ареала в I–II веках н. э. германских племен с севера, из ареала ясторфской культуры. Здесь та же картина, что и с кельтами: это не война славян с германцами, это диффузия, «ползучая миграция» германцев в земли ранних славян. Снова идет постепенное смешение населения разных этнических корней, разных культур. Снова пришлые элементы растворяются в местных, давая в итоге симбиотическую культуру. Но при этом в западных частях пшеворского ареала преобладают германские черты, в восточных — протославянские.[20]
И все-таки полного смешения с германцами не произошло. Если судить по погребениям праха покойных в урнах, сопровождаемым богатым погребальным инвентарем, где много оружия — это именно германские погребения, как правило, находящиеся возле поселений с длинными наземными, типично германскими домами. Явно это имущество военно-дружинного сословия! Оно не сливалось с рядовыми земледельцами, вероятно как-то социально возвышалось над ними. В общем, мы не можем точно сказать, какие отношения в тот период складывались между славянским и германским этносом в ареале пшеворской культуры. Ясно одно: это еще не государство, еще не было городов, сложной социальной иерархии, четко очерченных границ, даже наследственной аристократии.
И еще один важный процесс начался во ІІ–III веках н. э. Пшеворскому населению становилось тесно на старой территории, особенно на ее западе. И оно начало продвигаться на юг и восток. Какие-то его группы перевалили через Карпаты, осели на Среднем Дунае. Большой поток пшеворского населения осел на Среднем Днестре, на Волыни, на Южном Буге, дошел до Днепра. И везде эти люди смешивались с местным населением, в результате чего возникла масса новых симбиотических культур.
Нет нужды перечислять все культуры, сложившиеся в этом обширном регионе. Но главные их этнические компоненты указать надо, и вот почему. Все территории, о которых выше шла речь — это земли будущих славянских государств. Поэтому современному человеку надо усвоить себе одну простую и очевидную для историка любого профиля истину: практически ни один из современных народов Европы не является этнически чистым, «однокоренным».
Теперь нам предстоит описать тот котел, в котором «сварились» славяне, вошедшие в историю уже под своим собственным именем. Речь идет о той части будущей славянской территории, которая первой попала в поле зрения позднеримских и византийских авторов. На западе это Нижний Дунай, на востоке — Поднепровье, на севере — от Прикарпатья до верхних границ днепровского бассейна, на юге — побережье Черного моря. Интерееующий нас период — со II по IV век н. э. Что же тут происходило? Это сплошное «кипение этнического котла».
Начнем с самых ранних насельников этих мест. Степная полоса от Нижнего Дуная и на тысячи километров на восток — ареал обитания североиранских кочевников, из которых самые ранние, известные со времен Геродота — скифы. Но еще на рубеже бронзового и раннежелезного веков с запада, от Дуная и до Днепра, по предгорьям Карпат и лесостепной полосе распространялось фракийское население, отождествляемое с несколькими археологическими культурами. Население, их оставившее, к интересующему нас времени не исчезло бесследно, а сохранилось в виде более поздних культур, на которые в следующие эпохи «послойно» накладывались пришельцы.
Наиболее ранний наложившийся «слой» — та часть скифов, которая перешла к оседлому земледельческому образу жизни (скифы-пахари). Конечно, здесь, в лесостепной полосе, обитали и какие-то другие народы, отмеченные Геродотом. Он сообщал, что эти народы во всем похожи на скифов, но говорят на других языках. Археологические памятники, относящиеся к началу железного века, подтверждают этот тезис. Действительно, вся лесостепная полоса Европы в то время была заселена народами, по материальной культуре неотличимыми от скифов степей. Эти культуры принято называть скифоидными, и они выглядят как локальные варианты той же скифской культуры, с той разницей, что, помимо подвижного скотоводства, они занимались и земледелием, поэтому часть этих людей жила в стационарных поселках. А к рубежу нашей эры они уже имели хорошо укрепленные городища, которые, кстати, еще долгое время после них использовали более поздние насельники этих мест. Но поскольку все эти народы были бесписьменные, мы не знаем, на каких языках они говорили, то есть их этническая принадлежность нам совершенно неизвестна, хотя материальная культура воспринимается нами как североиранская.
Следующим по времени «слоем», расселившимся по лесным и лесостепным районам этого региона, следует считать носителей зарубинецкой культуры, о которой сказано выше. Опять-таки, к какому языку, к какому этносу их причислять, то ли ветвь праславян, то ли смесь ранних славян с балтами — непонятно.
В первые века нашей эры на всю степную полосу, от Нижнего Дуная до Нижнего Дона, накатилась волна кочевников-сарматов. Они — этнические родственники скифов и живших восточнее их савроматов, то есть тоже североиранцы. О них, как и о савроматах, знал еще Геродот от скифов, которые говорили ему, что и савроматы, и сарматы — их восточные соседи, говорят на «испорченном» скифском языке. Что все они «родственники» — подтверждается археологически: их материальная культура в главных своих чертах схожа, хотя и различима. Главная общая черта — сооружение курганов над погребениями.
В описываемое нами время сарматы теснили как савроматов, так и скифов, занимали их территории, причем расселялись не только в степи, но и в лесостепи, где, как когда-то скифы, частично перешли к оседлому образу жизни. Любопытно, что при этом они перестали насыпать курганы! Но сами погребения остались типичными сарматскими, то есть вполне определяются археологически. Это очень интересно: видимо у тех, кто перешел к земледелию, не было времени на сооружение курганов, да и места, пригодные для пашни, ценились высоко, их жалко было занимать курганами! Как бы то ни было, это еще один этнический «слой» на интересующей нас территории.
В это же самое время, как уже сказано, в те же места начало активно двигаться пшеворское население с карпатских предгорий и от Вислы. Пшеворцы, напомню, были в достаточной степени «кельтизированы» и «германизированы». Не очень понятно, что их сюда толкало. Возможно, избыток населения на коренных территориях. Однако заметим, что чем южнее, тем, как правило, население плотнее, поэтому трудно представить, что население северного Прикарпатья уходило из более плотно населенных мест в менее плотно населенные. Менее заселенными в то время местами можно считать разве что лесистый и болотистый бассейн Припяти, но никак не бассейн Среднего и Нижнего Днепра. Вполне возможно, что уходила та часть населения, которая не желала мириться с наплывом германцев, особенно если последние считали, что как высший слой общества могут собирать дань с местных земледельцев.
В результате на интересующих нас землях археологически видится странная картина: вся полоса южного леса и лесостепи, от Карпат до Днепра, превращается в место встречного движения двух потоков разнокультурного и абсолютно разноэтнического населения: с юга — степного, оседающего на землю, с северо-запада — земледельческого, тоже оседающего на эту же землю! Самое интересное заключается в том, что эти потоки не «сталкиваются лбами» на каком-то условном рубеже, а двигаются друг сквозь друга, в результате чего часть сарматов доходит до леса и оседает на юге бассейна Припяти, а часть «пшеворцев» доходит до низовьев Днепра и оседает в степи.
Но и это еще не все. С Северных Балкан, с низовьев Дуная в этот же регион надвигаются в то же самое время (первые века нашей эры) поздние фракийцы — геты, даки, карпы (Карпатские горы — это от карпов, во времена Римской империи заселявших южные их склоны). Возможно, геты и даки пытаются выйти из-под давления Римской империи и потому двигаются на восток, в предгорья Карпат, в бассейн Прута, Днестра, Южного Буга. И здесь они сталкиваются со встречным сарматским потоком и тоже перемешиваются с ним, селясь чересполосно. Но до бассейна Днепра они все-таки не доходят.
И это еще не все! Чуть позже, в конце II века н. э., по всей этой территории с северо-запада, через Припятское Полесье и дальше на юг, вниз по Бугу, через Среднее Поднепровье, вплоть до побережья Черного моря и Нижнего Дуная, катится волна так называемой вельбарской культуры. Она исходит с германской территории, с юга Скандинавии, прокатывается через территорию пшеворской культуры, частично прихватывая «пшеворцев» с собой, и интенсивно двигается на юг, небольшими коллективами оседая по дороге. Заметим попутно, что, если бы они там не оседали, археологи о них ничего бы не знали.
Тут начинается первый рубеж письменной истории этого региона, то есть момент, с которого ранние византийские авторы начали регулярно писать о землях, лежащих восточнее имперских земель. Это понятно: с того времени набеги оттуда на территорию империи приняли характер все растущего давления, которое больше не прекращалось никогда, хотя временами то ослабевало, то нарастало. В результате современным историкам есть с кем из исторических этносов отождествить носителей вельбарской культуры. По мнению большинства специалистов, это готы и родственные им гепиды.[21]
И тех и других (особенно готов) мы знаем по массе исторических сочинений разного характера. Огромная готская держава, занимавшая земли от низовьев Дуная до Днепра, воевала время от времени с Римом. В эпоху же Великого переселения народов, уходя от гуннского разгрома, готы двинулись большими массами на запад, а с ними другие народы, что в конечном счете привело к падению Западной Римской империи и к расселению на Северных Балканах новых народов.
В период, предшествовавший эпохе Великого переселения народов, впервые на страницах истории появились анты — народ, который все позднейшие историки отождествляли с большим славянским племенным объединением, причем пережившим гуннское вторжение, хотя и пострадавшим от него. Поскольку мы следуем за теми специалистами, которые пытаются восстановить славянскую историю, пользуясь ретроспективным методом, то должны найти археологический эквивалент народу, называвшемуся антами.
Если исходить из времени и места, где анты должны были жить накануне эпохи Великого переселения народов, и если помнить, что у них были военные столкновения с готами, место обитания которых мы тоже знаем по античным источникам, то археологически этим условиям соответствует только одна территория — та самая, перипетии заселения которой мы описали выше — территория черняховской культуры.[22]
Итак, что же такое черняховская культура. Это одно из самых странных и археологически пестрых образований на земле будущей Украины, частично Беларуси и России. Это огромная территория, простирающаяся от низовьев Дуная до низовьев Днепра, от Карпат до днепровского правобережья, а местами и до Северского Донца, и от верховьев Днепра до побережья Черного моря. Но, несмотря на свою поразительную археологическую, а стало быть, исходную этническую пестроту, это — единая культура, в чем археологи убедились, раскопав на этой площади более четырех тысяч памятников, ей принадлежащих.
Это огромное количество открытых, ничем не защищенных сельских поселений, от маленьких, в 7–10 жилых строений, до огромных, где более сотни жилых и хозяйственных построек. Во многих из них стоят вперемежку и наземные дома — срубы, и полуземлянки разных строительных традиций, явно занесенных сюда разными народами.
Это и ремесленные центры, тоже неукрепленные, и усадьбы, напоминающие крымские, греческие, традицию сооружения которых позаимствовали у греков осевшие на земле скифы.
Это грунтовые могильники, где на одном могильнике можно встретить и погребения — кремации, по-разному оформленные, и погребения — трупоположения, также отличающиеся друг от друга обрядом. В общем, это — «дикая смесь» народов. Причем если на ранних этапах сложения культуры эти народы жили хоть и рядом, но все-таки особняком, то на поздних этапах — а речь идет всего о двух сотнях лет! — все уже перемешались на одних и тех же поселениях и на одних и тех же могильниках. На какой-то части территории можно заметить преобладание одних культурных черт, на какой-то — других. Но в целом — везде смесь.
Справка: Черняховская культура — археологическая культура в лесостепи и степи от Нижнего Дуная на западе до левых притоков Днепра на востоке. Представлена множеством поселений и могильников. Названа по селу Черняхов (Кагарлыкский р-н Киевской обл.), у которого в 1900–01 гг. В. В. Хвойка раскопал могильник. /…/ Одни ученые датируют ч. к. рубежом II-III — рубежом IV–V вв. н. э., другие — II–VII вв. /…/ Ч. к. создана племенами различного этнического происхождения (карподаки, сарматы, германцы, поздние скифы и венеды), упоминаемыми древними авторами на территории распространения ч. к. Мнение о многоэтничности ч. к. опирается на наличие в ней локальных особенностей (в домостроительстве, керамике, погребальном обряде) в Карпато-Днестровье, Верхнем Поднестровье, на Волыни, в Причерноморье и др.
(СИЭ, том 15 (1974 г.), ст. 874–876).
Так что же делает население столь обширного региона единой культурой? Главное — это «покрытие» его целиком провинциальной римской культурой. Данный термин не означает, что регион являлся территорией Римской империи. Он с ней граничил на юго-западе. Но римская, по крайней мере, материальная культура здесь явственно присутствует и нивелирует те этнические культурные черты, которые были присущи всем поселившимся здесь народам. Видимо, изначально ее занесло сюда гето-дакийское население, пришедшее из восточно-римских провинций. Выражается она, главным образом, в широчайшем распространении профессионально-ремесленного производства. Иначе говоря, все доморощенное ремесло, принесенное сюда разными народами, было вытеснено продукцией крупных ремесленных центров: изготовленная на гончарном круге и прекрасно обожженная керамика, с формами, присущими римской провинции, черная и цветная металлургия, кузнечные и ювелирные изделия, оружие, ткани и т. д.
Почему это важно? Да потому, что говорит о сложившейся на этой огромной территории регулярной системе связей, которая превращала местное население из странного конгломерата чуждых друг другу людей разных культур, разных языков, в единый народ, связанный как минимум торгово-обменными отношениями. Здесь уже есть четкое разделение труда между сельскими хозяевами, ремесленниками и воинами. Несомненно, есть и профессиональные торговцы, налаживающие обмен продукцией не только внутри этой территории, но и с Римской империей: на поселениях найдены импортные амфоры и клады римских монет (кстати, датирующие материал!). Воинское сословие тоже выделяется своими погребениями с оружием, но жило оно еще в тех же поселениях, что и все остальные.
Это не значит, однако, что все этнические черты вошедших в черняховскую культуру народов стерлись за те три века, что она существовала (конец II — конец IV века н. э.). Погребальный обряд, домостроительство, домашняя лепная керамика — то есть все то, что имело еще традиционно-ритуальный смысл — сохранилось, хотя и существенно перемешалось на одних и тех же поселениях. Видимо, люди того времени жили достаточно мирно между собой, да и со стороны их особенно никто не беспокоил. Смешение разных этнических черт на одном памятнике — наглядное свидетельство налаживания брачных межэтнических отношений. Правда, совершенно непонятно, на каком языке общались между собой эти люди. Вспомним: здесь вперемешку жили «пшеворцы», германцы двух разных волн, западные балты (верхнеднепровские), «зарубинцы», скифы, сарматы, фракийцы (ранние и геты-даки-карпы).
Двуязычие одного народа — вещь довольно известная и являлась нормой в империях любого исторического времени. Один язык — общеимперский (латынь в Риме, например), второй — собственный, внутриэтнический. Но черняховская культура — не империя! Может ли в таком случае выработаться некий общий язык — «койне» — как называли такие языки древние греки? Не знаем! Но предположение на этот счет сделать можем, исходя уже из данных письменных источников.
А последние утверждают, что, во-первых, юго-западная часть этой территории — Готская держава, во-вторых, где-то здесь, между Карпатами и Днепром, жили анты. Между собой готы и анты время от времени воевали с переменным успехом. Заметим, что археологически лесостепная часть черняховского ареала, от верхнего Днестра до Среднего Днепра, несколько выделяется явным преобладанием пшеворского культурного компонента и наложившегося на него сарматского. Этот район называется подольско-днепровским. Именно его логичнее всего считать антским — то есть признать, что местный «койне» — славянский язык. А южную часть черняховского ареала естественно отождествить с Готской державой и считать, что ее местный «койне» — готский язык.
Однако выявить археологически границу между возможными ареалами употребления славянского и готского «койне» невозможно. Археологически все этноразличимые составляющие черняховской культуры мозаично распределены по всей ее территории, можно говорить лишь о преобладании различных культурных признаков в том или ином ее районе.
Ни Готская держава, ни антский союз племен не были государством в том смысле слова, который мы вкладываем в это понятие, говоря, например, о Римской империи. На всей территории черняховской культуры известны всего три небольших укрепленных каменных городища, фактически — наследие скифских времен. То есть, нет столь характерной для государства системы «город — деревня» с разделением функций между ними. Нет и намека на столицу. Нет больших культовых центров, и непонятно, можно ли говорить о какой-то единой вере всего этого жившего вперемешку населения, хотя культовые предметы — каменные идолы, например — были найдены на некоторых памятниках. Нет выделения воинского сословия в замкнутую касту, жившую обособленно от остального народа. Нет продуманной системы обороны своих рубежей, поскольку нет четкого осознания «государственный рубеж».
Люди еще не чувствовали себя членами единого государства, и даже непонятно — когда речь идет о таком полиэтничном образовании, как черняховская культура — чувствовали ли они себя принадлежащими какому-то этносу! Последний вопрос — сплошная загадка для нас.
Чтобы легче представить пространственно то, о чем речь шла выше и пойдет дальше, рекомендую внимательно изучить две карты, приведенные выше.
Так что же дала в итоге черняховская культура? Кто стал ее «культурным потомком»? Увы, напрямую — никто!
Вся эта налаживавшаяся культурная система, у которой был явный шанс образовать если не одно, то хотя бы два соседствующих и достаточно высокоразвитых государства — антское (славянское) и готское (южногерманское), — не просуществовала и трех веков. Все это было разгромлено в конце IV века н. э. гуннским нашествием. С него началась эпоха Великого переселения народов, и им кончилась черняховская культура. В этом сообщения позднеантичных источников и данные археологии совпадают. Из тех и других вытекает, что все Причерноморье было разгромлено беспощадно.[23]
Разгрому подверглись вся степная и лесостепная зоны черняховской культуры, и даже южная часть ареала пшеворской культуры. Перестали существовать все ремесленные центры этого обширного региона. Жители крупных поселений были частью перебиты, частью угнаны в плен. Как поселения, так и могильники перестали функционировать. Понятно, что уцелевшие люди ушли кто куда смог.
Ну а что же Готская держава, что воины антского союза племен? Неужели никто не оказал вооруженного сопротивления захватчикам? Пытались — так утверждают письменные источники.[24] Но с плачевным результатом: готы были разгромлены, частью погибли, частью покорились гуннам. Если исходить из сведений Иордана, римлянина готского происхождения, жившего в VI веке и написавшего историю готов, то получается, что в это время анты, ранее воевавшие с готами, выступали как союзники гуннов и способствовали готскому разгрому.
А вообще с исследовательской точки зрения тут все очень сложно. Как уже говорилось выше, не только черняховская культура, но и пшеворская содержит заметный германский компонент (ясторфский — южногерманский и вельбарский — южноскандинавский, готский). И в черняховской, и в пшеворской культуре именно германский компонент остается, по-видимому, воинским, дружинным, судя по богатым погребениям с оружием. Хотя и тут не все понятно: мы ведь не знаем наверняка, является ли наличие оружия в погребениях того времени этническим признаком или социальным. Известно, например, что погребение умершего с оружием и в более позднее время не было характерным для славян. Но если у «черняховцев» это — социальный признак, выделяющий воинов-дружинников, то говорить о том, что перед нами погребения германцев, нельзя: ведь дружинником в таком полиэтничном объединении мог сделаться кто угодно. Или все-таки не кто угодно, а только германец, гот? Не знаем!
Так кто составлял воинскую силу у антов, которых многие исследователи считают «ославянившимися» сарматами?[25] Возможно, те же готы, что и в самой Готской державе — южной части того же черняховского ареала. Только ославянившиеся, сменившие свое «этническое лицо». А может быть, это более ранний германский пласт, потомки носителей ясторфской культуры, тоже ославянившиеся. И для них вторгшиеся на территорию пшеворской культуры с севера и прошедшие ее «насквозь» готы были враждебным народом. В самом деле, еще до гуннского нашествия готы враждовали с антами — так утверждает Иордан, который написал историю готов с момента их вторжения на материк из Южной Скандинавии и до своего времени, то есть до VI века. Он утверждает, что эта вражда, в конце концов, закончилась победой готов над антами в битве на Днепре под руководством короля Винитария. Это произошло еще до гуннского вторжения. Так надо ли удивляться, что анты стали союзниками гуннов в борьбе с готами?
А ведь с археологической точки зрения, и те, и другие — единая черняховская культура! Стало быть, наблюдающаяся археологически небольшая разница между северной и южной частью черняховского ареала на самом деле имеет этноопределяющее значение. И хотя очень вероятно, что и там, и там военно-дружинный слой исходно — германцы, это разные люди, считавшие себя принадлежащими разным этносам.
Не правда ли, картина получается смутная? Именно потому никто из историков не может дописать историю любого народа и любого периода «до конца». В доказательство мы сейчас покажем, что все только что сказанное можно трактовать и по-другому.
Многое зависит от того, как относиться к сочинению Иордана — важнейшему письменному источнику по рассматриваемой эпохе. Дело в том, что это весьма своеобразное сочинение. Он назвал его не «Готика», как можно было бы ожидать, а «Гетика», то есть «История гетов». Дело в том, что Иордан хотел показать необычайную древность готов как могущественного народа, не уступавшего своей древностью ни грекам, ни латинянам. Ради этой цели он соединил историю готов с историей гетов — фракийского северобалканского народа, известного античным авторам задолго до Рождества Христова. Да и саму историю гетов он «загнал» в глубь веков, привязав ее с помощью сведений Геродота и других авторов о скифах, амазонках, о Троянской войне, о подвигах Геракла к временам совсем уж мифическим.
В результате всех этих псевдоисторических «приемов» сочинение Иордана приняло характер невообразимой смеси собственно исторических сведений о готах с момента их вторжения на южнобалтийское побережье с «историями», упомянутыми выше. Современному исследователю не так уж просто отделить одно от другого: на эту тему написано немало работ, и выводы разных авторов относительно достоверности тех или иных сведений, сообщаемых Иорданом, отнюдь не совпадают между собой.
Это касается и сведений об антах, столь важных для историков славянства. Сложность заключается в следующем. Одни исследователи считают, что Иордан, говоря об истории готов до вторжения гуннов (то есть о событиях III — начала IV века), правильно называет антами их соседей — они действительно так назывались уже в то время. Тогда все приведенные выше историко-археологические реконструкции, касающиеся черняховской культуры, достаточно обоснованны: ведь, по Иордану, те и другие — непосредственные соседи.
Другие же исследователи считают, что, описывая этот период готской истории, Иордан «перетаскивает» туда этническую терминологию, а частично и события своего времени (то есть VI века). Не было до Великого переселения народов этнического понятия «анты». Оно появилось у других авторов поздней античности только при описании событий короткого промежутка времени — с 550 по 630 год — после чего снова и навсегда исчезло со страниц истории.[26]
Если это так, то мы напрасно считаем черняховскую культуру принадлежащей сразу двум этносам — антскому и готскому. «черняховцы» — чистые готы, а описанные Иорданом их столкновения с антами либо относятся к борьбе с «пшеворцами», которых антами тогда никто не называл, либо к столкновению с действительными антами, союз которых сложился уже после Великого переселения народов на территории погибшей черняховской культуры, то есть на бывшей готской территории. При той путанице, которую устроил Иордан на страницах своего сочинения, это вполне возможно!
«Пшеворцы» же — «бывшие» венеды или их потомки, которые во времена после Великого переселения народов стали известны как склавины, то есть собственно славяне. Их родственность антам подчеркивают все позднеантичные и раннесредневековые авторы и убедительно доказывают археологические материалы. Вот такая история получается!
А теперь еще об одном весьма важном последствии гуннского нашествия. После того как оно переросло в Великое переселение народов, археологически отмечается интересная вещь: мало того, что погибли все ремесленные центры черняховской и пшеворской культур, погибли их крупные поселения. Исчез также весь военно-дружинный компонент в обеих культурах.[27] Кто же остался на территории и черняховской, и пшеворской культур? Похоже, только исконные земледельцы, пахари и скотоводы, крестьяне, одним словом!
И хотя мы говорим сейчас о кровавых временах, о массовой гибели людей разных языков, о гибели огромной державы — Западной Римской империи, мы одновременно говорим и о начале царствования славянского языка в Центральной и Восточной Европе!
Представляется, что тут мы сталкиваемся с главной славянской загадкой. До рубежа двух эр античные источники — и греческие, и раннеримские — никаких славян вообще не знали. Это не удивляет, поскольку понятно, что круг интересов и тех, и других в основном замыкался на ближайших соседях — народах Средиземноморья и Причерноморья, то есть на тех, с кем они сталкивались «в жизни». И если у Геродота (V век до н. э.) есть большой раздел, посвященный скифам и их соседям, то это отнюдь не случайно: со скифами постоянно контактировали несколько столетий подряд обитатели греческих причерноморских колоний — Херсонеса, Пантикапея, Фанагории и прочих. Понятно также, что круг народов, с которыми сталкивалась Римская империя на рубеже двух эр, был еще шире, поэтому возрос и массив сведений о них у авторов римских «Историй». Здесь все закономерно. Отсутствие упоминания о каком-то народе в документах некоей эпохи вовсе не означает, что этого народа не было: просто он обитал за границами «сферы геополитических интересов» государства, в котором писались «Истории» того времени.
У римских авторов I–II веков н. э. впервые появились некие венеды, которые со времен средневековья устойчиво ассоциировались со славянами. Тут все более или менее понятно: венеды «привязаны» территориально к землям, на которых потом жили славяне до нашего времени и никто другой. Так что венедов кроме как славянами трудно кем-либо еще считать, ну разве что еще — ветвью иллириков, чей язык, возможно, был близок праславянскому.
Итак, территория, которую в начале железного века (от первых веков до н. э. до первых веков н. э.) можно считать протославянской, не слишком велика и периферийна относительно рубежей Римской империи. К тому же она не слишком устойчива. На нее все время кто-то покушался: то кельты, то германцы, то западные балты, то скифы, то сарматы, то фракийцы (геты, даки). «Куда же славянам податься»?
Из той же археологии видно, что им «было куда податься». На будущую территорию черняховской культуры. Тут они неплохо прижились, но опять-таки не одни. Им опять докучали со всех сторон, и все те же, вышеперечисленные. Но это еще куда ни шло. Люди времен пшеворской и черняховской культур, несмотря на этнические различия, неплохо уживались друг с другом даже в одних и тех же поселениях. Большие совокупности этих поселений начали собираться в целостные системы — антскую и готскую — не всегда мирно сосуществовавшие.
Но тут наступили страшные времена — гуннское нашествие, Великое переселение народов. Процветавшие черняховская и пшеворская культуры погибли, население было вырезано, угнано в плен, разбежалось. Изгнанный с насиженных мест германский (и иже с ним) военно-дружинный слой, разгромленный в боях, катился на запад, подгоняемый степняками. Естественно, именно эти народы в первую очередь попадали на страницы позднеримских «Историй», поскольку эпоха Великого переселения народов — это и позднеримская история.
Казалось бы, что в таких условиях славяне, едва мелькнув на страницах «Историй» под именем венедов, должны были кануть в небытие. Их и так-то было немного, где-то на северо-востоке от римских окраин. А уж при наступлении апокалиптических времен — что от них должно было остаться?!
Но к VI веку, когда в Европе сложился некий «новый порядок», не очень устойчивый, но по сравнению с предыдущей эпохой все-таки порядок, и образованные люди уцелевшей, хотя и потрепанной, Византии снова взялись за перо, вдруг оказалось, что чуть ли не вся Восточная Европа — как ее представляли себе тогда византийские авторы — это сплошные славяне! Более того, они жили и в Центральной Европе, у самых границ Византийской империи: на Северных Балканах и Нижнем Дунае, на Среднем Дунае и в Карпатах, и в Закарпатье, вплоть до берегов Балтийского моря. Жили они вперемешку с другими народами, но из-за своей многочисленности не растворились среди них.[28]
Более того, византийские историки даже могли их отделять по каким-то им известным признакам друг от друга: не зря же они утверждали, что анты — это отдельная группа славян! На востоке и северо-востоке их было еще больше — они оттуда все шли и шли! — но там их трудно отделить от сарматов, и ранневизантийские авторы часто их путают либо отождествляют. Поэтому в историко-географической литературе раннего, да и развитого средневековья вся Восточная Европа зачастую называется «Сарматией», а иногда даже «Скифией». Даже Балтийское море на картах вплоть до XVI века называется Скифским или Сарматским морем. Лишь много позже, в позднем средневековье, вся эта территория — по тем же причинам — стала называться «Тартарией».
Вот такая интересная получается история. Не было никаких славян, когда были фракийцы, иллирийцы, кельты, германцы, скифы, сарматы. Ну, были еще какие-то венеды — что-то среднее между германцами и сарматами: жили как германцы, грабили как сарматы. И вдруг оказывается, что славян этих видимо-невидимо! Откуда они взялись — и сразу столько! ЗАГАДКА!
Сегодня существуют сотни исторических сочинений, как специальных, так и популярных, посвященных ранней истории славян. Их писали и пишут историки России и других стран не первый век. В основу кладут более или менее полные подборки исторических документов предыдущих исторических эпох, собранные авторами каждой очередной славянской «Истории». И все-таки, насколько нам известно, никто не ставил вопроса о появлении славян в такой форме, в которой предложили его мы.
Мы предлагаем посмотреть на славянскую историю несколько с другой стороны. Если считать, что корни славянского этноса продуктивнее всего искать с помощью археологических данных, а именно это мы пытались показать выше, то вопрос о славянской прародине становится более ясным.
Зато на передний план выступает другой вопрос, связанный с описанными выше археологическими материалами. Как получилось, что небольшой, сравнительно поздно зародившийся в контактной зоне и вечно затираемый своими соседями этнос, едва не уничтоженный в эпоху Великого переселения народов, вдруг оказался доминирующим на огромной территории и начал играть активнейшую роль в мировой истории на всем ее дальнейшем протяжении? Мы считаем, что главная славянская загадка состоит именно в этом.
На наш взгляд, именно археология поможет с этой загадкой разобраться. Седов, на труды которого мы в данном случае в основном опирались, почему-то не сформулировал ее именно как проблему, которая порождена его же материалами. Но он практически подошел вплотную к ее разрешению, вернее, подвел нас к нему. Остается «огласить» здесь это решение.
Итак, снова вернемся на территорию пшеворской и черняховской культур, во время, следующее после гуннского погрома. Зрелище грустное: «Усе побито, поломато» — как поется в одной народной песне. Но не безнадежное, вот что важно! На севере лесостепной и в лесной зонах жизнь продолжается. Правда, она достаточно убогая по сравнению с догуннским временем. Но самое главное, на что нужно обратить особое внимание: те осколки, обломки предыдущих культур, из которых к VI веку оформятся достаточно устойчивые последующие — это тихие, бедные, скромные земледельцы.[29]
Если считать, как утверждает Седов, что прямоугольные полуземлянки со срубными или плетено-мазаными стенами, двускатной соломенной крышей, обмазанной глиной, с глиняными очагами или печками в углу — это этнический признак славян, то именно они и остались почти нетронутыми после гуннского погрома!
Именно их в первую очередь видят археологи в качестве основной части населения в огромном ареале культур, к IX веку ставших собственно славянскими.
Спрашивается, почему именно они выжили во времена гуннского погрома? Ответ напрашивается сам собой, хотя он может показаться унизительным гордому славянороссу. Они выжили потому, что оказались никому не нужны. Их незачем было грабить, поскольку у них почти нечего было взять кочевнику. Ну, разве что, скот порезать или угнать. Гнать их на рынок рабов — некуда: у самих гуннов этого рынка не было, а до европейских рынков они еще не добрались, да и не за тем они шли в Европу. Самим захватчикам крестьянин-земледелец не был нужен — они еще были кочевниками. Скорее, они захватили бы ремесленника, и наверняка захватывали. В итоге славянин-крестьянин, хоть и обобранный, и, возможно, побитый, остался жив, а именно это главное!
И вот что еще важно понять. Оседлый земледелец-скотовод, причем любой этнической принадлежности, поразительно живуч потому, что он хозяйственно самодостаточен. Если у него останется хотя бы пару мешков зерна — он выживет. Единственное, что его может подкосить — устойчивые неурожаи года два или три подряд, или беспардонный регулярный грабеж. А все, что ему необходимо для хозяйства, он в конечном счете сделает себе сам. Особенно, если уцелела семья и хоть какой-то соседский коллектив.
Именно так и оказалось после гуннского погрома. Вся эта кочевая масса — гунны, аланы, угры — и побитая или вытолкнутая со своих мест воинская масса готов и прочих людей, двинулась дальше в Европу. В степях Причерноморья остались только гунны-акациры.[30] А в северной лесостепи и в лесу остались те, кто никому не был нужен.
Это население, сильно опростившееся, лишившееся пополнения своего хозяйственного инвентаря, керамики и всего прочего от ремесленников, быстро сумело наладить изготовление необходимых предметов. Археологи отмечают, что все то, чем они пользовались в быту, кустарно, примитивно, но вполне жизнеспособно. Эта масса «бедных крестьян» начала активно «плодиться-размножаться» и в силу этого активно расползаться по Европе во всех направлениях. В результате к VII веку славяне заняли пространства, площадь которых сопоставима разве что с площадью, занятой кельтами в период их активной экспансии, или с площадью сарматов-кочевников в период их расцвета!
Особенно хорошо это видно, если совместить данные тогдашних письменных источников, которые приводят наименования (правда, не всегда понятно, самоназвания это или нет) славянских племен в Южной и Центральной Европе, и данные археологии того периода, которые выявляют славянские культуры в регионах, не попавших в сферу внимания историков того времени. Сведение воедино всей этой информации показывает нам, что славяне жили:
а) на севере Европы — от Эльбы на западе до озера Ильмень на востоке, то есть от своей исходной зоны — в обе стороны, на западе тесня германцев, на востоке — балтов;
б) в средней полосе Европы (условно говоря — в лесостепной полосе, на востоке переходящей в южную лесную) — от бассейна Среднего Дуная на западе до бассейна Северского Донца, и далее отдельными большими очагами на верхнем Дону, в бассейне Оки и даже в Среднем Поволжье — на востоке. То есть они везде активно проникали в чуждую этническую среду и плотно там приживались в «режиме взаимной ассимиляции»;
в) на юге Европы — от Балканского полуострова вплоть до его юга (Пелопоннеса) через Нижний Дунай, вплоть до Черноморского побережья — на востоке.
Конечно, мы сильно упростили бы картину, утверждая, что столь широкое распространение славян стало результатом движения в разные стороны избыточного славянского населения, бурно расплодившегося в период после гуннского нашествия. На самом деле все намного сложнее. Прежде всего, на Нижний и Средний Дунай и на Балканы ушла часть славянского населения, которая влилась в многоплеменное войско гуннов. В годы правления Аттилы (434–453) присутствие славян среди нового населения на Среднем Дунае отмечено Приском Панийским.[31]
И вообще не нужно считать, что Великое переселение народов — это целиком движение людей разных этносов с востока на запад. Это — лишь самое общее, суммарное направление. На самом деле оно сопровождалось массой более частных и мелких по масштабам перемещений, в зависимости от конкретной ситуации, сложившейся в данном месте в данное время. Так и со славянами. Часть их вместе с гуннами, аланами, готами и прочими двинулась к Дунаю с востока на запад — это «черняховцы», которые, возможно, анты, а не только готы. А часть — «пшеворцы», то есть «склавины» латиноязычных авторов — перевалила Карпаты с севера на юг и тоже осела на Среднем Дунае.
На севере Европы тоже было все сложно. Седов отмечал, что эта эпоха совпала с сильным похолоданием и увлажнением климата, продолжавшимися с конца IV по начало VI века, что было отмечено по всей Европе, но особенно задело ее север. Низины северных европейских рек были сильно подтоплены огромными паводками и поднятием грунтовых вод.[32] Именно этим фактором можно объяснить бурные миграции североевропейского населения. Часть населения низовьев Эльбы, Одера, Вислы мигрировала на юг, в более высокие и сухие места, вызывая цепную реакцию подвижек обитателей Прикарпатья еще южнее, хотя там и так было неспокойно.
Другая часть населения двигалась на восток, в лесную зону Восточной Прибалтики, издревле заселенную балтами, а еще восточнее — финнами. Причем мигранты старались двигаться и селиться на высоких местах — на бывших моренных грядах, оставленных последним оледенением. Именно так, по мнению Седова, возникла в балтской среде большая группа славянского населения в районе озера Ильмень, оставившая в этом регионе первую славянскую археологическую культуру длинных курганов. Из нее в последующие века выросла Новгородско-Псковская Русь. Конечно, не из нее одной: приток населения с запада продолжался, а какие-то группы приходили с юга — все это археологически зафиксировано. Так же, впрочем, как и ассимиляция местных балтских и финских культур славянской культурой.[33]
Но все-таки на юге и в центральной полосе Европы было еще сложней. Здесь нет нужды (и возможности) подробно описывать происходившие там процессы. Поэтому скажем в самом общем виде о главном, что нашло убедительное археологическое подтверждение.
Заметим попутно, что сам этноним «анты» не славянского происхождения и не является их самоназванием. Некоторые исследователи считают, что это сарматское слово и его значение — «крайний», «порубежный».[35] Поэтому можно предположить, что так сарматы или аланы называли своих соплеменников, живших на северной границе их основной территории. Но так же они могли называть и славян, живших на южном рубеже своей территории, граничившей с аланской. В любом случае, это жители контактной зоны, что прекрасно подтверждают археологические материалы черняховской культуры.
Другие же исследователи считают, что этот этноним происходит из тюркских языков и его значение — «товарищ», «союзник».[36] В таком случае нужно предположить, что его дали гунны своим союзникам по борьбе с готами, то есть, опять-таки, обитателям контактной славяно-алано-готской зоны — «черняховцам». В итоге у нас нет каких-либо веских доводов в пользу того или иного происхождения имени анты.
На наш взгляд, именно они позволяют разгадать главную славянскую загадку, о которой мы говорили выше. Потому что эта территория, разоренная гуннским нашествием, в последующее столетие не пополнялась пришлым населением извне, что подтверждается археологически. Оно росло только за счет собственных ресурсов, за счет прироста собственного населения — тех бедных, никому — на их счастье! — не нужных крестьян, которые остались здесь после гуннского погрома!
А результат таков. На месте бывшей пшеворской культуры образовались две культурные общности: северо-западная (суково-дзедзитская) и юго-западная (пражско-корчакская). Это население будущих Чехии, Словакии, Польши, отчасти — Западной Украины и Беларуси.
На месте бывшей черняховской культуры образовалась Пеньковская культура, которая зародилась в северной части пшеворского ареала, но очень быстро разрослась на всю бывшую территорию «черняховцев», включая Нижний Дунай. И если антов можно было считать частью «черняховцев», то Пеньковская культура точно считается антской. Как единая культура она существовала недолго: западная часть ее ареала находилась в слишком тесной, разноэтничной и бурной событиями зоне южной Европы и поэтому распалась на ряд культур другого облика. Восточная же ее часть — это население будущей Южной Украины, отчасти — Молдавии.[37]
Если в VI веке можно было говорить об островках славянского населения в массе инокультурного и иноязычного населения в этом регионе, то к Х-ХІІ векам положение изменилось на противоположное, и можно говорить об островках, правда, не очень маленьких, иноязычного и инокультурного населения в массе славянского. Иными словами, то, что мы сегодня считаем славянскими землями, — это огромная масса разноэтничного народа, лишь постепенно славянизированного.
Из всего сказанного напрашивается любопытное заключение: история славянства содержит в себе как минимум еще две загадки, помимо той, главной, которую мы попытались разрешить.
Население всей полосы европейской степи и лесостепи — это много столетий подряд ираноязычные народы (скифы, сарматы, аланы), а на ее западных рубежах — еще и готы, и фракийцы (геты, даки, карпы). Но уже к X веку это сплошь славяне, по тем же признакам.
Возьмем Балканы. Начиная с эпохи Великого переселения народов в этот обширный регион непрерывным потоком накатывались волны самых различных народов, из которых славян — очень малая часть. Но в средние века население Северных Балкан — сплошь славяне. А ведь даже в их наименованиях видна другая этническая основа: анты, хорваты, сербы — это иранские слова![38]
То же — и в лесной полосе Восточной Европы. В VI–VII веках в балтской и финской среде были только островки славян, пришедших кто с территории современной Польши, кто с территории современной Украины. К XII веку это сплошь славяне, в которых островами остались восточные балты, северо-западные финны и западные (относительно собственного ареала) угры.
А сколько еще было втянуто в славянизацию тюркоязычных народов в эти и последующие века! В славянах растворились осевшие на землю гунны, авары, частично — хазары. Славянами стали все ушедшие на Балканы болгары.
С нашей точки зрения, все это — сплошная загадка. Мы не понимаем, почему славянские языки стали родными для таких огромных масс самых разных народов — при всем том, что на ранних этапах своей истории славяне нигде не становились доминирующим социальным слоем в иноэтнической среде, и не знаем профессиональных лингвистических объяснений этому эффекту. У этой загадки пока нет разгадки.
Спрашивается, откуда это качество у славян, у этих индоевропейцев, которые с глубочайшей древности были подвижными степными скотоводами, фактически кочевниками? До крещения одним из главных славянских богов являлся «скотий бог» Волос (Велес), в самом имени которого содержится корень «вол» — бык. И вообще понятие «скот» — символ богатства, оно эквивалентно понятию «деньги», что логично для бывшего степняка-скотовода!
Еще один показатель исконно кочевой жизни — завоевательский импульс. Тут, конечно, на каждом из этапов индоевропейской истории проявили себя многие народы этого корня: индоиранцы и кельты, греки, римляне, германцы… А вот собственно славяне — «склавины» ранневизантийских авторов — выступили на мировой арене в иной роли. Похоже, что они не завоевывали другие земли, чтобы «сесть на шею» другому народу, а осваивали новые для себя территории, занимаясь на них все тем же крестьянским, земледельческим трудом!
Конечно, славяне тоже ходили в походы и воевали, как все остальные. Но главное другое: куда бы ни пришел славянин, он везде был в первую очередь крестьянином, земледельцем. И на востоке, в лесах, где учил земледелию восточных балтов и финнов, и на западе, где оседал в среде таких же земледельцев на Дунае или на Балканах. И везде он жил так, как у себя, на своей древней прародине: все с тем же домостроительством, с той же керамикой — почему мы его и узнаем среди других. И еще — с тем же языком, который он ухитрялся навязать другим!
Откуда у него эта неистребимая тяга к земле, к земледелию, к тяжкому крестьянскому труду, упорному и незаметному, но столь необходимому для выживания? Откуда у него этот, ни на кого больше не похожий, мифический образ пахаря-богатыря — Микулы Селяниновича? Он сильнее воинов, он независим от князей, он сравним по эпической мощи и древности только со Святогором, он — сам по себе! На наш взгляд, это — загадка.
На разгадку ее мы видим только намек, не имеющий твердой почвы в исторической науке, в том числе в археологии. Напомним о древнейшей, еще неолитической северо-балканской цивилизации, в эпоху раннего энеолита давшей несколько культур, двинувшихся по причерноморской полосе на восток. Самая восточная из них — трипольская культура, осевшая на Днестре, Южном Буге и Нижнем Днепре. Это — древнейшая земледельческая культура, очень мощная и богатая.
В начале эпохи бронзы она странным образом исчезла, не оставив культурных потомков. Только теперь, после широких исследований, стало ясно, что она не погибла в результате чьих-то враждебных действий. Она подорвала сама себя на экологическом уровне. Дело в том, что в те времена Нижний Днепр был лесостепью с мощными древесными массивами, в основном широколиственными. За почти тысячу лет своего существования «трипольцы» этот регион превратили в степь!
Вести хозяйство стало невозможно, и население постепенно оттуда ушло, уступив место подвижным скотоводам. Куда? Этот вопрос остается до сих пор без ответа: если культура гибнет именно как культура, в том числе материальная, способная отложиться археологически, невозможно понять, куда делось население.
Мы не видим никого, кроме бывших «трипольцев», кто мог бы в районе становления праславянского этноса укоренить в хозяйстве земледелие как непременную его основу. Можно предположить, что какая-то часть трипольского населения двинулась на север, точнее — на северо-запад, вслед за отступающей зоной лесостепи, то есть привычного для него ландшафта: от Нижнего Приднепровья к верховьям Днестра, Южного Буга, к Северному Прикарпатью, где, возможно, и осела. Мы не беремся судить, почему эти люди утеряли главные маркеры своей культуры — великолепную расписную керамику разнообразных форм. Возможно, в новых условиях она потеряла тот сакральный характер, который имела тогда, когда трипольская культура носила целостный характер. Но тысячелетнее земледелие не исчезло — почву для него они нашли.
Представляется, что именно эта, переселившаяся в новое место человеческая общность, на которую вскоре надвинулась с запада культура полей погребальных урн, и дала в результате лужицкую культуру, из которой выросли праславяне. Именно поэтому они — коренные, потомственные земледельцы, люди с психологией земледельца, а не кочевника-скотовода. Впрочем, это лишь предположения.
В пользу такого предположения у нас есть только один довод, имеющий скорее экологический, а не археологический характер. Мы говорили, что черты разных культур складывались под непосредственным давлением природных и климатических условий той зоны, где жил данный человеческий коллектив. Например, нельзя научиться строить дома из деревянных срубов в степной зоне — там нет строительного леса. Разовьем эту мысль дальше: из чего можно строить в степи, и вообще в жарком климатическом поясе? Ответ давно известен: из камня либо из глины! Причем из сырой, которая высыхает до конца уже в самой постройке.
Все древние оседлые культуры Ближнего Востока, Малой Азии, Средней Азии, Балкан отлично обходились глиной в течение многих тысячелетий. Заметим, что население этих регионов местами обходится ею даже в наше время. Одним из способов строительства жилищ был такой, который хорошо известен любому, кто бывал в молдавских и украинских селах. Это «мазанки» — хаты, стены которых сделаны из столбового каркаса, переплетенного ветками, то есть из плетня, обмазанного с обеих сторон глиной. Такой способ строительства был известен на Балканах еще в неолите, в культурах, предшествующих трипольской!
Трипольская культура хорошо исследована археологически. Ее носители жили в крупных поселках и строили дома, зачастую даже двухэтажные, используя именно такую технологию: каркасно-плетневые стены, обмазанные глиной. В этой климатической зоне летом было жарко и достаточно сухо, поэтому обмазанные глиной стены успевали затвердевать до начала осенних дождей, и требовали каждый год лишь небольшого подновления — подмазки.
Но как объяснить то обстоятельство, что стены из обмазанного глиной плетня имеют жилища на памятниках культур и бронзового, и железного века, и раннего средневековья в заведомо лесной зоне севернее Карпат? А такие часто встречаются (наряду со срубными) на памятниках тех культур, которые принято называть праславянскими, раннеславянскими и собственно славянскими. Причем жилища тех типов, которые считаются маркирующими для славянского этноса: у прямоугольных полуземлянок с глиняными очагами в одном из углов и двускатными соломенными крышами.
Не могли они сложиться как местная технология строительства в лесной зоне! Не тот климат, не те условия! Ясно, что это было привнесено с юга. И принесено не степными кочевниками-скотоводами, а людьми оседлыми, древними земледельцами в основе своей. Естественно, что и они разводили скот, охотились, ловили рыбу, то есть вели комплексное хозяйство, но именно потому, что в первую очередь — земледельцы, они и были оседлы.
На наш взгляд, это могли быть только потомки северобалканских древнеземледельческих культур, скорее всего потомки «трипольцев». Пусть не прямые, но те, которые на протяжении последующих за гибелью этой культуры веков не потеряли самого главного культурного признака своих предков — земледелия и оседлого образа жизни.
Итак, подведем итог всему сказанному здесь о происхождении и ранней истории славян. За рамками нашего изложения остались горы самых различных материалов. Так, мы не касались одного из важнейших исторических источников, активно привлекаемых специалистами для решения вопросов происхождения и распространения по миру какого-либо этноса — топонимики и гидронимики.
В общем, мы не сказали о многом. И сделали это по двум причинам. Первая очевидна: нельзя объять необъятное (хотя очень хочется!). Вторая причина заключается в том, что обращение к материалам лингвистики не вносит ясности в вопрос о происхождении славян — пока, по крайней мере. Да, славянская топонимика есть на всей территории, где сегодня живут славянские народы, и на некоторых других, например, на восточногерманской.
Да, на современной славянской территории имеется масса иноязычных топонимов, в разных ее местах — разных языков. В некоторых местах иноязычных топонимов имеется намного больше, чем собственно славянских, что свидетельствует о том, что славяне не были коренными насельниками в этих землях. Но ведь о том же говорит и археология! Однако преимущества последней состоят в том, что благодаря знанию относительной хронологии культур она точнее, чем лингвистика, может сказать, в какое время какая культура жила на этом месте и в какой последовательности эти культуры сменяли друг друга. В результате, скорее лингвистика получит от археологии данные, уточняющие хронологические этапы становления изучаемого языка, чем археология от лингвистики данные, уточняющие время жизни на некоей территории изучаемого народа.
Абаев В. И. К вопросу о прародине и древних миграциях индоиранских народов //Древний восток и античный мир. Сб. статей. М., 1972.
Абаев В. И. Скифоевропейские изоглоссы: на стыке Востока и Запада. М., 1965.
Вернадский Г. В. Древняя Русь. М., 1996.
Гамкрелидзе Т. В., Иванов В. В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Тома 1-11. Тбилиси, 1984.
Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999.
Дьяконов И. М. О прародине носителей индоевропейских диалектов. Части I, II // Вестник древней истории, 1982, №Nfc 3,4.
Иордан. О происхождении и деяниях гетов («Гетика»). СПб., 1997.
Нидерле Л. Славянские древности. М., 1956.
Орбшш Мавро. Книга историография початия имене, славы и разши-рения народа славянского. СПб., 1722.
Петрухин В. Я., Раевский Д. С. Очерки истории народов России в древности и раннем средневековье. М., 1998.
Попов А. И. Названия народов СССР. Л., 1973.
Седов В. В. Славяне в древности. М., 1994.
Седов В. В. У истоков восточнославянской государственности. М., 1999.
Седов В. В. Этногенез славян по археологическим данным //Славянская археология. Этногенез, расселение и духовная культура славян. Материалы по археологии России. Вып. I. М., 1993.
Тацит Корнелий. Сочинения в двух томах. М., 1969.
Трубачев О. Н. Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования. М., 1991.
Филин Ф. П. Образование языка восточных славян. М.-Л., 1962.
ИВАН ЛАСКОВ.
Легенда, созданная филологами, на это отвечает так.[39]
Жил-был когда-то общий язык всех славян: еще тогда, когда все они помещались рядом. Потом славяне разошлись в разные стороны. И на новых местах жительства возникли у них три новых языка: южнославянский, западнославянский и восточнославянский.
Последний, восточнославянский, был общим языком Древней Руси — первого государства восточных славян. Поэтому филологи любят называть его «древнерусским». Древнерусский язык имел возможность навеки остаться единым. Но случился политический катаклизм: пришла гроза с востока. Татаро-монголы захватили большую часть Руси, остаток ее попал сначала в состав Великого Княжества Литовского, а после отошел к Речи Посполитой. Ранее единый «древнерусский народ» оказался разделенным. В результате разделился и «древнерусский язык»: от русского отпали украинский и беларуский, испытавшие польское и летувисское влияние.
Вот такая схема. Она вошла в уйму школьных и институтских учебников, с помощью которых вбивается в головы каждому новому поколению. Не случайно один из читателей «Народной газеты» высказался так: «Беларуский язык — это тот же русский, по которому походил польский сапог». И что интересно, газета не нашла, чем опровергнуть это заявление!
А опровергнуть требовалось. Потому что есть еще люди, воспринимающие борьбу за укрепление суверенитета Беларуси как ненужную возню: мол, зачем беларусам независимость, если они — те же русские, по которым походил польский бот? Раз их когда-то насильно оторвали от русских братьев, то почему бы не вернуть? …Именно этого домогался сотни лет российский царизм, а после него КПСС во главе со Сталиным, Хрущевым, Брежневым.
Любая простенькая схема впечатлят своей завершенностью. Но давайте сверим ее с историческими фактами.
Российские лингвисты утверждают, что «древнерусский язык» сформировался уже в VII–VIII веках, а в XIV–XV он «распался» на три отдельных восточнославянских языка (1). Действительно, при изучении старинной литературы, созданной на территории современной России, Украины и Беларуси, можно заметить, что до XV века и даже позже она написана на одном и том же языке, а потом тексты из Беларуси и Украины все более от него отклоняются. Но не принимаем ли мы за распад языка нечто иное?
Лингвисты с докторскими степенями прекрасно знают, что даже сегодня книжный язык и разговорный — далеко не одно и то же. Например, в Беларуси поныне существует диалектное разделение, так что полешук и полочанин, говоря каждый по-своему, не очень-то понимают друг друга. А вот книжный язык Киевской Руси ученые почему-то считают единым разговорным для огромной державы, где практически все население было безграмотным.
Если «древнерусский язык» сформировался в VII–VIII веках, то до своего «распада» он существовал 700–800 лет! И вдруг — «распался». Из-за раздела «древнерусского народа» между татарами и Литвой. Если такое возможно, должны быть и другие примеры распада языков. Но где они?
Ни в XIV–XV веках, ни перед ними, ни после них в Европе не распадался ни один язык, хотя народы, бывало, разделялись. Так, немецкий этнос делился между десятками государств. Но в языковом смысле остался единым. Часть румын веками стонала под гнетом Турции, часть входила в Австро-Венгрию с ее официальным немецким языком. Но из-за этого не возникли два румынских языка. Более ста лет половина Польши находилась под властью России, другая половина — в Германии и Австро-Венгрии. Но польский язык от этого не разделился, хотя поляков усиленно русифицировали и германизировали.
Может быть, «древнерусский народ» после разделения оказался в каких-то особых условиях? Этого нельзя сказать. Разве могли татары серьезно влиять своим языком на русских, если жили в степях далеко от них, а свое «управление» Москвой сводили к сбору дани и грабительским набегам? Не случайно среди трех восточнославянских языков именно русский наиболее близок к «древнерусскому».
И можно ли говорить о каком-то языковом давлении со стороны летувисов (жамойтов), если в Великом Княжестве Литовском государственным языком поначалу был именно «древнерусский»? Жамойты до XVI века даже своей письменности не имели. Можно прямо сказать, что именно в ВКЛ сложились наилучшие условия для сохранения и развития «древнерусского». Так почему же здесь он уже с XIV века начал уступать место беларускому?
И еще одно загадочное явление. Почему в пределах Великого Княжества Литовского из «древнерусского» образовались два новых языка — беларуский и украинский? Почему украинский не близок к русскому, хотя Киев был «оторван» от России на 200 лет меньше, чем Беларусь? (До середины XIV века вместе с Москвой входил в состав Золотой Орды, а в 1654 году был присоединен к России, тогда как Беларусь была захвачена Россией только к концу XVIII века, татарского же господства вообще не знала).
Российская филология таких вопросов не ставит, ибо они невыгодны для теории единого происхождения русских, украинцев и беларусов, не работают в пользу «слияния» украинцев и беларусов с русскими, то есть не способствуют поглощению первых — последними. Поэтому попытаемся сами ответить на них. А для этого в первую очередь посмотрим: что представлял собой «древнерусский язык», от которого якобы произошел наш?
«Лингвистический словарь» указывает временем его формирования в «древнерусском государстве» седьмое — восьмое столетия нашей эры. При этом автора статьи «Древнерусский язык» В. В. Иванова совсем не беспокоит тот факт, что Рюрик по летописным сообщениям начал княжить только в 862 году — следовательно, ни в седьмом, ни в восьмом веке древнерусского государства просто не было. И каким образом согласовать тезис о «формировании» в VII–VIII веках с утверждением того же словаря (2), что «древнерусский (восточнославянский) язык» произошел непосредственно от общеславянского? Если «древнерусский» — прямой наследник «общеславянского», то зачем для его формирования потребовалось государство?
В этом вся загвоздка. Традиционная схема языкового развития (общеславянский язык — единый восточнославянский — три восточнославянских) противоречит фактам. Потому что как следует понимать генеалогию языков? Дробление языков вызывалось дроблением их носителей — вот как. Если когда-то существовал общеславянский язык, значит, им пользовалось какое-то одно племя. Потом, увеличившись, оно разделилось на три племени: южное, западное и восточное. Соответственно, из ранее единого языка возникли три новых: южнославянский, западнославянский и восточнославянский. А они, разделившись в свою очередь, дали современные славянские языки…
Нечто подобное и подчеркивает киевская летопись — «Повесть временных лет». Она сообщает, что славяне сначала жили на Дунае, откуда разошлись «и прозвашася имены своими, где седше на которомъ месте». Так появились моравы, чехи, хорваты, сербы… Те славяне, что пришли на Вислу, сначала звались ляхами. Потом и ляхи разделились, в результате чего появились поляки, лютичи, мазовшане, поморяне.
Таким образом, для западных славян прямо указан носитель их общего языка — ляхи. А вот для южнославянского языка такой носитель не назван. Не упомянуто в летописи и то племя, от которого произошли восточнославянские племена.
Согласно с «Повестью…», славянами Киевской Руси были словены Новгорода, поляне Киева, север (Черниговщина), древляне (северо-западнее Киева), дреговичи (между Припятью и Двиной), полочане (Полоцк). И нет ни слова о том, что все они — потомки одного племени.
Откуда конкретно пришло каждое? Об этом летопись молчит. Понятно, что не все с Дуная, так как об этом летописец сказал бы. А мы что знаем?
В оригинале «Повести…» поляки названы полянами (3). Точно так же называлось племя, жившее вокруг Киева. Кто-нибудь скажет: ну и что? Там поля — и здесь поля, так почему бы названию тех и других не происходить от слова «поле»? А вот посмотрите, что пишет автор «Повести…»: «Бяше около града /Киева — Авт. / лес и бор велик» (4). Видите, не «поле», а лес и бор велик! И главным занятием полян Киева было вовсе не земледелие: «бяху ловоше зверь, бяху мужи мудри и смислени, нарицахуся поляне» (там же). Так нельзя ли допустить, что поляне Киева — часть полян Вислы? Думаю — можно.
С полянами Киева граничили северяне. Но это название дали уже исследователи, потому что в летописи сказано — СЕВЕР (5). Не говорит ли такое название о том, что это племя первоначально было самым северным из всех славянских? Вполне вероятно, что говорит. А где был славянский север? На побережье Балтийского моря.
В Новгороде жили словены. Такое же имя носят сегодня граждане Словении. Но были еще и западные СЛАВИНЫ, родственные кашубам. И вот что интересно: язык новгородских берестяных грамот X–XII веков имел общие черты с западнославянскими диалектами (6). Так что и новгородцы могли прийти откуда-нибудь из Польши. Или из Полабья.
По мнению Н. И. Ермоловича, наши предки кривичи и радимичи, безусловно, пришли с запада (7).
Дреговичей Николай Иванович зачислил в те племена, которые пришли с юга.
Между тем были еще и полабские дреговичи (8).
Таким образом, большинство славянских племен пришло на восток с запада, остальные — с юга.
Понятно, что их говоры не могли быть одинаковыми. Хотя филологи об этом не говорят, но сознают. Отсюда и тезис о «формировании» из этих говоров общего восточнославянского языка: не было, так сформировался!
Но как же он мог сформироваться в VII–VIII веках, пусть даже было бы государство (которого на самом деле не было)? Что представляло собой государство в те времена? Сидел в Киеве великий князь и собирал дань. Вот практически и все государство. Хозяйство — натуральное: что люди добывали или выращивали, то и ели. Мобилизация в киевскую дружину не проводилась, набиралась она из княжеского окружения. Таким образом, население не перемешивалось, его движение в границах государства было минимальным. Письменности не было, образование отсутствовало. Как же мог в таких условиях из разных говоров выработаться один общий язык?
Нам хорошо известно, что даже Российская империя, с ее полицейско-административным аппаратом, повсеместной начальной школой, газетами и другими средствами распространения языка, не смогла превратить в русских все подчиненные народы. Так что создание государства само по себе еще не ведет к языковой консолидации страны.
Правда, в Киевском государстве был язык, на котором писали документы и сочинения и в Киеве, и в Полоцке, и в Москве. И никаких других языков от того времени не осталось. Но потому ли, что он вообще был один? Может быть потому, что другие не фиксировались в письме?
Кстати, филологи утверждают, что в Киевской Руси были два письменных языка. Один — это тот, что пришел сюда вместе с христианством, язык Священного Писания.[40] Другой — якобы был уже здесь с VII–VIII веков. Первый называют церковнославянским, второй — древнерусским.
Чем же они различаются между собой? На этот вопрос отвечает Н. Самсонов, автор учебника «Древнерусский язык». Интересная вещь — оказывается, только фонетикой! Причем и фонетических отличий — кот наплакал: в церковнославянском — глава, млеко, брег, шлем, елень, езеро, югь, южинъ; в «древнерусском» — голова, молоко, берег, шелом, олень, озеро, оугъ, оужинъ. Да еще несколько самостоятельных слов — в «древнерусском» правъда (в церковнославянском — истина), видокъ (съведетель), сватьба (брак). И всё! Морфологических отличий — никаких, приставки и суффиксы «древнерусского» — церковнославянские (9). И это два разных языка? Здесь даже о диалектах нельзя говорить!
Тем не менее, ученые «знатоки» делят киевскую литературу: вот это произведение написано на церковнославянском, а эти («Русская правда», «Поучение Владимира Мономаха», «Слово о походе Игоревом», «Моление Даниила-заточника») — на древнерусском… Несмотря на то что и «древнерусский» щедро пересыпан «всеми особенностями» церковнославянского.
Вот маленький, но красноречивый пример. В начале «Слова о походе Игоревом» имеется такой оборот: «О бояне, соловию старого времени! А бы ты сиа плъкы ушекотал, скача, славию, по мыслену древу». Как видите, в одном предложении — церковнославянское славию и «древнерусское» соловию, что означает одно и то же— соловей.
Для сравнения отмечу, что беларуский филолог Ф. М. Янковский выявил между беларуским и русским языками 27 фонетических различий, 43 морфологических и более двух десятков синтаксических (10). Не говоря уже о лексических, которых огромное множество. И то находятся русские филологи, которые относят беларуский язык к «наречию» русского (один такой умник преподавал в Литературном институте, когда я там учился). А здесь — всего-навсего 8 фонетических отличий, несколько других слов, и уже провозглашается наличие самостоятельного «древнерусского» языка».
Пора поставить точки над «i»: древнерусский язык никогда не существовал — ни письменный, ни разговорный. Были говоры полян, древлян, кривичей и других. А то, что нам осталось от Киевской Руси на пергаменте и бумаге, написано на церковнославянском языке Библии. Иначе и быть не могло. Язык Библии в то время считался священным и единственно возможным для использования в письме. То же самое было с латинским языком в Западной Европе. Чтобы прийти к мысли, что свой природный язык тоже можно употреблять для письма, люди должны были пережить революцию сознания. Не случайно, например, первый письменный памятник польского языка датируется серединой XIV века (11).
И еще несколько столетий по всей Европе писали на латыни не только религиозные книги, но и законы, научные трактаты, художественную литературу — таковы, например, «Похвала глупости» Эразма Роттердамского (1509 г.) или «Песня о зубре» Николая Гусовского (1523 г.).
Церковнославянский язык играл в Восточной Европе ту же роль, что латинский в Западной. Библия была не только Священным Писанием, но и единственным учебником, по которому учились читать и писать.
Однако знание чужого языка никогда не бывает стопроцентным. Поэтому и киевские авторы, используя церковнославянский, делали в нем ошибки: вместо «славию» — «соловию», вместо «градъ» — «город», вместо «млеко» — «молоко» и т. д. Могли они вставить и какое-то слово, известное им от рождения, особенно если в Библии не находилось адекватного ему. Этим объясняются отступления от языка Писания в некоторых произведениях. Правильно ли ошибки в языке объявлять «вторым» языком?
Если бы существовал общий восточнославянский язык, то он был бы совсем иным по сравнению с церковнославянским. Мы уже сказали о том, что большинство славянских племен Киевской Руси пришло с запада, и говоры их были близки польским, чешским, моравским, лужицким. Особенно это касается говора полян, являвшихся частью полян Вислы.
А церковнославянский язык — выходец с крайнего юга славянского ареала. Переводчики Библии Кирилл и Мефодий жили в греческом городе Салоники, где тогда было много болгар.[41] Безусловно, говора салоникских болгар они досконально не знали и потому активно вносили в перевод греческие слова и греческие грамматические формы, такие как деепричастия, звательный падеж, парные числа и другие. Так что церковнославянский язык — южнославянский, к тому же эллинизированный. «Древнерусский», если бы он существовал, отличался бы от него примерно так, как польский язык отличается от болгарского. А нам заявляют, что между ними всего лишь восемь фонетических отличий…
Понимание того, что славянские говоры Беларуси были преимущественно западного происхождения, имеет большое значение. Нет, по нашему языку «польский сапог» не ходил. Он сам по себе, от истоков был близок к польскому, как близки к нему чешский, словацкий, лужицкий. Большое число беларуских слов, совпадающих с аналогичными польскими, существует в нем изначально: «бачыць» (видеть), «кахаць» (любить), «рэч» (вещь), «уласны» (собственный) и т. д. и т. п. Свой же нынешний восточнославянский облик беларуский язык приобрел в результате 700-летего давления со стороны церковнославянского.
Именно церковь осуществила гигантскую работу по преобразованию западнославянского языкового течения в нечто такое, что называется теперь восточнославянской языковой подгруппой. Потому что государство пользовалось письменным языком время от времени, а церковь — каждый день. По всей стране, в каждом храме. Вы только представьте себе: день за днем, из года в год, из поколения в поколение народ слышал в церкви один и тот же язык. На нем он молился, пел псалмы. Есть ли лучший способ для изучения языка? Уже не говоря о том, что церковнославянский был языком Бога и, усвоив его, верующий получал возможность говорить с самим Творцом!
Силу церкви в этом плане хорошо понимали московские монархи, думавшие об унификации своего пестрого по языку государства:
«Одной из главных забот Ивана Васильевича (Грозного — Авт.) было обрусение подпавших под его власть инородцев. Средством для достижения этой важной государственной цели было распространение между полудикими племенами христианской веры. И мы видим, что Иван Васильевич и потом Годунов принимали самые энергичные меры для распространения христианства. Крещение было насильственным, одновременно с ним шло разрушение мечетей у мусульман, священных рощ у язычников и т. д.» (12).
Павел Мельников (он же российский писатель Андрей Печерский) показывает и результат этого наступления на мордву. Некий господин Н. приглашает автора на эрзянскую свадьбу. Автор признается: «Но я не знаю по-мордовски, ничего не пойму». Н. успокаивает: «Слова мордовского не услышите: во всей Терешковской волости вряд ли найдется теперь человек, который бы знал свой прежний язык» (13). Отметим, что цитируемая книга была написана до 1851 года.
Киевская Русь как единая держава существовала недолго — по историческим меркам. Например, Полоцкое княжество входило в нее всего лет 70. Понятно, что за такой срок в бесписьменные времена больших языковых подвижек произойти не могло. Далее Русь распалась на отдельные княжества, но фактор церковнославянского языка продолжал действовать. И после прихода завоевателей-татар — тоже, ибо свою религию в связи с этим событием восточные славяне не поменяли. Церковнославянский язык как в Великом Княжестве Литовском, так и в Московском княжестве оставался государственным, шлифовался и совершенствовался, приобретал собственных грамматиков.
Однако приближалось время Реформации, когда общество начало понимать, что народный язык заслуживает не меньшего внимания, чем церковный, когда, наконец, и Библию начали переводить на самые разные национальные языки, к чему причастен и наш Скорина. Постепенно из-под спуда церковнославянского языка начало выпирать, а потом и прорываться народное, разговорное слово.
Если внимательно присмотреться к этим новациям в памятниках беларуской письменности, начиная с XV века, то можно убедиться, что они имеют западный характер. Их считают заимствованиями из польского, но они — не польские, или, скажем точнее, далеко не все польские. Это можно хорошо проиллюстрировать мемуарами Ф. Евлашевского и письмами Ф. Кмиты-Чернобыльского, написанными во второй половине XVI века (14).[42]
Эти произведения, казалось бы, настолько усеяны польскими словами, что создается впечатление: авторы пишут по-польски, только кириллицей и с большими ошибками. Но это не полонизмы. Это — живой язык тех беларуских общностей, из которых вышли авторы, причем общностей православных.
Почему не полонизмы? Потому, что такому тезису противоречит ряд характерных черт. Известно, что в польском языке вместо этимологического «р» часто используется «ш» или «ж»: тшы (три), жека (река). Это — характерная и неповторимая примета польского языка. А в сочинениях Евлашевского и Кмиты-Чернобыльского слова, которые мы воспринимаем как польские, пишутся через «р»: пригода (по-польски пшигода), трэба (тшеба), пришлое (пшишлэ) и т. д. То же самое относится и к польскому «у» вместо этимологического «о». Евлашевский и Кмита-Чернобыльский пишут «кроль», «кторы», «премовши», тогда как по-польски было бы «круль», «ктуры», «пшемувивши».
И это не случайные описки, а подход, выдержанный на протяжении всей рукописи. В то же время оба автора хорошо знали польский язык. Об этом свидетельствует, например, письмо Кмиты-Чернобыльского, написанное по-польски, где нет никаких ошибок (15). Значит, Кмита-Чернобыльский хорошо отличал польское от своего. Своим же в беларуском языке был большой пласт слов, существовавших в беларуских говорах со времен общности западных славян. Только предки беларусов произносили эти слова по-своему, в частности, без замены «р» на «ш» или «ж» и «о» на «у».
Вообще, если не признать, что славянские говоры Беларуси изначально были близки польским, то невозможно объяснить ту повальную добровольную полонизацию, что охватила позже беларускую шляхту. Потому что иного не остается. Тяга к более высокой культуре? Так ведь Великое Княжество Литовское имело свою, не ниже уровнем. Имело письменность не моложе польской, многожанровую литературу, города и замки. Переход к католицизму? Но костел в те времена работал еще на латинском языке, что никак не могло приобщить верующего к польскому языку.
Думается, что старобеларуский письменный язык не отражает действительного состояния старобеларуского разговорного, который был весьма близок польскому. При этом письменный язык был тесно связан с церковнославянским, то есть с языком церкви. A XVII–XVIII века были уже новым временем, когда религиозное и светское отчетливо разделились, и приоритетным стало светское. Польский же язык был тогда чисто светским. Может быть, потому и склонилась к нему малорелигиозная шляхта Великого Княжества, что меняла веру как перчатки?
Сказанное об извечном родстве польского и беларуского языков (которым отчасти объясняются унии ВКЛ с Польшей) вовсе не означает, что всякий раз, когда не удается вспомнить свое, можно хватать любое польское слово.[43] Одно дело — древний общий пласт, и другое — новый польский говор, созданный польским народом за последние века: зачем он нам?
Беларуский язык тоже накопил многочисленные сокровища, особенно в диалектах. Думается, что перед нашими лингвистами стоит большая задача по сведению всех диалектных собраний в один многотомный словарь, чтобы он всегда был под рукой у каждого писателя, газетчика, учителя и всех остальных, имеющих отношение к языку.
Старобеларуский письменный язык являлся полем борьбы беларуского с церковнославянским. По своей внутренней логике эта борьба неизбежно завершилась бы победой народного языка. Однако не хватило времени: старобеларуский в 1696 году был лишен статуса государственного и прекратил свое существование. А вот церковнославянский — как язык церкви — продолжал жить в православных и униатских храмах. И, казалось бы, он должен был уничтожить народный язык до основания, заменить его собой. Но этого не произошло благодаря неисчерпаемому запасу жизненных сил народного языка, не растраченных еще и сегодня.
Примерно такова же судьба украинского языка, имеющего те же западнославянские корни, что и беларуский. Вот передо мной украинский текст — перевод рассказа Леонида Дайнеко «Город, осень и я». Как много здесь «полонизмов». И что интересно: это те же полонизмы, которые живут или жили в нашем языке. «Мисто» — по-польски «място», по-беларуски — «места» (теперь чаще «горад»). Год — по-польски «рок», беларусы-эмигранты тоже употребляют «рок» (год). «Будинок» — будынэк — будынак (здание). «Свитанок» — сьвитанэк — свитанак (рассвет). «Чэкати» — чэкаць — чакаць (ждать)…
Украинские слова
Таким образом, истоки беларуского и украинского языков весьма близки друг другу. И давил их общий церковнославянский пресс. Не имеет значения то, что Киев был на 200 лет меньше «оторван» от России, чем Минск и Полоцк. Церковнославянский язык «обрабатывал» беларуский и украинский языки на протяжении одного и того же отрезка времени, от принятия крещения до времен окончательного раздела культуры на церковную и светскую. Отсюда исключительная близость языков-братьев.
Иным был исторический путь русского языка. Русский — фактически церковнославянский, логический результат его многовекового развития. А беларуский и украинский — результат борьбы местных западнославянских говоров с церковнославянским языком.
В России же говоры местного населения были почти полностью уничтожены церковным языком. Лишь кое-где в сельской местности сохранились некоторые региональные особенности в фонетике и лексике. Недаром считается, что русский язык практически не имеет диалектов.
Почему же туземное население до такой степени поддалось языку-пришельцу, подчинило ему свою духовную жизнь? Чтобы ответить на этот вопрос, давайте расмотрим «стартовый» племенной состав великороссов.
Согласно «Повести временных лет», датируемой 1113 годом, на территории будущей России жило в тот период только одно славянское племя — словены Новгорода. Притом оно, надо думать, было совсем небольшим, так как с приходом варягов изменило свое название на «русь» (И от тех варягъ прозвася Руская земля, новугородьци, ти суть людье ноугородьци от рода варяжьска, прежде бо бъша словени» (17). Зато финно-угорских племен, по тому же источнику, было несколько: чудь, весь, мурома, меря. (А ученые добавляют: несколько десятков таких племен населяло ВСЮ территорию будущей России).
Правда, официальная точка зрения такова, что из тех племен, что образовали русский этнос, славянами были еще восточные кривичи и вятичи.[44] Много пороха потратил писатель Владимир Чивилихин на доказательство того, будто бы вятичи — то же самое слово, что и венеды, латинское название древних славян (18). Но что общего у этих двух слов, кроме первой буквы? Между тем, удмурты издавна разделялись на две большие группы — калмез и ватка (19). Еще во второй половине XVIII века удмурты жили и в Среднем Поволжье (20). Весьма правдоподобно, что жили они и на територии будущей Москвы. Тут была, например, деревня Бутырка. Это название ассоциируется сейчас с мрачным тюремным замком, где довелось страдать и нашему Францу Алехновичу. Но по-удмуртски «бутырка» — это «кудрявый (кудрявая)».
Станет ли кто-то спорить, что «ватка» куда ближе к «вятке» и «вятичам», чем «венеды»? Славянский суффикс «ич» в слове «вятичи» не свидетельствует о славянском корне, суффикс могли добавить славяне. К такой мысли приводит следующий факт. В первом произведении древнерусской литературы «Слово о погибели Рускыя земли» среди различных племен, перечисленных автором, упоминаются и «Тоймичи погании» (19). Комментатор отмечает: «Тоймичи — одно из финских племен, жившее на реке Тойме, притоке Северной Двины» (20). Разве не могло получиться «вятичи» из «ватка», как «тоймичи» из «Тойма»?
Археолог пишет:
«Видимо, определенные славянские группы средневековья, например, вятичи и восточные кривичи, представляли собой не столько славян, сколько ассимилированное славянами финское население» /выделение мое — Авт./ (21).
Это логично. Раз славяне двигались с запада, то чем дальше на восток, тем меньше их добиралось. Не хочу сказать, что в составе русских славянский элемент вообще отсутствовал. Но сюда просачивались только отдельные небольшие группы тех же дреговичей, радимичей, полян, северян, древлян. Настолько немногочисленные, что своими названиями не оставили следа в письменных источниках. Они своим присутствием готовили почву для славянизации края. Но главную роль сыграла православная церковь.
Очень важно то, что неславянской была и та территория, где наконец сложился русский литературный язык — Москва и вокруг Москвы. Здесь еще в XI–XII веках жило племя голядь. Исследователи объявили его балтским, мне же кажется, что оно было финно-угорским. Но не это главное. Важно то, что голядь не была славянской. Поэтому, славянизировавшись, она полностью усвоила церковнославянский язык, который стал здесь разговорным. Возможно, потому и перенесли свою столицу в Москву богобоязненные Владимиро-Суздальские князья, что местный язык был копией языка Писания? И в дальнейшем пристально следили за его чистотой, время от времени заставляяя выметать из церковных книг слова, натасканные туда из местных говоров. Это выметание филологи называют «вторым восточнославянским влиянием».
На Беларуси тоже жили неславяне. Нам известны названия таких неславянских племен, как литва, лотва, латыгола, ятвезь и другие. Однако плотность славянского населения здесь была несравнимо выше, чем в Московии. Поэтому преобладающее большинство неславян славянизировалось еще до распространения христианства, перешло на западнославянские говоры соседей.
Только литва и ятвезь (ятвяги) сохранили свою самобытность. Затем Ягайло крестил Литву в католицизм. И если бы костёл работал тогда на польском языке, то мы ее (Литву) скорее всего потеряли бы.
Но в те времена рабочим языком католических священников был латинский, поэтому литвины в основной своей массе не полонизировались, а благодаря тесному соседству и взаимодействию со славянами Великого Княжества постепенно перешли на тот язык, который мы сегодня называем беларуским.
Не все финно-угры России приняли церковнославянский язык. Целый ряд народов, такие, как мордва, марийцы, коми, удмурты, карелы, отразили ее натиск, сохранили себя. Остальных затопила церковная славянщина. От прежних своих говоров они сохранили только отдельные слова, происхождение которых лингвисты не могут сегодня установить.
Переход же на более или менее близкий язык, которого требовала церковь от беларусов и украинцев, оказался более сложным. Казалось бы, что усвоить более близкий язык проще. Но это не так. Недаром ведь существуют диалекты. Если соседи понимают друг друга без перевода, им вовсе не обязательно переходить на соседний язык, чтобы общаться. Так было и с языком Писания. Беларус понимал его, но переходить на него, чтобы «говорить с Богом», не имел потребности. Бог его понимал и на родном языке.
Беларус усваивал из церковнославянского лишь слова, совсем непохожие на свои, и пользовался ими, а похожие продолжал говорить по-своему. Церковнославянский язык засорял местные говоры камнями своей лексики, но не мог ничего поделать с местным произношением и грамматикой. Так и шла эта борьба сотни лет, приведя наш язык в то состояние, которое имеем со времен Ивана Носовича, Винцента Дунина-Марцинкевича, Франциска Богушевича.
Эта борьба продолжается и сегодня, но уже не с церковнославянским, а с его наследником — русским языком. Как раньше с амвона, так теперь по радио и телевидению, в театрах и кино, со страниц газет и журналов, из уст учителей и профессоров он гремит ежедневно, с рассвета до заката повсюду, где бы ни стоял или сидел, шел или ехал, работал или дремал беларус.
И все же наш язык — жив, и верю — будет жить. Особенно, если мы наконец поймем, что у беларусов — своя история, своя судьба, свой язык, который прошел долгий и страдальческий, но героический путь.
1. Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1999, с. 143.
2. Там же, с. 95.
3. Изборник. М., 1969, с. 28.
4. Там же, с. 32.
5. Там же, с. 28.
6. Лингвистический энциклопедический словарь, с. 98.
7. Ермаловіч М. Старажытная Беларусь. Мн., 1990, с. 28,37.
8. Там же, с. 22.
9. Самсонов Н. Г. Древнерусский язык. М., 1973, с. 71-75.
10. Янкоўскі Ф. Гістарычная граматыка беларускай мовы. Мн., 1983, с. 21-38.
11. Лингвистический энциклопедический словарь, с. 383.
12. Мельников П. И. Очерки мордвы. Саранск, 1981, с. 33.
13. Там же, с. 110.
14. Помнікі старажытнай беларускай пісьменасці. Мн., 1975, с. 183.
15. Там же, с. 108-109.
16. Рідня. Оповідання молодих біларуськйх пйсьменнйків. Кйів, 1980, с. 79.
17. Изборник, с. 34.
18. Чивилихин В. Память. Роман-газета, 1982, № 17, с. 37-40.
19. Атаманов В. Г. Удмуртская ономастика. Ижевск, 1988, с. 18.
20. Кабуэан В. М. Народы России в XVIII веке. Численность и этнический состав. М., 1990, с. 140.
21. Изборник, с. 326.
22. Там же, с. 738.
23. Алексеева Т. И. Антропологический состав восточно-славянских народов и проблема их происхождения. // Этногенез финно-угорских народов поданным антропологии. М., 1974, с. 74.
АЛЕКСЕЙ МИКУЛИЧ.
Книга доктора биологических наук Алексея Микулича «Беларусы ў генетычнай прасторы (Антрапалогія этнасу)» впервые была издана в 2005 году. Она вызвала значительный интерес среди отечественных ученых.
Но для основной массы читателей книга осталась неизвестной. Во-первых, это сугубо научное исследование. Во-вторых, она написана на беларуском языке. То и другое, вместе взятое, делает ее малодоступной для понимания массовым читателем.
С разрешения автора я перевел ее на русский язык, по мере возможности упростив и в ряде мест сократив текст. В частности, снял главу 4 (Современная генодемографическая ситуация в стране), не имеющую прямого отношения к теме данного сборника.
Хочу сразу обратить внимание читателей на два важнейших вывода, сделанных А. И. Микуличем в процессе исследования. Во-первых, автор установил, что беларуский, украинский и русский этносы «сформировались в разном территориальном пространстве, на разных субстратных[45] праосновах,[46] сохранили до настоящего времени собственные генофонды,[47] обладающие своими особыми признаками». Тем самым он доказал, что пресловутое «восточнославянское братство» является мифом.
Во-вторых, Микулич доказал, что коренное (сельское) население Беларуси генетически и антропологически[48] неизменно на протяжении, как минимум, 130–140 поколений, т. е. около 3500 лет.
Именно эти научно установленные факты, на наш взгляд, определяют значение данного исследования для широкой аудитории.
А. Е. Тарас
Посвящаю мудрой сельской женщине,
дорогой маме — Лиде Леваш-Микулич
Этническими признаками, согласно «Антропологии» П. Топинара (1879 г.), являются те особенности, которые возникают вследствие объединения людей между собой под влиянием разнообразной мотивации: общественных потребностей, индивидуальных целей и т. п. Его современник А. Бастиан под этническим образом народа подразумевал культурно специфический образ. И. Деникер в 1902 году называл этническими группами народы, нации или племена, различающиеся между собой языком и житейским поведением (традициями).
В начале 1950-х годов при подготовке в СССР многотомной серии «Народы мира» этническая терминология получила широкое научное обоснование. Были введены в научное употребление новые категории: этническое самосознание, этническая география, этническая история, этническая антропология и другие. Разработка категорий этноса продолжалась до конца 1960-х годов.
Позже термин «этнос» в смысле «народ» был заменен термином «этническое сообщество» различных таксономических уровней, от метаэтноса до субэтноса. Ныне, когда говорят об этносе, то кроме социального и культурного аспектов учитывают также расовые и генетические особенности. Под категорией этноса обычно понимают этнические сообщества в виде популяций[49] — то есть этнокультурных групп с общим происхождением и антропо-психологическими особенностями. При этом для таких групп обязательны следующие признаки: территориально организованная обособленность, сходство языка и соответствующее самосознание.
Биологической основой этнической популяции является ее генофонд — совокупность наследственной информации, зашифрованной в генетических структурах организмов. Согласно точному и исчерпывающему определению Ю. Рычкова, генофонд — это географически распределенное и исторически упорядоченное множество генов. Оно удерживается самосознанием человеческой популяции в границах ареала,[50] возобновляется ею /популяцией/ в поколениях, поддерживается систематическими и стохастическими[51] силами эволюции в динамическом равновесии с окружающей средой, вмещающей в себя популяцию и ее изменяющей.[52]
На протяжении последних десятилетий беларуские антропологи осуществляют интенсивные этногенетические и антропологические исследования. Лично меня интересуют проблемы биологической и исторической антропологии беларуского и соседних этносов. Антропологическая программа наших исследований в последнее десятилетие дополнилась изучением популяционных данных на основе высокополиморфных[53] маркеров[54] митохондриальной ДНК, Y-хромосомы, а также 14-й, 17-й, 19-й и других хромосом.[55]
Этот материал расширяет и уточняет наши знания в области этнической истории и экологии человека. Мы обращаем внимание и на то общее, что роднит беларусов с соседями, и на то особенное, что позволяет говорить о своеобразии беларуского этноса, его исторических и генетических корнях.
Новая генетико-географическая технология изучения пространственной структуры генофонда позволила выявить антрополого-генетические особенности коренных беларусов в их связи через множество поколений.
Известные по летописям древние племена, бесспорно, оставили свой след в антропологическом облике современных беларусов, украинцев и русских. Но сам этногенетический процесс возникновения этих племен происходил почти на границе между южными европеоидами и северными. Многочисленные исторические и экологические факторы (вместе с лингвистическими и демографическими) на протяжении тысячелетий содействовали становлению антропологических и адаптационных типов в популяциях разного уровня.
Тотальная популяция сельских беларусов до недавнего времени представляла собой единый самообновляющийся организм, где обмен генами в цепи поколений происходил преимущественно между местными (коренными) жителями. Этот генофонд при его формировании, благодаря преобладанию эмиграционных процессов, оставался защищенным от внешнего влияния и заметного проникновения генов соседних этносов. И таким образом фенотипы[56] и генотипы[57] при всей стохастичности генетических процессов сохраняли свою стабильность.
До последнего времени оставался спорным вопрос о возрасте беларуского этноса. Некоторые историки и этнографы считали его сравнительно молодым, не более 4–5 веков, что соответствует 15–18 поколениям (Гринблат М. Я., 1968; Бондарчик В. К., 1976; Поболь Л. Д., 1983). В качестве главных аргументов в пользу такой версии называли недавнюю государственность (имея в виду БССР), сравнительно недавнее именование местного населения беларусами, а также якобы позднее формирование беларуского языка и культуры.
Однако палеоэтнографические материалы склоняют большинство археологов (Седов В. В., 1970; Исаенко В. Ф. 1976; Штыхов Г. В., 1992), а также этнолога И. В. Наквина (1998) к суждению, что беларуский этнос берет начало в середине 1-го тысячелетия после Рождества Христова, а это эквивалентно 55–60 генерациям[58] (1375–1500 лет). Согласно же нашим расчетам по «генетическим часам», этот срок для коренных сельских популяций углубляется до 130–140 поколений (3250–3500 лет).
Изначальное расселение сельского населения всегда подчинялось в первую очередь ландшафтным (природным), а затем и социальным закономерностям. Локальные популяции всегда различаются своей генной структурой, которая сохраняется в заданном пространстве регионального генофонда. Подобная синергетика скорее всего обусловлена необходимостью оптимального приспособления к окружающей среде.
К такому выводу нас приводит выявленная взаимосвязь между генетической географией региональных популяций и экологическим районированием Беларуси. Этот факт отвечает гипотезе Ч. Ли (1978) о плейотропности[59] генов под влиянием геофизических и геохимических, социальных и культурных факторов. При этом вместе с генетической дифференциацией[60] расширяются антропологические различия. В свою очередь инбридинг,[61] не меняя генных концентраций, меняет генетическую дисперсию локальных популяций.
Начиная с эпохи неолита, в 4-м тысячелетии до Р. Х., то есть за сотни поколений от нас, сформировались местные особенности материальной культуры. Развитие земледелия и животноводства способствовали переходу людей к оседлому образу жизни и новой ландшафтной адаптации. В результате закреплялись региональные антропологические особенности.
Известно также, что во 2-й половине 2-го тысячелетия после Р. Х. происходило интенсивное смешение пришельцев с коренными балтами, в результате чего их генофонды взаимно обогащались.
Еще в 1950-е годы Витовт Тумаш опубликовал работы «Балтский элемент при становлении современного беларуского народа» и «К вопросу о беларуской южной этнографической границе». В них он убедительно показал культурную и духовно-психологическую близость беларусов современным балтам. По его мнению, славяне не завоевывали туземцев, а скорее «фильтровали» их через себя.[62] Курганные материалы археологов также свидетельствуют, что славянская миграция в земли балтов не потеснила последних. Палеоантропологические материалы вместе с археологическими не противоречат выводам о ненасильственной ассимиляции балтских автохтонов[63] пришлыми славянами (Седов В. В., 1970; Саливон И. И., 1994).
Материалы И. И. Саливон из палеоантропологических раскопов (около 300 единиц) свидетельствуют, что на протяжении 40 последних поколений (то есть, как минимум 12 веков) существует безусловная преемственность основных расовых особенностей местного населения.[64] На основе обобщенных удалений доказано взаимопроникновение славянских и балтских антропологических черт (Саливон И. И., 1994).
Аналогичные выводы были сделаны и в нашей совместной публикации (Микулич А. И., Саливон И. И., 1992), где был дополнительно проанализирован материал Т. И. Алексеевой (1973). Такой подход с помощью обобщенных фенотипных структур позволил выявить статистически достоверную разницу — по изученным антропологическим признакам — в первую очередь между южными украинцами и северными русскими. Коренные жители Беларуси, прежде всего ее севера, вместе с жителями Псковщины, Новгородчины и Смоленщины по своему морфотипу вписываются в круг форм праотцовской популяции. А южные беларусы полностью идентичны ей.[65]
Наш материал основан на оригинальных антропогенетических и геногеографических данных, полученных в экспедиционных условиях в процессе многолетних экспедиций по Беларуси и смежным с нею странам. Различия между популяциями мы фиксировали по результатам комплексного изучения каждого обследованного лица, включавшего установление беларуского сельского происхождения не только его, но и предков. В частности, выяснялась этничность и место рождения родителей, дедов и прадедов. Именно так реконструировались исторические связи популяций между собой, а также география их взаимодействия с окружающей средой.
Работы Ю. Г. Рычкова доказали, что каждая элементарная людская популяция — продукт истории этноса, а значит, и часть его общей системы. Следовательно, антропологические особенности локальных популяций предопределяются генетическим качеством самого этноса. Исходя из этого тезиса, показатели обобщенных биогенетических расстояний и различий между современными сельскими группами дают возможность находить следы генетической памяти популяций.
Процесс упорядочивания генетических структур от их максимальной стохастичности к полной гармонии имеет свою хронологию. В нашем случае на уровне этнотерриториальных объединенных популяций географически направленная клинальная[66] изменчивость еще не наблюдается. Так, до последнего времени различались между собой антрополого-генетические типы населения западной и восточной частей Беларуского Полесья. По нашим материалам, однозначное соответствие в случае трехкомпонентной иерархии популяций выявлено только в границах экологических провинций: Полесской, Центральной и Придвинья.
Возможности популяционной генетики позволяют определить хронологию генетико-демографических процессов. Так, на эволюционную динамику одинаково влияют и факторы стабильности, и факторы развития. А скорости изменчивости зависят от эффективного репродукционного размера популяций, генных миграций и уровня генетической дифференциации.
После обработки изученных генетико-демографических параметров и иллюстрационных карт обобщенных генетических линий мы увидели зональную упорядоченность в направлении с юга на север, либо с юго-запада на северо-восток.
Само генетико-географическое районирование становится тем точнее, чем больше используется генных маркеров. Так, например, по двум генетическим системам (АВ0 и резус) были выделены 9 групп локальных объединений, преимущественно ближе к периферии этнического ареала (карта 1). Здесь хорошо просматривается, согласно с концепцией В. В. Бунака, древний антропологический пласт популяционных особенностей на изученной территории. Генетические расстояния, построенные по 8 локусам,[67] отслеживают постепенный переход межпопуляционной антропогено-географической изменчивости в направлении с юго-запад на северо-восток. Фактически здесь сохраняется центрально-восточноевропейская тенденция клинальной изменчивости антрополого-генетических структур. Обобщенный анализ позволил выяснить, что генофонды беларусов, а также жителей смежных регионов Летувы и России почти не различаются между собой.
Максимально использованные нами возможности математической статистики и генетико-географической картографии позволили усовершенствовать антропологическое исследование современных популяций. В этом смысле средние показатели признаков качеств считаются более соответствующими и объемными по сравнению с количественными (Рычков Ю. Г., 1973).
Нами подсчитаны вероятные сроки заселения территории страны. Отметим здесь, что данные палеоэтнографии свидетельствуют о первоначальном заселении земель Беларуси около 26 тысяч лет назад. По нашим же материалам, позволяющим говорить о генетической преемственности, заселение территории в границах Полесья произошло в интервале 13–19 тысяч лет назад. Согласно археологическим данным, примерно в ту эпоху (12–11 тысяч лет до Р. Х.) на Днепре и Соже начала складываться гренская культура.
Вся же территория Беларуси, согласно со средневзвешенными эффективными репродуктивными демографическими размерами, а также сведениями о 8 антропосистемах генетических признаков, была заселена предками нынешних беларусов 9 тысяч лет назад (плюс/минус 1 тысяча лет). Это хорошо согласуется с имеющимися данными о конце последнего оледенения (от времени которого прошло уже 10 тысяч лет) и начале на территории Беларуси эпохи мезолита — среднего каменного века.
Чрезвычайно выраженный полиморфизм микросателлитных[68] повторений и большая гетерозиготность делают их весьма ценным информационным источником для изучения генетических параметров популяций. Уровни индексов фиксации Fst у беларуских популяций ниже, что свидетельствует об их генетической гомогенности и автохтонности.
Таким образом, наше исследование установило межпопуляционные и межэтнические особенности антропологических типов, их географическую зависимость. Современных беларусов можно с уверенностью считать наследниками местного древнего населения.
Генетические и этнические особенности современных людей формировались в процессе их расселения по Земле в поисках пищи и жизненного пространства. Каждая эпоха, в свою очередь, модифицировала природу человека, его биокультурное разнообразие. Современные ученые исследуют изменчивость людских популяций по физическим, психологическим и генетическим особенностям, по способности адаптироваться к резким изменениям, происходящим в биосфере.
С помощью методов геногеографии и популяционной генетики нами были исследованы изменения антропологических характеристик беларуских популяций (преимущественно сельских), оптимальные возможности их адаптации не только к современным, но и прошлым антропогенным факторам.
Древний человек эпохи мезолита, несмотря на свою значительную зависимость от окружающей среды, соотносился с ней в основном гармонично. Но уже следующая эпоха неолита содержала в себе черты экологического кризиса. Неолитическая «революция», когда население перешло от использования готовых натуральных продуктов (путем собирательства, охоты и рыболовства) к производительному хозяйству (скотоводству и земледелию), существенно изменила характер взаимоотношений с природой. Именно трудовая деятельность способствовала тому, что естественный отбор в людских популяциях в эпоху неолита утратил свою видообразующую направленность.
Одновременно происходило формирование экологически приспособленных антропологических и адаптационных типов. Формирование адаптационных типов происходило на протяжении не менее чем 130–140 поколений.[69]
Морфофизиологические и антропогенетические черты популяций, от микро- до макроуровня, продолжали формироваться, и при условии минимальной брачной ассортации[70] достигали разнообразных форм полиморфизма на конкретных территориях. Так каждая популяция в соответствующих условиях сохраняет собственный генофонд на протяжении множества поколений. То же самое происходит и на этническом уровне, если отсутствуют значительные миграционные процессы и экологические катаклизмы.
Изучение генофонда беларуского этноса автор начал сразу после поступления в целевую аспирантуру по специальности «антропология» при Институте этнографии АН СССР и НИИ антропологии МГУ. За время обучения в аспирантуре автор осуществил экспедиции более чем в 100 деревень, где обследовал около 2500 коренных жителей.
В программу комплексного антропогенетического исследования вошло изучение групп крови по эритроцитарным системам АВ0, MNS, CDE, Р и Le, белковому гаптоглобину Нр, вкусовой чувствительности к фенилтиокарбамиду[71] (РТС) и ряду других морфофизиологических признаков. Была подготовлена и защищена в Москве, под научным руководством Ю. Г. Рычкова, кандидатская диссертация на тему «Распределение наследственных признаков на территории Беларуси в связи с вопросами этногенеза». Позже эти материалы вошли в коллективную монографию «Очерки по антропологии Белоруссии».
В течение следующих почти 20 лет проводилось комплексное генетическо-антропологическое изучение современного населения Беларуси и смежных с ней территорий, с учетом его географического и этнического происхождения, и в связи с новыми экологическими обстоятельствами. Это были фундаментальные темы, по которым изучалось генодемографическое состояние рендомизированных[72] выборок[73] 30 новых популяций в границах шести этнографических регионов и трех геоморфологических (экологических) провинций Беларуси.
Все полученные материалы после научно-статистической обработки вошли в авторскую монографию «Геногеография сельского населения Белоруссии», опубликованную в 1989 году. Затем они были защищены в качестве докторской диссертации под названием «Геногеография населения Белоруссии (исторический и экологический аспекты изменчивости)» на Ученом совете НИИ антропологии МГУ.
Одновременно результаты полевых иследований (частоты генов и фенотипов, а также концентрации морфофункциональных признаков) были переданы в компьютерный банк данных (отдел генетики человека в Институте общей генетики имени Н. И. Вавилова, Москва) для их последующего использования в многотомном издании «Генофонд и геногеография народонаселения». К настоящему времени изданы первые два тома: «Генофонд России и сопредельных стран» (2000 г.) и «Геногеографический атлас населения России и сопредельных стран» (2003 г.).
Позже мы имели возможность организовать и провести новые экспедиции с целью изучения полиморфизма нуклеотидов[74] ДНК в современных людских популяциях. Таким образом, фактически впервые вниманию читателей предлагаются не только результаты многолетней работы по изучению геногеографии и генофонда беларуского этноса, но и делается попытка уточнить концепцию его адаптационной нормы за конкретное время на конкретной территории.
Антропогенетика или, иначе, генетика человека, в международной номенклатуре наук тесно связана с медициной, экологией, демографией и даже этнографией. Именно через изучение генетического полиморфизма исследователь выявляет динамику популяций во времени и пространстве, в границах популяций разного иерархического уровня. Только познав «единый популяционно-генетический процесс» (Рычков Ю. Г., 2000), мы можем установить как дифференциацию, так и родство популяций в географическом пространстве, и поколений в историческом времени. Достоверность иследования гарантирована тем надежнее, чем больше изучено локальных популяций и чем больше генетических маркеров при этом использовано.
Сейчас наблюдается достаточно плодотворное сотрудничество антропологов и молекулярных генетиков. Продолжается накопление новых маркеров на территории Беларуси из других, или ранее уже изучавшихся выборок в границах этнографических регионов или экологических провинций. При этом учитываются средние концентрации не только отдельных фракций ДНК, но и их фрагментов. Так определяется геногеография генофонда обследованных популяций. Путем соединения молекулярно-генетической диагностики индивидов с популяционно-генетическим анализом всего массива данных, и с учетом этнически сознательной памяти представителей локальных популяций, начало формироваться новое научное направление — этногенетическое.
В 1923–24 гг. распределение групп крови АВ0 на нашей территории изучал В. Бунак. Затем группы крови у беларусов изучал в 20-е годы А. Ленц. Его сотрудники обследовали крестьян Мозырского, Слуцкого, Оршанского и Могилевского районов. Соответствующие материалы были опубликованы в научных изданиях Москвы («Русский антропологический журнал», 1924) и Киева («Антропологія. Річнік кабінету iм. Ф. Вовка», 1929).
Сошлемся еще на материалы Раховского и Сутина 1926 года, приведенные в монографии А. Муранта (Mourant А. Е., 1954). Кстати, по средним показателям сельского населения они не отличаются от наших данных (Микулич А. И., 1978). Иначе говоря, генофонд по этой антропогенетической системе не изменился на протяжении 50 лет или двух эффективно-репродукционных поколений. Этой гипотезе соответствуют данные по резус-системе (Иванов Л. В. и др., 1967) и по MN (Туманов А. К., Томилин В. В., 1969).
В 1920–30-е годы проблемами популяционной генетики и геногеографии в СССР занимались С. Четвериков, А. Серебровский, Н. Вавилов. Они впервые предложили концепцию использования геногеографического метода для выяснения состояния (в пространстве и времени) генофондов популяций разных иерархических уровней. Одновременно они разработали методы генетического анализа двух и более генов в совокупности. Этими методами мы широко пользовались при поиске так называемых обобщенных расстояний между моноэтническими популяциями и соседними этносами. Статистический анализ генофонда людских популяций в географических границах был выполнен при обязательном учете их исторического и экологического формирования. Этническое самосознание и историческая память, по Ю. Г. Рычкову, являются самым ярким маркером исторического пути, пройденного генами человека (Рычков Ю. Г., 2000).
Генофонд каждого отдельно взятого этноса обладает «…ярко выраженными особенностями целостности и системности». Целостность этноса проявляется именно через самоосознание общего происхождения и своей исторической судьбы. По удачному выражению Рычкова, «ни один из чсленов этнического сообщества не имеет родоначальных генов больше, чем другой».
Беларуский этнос в качестве популяции высокого уровня прошел долгий путь формирования, начиная с времен появления на территории современной Беларуси пришельцев-славян, сохранивших антропологические черты балтских аборигенов (Саливон И. И., 1976; Микулич А. И., 1989). Субэтнические уровни популяционной структуры хорошо отслежены этнографами прошлого и настоящего. Изданы монографии о традиционной одежде беларусов, орудиях сельского труда, промыслах и ремеслах, и т. д.
Данные археологии и топонимики свидетельствуют о древнем происхождении (не менее 9 тысяч лет назад) первых обитателей нашей земли. В конце неолита и начале века бронзы (на рубеже 3-го и 2-го тысячелетий до Р. Х.) началась индоевропейская колонизация и ассимиляция местных аборигенов. Физический облик, как и генотипные особенности современных беларусов происходят с тех времен (Микулич А. И., 1991). Смешение же славян с балтами происходило во второй половине I-го тысячелетия после Р. Х. и даже позже (Топоров В. Н., Трубачев О. Н., 1962; Мельниковская О. М., 1967; Шадыро В., 1985).
Наше многолетнее антропологическое и геногеографическое исследование беларуского и соседних этносов на разных иерархических уровнях их популяционной структуры полностью подтверждает гипотезу Ю. Г. Рычкова. Вот ее основной смысл: в процессе междупопуляционных миграций генов сокращается разница между генофондами, но вместе с тем повышается полиморфизм внутри популяций. Фактически формируется новое состояние равновесия, когда взаимоотношения между внутри- и межпопуляционным разнообразием наиболее отвечают новому состоянию как природного, так и социального окружения.
К сожалению, современные экосоциальные (или биокультурные) процессы, намного более интенсивные по скорости и мощности воздействия на локальные генофонды, чем в прошлые тысячелетия, угрожают вернуть человека к естественному отбору. В таких условиях, особенно на фоне отрицательных демографических изменений, адаптационные процессы держат в состоянии напряжения не только локальные популяции, но и отдельные семьи.
Неоспоримо, что генофонд беларуского этноса формировался на базе метисации между первожителями данной территории и пришлыми индоевропейцами в экологических условиях Центральной и Восточной Европы. Обладая своей спецификой, он полностью сохранил генетическую память северной европеоидности. Беларуский фольклор, данные этнографии и этнологии отчетливо показывают наличие в самосознании людей исторической памяти.
Современные картографические технологии московской генетико-антропологической школы Ю. Г. Рычкова, основанные на совершенных методах обследования населения (преимущественно сельского, обязательно моноэтничного, до 4–5-го колена) позволили определить место беларусов на геногеографических картах Восточной Европы не только согласно изосерологическим[75] признакам, но и согласно полиморфизму ДНК (Микулич А. И., Рычков Ю. Г., Балановская Е. В.).
В первой половине 1980-х годов в журнале «Вопросы антропологии» (№№ 64, 69, 72) был опубликован цикл научных статей под общим названием «Генетика и этногенез». В них на примере коренного населения трех континентов (Европы, Северной Азии и Америки) была выявлена закономерная связь популяционно-генетических процессов с процессом этногенеза. Именно в то время было замечено, что:
а) межпопуляционное генетическое разнообразие на две трети обусловлено ходом исторического процесса;
б) исторические классификации могут служить инструментом для анализа генетического материала;
в) все этапы этногенеза, независимо от их древности, одинаково отражены в генетическом разнообразии.
Наш генетический анализ беларуских популяций, с учетом археологических, этнографических и лингвистических отличий, выявил своеобразную подчиненность иерархически зависимых популяционных сообществ. Перепады частот отдельных генов (или их совокупностей) на географических картах как раз и свидетельствуют о реальном воздействии на генофонд природных, исторических и социальных факторов.
В свою очередь, обобщенные данные картографии позволяют открыть центры происхождения генофондов региональных макропопуляций и отдельных этносов. Скрининг генетических маркеров помогает выявлять генетико-демографические, эколого-генетические, историко-антропологические закономерности, сложившиеся в процессе адаптации и преемственности десятков и сотен прапопуляций.
С момента открытия Грегором Менделем законов наследственности в биологии, а также конкретных генов (аллелей)[76] у человека, ответственных за группы крови АВ0, резус (CDE), MNS, Р, Le, Нр и другие особенности, по этим и многим другим гематологическим признакам популяций в XX веке были обследованы почти все народы мира.
Нами впервые была унифицирована методика изучения — наряду с изосерологическими системами — еще и морфофизиологических признаков с ведущей доминантно-рецессивной[77] наследственной обусловленностью. Это такие антропологически и филогенетически значимые системы, как цвет глаз и волос, цветовая аномалия зрения, вкусовая чувствительность к фенилтиокарбамиду (РТС), оволосение средних фаланг пальцев рук, и некоторые другие. Сначала каждый признак картографировали по отдельности. Затем методом наложения была построена единая карта геногеографической изменчивости. Именно она отразила сохраненную в генофонде историческую память этноса.
Такая методическая и методологическая унификация выбора признаков с учетом их географического распределения позволила нам в процессе анализа изменчивости популяций перейти к обобщенным показателям генетического расстояния между ними в историческом времени и экологическом пространстве. При этом удается нивелировать качественную неоднородность изучаемых признаков и факторов.
Популяционно-генетические характеристики проанализированы в границах не только пространственной (геногеографической), но и межпоколенной изменчивости на протяжении трех генераций (дорепродуктивной, репродуктивной, пострепродуктивной). Установлено, что на обследованной территории Беларуси формообразующим механизмом, помимо природных (экологически обусловленных) явлений, служат относительная изолированность сельского населения и миграционные процессы.
С помощью системного анализа, мы, объединив материалы пилотажного обследования сельских популяций 1960-х годов и фундаментального изучения местечкового населения по значительно расширенной антропогенетической программме, в 1980-е годы впервые создали компьютерный банк данных комплексной вариантной информации.[78] Всего генетической программой (6 гематологических, 5 морфофизиологических и 5 ДНК-систем — в сумме более 100 генетических маркеров) было охвачено около 150 групповых выборок. Критерием формирования локальных популяций служила принадлежность обследованных лиц в 4–5 поколениях к титульному этносу и местное происхождение (в пределах территории сельского совета). Подобной генодемографической типологии мы всегда придерживались при формировании обобщенных выборок в границах этнографических регионов, экологических провинций, иноэтнических сообществ, этнически смешанных групп.
Выполненный таким образом научный анализ и систематизация собранного материала позволили установить общие закономерности распределения фенотипов, генов и генотипов, повысили достоверность полученных данных. Пространственное распределение частот отдельных факторов и концентрация генов представлены в виде картографических рисунков, что позволяет сравнить показатели, оценить степень соответствия между отдельными компонентами. Анализ всей генеральной совокупности дает возможность выявить зональные качественные изменения изученных величин, что характеризует динамику антропологических признаков от древности к современности.
Вопросы антропогенетики всегда были непростыми для исследователей. При очевидной общности законов наследственности для всех живых существ, роль социальной среды в реализации индивидуальных и групповых особенностей человека тем не менее тоже достаточно высока.
Изучая взаимозависимость между признаками, мы не выявили таких, которые бы контролировались перекрестным влиянием разных локусов генов. Математико-статистический коррелляционный анализ позволил исключить почти из каждой системы один нерезультативный фенотипный признак. Остальные были использованы в процессе многофакторного территориального группирования населения. В свою очередь, знание параметров наследственной изменчивости антропогенетических систем коренных жителей позволяет установить норму их распределения и учитывать ее при массовом обследовании последующих генераций. С другой стороны, нормированный генофонд позволяет определить адаптационные возможности новых популяций к экстремальным условиям существования. С помощью математического моделирования можно подсчитать динамику становления популяций разного иерархического уровня и прогнозировать их дальнейшее развитие.
Мы разделяем обеспокоенность наших коллег (Лимборская С. А., Хуснутдинова Э. К., Балановская Е. В., 2002) в связи с не всегда корректным использовании достижений геногеографической картографии. Именно учет редких гаплотипов и аллелей, которые обычно сохраняются в локальных аборигенных популяциях, позволяет «нащупать» характерные особенности этногенетического процесса. Точно исполненные карты действительно принадлежат к числу моделей, помогающих проследить закономерности распространения тех или иных изменений. Однако надо помнить, что все показатели имеют статистический характер, их своеобразие сохраняется только для конкретной популяции в условиях конкретной среды.
В течение многолетнего изучения коренных беларуских выборок и этнически смешанных групп нам удалось открыть главные компоненты формирования антропологических комплексов, а также подтвердить гипотезу большей гомозиготности и гетерогенности сельских популяций в сравнении с городскими. Генодемографические параметры (эффективно-репродукционные размеры, миграции и естественное движение) позволили выявить специфику адаптивных процессов у коренного и пришлого населения, а также у потомков межнациональных семей.
В зарубежной и отечественной научной литературе накоплены весьма значительные сведения о распределении разных генетических признаков человека. Систематизация географических результатов исследований вместе с анализом концентраций генов и фенотипов, после оценки исходных компонентов и таксономических расстояний, дают возможность ретроспективно обозначить хронологию формирования популяций.
Фактически сразу же вслед за Ю. Г. Рычковым и его учениками В. А. Спицыным и Е. В. Балановской мы уже более 30 лет проводим комплексное изучение антропологической типологии и адаптивных возможностей людских популяций. Мы использовали те же подходы в эволюционном (географическом и историческом) анализе собранных материалов — популяционно-генетический, генодемографический, экологический. По количеству обследованных лиц группы репрезентативно достоверны. Они объективно характеризуют наличный полиморфизм.
Всего обследовано около 8 тысяч человек репродуктивного возраста (мужчин и женщин примерно поровну) в более чем 120 локальных популяциях, достаточно равномерно распределенных по территории Республики Беларусь и смежных регионов. Число обследованных лиц всегда было не менее 0,5 % от общей численности популяции. В среднем, оно составляло примерно один процент (0,96 ± 0,32) от числа местных жителей репродуктивного возраста, или 3,33 ± 1,20 процента от эффективно-репродуктивной части популяции. Сельские жители всегда выбирались для обследования в семьях коренного местного населения. Число жителей населенных пунктов согласно среднеквадратическим отклонениям и коэфициентам вариативности соответствует ландшафтным особенностям этнографических регионов.
Около двух третей обследованных локальных популяций находятся в пределах одной сигмы изменчивости. Это значит, что они (согласно с гипотезой В. В. Бунака) составляют основной антропогенетический фон распределения генодемографических особенностей. Минимальные и максимальные концентрации признаков в остальных группах, которые выходят за границы квадратических ошибок, оттеняют два других параметра изменчивости.
Математический апарат, детально разработанный предыдущими исследователями, оказался весьма эффективным для ретроспективного анализа последовательного формирования новых популяций посредством их дивергенции[79] и дифференциации в рамках эволюции прагенофонда. Таким образом были изучены таксономические позиции популяций, их биологическая изменчивость в процессе исторического становления, существование социально-демографических, экологических, хозяйственных, культурных и других этноструктур.
Изучение межпопуляционных и межэтнических взаимосвязей было начато нами во время интенсивной миграции сельского населения в города. Однако миграция не могла повлиять на генофонд коренных популяций, так как не сопровождалась искусственным отбором. Генетическая же преемственность смежных поколений обеспечивается также их частичным перекрытием.
Надо остановиться еще на одном обстоятельстве: на тесной взаимосвязи демографических процессов с антропогенетическими. Так, наследственный полиморфизм выступает в качестве главного источника демографическо-генетической информации. Нами накоплены следующие генетически значимые сведения: данные по изосерологической, биохимической, физиологической, морфофункциональной изменчивости. В банк информации вошли также материалы о физических типах современного населения, его этнографических характеристиках, и собственно демографические данные, такие, как взаимоотношения полов, репродуктивная активность и некоторые другие.
Наблюдая их динамику в разных возрастных группах, мы проследили направление генетико-антропологической адаптации к изменениям в окружающей среде. Из наших исследований вытекает, что все дифференционные эффекты демографического развития и экологического воздействия уравновешены, а генетическая структура населения остается неизменной на протяжении десятков и даже сотен поколений. Сохраняется также оптимум наследственного разнообразия и адаптационной пластичности. Это позволило выяснить соотношение внутри- и межпопуляционой компонент эволюционно накопленного генетического разнообразия (9: 1), а также соотношение генетически-эффективной и общей численности людей (1:3) в сельских популяциях.
Таким образом, людские популяции являют собой пример подобной динамики на разных стадиях развития — от полной изоляции пространственно ограниченных элементарных популяций прошлого до панмиксии[80] современных городов. Относительная стабильность во время исследования сельских популяций дала возможность выявить место беларусов на геногеографической карте Восточной Европы. В восточнославянских группах — по сравнению с западноевропейскими — значительно увеличены концентрации генов q(B), m(M), D(Rh0), Т(РТС), темного цвета глаз и волос и некоторых других маркеров.
Еще раз вернемся к материалам 70–80-х годов XX века, когда мы наблюдали фактическую перестройку генетической структуры обобщенной беларуской популяции через закономерный спад концентраций рецессивных генов в направлении от старших поколений к младшим, а также увеличение частоты гомозигот по кодоминантным,[81] а гетерозигот — по доминантным системам. Так, в результате анализа данных о межпоколенной изменчивости аллелей групп крови, белков сыворотки, некоторых морфофизиологических признаков, выявлено соответствие обобщенных гетерогенных расстояний степени биологической и исторической гетерогенности популяций.
При этом демографические факторы (рождаемость, смертность, миграции) также воздействуют на полиморфизм наследственных признаков, максимально поддерживая его гомеостаз.[82] Но в современных условиях естественный прирост сельских популяций резко сократился (до 1 % и менее) уже в начале 1970-х годов. Через 10 лет он стал отрицательным (до - 0,5 %) в северных регионах Беларуси — в бассейнах Двины, Немана, Днепра. За последние 20 лет на фоне постепенного снижения рождаемости (1,0 + 0,2 %) значительно выросли показатели смертности, до 2 % и более. Таким образом, за счет селективной миграции молодежи из села в город и резкого постарения сельчан депопуляционные процессы разрушают эволюционную приспособленность локальных популяций. Суммарный коэффициент рождаемости в 1960–2000 годах наиболее стремительно снижался в Беларуси (в сравнении с соседями), наименее — в Украине (соответственно, от 3,0 до 1,9 и от 2,4 до 2,0). Показатели смертности новорожденных постепенно возрастают с севера на юг (от Латвии к Украине).
На основе коэффициентов механического прироста населения в регионах за период между двумя последними переписями населения были подсчитаны коэффициенты генных миграций. Последний показатель значительно вырос в городах — до 0,39, но резко снизился в сельской местности — до 0,11. Фактически происходит новое формирование популяционных структур крупных сел и малых городов. При том оно протекает со значительным увеличением генетического, этнического и культурного разнообразия. Численность сельского населения за это время особенно сократилась в восточных регионах Беларуси (Восточное Полесье, Поднепровье, восток Придвинья и Центральной Беларуси) — на 25–30 процентов. Социально-демографические показатели и наличие отдельных патологий сохраняют направление «восток — запад». В то же время вектор плодовитости (отношение всех новорожденных к числу женщин детородного возраста) продолжает постепенно снижаться с юга на север от 0,05 до 0,04 в течение последних 20 лет.
Нельзя не остановиться на периоде демографического «ренессанса» 50–60-х годов XX века, когда по средней продолжительности жизни Беларусь входила в первую пятерку республик СССР. Тогда все еще снижалась смертность во всех возрастных группах. Об этом свидетельствуют показатели роста вероятной, нормальной и средней продолжительности жизни. Так последний из этих индексов применительно к 60-летним мужчинам и женщинам за предыдущие 75 лет увеличился, соответственно, на 3 года и на 8 лет.
Более того, в Беларуси были выявлены три зоны «высокого долголетия» в Поднепровье и Восточном Полесье. Множество разных социальных и природных факторов могло способствовать такому явлению. К сожалению, как позже выяснилось, то был конец периода относительного равновесия в отношениях человека с окружающим миром. Осушение болот, ненаучная химизация почвы, физический и духовный Чернобыль положили начало своеобразной инволюции.[83] Она угрожает не только отдельным генетическим характеристикам популяций, но и этническому генофонду в целом.
Все это, вместе взятое, способно повлиять на преемственность воспроизводства нации в эпохальном процессе. Между тем, ранее не отмечались заметные перерывы последовательности в эволюции генофонда современного этноса беларусов. Так, коэффициенты инбридинга, подсчитанные по генетическим данным и демографическим параметрам, не имеют существенных различий между собой. Рост самого этноса происходил преимущественно за счет естественных процессов расширенного возобновления и создания все новых и новых локальных популяций. Примерно до конца 1960-х годов эффективно-репродуктивная часть каждой мини-популяции обеспечивала достижение репродуктивного роста рождением в среднем не менее трех детей на одну женщину.
Многое изменилось в генодемографических процессах за последние 40–45 лет. В стране продолжает увеличиваться нагрузка на репродуктивную когорту за счет лиц послерепродуктивного возраста, причем преимущественно в сельской местности. Так, если на протяжении 60-х годов в городе средний возраст мужчин увеличился на 1 год, то в сельской местности на 3,5 года. На селе нарушается пропорция половозрастного соотношения, что деструктивно отражается на качествах самих популяций, не способствует увеличению их репродуктивных и адаптивных возможностей. К сожалению, подобные негативные тенденции сохраняются и в начале XXI столетия. Средняя людность деревень сократилась до такого минимума, что депопуляция становится полностью необратимой. В настоящее время только пятая часть (20 %) сельского населения обладает возможностями активной репродукции.
С целью дополнительного изучения репродуктивной продолжительности поколений были использованы еще две демографические категории — средний возраст рождения женщиной первого ребенка, и средняя продолжительность репродукции. Эти показатели равны 24 и 26 годам в городах, 23 и 29 — в сельской местности. Подсчитанная на их основе средняя продолжительность генерации у беларусов равна 27 годам.[84]
Горожане перешли к «сокращенному возобновлению» еще в середине 50-х годов XX века, селяне — на 20 лет позже. Так, согласно данным о суммарной плодовитости, в 70-е годы на одну женщину детородного возраста приходились в городских популяциях 0,83 девочки (в Минске даже 0,67), в сельских — 0,93. К сожалению, в начале XXI века брутто-коэффициент возобновления стремительно снижается и составляет сегодня в среднем по стране 0,74 =/- 0,03.
На генетическую эффективность демографических сдвигов мы обратили внимание еще в начале 80-х годов. Подсчитанная нами вероятность оставаться на месте своего рождения в возрасте 20–24 лет была полярной для городского и сельского населения — 0,88 и 0,26 соответственно. Сейчас точно установлено: если миграции между регионами достигают четверти (25 %) от наличной численности населения (без учета внутренних перемещений), то генетико-демографическое взаимодействие формирует специфически новую генную структуру локальных популяций.
Впервые наследственность групп крови была выявлена в 1901–1904 годах, вскоре после того, как Де Фриз, Коренс и Чермак подтвердили генетические законы Менделя. В этой связи возник научный интерес к проблеме распределения новых антропологических факторов между этносами. В 1930 году Ф. Бернштайн предложил модель трехаллельной наследственности, согласно которой две доминантные аллели (р, q) по отдельности обусловливают, соответственно, вторую и третью группы крови, а вместе — четвертую. Рецессивный ген «r» в гомозиготном состоянии формирует первую группу крови, а в гетерозиготном — вторую и третью.
К середине 1960-х годов большинство этносов всех континентов, кроме Восточной Европы и Северо-Западной Азии были исследованы на предмет распределения доминантных, кодоминантных и рецессивных генов многих систем организма. Появилась новая возможность: в дополнение к традиционным характеристикам классической антропологии значительно расширить их количество за счет популяционно и генетически значимых. Если же выделить доминантную и рецессивную наследственность отдельных признаков полигенных систем, то при изучении популяционных и межэтнических различий можно использовать методы статистической генетики. В частности, мы широко использовали цвет глаз, оволосение средних фаланг пальцев рук, форму ушных раковин, отдельные признаки дерматоглифики и другие.
Подобная унификация широкого спектра антропогенетических и морфофизиологических систем человеческого организма позволяет подсчитать эмпирическое и теоретически ожидаемое распределение фенотипов и их аллелей по формуле Бернштайна.
Ряд археологических и палеоантропологических сообщений свидетельствуют о достаточно давнем заселении нашей территории человеком (в эпоху позднего палеолита) и о преемственности его родословной. Изученный нами генофонд и геногеография подтверждают местные корни беларуского этноса и позволяют считать его коренным на европейском пространстве. Так, размах частот генов системы АВ0 среди европейцев равняется 0,45–0,75 для г(О), 0,20–0,40 для р(А) и 0,05–0,20 для q(B) — при средних региональных значениях 0,580 ± 0,009; 0,236 ± 0,011; 0,184 ± 0,010. У беларусов эти показатели таковы: 0,56–0,64 (0,615 ± 0,009); 0,21–0,29 (0,241 ± 0,004); 0,12–0,17 (0,144 ± 0,007).
Согласно нашим данным, распределение их мало отличается от соседних этносов в пределах восточноевропейской зоны.
Для русских они составляют: 0,580 ± 0,006; 0,256 ± 0,006; 0,164 + 0,004.
Для украинцев: 0,590 ± 0,004; 0,261 ± 0,005; 0,149 + 0,003.
Для летувисов: 0,617 ± 0,007; 0,243 ± 0,011; 0,139 ± 0,020.
Для латышей: 0,573 ± 0,005; 0,260 + 0,007; 0,167 ± 0,006.
Для поляков: 0,560 ± 0,024; 0,280 ± 0,021; 0,160 ± 0,017.
Более высокие концентрации рецессивного гена г(О) как индикатора эндогамии выявлены у летувисов и беларусов; гена р(А) как гена европеоидности — у поляков, латышей и украинцев; q(B) как гена монголоидности — у русских и латышей. Таким образом, замеченные тенденции антропогенетической изменчивости свидетельствуют, что за фенотипическим подобием скрывается исторически обусловленная изменчивость.
Согласно данным о концентрации генов М и N, народы Европы разделяются натри большие географические зоны: западную, центральную и восточную. Беларуский этнос занимает промежуточное положение между центральной и восточной зонами.
В свою очередь, локальные варианты позволили выделить на территории Беларуси две основные зоны: юго-западную с частотой гена М более 60 % и северо-восточную с частотой менее 60 %. В популяциях Западного Полесья статистически достоверно чаще встречаются гомозиготы, что указывает на их относительную изоляцию в прошлом.
В Центральной и Восточной Европе концентрация гена М нарастает от средней региональной для Европейской историко-этнографической провинции (0,586 ± 0,012) к показателям (0,594 ± 0,012) — беларусы, (0,600 ± 0,024) — поляки, (0,606 ± 0,007) — украинцы, а у латышей — 0,672.
В конце 1940-х годов Р. Рейс и А. Винер (Race R., 1944; Wienier А., 1952) открыли новую изосерологическую систему «резус». Это существенно обогатило антропологическую генетику. Данная система достаточно сложно организована, ее детерминируют три пары аллельных генов, которые контролируют наследственность 8 гаплотипов. К настоящему времени точно установлено, что у жителей европейских стран наиболее часто встречаются следующие комбинации гаплотипов: CDe (50–56 %), CDE и cDE (10–15 %), сde (12–16 %). Последние же четыре гаплотипа либо редкие: cDe (2–3 %), cdE (1–2 %), либо очень редкие — CdE (менее 0,05 %).
Одни исследователи считают современный полиморфизм по резус-аллелям результатом мутаций и естественного отбора в пользу более жизнеспособных зигот, другие отдают преимущество дифференциации доисторических прапопуляций с их последующим смешением. Например, У. Бойд выделил палеоевропеоидную расу по наличию среди ее представителей до 50 % резус-отрицательных индивидов (Boyd W. C., 1950).
Между прочим, максимальные частоты рецессивного гена «d» отмечены в популяциях поляков (0,440), беларусов (0,396 ± 0,005), латышей (0,388 ± 0,10), летувисов (0, 381 ± 0,10) и украинцев (0,368 ± 0,011), наиболее удаленных от региональной средней Европейской провинции (0,304 ± 0,018).
По данным нашего исследования, концентрации гаплотипов резус у коренных беларусов имеют свое распределение, отличное от современного европейского. Так, среди нас преобладают гаплотипы «сde» и «CDe» с частотами 0,392 ± 0,035 и 0,324 ± 0,026, а гаплотипы «cdE» и «CDE» присутствуют в минимальном количестве (0,005 + 0,005 и 0,003 ± 0,006). Гаплотип «CdE» вообще не обнаружен. Именно такие генетические особенности позволяют сделать вывод об автохтонности и эпохальном инбридинге беларуских сельских популяций.
Межэтническая география имеет следующий вид. Если брать наиболее часто встречаемые гаплотипы, то частота «CDe» от минимальной концентрации у беларусов (0,3140) постепенно вырастает до значений 0,4189 (русские), 0,428 (латыши) и 0,435 (украинцы). Гаплотип рецессивных генов «сde» меньше у латышей и русских (0,342 и 0,362), но увеличивается в юго-западном направлении к беларусам (0,387) и украинцам (0,396). Резкой максимальностью редких гаплотипов «cDe» и «Cde» среди этносов-соседей выделяются именно беларусы — 0,122 и 0,039 по сравнению с латышами (0,027 и 0,027) и украинцами (0,035 и 0,007). Украинский этнос отличается минимумом гаплотипа cDE (0,095) и максимумом гаплотипа CDE (0,027) на всем пространстве Европейской историко-этнографической провинции.
Отметим также, что среди резус-отрицательных индивидов беларуско-украинского Полесья нами выявлены три самых редких в Европе гаплотипа. Они могли сохраниться еще со времен палеоевропеоидной расы (согласно классификации У. Бойда). Исследуя же жителей Минска (т. е. мегаполиса), мы при всей их потенциальной гетерогенности и гетерозиготности вообще не выявили 4 гаплотипа из 9 возможных. Этот факт наглядно показывает влияние естественного отбора если не в постнатальном, то в пренатальном[85] периоде онтогенеза.[86]
Мы изучали еще две системы — АВ0(Н) и Lewis(Leab), генетически тесно связанные между собой. Их антигены присутствуют почти во всех жидкостях организма. Первую мы обнаружили в слюне, а вторую — в эритроцитах. К сожалению, в этом случае можно провести сравнение только с русскими, потому что остальные наши соседи по этим системам вообще не изучались. Если по первому фактору беларусы и русские различаются мало (0,544 и 0,597), то по второму — намного больше (0,514 ± 0,017 и 0,381 ± 0,067). В сравнении со средним региональным показателем (0,437 ± 0,043) они занимают полярные позиции.
По иммунноглобулиновой системе Gm в границах Европейской историко-этнографической провинции исследованы 8 этносов, в том числе 3 восточнославянских. Распределение этнических частот ее гаплотипов выглядит следующим образом: русские — 0,177; беларусы — 0,162; украинцы — 0,144. Все три показателя ниже среднего регионального (0,254 ± 0,037).
Из систем антигенного полиморфизма, детерминированного двухаллельными локусами, изучались системы Р, Kell(Kk), Duffy(Fy). Гены первой локализованы на 22-й хромосоме, однако роль антигенов в физиологическом процессе до сего времени не установлена. Рецессивный ген «р», по нашей гипотезе, имеет свои особенности в географии распределения. На территории Европы пока что обследованы только 9 этносов в 65 локальных популяциях (из них 43 беларуские, 7 эстонских, 3 русских, 1 украинская, 1 польская). Средней региональной (0,549 ± 0,028) соответствует частота у русских (0,504 ± 0,063) в пределах средней ошибки. Для украинцев и эстонцев этот показатель одинаков (0,585 ± 0,025) и тоже близок к средней региональной величине. Польский и беларуский этносы выделяются: первый — минимальной концентрацией гена «р» (0,460), второй — максимальной (0,693 ± 0,032).
Антигены системы Kell характеризуются высокой иммунногенностью и занимают второе место после антигенов системы резус. Они совсем не зависят от других изосерологических групп крови, однако передаются по наследству согласно тем же генетическим законам, что и другие изоантигенные групповые признаки человека. Пока известно одно их существенное отличие — антигены «К» и «к» встречаются исключительно у европейских народов. Среди соседних этносов в направлении к региональной средней величине по рецессивному гену «к» приближаются, с одной стороны, русские (0,964 ± 0,004) и эстонцы (0,959 + 0,008), а с другой — украинцы (0,971 ± 0,003). Беларуси снова имеют свою специфику, хотя в данном случае и небольшую — 0,939 ± 0,020.
В начале выполнения всемирной программы «Геном человека» на 1-й хромосоме были открыты локусы Fya и Fyb, которые находятся в кодоминантных отношениях между собой. Антропогенетики используют систему Fya для определения генетического расстояния между представителями европеоидной и негроидной рас. Концентрация гена Fya у беларусов (0,494) практически не отличается от средней региональной для Европейской историко-географической провинции (0,488 ± 0,038). Между прочим, у эстонского этноса этот показатель минимальный (0,318 + 0,085) в пределах всей Северной Евразии.
Переходим к анализу систем генетико-биохимического полиморфизма, модели наследственности которых к настоящему времени хорошо разработаны. Это позволяет использовать их маркеры в популяционно-генетических исследованиях наряду с иммунологическими и серологическими системами. Наиболее широко в этом аспекте нами изучена система гаптоглобина — Нр. На распределение ее маркеров должны влиять и действительно влияют популяционные и этнические особенности. Теперь все антропологи пользуются формулой двухаллельной наследственности. Согласно ей, два аутосомных[87] кодоминантных аллеля Нр1 и Нр2 находятся на 16-й хромосоме и контролируют три фенотипных варианта: две гомозиготы (Нр1–1, Нр2–2) и гетерозиготу (Нр2–1).
Региональная средняя по гену Нр1 на пространстве Европейской историко-этнографической провинции (0,312 ± 0,011) почти не отличается от северной европейской средней величины (0,326 ± 0,009). Все соседние этносы вместе с беларуским по шкале межэтнического распределения частот генов Нр имеют повышенные концентрации. Ближе других к средней находятся латыши, даже не выходя за границы статистической ошибки (0,317). Далее идут летувисы (0,364 ± 0,012), русские (0,364 ± 0,17) и поляки (0,370), затем беларусы (0,409 ± 0,014) и украинцы (0,469 ± 0,008). Иначе говоря, при всей неоднородности распределения факторов гептоглобина на конкретной территории наблюдается общая тенденция скорее их меридиональной, чем широтной изменчивости.
Еще один сыворотковый белок из бета-глобулиновой фракции — трансферин (Тf, локус которого находится на 17-й хромосоме, — изучен среди 8 этносов Европы. Половина из них (беларусы, украинцы, русские, эстонцы) выступают довольно тесной группой.
По генам TfC, TfB, TfD почти идентичны беларусы (0,994; 0,004; 0,002) и украинцы (0,992; 0,002; 0,003), русские (0,988; 0,007; 0,005) и эстонцы (0,982; 0,008; 0,005). Но все они, будучи географически близкими друг другу, статистически достоверно не отличаются и от средней региональной (0,982 ± 0,004; 0,002 + 0,001; 0,015 ± 0,004). Сравнительно невысокий полиморфизм этой системы может свидетельствовать о том, что конкретный электрофорезный метод не в состоянии выявлять новые аллели.
Среди иммунных комплексов изучался еще один глобулин сыворотки крови — комплемент СЗ. Систему его фено- и генотипной изменчивости формируют два основных альтернативных гена (F и S) и несколько редких. Последние на территории Европейской историко-этнографической провинции пока что выявлены только у коми-пермяков (0,006) и русских (0,013). По концентрации же генов C3F и C3S именно беларуский этнос (0,131) находится в пределах среднего регионального показателя (0,141 ± 0,013). Вто же время русский этнос со своим минимальным показателем (0,105) ближе к североевропейской средней величине (0,087 ± 0,013). Наиболее отличается по концентрации гена C3F эстонский этнос (0,184), к которому только приближаются коми-пермяки (0,169) и хакасы (0,171). Несмотря на бимодальное распределение гена C3F в популяциях и этнических группах Европейской историко-географической провинции, их максимальное количество попадает в интервал с минимальными частотами генов. Полученные результаты не противоречат современному представлению о генетическом равновесии популяций, изученных с помощью статистического анализа Харди-Вайнберга.
На территории Беларуси мы, с помощью В. А. Спицына, исследовали одну популяцию коренных беларусов по системе Рр — сыворотковая щелочная фосфотаза. Возможны два генетически обусловленных варианта ее фенотипов — Рр1 и Рр2. Однако полностью генетическая структура этого маркера пока что не выяснена. Хромосомная локализация локуса Рр тоже еще не установлена. Число популяций, а тем более этносов, изученных на предмет фенотипного разнообразия остается небольшим, а в границах Европейской историко-этнографической провинции это только беларусы и русские. По частоте фенотипов Рр1 русские (0,797 ± 0,117) находятся намного дальше от североевропейской средней (0,581 ± 0,037), чем беларусы (0,630). Поданным В. А. Спицына и его коллег, модельные классовые интервалы популяционных и этнических распределений всех фенотипов Рр совпадают (Спицын В. А. и др., 2000). Выявленные довольно высокие значения ошибок в действительности могут свидетельствовать не только о значительной внутриэтнической дифференциации, но и о возможной неточности типологии.
Далее рассмотрим системы физиолого-генетического полиморфизма: зрительно-цветовую и вкусовую чувствительности. Возможность контроля функций цветового и вкусового анализаторов позволила расширить наши знания о генетических различиях людей в их восприятии окружающего мира.
Ныне существуют безукоризненные методы изучения структуры генофонда по единой схеме для всех генетических маркеров. Так, цветовая слепота определялась с помощью таблиц Рабкина, где она классифицируется как монохромозия, дихромозия, аномальная трихромозия. Последний синдром считается переходным к нормальной трихромозии у здоровых людей. Невосприятие красного цвета (протаномалия), зеленого (дейтераномалия) и синего (тританомалия) по отдельности встречается преимущественно среди мужчин и не всегда диагностируется. Дихроматы вообще не ощущают указанных выше цветов по отдельности и называются, соответственно, протанопами, дейтеранопами и тританопами. Монохроматы слепы на всю цветовую гамму полностью.
Генетико-популяционные исследования физиологического полиморфизма проведены на тех же индивидах, что и вся остальная антропологическая программа. Протаномалия и дейтераномалия контролируются двумя тесно сцепленными локусами на Х-хромосоме (Маккьюсик В. А., 1976). Детерминированный ими рецессивный признак дает возможность подсчитать частоту гена цветовой слепоты по соответствующей формуле. Еще в XIX веке была отмечена максимальная концентрация этих аномалий в прибалтийских губерниях России — до 9 % (Люблинский А. В., 1885). Согласно нашим данным, русские, украинцы и поляки вошли в группу с большей численностью слепых на зеленый цвет по сравнению со слепыми на красный. Рядом с ними оказались латыши, эстонцы и финны.
Из 29 обследованных популяций 17 беларуских изучены нами. Беларуский этнос (сельские популяции) показал самую высокую концентрацию генорецессивного «qan» — 0,140 ± 0,040. Интересная деталь: исследованные нами русские, живущие в Беларуси, по этому фактору (0,080) идентичны 9-тысячной выборке коренных русских (0,085 ± 0,006) в пределах статистической ошибки. Латыши, летувисы, украинцы, поляки тоже находятся на шкале высоких частот по отношению к средней региональной (0,073 ± 0,010). На карте Европейской историко-этнографической провинции с запада на восток, по мере усиления выраженности монголоидных черт, частота гена «qan» снижается. На территории Беларуси вектор его изменчивости имеет широтное направление.
В практике антропогенетических исследований последних десятилетий приобрел ценность еще один сенсорный маркер — вкусовая чувствительность к фенилтиокарбамиду (РТС). Соответствующие рецепторы ощущения горького вкуса РТС размещены на задней (дорсальной) поверхности языка. Вкусовой анализатор — эволюционно один из древнейших. Он сыграл значительную роль в филогенезе и естественном отборе в качестве «центра питания» (Тамар Г., 1976). В начале 30-х годов XX века полиморфизм данного признака был выявлен у людей и человекообразных обезьян. С этого началось популяционное и межэтническое изучение его распространения.
Постепенно с помощью индивидуальных и семейных исследований был установлен факт генетической наследственности вкуса к РТС. Система контролирует доминантную (Т) или рецессивную (t) передачу соответствующих генов от родителей детям. К концу 40-х годов была унифицирована методика обследования и определения минимальной (пороговой) концентрации РТС, при которой человек ощущает горький вкус. В результате было выявлено бимодальное распределение обследованных лиц на чувствительность к РТС. Наследственный фактор в ощущении других горьких веществ пока не обнаружен. Корреляция между вкусовым, зрительным и слуховым анализаторами тоже отсутствует.
Рассматриваемый признак тесно связан с расовыми особенностями, что позволяет широко пользоваться им в этногенетических исследованиях. Так, монголоидные популяции обладают чрезвычайно высокой чувствительностью, австралоидные же довольно низкой. На Евразийском континенте частота рецессивного гена «t» уменьшается в направлении с запада на восток. Его региональная средняя на пространстве Европейской историко-географической провинции равняется 0,590.
Среди соседних этносов вектор изменчивости сохраняется — минимум у поляков (0,530), максимум у русских (0,658 ± 0,30). Летувисы (0,565), беларусы (0,594 + 0,009) и украинцы (0,595) по вкусовой чувствительности почти не различаются.
Переходим к научным результатам изучения генофонда беларуского и соседнего населения согласно данным молекулярной гибридизации ДНК. Как следует из всего вышеизложенного, генетически детерминированные маркеры позволяют ответить на многие вопросы генетической географии популяций, взаимосвязей между этносами, их адаптационной зависимости. Но теперь появилась методологическая возможность на порядок расширить число совершенно новых маркеров за счет хромосомной ДНК.
При этом использование современных методов изучения ДНК-маркеров позволяет снять факторы влияния микроэволюции на генофонд. На фоне незначительной дифференциации в историческое время существования вида Homo sapiens естественный отбор не должен был затронуть изучаемые фракции ДНК.
В результате новейших научных разработок значительно увеличилась возможность использования молекулярно-генетических методов не только в биологической, но и в исторической (этнической) антропологии. Это новое научное направление предложено называть этногеномикой (Лимборская С. А., Микулич А. И. и др.). Генофонд народов восточноевропейского региона остается пока наименее изученным с этих позиций. Но материалов по отдельным популяциям Беларуси и беларускому этносу в целом уже достаточно для того, чтобы сравнивать их с генофондами других этносов. С этой целью использован полиморфизм гаплотипов ДНК в популяциях из разных географических регионов мира. Наибольшее разнообразие гаплотипов и дивергенция равновесия обнаружены у народов Центральной и Восточной Африки.
Как раз по исследованным гаплотипам локусов IGHJ, SCA, DRPLA, DM (соответственно 14, 6, 12 и 19-я хромосомы) выявлен чрезвычайно высокий уровень их гетерозиготности, что позволило уточнить древнюю историю трех восточнославянских этносов (с учетом эффективных размеров и степени разделенности локальных и региональных популяций коренного населения).
Данные по маркерам Y-хромосомы еще больше расширяют возможности молекулярной антропогенетики в проверке этноисторических гипотез. Наибольшую информационную значимость в плане исследования дифференциации людских популяций имеют те части генома, которые несут максимально нейтральную генетическую информацию. Например, величина индекса фиксации Fst по генетическому разнообразию находится в границах 0,0034–0,0057, что свидетельствует об этническом своеобразии региональных популяций (см. карту 2).
При изучении эволюции этносов дополнительно могут быть использованы особенности популяционного развития женской и мужской частей. В таком случае изучаются те маркеры ДНК, которые имеют однородную наследственность. К такому типу ДНК-маркеров принадлежат аллели Y-хромосомы. Они находятся только в геноме мужчины и передаются по мужской линии от отца к сыну. Дело в том, что часть Y-хромосомы, будучи уникальной, не способна к рекомбинации и передается через поколения в неизменном виде.
Совместно с украинскими и российскими коллегами мы исследовали пять микросателлитных маркеров. Считается, что именно они отражают исторические процессы. Медианные сетки гаплотипов позволяют проследить этническую взаимосвязь. Гаплотип 1 является мажорным[88] для новгородских русских (0,22), гаплотип 2 — для украинцев Киева (0,19). Пинские беларусы отличаются мажорной концентрацией обоих — 0,13 и 0,11. Эти результаты дают основание полагать, что беларуские популяции по указанным характеристикам более других соответствуют сообществу предков восточных славян.
Таким образом, изучение генофонда населения Беларуси в системе генофондов народов Европы позволяет определить не только наше геногеографическое положение, но и этногенетические связи с соседями. С этой целью мы используем обобщенный анализ всех характеристик, рассмотренных выше.
Антропологи давно используют пигментацию в целях этнорасовой систематики. Так, цветовые оттенки кожи и волос позволили выявить сначала три основные расы человечества: европеоидов, негроидов и монголоидов, а позже еще две — индейцев Америки и аборигенов Австралии.
Цвет радужной оболочки глаз является признаком, передающимся от родителей детям. Ныне установлен доминантно-рецессивный характер взаимосвязей между генами от темной к светлой окраске глаз. При определении оттенков радужной оболочки мы пользовались шкалой В. В. Бунака, в основу которой положена степень наличия пигмента. Все оттенки разделены на 12 классов, а затем сведены в три типа: темный, смешанный, светлый.
Для европейских популяций характерна географическая дифференциация цвета глаз и волос. В странах Скандинавии преобладают рецессивно детерминированные светлые оттенки. Интенсивность пигментации увеличивается по направлению к Центральной и Восточной Европе. Славяне (кроме южных) занимают промежуточное положение между северными и южными европеоидами. Нами обследовано около 4 тысяч человек, мужчин и женщин примерно поровну, коренных беларусов по происхождению. Оказалось, что темноглазых среди них 12 %, смешанных — 44 %, светлоглазых — тоже 44 %. Эти данные сближают с беларусами по цвету глаз население прилегающих районов России, Украины и Польши.
Беларусы на момент обследования (60–80-е годы XX века) имели свои региональные особенности. Наиболее депигментированы (обесцвечены) мозырские беларусы (Восточное Полесье) и брестские (Западное Полесье). Их средние баллы, соответственно, 0,53 и 0,57. Они считаются наиболее разъединенными сравнительно с локальными популяциями других регионов нашей страны. Статистическое значение межгрупповых различий превышает степень вероятности (Р<0,01). Определенная изолированность популяций беларуского Полесья способствовала локальной сохранности рецессивного гена светлоглазости (В. В. Бунак, 1956). По нашим данным, беларусы северо-восточных районов — самые темноглазые (средний балл 0,84), что может свидетельствовать о возможном присутствии в их генофонде определенной доли финно-угорской генетической памяти.
Средний балл общей выборки этнических беларусов составляет 0,68. Среди межэтнических групп наиболее темноглазые беларуско-украинские и русско-беларуские метисы (0,89 и 0,82). Группы украинцев, русских и летувисов на смежных территориях тоже более темноглазые, чем беларусы (соответственно 0,79–0,75–0,75). Отметим заметное различие между поляками, проживающими в Летуве и в районе Гродно (0,84 и 0,59).
Цвет волос мы впервые в отечественной антропологии определяли объективным методом — с помощью спектрофотометра. По интенсивности окраски их (за исключением рыжих) можно разложить от самых темных до самых светлых. Первые преобладают среди населения всех континентов. Исключение — северо-западная Европа, где преобладают рыжие и светлые волосы.
Среди этнических беларусов наиболее светловолосые жители Гомельщины и Мозырщины (8,86 + 0,12 и 8,73 ± 0,62) — в Восточном Полесье, а самые темноволосые — пинчане и брестовчане (5,85 ± 0,06 и 7,05 ± 0,07) в Западном Полесье. Довольно светлым цветом волос отличаются также витебские беларусы из Восточного Придвинья и барановичские — с верховьев Немана, у которых средний коэффициент отражения составляет 8,7.
Средние квадратичные отклонения практически для всех популяций находятся вокруг среднебеларуской величины 7,98 в границах ±2 сигмы, то есть соответствуют нормальному распределению.
По интенсивности пигментации глаз и волос в конкордатном положении находятся все субрегиональные популяции,[89] кроме витебской, гомельской и гродненской, а также гродненские поляки и потомки смешанных русско-беларуских браков.
Как известно, физические различия между мужчинами и женщинами обусловлены генетически. У женщин европейских этносов намного чаще, по сравнению с мужчинами, регистрируется темный цвет глаз. В то же время волосы мужчин обычно более темные, чем у женщин.
По нашим материалам, межполовая разнородность статистически достоверна у барановичских и витебских беларусов (р<0,05). Все женщины (кроме гомельской выборки) тоже более темноглазые, чем мужчины. Возможно, по этому признаку существует обычная связь с полом, когда генетическое воздействие происходит под влиянием половых гормонов. Цвет волос принадлежит к числу устойчивых признаков с высокой степенью полового диморфизма (р<0,05). Относительно цвета волос статистическое различие существует только между жителями Западного и Восточного Полесья. Сельское население остальных районов Беларуси, как и жители смежных районов России, Летувы и Польши, принадлежит к умеренно пигментированному антропологическому типу.
Нами впервые изучен еще один из морфологических[90] признаков, достаточно устойчивых в филогенезе приматов — оволосение средних фаланг на руках. Этот признак действительно обладает генетической полифакторной доминантно-рецессивной зависимостью в диапазоне от наличия волос до их отсутствия. Феногеография на территории Европы зависит от местности: если у северных европейцев удается выявить до 70–80 % лиц с оволосением, то у южных — только 50–60 % (Дьяченко В. Д., 1965).
Популяции коренных беларусов имеют свои особенности. Концентрация данного признака колеблется у них между 35 и 52 процентами: минимальная — в брестских и бобруйских группах, максимальная — в гомельских и молодечненских. Но на обобщенной географической карте отчетливо выделяются следующие зоны: юго-западная и юго-восточная, северо-восточная и северо-западная. Среди соседних этносов полярные позиции занимают русские и летувисы, промежуточное положение — поляки и украинцы.
Несмотря на явную селекционную нейтральность рассмотренных морфологических признаков, некоторые из них в процессе образования человеческих рас могли стать полезными в тех или иных условиях окружающей среды. Например, в пользу такого предположения свидетельствует клинальная изменчивость конкретных морфотипов, наблюдаемая в географическом пространстве. Хотя концентрация рецессивных генов у половины популяций колеблется в модальном промежутке, тенденция ее нарастания сохраняется в направлении с севера на юг. Географическое распределение пигментации и оволосения фаланг на беларуской территории могло исторически сформироваться в границах европеоидной расы с участием как генетической, так и адаптационной компонент.
Антропологический анализ распределения частот рецессивных генов светлоглазости и безволосистости средних фаланг в возрастных, социальных и этнических группах показал повышение их концентрации в направлении от младшего поколения (0,623; 0,662) через среднее (0,653; 0,672) к старшему (0,781; 0,791). Различие между младшими и пожилыми статистически достаточно значимое (р<0,001; < 0,01).
Нами также выявлено статистически достоверное различие по тем же признакам между сельскими и городскими беларусами (0,682 и 0,697 у первых, 0,618 и 0,660 у вторых; р<0,05). Таким образом, подтверждается наша предыдущая гипотеза о большей адаптационной устойчивости гомозиготных индивидов к природным условиям. На современном этапе происходит накопление доминантных генов повышенной пигментации и оволосения фаланг преимущественно в городских популяциях за счет гетерозиготных фенотипов. Рецессивный аллель формы мочек уха сохраняет подобную тенденцию преимущественной аккумуляции в сельских популяциях и пострепродукционной когорте (р<0,05 и <0,001 соответственно).
Однако полиморфность различных антропогенетических систем неодинакова. Поэтому их информативная роль в изучении эволюционной динамики антропологических и адаптационных типов неравнозначна. Только выделив фенотипы каждой изученной системы с одинаковым механизмом наследственности (в нашем случае — с рецессивным), мы смогли выявить обобщенное генетическое расстояние между выборками. Последнее позволило изучить генетическую дивергенцию локальных сельских и городских популяций Беларуси и популяций на смежных с ней территориях. Во всех исследованных системах морфологических признаков показатель отношения средней частоты маркера к ее стандартной ошибке всегда превышает пороговое значение критерия Стьюдента в границах вероятности 0,01<Р<0,05. Дополнительная проверка разнородности популяций методом xi-квадрат еще более убеждает, что изменчивость локальных популяций достаточно высока.
С целью сравнения генной структуры изучавшихся групп обязательно учитывалось их местоположение в географическом пространстве. Качественное сравнение полигонов генных частот по совокупности признаков позволило выявить подобные популяции на локальном уровне. Однако это подобие не является окончательным свидетельством того, что их эволюция отсутствовала в прошлом. Данное явление на региональном, а тем более на этническом уровне показывает единство этих популяций в глубокой древности (Шереметьева В. А., Рычков Ю. Г., 1978).
Наше антропологическое исследование носит комплексный характер, когда все выборки (и этнические, и территориальные) учтены как по их морфологическим и генетическим особенностям, так и по этносоциальным характеристикам. В частности, была предпринята попытка выяснить, каким образом метисация влияет на изменчивость смешанных групп современного населения. Так, фенотипный полиморфизм и гетерогенность городских выборок по сравнению с сельскими более значимы, что способно дестабилизировать генетическую структуру первых. Такое мнение было высказано при изучении морфологических систем иммигрантов и коренных жителей больших городов (Пурунджан А. Л., 1987). Подсчитав межгрупповые показатели вариации, компонентного и кластерного[91] анализов, этот исследователь выявил факт значительно большей дифференциации групп коренного населения в сравнении с мигрантами. По результатам кластерной обработки общая картина выборок коренных жителей совпадает с известной антропологической классификацией, тогда как среди мигрантов эти показатели являются алогичными.[92]
Наш материал тоже не показывает закономерностей в изменчивости признаков и их генов среди горожан разных регионов страны, кроме Полесья. По комплексу исследованных особенностей только антропологический тип жителей полесских городов не отличается от ранее изученного нами типа коренных жителей Полесья. Этот факт свидетельствует об автохтонном характере формирования населения южных городов Беларуси.
Таким образом, нами выявлена разнородность между двумя большими выборками — обобщенными группами городских и сельских локальных популяций. У половины изученных геносистем (в том числе Нр, RhE, PTC, qm) гетерогенность почти достигает границы статистической вероятности. По совокупности всех изученных систем у шести этносоциальных групп среднее генетическое расстояние наименьшее между городским и сельским населением (0,001). При этом наиболее существенные различия имеют место между потомками русско-беларуских семей — с одной стороны — русских в Беларуси (0,0065) и беларусов Западного Полесья (0,006) — с другой.
Параллельное изучение популяций по морфологическим и серологическим признакам помогло углубить наши представления об этногенезе беларусов.
Формой мочек ушей большинство обследованных групп отличается друг от друга на статистически значимом уровне. Разброс значений особенно велик в доминантных формах, где отрицательный эксцесс достигает значения 0,8. Однако все такие отклонения не обязательно рассматривать в качестве показателя неоднородности этноса. Так проявляется, в первую очередь, определенная обособленность локальных этносов. Почти все изученные нами признаки при анализе их корреляции не показывают взаимной морфогенетической связи. Поэтому именно они правомерно выступают в качестве самостоятельных характеристик обследованных групп, выборок или популяций, и способствуют возникновению новых морфотипов (Рогинский Я. Я., Рычков Ю. Г., 1970).
Ныне известно, что эволюционные генетические процессы первоначально возникают в малых человеческих популяциях, и часто происходят диффузно. Методы их изучения могут быть самыми разными. Мы избрали наиболее подходящие (на наш взгляд) методы антропогенетического анализа и оценки обобщенных кластеров. Изменчивость в локальных популяциях всегда очень динамична и характеризуется хронологической четкостью. Уточнить и реконструировать истинный временной интервал дивергенции популяций помогают методы этнической антропологии. Именно таким образом и была достигнута типологическая характеристика генетически наиболее родственных популяций.
Обращаем внимание на существование переходных морфологических и антропологических типов на пограничье Беларуси с Украиной. Так, физические и морфофизиологические особенности беларусов юго-западного региона плавно переходят на украинцев их северо-западного региона, а нашего юго-восточного — на северо-восточный и частично центральный регионы Украины. Еще первое антропогенетическое исследование географического распределения наследственных признаков человека на территории Беларуси (в связи с вопросами этногенеза) выявило значительную близость к беларусам жителей соседних регионов России — Псковской, Новгородской, Смоленской и Брянской областей, а также Украинского Полесья.[93] Одновременно на геногеографической карте Беларуси обозначились полярные особенности сельских беларусов Западного Полесья и восточного Придвинья.
Беларуское сельское население согласно распространению серологических, морфофизиологических фенотипов целиком соответствует его географическому положению на европейском пространстве и примыкает к популяциям Центральной и Восточной Европы. Преобладающее большинство генетических и морфологических признаков по их средневзвешенным величинам имеют одинаковый вектор изменчивости гораздо чаще с юга на север, чем с запада на восток. При суммарном сравнении локальных популяций по совокупности всех изученных систем, посредством обобщенного биологического расстояния, в первую очередь выделяется западнополесская зона. Таким образом, наличие трех генетико-антропологических комплексов признаков и концентраций генов на территории Беларуси (в Придвинье, Центральной Беларуси и в Полесье) можно трактовать как результат не только экологической зависимости, но и межэтнического влияния древних пластов автохтонного населения изученной территории.
В данной работе использован ряд морфологических признаков, антропологическая значимость которых сегодня бесспорна. Некоторые из них еще в начале XX века изучал Е. М. Чепурковский, когда исследовал географию расселения русских.
Физиологическая изменчивость как отдельных индивидов, так и популяций достаточно многогранна. Но она позволяет уточнить своеобразие выявленных антропологических или адаптивных типов современного населения. Как резонно заметил В. П. Алексеев, сохранение оптимальной структуры человека требует его биологического разнообразия и наличия в разных уголках Земли своего набора признаков (Алексеев В. П., 1973). Именно так, на фоне высокой видовой изменчивости, совокупность человеческих популяций становилась все более разнообразной.
Генетический полиморфизм человека предусматривает также разнообразие белковых молекул с близкими биохимическими качествами (это, вероятно, помогает организму успешно противостоять различным инфекциям). Такое различие между популяциями нельзя назвать только чисто физиологическим, оно обусловлено еще и наследственностью. Например, изучавшаяся нами вкусовая чувствительность к фенилтиокарбамиду бесспорно является физиологическим признаком, и сегодня точно известна ее генетическая детерминация. Обсуждается зависимость этой системы от воздействия химических веществ и функции щитовидной железы.
В 30-е годы XX века У. Бойд впервые обследовал по этому признаку сотни жителей бывшего Советского Союза, а также англичан, испанцев и арабов. Была выявлена межполовая разнородность. Что касается последней, то на беларуском материале она устойчиво сохраняется во всех регионах страны. Каждый четвертый мужчина (25 %) и каждая пятая женщина (20 %) не назвали фенилтиокарбамид горьким (Микулич А. И., 1976). В те же 30-е годы Фукуога установил значительное расовое различие между европеоидами и монголоидами — почти все последние высокочувствительны к РТС.
Среди беларусов нами выявлено — в сравнении с соседями — намного больше лиц, не ощущающих горького вкуса фенилтиокарбамида. В то же время потомки русско-беларуских семей, наоборот, чувствуют его значительно чаще. Концентрация нечувствительных лиц существенно выше (местами до 10 %) среди горожан по сравнению с сельчанами. По нашему мнению, у первых могла возникнуть своего рода приспособительная реакция в ответ на профессиональные контакты с новыми химическими реагентами. Но не только. Город способствует значительному расширению круга брачных связей, следовательно, и их гетеролокальности. При этом возрастает как морфофизиологическая, так и генетико-биохимическая гетерогенность человеческих популяций. Анализ порогов чувствительности к РТС выявил наличие гетерозиса[94] в смешанных (в плане этнического происхождения) группах или выборках, где концентрация гена t достигает 0,654 ± 0,028.
У коренных же беларусов, согласно принципу групповой изменчивости, вкусовая чувствительность к конкретному веществу тесно коррелирует с происхождением предков из соответствующей геохимической провинции. При этом в пределах каждого из шести этнографических регионов размах изменчивости близок к шести процентам. Так, у беларусов Придвинья t = 0,639 ± 0,015, а на Полесье — 0,570 ± 0,017. Их разнородность достигает границ статистической вероятности (р меньше 0,05). Это свидетельствует в пользу приспособительного характера геногеографической изменчивости данного морфофизиологического признака (Майр Э., 1968).
Полученный генетико-антропологический материал можно использовать широко: не только при изучении адаптационных процессов, но и при реконструкции родословной беларусов. Так, подсчитанные нами угловые расхождения между популяциями по всему комплексу признаков свидетельствуют о наиболее значительном генетическом расстоянии юго-западных групп Беларуси. Отметим, что именно здесь археологи находят следы культуры бронзового века (шнуровой керамики Полесья, лужицкой) и раннего железного века (поморской), ареалы которых на нашей территории не выходят за границы Западного Полесья.
Позднейшая славянизация не повлияла на древние особенности населения этого региона. Дополнительный аргумент в пользу такой гипотезы — соответствие лингвистической классификации беларуских диалектов и геногеографической изменчивости региональных популяций.
Другая морфофизиологическая система — аномалия цветового зрения — тоже характеризуется значительным межэтническим полиморфизмом. Так, в границах беларуского этноса существует значительная геногеографическая разнородность между локальными популяциями, которая, однако, не достигает статистической достоверности (Р>0,1). Частота гена цветовой слепоты самая низкая (0,04–0,06) у беларуско-русских метисов, полоцких беларусов и летувисов (0,07–0,09), что не противоречит возможному влиянию на их предков северо-восточной финно-угорской антропогенетической компоненты. Концентрации этого рецессивного гена достигают своего максимума (0,16–0,21) опять же среди коренного населения Западного Полесья (Микулич А. И., 1972; 1976).
Такой векторизованный в пространстве и времени сдвиг генных частот на популяционном уровне говорит об их микроэволюционном трансформировании. Фактически этот процесс действительно мог произойти в первую очередь среди полесских популяций (Алтухов Ю. П., 1983). На рубеже X–XI веков на территории современной Беларуси начался процесс возникновения центральных общинных поселений, вокруг которых группировались родовые и родственные поселения. Предполагается, что в то время популяции формировались посредством механизма приспособления к окружающей среде.
Картографирование каждого отдельного признака или отдельного гена подводит нас в первую очередь к надежному картографическому диагнозу обобщенной генетической изменчивости. Например, карты аномалии цветового зрения и цвета радужной оболочки глаза свидетельствуют о меридиональной зависимости системы, а вкусовой чувствительности — о широтной. Но после суммарного анализа формирования направлений морфофизиологической изменчивости методами t-критерия и Нея выделились своей полярной противоположностью северо-западный и южный регионы, а также две локальные популяции на востоке страны, почти на линии нынешней границы с Россией. Так, статистическая трансформация полиморфных генов на основе их гетерозиготности дополнительно и достаточно наглядно иллюстрирует возможные элементарные трансформации и степень соответствия геногеографии изученных этнотерриторий.
Согласно с ранее постулированным тезисом о сохранении единого генофонда в современной макропопуляции беларуского этноса, считая с момента его первородного начала, нами выявлен ряд локальных популяций, имеющих наименьшую гено- и фенотипную удаленность от праэтноса. Это ельская, лельчицкая и петриковсковая на юге, полоцкая и ушачская — на севере, новогрудская — на северо-западе.
В то же время наиболее удаленными от прапопуляции являются: чашникская, чериковская и шкловская популяции на северо-востоке, пинская и хойникская — на юге. Все остальные группы одинаково удалены от генофонда праэтноса в границах среднегармоничной величины (плюс/минус одна квадратическая ошибка).
Одновременно в пяти этнографических регионах исследовалась группа морфологических признаков билатеральности рук, которая функционально зависит от асимметрии полушарий головного мозга. Вообще говоря, проблема латеральности[95] строения и функций человеческого организма многоплановая и имеет широкий практический выход. Использованный нами метод экспресс-анализа позволяет определить даже характер человека. Мы остановились на трех тестах (сплетение пальцев, поза Наполеона, хлопанье в ладоши), позволивших выявлять ведущую руку. Всего по этой системе зарегистрированы 8 признаковых фенотипов, матрица которых характеризуется закономерной изменчивостью.
В свою очередь, сгруппированную билатеральность мы проверили методом генетического анализа, когда все фенотипы были сведены в 2 гетерозиготных (смешанных) и 2 гомозиготных генотипа — право- и левосторонний. Выяснилось, что рассмотренная система признаков подчинена кодоминантной наследственной закономерности. Каждая из пяти обследованных популяций имеет свою специфику по этим признакам. Особенно отличаются туровская выборка на юго-востоке от радуньской на северо-западе, ивацевичская на юго-западе от кричевской на северо-востоке.
Подсчитанные концентрации генов правой или левой латеральности (Ап и Ал) согласуются с предложенной кодоминантной гипотезой наследственности. Максимум гена Ап выявлен на юге страны в Турове (0,661 ± 0,028), минимум — на северо-западе и на востоке (0,421 ± 0,033 и 0,433 ± 0,027), соответственно, в Радуни и Кричеве. Таким образом, по концентрациям генов, ответственных за билатеральность рук, снова выявлено распределение, географически направленное с юга на север. Существует статистическое различие между туровской группой и всеми остальными.
Если изученные нами морфотипы действительно коррелируют с психоэмоциональной типологией характеров, то наследование последних тоже должно соответствовать этой гипотезе. В данном контексте изучалась разнородность сельских и городских выборок. Так, у первых значительно чаще встречаются фенотипы «правый, правый, левый» (выявленные по указанным тестам — сплетение пальцев, поза Наполеона, рукоплескание) вместе с так называемым «слабым типом» характера (нерешительные и беззащитные люди).[96] Среди горожан намного чаще встречается контактный тип характера, носители которого обладают чувством юмора и артистичностью. Каждый четвертый горожанин (25 %) умеет избегать конфликтных ситуаций, тогда как среди селян — только каждый шестой (16,6 %).
Описанный геногеографический анализ позволил нам выявить, с позиций антропогенетической типологии, следующие регионы: юго-восточный и северо-западный, юго-западный и северо-восточный. Они могли сохранить субстратные особенности дославянских аборигенов. Наиболее вероятно, что современный беларуский этнос консолидировался[97] на антропологической праоснове ятвягов, кривичей, дреговичей, волынян и радимичей.
Генофонд современных популяций, кроме биологических, формировали исторические обстоятельства. Каждый ген, будучи изменчивым в своей частоте, воплощает на географической карте также результат эволюционных изменений. Но гены передаются из поколения в поколение не сами по себе, а в составе комплексных геномов предков. Так формируется генофонд каждого этноса. Поэтому принято картографировать как его главные компоненты, так и генетические расстояния в границах конкретной популяции.
Собранный материал по множеству антропогенетических маркеров был впервые нами проанализирован и опубликован. Затем, по просьбе московских коллег, наш банк данных по Беларуси и смежным территориям был передан в лабораторию генетики человека Института общей генетики имени Н. И. Вавилова для дальнейшей совместной работы над антропологической проблемой этнической истории восточных славян.
Генетические расстояния позволили достаточно объективно характеризовать геногеографию беларусов, а также украинцев и русских. Выявленные особенности свидетельствуют не только о наличии субстратов у этих этногенофондов, но и о миграционных потоках в пределах изученных территорий. Карты помогают наглядно представить пространственные взаимоотношения генофондов между собой и с окружающей средой. Карты, помимо географии, способны иллюстрировать и историческую информацию. Это связано с фактами перемещения множества независимых генов вместе с их носителями. Тем самым определяется географический вектор исторического процесса.
Фактические компоненты на картах ранжированы по величине, а их векторы на территории Беларуси имеют направление чаще с юга на север, чем с запада на восток (в отличие от России). Так, география первой главной компоненты изменчивости генофонда восточной Европы отражает основные изменения по оси «юго-запад — северо-восток». Это, на наш взгляд, полностью соответствует течениям исторических миграций на территориях соответствующих этносов или «розы ветров истории» (Рычков Ю. Г., 1982).
Граница, проходящая через Беларусь, скорее всего фиксирует пограничье южных и северных европеоидов. Тем более что согласно этой обобщенной характеристике популяции беларуского и украинского Полесья целиком подобны, а популяции Придвинья и Понемонья находятся в одном генетическом пространстве с популяциями смежных территорий России и Летувы (карта 3).
Отдельные участки изолинии имеют вогнуто-выпуклые формы, что указывает географические направления взаимного исторического давления генофондов соседних этносов. Структура генетического рельефа беларуских популяций, имея преимущественно меридиональное направление, подтверждает взаимодействие юго-западного европейского генофонда с северным финно-угорским. Такая картина вполне соответствует классическому взгляду на состав современного восточноевропейского населения (Алексеева Т. И., 1973).
Ю. Г. Рычков с коллегами объясняет этот факт геногеографическим отражением истории проникновения европейских генов в генофонд народов Восточной Европы (Рычков Ю. Г. и др., 1999). Мы же считаем, что на нашей территории славяне смешались с автохтонными балтами и таким порядком сформировался прагенофонд современного беларуского этноса.
Анализ географии первой главной компоненты изменчивости восточноевропейского генофонда свидетельствует о фактическом отсутствии монголоидной компоненты в беларуском этносе и его ближайшем пограничье.
Географическое направление генетических импульсов прослежено на карте детализированной структуры главной компоненты. Удельный вес последней менее значим в общей дисперсии генных частот. Возможная связь с балканским генофондом от времен неолита или ранней бронзы проявляется у южных беларусов и северных украинцев. Такие связи в границах карпатско-днепровского генофонда подтверждаются наличием множества микроядер с клинальной структурой юго-западного восточноевропейского минимума (карта 4).
Действительно, распространение земледелия в Восточной Европе можно связать с колонизацией восточноевропейской равнины историческими славянами (Седов В. В. 1982). Однако надо искать и другие пути исторического формирования восточноевропейского генофонда. На карте второй компоненты очевидно отсутствует влияние на северный беларуский генофонд племен андроновской культуры. Одновременно мы напоминаем о наличии черт южных европеоидов в беларуском Полесье, что подтверждается также археологическими и палеоантропологическими материалами (карта 5). Однако требуется дальнейшее детальное изучение геногеографии всего беларуского этноса и соседних ему, с использованием методов молекулярной генетики и этногеномики.
Таким образом, Беларусь лежит на пути одного из двух крупнейших миграционных течений древней Европы. На территории Западной Европы сформировалось направление изменчивости с юго-востока на северо-запад. А в географии восточноевропейского генофонда иной вектор — с юго-запада на северо-восток.
Труды В. Сафронова и Б. Рыбакова позволили московским антропологам во главе с Ю. Г. Рычковым выявить «генетический след древних индоевропейцев эпохи неолита и бронзы» и распознать генетические следы миграций в Восточной Европе. В свою очередь, исторические миграции должны были соотноситься с ландшафтными и биосферными особенностями природной среды лесостепного пояса Восточной Европы. География беларуского генофонда полностью отвечает динамике субконтинентального вектора общей антропогенетической изменчивости.
Вторая главная компонента генофонда беларуского этноса на общем фоне восточноевропейской изменчивости подчеркивает в первую очередь «особую роль Балканского узла в истории Европы» (Рычков Ю. Г. и др., 1999). На карте нет свидетельств в пользу «тысячелетнего влияния» степных кочевников на генофонд беларусов. Этот факт подтверждает исторические свидетельства о том, что Беларусь не знала монголо-татарского господства. В результате наш генофонд остается в границах одного из полюсов восточноевропейской изменчивости — волынско-днепровского, который почти совпадает с палеоэтнографической территорией ямочно-гребенчатого сообщества вообще, шнуровой керамики в частности.
Карты первой и второй главных компонент, впервые опубликованные в коллективной монографии «Восточные славяне» (1999), великолепно согласуются с известными гипотезами:
1) о синтетической преемственности разных исторических эпох от палеолита, неолита и бронзы до позднего средневековья;
2) о том, что Карпатско-Днепровский регион Восточной Европы играл существенную роль во взаимодействии древних народов и культур не только в направлении Европа — Азия, но и в направлении Степь — Лес.
География третьей главной компоненты не противоречит двум предыдущим (карта 6).
Снова подтверждается роль юго-западного региона Восточной Европы в развитии генофонда этносов восточных славян. Но, на наш взгляд, это влияние менее всего затронуло северные популяции беларусов, где преобладает северный вектор.
В 1960–1980-е годы беларуские антропологи развернули широкое экспедиционное изучение коренных беларусов как носителей не только местного физического типа и генофонда, но и так называемой этнографической культуры и этнической памяти. На основе собранных материалов (полевых фотозарисовок, журнальных заметок и аудиозаписей) началось издание монографий о материальной культуре, многотомников устно-поэтического и музыкального фольклора.[98] Во всех этих работах авторы пользовались географическими картами распространения тех или иных явлений в границах отдельных регионов.
Беларуские антропологи использовали метод изолиний для иллюстрации наличия и распространения среди современого населения различных признаков, генов или обобщенных расстояний. Благодаря методам математической статистики, созданные карты позволили определить географию распространения антропофизических типов и концентраций отдельных генов среди сельского населения — главного носителя предкового генофонда — с переходом на смежные территории.[99]
К концу XX века, особенно в связи с развитием компьютеризации, значительно расширились возможности как обработки, так и географического отображения результатов научных исследований. Новые геногеографические технологии значительно обогатили современную антропологическую науку. Вместо значковых символов исследователи стали пользоваться так называемыми изоген-линиями, с помощью которых локальные популяции, близкие по частоте фенотипов и генов, объединяются между собой. Научно-методологические предложения В. В. Бунака оказались в этом смысле чрезвычайно плодотоворными. Сегодня геногеография изучает факторы микроэволюции в локальных популяциях, проблемы экологии человека и демографии, а также другие.
Однако продолжим анализ исторической изменчивости восточноевропейского генофонда применительно к беларускому этносу (карта 7).
Ареал беларуского генофонда по этой карте в общих чертах соответствует пространству расселения беларусов в исторической ретроспективе (карта 8).
Из этого материала следует также дополнительный аргумент в пользу буферной роли полесского субэтноса в качестве равнодействующей противоположным влияниям на его генофонд с юга и севера. Иначе говоря, геногеография уточняет антропогенетическое своеобразие Полесья.
Обращаем внмание на пространственную структуру генофонда беларусов, которая по всем трем рассмотренным элементам также не противоречит общей восточноевропейской исторической структуре. Учитывая наш достаточно весомый вклад в генетический банк данных, приводим анализ опубликованного материала.[100]
Формирование современного генофонда беларуского этноса принципиально не отличается от аналогичных процессов для других этносов Восточной Европы. Однако экологические условия лесной зоны по сравнению со степной всегда были другими, так как способствовали дополнительной изолированности локальных популяций. Поэтому влияние миграций на генодемографическую ситуацию в течение исторического времени не очень значимое, тогда как на геногеографическую специфику — довольно существенное. В результате география генофонда беларусов в наибольшей мере сохранила древнее направление изменчивости с юго-запада на северо-восток. Этот вектор в целом соответствует гораздо более экологически оптимальному градиенту — меридиональному.
Укажем другие факторы, которые могли влиять на географию генофонда. Это водораздел на территории Беларуси между бассейнами Балтийского и Черного морей, наличие древних путей «из варяг в греки», существование в Средние Века и в раннее Новое время Великого Княжества Литовского. С учетом всех этих обстоятельств, можно с высокой долей вероятности полагать, что градиент генетических изменений с юга на север сохранился как наследство от взаимных контактов ранних европеоидов — южных и северных — на уровне рас второго, а возможно и третьего порядка. На уровне рас первого порядка геногеография беларуской земли «пульсирует» рядом с генетическим ядром европейской расы.
Авторы раздела «Историческая геногеография Восточной Европы» в коллективной монографии, посвященной антропологии и этнической истории восточных славян, утверждают, что на картах разных компонент контуры юго-западного генетического ядра (в границах от правобережья Припяти на севере и от Закарпатья на западе) «как бы передают его географическую пульсацию в разные исторические эпохи».[101] Мы тоже привели немало доказательств того, что связь этого ядра с восточными славянами действительно существует.[102] Но все же в основе беларуского генофонда присутствуют и дославянские балтские популяции, и доисторические палеопопуляции на севере вместе с индоиранскими на юге.
Анализ нашего банка данных демонстрирует самобытность исторического пути беларуского этноса, его самобытность среди других восточнославянских этносов. Из этого анализа следует, что географическая структура современного беларуского генофонда во многом соответствует ареалам древних археологических культур. Например, придвинский геногеографический ареал накладывается на территорию распространения нарвенской культуры (IV–III тысячелетия до Р. Х.) эпохи неолита и северобеларуской культуры (конец 3-го — первая половина 2-го тысячелетия до Р. Х.) раннего бронзового века. А западнополесский ареал, как мы уже отмечали, находится в границах распространения культуры шнуровой керамики Полесья (XVIII–XIV века до Р. Х.) и лужицкой культуры (XV–XIV века до Р. Х.) бронзового века, а также поморской культуры (IV–II века до Р. Х.) железного века. И это действительно весомый аргумент в пользу генетической непрерывности поколений.
Интересно проследить общую тенденцию изменчивости в границах ареала беларуского генофонда и сравнить его в этом аспекте с ареалом русского генофонда, ради чего еще раз внимательно рассмотрим представленные карты. Так, на них хорошо видно, что упорядочение пространственной структуры изменчивости русского генофонда происходит в направлении «запад — восток». Аналогичные процессы для беларуского генофонда имеют перпендикулярное направление — с юга на север. Сами создатели карты обращают внимание на то, что генетическая «европеизация» восточно-европейского населения — преимущественно русского — прекратилась под восточным татаро-монгольским влиянием.
Геногеографические карты Восточной Европы читаются не только с учетом каждой из компонент в отдельности либо их обобщенных характеристик, но и по генетическим расстояниям любого этноса от всех остальных.
Сначала кратко о том, как выглядит восточноевропейский генофонд с точки зрения московских антропологов. Юрий Рычков с коллегами на основе построенных ими карт предложили время формирования генофонда русских на протяжении 1000–1500 лет (карта 9).
Они утверждают, что на этой карте восточноевропейский генофонд выглядит как отклонение от «средних частот генов русского народа и тех других народов, чьи ареалы полностью или частично входят в прямоугольное окно со сторонами 28 и 56 градусов восточной долготы, 50 и 60 градусов северной широты.[103]
Однако генофонд беларусов существенно отличается от русских (по материалам сравнения 100 аллелей 34 локусов). К беларусам Придвинья генетически наиболее близки жители Псковской, Новгородской и Смоленской областей. Этому факту есть историческое объяснение — общие кривичские корни. Немного дальше от «кривичского» ареала находятся популяции Центральной Беларуси и Поднепровья вместе с жителями юго-западной Летувы и восточной Латвии. В третью шкалу генетическо-антропологических расстояний попадают западные беларусы Понемонья (вместе с жителями польского пограничья, западными летувисами, латышами) и южные популяции Беларуского Полесья.
Мы принимаем мнение московских коллег только как дополнительное свидетельство продвижения генных комплексов из Центральной Европы и с Балкан в эпоху славянизации автохтонов. Влияние балтских прапопуляций на беларуский генофонд они, несмотря на неопровержимые археологические факты, к сожалению, не учитывают.
Поэтому с тезисом, что «ядро русского генофонда находится на юго-западе русского этнического ареала», с добавлением части беларуского ареала, мы согласиться не можем. В действительности на карте уровней близости к беларускому этносу эти два субареала объединяются в один — беларуский. Именно здесь отчетливо проявляется многовекторная дивергенция обобщенной генетической компоненты (см. карту 7). К беларусам на северо-востоке и юго-востоке нашей страны приближаются жители смежных территорий, предки которых еще в первой четверти XX века идентифицировались как беларусы.
На карте отклонений по комплексу биохимического полиморфизма в первую очередь выделяются два региона — беларуский и русский. Что касается беларуского, то здесь явно присутствует преимущественно меридиональная дивергенция — на юг и северо-восток, а также на юго-запад. Русский регион не имеет по этому показателю такой консолидированности и отличается достаточно высокой степенью мозаичности (карта 9). Кстати, палеоантропологические материалы Т. И. Алексеевой убеждают в наличии у восточных славян (особенно украинцев) комплекса генов южного, средиземноморского происхождения (Алексеева Т. И., 1973).
Используя наши материалы, мы не можем с помощью «генетических часов» заглянуть дальше бронзового века. Но это вовсе не означает, что геногеографические изменения мы должны объяснять миграциями, смешением племен и культур только начиная с этого времени. Археологические материалы дают возможность искать причины этих изменений и в тех процессах, которые происходили намного раньше.
Так, согласно данным археологии, на этапе днепро-донецкой культуры памятники двух ее локальных вариантов (восточнополесского и верхнеднепровского) окончательно объединились. Включение в неманскую культуру элементов южного орнамента, не без внешнего влияния племен шнуровой культуры, придало своеобразие западнополесскому варианту орнамента (в своей основе, как известно, балтского).
«Неолитические традиции, отчетливо заметные даже в культурах периода средней бронзы, говорят о том, что племенные группы неолита не исчезли бесследно. Возникновение крупного этнического сообщества, племена которого изготавливали различные варианты гребневой керамики, — важный этап в создании той основы, на которой формировались позже славянские и балтские народы».[104]
Для исследования проблем формирования предков славян и балтов территории Полесья и Волыни действительно играют первостепенную роль. Так, в неолитических культурах Полесья археологи выявили признаковые влияния, которые распространялись последовательно с юго-запада, запада, юго-востока и снова с запада.
Анализируя отклонения общерусского генофонда по белковым маркерам, Ю. Г. Рычков с коллегами снова обращают внимание на разделенность ареала русских на западную и восточную части, неожиданно и, на наш взгляд, некорректно называя ее русско-беларуским. На самом же деле здесь очевидно наличие двух отдельных генофондов.
С другой стороны, имеются ли основания, как это делают московские авторы, соотносить восточнославянский ареал с территорией расселения венедов и антов? Трудно сказать. Возможно, и есть. Но требуются дополнительные доказательства.
В монографии «Этногеномика и геногеография народов Восточнгой Европы» (2002 год) отмечено, что достаточно полно изученный генофонд Беларуси использован в качестве модельного объекта наряду с Черноморско-Балтийским и Северо-Евразийским регионами (Лимборская С. А. и др., с. 25). Цитируем:
«Каждый последующий генофонд как минимум на ранг крупнее предыдущего и позволяет проследить закономерности более высокого порядка. С другой стороны, выявленные закономерности полностью распространяются и на генофонды более низких уровней.
Такой принцип позволяет выявить общее и особенное в пространственной структуре каждого из генофондов, а с методической точки зрения дает возможность провести анализ с внутренним контролем».
Унифицированные методики сбора и обработки экспедиционных материалов помогли выявить главные компоненты генотипной изменчивости путем усовершенствования известной методологии их картографирования. Так была создана серия унифицированных карт генетических ландшафтов, конденсирующих в себе основные параметры изменчивости частот генов и основную часть общей дисперсии. Этим способом уже проверена достоверность выявленных закономерностей изменчивости генофонда сразу по четырем независимым системам данных — из антропологии, дерматоглифики, классической и молекулярной антропогенетики (Балановский О. П. и др., 2000, 2001).
Все названные обстоятельства, по нашему мнению, позволяют — с учетом знаний об истории изученных этносов — собственным взглядом увидеть, как наши беларуские популяции распределены в геногеографическом пространстве главных компонент. Так, центры тяжести «этнических облаков» беларусов и украинцев (по терминологии Е. П. Балановской) в пространстве двух главных компонент размещаются рядом, но сами «облака» перекрываются только наполовину, едва касаясь «облака» русских (см. рисунок на с. 152).
При этом, если украинский этнос вообще не граничит с финно-угорской компонентой, а беларуский — лишь соприкасается с ней, то «русские популяции во всех диаграммах оказываются в одном кластере с финно-угорскими, а не славянскими этносами» (Лимборская С. А. и др., 2002).
Следовательно, это еще один аргумент в пользу исторически и экологически зависимых особенностей каждого из восточнославянских этносов. В последнее время археологи все чаще сравнивают результаты своих исследований с нашими и находят соответствующие параллелли (Штыхов Г. В., 2002). Следует считать не только желательным, но и необходимым сравнение археологических материалов с материалами геногеографии. Такое сравнение выявляет специфику генофонда, которая посредством механизма антропогенетической преемственности дошла от древности до современности.
Кстати можно упомянуть недавно изданную на родине книгу Витовта Тумаша «Избранные труды», в которой напечатана его статья середины XX века о балтском элементе в этногенезе беларусов. Сылаясь на своих предшественников-антропологов, считавших беларусов «наичистейшим славянским народом, наилучшим образом сохранившим свои славянские особенности», автор объясняет: «такой взгляд сложился прежде всего потому, что в противоположность русским и украинцам наши пращуры слились не с чужими, антропологически далекими от них финскими или монгольскими элементами, а с расово близкими индоевропейскими балтами».[105]
Обратимся к результатам картографирования не главных компонент, а генетических расстояний.[106] Авторы указанной публикации, учитывающие и наши данные по классическим генным маркерам, строят карты с принципиально новым генетическим рельефом, где отмечают расстояние от любой среднерегиональной (реперной) частоты. Однако на карте генетических расстояний от средних русских частот генов (см. карту 9), по их собственным словам, «основная площадь Восточной Европы окрашена в светлые тона, указывающие на общность с русским генофондом». Тем самым фактически игнорируется присутствие своеобразного беларуского генофонда.
Согласиться с таким тезисом нельзя. Генетический и морфологический материал свидетельствуют об отличии беларуского этноса в географическом пространстве и историческом времени. Напомним, что еще в середине 50-х годов XX века В. В. Бунак, изучая в рамках расоведения физический тип беларусов, предлагал этногенетическую гипотезу о наличии в их фенотипе очень древней (с эпохи мезолита) северо- и южноевропеоидной примеси (Бунак В. В., 1956). Эта идея нашла подтверждение в позднейших исследованиях (Битов М. В. идр., 1959; Дьяченко В. Д., 1965; Денисова Р. Я., 1975).
На карте генетических расстояний населения Восточной Европы от средних беларуских частот генов (см. карту 7), построенной на основе значительного количества маркеров (57 аллелей 21 локуса), прекрасно видна своеобразная особенность генофонда беларусов. К ним присоединяются коренные жители Псковской, Новгородской, Смоленской и Брянской областей, Виленского края, Украинского Полесья.
По нашему мнению, тем самым зафиксированы исторические явления не XVII–XVIII веков, а на три тысячи лет раньше. С учетом всего изученного материала ареал беларуского генофонда в общих своих очертаниях соответствует границам Великого Княжества Литовского середины XV века. Многовековое существование этой беларуской державы, единство происхождения, своеобразие языка, духовной и материальной культуры беларусов способствовали консолидации древнего этноса.
До недавнего времени, изучая этническую геногеографию, мы пользовались преимущественно многочисленными выборками индивидуальных геномов. Диктовалось это сравнительно малым числом исследованных локусов. Нынешний молекулярно-биологический подход к изучению генетико-популяционной дифференциации позволяет значительно расширить количество геномных групп. Он существенно увеличивает достоверность полученных результатов по причине более эффективного нивелирования влияния возможных факторов микроэволюции. Последние имеют различную значимость как для отдельных генов, так и для отдельных популяций. Селекция человека как социального организма в историческое время генетически могла оставаться (и, скорее всего, оставалась) генетически нейтральной.
Все эти обстоятельства фактически свидетельствуют об одинаковой роли обобщенных генов при дифференциации генофондов по совокупности классических факторов.
«Исследование генофонда, то есть совокупности всех генов в популяции, является собственно популяционной задачей, при разрешении которой проблема функции гена второстепенна. Поэтому на завершающем этапе исследования не только возможно, но и необходимо получить обобщенные популяционно-генетические характеристики генов в системе генофонда».[107]
Именно с такими характеристиками мы и будем иметь дело в разделе этногеномики. Имеются в виду уровни генетической межпопуляционной дифференциации (Dst) и гетерозиготности популяций (Hs). Гетерозиготное различие между регионами как раз и отражает историко-культурные условия прошлого и демографические особенности населения соответствующих территорий.
В своих предыдущих публикациях мы широко пользовались также статистической категорией обобщенного гена — так называемым генетическим расстоянием между генофондами — d (квадратичное), которое, между прочим, весьма близко к среднему Fst (Edwards A. W., Cavalli-Sforza L. L., 1972). Связь действительно вполне очевидная. Она точно фиксирует усиление генетического разнообразия между популяциями соответствующим увеличением генетического расстояния между ними. Эти параметры достаточно объективны и линейно пропорциональны времени их дивергенции от популяций предков.
Однако точность этого соответствия будет наиболее высокой при том условии, что эффективно-репродукционные размеры популяций (N) остаются если не стабильными, то хотя бы без значительного (свыше четверти) притока иммигрантов (М). (Шереметьева В. А., 1975).
Уже предварительный анализ полиморфизма аллелей и гаплотипов позволил получить статистические результаты, отследить геногеографию обобщенных характеристик. Все это, вместе взятое, способствует дальнейшему поиску путей сохранения генодемографического разнообразия и возможной адаптивности.
В рамках отдельного беларуско-российского проекта ФФД № Г99Р-02 выполнен предварительный анализ по локусам DM, SCA1, IGHI, D1S80. Всего обследовано 8 выборок. Во всех популяциях суммарно выявлены практически все генотипы, характерные для европеоидной расы генотипа локуса 1GHI. Однако наиболее редкие из них встречаются в Иванове (10/11, 10/14, 11/12), Пинске (10/17, 7/10, 16/17), в Молодечно помимо двух последних еще и 8/17, в Мяделе 12/15, Климовичах 11/12. Из всех аллелей 14-й имеется только в Иванове, 7-й в Молодечно и Пинске, 15-й в Полоцке и Городке. 13-й аллель отсутствует во всей Центральной и Восточной Европе. Кроме того, у этнических беларусов отсутствует 11-й аллель. Пять аллелей (8-й, 9-й, 10-й, 12-й, 16-й) выявлены во всех изученных выборках.
На примере предыдущих материалов по изосерологической и морфофункциональной изменчивости нами установлен факт достаточно устойчивой генетической памяти в локальных сельских популяциях. По количеству 10-го и 12-го иммунноглобулиновых аллелей существует так называемое бимодальное распределение с модальной их частотой 0,71 + 0,03, в своеобразном виде — в границах экологических макровыборок: от 0,678 ± 0,03 на юге до 0,748 ± 0,01 на севере. Так, наибольшее число аллелей отсутствует в Придвинье — 7-й, 11-й, 14-й и 17-й; в Центральной Беларуси — 11-й, 14-й и 15-й, на Полесье — только два (11-й и 15-й).
Максимальная палитра изменчивости выявлена опять в Полесской геоморфологической провинции. Это явление — реликтовые особенности данной провинции — соотносится с нашими предыдущими открытиями редких гаплотипов в резус-системе. Матрица и дендрограмма локальных популяций сохраняют ту же меридиональную тенденцию. Видимо, в этом случае можно считать, что наряду с устойчивой генетической памятью существует и экологическая зависимость прапопуляций в процесе эволюции. Не исключено также миграционное влияние.
Таким образом, положено начало формированию соответствующей базы данных других аллелей, в частности, ответственных за иммуноглобулиновые факторы. Пока по этому локусу обследованы популяции трех сельских районов Минской области и трех средних городов (Молодечно, Полоцка, Пинска) в трех экологических провинциях Беларуси: Центральной, Придвинской и Полесской. Каждая из изученных популяций имеет свой характер распределения частот встречаемости аллелей IGHJ (HVR-Ig) (см. таблицу 1).
В настоящее время по данным литературы известно до восьми аллелей в разных этническо-расовых популяциях мира. Среди беларуских популяций идентифицированы все 8, но каждый из них имеет свои особенности. Так, в молодечненской и пинской популяциях не выявлен 15-й аллель, в полоцкой — 7-й и 17-й. Даже на этапе предварительного статистического анализа выявляется своя география распределения аллелей, по которой северные беларусы отличаются от южных и центральных. Наиболее часто встречаются аллели 10 и 12, что полностью совпадает с материалами литературных источников о русском и западноевропейском этносах. Это, пожалуй, то общее, что роднит европеоидов.
Особенности всегда выделяются по редким аллелям и генотипам. Например, генотипы 9–10, 9–12, 9–16 и 16–16 (4 из 19) не обнаружены в молодечненской популяции, а 8–9, 8–17 и 12–17 (3 из 19) отсутствуют в пинской популяции. Последняя в сравнении с остальными дополнительно выделяется почти вдвое более высокой концентрацией аллеля 16 (0,174). По наиболее редким гомозиготам 8–8 и 16–16 пинчуки тоже демонстрируют свое отличие. Если вспомнить выявленные нами раньше реликтовые гаплотипы резус-отрицательности — эпохи палеоевропеоидной расы в Беларуском Полесье — то подтверждается тезис об автохтонности полешуков с времен позднего неолита. Тем более, что степень гетерозиготности среди них значительно меньше даже по сравнению с населением центральной провинции (0,69 и 0,76).
Как видим, анализ даже одного высокополиморфного микросателлитного локуса предоставляет интересные данные о взаимозависимости между разными территориальными группами беларусов и позволяет проследить возможные миграционные потоки. Для получения более полной информации необходимо увеличение количества анализируемых локусов до 3–4. При высокой информативности они заменяют большинство классических маркерных систем (таких, как эритроцитные группы крови и белки кровяной плазмы). Только в таком случае ускоряется выполнение работ по анализу геногеографии в соответствии с экологическим районированием и современной экологически опасной ситуацией. С другой стороны, генотипоскопия на уровне индивида позволяет включить последнего в группу риска того или иного заболевания.
Одновременный анализ популяционных данных по обобщенным показателям поможет определить степени родства моноэтнических группировок (в границах Республики Беларусь), а также с популяциями смежных территорий. В этом смысле, как нам кажется, стоит еще раз обратить внимание на выполненное нами совместно с московскими коллегами сравнение по аллелям и генотипам локусов СА1 и CCR5 беларусов с рязанскими русскими и башкирами (Сломинский П. А. и др., 1997; Микулич А. И. и др., 1999). Из 14 аллелей локуса СА1 одинаково по 3 отсутствуют в популяциях и Беларуси, и Башкирии, причем два из них (30-й и 31-й аллели) не выявлены у обоих этносов. Кроме того, у беларусов отсутствует 32-й аллель, а у башкиров — 25-й. По частотам аллелей и генотипов гена CCR5 оказывается, что беларусы и башкиры наиболее отдалены друг от друга. Русские занимают в этом геногеографическом пространстве промежуточное положение (см. табл. 2).
Таким образом, изучение каждой новой молекулярно-генетической системы при геногеографическом подходе к анализу популяционных данных (микроэволюционных процессов и истории формирования регионального населения) расширяет возможности современной антропогенетики. Именно геногеографическая интерпретация позволила В. В. Бунаку построить интерполяционные карты АВ0-распределения Центрально-Восточной Европы (Бунак В. В., 1969). Ю. Г. Рычков создал антрополого-генетическую школу (В. А. Шереметьева, В. В. Жукова, Е. В. Балановская, А. И. Микулич и другие), усилиями которой было начато издание многотомного фундаментального труда «Генофонд и геногеография народонаселения».[108]
Приведенные в первых двух томах гипотезы и суждения нашли свое подтверждение еще по одной из исследованных нами микросателлитных систем ДНК — локусе D1S80. Мы снова обращаем внимание на геногеографические особенности распределения полученных характеристик. Например, по наличию самых редких генотипов и аллелей значительно выделяется западнополесская популяция, где их выявлено соответственно 16 и 4, тогда как в центральнобеларуской — 8 и 2, в придвинской — 4 и 0. Как видим, и эта система не противоречит нашей концепции антропогенетической изменчивости беларуского населения в направлении с юга на север или наоборот.
Подсчеты для всей макропопуляции беларуского этноса показали наличие бимодальности распределения аллелей преимущественно за счет 24-го и 18-го (0,39 ± 0,03 и 0,26 + 0,03), что дает 2/3 всего массива данных. Из 21 выявленного аллеля еще только 4 имеют 5–7-процентную величину (31-й, 22-й, 28-й и 25-й). Встречаемость каждого из остальных 15 менее одного процента (табл. 3).
Однако на карте распространения 5-го аллеля локуса DM (карта 10) в восточнославянских популяциях выделяются 4 геногеографических региона с вектором северо-запад — юго-восток (Лимборская С. А. и др., 2002). Согласно данным указанной публикации, наблюдаемая и ожидаемая величины гетерозиготности беларуских популяций весьма близки друг другу, без отклонения от равновесия Харди-Вайнберга. И последнее замечание по данному локусу. Самые редкие аллели (17-й и 33-й) выявлены только у сельских (до 4-го колена и далее) беларусов и коренных немцев — у 0,7 и 0,5 процента соответственно. Все это косвенно свидетельствует о возможном воздействии стабилизационного отбора.
С целью решения задач этнической антропологии мы исследовали полиморфизм еще двух маркеров ДНК — SCA1 и CCR5. Из восточноевропейских этносов наряду с беларусами были обследованы башкиры и удмурты в первом случае, русские и башкиры — во втором. Изучались гетерозиготность и концентрации генотипов и аллелей. Наш этнос отличается от двух уральских максимальными частотами (10 % и более) гетерозиготных генотипов 22/27, 19/22, 19/28, а также 22/24, и гомозиготы 22/22 (в пределах 7–5 %). Гомозигота 19/19 у нас вообще не выявлена, тогда как среди представителей монголоидной расы она достигает 4 процентов. Для 13 аллелей локуса СА1 теоретически должен существовать 91 вариант генотипов. Но если среди волго-уральских популяций выявлена почти половина их, то в Беларуси — только четверть.
Популяции всех трех изучавшихся этносов по наиболее распространенным аллелям (19-й, 22-й, 27-й) статистически значительно различаются между собой. Показатель общей гетерозиготности наиболее возрастает от европеоидов (0,72) в сторону негроидов (0,86) (Лимборская С. А. и др., 2002).
Согласно результатам исследования по анализу генофонда маркера CCR5 среди беларуских, русских и башкирских популяций, его информационная значимость тоже достаточно высокая. Во всех изученных выборках распределение генотипов полностью соответствует закону Харди-Вайнберга (р<0,05). Концентрации всех генотипов и аллелей у беларусов и башкиров полярные, а у русских — промежуточные между ними. Здесь межэтнический вектор изменчивости имеет, согласно С. Лимборской, широтное направление. Аллельные варианты этого маркера по своим концентрациям существенно различаются в популяциях разных рас. Происходит это преимущественно за счет новых мутаций среди северных европейцев с последующим распространением на юг. Однако не исключена также связь с иммунитетом или с адаптационными возможностями как отдельных организмов, так и популяций в целом (Лимборская С. А. и др., 2002).
Более основательно исследована популяционно-генетическая особенность микросателлитного локуса DM гена миотанинпротеинкиназы (хромосома 19), являющегося причиной такого неврологического заболевания, как миотоническая дистрофия. На первый взгляд, нет существенных различий в распределении аллельных вариантов у разных территориальных групп беларусов по анализировавшимся выборкам (Попова С. Н., Микулич А. И. и др., 1999). Но только на первый взгляд. Локус DM в обычных условиях ведет себя нейтрально и поэтому становится пригодным для изучения популяций. Количество аллельных вариантов в разных популяциях беларусов неодинаково: от 9 до 12 из возможных 17.Что существенно — у беларусов выделены 4 аллельных повтора, пока еще не открытых в Европе: 19-й, 25-й, 27-й, 29-й. Однако такое явление не привело к отклонению равновесия Харди-Вайнберга (р< 0,89–0,99) и нет существенного различия (не более 2 %) между теоретической и наблюдаемой гетерозиготностью.
Выявленное бимодальное распределение повторов с пиками 5-го и 11–13-го аллелей фактически одинаковое как в беларуской популяции, так и в общеевропейской. Однако наличие у беларусов четырех перечисленных редких аллелей дополнительно свидетельствует об их древней автохтонности. К такому выводу мы пришли на основе подсчетов генетических расстояний между выборками с помощью пакета программ PopGene на базе алгоритма, предложенного М. Неем в 1978 году.
На соответствующей дендрограмме гродненская и хойникская популяции занимают полярные позиции, а Несвижская и бобруйская формируют промежуточный кластер. Почти меридиональный вектор изменчивости снова сохраняет свое географическое направление. Картографическая модель распределения в географическом пространстве 5-го аллеля как супермажорного (41 + 3) полностью подтверждает наш предыдущий аналитический прогноз 2002 года. Популяционные характеристики соседних этносов плавно перетекают от минимума у финскоязычных этносов к максимуму у московских русских и молдаван.
На геногеографической карте аллеля 11 локуса DM его минор[109] находится в центральной части Беларуского Полесья, а смежные концентрации объединяют южных беларусов с жителями Украинского Полесья и восточных беларусов с населением смежных регионов Российской Федерации (карта 11). Аллель 13 обладает противоположной частотной изменчивостью.
Согласно данным палеоантропологии, предки с этих территорий имели наибольшее число европеоидных признаков (Алексеев В. П., 1969). Археологи, в свою очередь, свидетельствуют о распространении здесь древностей зарубинецкой культуры (Третьяков П. Н., 1966; Седов В. В., 1982). Остается, правда, открытым вопрос: чьими предками могли быть носители зарубинецкой культуры — славян или балтов? Наш антропологический и популяционно-генетический материал свидетельствует в пользу тех и других.
Распределение аллеля 14 и гетерозиготности по всему локусу DM на беларуской территории полностью соответствует ранее выделенному нами по антропогенетическим особенностям географическому направлению с юго-запада на северо-восток (карта 12). Наш суммарный анализ частот редких аллелей (от 20 и выше) показал, что их концентрация максимальна именно в беларуской популяции. Таким образом, этот пик, который до недавнего времени локализовали в Центральной Европе, переместился на территорию Беларуси. Этот факт еще раз демонстрирует необходимость и важность изучения антропологических и генетических признаков не только по их средним показателям, но и обязательно (как предлагает Ю. Г. Рычков) с учетом даже чрезвычайно редких признаков. То обстоятельство, что на частотный спектр аллелей локуса DM действительно влияют не только монголоидно-европеоидные соподчинения, но и естественный отбор (с последующим закреплением отдельных аллелей на конкретных территориях), достаточно аргументировано (Лимборская С. А. и др., 2002).
Наш предыдущий анализ полиморфизма триплетного повтора гена миотанинпротеинкиназы DM выявил 17 аллельных его вариантов с числом единиц от 5 до 29. Аллели с 6-м и 7-м повторами вообще не выявлены. Уровень гетерозиготности колеблется в разных популяциях от 71 до 81 процента, что статистически достоверно не отличает его от ожидаемого — 73–79 процентов (индекс фиксации — 0,002) и косвенно указывает на фактическую селекционную нейтральность нормального полиморфизма STG-повторов гена DM среди беларуских популяций.
Как видим, концентрации каждого из аллельных вариантов ДМ имеют свою особенность распространения среди коренных беларусов. Поэтому снова возникает потребность обращения к обобщенному массиву информации с помощью метода главных компонент частотных показателей посредством многомерного статистического анализа. Он помогает выявить общие закономерности изменчивости. Например, территория современной Беларуси находится в промежуточной зоне, где первая главная компонента определяет регион равновесия двух противоположных тенденций (Лимборская С. А. и др., 2002). В частности, северо-восточная и юго-западная провинции Беларуси имеют очевидную связь с соответствующими прилегающими территориями соседних стран.
Беларуские популяции изучены еще по одному микросателлитному локусу Cact685. Генетический анализ пока завершен в 4 выборках общей численностью 241 персона. Всего выявлены 12 аллельных вариантов СА-повтора. 16-й и 17-й повторы не выявлены вообще, кстати, как и у других представителей всей индоевропейской лингвистической семьи. По частоте заметно выделяются на гистограмме 19-й, 22-й и 27-й аллели — в пределах трети от всех наличных. Самые минорные аллельные повторы (20-й и 30-й) выявлены, соответственно, в гродненской сельской группе на северо-западе Беларуси и хойникской — на юго-востоке. Равновесие Харди-Вайнберга нарушено только в последней популяции. Этот факт косвенно может свидетельствовать о наличии здесь стрессовой экологической ситуации.
В качестве критерия внутрипопуляционного разнообразия избраны показатели ожидаемой (0,83–0,87) и наблюдаемой (0,82–0,88) гетерозиготности, что позволяет считать этот маркер высокоинформативным в популяционных и этногенетических исследованиях. Беларуский этнос соответствует своей европейской характеристике по мажорным концентрациям 22-го и 27-го аллелей в сравнении с народами уральской и алтайской лингвистических семей (Лимборская С. А. и др., 2002). На территории Беларуси их присутствие одинаково возрастает в направлении с юга на север (таблица 4).
Однако 19-й аллель имеет противоположный вектор изменчивости. У минорных аллелей такая географическая зависимость не наблюдается (r = -0,59). По гетерозиготности локуса Cact685 регион ее минимальных показателей выявлен в Северной Беларуси.
Кроме проанализированных выше микросателлитных маркеров, у части беларуских популяций изучались и отдельные мини-сателлиты, в частности, высокоизменчивый локус АроВ 2-й хромосомы. Последний характеризуется значительным полиморфизмом и обладает своими собственными популяционными отличиями. Всего среди этносов Европы выявлены 26 его аллельных вариантов, в том числе у беларусов 19 (в соответствии с номенклатурой Ludwig). Таким образом, здесь отсутствуют 7 аллелей — 25-й, 33-й, 37-й, 39-й, 41-й, 47-й, 55-й. Самые распространенные — аллели с повторами 34 и 36. Уровень гетерозиготности снова высокий, он составляет от 73 до 84 процентов. Распределение частот генотипов во всех популяциях отвечает равновесию Харди-Вайнберга.
У русских тоже нет 7 аллелей, но только три из них те же, что отсутствуют и у беларусов: 41-й, 47-й, 55-й. Эти редкие аллели отсутствуют у всех трех восточнославянских этносов. Среди украинцев нет почти половины евразийских аллельных вариантов — 12 (25,27, 28, 31,33, 37, 39,41,45,47, 53, 55). Таким образом, если у беларусов вместе с русскими одинаково отсутствуют только три аллеля, то у беларусов вместе с украинцами — уже семь, или в 2,3 раза больше. Этот факт свидетельствует о большей общности исторической судьбы нашего народа с южным соседом, чем с восточным.
Итак, в Беларуси явная геногеография конкретного признака обнаружена в самом мажорном 36-м повторе аллелей: от 0,29 в Нарочанском крае, через 0,34 в Бобруйском регионе до 0,41 — в Гродненском. Почти такая же геногеография сохраняется в случае частот аллелей 30 и 48 (таблица 5).
Другой модальный аллель (34-й) имеет одинаковую концентрацию во всех локальных популяциях — 0,26–0,27 (Лимборская С. А. и др., 2202). Мини-сателлит АроВ обладает выраженными расово-диагностическими свойствами. Согласно распределению его аллелей каждая из трех великих рас имеет свою особенность. Так, у европеоидов концентрация аллельных частот бимодальная, у монголоидов — унимодальная. На волжско-уральском пограничье встречаются популяции обеих этих рас. Гетерозиготность среди беларуских популяций не выходит за пределы 0,71–0,86, что полностью соответствует их европеоидности. Она не отличается от теоретически рассчитанной на статистически достоверном уровне. Все это, вместе взятое, способствовало широкому использованию данного признака в генетико-антропологических и этногенетических исследованиях (таблица 6).
Очередной маркер, полиморфизмом которого ныне широко пользуются геногеографы — мини- и микросателлитный мультилокусный ДНК-фингерпринтинг М13, называемый геномной дактилоскопией (по аналогии с классическим методом отпечатков пальцев). Большая часть вариантов минисателлита М13 отвечает критериям нормального полиморфизма. Поэтому данный метод востребован в современных популяционно-генетических исследованиях при анализе обобщенных биологических расстояний между популяциями разного иерархического уровня.
Нами по этому признаку пока изучены только популяции северо-запада и юго-востока Беларуси. С помощью компонентного и кластерного анализов в факторном пространстве действительно выявляется общее этническое «облако» (Шаброва Е. В., Микулич А. И., 2001). Анализ частотных характеристик в сравнении с финно-угорскими группами выявил значительную генетическую удаленность между ними. А по результатам многомерного шкалирования беларусы наиболее значительно отличаются от популяций коми.
Полиморфизм митохондриальной ДНК (мтДНК) в настоящее время тоже широко востребован антропогенетиками. В первую очередь потому, что она передается в наследство только по линии матери, а ее эволюция происходит за счет накопления мутаций в поколениях. Именно разнообразие митохондриального генофонда позволяет классифицировать молекулярные изменения в границах популяций и этносов. Так, если межпопуляционное различие по классическим маркерам составляет только 15 процентов от всей генетической изменчивости, то по мтДНК и генам Y-хромосомы — 30. Это весьма существенное различие, которое позволяет уточнить наши знания о геноме человека, приблизить открытие закономерностей в связях между популяциями и окружающим миром.
Наши совместные исследования с московскими и башкирскими коллегами показали, что индекс гаплотипового разнообразия мтДНК изменяется от 0,94 у беларусов до 0,96 у русских, 0,98 у башкиров и чувашей, 0,99 у татар и мордвы. Если учесть, что европейская раса характеризуется пониженной гетерогенностью, то наличие монгольского (или азиатского) компонента обозначается именно своей чрезвычайно высокой гетерогенностью по гаплотипам митохондриальной ДНК (таблица 7).
Среди исследованных восточнославянских популяций именно беларусы выделяются наличием гаплотипов 2, 12, 17, 22, 28. И только у нас отсутствуют 15 гаплотипов из 32 известных. По вариантам мтДНК (гаплогруппы Н, I, Т, U5, W, HV) беларусы приближаются к среднеевропейским популяциям (Лимборская С. А. и др., 2002).
В настоящее время начато изучение полиморфных маркеров Y-хромосомы. Последняя находится в геноме мужчины и передается в наследство только по мужской линии. Y-хромосома обладает еще одной особенностью, значимой для антропологии, — чрезвычайно высокой географической и популяционной дифференциацией. Для анализа аллельного полиморфизма были выделены 5 микросателлитных локусов (DYS19, 390, 391, 392, 393) (таблица 8).
Индекс разнообразия подсчитали по формуле D = I - r2, где r — частота i-аллеля, или гаплотипа (Nei М., 1978). Достоверность различий в распределении частот аллельных вариантов и гаплотипов между обследованными популяциями определялась по Р. Фишеру (1958).
Среднее значение индекса разнообразия у беларусов Западного Полесья (0,52) статистически отличается от такового у русских и украинцев, где он составляет 0,47 и 0,45 соответственно. Наиболее значительная дифференциация восточнославянских этносов обусловлена локусом DYS390, но у беларусов еще в большей степени выделяется индекс аллельного разнообразия для локуса DYS19 (0,72).
В популяционных исследованиях локусы Y-хромосомы играют особенно важную роль. Анализ диаллельных маркеров показал, что все мужское население Европы сводится к 10 историческим родоводам (Semino О. Et al., 2000). Некоторые из них имеют достаточно древнее происхождение — от европейцев палеолита. Результаты нашего коллективного исследования восточных славян по распределению у них пяти аллельных вариантов показаны в таблице 8 (Кравченко С. А. и др., 2001). Индекс общего разнообразия среди трех этносов по всем изученным гаплотипам достаточно высок — 0,94. Только единичных гаплотипов зафиксировано 23 %, а гаплотипы 1-й и 2-й среди беларусов фактически доминируют — вместе около 24 %; 3-й, 5-й и 6-й образуют еще одну частотную группу — почти 19 %.
Несмотря на случайность популяционных выборок из восточнославянских этносов (Беларуское Полесье, Киев, Новгородчина), результаты генетического анализа позволили сравнить их между собой. Так, по двум позициям мажорных гаплотипов (1+2, 3+5+6) выделяются беларусы и украинцы. Однако среди последних значительно преобладает гаплотип 4 (12,5 %) — возможно, что он является для них этнически определяющим. У беларусов и украинцев одинаково отсутствуют 15-й и 16-й гаплотипы, а у русских и беларусов— 11-й, 12-й, 13-й.
По всем пяти локусам наибольшее число выявленных аллелей у беларусов — 23. Таким образом, из 27 аллелей среди беларусов не выявлены только 4 (по одному в каждом из пяти локусов, кроме DYS390); украинцы лишены 6 аллелей из 27, а русские — 7. Как видим, беларусы снова, аналогично случаю с системой резус (CDE), отличаются наличием редких аллелей. Это может свидетельствовать об их генетическом разнообразии и адаптационной пластичности к окружающей среде.
Существует масса доказательств наследственной обусловленности многих других особенностей биологии людских популяций. Например, наследственность иммунитета подтверждается передачей через поколения групп крови. Адаптационно значимым остается также биохимический полиморфизм, поскольку распределение частот генов и фенотипов зависит от комплекса экологических факторов (Спицин В. А., 1985). Проанализировав географию морфофизиологических комплексов в границах континентов, Т. И. Алексеева (1998) определяет эти комплексы как адаптивные типы и соглашается с вероятностью их наследственной природы.
Итак, научные данные свидетельствуют, что адаптивность формируется в результате длительной истории приспособления популяций человека — через множество поколений — к различным экологическим условиям существования. Использование экологического подхода к решению проблем медицинской генетики позволяет исследователям выделить новый научный раздел в антропологии — экогенетику.
В результате нашего наблюдения за генетическим статусом и состоянием здоровья городских и сельских популяций выявлен ряд кардио-респираторных патологий и значительное нейропсихогенное напряжение. Последнее истощает резервы функциональных возможностей человека, способствует их разбалансировке. При этом стрессовое состояние по своей биохимической основе не зависит от его первопричины — физиологической либо психологической (Новицкий А. А., Микулич А. И., 1994). Одно бесспорно, стрессовое воздействие комплекса субэкстремальных факторов ослабляет организм и формирует преморбидное[110] напряжение в ряде популяций, где процесс адаптации зависит от интенсивности и продолжительности отрицательного экологического воздействия.
Работа с новыми генокопиями предоставляет уникальную возможность использовать дополнительный антропогенетический полиморфизм в изучении адаптационной нормы современного населения применительно к экстремальным условиям существования. Феномен присутствия или отсутствия редко встречаемых аллелей почти всегда является внутренней характеристикой конкретной популяции. Отсюда возникает возможность отслеживания генетического гомеостаза, когда взаимоотношения между генами способствуют жизнеспособности организма в конкретных условиях внешней среды.
Из всего этого можно сделать следующие выводы.
1) Использование ДНК-маркеров в антропогенетических и геногеографических исследованиях значительно расширяет наши возможности в изучении этногенетических проблем происхождения конкретных популяций.
2) С увеличением количества этих маркеров, одинаково распределенных по геному человека, улучшается пренатальная диагностика наследственных патологий.
3) Медицинская генетика и антропогенетика приблизятся к выявлению причин злокачественных опухолей и их возможного предупреждения.
4) Генотипоскопия даже по 3–4 локусам, размещенным в разных хромосомах, позволит надежно идентифицировать геномы родителей и детей в случаях споров об отцовстве (материнстве).
5) Максимальное использование генома отдельного человека через призму популяционно-генетических характеристик позволит изучить влияние современной экосоциальной ситуации на возникновение новых патологий.
6) Высокая степень полиморфизма ДНК и обследование локальных популяций в географических пространствах радиусом 50–60 км, независимо от этнических и государственных границ, позволяют создавать географические карты антропогенетической и популяционно-демографической родственности.
Таким образом, мы еще раз убедились, что наряду с генетической причиной географической дифференциации популяций существует и экологическая.
Прошло 40 лет с того времени (1965 год), когда при Академии наук БССР была заново создана антропологическая школа. Ее первыми наставниками стали московские ученые Валерий Павлович Алексеев и Юрий Григорьевич Рычков, а постоянными консультантами — Георгий Францевич Дебец, Виктор Валерьянович Бунак, Александр Александрович Зубов, Татьяна Ивановна Алексеева и другие.
Произошло это почти через 40 лет после того, как в 20-е годы XX столетия сотрудники Антропологической комиссии Института беларуской культуры, под руководством Александра Ленца,[111] проводили серологические исследования населения Беларуси. В 1929 году на базе Инбелкульта была создана Академия наук БССР. Но тогда судьба беларуской генетики и антропологии сложилась драматически в связи с политическими обстоятельствами 30–40-х годов.
В 50–60-е годы прошлого столетия было организовано много антропологических экспедиций. Было обследовано десятки тысяч коренных жителей Беларуси на территории республики и в пограничных с ней регионах Украины, России, Латвии и Летувы.
По материалам этих исследований отечественные антропологи издали ряд монографий: «Очерки по антропологии Белоруссии» (1976), «Антропология Белорусского Полесья: Демография, этническая история, генетика» (1978), «Биологическое и социальное в формировании антропологических особенностей» (1981), «Наследственные и социально-гигиенические факторы долголетия» (1986), «Геногеография сельского населения Белоруссии» (1989), «Дерматоглифика белорусов» (1989), «Физический тип беларусов» (1994)и другие.
В данной книге мы осуществили антропологический анализ геногеографической изменчивости современных беларусов, наследников коренного населения в процессе формирования его генофонда. Для того чтобы ответить на историко-географические, генетические и экологические вопросы эволюции беларуского этноса и взаимосвязей между этносами, был использован обобщающий подход. Он основан на изучении популяционно-генетических процессов, наследственного полиморфизма, генетико-демографической ситуации в разных социальных и возрастных группах.
Картографирование всех изученных особенностей по отдельности, а затем обобщенных характеристик в совокупности, позволило выявить территорию распространения генофонда беларуского этноса и генофондов соседних народов.
Автор руководствовался концепцией роли сообществ предков в формировании структурных компонентов высокоорганизованных популяционных систем (Любищев А. А., 1968; Рычков Ю. Г., 1973). В соответствии с ней, средние параметры генофондов конкретных популяций в границах плюс-минус одного квадратичного отклонения отражают наибольшее сходство с сообществом предков. При этом, в соответствии с законами наследственности, локальные (элементарные) беларуские популяции сформировались с сохранением генетической изменчивости через поколения в границах генофонда предков.
Последние десятилетия отмечены значительными успехами в изучении антропологических особенностей и генетических маркеров (особенно ДНК-маркеров) среди различных групп беларуского населения. Их геногеографический анализ помог выявить взаимосвязи этносов в процессе культурно-социальных и демографических контактов.
В частности, на основе генетических концентраций и обобщенной кластерной иерархии изученных популяций нами было отмечено наибольшее подобие локальных и региональных популяций в границах экологических провинций — северной, центральной и южной. Можно полагать, что расселение происходило в соответствии с ландшафтными геофизическими условиями и рациональной хозяйственной деятельностью.
Подход к выбору групп исследования был достаточно простым. Все они представляют собой население в квадратах географических координат во всех этнографических районах и экологических провинциях. Историко-этнологические данные, археологические и антропологические материалы помогли выявить иерархичность и реальное разграничение изученных популяций. Ни одна из изучавшихся выборок в границах поселений не была меньше 0,5 процента, чаще всего — более 1 процента. Поскольку концентрация каждой из изученных особенностей не опускается ниже 3–5 процентов, однопроцентные выборки плюс/минус 0,5 считаются достаточными в таких исследованиях (Борель Э., 1969).
Особого внимания заслуживают критерии, на основе которых происходил выбор антропологических признаков и генетических систем для сравнительного анализа. Они должны:
а) не изменяться в онтогенезе;
б) не коррелировать между собой;
в) быть альтернативными.
Этим требованиям действительно отвечают гематологические системы АВ0, MNS, CDE, Р, Льюис, Нр, морфофизиологические особенности (вкусовая чувствительность к фенилтиокарбамиду, зрительное цветовосприятие, окраска радужной оболочки глаз, цвет волос) и все молекулярно-генетические маркеры ДНК. Однако специфику эволюционных процессов в обществе обусловливают как законы передачи генетического наследия, так и изменчивое социальное окружение, природные условия существования, хозяйственный уклад жизни, а также другие факторы.
Одновременно изучалась демографическая ситуация следующих параметров: семейная репродукция, средний возраст популяций, естественное и механическое движение населения, протяженность генераций и некоторые другие.
Генетическую структуру беларуских популяций мы изучали дважды — в 60-е и 80-е годы прошлого века. В первом случае были обследованы 100 популяций по 30 и более человек в каждой, во втором — 30 локальных выборок по 100 и более индивидов. Ныне автор продолжает изучать полиморфизм мини- и микросателлитных маркеров ДНК.
На верхнем уровне популяционной системы, то есть в границах всей беларуской макропопуляции, отмечена высокая генетическая стабильность. Две трети элементарных популяций создают — согласно особенностям модальных концентраций генов и признаков — основное плато. Оно выступает в качестве той антропологической праосновы, на которой в свою очередь могли формироваться локальные генетические особенности.
Географический подход к материалу позволил обозначить векторы изменчивости, почти по всем параметрам, в направлении с юго-запада на северо-восток. Такое явление не бывает случайным. Палеоантропологические материалы из раскопов беларуских сельских могильников также позволили обозначить генетическую преемственность и почти то же самое направление изменчивости антропологического типа населения на территории Беларуси на протяжении второй половины 1-го тысячелетия после Р. Х. (Микулич А. И., Саливон И. И., 1992).
Процесс брахицефализации[112] наблюдается ближе к современности на фоне менее заметной грацильности.[113] Например, еще в 1956 году В. В. Бунак на основе изучения физического типа беларусов предложил гипотезу о существовании в их фенотипе (начиная с времен мезолита) северно- и южноевропеоидной примеси в соответствующих регионах Беларуси. Позже (в 1980 г.) он же обосновал возможность отнесения комплекса признаков вдоль левых притоков Припяти к переходному типу между балтийской и днепро-карпатской зонами, а северный беларуский вариант — к исходному, протобалтскому типу.
Существуют и другие доказательства антропологической преемственности. Так, по данным распределения наследственно обусловленных признаков в строении черепа среди 16 территориальных и 7 племенных групп, в том числе кривичей, дреговичей и радимичей, обоснована гипотеза о существовании праславянского генетического сообщества в ареале предков, и о возможности ее сохранения в восточнославянских популяциях на уровне племенной иерархии (Мовсесян А. А., 1990).[114]
Каждый из трех современных восточнославянских этносов, по археологическим и антропологическим данным, имеет свои генетические особенности. Они сформировались в разном территориальном пространстве, на разных субстратных праосновах. В результате до настоящего времени у всех этносов сохраняется собственный генофонд, со своими особыми признаками.
«Этнические облака» беларусов и украинцев достаточно компактны и в графическом пространстве двух главных компонент существенно перекрываются. Русское же «облако» весьма размыто, и лишь незначительная его часть перекрывается с предыдущими двумя. Если украинский этнос вообще не граничит с финно-угорским, а беларуский лишь достигает его границ, то русский этнос фактически смешивается с ним (находится в одном кластере с ним). Это еще один из аргументов в пользу исторически и географически обусловленных особенностей в становлении и эволюции каждого из трех восточнославянских народов. В сходстве и различии генофондов видится их антропогенетическая преемственность, принесенная из древности в современность.
Изучение генетико-демографической и антрополого-географической изменчивости современных популяций Беларуси и их генофонда показало целостность беларуского этноса, его популяционный гомеостаз в пространстве и времени, а также наличие генетико-географической компоненты в этнической истории. Наш тезис о демографической преемственности в Беларуси начиная с доисторической эпохи основывается не только на наших данных, но и на материалах археологов. Сопоставление ареалов археологических культур с материалами геногеографии позволяет обнаружить интересные параллели.
Анализ карт и таблиц, составленных в процессе исследования, свидетельствует об автохтонности беларуского этноса, его глубокой древности. Современная картина беларуского генофонда сформировалась как путем долговременного приспособления к среде обитания, так и в процессе этнической консолидации. Согласно нашим подсчетам, сделанным на основе большого количества антрополого-генетических и генетико-демографических материалов, беларусы (популяции коренных жителей) ведут свою родословную на протяжении не менее чем 130–140 поколений, то есть, начиная с условной даты 1500 лет до Рождества Христова.[115]
Антрополого-генетическое единство происхождения, наличие в течение нескольких столетий своего государства, особенности языка и культуры, преобладание эмиграционных процессов над иммиграционными — все это способствовало образованию и консолидации устойчивого до настоящего времени этнического сообщества беларусов.
ОЛЕГ ДЕРНОВИЧ.
Современная историография связывает раннюю историю Беларуси в 1-м тысячелетии нашей эры — накануне возникновения государственности, — с взаимодействием балтов и славян.[116] Как и когда последние появились на балтских просторах будущей Беларуси, насколько мирными были их контакты, в чем причина победы в конечном итоге славянского языка?
Но эти вопросы не должны заслонять от нас геокультурный фон тогдашних событий, которые были не менее колоритными, а с точки зрения сегодняшнего времени — и экзотическими. Следует помнить, что наши земли были тогда частью варварской периферии Римской империи. Дело не только в находках римских монет и изделий — процессы наступления варваров на Рим и послеантичный мир, равно как переселение народов, так или иначе затронули территорию будущей Беларуси.
В начале нашей эры восточногерманское племя готов переселилось из Скандинавии (в том числе с острова Готланд) на южное побережье Балтийского моря. Продвигаясь вдоль Вислы и Буга, готы ассимилировали местное население — в результате, по терминологии археологов, образовалась Вельбарская культура. Памятники этой культуры, в первую очередь могильники, оставленные готами и родственными им гепидами, имеются на территории Брестского, Каменецкого и Столинского районов. Таким образом, готы действительно жили на Брестчине.
Для нас этот сюжет важен вот еще почему. В современном литовском языке для обозначения беларусов опять стали активно использовать архаическое слово
Но в 375 году готское псевдогосударственное образование Германариха буквально смели орды гуннов, которые двинулись дальше в Европу. Готы отступили, однако их следы — археологические памятники на Брестчине, а также название народа, остались на нашей земле. Следует добавить, что готы — это латинское название (Gothi), сами себя они называли Gutans, Gytos. Вот откуда «гуды» в литовском языке.
Эта версия вскрывает архаические пласты народного сознания. В свое время Зенон Позняк весьма негативно высказался против именования на языке летувисов беларусов
В беларуском языке осталось немало заимствований не просто из германских языков, а именно из готского. В раннюю группу готских заимствований входит ряд терминов, связанных с домашним хозяйством: hlevu — хлев, hlebu — хлеб, bljudo — блюдо, kotilu — медный котелок. Встречаются экономические термины: dulgu — долг, lihva — прибыль, лiхварства. Упомянем и военные термины: meci — меч, helm — шлем.
Готско-германские заимствования свидетельствуют, что северные пришельцы стали в определенном смысле культурными «донорами» славян и способствовали их цивилизационному развитию. Число славянских заимствований в германских языках незначительно по сравнению с числом германских слов в славянских языках. Готы политически и культурно превосходили славян и оказали положительное влияние на материальную и духовную культуру своих подданных.
Но и гунны — победители готов, тоже испытали определенное воздействие славян. Так, готский историк VI века Иордан приводит важную деталь в рассказе о погребении «бича Божьего» — великого вождя гуннов середины V века Аттилы:
«После того, как он был оплакан такими стонами, они справляют на его кургане «страву» (так это называют они сами), сопровождая ее огромным пиром».
Блюдо в оригинале так и записано — strava.
Еще одни кочевники с Востока имеют непосредственное отношение к беларуской истории. Авары появились в Восточной Европе в середине VI века. Среди историков и лингвистов продолжаются дискуссии о происхождении этого племени или, скорее, союза кочевых народов — были они тюрками либо ираноязычными. Впрочем, в их внешнем облике отчетливо просматриваются монголоидные черты.
Так или иначе, аварскому кагану Баяну в 562 году удалось создать в Паннонии, на территории будущей Венгрии, довольно мощный Аварский каганат, под знаком гегемонии которого протекала история Центральной и Восточной Европы во второй половине VI и в VII веке. Именно под властью аваров оказались славяне бассейна Дуная и прилегающих территорий. И оттуда, стремясь уклониться от порабощения своими новыми властителями (отличавшимися, кстати говоря, исключительной жестокостью даже по меркам той суровой эпохи), они начали расселяться. Славянские массы пришли в движение, одна волна их миграции направилась на Юг, на Балканы, во владения Византии, другая — на Север и на Северо-Восток, на территорию будущей Руси.
Период аварской гегемонии очень сильно отразился на славянах, привнеся в их социальный строй черты странствующего милитаризма. С аварских времен начинают встречаться совместные захоронения всадников и их коней. Стремена стали известны тоже с аварского периода.
Славяне, на самом деле — самая большая проблема. Происхождение всех народов остается сложной научной темой для историков, археологов, этнологов, лингвистов. Но в отношении славян, в отличие от других индоевропейцев — индоарийцев, германцев, балтов, — нет никакой определенности. В наше время не существует общепринятой версии формирования славянского этноса.
Славяне впервые были зафиксированы в письменных (византийских) источниках только в середине VI века — на 600 лет позже балтов, на 700 лет позже германцев. Эти самые ранние свидетельства уже имеют дело с народом, разделившимся на две части — склавинов и антов.
У лингвистов тоже нет единого мнения относительно появления языка, который можно считать славянским или праславянским. Различные научные версии предлагают в качестве диапазона времени выделения такого языка из праиндоевропейского или прабалтского весьма обширный период: со 2-го тысячелетия до н. э. до первых веков нашей эры.
Изучение этногенеза славян средствами археологии сталкивается со следующей проблемой: современной науке не удается проследить в период до нашей эры смену или преемственность археологических культур, носителей которых можно было бы уверенно отнести к славянам либо к их предкам.
Все же на базе сравнения архаических языковых пластов в последнее время все чаще делаются выводы, что праславянский язык выделился из периферийных прабалтских языков. Беларуский лингвист Виктор Мартынов уточняет — из западнобалтских диалектов.
Процесс расселения славян с небольшой территории на огромные пространства Европейского континента — одна из самых ярких страниц древней истории народов. Литовско-американская исследовательница Мария Гимбутас так оценила эти тектонические процессы:
«Появившись как незначительная индоевропейская группа, которая жила севернее Карпатских гор…, славянские земледельцы сумели выжить только благодаря проявленному ими упорству. В конце концов им удалось заселить обширные территории в Центральной и Восточной Европе, а также Балканский полуостров. Их вторжение не стало отдельным эпизодом типа нерегулярных набегов гуннов и аваров, а было планомерной последовательной колонизацией».
Первые бесспорные упоминания славян в письменных источниках мы находим только в VI веке у византийского историка Прокопия Кесарийского, который пишет о «склавенах» в своей работе «Война с готами» (536–537 гг.).
Современник Прокопия готский историк Иордан в книге «О происхождении и деяниях гетов» (551 г.) тоже пишет о «склавенах» и указывает, что они населяют просторы между Карпатами и Вислой, а на Востоке доводит их границы до Днепра. Но большинство территории Беларуси в эпоху Великого переселения народов оставалось вне региона этого славянского расселения — за исключением самой южной части современной Брестчины.
Одна из вероятных теорий происхождения названия славян связывает ее с корнем «слов», что имел значение «язык». Таким образом, этноним (самоназвание народа) мог возникнуть как противопоставление названию «немцы» (от слова «немой»), которое использовалось для обозначения северных соседей, германских племен, говоривших на непонятном для славян языке. Но эту версию принимают далеко не все лингвисты. Некоторые утверждают, что этнонимы на «-ене», «-яне» практически всегда связаны с какими-то топонимическими объектами, чаще всего с реками, а не с абстрактными понятиями. Здесь открывается широкий простор для поиска этих рек…
От племенного названия славян в греческом языке появилось название рабов — среднегреческое σκλαβοζ, отсюда позднелатинское
Относительно склавинов и антов Иордана существует хоть какое-то взаимопонимание между историками — первых рассматривают как западную часть славян, вторых — как восточную. Но Иордан писал еще и о венедах. И здесь уже нет согласия. По Иордану, венеды (многочисленное племя, которое «достойно презрения из-за их вооружения») фактически состояло из славян и антов. В конце же I века н. э. Тацит писал о венедах как о бродягах, похожих на грабителей. В отличие от сарматов-кочевников, венеды Тацита воевали пешком, прикрываясь щитами.
В советские времена стало каноническим отнесение венедов к славянам. Ряд славянских историков напрямую выводят генеалогию своих народов от венедов. Беларуский историк Сергей Рассадин настаивает, что «иордановых венедов» не следует отождествлять с более ранними, особенно с Тацитовыми. Римские же авторы не давали этнических характеристик венетам. Возможно, следует рассматривать древних венедов/венетов как смешанное этническое сообщество с явным присутствием кельтов либо как этап балто-славянского размежевания.
Говоря о балтах, тоже надо коснуться вопроса о терминах. Первое письменное упоминание этого сообщества принадлежит римскому историку Тациту. Но в своей работе «О происхождении германцев» (98 г.) он назвал народы, которые жили южнее Венедского (Балтийского) моря
Только через тысячу с лишним лет название «эсты» начало закрепляться за угро-финским народом на юго-восточном берегу Балтики. Столь знакомые нам сегодня названия
В настоящее время земли, занятые народами, говорящими на балтийских языках, составляют только 1/6 часть той территории, которую занимали балты до славянских и немецких вторжений. Прежнее балтское пространство тянулось от Пруссии на Западе до верховий Оки на Востоке, где по соседству с волжскими финно-уграми жило воинственное племя
Еще в конце XIX века датский лингвист Вильгельм Томсен, исследовавший балтско-финские взаимовлияния, показал, что в финских языках имеются заимствования из балтских и касаются они названий животных, растений, частей тела, цветов, категорий времени. Эти заимствования показывают, сколь большое число новинок привнесли балтские индоевропейцы в Северные земли.
В историческую эпоху (время, о котором имеются письменные источники) балты оказались в стороне от основных маршрутов миграций. Они сохранили свои архаические формы быта и вели обособленную жизнь в лесах. Когда же под давлением печенегов, булгар и особенно авар (обров) славяне начали проникать в земли западных балтов и финно-угров, они не встретили здесь надлежащего отпора.
Здесь начинаются проблемы для исследователей. Первые признаки славянской экспансии не подтверждены в достаточной мере археологическими данными. Слишком незначительным оказалось число находок захоронений и поселений. И сегодня специалисты спорят, какой степени славянского влияния соответствуют находки этих артефактов в балтских культурах Беларуси конца I тысячелетия — Банцеровщины (центральная и северная Беларусь) и Колочина (восток Беларуси).
Бесспорно славянскими считаются памятники пражской культуры, обнаруженные опять-таки на самом юге Беларуси — в бассейнах Припяти и Ясельды. Тогдашняя славянская цивилизация выглядит достаточно скромно — славяне жили в полуземлянках, заглубленных в грунт на 0,5–1,2 м. Бедным был их инвентарь. А у балтов в то время был распространен иной тип жилья — наземные постройки столбовой конструкции. Как истинные дети лесов, балты могли позволить себе больше комфорта. Но, в отличие от балтов, славяне начали движение.
Очевидно, что славянское проникновение на Север происходило не без конфликтов с местным населением — свидетельством жестоких стычек являются уничтоженные балтские городища. Но иногда для новых жителей находилось достаточно свободного места. Как пишет Г. В. Штыхов, «чем дальше славяне продвигались на север и северо-восток, тем больше было неосвоенных земель, невырубленных лесов, незанятых пойм рек».
Масштабы славянского продвижения вызывают серьезные дискуссии. Традиционная историография утверждает языковую и частично культурную ассимиляцию славянами местных балтов. Оппоненты этого взгляда говорят, что славянское проникновение было весьма малочисленным, но славянам удалось создать государство, а через его административно-религиозный прессинг произошли изменения в языково-культурном ландшафте края.
Надо признать, что одни только археологические данные не позволяют решить «балто-славянскую проблему» Беларуси. Весьма рискованным является сам путь этнической интерпретации археологических артефактов, даже при устойчивости тех или других традиций производства, например, керамики.
Но в последнее время появился новый вид исторических источников — генетические материалы. Наибольшая информативность достигается за счет параллельного анализа основных типов генетических маркеров — Y-хромосом и митохондриальных ДНК.
Y-хромосома обеспечивает отцовскую линию передачи наследственной информации (сыну — только от отца, ему — от его отца и т. д.). В последние годы было проведено совместное беларуско-российское исследование по изучению генофонда беларусов. Авторы этой работы разместили беларусов по Y-хромосоме именно среди круга славянских народов — западных и восточных. Беларусы преимущественно принадлежат к генетической группе Rla, предки которой выжили после Поозерского оледенения (18–17 тысяч лет назад) и 6–8 тысяч лет тому назад осуществили индоевропейскую экспансию из Северного Причерноморья.
Это дало основание некоторым историкам, например, В. Л. Носевичу, заявить, что концепция балтского субстрата этногенеза беларусов — похоронена.
Но не все так однозначно. Авторы упомянутого исследования именно по маркерам Y-хромосомы выявили генетическое сообщество, которае охватывает территорию от Польши до запада Центральной России и включает в себя Беларусь. А это в значительной степени регион балтской гидронимии!
Еще один важнейший генетический маркер — митохондриальная ДНК, — обеспечивает передачу наследственной информации по линии матери (дочери получают эти гены только от матери, она — от своей матери, и так непрерывно в течение тысяч лет). Так вот, по митохондриальной ДНК современные беларусы похожи как на балтов, так и на славян. В связи с этим была сформулирована гипотеза, что женские гены были переданы от более древнего субстрата, тогда как мужские хромосомы отражают славянскую экспансию и миграцию, главным образом, мужской части славянского населения.
Если эти выкладки верны, то происхождение беларусов действительно следует связывать с участием как балтов, так и славян. Однако не надо забывать, что культуры имеют другой механизм образования, нежели биологическое происхождение человеческих популяций. И здесь сюрпризов и трансформаций может быть не меньше, если не больше…
В период до распространения на территории Беларуси письменности нам приходится использовать понятие «археологическая культура». Этот термин ввел в конце 1920-х годов австралийский филолог и археолог Вирам Гордон Чайлд для обозначения совокупности археологических памятников, находящихся на одной территории и имеющих ряд общих черт, которые их объединяют. Обычно археологической культуре дают название по какому-то характерному признаку, отличающему ее от других культур.
Фактически, за нейтральными названиями археологических культур, по крайней мере, в период после рождения Христа (т. е. в нашу эру), очень часто скрывается осторожность историков. Действительно, крайне сложно давать этнические характеристики тем или другим сообществам, которые оставили потомкам так называемые «археологические культуры». Поэтому мы ищем сообщения античных авторов о наших землях, чтобы как-то сопоставить эти сведения (весьма общие и путаные) с археологическими культурами, известными на территории Беларуси. Пользуемся и ретроспективным методом, когда прослеживаем связь той или другой «археологической культуры» с населением более позднего времени, известным по письменным источникам.
Понятно, что использование подобных методов оставляет простор для бесконечных дискуссий. Но мы не можем совершенно абстрактно говорить о людях, которые населяли Беларусь в древности, не пытаясь хоть как-то очертить их происхождение, а также влияние на развитие людей более позднего времени.
При всей компактности Беларуси этнокультурные процессы на ее территории происходили не одинаково. В Северной и Центральной Беларуси в течение всего «века железа» не наблюдалось радикальных изменений. Это были территории, стабильно занятые извечными жителями края — балтами, энергия которых направлялась на внутреннюю колонизацию. Наоборот, на юге Беларуси происходили более разнообразные и динамические процессы. Сюда с Севера Европы спускались готы, южные просторы затронуло Великое переселение народов, именно на Полесье раньше всех других регионов Беларуси начались процессы славянизации.
Весьма значительные изменения в жизни местного населения произошли в середине I тыс. н. э. Прекратили свое существование памятники восточнобалтских культур (днепро-двинской и штрихованной керамики), спорной киевской культуры (возможно, смешанной балто-славянской), а также восточногерманской /готской/ вельбарской культуры. На уровне археологического материала мы можем проследить формирование уже более близких к нам сообществ.
Попытаемся подытожить то, что нам известно об «археологических культурах», сложившихся на территории Беларуси в середине — второй половине 1-го тысячелетия н. э. — накануне возникновения государственности (см. таблицу).
Эти культуры интересны тем, что они определили этническую и политическую историю Беларуси практически до XIII столетия.
С рубежа IV–V веков уже и население северной и центральной Беларуси стало ощущать на себя миграционные волны. В результате миграций с запада (с территории северно-восточной Польши), в пространство восточных балтов (предков летувисов, латышей и беларусов) попали балты западные (пруссы и ятвяги). Вероятно, именно под воздействием более развитых на тот момент западных балтов, консервативные сообщества восточных балтов получили импульс в своем развитии. Восточные балты слишком засиделись в своих лесах, им была нужна новая динамика, которую привнесли их западные сородичи.
Экстравертные импульсы из этой части нашего края и привели в середине XIII столетия к образованию Великого Княжества Литовского.
Далеко не простой исторической проблемой является вопрос о происхождении и этнической принадлежности кривичей. Нормативно их зачисляют в славян (например, так поступал создатель концепции балтского субстрата беларусов московский археолог Валентин Седов). Но как археологические, так и письменные данные свидетельствуют в пользу более сложной истории хозяев Севера нашего края в новую эпоху.
Кривичи оставили свои погребальные памятники — пресловутые «длинные курганы». В самом деле, при небольшой высоте их длина иной раз достигает 100–110 метров. Народное название таких курганов — «волатовки» (от «волат» — великан).
Сегодня археологи пишут о следах миграции того населения, которое оставило длинные курганы. Этот путь определяется, в том числе, на основе находок В-образных рифлёных пряжек, распространившихся от германских культур в Центральной Европе, через западных балтов до кривичской Псковщины.
Пути миграции кривичей всегда проходили через балтские территории, и это насторожило исследователей — здесь нет никаких славянских признаков. Антропологически кривичи оказались не просто похожими, но общими с латгалами (обитателями Восточной Латвии). А гидронимия (названия водных объектов) кривичской территории — бесспорно балтская.
Беларуский археолог Александр Медведев теперь прямо пишет, что кривичи — это балты. Другой крупный знаток кривичских древностей Георгий Штыхов относит кривичей к восточным славянам, но имеющим балтский компонент в своей родословной. Штыхов отмечает, что отношения между славянами и балтами не были однозначными.
Имели место и мирное сосуществование, и военные столкновения, и ассимиляционные процессы. Причем не только славяне ассимилировали балтов, но и славяне в ряде случаев были ассимилированны балтами.
Следует напомнить, что автор «Повести временных лет» не называет кривичей среди «словенских языков Руси». В то же время для киевских летописцев полочане — часть кривичей — безусловно славяне. А в середине XII века кривичи вообще исчезли со страниц летописей.
Все же ранних кривичей по объективным признакам мы можем отнести к балтам. С возникновением в IX веке постоянных укрепленных населенных пунктов славян (таких, как Полоцк, Витебск, Лукомль) инициатива окончательно перешла к этим недавним мигрантам. Языком городских кривичей (полочан) стал славянский.
Парадоксальным образом к подобным языковым трансформациям и к преобразованию кривичей нашего края в полочан были причастны скандинавские поселенцы и новая варяжско-русская элита.
На примере кривичей и принадлежности этого этнического сообщества к балтам — по крайней мере, на ранней стадии его развития — мы видим, что хрестоматийная схема восточнославянского триединства предков беларусов (кривичи + дреговичи + радимичи) не работает. От осторожного признания, что бассейны Западного Буга и Немана населяли балты (ятвяги), историки, вслед за археологами, неохотно и с большой дистанцией, почти целиком игнорируя лингвистику, вынуждены обратиться к этнической интерпретации других племенных сообществ на территории древней Беларуси, известных по летописям.
Неизбежный вопрос — как складывается ситуация с современным пониманием происхождения дреговичей и радимичей? Кажется, что и здесь нам не избежать сюрпризов.
В начале XII века автор «Повести временнх лет» территорию расселения дреговичей определял в очень большом регионе между Припятью и Западной Двиной. Однако скудные летописные сведения не позволяют детально описать пространство этого этнического сообщества. Полностью дреговичскими названы Случеск (Слуцк) и Клеческ (Клецк) — соответственно под 1116 и 1149 годами. В XII веке киевский летописец отмечал, что дреговичи принадлежат к «славянскому языку», что они населяют центральную часть беларуского региона и имеют свое княжение. Это все.
Поэтому для реконструкции происхождения древних обитателей почти половины нашего края приходится использовать преимущественно данные археологии и лингвистики.
Считается, что в VI–VIII веках славянские предки дреговичей занимали сравнительно небольшую (среднюю) часть Припятского бассейна. Основная часть их поселений концентрировалась в том районе Припятского Полесья, где в дальнейшем был основан племенной центр дреговичей — Туров.
Севернее же Припяти в то время еще проживало балтское население. Предыдущие («до-дреговичские») балты известны нам под условным названием культуры штрихованной керамики. Жизнь на городищах «штриховиков» прекратилась к середине I тыс. н. э. На смену укрепленным поселениям пришли открытые селения. Они были распространены в северной части земли дреговичей. А в могильниках центрального беларуского региона регулярно находят типично восточнолитовские вещи V–VII веков.
Балтское происхождение в культуре дреговичей имеют спиральные перстни, звездообразные пряжки, змееголовые браслеты (змеи и ужи — тотемы и сакральные животные балтов). Славянскими по происхождению были такие элементы материальной культуры дреговичей, как крупные металлические четки, покрытые зернью, перстнеобразные височные кольца. Помимо украшений, славянскими были серпы, ножи, керамика.
Начало дреговичской колонизации левобережной части Припятского бассейна можно проследить по курганам с трупосожжением периода IX–X веков. Картографирование деталей похоронного обряда дреговичских курганов XI–XII веков показывает раздел дреговичской территории на две части — северную и южную. Для северной части характерны курганы с остатками костров в подножии насыпей. Эта особенность северных дреговичских курганов сближает их с синхронными курганами полочан, смоленских кривичей и радимичей. В южных регионах следов костров под останками умерших нет.
В общем, в тех регионах, где славяне не сталкивались с балтами, отсутствует такая деталь похоронного обряда, как очищение огнём поверхности для захоронения. В курганах древлян, полян, северян и вятичей остатки костров в подножиях курганов неизвестны. Остатки же аналогичных костров в восточнолитовских курганах хорошо известны, в том числе в захоронениях значительно более ранних, чем дреговичские. Таким образом, костры под захоронениями дреговичей — это очистительные огни балтов.
Сходная картина выявляется и при изучении антропологического строения современного населения Припятского бассейна. Соответствующие исследования показывают, что в наше время, как и в древности, южной границей балтской антропологической зоны является Припять.
Население Верхнего Поднепровья (севернее Припяти) принадлежит к валдайскому антропологическому типу среднеевропейской расы, распространенному по всей восточной части древней балтской территории, в том числе в восточных районах современных Летувы и Латвии. А современное население правобережной части Припятского бассейна относится к полесскому антропологическому типу европеоидов, близкому современному украинскому.
Имеется еще одна интересная терминологическая особенность. В ряде регионов местному населению термин «курганы» неизвестен. Курганные насыпи здесь называют «капцы». Российский археолог В. В. Седов показал, что ареал термина «капцы» в Верхнем Поднепровье соответствует той группе древних племен, которые оставили поселения со штрихованной керамикой. «Капец» же является словом балтского происхождения. Более древнее, чем беларуское «капец», литовское слово «kapas» означает именно могилу.
Да и само название дреговичей отсылает нас к балтским корням. Привычным стало объяснение происхождения названия этого этнического сообщества от слова «дрыгва» («топь»), что якобы указывает на место их изначального расселения. Но следует напомнить, что беларуская «дрыгва» происходит от балтского корня. В литовском языке сохранилось много похожих слов: dregnas — сырой, влажный; dregme — сырость, влажность и т. д.
Конечно, эти слова отражают особенности той местности, где жили древние дреговичи — влажные заболоченные земли в бассейне Припяти. Но весьма интересна сама схема происхождения названия. По мнению московского лингвиста Георгия Хабургаева, название балтского сообщества Припятского региона имело форму dreguva, которая соответствовала конструкции названия соседнего, северно-западного, балтского сообщества lietuva. После смешения славян с балтами в названии нового сообщества сохранилась прежняя основа, к которой было добавлено славянское «-ичи». Так и возникло название «дреговичи» (дрыгавічы), которое есть славянизированная форма прежнего балтского названия.
Дреговичи особенно интересны тем, что на их примере можно весьма отчетливо проследить славянское этническое вливание в балтский простор будущей Беларуси.
Кривичи вплоть до того момента, когда у них возникло государство и славяне утвердились в основанных ими городах, сохраняли свою балтскость. А возникший на основе кривичей государственый этнос полочан имел славянский язык в качестве литературного и сакрального — благодаря варяжским князьям и их дружинам.
Дреговичи же, видимо, подошли к границе 1-го и 2-го тысячелетий как славяноязычное сообщество, которое, однако, прочно сохраняло балтское наследие в своем физическом облике, в материальной и духовной культуре. Дреговичи свидетельствуют о наших балтских корнях, но одновременно опровергают радикальные концепции об отсутствии всякой славянской миграции на территорию Беларуси в период до IX века.
Сегодня, как и 900 лет тому назад, любой рассказ о радимичах в учебниках начинается с упоминаний о странствовании этого племени, поселившегося на самом юго-востоке Беларуси в бассейне Сожа. И сегодня большинство историков идут тем путем, который указал в начале XII века киевский монах Нестор.
Летописная традиция указывает на то, что радимичи были новопоселенцами на Соже: «Радимичи и вятичи же — от рода ляхов. Было же два братья у ляхов — Родин, а второй — Вятка; и пришли и сели: Родин на Соже, и от него назвались радимичи». В «Повести временных лет» предание о приходе радимичей повторяется и еще раз — под 984 годом.
Что интересно, легендарные сообщения о приходе радимичей хорошо корреллируют с археологическими материалами. Славянские археологические памятники, древнее IX века, на территории расселения радимичей не выявлены.
На основе сообщения летописца о приходе радимичей возникли представления историков, господствовавшие несколько столетий. Согласно им, радимичи были одним из ляшских племен, которое поселилось в Верхнем Поднепровье. Это предание импонировало как польским авторам XV–XVI вв. — Яну Длугошу и Мацею Стрыйковскому, — так и историкам и славистам XVIII–XIX вв. — чеху Павлу Шафарику, литвину Теодору Нарбуту, русским Василию Татищеву, Николаю Карамзину, Сергею Соловьёву.
Прародину радимичей помещали в разных углах польской территории, в т. ч. в бассейне Вислы у города Радом. Но топонимов с основой «рад-» на западнославянской территории очень много.
Российским авторам уже в конце XIX века, когда активно фиксировалась этнографическая и языковая специфика беларусов, «ляшское» происхождение радимичей позволяло объяснять беларуское дзеканье и цеканье. По крайней мере, лингвист Алексей Шахматов и его современники видели здесь польские черты.
Но в начале XX века Ефим Карский доказал, что дзеканье развилось в беларуском языке независимо от польского, на местной этнокультурной основе. Карский писал, что сообщения летописца надо понимать в переносном значении. В том смысле, что радимичи пришли в Поднепровье из западных регионов, где жили по соседству с ляхами.
Нет западнославянских черт и в материальной культуре радимичей. Западнославянские влияния на протяжении VIII–XIII вв. действительно охватывали почти все беларуские земли. Однако ареал радимичей уступает в этом смысле междуречью Днепра и Немана, бассейну Буга и Немана.
В любом школьном или университетском пособии при описании радимичей обязательно упоминаются украшения, которые считаются неотъемлемой чертой этого племени — височные семилучевые кольца. По местам, где эти кольца находили археологи, можно очертить ареал расселения радимичей в XI–XII вв. Особая концентрация таких находок на Посожье.
Семилучевые височные кольца появились и распространялись среди радимичей в X–XI вв. Но, по своему происхождению, они связаны с более ранними образцами VIII–IX вв., которые встречаются независимо от племенных границ на довольно большой территории. А эти изделия восходят к украшениям арабо-иранского происхождения.
Еще в конце XIX века российский археолог Сизов доказал, что височные семилучевые кольца по своему происхождению принадлежат к арабской ювелирной индустрии. Попав на наши земли, они сохранили арабскую форму, но арабская техника их изготовления была забыта. В XI веке кольца начали изготавливать не из серебра, а из сплавов. Поверхность колец имеет следы зерни, но не припаянной, как у арабов, а отлитой сразу. Эти изделия более грубые по технике исполнения. Некогда попав к племенной элите, височные кольца трансформировались по материалу и технологии.
Таким образом, происхождение височных колец радимичских женщин вовсе не связано с проблемой происхождения самих радимичей. Иноземные украшения послужили всего лишь образцами для местных мастеров.
Мода существовала во все времена, и не только на украшения (ныне доказано влияние ее даже на погребальные обряды), но действовала она выборочно, на определенные этнические сообщества. Эти кольца, импортные по своей сути, настолько понравились радимичанкам, что позже стали восприниматься как их этническая особенность.
Удивляет археологов то, что радимичи жили в наземных хатах, а не в полуземлянках, как другие славяне. По этому поводу Валентин Седов писал, что этот обычай мог быть выработан уже в Посожье, не без влияния местных балтов. Правда, рассуждает далее российский археолог, в таком случае среди наиболее ранних посожских поселений радимичей должны были встречаться и полуземлянки. Но полуземляночных поселений в бассейне Сожа не было выявлено.
Общеславянский похоронный обычай — размещение покойников головой на запад. В радимичских землях часто мужчин клали головой на восток. Это отчетливо видно в парных захоронениях, где покойники положены головами в разные стороны. Однако такие курганы встречаются на территории более широкой, чем только ареал расселения радимичей.
Среди вещей, найденных в радимичских курганах, выделяются шейные гривны — обручи, концы которых заходят один за один и украшены розетками. Ближайшие аналоги таких гривен известны в балтских древностях Латвии и Летувы. Также балтскими по происхождению являются змееголовые браслеты. Находят в радимичских курганах и металлические спиральки, характерные для латгальского костюма.
Эти находки выглядят закономерно. Начало II тысячелетия нашей эры было периодом смешения балто-славянского населения. Однако в радимичских курганах XI–XII вв. балтские элементы находят чаще, чем в других областях Верхнего Поднепровья и Подвинья. Скорее всего, этот факт отражает более позднюю славянизацию балтов в бассейне Сожа. Если у смоленско-полоцких кривичей балтские элементы многочисленны в VIII–X вв., а позже их количество уменьшается, то в радимичском Посожье предметы балтского типа остаются обычными в курганах XI–XII вв.
С середины I тысячелетия нашей эры Посожье, как и большинство территории Беларуси, стало ареной переселений. Этому предшествовало ухудшение климата в Центральной Европе. Вследствие увеличения влажности и похолодания повысился уровень вод, многие территории стали непригодными для земледелия.
Обитатели берегов Вислы, среди которых были западные балты, двинулись на восток. Переселенцы не исчезали среди местного восточнобалтского населения Беларуси, но приносили ему много общеевропейских черт того времени, что особенно хорошо иллюстрируется убранством, которое реконструируется по археологическим находкам.
Часть этих западных балтов (имеются в виду ятвяги и голядь) дошла до Сожа. Такие же детали похоронного обряда, как на Белой Горе в Чечерском районе, гомельский археолог Олег Макушников находит в междуречье Эльбы и Вислы. Часть западных балтов пошла далее на восток — на Оку. Это сообщество известно в русских летописях как голядь, давшая начало также летописным вятичам.
Антропологическое изучение захоронений свидетельствует, что ятвяги, радимичи, вятичи и подмосковная голядь имеют сходный физический тип, происхождение которого связывается с западными балтами. Московский лингвист Георгий Хабургаев, основываясь на гидронимии Посожья, относил язык дославянского население этого региона к ятвяжским (западнобалтским) диалектам.
Еще одна часть мигрантов двинулась через Поднепровье и Подвинье на север и достигла восточной Латвии, образовав латгальский этнос.
Может показаться неожиданным, но предки радимичей этнически и культурно наиболее близки среди сохранившихся этносов к латгалам, от племенного названия которых уже позже немцы образовали название страны — Латвия.
Археологи давно заметили сходство украшений радимичей и латгалов (лучистые фибулы и подвески). Различия только в деталях — латгальские изделия имеют острые концы, а радимичские — более закругленные. Различаются деталями также подвески с изображением головы тура (быка).
Еще через 400–500 лет, в IX веке в бассейне Сожа начинается славянская экспансия, известная среди археологов как распространение лука-райковецкой культуры. Например, широкое расселение славян в окрестностях летописного Гомия (Гомеля) относится к IX–X вв. — к второй волне славянской экспансии в наш регион. Вот таким образом потомки западнобалтских переселенцев с Вислы («из ляхов»), которые остались в Посожье, были ославянены и вошли в историю как радимичи.
Киевский летописец Нестор не знал, как быть с радимичами — к каким «языкам» их отнести. В начале летописи Нестор перечислял все славяноязычные, финно-угорские и восточнобалтские сообщества, но избегал языковой характеристики западных балтов (пруссов, ятвягов, голяди). Также летописец не присоединил ни к одной группе языков и радимичей.
Последний раз летописи упоминают радимичей под 1169 годом уже как этнографическую единицу восточного славянства — руси.
Славянизация эта происходила не только вследствие притока славянских поселенцев, довольно ограниченного, но и благодаря активной налоговой и религиозной политике Киева и его варяжско-русской элиты в этом регионе.
В IX веке на историческую арену Восточной Европы выходит русь. Ее появление на тысячелетие вперед обусловило развитие нашего края. Отметим, что сообщество русь и позднейшая Русь как территория и государство — разные вещи.
Нестор в XII веке утверждал, что государственное образование Русь было начато «призванием варягов» в Новгород в 862 году. Еще раньше словене, кривичи, а также финоязычная чудь и меря платили дань варягам. «Те варяги назывались русью, как иные называются свей, а иные — норманны и англы… От тех варягов назвалася Русская земля», — отметил летописец.
В том, что племена платили дань скандинавам, нет ничего экстраординарного. В то время норманны терроризировали Европу. Скандинавские военно-торговые экспедиции, начиная с 793 года, достигали берегов Британии, Ирландии, Франции, Средиземноморья. Южное побережье Балтики, бассейны Двины, Днепра и Волги были зоной постоянного присутствия викингов.
В Западной Европе скандинавских агрессоров, данов и норвежцев, называли норманнами (буквально — «северные люди»). Сами себя они называли викингами, от древненорвежского «vikingr» — «человек из фьордов». Сначала это были мобильные отряды пиратов, которые действовали в прибрежных водах и прятались в бухтах и заливах. Интересно, что в славянских языках суффикс «ing» перешел в «езь/язь», превратив пирата-викинга в «витязя».
Славяне называли викингов варягами. Это слово происходит от древнегерманского «wara» («присяга», «клятва»). Якобы имеется в виду клятва верности, которую скандинавы давали византийскому императору, нанимаясь на службу. А уже из Византии слово «варяг» перешло к славянам.
Что толкало викингов в далекие походы? Во-первых, перенаселенность Скандинавии и нехватка там пахотной земли. Во-вторых — социальные процессы. Укреплялась знать, вожди жаждали обогащения. Западная Европа в это время дробилась. Ситуация для нападений была благоприятная.
Сначала экспансия норманнов имела вид набегов и опустошения побережья. Но в X веке норманны начали создавать государства на захваченных территориях. Так, в северной Франции возникло Нормандское герцогство. Англия в XI веке полностью подчинялась датским королям, а позже подверглась завоеванию из Нормандии. Около 1130 года норманны основали свое государство даже в Южной Италии — Сицилийское королевство.
Привлекали варягов и просторы Восточной Европы. Это было транзитное пространство, соединявшее север Европы с богатой Византией, где викинги могли наниматься в императорскую гвардию или просто грабить до неприличия обеспеченных ромеев.
И вот что еще важно. Восточная Европа, этот огромный регион, созревал для державотворчества. Скандинавские предводители могли становиться князьями, подчиняя себе балтов, финнов и славян. Но варяги ли инициировали создание первых русских княжеств? Споры об этом не прекращаются до сих пор.
В первой половине XVIII века придворные ученые российской императрицы Анны Иоанновны, немцы на российской службе Готлиб-Зигфрид Байер, Герард-Фридрих Миллер и Август-Людвиг Шлецер сформулировали «Норманскую теорию». В ее основу легло утверждение, что Русское государство создали скандинавы.
Однако Российская империя возникла в противостоянии со Швецией. Вся государственная идеология после Петра I была пронизана пафосом Полтавской победы. Поэтому российские патриоты, и первым среди них универсальный Михаил Ломоносов, усмотрели в Норманской теории тезис об отсталости древних славян и их неспособности самостоятельно создать государство.
Антинорманисты вычитали у Нестора «между строк», будто бы Рюрик происходил из полабских славян… Однако они строили свои версии на интуиции и логике, без опоры на исторические источники. Норманистами же были крупнейшие российские историки, такие, как Николай Карамзин и Михаил Погодин.
Баланс сил резко изменился в пользу антинорманистов только в советское время. Академик Борис Рыбаков в своих трудах отождествил русь и славян. Более того, он поместил первое восточнославянское государство в лесостепь украинского Поднепровья. А название государства и народа историк выводил от притока Днепра, реки Рось, текущей южнее Киева.
Эта версия попала в учебники. Однако она не подтверждается данными разных наук. Лингвисты говорят, что «Русь» не может происходить от «Роси». Скорее, наоборот. Даже слово «Россия» является калькой с греческого названия Руси, использовавшегося в канцелярии византийской империи.
В 1960-е годы норманисты частично вернули свои позиции. Правда, они вынуждены были признать, что славянское протогосударство во главе с русью существовало еще до Рюрика. В отходе от научного официоза и склонности к норманской теории отразилось кратковременное вольнодумство шестидесятых годов.
Согласно современным теориям, название Русь может происходить и от западнофинского слова «routsi-rootsi» (шведы). В славянском языке сработал тот же механизм, что при переходе финского самоназвания «suomi» в древнерусское «сумь».
Но и слово «routsi» заимствовано из древнегерманского языка. Основой для него могло стать слово «rops» («гребцы») — самоназвание тех скандинавов, что приплывали в западнофинские земли. Сначала так называли только воинов-дружинников независимо от их происхождения и языка. Но с течением времени оно было перенесено на все население Руси.
Впервые народ «русь» упоминается во франкских источниках. Испанец Галинда (святой Пруденций), предполагаемый автор «Вертинских анналов», под датой 18 мая 839 года зафиксировал приезд посольства от византийского императора к королю франков Людовику I Благочестивому. Вместе с посольством прибыли другие путешественники, просившие о помощи в возвращении на родину:
«Он /византийский император/ прислал с ними тех, кто себя, это значит свой народ, называли Рос, король которых, называемый каган, отправил их раньше для того, чтобы они оповестили от дружбе с ним, прося через это письмо… возможность /им/ вернуться».
Византийский император не захотел, чтобы русы возвращались той же дорогой, которой приехали к нему. Потому что она шла «через варваров очень жестоких и страшных». Поэтому отправил послов через земли франков.
Однако властитель франков решил разобраться, что это за народ Рос. И «узнал, что они из народа свеонов /свеев, шведов/, скорее лазутчики, чем просители дружбы». Поэтому Людовик приказал задержать их, как сказали бы сегодня, «до выяснения».
Бросается в глаза, что властителя Руси называли «каганом».
И «Вертинские анналы» — не единственный случай. Каганом (хаканом) властителя Руси называет ряд источников IX века. Даже в XI–XII веках этот титул употреблялся по отношению к великому князю киевскому. Например, на стене в киевской Софии есть надпись: «Спаси, Господи, кагана нашего» (видимо, имелся в виду Святослав Ярославич, княживший в 1073–1076 гг.).
Справка: Каган — титул главы государства у многих тюркоязычных народов периода раннего средневековья. Термин «каган» впервые упоминается в китайских летописях под 312 годом. /…/ С середины VI века его приняли правители Тюркского каганата, затем он перешел к другим тюркоязычным народам и государствам, которые были генетически с ним связаны (авары, енисейские киргизы, печенеги, хазары и др.). После освобождения полян в конце VIII — начале IX века от власти хазар титул кагана приняли киевские князья, подчеркивая независимость Киевской Руси от Хазарского каганата (на Руси он бытовал до конца XII века)…
Византийцы систематически называли правителя Руси каганом. Арабо-персидские источники 870-х годов упоминают Русский каганат и подчеркивают отличие руси от славян:
«Что же касается ар-Русийи, то она находится на острове, окруженном озером. Остров, на котором они /русы/ живут, протяженностью в три дня пути, покрыт лесами и болотами. /…/ У них есть царь, называемый хакан русов. Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят им из земли славян. /…/ И нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие торговля соболями, белками и прочими мехами. /…/ У них много городов и живут они привольно. /…/ Они высокого роста, статные и смелые при нападениях. Но на коне смелости не проявляют, и все свои набеги и походы совершают на кораблях. /Русы/ носят широкие шаровары. /…/ Надевая такие шаровары, собирают их в сборку у колен, к которым затем и привязывают… Все они постоянно носят мечи»…
Исследователи соглашаются, что такой каганат мог существовать до середины IX века, уступив позже место государственным образованиям, описанным в русских (киевских) летописях. Историки размещают каганат по-разному — и в среднем Поднепровье, и на славяно-финском Севере, и на острове Рюген. В зону влияния этого протогосударства, вероятно, входили и кривичи. Известно, например, что в 859 году «варяги из-за моря собирали дань с чуди, и со славян, и с мери, и с кривичей».
Но что означает титул кагана? Не был ли он отражением претензий руси на равенство с хазарами и на соперничество с ними за контроль над славянами? Или же наоборот, свидетельствовал о вассальной зависимости от хазар? Ведь в Хазарии было несколько «младших» каганов.
Хазарам, согласно «Повести временных лет», платили дань предки восточных беларусов — радимичи. Как и у многих других племен среднего и южного Поднепровья, хазары брали у них «по серебряной монете и по беличьей шкурке с дыма». Только в 885 году варяжский князь Хельги, известный в восточнославянской традиции как Вещий Олег, освободил их от хазарской дани, то есть — подчинил Киеву.
Таким образом, до того, как Рюрик укрепился в Новгороде и Киеве, в середине IX века север Беларуси находился в зоне влияния варягов (Русского каганата?), а юго-восток подчинялся хазарам.
АЛЕКСЕЙ ДЕРМАНТ.
Кривичи — самое крупное этническое сообщество средневековья на просторах лесной зоны Восточной Европы.[117] Они занимали огромную территорию: от верховий Немана на западе до костромского Поволжья на востоке, от Псковского озера на севере до верховий Сожа и Десны на юге. Летопись сообщает, что кривичи «сЪдять на верхъ Волги, и на верхъ Двины и на верхъ ДнЪпра, их же градъ есть Смоленескъ». По сведениям ряда письменных источников, кривичам принадлежали территории, где позже образовались Псковская, Полоцкая и Смоленская земли. Население Полоцкой земли было известно летописцам и под собственным именем «полочане», однако археологические материалы не позволяют признать их отдельной этнической группой (племенем) и обособлять от жителей Смоленщины.[118]
Кривичей можно считать основной этнообразующей единицей беларусов: и потому, что они занимали наибольшую часть нынешнего беларуского этнографического ареала, и вследствие их влияния на становление этнических особенностей (а также государственности) беларуского народа.[119]
Традиционно для характеристики этнической сути кривичей употребляют термин «восточнославянский», однако имеется уже достаточно оснований сомневаться в этом. Даже исследователи, не склонные уменьшать масштабы славянского присутствия в наших землях, вынуждены признать, что, «пожалуй, были правы те историки XIX века, которые считали кривичей «наполовину литовцами».[120]
Особое место, занимаемое кривичами в так называемом «восточнославянском» ареале, обусловлено многими причинами. Показательно, что их этническая суть вызывала вопросы уже у первых киевских летописцев: кривичей нет ни в списке славянских племен, ни в перечне племен балтских и финских. Высказываются мнения, что в исторически засвидетельствованной зоне своего проживания кривичи оказались якобы в результате миграции, то ли откуда-то с запада, то ли с юга (В. Седов, П. Третьяков и др.).
С этим трудно согласиться по разным причинам. Например:
1) миграционная гипотеза явно противоречит летописным сообщениям об автохтонности кривичей;
2) противоречит она и преданию о происхождении и расселении беларусов;
3) переселение столь крупного и достаточно однородного этнического сообщества на огромные просторы Восточной Европы несомненно нашло бы отражение в письменных, лингвистических, археологических и других источниках;
4) ареал максимального распространения топонимов типа «кривичи» свидетельствует скорее о позднейшем переселении части кривичей из верхнеднепровско-двинской метрополии в другие регионы;
5) видимо, происходила колонизация в северном направлении, о чем свидетельствуют гидронимы верхнеднепровско-двинского балтского типа /по мнению некоторых исследователей, уже в VIII веке именно кривичи основали Старую Ладогу/.
Для решения проблемы происхождения кривичей ключевой вопрос — об истоках и этнической атрибуции культуры так называемых «длинных курганов». Длинные курганы многие исследователи связывают с предками летописных кривичей.
Пока не были выявлены свидетельства генетической преемственности между балтской культурой типа Банцеровщина — Тушемля и культурой длинных курганов, не было возможности подтвердить местный характер последней, что вынуждало некоторых исследователей искать ее истоки на западе — в бассейне Вислы.
Но сегодня, в свете новых археологических материалов, можно отметить явную связь культуры длинных курганов севера Беларуси с местными памятниками III–IV веков, а ряд общих черт витебских и псковских длинных курганов позволяет проследить движение носителей этой культуры из северной Беларуси на Псковщину и Новгородчину. Там же, на севере современной Беларуси, в границах расселения кривичей, открыты древнейшие длинные насыпи и синхронные им круглые захоронения третьей четверти I тысячелетия — с керамикой банцеровской культуры.
Существенные различия между псковскими и смоленскими длинными курганами свидетельствуют о независимом происхождении последних, что также противоречит мнению о движении кривичей с территории Псковщины на Беларуское и Смоленское Подвинье и в Верхнее Поднепровье.
Особенности кривичей-полочан археологически связаны с культурой ранних длинных курганов Полотчины и атокинским вариантом банцеровской культуры, а этнически — прежде всего с балтским субстратом, и позволяют трактовать сообщение летописи («от них же кривичи») о Полотчине в том плане, что это была базовая территория распространения кривичского этноса.
В последнее время, ввиду отсутствия серьезных различий и границ между памятниками типа Банцеровщина — Тушемля и длинными курганами, все отчетливее высказывается мысль о близости или тождестве этих культур. Вещевой комплекс как псковских, так и смоленских длинных курганов, материалы языковедения и антропологии (балтский слой в гидронимии Псковщины, антропологическое единство кривичей и латгалов) дают основания идентифицировать население, оставившее их, с балтами.
Также весьма показательно наличие гидронимической «оси», соединяющей Латвию с северным Подмосковьем. Достаточно правдоподобно она связывается с «кривичским» течением как этноязычным элементом, который с течением времени «дебалтизировался».[121]
Это обстоятельство позволяет отказаться от противопоставления в этническом смысле определений «кривичский» и «балтский»,[122] ибо априорная славянскость кривичей просто исчезает, а их славянское слагаемое (безразлично, откуда оно могло происходить) оказывается фикцией.[123] Появление надежных свидетельств славянского присутствия (в первую очередь археологических) на территории кривичей отодвигается таким образом в «русскую» эпоху, когда произошел взрыв торгово-ремесленной активности. Это обстоятельство заставляет рассматривать славянский элемент на наших землях уже не как результат реального миграционного движения откуда-то, а скорее как результат достаточно сложных межкультурных отношений.
И. Ляпушкин, основательно проанализировав памятники лесной и лесостепной зон Восточной Европы накануне образования «русского» государства, пришел к выводу:
«До VIII–IX веков вся область Верхнего Поднепровья и прилегающих к ней районов до верховий Оки на востоке и до Нёмана на западе, от границы с лесостепью на юге и до бассейна Западной Двины на севере, была занята балтскими племенами».[124]
Сравним, для примера, одно из последних мнений об этническом составе Верхнего Поднепровья и пространства далее на север:
«Вследствие того, что трудно распознать разные свидетельства славянской экспансии на эти земли до конца IX века, в первые фазы своего существования русь /варяги-ruotsi — Авт./ взаимодействовали прежде всего с финскими и балтскими группами».[125]
Бесспорно, что в IX–XI веках произошли значительные изменения как в материальной, так и в духовной культуре здешних обитателей, но объяснение этих трансформаций исключительно поиском следов «массовой славянской миграции» выглядит как упрощенный и ангажированный подход.
Понятно, что наличие определенного вещевого инвентаря и возникновение новой похоронной традиции — это достаточно весомые свидетельства влияния другого этноса. Тем не менее, время от времени звучат голоса исследователей, рекомендующих рассматривать распространение конкретных изделий именно как распространение изделий (через торговлю, заимствование, культурное влияние, моду и т. д.), вместо того, чтобы делать поспешные выводы о миграции людей. Мода и культурные течения не обходят стороной даже похоронный ритуал (как и вообще обычаи), который тоже может заимствоваться от этноса к этносу.
Весьма полезным для объективных исследований в нашем случае может стать принцип «презумпции автохтонности», согласно которому любое явление культуры надо в первую очередь рассматривать как местное по происхождению, возникшее в результате эволюционного развития самой местной культуры, если обратное не доказано или не может быть доказано.
В этой перспективе тезис об автохтонном развитии древнекривской культуры на почве предыдущих культур днепровско-двинской зоны (прежде всего культуры типа Банцеровщина — Тушемля — Колочин, а в более далекой перспективе — днепровско-двинской балтской культуры) выглядит наиболее правдоподобным и обоснованным разнообразными материалами.
Интересные доводы в пользу нашей позиции привел петербургский исследователь А. Герд. Пытаясь проследить истоки ряда особенностей днепровско-двинской зоны, он пришел к очень важным выводам:
1) что зона эта представляет собой достаточно цельный историко-культурный тип;
2) что эта цельность коренится в культурной преемственности обитателей края начиная как минимум с III тысячелетия до н. э.
Оказывается, время и условия возникновения отдельных историко-культурных зон (в том числе днепровско-двинской) вовсе не связаны с эпохой предполагаемого славянского расселения, но восходят к более давним временам — задолго до исторически и даже теоретически допустимого появления славян.
Сегодня наиболее обоснованной выглядит гипотеза, согласно которой славянскому этапу кривской истории предшествовал балтский — как в языке, так и в материальной культуре. Это мнение подтверждается существованием в XII–XIII веках на южной окраине Полоцкой земли многочисленных балтских поселений, отождествляемых русскими летописцами с «литвой». В свое время А. Соболевский, рассмотрев письменные сообщения о нападениях литвы на Русь в XII–XIII веках, высказал мнение, что «Литовская земля» занимала части (бывших) Витебской, Псковской, Тверской, Московской и, главным образом, Смоленской губерний.
Нетрудно заметить, что очерченная территория, которая не может отождествляться с политическим ядром будущего Великого Княжества Литовского, составляет значительную часть ареала расселения полоцко-смоленских кривичей. Имея в виду синонимичность для того времени понятий «литовский» и «балтский», можно интерпретировать эту «литву» как балтоязычных кривичей, осуществлявших военную экспансию на соседние земли.
Что до славянизации (преимущественно языковой) кривичей, то здесь, на наш взгляд, заслуживает внимания мысль, которую высказал еще в XIX веке литовский историк С. Даукантас. Он связывал славянизацию с «русским» фактором:
«Род кревов /krievai/ так соединился с русами, что разговаривает по-русски, а не по-своему. Кревы …говорили на том же языке, что и литовцы, жемойты, леты, пруссы. В стране кревов было два языка — один письменный, так называемый русский, второй — людской, так называемый кревский».
Главными центрами «соединения» кривичей и полиэтничной руси, среди которой преобладал славянский языковой элемент, были, бесспорно, города, откуда шли сильные ассимиляционные импульсы, поддержанные церковью и определенными кругами тогдашней политической элиты.[126] При этом, однако, надо помнить, что общая для большой части Восточной Европы городская культура охватывала в то время совсем незначительную часть населения — 2–5 %, тогда как абсолютное большинство жителей составлял консервативный деревенский люд, среди которого преобладали автохтоны, а не славяне.
Частичный переход на славянскую речь основного компонента русов — варягов — произошел, скорее всего, в Среднем Поднепровье уже в первой половине IX века — во времена формирования так называемого «Русского каганата»,[127] от которого эта речь вместе с русами распространилась по всему восточноевропейскому пространству. В этом плане показательна находка славянской надписи в типично скандинавском захоронении первой четверти X века — в некрополе протогородского поселения Гнёздово на Смоленщине, древнейшего на беларуском этническом пространстве. Ассимиляция кривичей, которых следует считать восточными балтами, началась фактически уже в составе полиэтничного «древнерусского» государства.
Предложенная выше точка зрения согласуется с археологическими материалами. Культура длинных курганов исчезает в Верхнем Поднепровье и Подвинье под конец IX — в первой половине X века, и в это же время появляются совсем новые памятники — круглые курганы с трупосжиганием, не связанные преемственностью с длинными курганами и отождествляемые со славянами. На их основе возникает так называемая древнерусская курганная культура XI–XIII веков. Особую роль в генезисе этой культуры сыграли торгово-ремесленные центры (протогорода), возникновение которых вызвало определенного рода нарушения и «вибрацию» местной культурной традиции. Но это не обязательно связано с притоком нового, этнически славянского населения. Имеются свидетельства присутствия норманнов в днепровско-двинском междуречье в конце IX — начале X века.
Также весьма показательно, что Гнёздово — единственное место, где наблюдается большая концентрация «славянских» круглых курганов с трупосжиганием. Это поселение, в жизни которого важное место занимали шведские викинги (46), было своеобразным центром формирования «древнерусского» (= «славянского») населения Смоленщины. Такие же торгово-ремесленные центры (Полоцк и другие города)[128] с их населением были весьма существенным фактором распространения древнерусской курганной культуры в «готовом виде» в деревенских околицах. Кстати, существенно то, что культура длинных курганов как реликтовое явление прослеживается почти через весь X век в материальной культуре полоцких кривичей. В целом видно, что в Полоцко-Витебском Подвинье каждая очередная группа памятников дольше сохраняет некоторые элементы предыдущей культуры, чем в Смоленском Поднепровье.
Один из основных элементов теории о миграции кривичей с запада — фонетические особенности современных диалектов (в частности псковских), которые объединяют их с «ляшскими» наречиями. Как полагают лингвисты, ряд диалектных черт действительно отражает то состояние, когда кривичский племенной язык вместе с северными западнославянскими диалектами составлял единый лингвогеографический ареал.[129] Однако наличие таких же архаических особенностей в прусско-ятвяжско-южнолитовском ареале, с которыми стыкуются некоторые древнекривские черты, позволяет связывать их не только с северной западнославянской диалектной зоной и никак не может свидетельствовать исключительно об их «западнославянском» происхождении.
Археологическо-лингвистический анализ разрушает тезис о миграционной волне кривичей с запада вдоль Балтийского моря, а архаические явления в псковских диалектах находят объяснение через балтский (в какой-то степени — через финский) субстрат. Существование определенных характерных черт фонетики в современных беларуских диалектах позволяет определить территории, славянизированные через языковые контакты, а не через миграции — сюда входит весь кривичский ареал в Беларуси, который к тому же оказывается эпицентром возникновения и распространения типичных черт беларуского языка: дзеканья, цеканья, аканья, гэканья и других.
Надежно верифицировать допущение об отсутствии значительного влияния славянских миграций на формирование этнического облика кривичей помогают материалы физической антропологии.
Генофонд определенного этноса часто оказывается стабильнее его языка и культуры. Антропологические материалы позволяют с большой степенью вероятности считать современных беларусов прямыми потомками местного древнего населения. Антропологическое изучение беларуского этноса за последние 25–30 лет «позволило предложить концепцию преемственности его исходной генетической информации на протяжении 100–150 поколений, то есть, задолго до вероятной колонизации этой территории восточными славянами».
Истоки этой преемственности достигают не только протобеларуских племен кривичей, дреговичей, радимичей и других, но даже палеоевропеоидного расового сообщества эпохи неолита. Специалисты обращают внимание на «единство физического облика западных кривичей, радимичей и дреговичей, сходство их со средневековым летто-литовским населением», что расценивается «как проявления единого антропологического субстрата».
В. Бунак, изучая краниологию (черепные показатели) давнего населения Восточной Европы, классифицировал долихоцефальный (длинноголовый) тип кривичей как древнюю форму балтийского типа северноевропеоидной расы, распространенной от правобережья Днепра до Балтийского моря.
Г. Дебец, который исследовал черепа из захоронений кривичей, дреговичей и радимичей Х-ХІІ веков, констатировал отсутствие между ними реальных различий, а также отметил их весьма большое сходство с серией черепов из Люцинского кладбища (Латвия). На основании этого автор утверждает, что включение территории современной Беларуси в круг славянских культур не сопровождалось какими-то значительными переселениями, а происходило через окультурацию.
Т. Трофимова приобщала полоцких кривичей к долихоцефальному широколицему типу и, отмечая его связь со Средним и Верхним Поднепровьем и Прибалтикой, считала этот тип реликтовым, известным по крайней мере с эпохи бронзы. Р. Денисова признала весьма вероятным происхождение долихокранных[130] широколицых племен первой четверти II тысячелетия на территории Беларуси от местных племен культуры шнуровой керамики, которых можно считать протобалтами.
Т. Алексеева, также присоединяя полоцких кривичей к длинноголовому достаточно широколицему типу, утверждала:
«…долихокрания в сочетании с относительной широколицестостью характеризует балтоязычное население средневековья, и, вероятно, генетически этот комплекс не связан со славянами. Территориальное размещение (северная часть зоны расселения славян) также свидетельствует против славянской его принадлежности».[131]
В своих последних публикациях Т. Алексеева уже допускает, что носители первых славянских культур — пражско-корчакской и пеньковской, вероятно, тоже относились к длинноголовому широколицему типу. Однако наличие на значительной территории этих культур балтской гидронимии и размещение этого типа именно в северной части праславянского пространства, прилегающего к ареалу летто-литовских племен, свидетельствует скорее в пользу более раннего вывода исследовательницы (см. цитату) и позволяет ставить вопрос о выделении балтского антропологического субстрата у носителей первых праславянских археологических культур.
На территории Полотчины были найдены и более грацильные черепа, что дало основания назвать всю суммарную кривичскую серию среднелицей, однако исследование новейших материалов этого не подтвердило, засвидетельствовав на пригодных для измерения экземплярах принадлежность полоцких кривичей именно к долихокранному широколицему типу.[132]
Между тем ранее В. Седов на основании изучения краниологических материалов не нашел значительных различий между широколицыми и среднелицыми сериями курганных черепов Беларуси. Он объединил полоцких и смоленских кривичей, дреговичей и радимичей в одну группу, отличительную длинноголовым среднелицым типом, и отметил, что территория его распространения «в эпоху раннего средневековья в деталях совпадает с ареалом днепровских балтских племен, определенным по сообщениям гидронимии и археологии».
Псковская группировка кривичей антропологически наиболее похожа на население ятвяжского ареала. Особенности физического типа восточных групп кривичей (ярославских, костромских и владимиро-рязанских) отражают процесс колонизации западными кривичами (преимущественно смоленскими) верховий Волги и волжско-клязьминского междуречья и ассимиляцию ими тамошнего финского населения.
По абсолютным размерам мозгового отдела черепа и скелета лица в отношении головного показателя и ширины лица, мазовшане (славянизированные западные балты), полоцкие кривичи, ятвяги и латгалы объединяются одним комплексом физических черт и в этом приближаются к норвежцам и англосаксам. В результате анализа краниологических материалов нескольких групп по разным признакам — в одном случае (20 признаков и 13 групп) выявляется сходство смоленских кривичей и земгалов, а в другом (16 признаков и 15 групп) близкими друг к другу оказываются обитатели Старой Ладоги, латгалы, дреговичи, радимичи, жемойты, смоленские кривичи и земгалы, что подтверждает антропологическую связь кривичей и балтов.
Однако, обращая внимание на неоднородность антропологического состава самих балтских племен, надо подчеркнуть, что курганное население с территории Беларуси (в том числе полоцко-смоленские кривичи) похоже прежде всего на те балтские группы, которые в эпоху железа были связаны с пространством Верхнего Поднепровья (ятвяги и носители культуры штрихованной керамики).
Изучение одонтологических (зубных) материалов показывает, что западные серии кривичей полностью соответствуют так называемым ранним латгалам Видземе и жемойтам, но наибольшее сходство у них выявляется с восточными латгалами VIII–XIII веков. Отмеченная близость зубного комплекса кривичей и синхронных им латгалов может быть объяснена в пользу местного (балтского) происхождения первых.
Явных антропологических следов проникновения славян на территорию Подвинья нет. Те материалы, которые некоторые ученые идентифицируют со славянами, могут быть связаны и с другими этносами, в том числе с балтскими племенами. При этом единственное, что позволяют утверждать антропологические исследования, это отсутствие массовых миграций, которые могли бы привести к существенному изменению физического типа населения Беларуси.
Таким образом, засвидетельствованное большинством антропологов значительное сходство балтских племен (особенно латгалов) и полоцких кривичей позволяет поддержать мнение о славянизации кривичей путем замены ими своего балтского языка на славянский.[133]
Этноопределяющими вещами кривичей считаются браслетоподобные височные кольца с завязанными концами. Достаточно убедительным кажется мнение, что эти характерные кривичские украшения X–XIII веков имеют прототипами аналогичные кольца, но с замкнутыми или заходящими концами, найденные на памятниках банцеровско-тушемлинской культуры. В. Седов видит в присутствии носителей культуры первых браслетоподобных височных колец в банцеровском ареале и на территории Литвы, а также в общем субстрате балтской культуры штрихованной керамики, свидетельство родственности литвы и полоцко-смоленских кривичей.[134] Однако этот же исследователь рассматривает возможность отождествления упомянутых ранних типов колец со славянским этносом.
Смоленский археолог В. Шмидт не согласился со славянской интерпретацией и высказал сомнение в том, были ли височные кольца (в т. ч. браслетоподобные с замкнутыми или заходящими концами) украшениями только славян. Он находит для них аналогии в Литве, где они были характерным элементом балтского головного наряда с I до VI веков. Хронология и территория распространения ранних браслетоподобных височных колец дают основания считать их признаком лето-литовского населения.
Целый ряд предметов (шейные гривны, украшения с цветной эмалью, подвески, разные типы височных колец), найденных в длинных курганах, тождествен памятникам балтских племен, и это становится достаточно серьезным основанием для оспаривания славянской атрибуции длинных курганов. В целом женский похоронный инвентарь длинных курганов Поднепровья имеет ближайшие аналогии на землях Восточной Прибалтики и характеризуется как балтский. М. Артамонов находил в псковских длинных курганах, также как и в новгородских сопках, достаточно мало вещей, среди которых преобладали балтские типы. Почти все типы балтских украшений, которые происходят из длинных курганов, имеют аналогии в вещевом материале поздних круглых кривичских курганов.
Между тем еще А. Спицын отмечал:
«Инвентарь Смоленских городищ похож на инвентарь так называемых «литовских» пилекальнисов. Отсюда возможна мысль, что этот край в VII–VIII столетиях был занят литовцами. Вещи, которые находят в городищах литовцев и кривичей (Новгород, обл.), от XII–XIII веков — те же самые. И эти городища, где бы они ни были, надо считать литовскими».
В кривичских курганах находят также ленточные венки (вайнаги), шейные гривны, змееголовые браслеты (так в искусстве воплощался популярный у балтов змеиный культ), спиральные перстни и много разнообразных подковообразных фибул, определяющих специфику балтского наряда. Проблему балтского происхождения упомянутых украшений изучала 3. Сергеева. Она пришла к выводу, что встречаются они почти на всей этнической территории беларусов, причем такие вещи, как звериноподобные браслеты, витые шейные гривны и вайнаги находят обычно далеко от городов, к тому же не на торговых путях, а в глухих местах, что свидетельствует об их местном происхождении.
Свойственны кривичам и нагрудные подвески в виде лошадки, которые иногда встречались по две в одном захоронения либо в удвоенном виде соединялись с гребнем. Эти предметы представляют особый интерес вкупе со сведениями о парном божестве благополучия и плодородия (беларус. Сросток, Возила, летув. Кумельган, латв. Jumis), связанном с распространенным у балтов культом коней.[135]
Особенно богаты балтскими вещами захоронения Полоцкой земли. Анализ двухсот инвентаризованных курганных комплексов с территории Полотчины показал, что только четверть из них имела височные кольца, а в других захоронениях височных колец нет вообще, однако много металлических изделий исключительно балтского происхождения. Да и рассматривая захоронения с височными кольцами (якобы ближайшие по набору украшений к славянскому наряду — не в последнюю очередь благодаря наличию там «славянских» височных колец), надо обязательно учитывать их вероятное неславянское происхождение.
Мужской наряд кривичей тоже весьма похож на костюмы соседних балтских племен, что выявляется через разнообразные подковообразные фибулы, лироподобные пряжки, перстни, браслеты и т. д. Интересно, что даже вещи во многом «интернациональной» дружинной культуры из Полоцкого княжества конца XII–XIII века весьма близки к снаряжению тяжеловооруженных прусских нобилей.
Приведенные факты еще раз свидетельствуют, что «костюм XI–XII веков является показателем значительной роли балтского субстрата в этногенезе беларусов, внешним проявлением становления этнического сознания», а найденные вещи и изделия позволяют объединить кривичские земли с обширным прибалтийским ареалом, который включал территории современных Летувы, Латвии, а также Эстонии.
Помимо сравнения собственно вещевого комплекса, определению этнической сути его создателей и носителей может помочь и изучение орнамента, системы знаков, которыми эти вещи украшались. Например, сопоставление археологического и этнографического материала показывает, что такой знак, как свастика, был распространен в регионах, где наиболее ощущалось балтское присутствие (особенно на Полотчине) и, таким образом, свастика в Беларуси — символ культурных традиций балтов (в том числе язычества).
Духовная культура этноса складывается из многих частей, но среди всего ее богатства нас интересует в первую очередь религиозный элемент, ибо религия и тесно связанная с ней мифология — это первичные источники формирования ментальных архетипов как этнопсихологической основы сознания.
Чрезвычайно большое пространство кривской мифологии и ее влияние на народную культуру беларусов требует сосредоточения внимания только на одном, но очень важном ее фрагменте — выяснении генетических связей главных персонажей кривского варианта так называемого «основного» мифа индоевропейцев.
Авторитетные исследователи балтско-славянской старины В. Иванов и В. Топоров сумели (преимущественно на материалах беларуской, литовской и латышской традиций) реконструировать общий индоевропейский «основной» мифологический сюжет о космогонической борьбе бога грозы Перуна (у летувисов Perkunas, у латышей Perkons, у пруссов Perkuns) и его змеевидного соперника Велеса (у летувисов felnias/felinas, у латышей Velns, Veis). Ученые уже обращали внимание на то, что больше всего следов культа Велеса сохранилось в Беларуси и на севере Руси. Б. Рыбаков объяснял распространение культа Велеса на больших просторах лесной зоны Восточной Европы широким расселением балтов со времен бронзового века, когда племена культуры шнуровой керамики занимали часть Верхнего Поволжья, доходя даже до Вологодчины.
Ю. Лавчуте и Д. Мачинский, проанализировав источники из языковедения и мифологии, пришли к выводу, что приобщение Велеса к числу общеславянских богов проблематично; они же отметили, что древнерусские письменные памятники свидетельствуют о возникновение пары Перун — Велес на севере Руси. Обращая внимание на археологическое присутствие кривичей в низовьях Волхова и в Верхнем Подвинье, где известны топонимы Вельсы, Велешы, Велеса, Велещи, Велиж, исследователи утверждают, что в формирования сакральной пары Перун — Велес важную роль сыграли именно кривичи.
Интересно, что на севере Беларуси местное название курганов «волатовки» ареально совпадает с территорией расселения кривичей и имеет, как и имя Велеса, основу vel-. Уместно здесь напомнить, что капище этого бога в Киеве размещалось именно там, где останавливались челны новгородцев и кривичей. Мнение о связи термина «волатовка» только со славянским этносом[136] надо считать безосновательным (сравни летув. vele «душа умершего», veles «тени умерших», velines, veliai «время почитания умерших», что хорошо согласуется с беларускими представлениями о великанах, как первопредках современных людей).
В. Топоров, который фиксирует присутствие гидронимических балтизмов не только на севере кривичского ареала — на Псковщине и Тверщине, но и на всей территории Новгородчины, «буквально во всех ее частях», пишет, что вариант «основного» мифа, в котором появляется третий — женский персонаж, реконструируется прежде всего на материалах старых земель Новгорода.
«/Он/ выявляет очень большую степень близости с балтскими версиями этого мифа, которые выделяются большей архаичностью, чем восточнославянские реконструкции. Если учесть, что балтская версия оказала бесспорное и весьма значительное влияние на восточнославянские версии там, где присутствовал балтский субстрат (вся Беларусь, Смоленщина, Псковщина, Калужская обл.) и где еще сохраняются реликты «основного» мифа, есть основания и в «новгородской» (в широком смысле этого слова) версии этого мифа подозревать влияние балтских источников».
Становление индоевропейского мифа о Громовержце берет начало в «героической» эпохе расселения индоевропейцев (где-то с конца III тысячелетия до н. э.), с ним совпадает выделение в обществе на первый план воинской функции и героя мифа как вождя боевой дружины. Ближайшие аналогии к мифологическим представлениям беларусов о Громовержце отмечаются у летувисов и латышей. Д. Шепинг в свое время даже высказал убеждение:
«Нельзя воспринимать имя Перуна как славянское и более верно принять, что оно пришло в Россию или через варягов или через кривичей, имея в виду распространение среди них религии прусско-литовского Криве».
Все эти сообщения хорошо согласуются с фактом иранского происхождения большинства богов (Даждьбог, Сварог, Симаргл, Стрибог, Хоре) пресловутого «восточнославянского» пантеона, тогда как Перун и Велес — архаические индоевропейские божества — достались славянам в наследие от балтов, что подтверждается и принятой большинством лингвистов теорией о развитии славянских языков из периферийных западнобалтских диалектов.
В свете этого становится понятно, почему кривский ареал, отличающийся своей яркой балтской фактурой, выступает как среда (центр) сохранения и распространения реликтов «основного» мифа. Находятся основания и для присоединения кривичей к юрисдикции литовско-прусского наивысшего священника Криве-Кривайтиса, культ которого занимал значительное место в религиозных верованиях балтских племен. Но даже при скептическом отношении к панбалтийскому характеру культа и власти Криве,
«исследуя языческий пантеон беларусов и этнических литовцев, набор сюжетов и образов их аутентичной мифологии, нельзя не обратить внимание на типологическую близость этих слоев культуры. Такое сближение, иногда вплоть до тождества, — результат не только взаимовлияний их культур в рамках общего государства — Великого Княжества Литовского, но и генетических истоков».[137] Наличием балтского субстрата можно также объяснить и особенности здешней языческой монументальной скульптуры (в т. ч. и знаменитого «шкловского идола»).
Естественное развитие старокривской культуры было насильственно прервано духовной интервенцией христианской церкви, которая повинна в коренном изменении этнокультурной ситуации через установление новой этноконфессиональной самоидентификации местного населения (продолжавшейся и после образования Великого Княжества Литовского), когда крещение балтов в «русскую» веру в конечном итоге приводило к их ментальной и языковой рутенизации. Впрочем, согласно с представлениями русского летописца, кривичи принадлежали к наиболее упорным сторонникам древних обычаев:
«Си же творяху обычая и Кривичи и прочий погании, не ведуще закона Божиа, но творяще сами собе закон».
Поэтому нет ничего необычного в следующем:
«На Полоцкой Кривьи в XI–XII веках, в отличие от восточнославянских пространств, так и не произошел акт крещения, инспирированный князьями (примеры: Киев 988 г., Новгород 990 г.).
Христианизация же, как медленный процесс взаимодействия новой религии и прочных языческих традиций, официально была одобрена в Полоцке только в начала XII века, что в дальнейшем способствовало возникновению архаических (propaganus) форм православия, которые и в XIX веке способствовали сохранению языческого содержания в формально окрещенной культуре Беларуси».
Вполне возможно, что даже сам этноним кривичи вследствие такого этнорелигиозного содержания мог приобрести для создателей древнерусских письменных памятников смысл, синонимичный пониманию «неправильного» и «беззаконного» народа.
Древнейшее время, с которого мы можем говорить нечто определенное о политической организации на кривских просторах, — это конец железного века (V–VIII века), когда на основе археологических культур предыдущего времени (днепровско-двинской, штрихованной керамики, киевской) возникает культура типа Банцеровщина — Тушемля — Колочин.
С этой культурой, отличной очевидным совпадением ее ареала с поздними восточными и частично северными и юго-восточными этническими границами беларусов, связываются начала государственности на наших землях. По А. Пьянкову, межплеменную конфедерацию того времени правомерно называть Кривским племенным союзом, созданным на землях восточных балтов.
На смену банцеровской культуре приходят княжества летописных племен, основными среди которых были полоцкие кривичи, дреговичи и радимичи. Дальнейшее развитие государствообразующих процессов продолжалось в «русскую» эпоху. Истоки формирования межэтнических «русских» корпораций — основного двигателя этих процессов — надо, на наш взгляд, искать еще в банцеровских временах, когда отдельные здешние владетели уже опирались на профессиональных воинов — постоянную княжескую дружину. Об этом свидетельствует существование укрепленных городищ, похожих на настоящие замки, где археологи находят особенно много оружия, которое могло принадлежать князю и его войску.
В IX–X веках воинские формации племенных князей пополняются скандинавскими (варяжскими) пришельцами. С проникновением последних в Восточную Европу в качестве наемников, торговцев и захватчиков связывается появление германского термина «русь» (древнесеверн. roder «гребец; гребля; весло; плавание на весельных судах» — финн, ruotsi — древнерус. русь) и на кривской территории. Сначала в социальном плане «русь» — это только дружина князя, его «рыцарство» и администрация, а «Русская земля», «Русь» — подвластная этому владетелю и его окружению территория, государство.
При этом к собственно «Русской земле», или «Руси» в узком смысле слова (которая существовала в Среднем Поднепровье), Полоцк и Смоленск не принадлежали. До последней трети IX века полоцкие кривичи не зависели ни от Киева, ни от Новгорода, и только в 70-е годы IX века киевские князья Аскольд и Дир совершили поход на Полоцк и, возможно, включили его в орбиту своего влияния. Но, в любом случае, при князе Олеге Полоцк уже не подчинялся Киеву.
Все вышеупомянутые города, которые являлись конкурентными государствообразующими центрами, принадлежали к трем крупным этнокультурным и географическим ареалам: финско-словенскому Северу (Новгород), ирано-полянскому Поднепровью (Киев) и балто-кривскому Верхнему Поднепровью и Подвинью (Полоцк, Смоленск). Два первых ареала, не завершив самостоятельного развития в государственные структуры, были объединены Рюриковичами и уже вместе пошли к созданию общего государства, Полоцкая же земля проявила максимум упрямства и не попала в эту компанию. Известный историк и культуролог Л. Акиншевич утверждал по этому поводу, что «во времена княжеские» (X–XIII века) беларуские княжества, бесспорно, менее чем украинские и российские, имели тенденцию к объединению в единое «русское» целое.
Обычно это объясняют тем, что здесь была отдельная княжеская династия. Такое объяснение мало убедительно. Нам думается, что они выделялись чем-то другим и в первую очередь видимо тем, что глубина общих культурных влияний здесь была меньше. Немалую роль играл также момент расовой и культурной близости к старым соседям (а возможно и древним родичам), народам «балтской» группы — к летувисам и латышам.
Такая этнокультурная мотивация «кривского сепаратизма» имела мощные общественно-религиозные основания:
«На территории Полоцкой Кривьи, сложившейся как социополитический организм уже в IX веке, приверженность к традиционным (вековым) верованиям укреплялась прежде всего тесной связью со жреческой элитой балтов — кланом Криве-Кривайтис, отдельные представители которого, скорее всего, и возглавляли сообщество во время его формирования и консолидации».
Высокая степень сакрализации кривского этносоциума ощущается не только в его названии, производном от имени, совпадающим с титулом верховного священника балтов. Не случайно на кривской территории возник так называемый Гнёздовский некрополь, который не имел равных по грандиозности на востоке Европы и где вырабатывались нормы похоронной обрядности языческого военно-торгового сословия. С. Тарасов полагает:
«Приоритетное положение в союзе племён рода Крива, вероятно, обеспечило Полоцку, полочанам, Полоцкой земле их исключительное, самостоятельное и независимое место в геополитических условиях Восточной Европы».
К представителям сословия священнослужителей, видимо, надо приобщить и первого упомянутого в письменных источниках кривского князя Рогволода (Ragnvald). Даже при вероятном скандинавском происхождении этого руководителя, его статус «сакрального владетеля» (rex sacrorum) не должен вызывать больших сомнений — тесные этнокультурные контакты в циркумбалтийском регионе того времени позволяют высказать мнение, что и некоторые варяжские вожди могли иметь сакральный статус (напомним хотя бы «вещего» князя Олега (Helgi) (древнесеверное «святой»), представление о смерти которого хорошо согласуется с представлениями о ритуальном убийстве «архаического владетеля»). Все отмеченное могло быть дополнительным стимулом (либо условием) со стороны местного населения, чтобы придать князю властные полномочия и признавать легитимность таковых.
Гипотеза эта подтверждается и лингвистическими материалами: первый компонент имени Рогволода, как и его дочери Рогнеды, тождествен с др.-северн.
Существование топонимов, связанных с именем Рогнеды, и мест, где она якобы похоронена («гора Рогвальда и Рогнеды», или иначе «Рогнедин курган» на полуострове Перевоз на озере Дрисса, «Рогнедины курганы» в Вилейском районе и в окрестностях города Краслава (Латгалия), озеро Рагнедь на север от Заславья, «могила Рогнеды» или «замочек Рогнеды» в самом Заславье, могилка Рогнедина на Брянщине), тоже обусловлено определенными религиозными верованиями.[138] Заметим, что в народном предоставлении о «горе Рогвальда и Рогнеды» факт реальной истории (убийство полоцкого князя Рогволода) сопрягается с сюжетом «основного» мифа: якобы князь был убит на этой горе ударом каменного молота.
Весьма любопытно то, что некоторые курганы носят имя литовского князя и короля Миндовга, которого небезосновательно связывают с языческим культом («могила Миндовга, или Войшелка» до 1955 года, когда ее снесли, существовала в пинском пригороде Лещ, в конце Фанерной улицы (см.: Кухаренко Ю. Пинские курганы // Славяне и Русь, с. 87–90).
Особый интерес вызывает фигура знаменитого и без преувеличения самого выдающегося кривского князя — Всеслава Чародея. Уже условия рождения — «от волхвования» — должны были требовать необычности дальнейшего жизненного пути этого властителя. В. Лобач, рассматривая имеющиеся сообщения о Всеславе, убедительно доказывает принадлежность князя к сословию священников. От момента волшебного рождения князю было дано
Прозвище князя Всеслава «Волх» из былины о Волхе Всеславиче происходит от термина
А. Югов, анализируя некоторые спорные места в «Слове о походе Игоревом», добавляет к этому ряду другие свидетельства «чародейского» образа полоцкого князя: его «вещая» душа может переходить в другое тело —
Со своей стороны заметим, что мифологические черты Всеслава Чародея, известные из «Слова…» (способность превращаться в волка) и былины про Волха Всеславича (рождение от змея),[140] хорошо согласуются с древними индоевропейскими представлениями о владетеле-волке и змее, символически связанными с царской властью (сравни лексический ряд Волх, владетель, волость, власть и имя бога Велеса, с которым тоже связаны волчий и змеиный культы, с индо-европейским корнем
До сих пор не прекращается обсуждение между учеными внешнеполитических акций Всеслава. Известно, что после вынужденного изгнания из Полоцка он отправился к финскому племени водь и во главе его учинил поход на Новгород. Как это ни странно, но через языческий и балтский контекст становится понятной скрытая мотивация такого поступка Всеслава. Дело в том, что на землях води выявлено балтское присутствие: значительное число захоронений с восточной ориентацией, которая считается типично балтской обрядовой чертой, распространение в курганах вещей балтского происхождения, балтская гидронимия на территории племени, наличие у води (как и у полоцких кривичей) длинноголового широколицего антропологического типа, который в этой части Европы связывается с балтами.
В балтском контексте води, как нам кажется, можно увидеть следы кривичской колонизации, когда носители культуры длинных курганов, а позже и псковские кривичи проникали на водскую пятину. Это подтверждается тем, что в Латвии потомки води, переселенные туда в 1445 году, известны как кревинги, что можно истолковать их давними контактами с кривичами. Поэтому поход Всеслава, которому язычники-водь доверили свое войско, — не в последнюю очередь, видимо, благодаря его сакральной харизме, похож на продуманный тактический шаг, в основе которого была уверенность в «генетически обусловленной» лояльности води.
Также совсем не случайна согласованность его нападения на Новгород и народного восстания в этом городе, инспирированного языческим волхвом против епископа и новгородского князя — врага Всеслава. Более того, недавние исследования свидетельствуют о связи между языческими реакциями на Балтике (в землях ободритов в 1066 году и в Швеции в 1067 году) с войной Всеслава против Ярославичей, отмечается роль Чародея в этих событиях как потенциального союзника шведского (и, возможно, ободритского) языческого движения.[141]
Можно допустить, что наибольшей (прежде всего военной) поддержкой Всеслав пользовался среди балтских племен, с помощью которых он, скорее всего, вернул в 1071 году свой законный полоцкий престол. Во время царствования Всеслава Чародея, продолжившего политику своего отца Брячислава, отношения с соседними летто-литовскими племенами имели преимущественно мирный характер. Пробалтской сутью политики кривских владетелей,[142] возможно, объясняется и включение в состав их государства земель селов и латгалов, где вскоре возникли два города-форпоста — Герцике и Кукенойс, которые со второй половины XI века входили в состав Полоцкого княжества.[143]
Кстати, идеализировать отношения Полотчины со всеми балтскими племенами не приходится (напомним неудачный поход 1106 года на земгалов), но принимая во внимание частые столкновения между самими балтами, можно смело рассматривать экспансию Полоцка не в русле «балтско-славянской конфронтации», а как естественную борьбу за доминирование в своем регионе.
По Г. Семенчуку, при Всеславе Брячиславиче Полоцкая земля окончательно превратилась в самостоятельное раннесредневековое государство. Оно имело обязательные в таком случае атрибуты и политические инструменты: стабильную территорию, высшую власть в лице князя, свою династию, особую религиозную организацию и вооруженные силы. Все это позволяло полоцким князьям проводить независимую от кого-либо внешнюю и внутреннюю политику.
Одновременно надо учитывать и то, что в результате христианизации и возникновения на ее основе «русской» этноконфессиональной идентичности, Полотчина оказалась в совсем другом контексте. Так, И. Морзолюк доказывает, что, несмотря на особое и весьма специфическое место Полоцкого княжества в Восточной Европе, нет смысла рассматривать его вне истории Киевской Руси и что оно вместе со своей княжеской династией все же осознавалось современниками как часть единого сообщества с центром в Киеве.
При этом следует иметь в виду, что включение разноэтничных пространств в данное сообщество (если признавать его существование) происходило отчасти через влияние городской культуры (в т. ч. в связи с ролью городов как центров просвещения и письменности) и христианской идеологии, которые прямо и косвенно способствовали ассимиляции традиций коренного населения и формированию «общерусского» сознания. Важно также уточнить, что пресловутая «Киевская Русь» была метаэтнополитическим сообществом, которое складывалось из государств, связанных между собой экономически и культурно, и которые — несмотря на языковые различия — осмысливали свою принадлежность к единому политическому центру.
Однако надо также учитывать существование «немого большинства» тогдашнего населения (в нашем случае — этнически балтского), к которому можно применить следующие слова Н. Яковенко:
«Вряд ли огулом основная масса населения (а не князей, их приближенных и кучки просвещенных книжников) имела хотя бы приблизительное представление о размерах Руси. Подавно никому не пришло бы в голову, что, живя в Поросье, можно рассуждать про «общность своего происхождения» с Новгородом или Полоцком. Одинаковое писаное слово и единство духовно-интеллектуальной традиции вызывали ощущение взаимной родственности, — но только в узкой среде просвещенной элиты».
Существенным фактором являлась принадлежность Полотчины к циркумбалтийскому культурному региону. Балтийская геополитическая ориентация была явной отличительной чертой Полоцкой земли.[144] Есть рациональное зерно во мнении, что некоторые полоцкие властители имели более прочные связи с балтийско-скандинавским миром, чем с Киевской Русью. На примере связей Полотчины с Литвой можно заметить, что раннесредневековая этнокультурная оппозиция русь — литва реализовывалась здесь в более комплементарном варианте.[145]
Почти всю историю самостоятельного существования Полотчины на нее влиял литовский фактор. Военная мощь литвы использовалась полоцкими князьями во «внутрирусских» походах в 1156, 1161, 1180, 1198 гг., при борьбе с немецкими рыцарями в 1216 году, а также в гражданских войнах, как, например, князем Володерем Глебовичем, который «не целова хреста» в знак замирения с другими князьями, ибо «ходяше под Литвою в лесех». Любопытно отметить, что иногда летописцы отождествляли полочан и литву: если в Новгородской первой летописи полочане упоминаются как участники нападения на Киев, то более поздняя Никоновская летопись называет вместо них литву.
Полоцкая земля в XIII веке продолжала держаться традиционной политики мирных отношений с Литвой (163). О пребывании первого литовского князя Тавтивила на полоцком престоле известно с 1263 года, хотя занять его он должен был еще раньше. Примерно с того времени можно говорить о прочном вхождении Полоцка в орбиту политического влияния Литовского государства. Меткую характеристику государственно-династических литовско-полоцких отношений дал В. Ластовский:
«Слияние Полоцкой Кривской княжеской династии с династиями Литовских князей было столь тесным, что трудно теперь понять, где у них кончалась кривскость и начиналась литовскость.
Родственность кривичей и литвы, сходство их обычаев и культуры[146] стало «раствором» для прочного фундамента, на котором возникало новое государство, известное в пору своего расцвета как Великое Княжество Литовское.»
В этом очерке были затронуты только наиболее существенные, по нашему мнению, моменты этнической истории кривичей. Более основательное исследование еще впереди. Но уже сегодня, принимая во внимание накопленные наукой материалы, можно наконец отказаться от стереотипной «восточнославянской» атрибуции крупнейшего «протобеларуского» племени и согласиться с В. Топоровым, что «ранее высказанное мнение о возможном «балтизме» кривичей нашло теперь новое подтверждение на независимых основаниях».
ГЕОРГИЙ ДАВИДЮК
Каждая современная нация имеет древние корни. Объединение людей в социальные общности происходило постепенно. Первые социальные общности — племена. На основе разных племен (тех, что издревле жили на местах своего образования, и тех, что пришли туда позже) формировались народности. Еще позже на основе народностей возникали нации.
Современная мировая историография чаще всего руководствуется теорией цивилизаций Арнольда Джозефа Тойнби (1889–1975). Согласно ей, различные нации появились в процессе развития локальных цивилизаций. Определяющую роль в становлении таких цивилизаций играло развитие духовной культуры, находившей концентрированное выражение в той либо иной форме религии. Отталкиваясь от этой теории, рассмотрим особенности формирования беларуской народности.
Прежде всего упомянем теорию нашего выдающегося учёного Ефима Карского (1860–1931). Он на основе археологических, этнографических, фольклорных и летописных данных показал последовательный процесс формирования беларуской народности, отличной от соседних — российской, летувисской, латышской, украинской, польской. Карский пришел к выводу, что беларуская народность в основном сформировалась в XI–XII веках на основе трех восточнославянских племен — радимичей, дреговичей и кривичей, при участии некоторых племен западных славян и балтов.
В 90-е годы XX века были опубликованы книги беларуского историка Николая Ермоловича (1921–2000) о древней Беларуси. На основе богатейшего исторического материала, в первую очередь древних летописей, он рассмотрел сложный процесс формирования самобытной беларуской народности.
В отличие от Карского, Ермолович утверждал, что беларусы не славяне, а славянизированные балты. Славянизация балтов, по его мнению, растянулась на всю нашу историю. Важнейшим фактором этногенеза беларусов явилось взаимное проникновение и смешение балтских племен кривичей, дреговичей и радимичей. Полочане стали результатом смешения кривичей и дреговичей.
Ермолович также доказывал, что необходимо различать древнюю (летописную) Литву и современную Летуву.
Древняя Литва, по его мнению, находилась на территории нынешней Беларуси: с севера на юг — между Молодечно и Пинском, с запада на восток — между Новогородком (Новогрудком) и Минском.
По Ермоловичу, с IX до середины XIII века главный вектор истории Беларуси определял Полоцк, затем его сменил Новогородок. Именно Новогородское княжество стало центром формирования Великого Княжества Литовского, именно здесь был коронован первый правитель нового государства Миндовг (ок. 1195–1263) — предположительно, в 1246 году.
Позже новое государство получило название «Великое Княжество Литовское, Русское и Жамойтское». Литовское — это беларуское, так как почти до конца XVIII века западная и центральная Беларусь именовалась Литвой; Русь — это восточная Беларусь и северо-восточная Украина, а Жамойтия — западная и центральная часть нынешней Летувы.
Начиная с середины XV века, наши земли не давали покоя московским царям. Московский великий князь Иван III первым заявил, что он «царь всея Руси», и что «Малая Русь» (Украина) и «Белая Русь» (Литва) — вотчины Москвы».
За 475 лет полчища московских властителей 17 раз вторгались к нам с огнем и мечом:
1) 1445–1449 гг.;
2) 1492–1494 гг.;
3) 1500–1503 гг.;
4) 1507–1508 гг.;
5) 1512–1522 гг.;
6) 1534–1537 гг.;
7) 1563–1582 гг.;
8) 1632–1634 гг.;
9) 1654–1667 гг.;
10) 1704–1708 гг.;
11) 1770–1772;
12) 1792 г.;
13) 1794–1795 гг.;
14) 1812 г.;
15) 1830–1831 гг.;
16) 1863–1864 гг.;
17) 1918–1920 гг.
В сумме — 80 лет кровавых бесчинств!
Наиболее разрушительными среди всех этих войн были три: вторжение войск великого князя Ивана IV в 1563–1582 гг.; религиозная война царя Алексея Михайловича в 1654–1667 гг., война русских со шведами на нашей территории в начале XVIІІ века.
Что касается войны царя Алексея Михайловича, то беларуский историк и писатель Владимир Орлов дал ей следующую характеристику:
«Это была самая страшная и кровавая война за всю историю Беларуси».
Орда московских захватчиков прошла тогда от Смоленска до Вильни, Гродно и Бреста, убивая людей, сжигая города и деревни, поля и даже леса. Триста тысяч крестьян и горожан были уведены в Московию, превращены в рабов ее князей и помещиков. После той войны
«...население /в границах современной Беларуси/ уменьшилось более, чем наполовину: если перед войной оно достигало 2 млн 900 тысяч человек, то к 1667 году осталось около 1 млн 350 тысяч. Потеряно примерно 53 %. В восточных и северных поветах Беларуси потери населения были ещё больше. В Полоцком повете они составили 75 %, в Мстиславском — 71,4 %, в Оршанском — 69,3 %».
Во время войны царя Петра І со шведами оба противника повсеместно убивали жителей Беларуси, отбирали у них продукты, домашний скот и лошадей, жгли города и селения, замки и имения. В результате численность населения, еще не успевшего за 40 лет полностью восстановиться от последствий предыдущей агрессии, сократилась на треть!
Этими двумя войнами московские агрессоры надолго остановили процесс формирования беларуской нации. Тотальное уничтожение населения и материальных основ его жизни самым негативным образом отразилось на всех сторонах жизни литвинов и русинов, в том числе на языке и культуре. Утратив свою элиту (шляхту и зарождавшуюся в городах буржуазию) — так как именно эти слои населения понесли наибольшие потери — беларусы в своем подавляющем большинстве остались крестьянами. А в городах с тех пор преобладали польский язык, польская культура и католическая религия.
После того как Россия захватила земли бывшего ВКЛ, то есть с конца XVIII века, российские учёные и политики настойчиво утверждают, что самобытная беларуская народность никогда не существовала. Она — всего лишь часть русского народа, известная под названием «западных русских». Якобы у нас единый генофонд (славянский), единый язык (русский) и единая вера (православие).
Для начала скажу, что сама Россия — вовсе не Русь и не славянское государство. Это прекрасно показал в своей книге «Тайны беларуской истории» Вадим Деружинский. Помимо многочисленных исторических фактов он привел данные исследований генетического фонда россиян учеными из Российской академии медицинских наук (РАМН). Сотрудники лаборатории популяционной генетики человека РАМН с 2000 по 2006 год изучали ДНК русских в России и установили, что «генетический код русских россиян больше всего соответствует генетическому фонду мордвинов (это практически один и тот же народ), аналогичен финнам и татарам».
Изучение генетического фонда региональных популяций сельского населения Беларуси показало принципиальное отличие его от популяций центральной России по всем основным маркерам. У коренных жителей Беларуси нет ничего ни от тюрков, ни от финнов, ни от угров. То есть генетически беларусы и русские не имеют ничего общего друг с другом.
Несколько слов о так называемом «единстве» беларуского и русского языков. По своему происхождению, грамматике, фонетике и лексическому составу это два разных языка.
Сравнивая язык беларуских крестьян периода XVIII–XIX веков (когда он еще не подвергся насильственной русификации) с языком крестьян центральной России, ученые установили полное отсутствие тюркской лексики в беларуском языке. Грамматический строй беларуского языка — индоевропейского типа, а русского — угро-финского типа. Фонетические различия между беларуским и русским языком очень велики и сегодня. Беларусы дзекают, цекают, гэкают, акают…
Беларуский язык в своей старинной форме был государственным в ВКЛ. Великий князь Литвы Ягайло, который с 1386 года стал королем Польши под именем Владислава II, восседая на престоле в Кракове, разговаривал с польскими придворными и воеводами на беларуском языке. Они его понимали. Кстати, поляки и сегодня без особого труда понимают беларуский язык — в отличие от русского.
На старобеларуском языке в ВКЛ печатали книги, составляли государственные и частные документы. На этом языке канцлер Лев Сапега издал в 1588 году знаменитый «Статут Великого Княжества Литовского», фактически первую конституцию в Европе, ибо этот свод законов и постановлений регулировал все сферы жизни общества — политическую, экономическую, социальную и культурную. В России первая конституция появилась только в начале XX века.
Захватив беларуские земли, царские, а затем и советские власти систематически вытесняли беларуский язык из государственных учреждений, школ и церквей, заменяя его русским. Одновременно они целенаправленно уничтожали нашу интеллигенцию — сначала шляхетскую, потом — разночинную и, наконец, крестьянскую. В результате за 220 лет оккупации большинство беларусов вынужденно перешло на русский язык.
Тем не менее, в ходе последних переписей населения (в 1999 и 2009 гг.) большинство жителей Беларуси (около 80 %) назвало своим родным языком беларуский, при этом 37 % опрошенных лиц заявили, что дома они разговаривают на беларуском языке.
Да, сегодня имеется видимость языковой близости между народами России и Беларуси. Но беларусы остались беларусами. За 220 лет мы сохранили отождествление себя со своим древним языком. Придет время, и он вернет свои позиции. Снова в городах и деревнях повсеместно зазвучит ласкающая душу мелодия беларуской «мовы».
Нет у нас с россиянами и религиозного единства. После перехода местных жителей от язычества к христианству (что заняло очень много времени) на беларуских землях сначала утвердилось арианство, затем православие греческого толка (но не московского образца), а затем униатство, объединившее в себе католицизм и православие.
В течение четырех веков (XV–XVIII) беларуские крестьяне и горожане молились в униатских церквах. К концу XVIII века до 80 % беларуского населения было униатским. Был свой митрополит, свои епископии (Владимирская, Пинская, Полоцкая, Смоленская, Холмская); вели учебную и просветительскую работу униатские монастыри (Виленский, Жировичский, Лаврищенский, Новогрудский и другие); действовали униатские типографии, выпускавшие религиозную и светскую литературу на беларуском языке. Функционировали униатские учебные заведения: главная семинария в Вильне готовила кадры высшего духовенства, Полоцкая и Жировичская семинарии готовили священников. Все они работали на беларуском языке.
Такая ситуация очень не нравилась московскому патриарху, которому подчинялись немногочисленные православные церкви, находившиеся в восточной Беларуси. После захвата беларуских земель российские монархи — Екатерина II, затем ее сын Павел I и внук Николай I — вели целенаправленную политику по уничтожению униатства. Министр внутренних дел России Д. Блудов поставил задачу губернаторам западных губерний и православной митрополии в Беларуси «перетворить униатов с полуполяков, римских католиков в преданных сынов нашей церкви и России».
Сначала закрыли униатские семинарии, заставили униатов учиться в православных учебных заведениях Москвы и Санкт-Петербурга на русском языке, изучать каноны и обряды православной церкви. Униатские церкви наводнили библиями и богослужебной литературой на русском языке. Православные попы систематически являлись в униатские церкви, нагло взбирались на амвон и вели службу на русском языке по православному обряду. Униатских епископов, сопротивлявшихся таким действиям, переводили в рядовых священников, а священников отправляли в тюрьмы или ссылали в Сибирь. Было много протестов верующих униатов против «превращения» их в православных.
Четыре десятилетия «претворения» представляли собой непрерывный поток лжи, клеветы, обмана, подкупа, угроз, арестов, ссылок, массовых экзекуций. В конце концов 12 февраля 1839 года униатским епископам пришлось подписать Акт присоединения униатской церкви к православной. Беларусы стали православными отнюдь не добровольно, а в результате открытого насилия властей Российской империи и руководства Русской православной церкви (РПЦ). При этом многие униаты предпочли перейти в католицизм вместо православия.
Сегодня наши власти поддерживают православную церковь в ущерб другим конфессиям. Они не придают должного значения тому факту, что беларуский экзархат РПЦ является принципиальным противником независимости Беларуси. Православные попы категорически не желают переводить богослужение и документацию на беларуский язык, постоянно призывают к «слиянию» маленькой Беларуси с огромной Россией — то есть к добровольному отказу беларусов от своего суверенитета.
Однако, несмотря на все их усилия и ухищрения, православная церковь теряет свои позиции в Беларуси. Если в 50-е годы XX века у нас было примерно 400 тысяч католиков, то сейчас их в четыре раза больше. А общее число верующих в протестантских общинах различных направлений достигло 700 тысяч человек.
Некоторые группы верующих в Беларуси пока еще привержены российскому православию, но это вовсе не значит, что существует религиозное единство между русским и беларуским народами. Желать такого единства российские политики и церковные деятели могут, но добиться этого им не удастся.
Помимо великорусской, существует ещё одна шовинистическая теория происхождения беларуской нации. Ее придумали идеологи государства Летува. Один из них — историк Йонас Лауринавичус, чью статью «Старажытная Літва: цывілізацыя i дзяржава» в 2007 году в пяти номерах опубликовал минский журнал «Абажур».[147]
В прибалтийском ареале в доисторический период жило много разных племен. Среди них наиболее известны пруссы, ятвяги, дайнова, голядь, литвины, жамойты, латгалы, эсты. Но Лауринавичус всех их называет «летто-литовскими народами». Его шовинизм столь велик, что «доисторическую Литву» он объявил большей, чем Великое Княжество Литовское:
«Сопоставляя понятия «Древняя Литва» и «ВКЛ» необходимо подчеркнуть, что первое из них куда шире и глубже — как во времени, так и в содержании. Это — цивилизация».
Напомним Лауринавичусу, что в состав ВКЛ кроме Жамойтии (предшественницы Летувы) входили еще Беларусь и Украина, которые тогда назывались Литвой и Русью. Их общая площадь примерно в одиннадцать раз больше территории Жамойтии.
Объявляя все балтские племена доисторического периода «летто-литовским народом», Лауринавичус не может указать то общее для этих племён, что позволило бы считать их единой цивилизацией. У каждого из них была собственная языческая религия, своя обрядовая, бытовая и материальная культура. Так называемую «литовскую цивилизацию» Лауринавичус просто придумал.
Наряду с обоснованием концепции «литовской цивилизации» он во многих местах своей работы довольно грубо, не с научных, а идеологических позиций критикует беларуские учебники по истории. Так, Лауринавичус объявил преимущество славянского социума над балтским «мифологическим». В доказательство этого тезиса он привел ряд тезисов. В том числе такие: «политическая и военная активность этой цивилизации /жамойтской/ в нашем регионе в течение XI–XV вв.», «количество каменных крепостей в древней Литве XIV века, уровень хозяйства в ВКЛ XV века, оцененного современниками как «наилучшим образом организованное в Европе».
Он категорически не желает признать очевидные факты:
а) ни о какой политической активности жамойтов не могло быть и речи, так как они не имели своего государства;
б) вплоть до середины XVI века у них не было своей письменности и до XVIII века — светской литературы;
в) все каменные крепости находились на территории современной либо исторической Беларуси;
г) высокий уровень развития сельского хозяйства в ВКЛ был у литвинов, русинов и поляков, но не жамойтов (у них даже в XIV веке основными источниками обеспечения населения продуктами питания являлись рыболовство, охота и собирательство, а не земледелие).
Упомянутые выше концепции формирования беларуской нации — лишь часть того, что сделано в этом направлении, особенно за последние 20 лет. Но в первую очередь нас интересует лишь одна из них. Речь идет о роли балтского субстрата в формировании беларуской народности.
Данная концепция опирается на богатый исследовательский материал. Ее авторы скрупулезно прослеживают историю развития балтских племен всего прибалтийского ареала. Особенно тщательно они исследуют период появления славянских племен на той территории, которую ныне называют Беларусью. Большое внимание уделяют таким социальным явлениям, как совместное проживание балтов и славян в поймах рек и вокруг озер, совместная охота на крупных животных, обмен орудиями труда и охоты, браки между балтской и славянской молодежью.
Итак, в VI веке н. э. на территории будущей Беларуси впервые появились славяне. Они пришли с юга и смешались с местным населением. На этой территории уже более 2 тысяч лет проживали балтские племена.
Пришедшие в разное время славяне вошли в соприкосновение с балтскими племенами: ятвягами, дайновами, кривичами и другими. Они селились островками, то есть в одном месте жили балты, неподалеку в другом — славяне. Земли, лесов и воды в то время хватало всем. Явившись в разное время с разных сторон, славяне осели в верховьях Немана, на Двине, Днепре, Припяти и Соже.
Материалы археологических исследований свидетельствуют, что балты широко участвовали в этногенезе славянских племен. Они вошли в их состав, приняли их быт, культуру. Славяне, в свою очередь, восприняли элементы быта, культуры и языка балтов. Так появились дреговичи (регион Припяти и Буга) и радимичи (регион верхнего течения Днепра и реки Сож). Процесс формирования единой народности беларусов выглядел как слияние местного балтского населения с пришлыми славянами.
Сохранение значительного слоя гидронимики балтского происхождения на беларуской этнолингвистической территории, формирование здесь особого антропологического типа населения, вместе с материалами археологии и этнографии свидетельствуют о том, что местное балтское население явилось этническим субстратом при формировании беларусов. Образование беларуского языка тоже происходило под воздействием балтских языков. Иными словами, предками беларусов являются, с одной стороны, местные жители, обитавшие здесь не менее 2 тысяч лет до славянской колонизации и говорившие на диалектах балтских языковых групп, а с другой стороны — пришлые носители славянского языка, селившиеся здесь начиная с VI века.
Эту концепцию, именуемую «теорией балтского субстрата», сформировали и аргументированно доказали в своих исследованиях академик Ефим Карский, известный российский археолог профессор Валентин Седов, беларуский историк Николай Ермолович, польский лингвист Я. Розвадовский, американский лингвист Ю. Шерех и ряд других ученых.
В фундаментальном труде «Белорусы» и других книгах Карский предположил, что в XIII–XIV веках предки беларусов в ряде мест ассимилировали некоторые балтские племена, например, ятвягов и голядь. Сформировавшаяся таким образом беларуская народность и её язык оказали неоспоримое влияние на жамойтов, которые начали перенимать от беларусов их цивилизацию, постепенно осваивали язык и приобщались к христианской религии. Уже при великом князе Альгерде (в конце XIV века) власти ВКЛ юридически признали беларуский язык государственным. Три века все службы воеводств и сами воеводы работали на беларуском языке.
Профессор Валентин Седов много лет вел археологические раскопки на территории Беларуси. Он накопил большой материал, который неопровержимо доказывает огромную роль балтского субстрата в формировании беларуской народности.
Археология и гидронимика, подчеркивает В. В. Седов, свидетельствует о формировании средневекового славянского населения Верхнего Подвинья и Поднепровья преимущественно путем славянизации аборигенных балтов — пришельцами. Формирование населения Беларуси на основе местных балтских племен запечатлелось буквально во всем: в антропологическом строении современных беларусов, их генетике, этнографических и лингвистических особенностях. Что касается беларуского языка, то основа его лексики — балтская (по Е. Карскому — 83 % корней слов), а грамматика — славянская.
Несколько иную аргументацию в пользу теории балтского субстрата в формировании балтской народности приводит Ермолович. Она дополняет аргументацию Карского и Седова. По утверждению Ермоловича, балтские элементы в Беларуси выявляются, прежде всего, в топонимике, гидронимике и диалектологии, а также в антропологии. Широко используя данные этих исследований, Ермолович в своей книге «Старажытная Беларусь» убедительно доказал смешение и взаимное влияние балтов и славян, в результате чего возникла народность беларусов.
Анализируя названия поселений, а также рек всех областей Беларуси, он нашел массу литовских названий (Гродненщина, Минщина, Брестчина), латвийских (Витебщина, Могилёвщина). На территории Бешенковичского, Верхнедвинского, Витебского, Толочинского, Чашникского, Глубокского районов Витебской области, пишет Ермолович, встречаются такие названия, как Латыголь, Латыгово и им подобные. Исследователь обратил внимание на то, что ареал распространения латыгольских топонимов совпадает с областью бытования днепро-двинской археологической культуры балтов. Поэтому не исключено, что ее носителями были предки латыголов.
Поскольку Седов провел исследования беларуских курганов и «накопал» очень большой исследовательский материал, вернёмся еще раз к его аргументам в защиту теории балтского субстрата в формировании беларуской народности. Завершив многолетние археологические раскопки в Беларуси и на Смоленщине, обобщив их результаты в книге «Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья», Седов показал роль балтского субстрата в формировании беларуской народности. В частности, он отметил, что обычай класть в могилу топоры и копья славяне заимствовали от балтов. Этот обычай распространился именно в той части восточнославянского ареала, где славяне смешались с балтским автохтонным населением.
В интервью беларуской газете «Літаратура i мастацтва» Седов отметил:
«Из материалов раскопок в Беларуси и на Смоленщине видно, что эти земли отличаются от Киевщины, земель Новгорода, Волыни и Польши особым типом украшений, которые можно сопоставить с древнелетувискими и древнелатышскими (нагрудные, шейные бусы, шейные гривны, культовые змеи). В большом количестве они сохранились на территории современной Литвы и Латвии, в меньшем — в Беларуси и на Смоленщине. В то же время на Владимирщине, в Подмосковье, на Киевщине и Волыни таких украшений вообще нет».
Балтский субстрат в образовании беларуской народности подтверждают данные антропологии, полученные в результате археологических раскопок на территории Беларуси и Прибалтики. Они свидетельствуют о формировании Валдайско-Верхнедвинского антропологического комплекса в зоне расселения балтских племен, позволяют говорить о совпадении археологического и антропологического ареалов, о сходстве строения черепов современных славян Беларуси (долихокранный среднелицый тип) с сериями черепов из целого ряда балтских могильников, а также о принадлежности Валдайско-Верхнедвинского комплекса наряду с Прибалтийским к единому кругу северных европеоидов.
Седов считал, что «именно это является доказательством того, что белорусская народность сложилась за счет ассимиляции балтов». Он полагал, что никакими другими обстоятельствами формирование долихокранного среднелицого антропологического типа средневековья и Валдайско-Верхнедвинского комплекса нашего времени в пределах балтского региона подтвердить невозможно.
Наличие балтского субстрата в происхождении беларусов подтверждают и данные этнографии. Этнографические параллели между беларусами и балтскими народами весьма значительны. Например, у этих народов идентичны культы змей (ужей), камней и деревьев (дубов).
Весьма схожи у беларусов и балтов архитектура жилья и надворных построек. Национальная одежда беларусов и балтов тоже имеет много общего.
Е. Карский аргументированно доказывал, что постоянное общение балтских и славянских племен, из которых со временем вырабатывалась беларуская народность, неизбежно вело к заимствованию лексики обеими сторонами. Этот процесс затрагивал не только языки соседних племен, но и более дальних. Например, часть слов, заимствованных беларусами от летувисов и латышей, была знакома всем беларуским племенам, тогда как еще одна часть — только жителям северо-запада Беларуси. Карский подсчитал, что до 83 % беларуских слов имеют общие корни со словами балтских языков. Особенно много их в терминологии сельского хозяйства, рыболовства и бортничества. Вдобавок он привел 100 балтских слов, целиком заимствованных у летувисов и латышей.
Американский лингвист Ю. Шерех пришел к выводу, что диалектная дифференциация восточнославянских языков является продуктом как колонизационных движений различных славянских групп, так и этнического разграничения субстратного наследия. В частности, ученый полагает, что «аканье» является результатом взаимодействия славянского языка с балтскими. Современные беларуские и в значительной степени украинские диалекты, по его мнению, находятся на территории балтского этнического субстрата.
Опираясь на исследования российских филологов, Седов заключил, что «дзеканье» и «цеканье» в беларуском языке — тоже результат влияния балтов. По его мнению, эти два обстоятельства позволяют говорить о взаимодействии восточнославянского языка с балтскими наречиями. Элементы «дзеканья» и «цеканья» свойственны только части восточнославянского населения, которое расселилось на территории балтоязычных племен и ассимилировало последних.
В 1980-е годы украинские ученые, прежде всего профессор А. Непокупный, своими лингвистическими исследованиями доказали присутствие балтизмов во многих письменных источниках Беларуси и Украины XII–XIII веков.
В 1990 году на семинаре в Пскове, посвященном истории Псковской республики, выступил литовский филолог Римша, который насчитал в беларуском языке несколько сотен балтизмов.
Таким образом, на территории будущей Беларуси происходило бытовое, культурное и языковое взаимодействие балтской и славянской культур, в результате чего постепенно формировалась беларуская народность.
Взаимной ассимиляции балтов и славян содействовали объективные факторы. Как свидетельствует археология, существенной разницы в социально-экономическом развитии славян и балтов не было. Это содействовало органическому слиянию славянского и балтского населения в единый социально-экономический комплекс.
В то же время следует учитывать, что данный процесс происходил достаточно сложно. Жившие рядом, как бы островками, племена нередко воевали друг с другом. Особенно часто военные столкновения происходили в первые два столетия соседства. Раскопки могильников VII–VIII веков показывают захоронения воинов обеих сторон.
Важное значение в процессе слияния балтов и славян сыграла идентичность верований. Как славяне, так и балты были язычниками.
Христианство, принесенное из Киевского княжества, раньше всего появилось у дреговичей. Оно постепенно вытеснило язычество по всему ареалу протобеларуского населения. Это произошло значительно раньше, чем христианство проникло в Жамойтию.
Именно в результате появления славян на территории Беларуси и их совместной жизни с балтами возникли беларусы.
Тем не менее, российские историки в своем большинстве до сих пор выступают против теории балтского субстрата. В основе их аргументации лежат постулаты, сформулированные идеологами царского самодержавия и Русской православной церкви, а позже воспроизведенные идеологами КПСС. Таково «научное обоснование» шовинистической политики правителей России всех времен. Не случайно имперская символика сохранена в государственных атрибутах Российской Федерации.
Труднее понять, почему некоторые беларуские историки после обретения независимости в 1991 году продолжают рьяно защищать выдумки о «родстве» беларусов и россиян, их «славянской чистоте», о «братской любви» россиян к белорусам. Более того, время от времени появляются книги и статьи с антибеларускими выпадами, с лакейским восхвалением российского царизма и коммунизма.
Например, в 2003 году вышел учебник в двух частях «Гісторыя Беларусі», который иначе как «идеологической отравой» не назовешь. Все походы московских царей против Великого Княжества Литовского объявлены в нем «русско-польскими войнами». Тринадцатилетняя война царя Алексея Романова против ВКЛ названа «нацыянальна-вызваленчай вайной супраць польскіх паноу i уз’яднанне з Расіяй». Ни слова не сказано о разрушении и ограблении нашего края, о геноциде наших предков по религиозному признаку. А захват Беларуси Россией в конце XVIII века и обращение ранее свободного крестьянства в крепостное сословие (в рабов!) именуется в учебнике «объединением братских народов». И вот такое идеологическое извращение истории Беларуси бесстыдно преподносится под этикеткой «истинной истории»!
Идейные вдохновители авторов этого учебника в 60–70-е годы XX века организовали борьбу против теории «балтского субстрата». Уже в тот период она поставила под сомнение «славянскую чистоту» происхождения беларусов, равно как и теорию единой древнерусской народности, из которой будто бы вышли русские, украинцы и беларусы. А это под корень уничтожало научные концепции многих беларуских историков — академиков, членов-корреспондентов, докторов и кандидатов наук. Поэтому они решительно выступили против этой теории, защищая собственное благополучное существование.
В 1973 году в Минске пытались организовать Всесоюзную научную конференцию на базе Института истории АН БССР по проблеме этногенеза беларусов, с той целью, чтобы «разбить идейно-порочную теорию балтского субстрата». Однако в тезисах многих докладов, присланных на конференцию, содержалась поддержка этой теории. Это напугало высшее партийное руководство БССР, затеявшее проведение форума. Оно спустило «директиву»: конференцию не проводить. Директору Института истории Н. В. Каменской поступило телефонное «указание» от секретаря ЦК КПБ по идеологии А. Т. Кузьмина: «материалы конференции уничтожить». Каменская, в свою очередь, приказала заведующему сектором профессору Адаму Залесскому сжечь тексты докладов, присланных на конференцию. Заядлый великорусский шовинист, ненавистник всего беларуского, Залесский с великой радостью выполнил приказ директора института.
В то время я работал в Институте философии и права АН БССР заведующим отделом социальных исследований. Однажды директор нашего института академик Казимир Буслов под секретом рассказал мне об этом злодеянии людей, смеющих называть себя учеными.
В настоящее время, несмотря на отсутствие прямого идеологического вмешательства властей и проправительственных организаций в научную деятельность, ряд историков Беларуси все еще отстаивает теорию «славянской чистоты» беларусов. Поэтому в журналы по общественным наукам, выпускаемые государственными издательствами (например, в журнал «Беларускі гістарычны часопіс»), а также в школьные и вузовские учебники «теория балтского субстрата» по-прежнему не допускается. Приходится ждать, когда научная концепция балтского субстрата, достоверно отражающая реальность, преодолеет догматизм и рутину беларуской историографии и займет в ней достойное место.
1) Карский Е. Ф. Белорусы. Том I: Введение к изучению языка и народной словесности. Вильно, 1904, с. 113-114.
2) Ермаловіч М. Беларуская дзяржава Вялікае княства Літоўскае. Мінск, 2000, с. 345.
3) Чаропка В. Імя ў летапісе. Мінск, 1994, с. 507.
4) Арлоў У. Адкуль наш род. Мінск, 1996, с. 76.
5) Сагановіч Г. Невядомая вайна. Мінск, 1995, с. 130.
6) Деружинский В. Тайны беларуской истории. Минск, 2009.
7) Канфесіі на Беларусі (канец XVIII-XX ст.), Мінск, 1998, с. 5.
8) Журнал «Абажур». 2007, № 11-12, с. 54.
9) Карский Е. Ф. Русская диалектология. Ленинград, 1924.
10) Седов В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. Москва, 1970.
11) Ермаловіч М. Старажытная Беларусь. Мінск, 1990, с. 17.
12) Газета «Літаратура і мастацтва», 30.04.1993 г.
13) Карский Е. Ф. Труды по белорусскому и другим славянским языкам. Москва, 1962.
14) Serech Y. Problems In The Formation Of Belorussion Supplement To Wоrd. 1953.
15) Гісторыя Беларусі (Падручнік у 2 частках). Мінск, 2003, с. 210.
МАКСИМ ПЕТРОВ,
Уже давно нет Великого Княжества Литовского (ВКЛ), однако споры об истории этого государства и его народа продолжаются.
Рассмотрим некоторые вопросы истории, основываясь исключительно на фактах. Такие факты мы почерпнем из археологии и антропологии, лингвистики и этнографии, исследований генетиков, из древних летописей.
Чтобы не путать термины, обозначающие Литву сегодняшнюю и летописную, я называю современную Литву — Летувой (Lietuva), а ее жителей — летувисами. Коренное население, жившее на территории летописной Литвы и ВКЛ, поляки и немцы называли литвинами, россияне — литовцами. В своем тексте я использовал первый из этих терминов, но в цитатах сохранил авторские названия.
Начнем с определения этимологического значения слова «литва».
Сначала попытаемся установить, из какого оно языка. Богатым источником информации об этом языке (и этносе, использовавшем его) являются гидронимы — названия рек, озер и болот.
«Гидронимический формант «-ва» на территории Восточной Европы может быть различным по происхождению — финно-угорским, славянским, балтским. Однако все названия с ним имеют локальное распространение. /…/
Так, финно-угорские ареалы гидронимов на «-ва» связаны один — с Коми-Пермяцким краем, другой — с Эстонией. В областях расселения мери, мордвы, веси, т. е. непосредственных соседей балтских племен, такие названия неизвестны.
Ареал славянских гидронимов на «-ва» охватывает Чехословакию, Польшу, север Балканского полуострова и часть Украины (бассейн Тиссы, Прута и верхнего Днепра и узкую полосу до среднего Днепра).
Территория распространения балтской гидронимии с формантом «-ва» охватывает области Верхнеокского бассейна и левобережную часть Верхнего Поднепровья. Балтский характер изучаемых гидронимов на «-ва» выявляется при анализе корневых основ. Балтская этимология большинства их уже отмечена исследователями. Таковы Верхнеднепровские гидронимы — Водва, Болва, Мытва, Надва, Лахва и т. д.
Гидронимы на «-ва» обильно представлены на территории древней Пруссии, в Ятвягии и в Западной Летуве, т. е. в областях расселения древних западнобалтских племен. На территории расселения древних восточнобалтских племен гидронимический формант «-ва» не получил распостранения. В восточных районах Летувы известны лишь единичные названия с этим формантом». (71, с 45)
Следовательно, названия с суффиксом «-ва» можно отнести к гидронимам западнобалтского типа.
В верхнем течении Немана и Буга, бассейны которых ученые относят к старинной Ятвягии, таких названий полным-полно: например, в бассейне Немана — реки Дитва, Изва, Клява, Нарва, Недва, Сваротва, Сосва; приток Щары — река Лахазва; приток Вилии — река Лонва; в Побужье и на Полесье — реки Волхва, Маства, Мытва, Прирва, Пульва.
Единичные названия с формантом «-ва» в восточных районах нынешней Летувы, по мнению ученых, тоже связаны с проживанием здесь западных балтов — ятвягов.
Сейчас гидронимы с формантом «-ва» на территории Беларуси некоторые исследователи (например, В. Шадыро и Р. Овчинникова) пытаются соотнести с финно-угорскими племенами. Но это некорректно. Как уже сказано, финно-угорские ареалы распространения данного форманта связаны с территорией современной Эстонии и Коми-Пермяцким краем. К моменту возникновения ВКЛ балты занимали эту территорию уже как минимум две тысячи лет. Гидронимы, принадлежащие некомплементарным этносам, не могут столь долгое время сохраняться в неизменном виде. А балты и угро-финны — некомплементарные этносы.[148]
«Как показывает современная диалектология, балтской языковой общности в I-м тысячелетии до н. э. уже не существовало — балты разделились на западную, восточную и днепровскую группы». (73, с. 47).
Следовательно, можно сделать вывод, что слово «литва» имеет западнобаптское происхождение.
В пользу такого вывода говорят и данные археологии.
В начале железного века, которое в лесной полосе Восточной Европы относится к VII веку до н. э., уже не существовало культурного единства балтских племен, заселявших в то время обширные пространства от юго-восточного побережья Балтийского моря на западе до верховьев Оки и среднего течения Днепра на юго-востоке.
«Днепровскими балтами следует называть далеко не все балтоязычное население, обитавшее длительное время в бассейне Днепра. Днепровские балты — группа родственных племен, которые известны нам по древностям раннего железного века, относящихся к весьма близким между собой днепровско-двинской, юхновской и верхнеокской культурам.
В середине и третьей четверти первого тысячелетия нашей эры они представлены древностями типа Тушемли — Банцеровщины — Колочина. Представители этой группы балтов занимали в это время значительные области Верхнего Поднепровья с примыкающими к нему землями западнодвинского бассейна». (74, с. 20)
Названий племен днепровских балтов история не сохранила.
К западным байтам ученые относят пруссов, ятвягов, галиндов (голядь), куршей и скалвов.
К восточным балтам — жамойтов, латгапов, селов, земгалов и… летописных литвинов (последних необоснованно, но об этом ниже).
Термин «Литва» впервые встречается в «Кведлинбургских анналах» под 1009 годом. С XI века его довольно часто употребляют польские и немецкие источники. Здесь возникает вопрос: возможно ли, чтобы народ (племя, этнос) сам себя называл иностранным словом? Ведь слово «литва» для восточных балтов было инородным, так как разделение балтов на восточных и западных произошло очень давно, вероятно, около полутора тысяч лет тому назад.
В качестве примера того, как может измениться язык народа за более короткое время, можно привести развитие славянских этносов. Славяне разделились на северных (поморских), южных, западных и восточных не раньше VI века н. э. Существенные лингвистические различия между ними возникли примерно в VII–VIII веках. Еще позже сложились национальные языки — русский, польский, украинский. Насколько хорошо русские, поляки и украинцы понимают языки друг друга, любой читатель может судить сам.
Следовательно, летописные литвины были западными балтами, а не восточными!
Ученые республики Летувы утверждают, что слово «литва» — производное от «Летаука», названия небольшой речушки — правого притока Вилии в районе Кернавы недалеко от Вильнюса, и что его этимология неясна (22).
Однако современный язык летувисов не знает слова «литва», зато использует слово «летува». Название реки «Летаука» наверняка является измененным. Видимо, первоначальный вариант был «Літоўка». Дело в том, что для восточных балтов не характерно использование на конце слова двух согласных, особенно в сочетании с буквой «в». Всегда после согласной идет гласная, а первый слог слова изменяется: Литва — Летува, Даволтва — Деволтува, Дитва — Детува и т. д.
Зато такое название есть в окрестностях беларуского Новогрудка — озеро и деревня Літоўка. Такие же названия населенных пунктов встречаются в Слонимском районе (Гродненская обл.), Ляховичском (Брестская обл.), Узденском, Столбцовском и Молодечненском районах (Минская обл.).
«Деревни Литвинка — Крупского и Кобринского районов; деревня Литвица — Вороновского района; деревни Литвяны — Островского и Узденского районов; деревни Литовка — Новогрудского и Ляховичского районов; деревни Литовск — Дрогичинского, Круглянского и других районов; деревни Литовщина — Браславского и Глубокского районов; деревни Литовцы — Докшицкого, Браславского, Глубокского и других районов; деревни Литвиново — Городокского, Дубровского, Полоцкого и других районов; деревни Литвиновичи — Кормянского, Калинковичского и других районов» (18, с. 204).
В то же время названия, производные от слова «Литва», отсутствуют на территории современной Летувы. Почему? Да потому, что у нас проживали литвины, предки нынешних беларусов, а там — жамойты, предки нынешних летувисов.
К этому добавим, что на территории Беларуси ныне проживает масса людей с фамилиями, образованными от слова «литвин». Только в Минске имеется свыше 700 семей с фамилиями, происходящими от слова «литвин», не менее 50 — с фамилиями от слова «литовец», около 20 — от слова «литвак». По всей стране таких фамилий наберется несколько тысяч. В современной Летуве подобные фамилии встречаются очень редко, а их носители — не летувисы.
Некоторые беларуские исследователи связывают название Литва с балтскими или славянскими корнями «lieta, lieti» — лить (о дожде), течь (о воде) (2, с. 372).
В этой связи приходит на ум еще один этноним — судава, судины. Немецкие и польские источники так называли ятвягов, проживавших в Сувалкии. Слово suduva (sudwa) представляет собой производное от корня «sud» — который в германских языках выступает в глаголах со значениями «идти» (о мелком дожде), «плескаться» (о воде) (54, с. 112).
Изучив климатическую карту Беларуси, Польши и Летувы, мы узнаем, что на территории этих стран есть районы, где годовая норма дождей значительно превышает показатели соседних территорий. В Беларуси такими районами являются Новогрудская возвышенность и верховье Вилии, в Польше — территория Сувалкии, в Летуве — верховье Вилии (Нальшаны) и юго-западная часть страны (Даволтва). На отмеченной территории проживали племена ятвягов, о чем свидетельствуют однотипные погребения — каменные курганы, со временем трансформировавшиеся в каменные могилы. Проблем с этнической идентификацией этих погребений не существует.
Скорее всего, ятвяги бассейна Верхнего Немана и Среднего Буга — это и есть летописные литвины. Ведь другие западнобалтские племена на рассматриваемой территории неизвестны.
Для сравнения: племена полян, древлян и дреговичей изначально получили свои названия по особенностям тех местностей, где они проживали (поляне — в местах с отсутствием леса — в поле; древляне — в лесистых районах; дреговичи — в низменных областях, насыщенных болотами).
Следовательно, названия «литва» и «судава» вполне могут быть связаны с особенностями той территории, где проживали эти племена — с большим количеством атмосферных осадков, конкретно — дождей.
Никакой «Летувы» история не знает, она знает только Литву. Это для западных балтов слово «Литва» — родное. В ряду самоназваний западнобалтских этносов находятся галиндва (галинды), дайнова (дайновы), крива (кривичи), литва (литвины), мазова (мазуры), ятва (ятвяги)… Все на «-ва».
А в языке восточных балтов (жамойтов) таких названий нет и быть не может, они говорили бы галиндвас, дайновас (или дайновиас), криевас, мазовас (мазойвас), ятвас…
Летувисские фантазеры не могут заставить нас называть жамойтов литовцами, но им этого очень хочется. А уж «летописная Литва» это, по их мнению, однозначно «alma mater» современной Летувы. Даже термин специальный придумали — «Lithuania Propria». Мол, предки летувисов жили в «истинной Литве», где-то между Шауляем, Паневежисом и Вильнюсом, тогда как прочие (имеются в виду беларусы) пытаются к ней «примазаться».
Вывод: Слово «Литва» относится к западнобалтскому, а не восточнобалтскому языку. В языке современных летувисов слово «Литва» отсутствует. Вместо него используется слово «Летува» (Lietuva).
Летописные литвины (вместе с пруссами, ятвягами, галиндами, куршами и скалвами) относятся к группе западных, а не восточных балтов.
Вопрос о том, где находилась летописная Литва, уже более 150 лет волнует не только историков, но и широкие круги общественности Летувы и Беларуси.
Попытаемся определить территорию расселения летописных литвинов с помощью сведений из древних источников. Правда, такой информации мало и она в основном связана с основанием городов. Например, в Софийской Первой летописи сказано:
«Ходи Ярослав на Литву, а на весну заложил Новогород и сделал и».
Это было в 1044 году. Речь идет о князе Ярославе Владимировиче (Ярислейфе), занимавшем киевский престол с 1016 по 1054 год и значительно позже получившем прозвище «Мудрый».
Историк Василий Татищев подтверждает:
«Сей Новгород по обстоятельству мнится литовский, который Всеслав Полоцкий хотел захватить, но князи Ярославовичи уведав, возмездно в его землю шли и перво Минск взяли, а потом на реке Немане в Литве, которая недалеко от Минска и Новгородка Литовского» (83, с. 313).
Что же это за Литва, которая находится «недалеко от Минска и Новгородка Литовского»? Ведь ученые современной Летувы помещают летописную Литву в район так называемых «восточнолитовских» курганов, а он достаточно далеко отстоит от Минска, как минимум — на 160 км.
И что это за Новгородок Литовский? В современной Летуве населенного пункта с таким названием нет. Имеется только один Новгородок — современный Новогрудок в Гродненской области. Но как Минск, так и Новогрудок — территория Беларуси.
Возвращаясь в Полоцк из похода на Литву, полоцкий князь Борис Всеславович основал в 1102 году на реке Березине город Борисов — по «Хронике Литовской и Жамойтской» (XVII век) — «знак вечной границы умоцнити межи Литвою и Князством Полотцким». Но Борисов находится еще дальше от региона «восточнолитовских» курганов, чем Минск.
И опять же, что это за граница такая «межи Литвою и Князством Полотцким», если Борисов расположен почти в центре Беларуси?
В Густынской летописи под 1128 годом отмечено, что киевский князь Мстислав Владимирович послал свои войска в Литву к Изяславью. Ныне это город Заславль, расположенный в 20 км на северо-запад от Минска — опять-таки в центре современной Беларуси.
1239 год.
«Того же лета ходи князь Ярослав к Смоленску на Литву, и победи Литву» (65, с. 147).
Что же это за Литва возле Смоленска?
«Рюрик с шурями хотел идти на Литву, но понеже тепло было, а к тому выпал снег великий, для которого в Литву идти было уже невозможно, и возвратился в Пинск, где прибыл Ростислав» (84, с. 151).
Даниил Галицкий в 1253 и 1255 годах, двигаясь через Пинск, шел «на Литву, на Новгородок» (83, с. 735).
Почему «Рюрик с шурями» и Даниил Галицкий шли на Литву сначала из Пинска, а потом на Новгородок? Ведь регион «восточнолитовских» курганов (где, по утверждениям ученых Летувы, находилась летописная Литва) расположен намного севернее Новогрудка при движении из Пинска. Географически такой маршрут выглядит примерно так же, как поездка из Минска в Москву через Ригу. Киевскому князю было бы намного удобнее идти по Днепру, а затем по Березине, если бы Литва действительно находилась в полосе «восточнолитовских» курганов.
Как видим, Литва начиналась к северу от Пинской земли.
О том же свидетельствует Н. М. Карамзин:
«Рюрик, женатый на сестре князей Пинских или Туровских, правнук Святополка-Михаила, старался быть защитником и сего края: он ходил с войсками на Литву, как бы предвидя, что она будет для нашего отечества еще опаснее Половцев» (23, с. 393).
Литва могла угрожать Пинско-Туровскому княжеству только в том случае, если соседствовала с ней. Это значит, что она располагалась в бассейне Среднего Буга и Верхнего Немана.
Следовательно, именно территория современной Беларуси была той Литвой, о которой писали древние летописцы. Неправы те современные ученые, которые утверждают, что Литва — это регион «восточнолитовских» курганов, который находится в республике Летува!
Вот что говорит Ипатьевская летопись (около 1262 года) о Войшелке, сыне Миндовга — первого князя Великого Княжества Литовского:
«И придя опять в Новгородок и учини собе монастырь на реце Немне межи Литвою и Новгородком и здесь живя от Миндовга укрывшись» (64, с. 859).
Известно, что упомянутый монастырь (Лавришский) находился при впадении реки Валовки в Неман. Сейчас здесь имеется деревня Лаврышево Новогрудского района. Где же в стародавние времена проходила граница «межи Литвою и Новгородком», если деревня Лаврышево отстоит от Новогрудка примерно на 20 километров в сторону Минска?
Все выдержки из летописей и хроник указывают на то, что древняя Литва находилась между средним течением Буга и верховьями Немана, а также в южной части современной Летувы (районы Даволтвы и Нальшан).
Как уже сказано, в Верхнем Понеманье топоним «Литва» сохранился до наших дней. Правда, некоторые ученые утверждают, что этот топоним указывает на проживание здесь поселенцев из региона «восточнолитовских» курганов. Однако археологи установили, что обряд захоронения местных жителей совпадает с обрядом захоронения ятвягов, но не жамойтов (в том числе так называемых «аукштайтов»). А краниологические характеристики черепов древних покойников соответствуют особенностям черепов современных беларусов. Следовательно, не было в этих краях таких поселенцев!
По версии беларуского историка Николая Ермоловича, летописная Литва находилась на территории нынешней Беларуси: с юга на север — между Пинском и Молодечно, с запада на восток — между Новогородком (Новогрудком) и Минском.
Вполне может быть. Полагаю, что вопрос о территории летописной Литвы во многом зависит от времени его рассмотрения.
На основе сведений из летописей и хроник можно констатировать, что в состав Литвы старинные авторы нередко включали и те территории, где литвины не проживали. Однако у них имелся военный союз с жителями этих территорий, или же последние находились под их властью. Вот отрывок из Ипатьевской летописи:
«Божиимъ повелениемъ прислаша князи Литовьскии к великои княгини Романовои и к Даниловои и к Василкови миръ дающи бяхо же имена Литовьскихъ князей се старшии Живинъбоуд Довьят Довспроункъ брат его Мидогъ брат Давьяловъ Виликаил а жемоитскыи князь Ердивилъ Выконтъ а Роушьковичевъ Кинтибоуть Вонибоуть Боутовит Вижеикъ и сын его Вишли Китени Пликосова а се Боулевичи Вишимоут его же оуби Миндого те и женоу его поялъ и брат его побил Едивила Спроуденка а се князи из Даволтвы Юдьки Поукеик Бикши Ликиикъ»… (64, с. 735).
В данном случае литовскими князьями названы как собственно литвинские, так и жамойтский князь, и князья Даволтвы.
Эту мысль подтверждает Петр Дусбургский в «Хронике земли Прусской» (1326 г.), употребляя в нескольких местах выражение «литвины из Жамойтии». Для хрониста Тевтонского ордена что литвины, что жамойты почти одно и то же, так же, как если бы сейчас в Германию приехали русский и беларус. И того и другого немцы назвали бы «русскими». А вот в Беларуси и России их различали бы.
Исходя из того, что в XVI веке Москва признавала границу между Полоцким княжеством и Литвой проходящей по Березине (впадающей в Днепр), и зная по данным археологии, что на этой территории жили так называемые днепровские балты, можно предположить, что территория их обитания была подвластна Литве. Поэтому князь Миндовг и мог собирать войско до 30 тысяч, что в те времена считалось очень много.
Некоторые отечественные ученые (например, В. Л. Носевич) склонны считать, что если на конкретной территории найдены славянские захоронения, то она (территория) обязательно находилась под властью славянских князей. Но вряд ли это верно.
«Тамошние города (Зельва, Слоним, Свислочь, Волковыск, Гродно, Новогородок и другие) были не более как передовые посты в деле обороны от ятвягов и даже менее чем передовые посты, а скорее — вехи для обозначения пройденного пути. Города эти не имели никакой власти над этим краем: их то захватывали ятвяги (литвины) и разрушали, то вновь возвращали и отстраивали колонисты, о чем свидетельствуют также и многочисленные походы славянских князей с целью усмирения и подавления ятвягов (литвинов)» (26, с. 16).
О том же говорит Ипатьевская летопись под 1205–1206 годами:
«Литва и ятвяги повоевали Тоуриск и около Комово. Беда в землях Володимирских /Галичских/».
Вывод: Летописная Литва занимала территорию, северная граница которой соприкасалась с регионом так называемых восточнолитовских курганов (южнее от реки Мяркис, которая во времена ВКЛ называлась Мерачанка). Юго-запад и юг современной Летувы (Даволтва и Налыианы) тоже входили в нее. На востоке граница Литвы соответствовала верховьям Немана, о чем свидетельствуют ятвяжские гидронимы и распространение ятвяжских курганов. На юге ее граница проходила примерно по линии Пружаны — Давидгородок.
В XIX веке ученые ошиблись с определением местонахождения летописной Литвы. Современная Летува и летописная Литва — разные исторические объекты.
Летувисы любят рассуждать о том, что их страна возникла на основе двух различных в этническом смысле областей — Жамойтии и Аукштайтии. В действительности это одна из множества выдумок летувисских фантазеров, пытающихся доказать главенствующую роль своих предков в Великом Княжестве Литовском.
Как известно, в XIII и XIV веках население западной и центральной частей Жамойтии сильно страдало от многочисленных вторжений рыцарей Тевтонского ордена. А вот ее восточная часть все это время пребывала под властью Литвы. Поэтому орденские «братья» называли эту часть не Жамойтией (Самогитией на латыни), а «восточной страной» — Остенштат (Osten staat). В искаженном виде этот термин закрепился в языке жамойтов как «аукштайт».
Еще одно объяснение названия связано со значением слова «auxstas» в жамойтском языке — «высокий, верхний». Смысл в том, что восточная часть Жамойтии расположена по течению Немана выше западной. Великий князь Витовт в 1420 году в письме к императору Священной Римской империи Сигизмунду I отметил, что «жамойты остальную часть Литвы называют Аукштайтия (Auxstote), потому что эта земля находится выше, если смотреть из Жамойтии».
Соседями так называемых аукштайтов были: на западе — их родные братья (жамойты), на севере — земгалы, на востоке и юго-востоке — литвины, на юге и юго-западе — ятвяги.
В генетическом, антропологическом и лингвистическом смысле аукштайтов как особого племени никогда не было. И в западной части будущей Летувы, и в восточной жили жамойты. Но западную часть около 150 лет заливали кровью, жгли и грабили воины Тевтонского ордена, а хозяевами восточной были литвины. Соответственно, аборигены той и другой частей страны в течение определенного периода времени (в XIII–XIV вв.) жили в разных политических, экономических и социально-психологических условиях, испытывали разное цивилизационное влияние. На этой почве постепенно возникли некоторые различия между западными жамойтами и восточными в укладе повседневной жизни (бытовой культуре) и в диалектах. Но не более того.
Польский историк Ежи Охманьский в своей книге «История Литвы» (1967 г.) отнес к Аукштайтии район между реками Мяркис (Мерачанка), Неман, Вилия и Березина. То есть, он расположил ее в Виленском крае и северо-восточной части нынешней Беларуси. Свой вывод Охманьский обосновал ссылками на ряд источников, а также социально-экономическими и политическими факторами.
Известный беларуский этнолог и антрополог Я. Г. Зверуго поместил Аукштайтию в регионе южнее рек Неман и Вилия. Иначе говоря, там же, где и Охманьский. При этом Зверуго сделал любопытный вывод:
«Многие этническо-культурные черты аукштайтов имеют определенное сходство с беларускими» (94, том 1, с. 232).
К концу XV века названия «Аукштайтия» и «аукштайты» практически вышли из употребления. Это было связано с тем, что по условиям Мельнского договора 1422 года между Великим Княжеством Литовским и Тевтонским орденом вся Жамойтия вошла в состав ВКЛ как автономная область — «староство Жамойтское». Лишь в XX веке термин Аукштайтия возродили историки республики Летува.
Если бы на территории нынешней Летувы проживали два разных племени, сравнимые по численности, то сейчас существовали бы два диалекта летувисского языка, имелись бы в наличии другие этнические признаки. Но их нет. Такое возможно только в двух случаях: либо развитие одного из этих племен прекратилось по внешним причинам, либо произошла ошибка при определении местонахождения территории летописной Литвы.
Первую ситуацию можно проиллюстрировать историей племени древлян. Первоначально древляне — одна из региональных групп восточного славянства.[149] Территориальное обособление древлян привело к созданию у них собственной племенной организации. Летописи содержат упоминания о древлянских князьях, племенной знати и дружинах. Между древлянскими и киевскими князьями до середины X века происходили неоднократные столкновения. Постепенно появились у древлян и свои этнографические особенности. Но в 945 году князь Игорь собрал с древлян дань больше обычного, а затем вернулся с частью дружины и потребовал от них дополнительной дани. Тогда древляне восстали и убили Игоря.
По словам Нестора, автора «Повести временных лет», жена Игоря (Ингвара) княгиня Ольга (Хельга), в назидание древлянам вначале приказала закопать живьем древлянских послов, которые прибыли к ней с предложением замужества с их князем Малом. Затем, пригласив древлян на тризну по убиенному Олегу, напоила их и приказала перебить. Древлян было около 500 человек. В следующем 946 году Ольга пошла с большой дружиной на древлян, сожгла их столицу Искоростень (современный Коростень) и прочие грады, забрала в плен старейшин, «прочих людей убила, а иных отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань» (62, с. 43).
Так древляне полностью утратили самостоятельность и стали частью Киевского государства. Последний раз этноним «древляне» встречается в летописи под 1136 годом, когда киевский князь Ярополк подарил их землю Десятинной церкви. Ранняя потеря племенной самостоятельности привела к полному стиранию этнографических черт. От древлян не осталось никаких диалектологических и этнографических следов.
С литвинами ничего подобного не было. Литвины создали мощное государство, которое существовало более 550 лет. Как же могло случиться, что от столь активного этноса (летописных литвинов) ничего не осталось? Значит, аукштайтов нельзя считать литвинами.
Вывод: В летописные времена на территории современной Летувы проживала группа жамойтских племен. В связи с разной историей западной и восточной частей страны жителей восточной Летувы, находившихся в подчинении у литвинов, историки Летувы позже назвали аукштайтами.
Отождествление летописной Литвы с юго-восточной частью Жамойтии (которую ученые Летувы упорно называют Аукштайтией) имеет свою историю.
Раскопки курганов на территории бывшего ВКЛ были начаты в первой половине XIX века. Их производили поначалу в районе Вильни (ныне Вильнюс), бывшей столицы Великого княжества. Тогда же деятели летувисского национального движения впервые начали использовать термин «Литва» в качестве своего этнонима. А на территории современной Беларуси он был запрещен властями Российской империи после восстания 1830–1831 годов.
Исследователи, которые раскапывали курганы, недолго думая, назвали их «восточнолитовскими». Логика была простая. Вильня — бывшая столица ВКЛ. Значит, древние захоронения вокруг него — литовские. (Неважно, что они датируются V–XII веками, когда ВКЛ в помине не было, и город Вильня не существовал, максимум, на этом месте находилась какая-нибудь деревня).
Соответственно, весь ареал распространения однотипных курганов стали называть Литвой, а все захоронения этого ареала — восточнолитовскими курганами. До сих пор именно такое мнение живет и процветает среди ученых Летувы и России.
Однако захоронения можно отождествлять с территорией проживания какого-либо этноса только в том случае, если совпадают и другие этнические признаки, а также учитывается время проживания различных этносов на изучаемой территории.
Детали погребального обряда относятся к чисто этническим явлениям. Например, характерной особенностью курганов древлян являются скопления золы и угольков в насыпях, всегда выше останков трупов (тонкая зольно-угольная прослойка в центре кургана). А наиболее характерной особенностью курганов полян является глиняная подмазка, на которой разжигали костер и находились остатки трупосожжения. Внешним же видом курганы полян и древлян ничем не различаются.
Так вот, важнейшая этническая особенность захоронений жамойтов — останки лошадей. Рядом с человеком (или недалеко от него) хоронили коня, сожженного на жертвенном костре, либо не сожженного, либо какую-то его часть — голову, копыта, шкуру, а также предметы конского снаряжения. Этот обычай распространился в середине I тысячелетия нашей эры.
В V–XIII веках жители Жамойтии повсеместно соблюдали обычай, по которому при погребении человека в жертву языческим богам приносили коня со всей его сбруей. Мясо животного съедали участники погребального пиршества, а голову и нижние части ног с копытами помещали в могилу рядом с покойником либо над гробом в области его головы. На противоположном конце гроба складывали предметы конской сбруи (3, с. 202).
«Самые ранние погребения с конями в Летуве относятся ко II–I вв. до н. э. (Курмачайский могильник, район Кретинга). Особенно много захоронений с конями датируется концом 1-го и началом 2-го тысячелетия (800–1200 гг.). В этот период имеются уже не только отдельные, но и массовые захоронения коней, являющиеся характерными памятниками этого периода» (31, с. 212).
«В восточной Летуве (восточнолитовские курганы) захоронения с конями более разнообразны, чем в центральной. Иногда при трупосожжении встречаются захоронения с несожженным конем: Лапушишки, Швейцарай (Вильнюсского района). Но довольно часто здесь кони сжигались вместе со своим хозяином: Швейцарай, Зезюльки (Лентунянской волости Ленчионского уезда), Засвиряй. Иногда кони лежали отдельно от хозяина, даже в отдельных курганах: Жнигяй, Пликишкес (Вильнюсского района), Будронис (Швенчинского уезда)» (31, с. 211).
«В целом ряде грунтовых (Граужяй Кяйданского района; Римайсяй Паневежского района; Пакальнишкай Шакяйского района;
Няндриняй Капсукского района и др.) и курганных (Капитонишкес Кайшядорского района; Скубегай Шальчинского района; Швейцарай Вильнюсского района и др.) могильников IX–XIII веков для захоронений коней отводилась специальная территория, где иногда встречалось свыше 200 (!) захоронений коней» (3, с. 203).
Самые поздние погребения с конями на территории современной Летувы относятся к XIV веку (3, с. 201). Это значит, более ста лет после образования ВКЛ здесь еще сохранялся такой обряд захоронения.
Жамойты имели и этноопределяющие женские украшения. Это оголовье (в виде венка), состоящее из бронзовых пластинок и нескольких рядов бронзовых спиралей с основой в виде тканой ленты, с колоколовидными подвесками, и ожерелье из бронзовых спиральных бус биконической формы. Они определяют этнографическое своеобразие женщин, проживавших в регионе восточнолитовских курганов. Характерными предметами мужских захоронений в том же регионе являются железные ножи и узколезвийные проушные топоры (89, с. 392–393).
В жамойтских женских погребениях IX–XII веков иногда находят шапочки, сделанные из толстых ниток, которые полностью покрыты нанизанными бронзовыми колечками. Края их украшены подвесками в виде кленовых семян. Такие головные уборы тоже являются этнографическими признаками жамойтов (89, с. 383).
Таким образом, захоронения на территории нынешней Летувы имеют свои ярко выраженные особенности, хорошо известные ученым.
Массовая христианизация населения Жамойтии произошла в XV веке. Несмотря на это, жамойты еще очень долго хоронили покойников по языческому обряду (в некоторых районах он сохранился до конца XIX века).
Аналогично, языческие традиции похорон долгое время сохранялись и на территории Беларуси:
«Исследования сельских кладбищ XVIII–XIX веков на территории Гродненщины, Витебщины, Брестчины и Минщины — это значит в пределах распространения каменных могильников — показали, что под захоронениями по-прежнему продолжали возводить каменные кладки, т. е. использовали в захоронениях те же детали, что и до христианизации Беларуси» (26, с. 47).
Как известно, Новогородок был столицей ВКЛ до 1343 года. Однако нигде на территории современной Беларуси, в том числе в Новогрудке и его окрестностях, не найдено ни одного захоронения с конями и ни одного женского украшения, похожего на украшения из восточнолитовских курганов!
Между тем, имение первого великого князя Литвы Миндовга — деревня Рута (или Варута) находилось неподалеку от современного Новогрудка — около 5 км. Также известно, что когда князь переезжал на иное место жительства, он брал с собой своих близких и свою дружину:
«Того же лета князь Литовски Домант /Довмонт. — Авт./ оставя отечество свое и землю Литовскую, идолы свое, иде в Псков с родом своим и дружиною своею»(65).
А великий князь, помимо дружины и семьи, имел еще и свиту. Причем свита и его приближенные, особенно в начальный период образования ВКЛ, были того же племени, что он сам. Тот же принцип соблюдался и в отношении руководителей провинций нового государства. Так, во многих книгах Литовской метрики упоминаются имена высших должностных лиц ВКЛ периода XIV–XVI веков.
Вот некоторые из них: Андрей Гаштольд (Гаштовт) — староста Виленский (1387 г.); Ямонт Тулунт(ович) (умер в 1399 г.) — староста Клецкий; Войцех Монивид — воевода Виленский (1413–24 гг.); Ян Явнут Волимунт(ович) — воевода Трокский (1413–32 гг.); Сенко Кгедголд(ович) — наместник Смоленский; Кгастовт — воевода Виленский (1449 г.); Моливид — воевода Трокский (1449 г.); Судивон — наместник Ковенский (1449 г.); Монвид — воевода Трокский (1450 г.); Монтовт — староста Жамойтский; Кгезгайло — староста Жамойтский; Олбрахт Кгаштолт — воевода Полоцкий (1518 г.) и воевода Виленский (1522 г.) и т. д.
Все эти имена и фамилии никоим образом не славянские. Но и не жамойтские. А чьи? Выскажу предположение, что в основном ятвяжские. Несомненно, что примерно такие же имена и фамилии бытовали в период образования ВКЛ.
Представители верховной власти ВКЛ имели дружину, состоявшую в основном из соотечественников, т. е. из литвинов. У членов свиты и дружинников были матери, сестры, жены, дочери, которые носили украшения — как все женщины. Но тогда возникают резонные вопросы:
1. Почему нигде на территории современной Беларуси, а также на всей территории ВКЛ, за исключением региона «восточнолитовских» курганов, не обнаружено ни одного захоронения, подобного этим курганам, т. е. с останками лошадей?
2. Почему нигде на территории современной Беларуси, а также на всей территории ВКЛ, кроме региона «восточнолитовских» курганов, не найдены такие же украшения, как у женщин, похороненных в этих курганах?
К сказанному добавим, что краниологические характеристики останков жителей региона «восточнолитовских» курганов существенно отличаются от краниологических характеристик населения, проживавшего в те времена на территории современной Беларуси (об этом будет сказано далее).
Значит, либо Новогородок не был столицей ВКЛ, либо руководители государства не являлись представителями того племени, захоронения которого сопровождались захоронениями коней. Но то и другое исключено.
Вот в Волковыске жили варяги, и при раскопках в этом городе выявлено «присутствие варяжского элемента» (20, с. 198). Варяжские мечи найдены в Гродно, около Полоцка, в кургане возле Лукомля, шлем — в Слониме, железные ланцетоподобные наконечники стрел — в Полоцке, Витебске, Лукомле и в деревне Московичи (Браславский район), подвески с изображениями викингов — в деревнях Лудчицы (Быховский район) и Колодецкая (Костюковичский район). На городище Московичи найдены подковообразная фибула с изображениями звериных голов на концах и поперечной рифленой дугой, более 100 обломков костей животных с нанесенными на них руническими надписями и рисунками, другие артефакты (2).
Осуществляя раскопки на территории Беларуси, археологи не могли не отметить погребения, обряд которых был бы похож на обряд погребений племен, проживавших на территории нынешней Летувы, в том числе в регионе «восточнолитовских» курганов. Однако такие факты ученым неизвестны, ибо захоронения по обряду жамойтов отсутствуют на территории современной Беларуси.
Следовательно, в так называемых «восточнолитовских» курганах были захоронены вовсе не летописные литвины!
Здесь возникает еще один вопрос: зачем князю Ярославу было закладывать город Новогородок, который далеко отстоит от той территории, где расположены пресловутые «восточнолитовские» курганы?
Можно предположить, что в то время, когда он заложил город, именно в этих местах проходила граница между Литвой и Ятвягией (об этом говорит летопись). Со временем граница переместилась на северо-восток, туда, где сейчас находятся «восточнолитовские» курганы. Но куда в таком случае исчезли могилы, в которых до переноса границы были похоронены летописные литвины — якобы по тому же обряду, как в «восточнолитовских» курганах? Никуда не исчезли, просто их здесь никогда не было!
Вероятно, миф о том, что летописных литвинов тоже хоронили с конями (как жамойтов) проистекает из «Хроники» Германа Вартерберга, где говорится о погребении великого князя Альгерда:
«В том же году, в то же время, умер Альгерден, главный литовский король. При его похоронах, сообразно литовскому суеверию, было совершено торжественное шествие с сожжением различных вещей и 18 боевых коней» (39, с. 117).
Однако похороны великого князя Альгерда в 1377 году по такому обряду не подтверждает ни один другой источник. Такой похоронный обряд был распространен только в ареале расселения жамойтов. Значит, Герман Вартерберг ошибся.
Вывод: В регионе «восточнолитовских» курганов (называемом летувисскими учеными Аукштайтией), где якобы жили летописные литвины, вместе с умершими хоронили лошадей. Захоронений такого типа на остальной территории ВКЛ нет. Если бы ВКЛ образовали представители этноса из данного региона, то захоронения с конями встречались бы по всей территории государства. То же самое верно в отношении женских этноопределяющих украшений.
Еще одна проблема, которую следует рассмотреть — комплементарность этносов.[150] Она связана с теорией этногенеза Льва Гумилева (1912–1991). Обратимся к его исследованиям.
«Люди объединяются по принципу компдементарности. Комплементарность — это неосознанная симпатия к одним людям и антипатия к другим, т. е. положительная и отрицательная комплементарность.
Вне зависимости от расового состава, от культурных связей, от уровня развития возникают какие-то моменты, которые дают возможность в одних случаях установить дружественный этнический контакт, в других — он становится нежелательным, враждебным и даже кровавым». /…/
Русские землепроходцы прошли до Чукотки почти без сопротивления. С чукчами у них, правда, не заладилось — американоидные чукчи отбили казаков и на свою землю их не пустили. Тогда русские проникли в Америку через Алеутские острова. Русские миссионеры обратили алеутов в православие. Там и сейчас алеуты православные, у них даже свой православный епископ есть. С алеутами русские столковались, вышли на берег Америки, встретили эскимосов, с ними тоже установили полный контакт. Столкнулись с индейцами. И тут началось! Первые русские матросы, высадившиеся, чтобы установить контакте местным населением, были все индейцами убиты. И в дальнейшем тлинкитов, которые жили по побережью Тихого океана южнее Аляски, покорить не удалось, хотя территория считалась русской Америкой.
С монголами русские установили контакт, начиная с XII века, а вот китайцы не могли установить контакт никогда. Но с монголами не могли установить контакт и европейские католики. Следовательно, они должны были установить контакт с китайцами? Но ведь так оно и есть. 30 миллионов китайских католиков насчитывалось в начале XX века. Православные миссии такого успеха не имели, и если обращали кого-нибудь, то только в Северной Маньчжурии, где жили народы некитайские. Это были маньчжуры. Они легко находили способы сосуществования с русскими, и в ряде мест происходила метисация с весьма положительными результатами.
В чем тут дело? Если мы примем нашу гипотезу этнического поля с определенной частотой колебаний для каждой этнической группы, то увидим, что здесь все можно объяснить» (9, с. 276–278).
Объяснение у Гумилева простое: одинаковые этнические поля или поля с кратной частотой вибраций, резонируют подобно электромагнитным полям — это положительная комплементарность (симпатия). Некратные частоты вибраций обусловливают отрицательную комплементарность этносов (антипатию).
Этнические поля, равно как и феномен комплементарности/некомплементарности ортодоксальные историки и этнологи пока не признают. Но сколько примеров можно привести, когда ученые упорно не признавали то, что в последующую эпоху начинали изучать с большим энтузиазмом. Лев Гумилев писал:
«Конечно, можно игнорировать этнические симпатии или антипатии, но целесообразно ли это? Ведь здесь кроется ключ к теории этнических контактов и конфликтов, а тем самым перспективы международных коллизий» (10, с. 365).
Для лучшего понимания принципа комплементарности этнических полей возьмем пример из жизни. Мы встретили незнакомого нам человека, о котором ничего не знаем. Но он с первого взгляда вызывает у нас доверие, симпатию. Значит, мы с ним положительно комплементарны. И наоборот: человек нам ничего не сделал, ни слова не сказал, однако вызывает неприязнь, антипатию.
Но почему? Потому, что Вселенная устроена по принципу голографии — «как вверху, так и внизу»: если у каждого человека есть биополе, то у этноса — этническое поле. В одних случаях они кратны друг другу (положительная комплементарность), в других — нет (отрицательная комплементарность).
История знает случаи пребывания в пределах одного государства двух и более некомплементарных этносов. Их взаимодействие сводится к одному из двух вариантов. Если эти этносы более или менее молодые, то в течение долгого времени между ними идет борьба. Примеры общеизвестны: Ольстер (часть Ирландии) в Великобритании, баски в Испании, Чечня в России…
Другой вариант: если один из этносов старый, у него нет сил для сопротивления, и он постепенно умирает. Например, ханты и манси, которых все уже давно забыли; чукчи, ставшие персонажами анекдотов, хотя в начале русской экспансии они мужественно боролись за свою независимость; индейцы в США, аборигены в Австралии и Новой Зеландии. Иных типов взаимодействия некомплементарных этносов, кроме этих двух, история не знает.
Почему же тогда в ВКЛ не было упорной борьбы между литвинами и славянами, зато отношения между литвинами и жамойтами отличались конфликтностью, хотя по версии ученых Летувы они родственны друг другу?!
Известно, что многих литвинских князей славяне приглашали на княженье — в Полоцк, Псков, Смоленск, Туров, Новогородок (еще до Миндовга). Но историкам не известно ни одного случая, когда князем у славян становился бы жамойт, или латгал, или земгал. Причина — некомплементарность славян и восточных балтов.
Поскольку литвинских князей славяне приглашали к себе, а восточные балты были некомплементарны славянам, из этого факта следует вывод: летописные литвины никак не могли быть восточными балтами.
В продолжение этого тезиса интересен еще один момент. В летописях и в трудах историков часто встречаются упоминания о совместных походах славян и летописных литвинов.
«В сих ничтожных, однако ж кровопролитных распрях литовцы служили кривским владетелям как их подданные» (23, с. 183). /1159–1166 годы/
«Князь (Ярослав) властвовал благоразумно, судил справедливо, взял нужные меры для защиты границ и смирил Полочан, дерзнувших вместе с Литвою злодействовать вокруг Великих Лук» (23, с. 411)./1196–1201 годы/
«И понравился королю полоцкому Владимиру замысел вероломных, так как он всегда стремился разорить ливонскую церковь, и послал он в Руссию и Литву и созвал большое войско из русских и литовцев» (5, с. 179).
«Придоша Литва с Полочаны к Смоленьску и взяша войщину на щит» (56, с. 82).
«…Идоша новгородци съ Святославом к Кеси, того же и Литва приидоша в помочь; и много воеваша…» (56, с. 263). /Около 1222 года/
Таких свидетельств очень много.
Однако нет ни одного упоминания о походах вместе со славянами жамойтов, земгалов, латгалов, селов, то есть восточных балтов! Почему? Ответ может быть лишь один — некомплементарность.
Если согласиться с тезисом о том, что «восточнолитовские» курганы принадлежат летописным литвинам, то каким образом в ВКЛ язык некомплементарного народа (якобы покоренного жамойтами) — старобеларуский мог стать государственным?
Каким образом ятвяги Верхнего Немана и Среднего Буга могли без особого сопротивления подчиниться литвинам, т. е. восточным балтам? Ведь примерно в то же самое время такие же ятвяги, но жившие на территории Пруссии (в Сувалкии, ныне это Польша) более 50 лет подряд упорно сражались с Тевтонским орденом за свою независимость. Разве нет здесь противоречия?
Вывод: Восточные балты, в том числе жамойты, были некомплементарными этносами по отношению и к славянам, и к западным балтам. Поэтому положительные этнические взаимодействия между восточными балтами (с одной стороны), славянами и западными балтами (с другой стороны) отсутствовали.
Беларуские историки Эдвард Зайковский и Игорь Чаквин пишут:
«Литвины (ліцьвіны) — название жителей Великого княжества Литовского, преимущественно западных беларусов /…/ в XIV–XVIII веках. Впервые встречается в польских исторических источниках (хрониках и анналах) XIV века.
В беларуско-литовских летописях и других документах XIV–XVI веков название «литвины» связывалось /…/ территориально с землями первоначальной локализации топонима Литва — западнее реки Березина, /южнее/ Немана и Вилии, где проживало смешанное балто-славянское население. Противопоставлялось этнонимам соседних этнических групп и народов — русинам, ляхам (полякам), мазовшанам, жемайтам (жмуди), пруссам, волынянам и другим» (94, том 4, с. 382).
Известно, что летописные литвины жили родственным союзом. Каждый род назывался Литвой своего князя, например, Литва Миндовга, находившаяся между Новогородком и Минском. Такие же образования были в других местах по Среднему Бугу и Верхнему Неману. Ныне их можно определить по скоплениям групп каменных курганов и могил. Во главе этого союза в 1219 году, при заключении мирного договора с Волынским княжеством, стояли пять старших князей.
То есть вся летописная Литва в начале XIII века состояла из пяти небольших удельных княжеств. Старшинство в них передавалось от отца к старшему сыну, сын передавал его следующему своему брату и так далее. Последний брат передавал по наследству старшинство своему старшему сыну.
Сведения о том, какой образ жизни вели жители этих княжеств, можно найти в летописях и хрониках. Вот что писал о литвинах немецкий автор Генрих Латвийский в своей «Хронике Ливонии», охватывающей период с конца XII века по 1227 год:
«Подойдя к Литве /семигалы и тевтоны/ остановились ночью на отдых, а во время отдыха /семигалы/ стали спрашивать своих богов о будущем, бросали жребий, ища милости богов, и хотели знать, распространился ли уже слух об их приходе, и придут ли литвины биться с ними. Жребий выпал в том смысле, что слух распространился, а литвины готовы к бою. Ошеломленные семигалы стали звать тевтонов к отступлению, так как сильно боялись нападения литвинов… Но не могли семигалы отговорить их. Дело в том, что семигалов было бесчисленное множество, и тевтоны рассчитывали на это, несмотря даже на то, что все было затоплено дождями и ливнями.
Они смело вступили все же в Литву и, разделившись отрядами, пошли по деревням, но нашли их опустевшими: все люди с женщинами и детьми спаслись бегством. Боясь теперь надвигающейся битвы, они как можно скорее соединились вместе и стали без всякого промедления готовиться к возвращению в гот же день.
Узнав об этом, литовцы окружили их со всех сторон на своих быстрых конях; по своему обыкновению стали носиться кругом то справа, то слева, то убегая, то догоняя, и множество людей ранили, бросая копья и дубины» (5, с. 117).
Другой немецкий хронист — Петр из Дусбурга — писал:
«В год от Рождества Христова 1283, в то время, когда от начала войны с народом пруссов протекло 53 года и все народы в упомянутой земле были побеждены и уничтожены, так что не уцелело ни одного, который бы смиренно не склонил выю свою пред священной Римской церковью, вышеупомянутые братья дома Тевтонского начали войну с тем народом, могучим и упрямым в сражениях, который был ближайшим к земле Прусской и жил за рекой Мемель (Неман) в земле Литовской» (61, с. 138).
И снова Генрих Латвийский:
«Литвины, превосходящие другие народы быстротой и жестокостью» (5, с. 219).
«Бежали и русские по лесам и деревням пред лицом даже немногих литвинов, как бегут зайцы пред охотником и были ливы и лэтты кормом и пищей литвинов» (5, с. 126).
«Литвины убивали мужчин; брали их имущество, женщин и детей и скот уводили с собой» (5, с. 160).
«Трубя в длинные свои трубы, они (литвины) садились на борзых лесных коней и как лютые звери стремились на добычу… Не хотели биться стеною: рассыпаясь во все стороны, пускали стрелы издали, метали дротики, исчезали и снова являлись» (23, с. 389).
Итак, авторы немецких хроник сообщают, что в XII–XIV веках основным занятием литвинов являлось ограбление своих соседей. Следовательно, в материальном плане они были сравнительно богаты. Однако археологические исследования «восточнолитовских» курганов, где якобы захоронены летописные литвины, показали, что они самые бедные среди захоронений данного ареала (85).
Этот научно установленный факт подтверждает наш тезис, что речь идет о разных этносах. В «восточнолитовских» курганах похоронены жамойты (или аукштайты, если пользоваться терминологией ученых Летувы), а не летописные литвины. Но от кого, в таком случае, произошли последние? От ятвягов? От пруссов? Или в результате смешения нескольких племен?
Беларуский историк-археолог Ярослав Зверуго пишет:
«Ятвяги (судовы, судины) — группа западно-балтских племен, которые в 1-м — начале 2-го тыс. н. э. жили на территории между Неманом на востоке и рекой Нарев, Большими Мазурскими озерами на западе.
Исследователи А. Каминский. Е. Антоневич, Г. Ловмяньский, Ф. Д. Гуревич территорию ятвягов ограничивают районом Сувалок и ближайшими к ним землями. Ю. Кухаренко, В. Седов и другие включают в состав ятвяжской территории Подляшье, Брестскую землю и часть Верхнего Понемонья.
К 983 году относится первое сообщение о военном походе киевского князя Владимира на ятвяжские земли. Последние сообщения о ятвягах в русских (киевских) летописях датируются серединой XIII века, в польских хрониках — XVI веком. Основные археологические памятники, которые связаны с ятвягами — каменные курганы и каменные могилы» (94, том 4, с. 43; том 6—II, с. 312).
Киевские летописи упоминают ятвягов с X века. Так, среди послов Киевского княжества в Византию под 944 годом упомянут «Ятвяг Гунарев» (62, том I, с. 34). Правда, согласно последним исследованиям, в этом конкретном случае Ятвяг — не имя собственное, а этноним, использованный в качестве имени, и был он послом не от киевского князя Ярополка Святославича, а от русинского князя Гунаря (63).
Немецкие источники ятвягов обычно называют судовами.
Этноним «судовы» впервые встречается еще у Птолемея во ІІ-м веке после Р. Х. Они вместе с галиндами (голядью) жили восточнее Вислы. Наиболее изученным в археологическом отношении участком ятвяжской территории является бассейн реки Черная Ганьча (в Сувалкии, ныне это Польша). Именно здесь обнаружены археологические памятники первых веков нашей эры, определяемые как ятвяжские (20, с. 72).
Археологи неоднократно отмечали, что для племен западных балтов в течение длительного времени было характерно применение камня в захоронениях. Обычай погребения под невысокими курганами, сложенными из камней, распространился среди всех западнобалтских племен в I тысячелетии до нашей эры.
Однако с конца X века нашей эры в погребальном обряде ятвягов происходила эволюция. На первом этапе (конец X — начало XI вв.) они перешли от захоронений с сожжением трупов к захоронениям с положением покойников в домовины (гробы). На втором этапе (конец XI — середина XIV века) каменные курганы стали заменяться каменными могилами. На многих могильниках каменные курганы соседствовали с каменными могилами (26, с. 160).
В это же время происходило увеличение территории, занятой населением с захоронениями такого типа. Оно расселялось в бассейнах рек Вилия, Березина (Днепровская) с ее притоками, по левым притокам Западной Двины и в районе Лепельских озер. Ныне это Березинский, Борисовский, Глубокский, Докшицкий, Лепельский, Ушачский и другие районы Беларуси (26, с. 40).
Отметим, что расселение происходило не только естественным, но и насильственным путем:
«В. Е. Данилевич, ссылаясь на В. И. Татищева, сообщил, что в 1102 году Борис Всеславович (Полоцкий) совершил поход на своих западных соседей-ятвягов. Поход был удачным. Возвращаясь назад, Борис Полоцкий построил город и назвал его в свою честь Борисовом. Возможно, что он построил город для пленных ятвягов.
Кроме того, есть сведения о том, что Глеб Менский часто врывался в земли Литовского князя и брал в плен его подданных. Взятых в плен он частично селил в пустынных околицах Березины (начало XII века)» (26, с. 175).
Погребения на указанной территории, как правило, смешанные: и курганы, и каменные могилы.
Кроме погребений, еще одним важным источником данных для определения территории расселения того или иного племени (народа) служит гидронимика. В частности, разграничивать западно-балтские и восточнобалтские группы населения позволяют названия, содержащие в себе элементы «аре» и «ире»:
«Гидронимы с «-аре» (прусское «-аре» — «река») характерны для западнобалтского мира, в то время как речные названия с «-ире» (летувисское «-ире» — «река», латышское — тоже) широко распространены в области расселения восточных балтов» (71, с. 44).
Другую группу гидронимов западнобалтского происхождения составляют названия, произошедшие исключительно из прусского языка. Это, прежде всего, речные названия с корнем «stab» — от прусского «stabis» — «камень» (Стабля, Стабна, Стабница, Стабенка).
В восточнобалтских областях этот корень полностью отсутствует. Вместо него используются летувисское «aktio» — «камень», латышское «akmes» — тоже камень. В. Н. Топоров, изучая изголосу «akmes», отметил, что географические названия с таким компонентом территориально охватывают всю территорию Летувы, всю Латвию, прилегающие к ним северные районы Беларуси и южную часть Псковской области (87).
К третьей группе гидронимов западнобалтского происхождения принадлежат названия с присутствием звука «з» вместо «ж». Отсутствие звука «ж» в прусском языке, при наличии его в летувиском и латышском языках позволяет уверенно предположить западнобалтское происхождение гидронимов.
Например: Азарза (варианты Заржа, Жарки), Завушща (Жавушча) и Зубир (Жубр, Зубер, Зуберь) в бассейне верхнего Сожа; Загулинка (Жагулинка), Залазенка (Залазжа, Жалижа, Жалож) и Визенка (Виженка) в южной Смоленщине; реки Вузлянка, Вязынка, Зуйка — в бассейне Вилии; реки Вязовка, Вязенская, Гавязненка, Запьванка, Лазовка, Уздзянка — в бассейне Немана; река Закованка — в бассейне Припяти.
К числу бесспорно западнобалтских гидронимов принадлежат и названия с суффиксом «-da», представленные на днепровском левобережье единичными примерами (Немда, Овда), зато часто встречающиеся в бассейне Среднего Буга и верховий Немана (Гривда, Груда, Лебежда, Невда, Сегда, Ясельда и т. д.).
Таким образом, гидронимика свидетельствует, что ятвяги (западные балты) к середине XIII века занимали обширную часть территории будущей Беларуси и сопредельных с ней районов Летувы.
Беларуская исследовательница Алла Квятковская посвятила ятвягам фундаментальную монографию (26). Она установила, что ареал могильников ятвяжского типа (соответственно, и регион проживания ятвягов-литвинов) был следующий:
На западе он простирался на территорию современной Польши.
На северо-западе — на территорию современной Летувы.
На северо-востоке — до левых притоков Западной Двины (реки Дисна, Ушача, Улла) и до Лепельских озер (в нынешней Витебской области).
На востоке — до Березины Днепровской.
На юге — до реки Ясельды, притока Припяти.
На юго-западе — до рек Мухавец и Лесная, притоков Западного Буга.
Западнее ятвягов жили мазуры, севернее — жамойты, северо-восточнее и восточнее — кривичи (Квятковская называет их балто-славянами), юго-восточнее — дреговичи (тоже балто-славяне), южнее — волыняне.
Ученые считают, что этнос ятвягов состоял из нескольких племен:
«В Сувалкии жили собственно ятвяги, судавы и, возможно, полексяне, а в междуречье Вилии и Немана — дейнова» (76, с. 181).
Добавим, что в Ипатьевской летописи встречаются также злинцы, крисменцы и покенцы.
Когда изучаешь работы, посвященные ятвягам (их немного), создается впечатление, что разные авторы говорят о разных народах — до такой степени различаются их свидетельства:
«Зараз по той коронации Данило, кроль руский, собравши руское войско, тягнул на ятвяги, которые завше в лесах мешкали, ничего иного не робячи, тылко з людских прац и лупов жили, а чинили великие шкоды в панствах руских и полских» (90, лист 436).
Российский историк Николай Авенариус (1834–1903) утверждал то же самое, что и автор цитированной хроники: дескать, ятвяги были преимущественно охотниками и вели бродячий образ жизни, поэтому не оставили археологических памятников (89, с. 412). Однако ему решительно возражает современная беларуская исследовательница Алла Квятковская:
«Материалы, полученные при раскопках поселений ятвягов Летувисского Занеманья, дают возможность утверждать, что основой их хозяйства были земледелие и скотоводство. Просо, пшеница, ячмень, горох, бобы и вика — то, что они сеяли. Роль охоты и рыболовства — незначительна. О развитии металлургии и металлообработки говорят многочисленные местные типы изделий, остатки ремесленных печей, крицы, шлаки и фрагменты литейных форм» (89, с. 418).
Беларуский историк-археолог Вандалин Шукевич (1852–1919) тоже подчеркивал в свое время высокий уровень культуры народа, оставившего каменные могильники на территории современной Беларуси и южной части Летувы:
«Все предметы выполнены на удивление хорошо, по-мастерски и могут быть сравнимы с лучшими изделиями Запада, что свидетельствует о высоком уровне мастерства местных ремесленников. О местном производстве этих предметов говорит и то, что найдены они в большом количестве в этой земле» (26, с. 67).
Так кем были ятвяги? Бродягами, не оставившими археологических памятников, или народом с высоким уровнем культуры? Мы склонны верить выводам нынешних исследователей.
Российский историк XIX века Иван Беляев (1810–1873) писал:
«Ятвяги все время находились во враждебных отношениях со всеми соседями, за исключением прусского племени, которое называлось бортями, с которыми вступали в союз. Колонизация ятвяжской земли почти исключительно происходила в результате боев, ятвяги не пропускали к себе колонистов…
Собственно в ятвяжской земле почти не было колоний… Ятвяги, согласно всех свидетельств, народ храбрый и до того вольнолюбивый и неуступчивый, что в битвах защищал каждую пядь своей земли, и все битвы с ними были самые упорные. При таком внутреннем устройстве ятвяжской земли и при таком народном характере ятвягов, выработанном у них историей и жизнью, нельзя было и думать о мирной колонизации. В их землю, особенно в древние времена, нельзя было вступить без соглашения; землю их можно было взять только с боя, загоняя их вглубь лесов и пущ, и каждую отвоеванную местность закреплять через сооружение крепости-города, совсем очищая ее от старожилов-туземцев. Так и делал Даниил Галицкий…
Ятвяги, как и в древности, так и в более поздние времена, никогда не входили в состав русского или литовского населения в этом крае, но всегда оставались чужими, хотя изредка и временно были союзниками последних. Ятвяги никогда не поддавались на объединение с соседями и на все окружающие народы смотрели как на извечных врагов» (26, с. 179).
Но и ему возражает современный беларуский ученый Ярослав Зверуго:
«Начиная с VI века, возможно с VII века, славянские племена начали осваивать территорию современной Беларуси, постепенно ассимилируя проживавшее здесь балтоязычное население. Славянизированные потомки балтов слились с пришлым славянским населением, внося тем самым заметный вклад в формирование древнерусской, и позже белорусской народности.
Ассимиляция балтов продолжалась до XII–XIII веков. Часть балтского населения была оттеснена на северо-запад, небольшая его часть, возможно, истреблена, но основная масса продолжала жить на прежних местах. Кое-где среди славян-пришельцев оставались значительные острова местного населения.
К XII–XIII векам славяне освоили значительную часть правого берега Немана. Однако острова ятвяжского населения оставались в районе Докшиц, Радошковичей, Першай, Дятлова, Ружан. В то же время окруженные ятвяжским населением «острова» славян зафиксированы вдоль левого берега Немана от Гродно до устья Березины.
Таким образом, в рассматриваемое время между компактными этническими массивами славян и балтов имелась обширная зона, в которой население обоих контактирующих этносов жило «чересполосно» или бок о бок. Взаимоотношения славян и балтов в таких условиях не могли не быть весьма тесными. Наиболее существенной чертой этих взаимоотношений являлся их миролюбивый характер. Убедительным свидетельством этому является сохранение на вновь занятой славянами территории гидронимического слоя балтского происхождения и повсеместное распространение смешанных славяно-балтских браков.
К XI–XIII векам, в результате многовекового этнического смешения, многие элементы материальной и духовной культуры были заимствованы славянами у балтов, другие, наоборот, проникали от славян к балтам. Славяне и ассимилированное балтское население часто пользовались однотипными орудиями труда, предметами вооружения и украшениями.
Присутствие балтского этнического элемента засвидетельствовано в материалах городов Понеманья. Городской материал — наиболее убедительное свидетельство тесных культурно-экономических связей между славянами и балтами в X–XII веках» (20, с. 15).
Вывод Я. Г. Зверуго подтверждают материалы археологических раскопок.
Так, археологические исследования курганов окрестностей древнего Новогородка позволяют относить их к типу славянских захоронений. Однако в погребениях отдельных курганов этого типа обнаружено много камней на погребальных площадках вокруг останков людей или по одному большому камню у головы и ног покойников (59, с. 40).
Именно так хоронили своих умерших ятвяги Верхнего Немана и Среднего Буга:
«Каменные курганы и могилы Верхнего Понеманья и Среднего Побужья XI–XIV веков нельзя относить безоговорочно к ятвяжским. Можно говорить только, что эти памятники по происхождению являются ятвяжскими, а оставлены могли быть и ятвяжским населением, кое-где островками, сохранившимися на этой террритории и славянизированными потомками ятвягов, и, что не исключено, славянским населением, воспринявшим ятвяжский погребальный обряд в силу тесного контакта с остатками коренного населения» (89, с. 414).
«Керамика X–XII вв. ятвягов Верхнего Понеманья и Среднего Побужья изготовлена с использованием гончарного круга. Она украшена рифлением, широкими полосами и насечками. Погребальный инвентарь женских захоронений состоит из перстнеобразных височных колец с заходящими концами, немногочисленных трехбусичных височных колец, браслетов и перстней восточнославянских типов» (89, с. 414).
По нашему мнению, заявления ряда ученых о массовом переселении славян на беларуские земли и «освоении» ими этой территории некорректны. В действительности сюда систематически проникали небольшие группы носителей славянского языка, которые генетически и антропологически принадлежали к разным этносам. Но они приносили с собой более прогрессивные приемы ведения хозяйства и более совершенные орудия труда, нежели те, которым обладало местное население. Поэтому последнее перенимало от них эти приемы и орудия, равно как и язык. Вот этот процесс и был пресловутой «славянизацией».
Почти то же самое, только другими словами, утверждал российский археолог Валентин Седов (1924–2004):
«Население Среднего Побужья и Верхнего Понеманья не может быть отнесено к дреговичскому. Наличие здесь большого числа своеобразных каменных курганов свидетельствует о том, что основным ядром населения этих областей были ятвяги, к XI–XIII вв. в значительной степени подвергшиеся культурному влиянию и славянизации. Славянские колонисты направлялись в земли ятвягов с трех сторон. В области Верхнего Понеманья первыми славянскими поселенцами были кривичи, в Берестейскую волость значительный приток славянского населения шел с Волыни. В освоении того и другого района приняли участие и дреговичи» (71, с. 81).
Как уже сказано выше, очень важным основанием для идентификации захоронений служит обряд погребений.
В. А. Шукевич отмечал, что в древней земле ятвягов (в Сувалкии) имеются погребения, похожие на те, которые есть в Понеманье. Он очертил регион распространения таких могильников и указал, что на западе он находится в пределах современной Польши, на севере занимает пространство всей южной части нынешней Летувы (в отдельных местах — севернее Вильни); на востоке переходит за линию Березины Днепровской (26, с. 16).
«Основная масса погребений в каменных курганах — безурновые. В Сувалкии урновые захоронения встречаются чаще, но в целом тоже составляют незначительный процент» (89, с. 416).
Помимо сходства, между каменными могилами Сувалкии и Понеманья имеются существенные различия. Так, в Сувалкии стены и дно могил обкладывали камнями, что не было известно на территории будущей Беларуси (см. 26).
«В ятвяжской Сувалкии вовсе нет памятников XI–XIV веков, с которыми можно было бы генетически увязать понеманские каменные могилы» (76, с. 182).
Следовательно, в каменных могилах Верхнего Понеманья и Среднего Побужья захоронены не ятвяги Сувалкии, а этнически родственные им представители других племен. В этой связи любопытны данные краниологических исследований.
Черепа ятвягов долихокранных были найдены на территории северо-восточной Польши, т. е. в Сувалкии, черепа ятвягов мезокранных — в Занеманье.
Это значит, что к середине І тысячелетия новой эры ятвяги уже не были монолитным этносом, как предполагалось раньше. Отсюда различия в характеристиках разных ятвяжских племен. Данные таблицы 1 показывают, что ятвяги Верхнего Понеманья X–XIII веков ближе по своим краниологическим характеристикам к ятвягам мезокранным II–V веков.
А вот жамойты (или «аукштайты») из «восточнолитовских» курганов по всем краниологическим характеристикам сильно отличаются от ятвягов Занеманья.
В период XI–XII веков обряд трупосожжения в Среднем Побужье и Понеманье постепенно заменялся на трупоположение в каменных курганах. Большинство погребенных имело западную ориентировку. Вместе с тем, на всей территории распространения каменных курганов встречается и восточная ориентировка (75). При этом в могильниках Сувалкии (Судовии), оставленных ятвяжским населением, ориентировка умерших в XIII–XIV веках оставалась той же, что и во II–IV веках, то есть северо-западной (30, с. 22).
Итак, напрашивается вывод, что ятвяги Сувалкии (Судовии) и ятвяги Среднего Буга и Верхнего Немана — это разные племена, родственные друг другу, но не тождественные. Вполне возможно, что до какого-то времени они составляли один народ. В пользу такой версии говорят лингвистические исследования:
«Специальных лингвистических обследований в поисках следов ятвяжского языка на широкой территории Среднего и Нижнего Побужья и Верхнего Понеманья пока не производилось. Между тем фрагментарные исследования здесь в разное время обнаружили такие следы в самых разных местах.
Так, остатки ятвяжского населения еще в начале XIX века сохранялись в Скидельской волости Гродненского уезда, по берегам рек Котра и Пелясы. Польский языковед Я. Розвадовский описал реликты ятвяжской речи в районе реки Свислочи. В. Курашкевич нашел следы ятвяжского языка в окрестностях Дрогичина, Мельника и южнее, на левом берегу Западного Буга. Э. А. Вольтер при описании говоров современного ему литовского населения Слонимского уезда подчеркивал его несомненные западнобалтские черты и приходил к заключению, что так называемые литовцы этого участка Верхнего Понеманья не являются собственно летувисами, а по своему происхождению были западные балты» (75, с. 37).
Исходя из вышеизложенного, логично предположить, что язык летописных литвинов был близок к языку ятвягов, но мало похож на жамойтский. Ведь и ятвяги, и литвины — западные балты, тогда как жамойты — восточные. Разделение между ними произошло еще в I тысячелетии до Р.Х.
Вот что писал в XVIII веке Василий Татищев:
«Прусский язык всячески был сходен с литовским, куронским и летским, посему пристанет на то, что народ того же рода был… Куроны так, как и литвины, к Прусскому королевству принадлежали» (82, с. 209, 210).
Через 200 лет лингвист Я. С. Отрембовский высказал аналогичное мнение:
«Язык ятвягов был более близок к прусскому, чем летувисскому. Мало того, согласные «s» и «z» сближают язык ятвягов со славянской языковой группой» (57, с. 4).
Именно ятвяги — наши прямые предки. Этот тезис подтверждается сравнением краниологических характеристик суммарной беларуской серии XVIII–XIX вв. с данными из каменных могильников XI–XVI вв., принадлежащих ятвягам бассейна Верхнего Немана.
Кстати говоря, во времена СССР некоторые историки изучали наследие ятвягов, считая его этнографической основой «летописной» Литвы (см. например, работы В. В. Седова). Но для ученых современной Летувы эта тема стала «табу». Например, Йонас Лауринавичюс в своей книге «Древняя Литва: цивилизация и государство» (2009 г.) вообще не упоминает о ятвягах, как будто их никогда не было (лишь в одном месте говорит о ятвяжском языке, погибшем вместе с прусским). Мол, ятвяги исчезли неизвестно куда и неизвестно когда, а в Литве проживали только жамойты и аукштайты…
Вывод: Ятвяги Сувалкии (Судовии) и ятвяги Понеманья и Среднего Побужья (Беларуси) — это племена, родственные друг другу, но не тождественные. Ятвяги Верхнего Немана, Среднего Буга, Нальшан и Даволтвы постепенно превратились в литвинов летописной Литвы. А последние явились прямыми предками значительной части современных беларусов.
Наш тезис о том, что летописные литвины и ятвяги были очень близки друг другу (комплементарны), подтверждают свидетельства ряда летописей и хроник.
«Ятвяжи, ятвяги, язиги единое есть, народ сарматский, весьма жестокосердный и военный, с Литвою един язык имели» (84, с. 228).
«Того же року (1224 г.) ятвяги, побратимове литовские, забравши войско»… (66, с. 433).
Не могли быть побратимами ятвяги и литвины, если бы литвины относились к восточным балтам. Некомплементарные этносы на побратимство не способны.
Интересны в этом плане свидетельства Петра из Дусбурга о переселении из Пруссии представителей западнобалтских племен после захвата их территорий Тевтонским орденом:
«В тот же год, осенью, братья снова с оружием в руках вторглись в вышеуказанную землю Погезании /одна из областей Пруссии — Авт./ и, снова опустошив ее огнем и мечом, взяв в плен и убив всех, кроме немногих, ушедших с челядью своей в Литву, в волость Гарты /Гродно — Авт./, обратили ее в пустыню»…
«Жители замка Кименов, убив проводника своего, другой дорогой отправились в землю Литвы»… «Скурдо, вождь другой части Судовии, презирая истинную веру, со своими людьми отправился в землю Литвы» (61, с. 128, 137).
Понятно без лишних слов, что пруссы (западные балты) переселялись к близким по духу и крови людям. Такими и были для них ятвяги верховий Немана и среднего течения Буга, которых летописец называет литвинами.
«Было … одно место, называемое Ромов, ведущее название от Рима, в котором жил некто по имени Криве, кого они почитали, как папу, ибо как господин папа правит вселенской церковью христиан, так и по его воле или повелению управлялись не только вышеупомянутые язычники (пруссы), но и литвины и ливы» (61, с. 51).
«Каждая «прусская земля», согласно К. Фойгту, с течением времени стала иметь своего проживавшего в Ромове Криве-Кривайтиса. Подобные жрецы упоминаются источниками у ятвягов и литовцев» (29, с. 74).
Петр из Дусбурга указывал, что той землей Литвы, куда стремились переселиться пруссы, была волость Гарты — то есть район Гродно. То же самое утверждает Ипатьевская летопись:
«В 1276 году посем же придоша Пруси ко Троиденеви из своей земли пред неволею Немци. Он же принял к собе и посади часть их в Городне а часть их посади во у Слониме» (64, с. 874).
А. В. Квятковская (25) доказала, что переселенцы из Пруссии были поселены в двух пунктах — в Городне (ныне деревня в Вороновском районе Гродненской обл.) и в Слониме. Если взглянуть на карту, то мы увидим, что именно здесь обнаружены скопления могильников с каменными курганами и каменными могилами. Это верховья реки Котры и среднее течение реки Щары, то есть территория неманских ятвягов.
Кто они, эти бугские и неманские ятвяги? Почему о них никто не вспоминает, когда рассматривают события, происходившие в XII–XIII веках на территории Западной и Центральной Беларуси — как будто их не было в помине? Но кто, в таком случае, оставил каменные курганы и каменные могилы на территории Беларуси?
Вывод: Летописные литвины были родственны племенам западных балтов, в первую очередь ятвягам, а также галиндам, дайновам, надровам. Позже в этнос литвинов влились и пруссы, бежавшие со своей родины от террора Тевтонского ордена.
Когда и почему произошло разделение ятвягов летописной Литвы (литвинов) и ятвягов Сувалкии (судовов)?
Возможно, это случилось в результате продвижения в северо-восточном направлении тех племен, что известны в науке как псковские кривичи. От них в Верхнем Понеманье остались так называемые «длинные курганы».
«Наиболее ранние длинные курганы Псковской земли датируются самым началом второй половины I тыс. н. э. Именно к этому времени в районах, расположенных между Псковской землей и Верхним Понеманьем, относится наблюдаемое археологами движение населения, сопровождаемое гибелью ряда городищ. /…/
В некоторых псковских длинных курганах открыты каменные конструкции, аналогичные памятникам западных балтов. Появление таких конструкций в длинных курганах, видимо, объясняется тем, что предки кривичей в процессе расселения увлекли своим движением часть неславянского населения. Все аналоги каменным сооружениям псковских длинных курганов имеются в Верхнем Понеманье» (71, с. 107).
В настоящее время далеко не все авторы считают кривичей славянами. Мы разделяем мнение, согласно которому они тоже были балтами. И точно так же как ятвяги Сувалкии, бассейнов Немана и Буга, со временем перешли на славянский язык. Однако славянская речь бывших кривичей и бывших ятвягов различалась между собой, это были разные диалекты.
Как известно, достаточно надежным источником при изучении вопросов расселения этносов служит повторяемость водных названий. В области расселения псковских кривичей (а также новгородских словен) обычны названия рек и озер, повторяющие названия водных объектов междуречья Немана и Западного Буга. Вот только некоторые из них:
река Щара, левый приток Немана — озеро Щарское на Псковщине;
река Котра в бассейне Немана — озеро Которское в Псковском районе;
река Гвозня в бассейне Наревки (Западный Буг) — озеро Гвозно в Псковском районе;
реки Нарев, Нарва, Наревка в Бугско-Неманском междуречье — река Нарва (Нарова) в Новгородской земле;
река Исса в бассейне верхнего Немана — река Исса в бассейне реки Великой;
река Плисса в Верхнем Понеманье — река Плюсса на Псковщине;
река Волма в Верхненеманском бассейне — река Волма, приток Меты;
река Рось, приток Немана — река Поросье в южной части Ильменского бассейна, и т. д.
В. В. Седов придерживался следующей точки зрения:
«Почти все перечисленные названия принадлежат к гидронимам балтского происхождения… /…/ Псковская и Новгородская земли до прихода славян были заняты западнофинским населением. Балтская гидронимия была здесь приносной и появилась, по всей вероятности, в период славянского расселения, когда в потоке славян двигались и балты. Изолированный характер водных названий балтского происхождения свидетельствует в пользу последнего предположения» (71, с. 107).
Если в этой цитате слово «славяне» (под которыми В. В. Седов подразумевал кривичей) заменить на «балты», то все станет на свои места.
Те псковские кривичи, что расселились в верховьях Немана, смешались с ятвягами. Была эта ассимиляция насильственной или добровольной — неизвестно. Во всяком случае, длинные курганы в указанном районе занимают сравнительно небольшую территорию. Отметим попутно, что длинные курганы в верховьях Немана очень плохо изучены, особенно в местах впадения в него небольших рек (например, реки Плиса в Новогрудском районе).
Погребальные обряды у летописных литвинов после их появления были почти такие же, как у ятвягов, но что-то изменилось в мировоззрении. Ведь не случайно они отделились от ятвягов. Иногда литвины и ятвяги даже воевали между собой, хотя совместных походов против общих врагов у них было значительно больше. Мацей Стрыйковский писал в 1582 году:
«Егда Литва с Ятвязи в Русския Княжения внидаша и добычи велия поймали, собрался на них Роман»… (23, с. 561).
Василий Татищев повторил в середине XVIII века:
«Ятвяги с Литвою часто на польские пределы находили» (83, с. 259).
Один из примеров различий в мировоззрении — факт миролюбивого отношения летописных литвинов к проникновению на их территорию разноэтнических групп носителей славянского языка и культуры. Напротив, ятвяги Сувалкии жестко пресекали попытки расселения инородцев на своей территории (польские племена очень долго соседствовали с ятвягами — более тысячи лет, но так и не смогли мирно просочиться на эту территорию).
В конце XIX — начале XX века академик Ефим Карский и этнограф Николай Дурново независимо друг от друга предложили лингвистическую и этнографическую карты расселения беларуского этноса. Изучая их, можно сделать вывод, что граница между ятвягами Сувалкии (судовами) и ятвягами Литвы (литвинами) проходила по границе беларуской этнолингвистической территории.
Еще один фактор говорит в пользу этой гипотезы. Уже при князьях Войшелке (1264–1270 гг.) и Тройдене (1270–1282 гг.) большая часть Ятвягии была завоевана Литвой. Но пребывание Сувалкии около 500 лет в составе Великого Княжества Литовского, где государственным языком был старобеларуский, все же не превратило судовое в литвинов.
Вывод: Летописные литвины в определенной мере отличались от ятвягов образом жизни (в том числе похоронным обрядом). Но с течением времени эти различия стирались. Вероятно, они были обусловлены в первую очередь религиозным фактором: вместе со славянским языком литвины воспринимали христианство, тогда как ятвяги еще долго оставались язычниками.
Подтверждением тому, что в середине XIII века в летописной Литве (т. е. на территории современной Беларуси) появился новый этнос — литвинский, могут служить исследования лингвистов. Они отразили факт образования беларуского языка и беларуской «народности» в конце XIII — начале XIV века.
Однако возникновение нового языка — процесс длительный, так что на конец XIII — начало XIV века пришлось лишь его завершение. А вот начало этого процесса лингвистика еще не определила даже приблизительно.
Валентин Седов подчеркнул очень важное обстоятельство:
«Данные топонимии, археологии, антропологии и этнографии указывают на метисацию субстратного населения с носителями славянского языка по всей территории образования белорусского языка…
Е. Ф. Карский первым обратил внимание на балтское влияние в беларуском языке. При этом он подчеркнул эффективность такого воздействия. Влияние балтского этнографического элемента на белорусский язык, прежде всего, обнаружено в виде словарных заимствований.
Согласно подсчетам Карского, 5/6 белорусских слов (т. е. 83 % — Авт.) имеют общие корни со словами балтских языков. Особенно много таких слов в сельскохозяйственной, рыболовной и бортнической терминологии. Он отметил также примеры влияния балтских языков на белорусскую морфологию» (71, с. 184, 186).
Как мы уже сказали выше, все было точно наоборот. Просто на возникновение нашего языка (и нашего народа) надо смотреть с другой стороны — не из Москвы, а из Новогрудка. Не балтский язык влиял на славянский, а славянский — на балтский. В процессе «славянизации» местное балтское население (литвины, кривичи и прочие) постепенно усваивало славянскую грамматику, но при этом сохраняло свою лексику и фонетику. В словах менялись суффиксы и окончания, а не корни.
Седов совершенно верно отметил:
«Белорусский язык сформировался только на той территории Восточной Европы, которая до славянского расселения была занята балтоязычными племенами. Всюду на обширной территории Верхнего Поднепровья и Верхнего Подвинья (также Среднего Побужья и Верхнего Понеманья), где в I тыс. до н. э. и в І тыс. н. э. обитали балты, в XIII–XIV вв. сложилась белорусская этническая общность. Исключением является поречье Москвы и районы Верхнего Поволжья. Но здесь балты не были исконными жителями. Эти области долгое время принадлежали финно-уграм, и балтские диалекты здесь, видимо, оказались под сильным воздействием финно-угорского субстрата» (71, с. 182).
Это его суждение надо дополнить. Беларуский этнос и беларуский язык сложились не только на той территории, где проживали летописные литвины (появившиеся в результате смешения западнобалтских племен — при явном преобладании ятвягов), но и днепровские балты.
«Днепровские балты заселяли области Верхнего Поднепровья со смежными территориями Западно-Двинского и Окского бассейнов. Следами проживания днепровских балтов является сравнительно мощный слой гидронимии, выявляемый исследователями на всей территории их проживания» (89, с. 7).
Взаимодействие носителей славянского языка (в данном случае — западных балтов) с восточными балтами не происходило вследствие их некомплементарности, а взаимодействие с ятвягами Сувалкии не привело к образованию здесь беларуского этноса.
«Существенно то, что многие древние балто-славянские языковые схождения объединяют славян не со всеми балтами, а только с их западной группой» (77, с. 10).
То же самое отметил и Ефим Карский:
«Можно бы подумать, что белорусское наречие восприняло элементы летувисского языка, чего с ним в действительности не произошло. Даже в лексическом отношении летувисский язык не оказал на него почти никакого влияния» (24, с. 261).
В статье, специально посвященной проблеме языкового субстрата, Б. А. Серебренников сформулировал четыре важнейших признака, при наличии которых вывод о влиянии субстрата получает более или менее прочное обоснование:
«1. Появление в языке ряда фонетических особенностей, не свойственных родственным языкам той группы, в которую входит исследуемый язык, при наличии их в смежных по территории языках.
2. Появление в нем специфических черт в области морфологии и синтаксиса, имеющихся в смежных по территории языках, но отсутствующих в родственных.
3. Появление в исследуемом языке новых слов, относящихся к основному словарному фонду.
4. Наличие топонимии с территорией смежных языков, с которыми изучаемый язык обнаруживает общие черты.
Все эти признаки выявляются при изучении истории и языка беларусов. В фонетике, морфологии и словарном фонде белорусского языка балтское воздействие несомненно. Наличие общей топонимии при данных археологии исключает их объяснение исключительно маргинальным контактом. Внутрирегиональное контактирование восточного славянства с балтами бесспорно» (цитируется по 71, с. 185).
В свете сказанного интересен еще один факт, подтверждающий тезис о том, что восточные балты не принимали участия в образовании нового этноса.
Территория Полоцкого княжества включала в себя часть земли латгалов и селов, где располагались хорошо известные княжества Кукейнос и Герцике.[151] Длительное пребывание полоцких кривичей в этом регионе не привело к возникновению здесь ни нового языка, ни носителя этого языка — беларуского этноса. Это еще одно подтверждение того, что восточные балты и славяне имели отрицательную комплементарность и новый этнос (литвины) не мог возникнуть путем взаимодействия с восточнобалтскими племенами.
«Сопоставление политических границ Литовского государства с этнографической территорией белорусов также не свидетельствует в пользу того, что формирование белорусов произошло в связи с включением северо-западных земель Древней Руси в состав Литовского государства. Так, в первой половине XIV века (до 1341 г.) восточная граница Литовского государства разрезала этнографическую территорию белорусов пополам — примерно по линии Велиж — Красный — Могилев — Игумен — Слуцк — устье Уборти.
Между тем на восток от этой линии, вне пределов Литовского государства уже в XIII веке в памятниках письменности (договорная грамота Смоленска с Ригой и Готским берегом 1229 г.) появляются некоторые особенности, ставшие характерными для белорусских диалектов. Позднее, во второй половине XIV и в XV веке государственная граница территории ВКЛ распространилась до бассейна верхнего Дона на востоке и до Черного моря на юге. Между тем этнографическая граница белорусов ограничивается на востоке поречьем Десны и на юге Припятью» (78, с. 114).
Даже сейчас в Смоленской области жители многих деревень фактически пользуются беларуским языком. Ведь границы государства и границы расселения этноса часто не совпадают. Как известно, и Карский, и Дурново, а в наше время Микулич относили две трети Смоленщины к беларуской этнический территории.
Вот что говорят наши лингвисты о центре возникновения беларуского языка:
«Новогрудчина (территория современного Новогрудского района и соседних с ним Дятловского и Кореличского районов Гродненской области) находится в границах диалектной зоны, которая была ведущей и определяющей в процессе формирования беларуского литературного языка» (19, с. 64).
Таким образом, и лингвистика подтверждает, что Новогрудчина явилась центром возникновения беларуского этноса.
Рассуждая о возникновении беларуского языка, невозможно пройти мимо такого феномена, как буква «ў» («у» краткое). Такой буквы нет в польском, русском, украинском, летувисском, латышском языках. Возникает вопрос: откуда взялось «ў» в беларуском языке?
Так как беларусы произошли от балтов (летописных литвинов, днепровских балтов, кривичей), ответ надо искать в языках этих этносов. Для этого воспользуемся такими словами, которые не переводятся с языка на язык — фамилиями и гидронимами.
Вот характерный пример. На русском языке беларуские фамилии — Аўдзе, Аўдзееў, Аўдзевіч, Аўдзеевіч, Аўдзіенка, Аўдзіёнак, Аўдзей, Аўдзейчык, Аўдзіевіч, Аўдзіеўскі — пишутся как Авде, Авдеев, Авдевич, Авдеевич, Авдеенко, Авдеенок, Авдей, Авдейчик, Авдейчук, Авдиевич, Авдиевский. Все они происходят от балтского корня «audej», что в переводе означает «ткач».
Такие же преобразования присущи и другим беларуским фамилиям. Например, Аўлас, Аўласевіч, Аўласенка, Аўласка, Аўласнікаў, Аўласаў, Аўласовіч, Аўласцоў, Аўлашчык в русском языке пишут как Авлас, Авласевич, Авласенко, Авласенков, Авласко, Авласников, Авласов, Авласович, Авласцов, Авлосевич, Авлащик. В переводе с жамойтского языка слово «aulas» означает «голенище».
Как видим, буква «ў» в русском языке всегда переходит в букву «в», когда она находится после гласной. То же самое происходит в других славянских языках — украинском и польском. Например, название населенного пункта «Мехаў» на русском языке звучит как «Мехов», на польском — Мехув, на украинском — Мехав.
Если же рассматривать беларуские фамилии в аспекте балтских слов, от которых они произошли, то отчетливо видно, что буква «ў» всегда получается из буквы «u», которая стоит после гласной: Gaura, -as (лет.) — волос, косма: Гаўранін, Гаўрашка, Гаўроў, Гаўрош; Daugelis (лет.) — много: Даўгалёў, Даўгалевіч, Даўгалюк, Даўгулевіч; Kaugure (лет.) — холм, бугор: Каўгарэня, и т. п.
Тоже самое происходит с названиями населенных пунктов, рек и озер, произошедших от балтских слов. Например:
Augus (прус.) — Аўгустава (бел.) — Августово (рус.)
Audejas (лет.) — Аўдзени (бел.) — Авдеенки (рус.)
Daug (лет.) — Даўгі (бел.) — Довги (рус.)
Dausos (лет.) — Доўск (бел.) — Довск (рус.)
Griuti (лет.) — Грыўда (бел.) — Гривда (рус.)
Итак, причиной возникновения «ў» явились балтские слова, которые вошли в беларуский язык в процессе образования этноса литвинов из балтов и славянизированных пришельцев.
Вывод: Взаимодействие на этническом уровне летописных литвинов (ятвягов), днепровских балтов, кривичей с носителями славянского языка различного этнического происхождения привело к возникновению беларуского языка на территориях, где они совместно проживали. По подсчетам Карского, около 83 % слов беларуского языка (в конце XIX века, т. е. еще не русифицированного) имеют общие корни со словами балтских языков.
Почему разные племена, проживающие на какой-то определенной территории, постепенно превращаются в единый этнос?
Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к теории этногенеза Л. Н. Гумилева. Согласно его концепции, этнос определяется следующим образом:
«Этнос — это естественно сложившийся на основе оригинального стереотипа поведения коллектив людей, который закономерно меняется в историческом времени, существующий как энергетическая система (структура), противопоставляющая себя всем другим таким же коллективам, исходя из ощущения комплементарности» (11, с. 611).
«Этнос — коллектив особей, выделяющий себя из всех прочих коллективов. Он более или менее устойчив, хотя возникает и исчезает в историческом времени. Нет ни одного реального признака для определения этноса применительно ко всем известным случаям. Язык, происхождение, обычаи, материальная культура, идеология иногда являются определяющими моментами, а иногда — нет. Вынести за скобки мы можем только одно — признание каждой особью: «Мы такие-то, а все прочие другие» (11, с. 121).
«Системными связями в этносе служат ощущения «своего» и «чужого», а не сознательные отношения, как в обществе» (9, с. 401).
Этносы рождаются, живут и умирают — как люди, из которых они состоят. Время жизни человечества составляет примерно 600 тысяч человеческих лет. За это время на Земле сменили друг друга около 40 тысяч поколений людей.[152]
Гумилев определил время жизни этноса в пределах 1200–1500 лет (80–100 поколений). Если до истечения этого срока на основе старого этноса не рождается новый, то он умирает. Но, как и для рождения ребенка, чтобы появился новый этнос, необходимо наличие двух родителей.
«Как ни странно, эти архаические воззрения (персона, как основатель этноса) не умерли, только на место персоны в наше время пытаются поставить какое-либо древнее племя — как предка ныне существующего этноса. Но это столь же неверно. Как нет человека, у которого были бы только отец или только мать, так и нет этноса, который бы не произошел от разных предков» (11, с. 78).
Этносы-родители должны иметь примерно одинаковый возраст и обладать положительной комплементарностью по отношению друг к другу. Кроме того, требуется пассионарный толчок.
«Большая система может создаваться и существовать только за счет энергетического импульса, производящего работу (в физическом смысле), благодаря которой система имеет внутреннее развитие и способность сопротивляться окружению. Назовем этот эффект энергии пассионарным толчком.
Согласно наблюдениям, новые этносы возникают не в монотонных ландшафтах, а на границах ландшафных регионов в зонах этнических контактов, где неизбежна интенсивная метисация. Равно благоприятствуют пусковым моментам этногенеза сочетание различных культурных уровней, типов хозяйства, несходных традиций. Общим моментом тут является принцип разнообразия» (9, с. 74).
Как и отдельный человек, этнос в течение своей жизни проходит через определенные фазы, важнейшей характеристикой которых является наличие большего или меньшего количества энергии (пассионарности). Для наглядности можно сравнить периоды этногенеза с соответствующими периодами жизни человека.
«Начальную точку отсчета — сам пассионарный толчок, или микромутацию — трудно датировать, так как современники ее не замечали, а связывать с космическими явлениями еще не умели. Но когда первое поколение пассионариев-мутантов начинает действовать, современникам еще невозможно заметить в их активности начало грандиозного почти полуторатысячелетнего процесса» (10, с. 343).
«Но толчок — не единственная опорная точка хронологизации этногенеза. Наиболее ярким, впечатляющим событием является момент рождения государства как новой системной целостности с оригинальным стереотипом поведения. Такое явление при всем желании не может не зафиксироваться у соседей, обладающих письменной исторической традицией. С этим событием часто связано и появление нового этнонима, то есть самоназвания этноса» (10, с. 344).
Так и появление ребенка поначалу замечают только родители и близкие родственники, однако и они долгое время не принимают всерьез его действия. Впрочем, новые этносы нередко развиваются без одного родителя, чаще всего без отца. Гумилев назвал такой вариант привнесенной пассионарностью.
Как правило, новый этнос по достижении своего «совершеннолетия» создает собственное государство, с новым названием и новой структурой общества. Этот тезис полностью соответствует истории возникновения на территории Беларуси в середине XIII века нового государства под названием Великое Княжество Литовское.
Некоторые ученые считают, что ВКЛ создали летописные литвины, завоевав территорию Городенской и Новогородской земель.
Николай Ермолович придерживался противоположной точки зрения. Он полагал, что жители Новогородской земли, пригласив на княжение литвинского князя Миндовга, захватили под его предводительством земли летописных литвинов и создали ВКЛ.
Еще одну концепцию предложил историк Александр Кравцевич. По его мнению, в одно государство объединились летописные литвины и славяне — для борьбы с Тевтонским орденом. При этом под летописными литвинами Кравцевич подразумевает население региона «восточнолитовских» курганов, а под славянами — жителей нынешней Западной Беларуси (27).
Выходит, что ради отражения внешней агрессии два некомплементарных этноса — восточные балты (население региона «восточнолитовских» курганов) и славяне (пусть даже не славяне, а славянизированные западные балты) смогли преодолеть столь мощный фактор, как «коллективное бессознательное»! Ведь ощущение «свой-чужой» живет на уровне подсознания.
Попытки игнорирования его во всех известных случаях дают негативные результаты.
В частности, в жизни государств такое игнорирование ведет к внутренней нестабильности. Между тем, жизнь показала огромную устойчивость Великого Княжества Литовского. Оно существовало 550 лет, дай Бог всем столько!
И еще. Если принять всерьез названную концепцию, то как быть с целым рядом несуразиц? Например, с утверждением, что правящая элита нового государства, особенно в начальный период его существования, состояла из жамойтов (восточных балтов), но государственным языком в нем являлся славянский (старобеларуский). Выходит, что вся верхушка титульного этноса добровольно перешла на сложный для современных летувисов (значит, и для жамойтов в прошлом) чужой язык.
Между тем, имена князей и других представителей правящего слоя ВКЛ в своем большинстве были западнобалтскими, хотя транскрипция их — славянской. Со временем западнобалтские имена правителей ВКЛ сменились на беларуские, а не жамойтские, как следовало ожидать в том случае, если бы они были восточными балтами.
Все населенные пункты государства, в том числе на территории Жамойтии, в документах ВКЛ до XVII века (а многие и позже) имели старобеларускую транскрипцию. Государственные чиновники (писари, урядники, децкие) не знали — за редкими исключениями — жамойтского языка.
Известны ли подобные нелепости в истории человечества? Автору неизвестны. Неужели мы имеем дело с удивительным исключением?
Самый близкий по времени пример образования нового государства для отражения внешней агрессии — Объединенная Арабская Республика (1958 год). Но в этом государстве объединились две арабские страны с комплементарными этносами — Египет и Сирия. И то оно существовало менее четырех лет.
В нашем же случае совсем иной масштаб времени — около 550 лет. Так почему ВКЛ продолжало существовать и после того, как в 1464 году Тевтонский орден — объявленный причиной его возникновения — превратился в вассала Польского королевства?
Если же ВКЛ сотворили славяне, якобы завоевавшие Литву, то зачем они взяли названием своего государства этноним того этноса, который покорили? И почему именно с периодом создания ВКЛ лингвисты связывают появление нового языка (старобеларуского). Кто был его носителем?
1) Каковы причины образования ВКЛ?
2) Кто образовал ВКЛ?
3) Как возник беларуский этнос?
В последнее время приобрела популярность новая гипотеза возникновения титульного этноса ВКЛ — литвинов, которую называют лютичской. Ее отстаивают упомянутый выше А. И. Кравцевич, П. Урбан, а также В. В. Деружинский.[153]
Они считают, что главную роль в этногенезе литвинов сыграло племя полабских славян лютичей (известных также под этнонимом велеты). Якобы именно от лютичей литвины унаследовали свой этноним (Лютва-Литва) и пассионарную энергию, которая в XIII веке побудила их к сотворению Великого Княжества Литовского.
Согласно этой гипотезе, лютичи в XI–XII веках под напором саксонцев (германцев) небольшими группами проникали на земли современной западной Беларуси (в регион Белосток — Гродно — Вильня — Лида — Новогородок) и основывали поселения, которые местное население называло обычно Литвой или Лютвой. При этом лютичи шли через языческие земли — вдоль побережья Балтийского моря, заселённого поморскими славянами, и далее через Пруссию. Это происходило следующим образом:
«В XI–XIII веках лютичи небольшими группами проникают на территорию ятвягов, пруссов и кривичей, их боевые отряды переселенцев именуются Лютвой (позже Литвой). Смешавшись с близким по этносу и язычеству местным населением, лютичи придают пассионарный толчок политическому развитию региона. Появляется новая агрессивная и высоко пассионарная военно-политическая элита, сформированная на стыке влиятельных славянских культур — поморской (лютичи-ятвяги) и континентальной (княжества бывшей Киевской Руси). Так родилась Литва» (27).
Сразу возникает вопрос: зачем лютичи бежали так далеко со своей земли — более тысячи километров до нынешней Западной Беларуси? Ведь гораздо ближе к ним проживали польские (поморские), прусские и чешские племена.
Впрочем, это вопрос чисто риторический. Исторические факты свидетельствуют, что прибалтийские славяне больше всего дружили с немцами, а не «братьями-славянами».
«Вступив в борьбу с саксами /в конце VIII века — Авт./, Карл Великий нашел союзников против них в лице бодричей… Но зато лютичи помогали саксам против франков. Вследствие этого, разбив саксов, Карл обрушился на лютичей. В этом походе на стороне его участвовали бодричи со своим князем Вильчаном и лужицкие сербы. Бодричи после того помогали Карлу против саксов, причем в борьбе погиб и князь их Вильчан» (44, с. 43).
«В 804 году Карл явился на помощь к бодричам и утвердил у них князем Дражка вместо погибшего Вильчана и подарил им так называемую Нордальбингию (ныне Западную Голштинию). Впрочем, эта Нордальбингия недолго оставалась во владении бодричей, так как союзники саксов датчане вместе с лютичами стали опустошать земли бодричей» (44, с. 145).
Когда польский король Болеслав I Храбрый (правил в 992–1025 гг.) захватил земли лужицких сербов и Мейссенскую марку, а затем Чехию с Моравией, то лютичи не захотели подчиниться ему, но избрали себе других хозяев — немцев. Они отдались под защиту германского короля Генриха II (правил в 1002–24 гг.). Почему?
Оказывается, в процессе развития любого суперэтноса в какой-то момент из него выделяется этнос (или группа этносов), который становится некомплементарным по отношению к остальной части. Самый близкий нам пример — восточные балты по отношению к западным и днепровским.
Другой пример, это конфликт между евреями и остальным суперэтносом семитов. Взаимная ненависть со смертоубийством между ними не прекратится до тех пор, пока обе стороны не состарятся этнически. А этого придется ждать сотни лет, так как народы Ближнего Востока в настоящее время являются молодыми.
Поэтому мы можем уверенно констатировать, что полабские славяне были некомплементарны остальному славянскому миру. Но зато комплементарны германцам, так как в этом случае действует правило «враг моего врага мой друг». Соответственно, полабские славяне вступали в союзы с германскими племенами — одни с франками, другие с саксами.
Одним из важных свидетельств комплементарности или некомплементарности этносов является преемственность топонимов — названий населенных пунктов. Так, на территории независимой Летувы в 1920–30-е годы были полностью (на 100 %) изменены все топонимы, существовавшие со времен ВКЛ. Этот факт доказывает, что восточным балтам (жамойтам) были некомплементарны балты западные (литвины).
На территории же современной Германии, где когда-то жили полабские славяне, дело обстоит противоположным образом. Вот что пишет российская исследовательница Юлия Иванова-Бучатская:
«Первое, что бросается в глаза путешественнику из западных, южных или центральногерманских областей… — это обилие непонятных немецкому слуху названий деревень и городов: Криветц, Плюшов, Каммин, Барков, Дашов, Тетеров, Гюстров, Бург Старград, Дёмитц, Милов, Лютцов, Белов, Миров, Вустров, Загард, Рабниц»… (21, с. 4).
«На острове Рюген — бывшем славянском Руяна, топонимы славянского происхождения составляют 58 % от общего числа таковых» (21, с. 47).
По сведениям в «Указателе земельных наделов епископства Ратцебург» (1230 год) в деревнях, зарегистрированных как немецкие, многие жители имели славянские имена и фамилии (21, с. 38). То же самое относится и к полабским славянам:
«Уже к концу XIII века (1281 г.) среди славянского населения были распространены немецкие имена» (21, с. 38).
Современные ученые утверждают, что славяно-полабский элемент принял непосредственное участие в формировании северонемецкого субэтноса. Так, Отто Лауффер в своей книге «Нижненемецкая этнография» пишет:
«Население нижненемецких земель правого берега Эльбы по историческим причинам имеет иное этническое происхождение, нежели жители старосаксонских частей левобережной Эльбы. Среди населения восточного берега Эльбы обнаруживается значительный славянский элемент. Этим обусловлен менталитет и локальное самосознание, а также многие особенности материальной и духовной культуры. Влияние коренного населения столь велико, что сформировался новый немецкий субэтнос, значительно отличающийся от населения прилежащих земель, граничащих с регионом на юге и востоке» (по 21, с. 31).
Если мы обратимся к истории королевства Пруссия, то увидим, что оно возникло в результате объединения курфюршества Бранденбург с прусскими землями Тевтонского ордена в 1618 году.
Напрашивается вопрос: почему все остальные германские земли оставались раздробленными и слабосильными, а здесь образовалось мощное государство, которое со временем объединило вокруг себе остальные немецкие земли?
И почему на территории объединенной Германии произошел демографический взрыв: численность населения за 100 лет (с конца XVIII до конца XIX века) возросла в 3 раза (!), а плотность населения по переписи 1895 года составила 94 чел/кв. км (156). Для сравнения: в 2000 году плотность населения в Украине и Беларуси составляла, соответственно, 81 и 48,3 чел/кв. км.
Такое могло произойти только в результате возникновения нового молодого этноса.
Кто же его родители? Конечно, отцом были германцы, а матерью, как ни странно это покажется многим — полабские славяне, в первую очередь лютичи-велеты, так как Бранденбургское курфюрство было создано на их этнической территории.
Утрата же новым этносом славянских особенностей, о чем любят стенать идеологи панславянства, это вполне естественный процесс при рождении молодого этноса. Достаточно вспомнить, например, историю появления болгар.
Волжские булгары (народ тюркской группы) во главе с ханом Аспарухом пришли на территорию нынешней Болгарии во второй половине VII века, где к тому времени древнее местное население уже было «ославянено» (перешло на славянский язык). Этническое взаимодействие древних балканских племен и тюрок-булгар привело к рождению этноса болгар, который в настоящее время считается славянским. Разве у современных болгар видны какие-то черты тюрок, кроме черных волос? О том, что «отцом» их этноса некогда были тюрки, сейчас никто не вспоминает.
Если согласиться с авторами лютичской теории рождения литвинов, то возникает вопрос: как могли лютичи этнически взаимодействовать со славянами и (или) ятвягами, если они были некомплементарны друг другу? Ведь положительная комплементарность двух этносов является одним из главных условий рождения нового этноса! Неужели авторам лютичской теории удалось опровергнуть Гумилева и создать собственную теорию рождения новых этносов?
Рассмотрим подробнее, кто такие лютичи.
Это союз племен полабских славян, ядром которого были ратари, доленцы, черезпеняне и хижане. К ним временами присоединялись стодоряне, укране, речане, северяне и другие племена. Сами себя они называли велетами, но никогда — лютичами. Лютичами их звали соседи. Это название пришло к нам из летописей и других исторических документов. Выходит, что если бы лютичи в самом деле переселились на территорию Западной Беларуси, то они называли бы себя велетами.
Издавна существует обычай давать соседям клички, как правило — негативные. Например, русских называют «москалями», украинцев — «хохлами», поляков — «пшеками», французов — «лягушатниками» и т. д. Может ли русский человек, попав в другую страну, сам себя называть москалем, украинец — хохлом, поляк — пшеком? Конечно, нет! Так с какой стати велеты, поселившись в нашем крае, вдруг назвали себя «лютичами»? Неужели снова исключение из общего правила?
Вот что писал о лютичах-велетах крупный знаток истории полабского славянства Матвей Любавский (1860–1936):
«Общее впечатление, выносимое от сообщений источников о лютичах, остается неизменным: союз их, по всем данным, не пошел дальше федерации, внешнего соединения племен, и притом не особенно устойчивого» (44, с. 54).
В этой связи напрашивается параллель с Киевской Русью. Огромное, но аморфное государство в XII веке распалось на княжества по этническому принципу. На арену истории вышли волыняне, полочане, словены, дреговичи…
Мы не можем знать, как называли себя переселенцы из Полабья, если они в самом деле добирались до верховий Немана или среднего течения Буга. Ратари, доленцы, хижане? Ведь к тому времени, когда, по мысли Кравцевича, лютичи стали проникать на территорию Западной Беларуси, их союз уже не существовал:
Российский историк Александр Гильфердинг (1831–1872) утверждал:
«Прежний народ хижан в XII веке стал простою жупою (общиной), подвластною бодрицкому князю, доленчане, ратаре и чрезпеняне перешли в жупы княжества Поморского» (6, с. 145).
Поэтому крайне сомнительно, что переселенцы-велеты называли себя лютичами, а не велетами.
Теперь несколько слов о «пассионарном заряде», якобы принесенном лютичами. Если бы лютичи принесли такой «заряд», то именно их племя стало бы этническим «отцом» литвинов. Соответственно, традиционные имена лютичей преобладали бы или хотя бы присутствовали на данной территории.
Приведем в качестве примера ряд имен полабских славян.
Князья лютичей (велетов) — Драговит, Люба, Милогост, Цалодрог.
Князья ободритов (бодричей) — Биллуг, Борвик, Вартислав, Вильчан, Генрих, Готшалк, Дражка, Крутой, Мастислав, Мстивой, Николот, Прибислав, Ратибор, Славомир, Чедрога.
Знатные люди Поморья (из Дымнина и Рана) — Бодец, Будовой, Викентий, Вичак, Гнезота, Гостислав, Гремислав, Держко, Доброгост, Домослав, Котимир, Мажко, Мартин, Мирограб, Моислав, Моник, Мунк, Недамир, Николай, Радослав, Спол, Томислав, Ярогнев.
Среди литвинских князей и шляхты такие имена неизвестны. Неужели лютичи сразу, как только пришли в наши земли, отказались от своих имен? Или они их тоже изменили, как и этноним — из лютичей превратились в «литву»? Странно как-то, чтобы не сказать хуже!
Известно также, что в X веке у лютичей князья утратили значительную часть своих прежних полномочий. Все дела, включая правосудие и военные походы, стало вершить народное вече. А в Литве всем заправляли именно князья.
Есть еще один аспект расматриваемого вопроса — военная тактика лютичей и литвинов. Если согласиться с Кравцевичем или Деружинским, то придется признать, что лютичи, проделав малыми группами путь в тысячу километров, притом через земли некомплементарных этносов (мазовшан, пруссов, ятвягов), изменили и свою военную тактику. Сравним:
«Балтийские славяне большей частью сражались пешие; за исключением дружин, конницы у них не было: и это необходимое следствие оборонительной системы» (6, с. 185).
А вот что сообщал Генрих Латвийский о литвинах:
«…литовцы окружили их со всех сторон на своих быстрых конях; по своему обычаю стали носиться кругом то справа, то слева, то убегая, то догоняя, и множество людей ранили, бросая копья и дубины» (5, с. 117).
«Трубя в длинные свои трубы, литвины садились на борзых лесных коней и как лютые звери стремились на добычу… Не хотели биться стеною: рассыпаясь во все стороны, пускали стрелы издали, метали дротики, исчезали и снова являлись» (23, с. 389).
Как видим, военная тактика лютичей и литвинов противоположны друг другу. А ведь серьезное изменение тактики даже в наше время происходит не за год-два, и даже не за десять лет!
Подобных противоречий много. Так что ни о какой пассионарности лютичей-велетов говорить не приходится.
Примем во внимание еще один фактор. Известно, что в XI–XII веках довольно много лютичей переселилось в Чехию. Вдобавок к тому они же, по словам Кравцевича и Деружинского, участвовали в образовании нового этноса в Пруссии и принимали участие в рождении этноса литвинов! В таком случае лютичей должно было быть очень много. Но вот что пишет историк об исконной земле лютичей:
«На долю каждого из четырех «народов» лютицких приходился клочок земли чуть ли не меньше любого из наших (российских) уездов. При этом у трех из этих народов — хижан, доленчан и ратарей — было по одному городу: Кицин или Кицыня, Вострое и Радигощ» (6, с. 143).
Как на столь малом участке земли (уезд — современный район) могло быть много населения? Особенно с учетом низкой продуктивности тогдашнего земледелия.
Напомню также, что по пути в Западную Беларусь лютичам надо было пройти через земли ятвягов Сувалкии. А они никого не пропускали. Неужели для лютичей сделали исключение?
И, наконец, самое главное.
На территории ВКЛ проживали представители разных этносов: ятвяги, дайновы, мазуры, галинды, скалвы, кривичи и т. д. Обо всех имеются сообщения в древних летописях. Только о лютичах нигде нет ни слова.
Почему о них молчат летописи?
Почему археология тоже ничего не знает о лютичах на территории Беларуси?
Ведь даже ближайшие соседи имели этнические различия в похоронном обряде, в женских украшениях. Что уж тогда говорить о людях, сотни лет живших за тысячу километров друг от друга.
Известно также, что богами полабских славян были Свентовит, Триглав, Сварожич, Яровит, Прилегала и т. д. Несомненно, что если бы лютичи поселились где-нибудь на Немане, Буге или Двине, то принесли бы с собой и свою религию. Но ни о каком Свентовите, Триглаве или Яровите на территории Беларуси историки никогда не слышали. Выходит, что лютичи, помимо всего прочего, отказались еще и от своих богов! Это абсолютно исключено.
Как видим, лютичская гипотеза не выдерживает критики.
Вывод: Лютичи, как и другие полабские славяне, были комплементарны германцам и участвовали в рождении молодого немецкого этноса. Они не имели никакого отношения к возникновению этноса литвинов и к образованию ВКЛ.
Хронист Петр из Дусбурга сообщает о событиях конца XIII века:
«Никогда во время правления своего король Литвы не мог договориться с жемайтами, чтобы вместе выступить на войну с братьями. Правившие тогда Жемайтией поднимали простой люд против короля литвинов, так что много раз они собирались для войны с королем, где порой в одной битве бывало убито 100 или 200, или множество с каждой стороны» (61, с. 152).[154]
Дореволюционный российский историк М. К. Любавский писал:
«Витень в 1294 году подавил восстание жемайтских феодалов, склонявшихся к союзу с немецкими рыцарями» (45, с. 2).
По Дубисскому (1382 г.), Самненскому (1398 г.) и Рациенжскому (1404 г.) договорам великие князья Ягайло, а затем Витовт уступили Жамойтию Тевтонскому ордену. Еще раньше князь Миндовг заключил такой же договор с этим орденом. С 1382 года Жамойтия постояно находилась под властью тевтонов. И только в 1422 году, после длительного судебного разбирательства в Ватикане, Жамойтия по Мельнскому договору вошла в состав ВКЛ — примерно через 150 лет после возникновения этого государства.
По Самненскому договору Великое Княжество Литовское отдало ордену земли Жамойтии вплоть до реки Невежис. За это орден обязался помогать ВКЛ в борьбе за земли бывшей Киевской Руси. По Рациенжскому договору — еще дальше на восток, чуть ли не до Трок (нынешнего Тракая).
Почему же для великих князей Литвы восточные земли оказались дороже, чем географически близкие и этнически «родные» земли жамойтов? Кто отдает врагу родную землю? За нее принято умирать, а не торговать ею. Землю отдают без колебаний только в том случае, если она чужая. Например, так было в 1569 году, когда при заключении Люблинской унии ВКЛ отдало украинские земли Польше. Так было в 1921 году, когда московское руководство отдало Польше Западную Беларусь. Так было в 1939 году, когда Сталин отдал Виленский край Летуве, и в 1945 году, когда он подарил полякам Белостокскую область.
Как уже показано в предыдущем изложении, Жамойтия была чужой для литвинов. А родными — земли нынешней Беларуси.
Этот наш тезис прямо подтверждает статья 9 третьего раздела Статута ВКЛ 1566 года. Она ограничивает политические права жамойтов и других инородцев, и заодно указывает, кто относится к числу древних уроженцев ВКЛ:
«Иж достоенств врядов в дедицтво чужоземцом давано быти не маеть. Так теж мы господар обецуем и шлюбуем под присягою, которую учынили есьмо великому князству Литовскому и всим станом и обывателям его… штож в том панстве в.к. Литовском и во всих землях ему прислухаючых достойностей духовных и свецких городов дворов и кгрунтов староств в держаньи и пожываньи и вечностей жадных чужоземцом и заграничником ани суседом того панства давати не маем; але то все мы и потомки наши великие князи Литовские давати будуть повинни только Литве а Руси, родичом сторожитым и врожонцом великого князства Литовского и иных земель тому великому князству належачих…
А хотя бы хто обчого народу за свои заслуги в той речы посполитой пришол ку оселости з ласки и данины нашое, альбо которым иншим нравом; тогды таковые только оселости оное ужывати мають будучы обывателем обецным великого князства и служачы службу земскую томуж панству. Але на достоинства и всякий вряд и свецкий не маеть быти обиран, ани от нас господаря ставлен, толко здавна продков своих уроженец великого князства Литовского Литвин и Русин. А где бы одержал обчого народу человек который кольвек вряд духовный и свецкий против сему статуту напомненый того пустити не хотел; тогды таковый маетность свою на нас великого князя Литовского тратит, кгдыж около того и в статуте судейском Польском ест писано».
Здесь же, в статье 1 раздела первого, Статут называет Жамойтию в числе земель «прыслухаючых» (прислуживающих) или «належачых» (принадлежащих) ВКЛ. Кроме Жамойтии, к таковым относились Киевская, Волынская, Подляшская земли и Витебский повет.
Итак, жамойтов, которых историки Летувы упорно отождествляют с летописными литвинами, правители ВКЛ не относили к «родичам сторожитным и врожонцам /уроженцам/ ВКЛ».
А вот как звали великокняжеского управителя (старосту) Жамойтии в середине XVI века:
«В 1543 году пристав волости Повонденской Жмудской земли Чопотис Миколаевич стал доводить перед старостою жмудским паном Юрием Мартиновичем Белевичем на бояр господских — Юхна Креичаитя, Юрия Докгаитя, Станя Довгялаитя, Будка Пиктажаитя, Юрия Римкоитя, Юхна Станяитя, Войтка Доркгужоитя» (Литовская метрика, Книга Записей XXIV, листы 227, 228).
Почему Жамойтией, якобы «родственной» Литве (по утверждениям историков Летувы), управлял человек с беларускими именем, отчеством и фамилией — Юрий Мартинович Белевич? Да потому, что литвины мало доверяли «прыслухаючым» им жамойтам.
Посмотрим теперь на технологическое развитие Жамойтии.
«Производство глиняных сосудов постепенно становилось ремеслом, но довольно долго находилось на более низком уровне, чем в соседних славянских землях; посуда однообразна по форме и орнаментике. Лишь во второй половине XIII — начале XIV века, когда в поселениях городского типа нашел применение быстро вращающийся тяжелый гончарный круг, в этом деле появились значительные сдвиги. Отсутствие городов тормозило развитие специализации среди ремесленников; здесь еще пока не применялись такие известные соседям достижения, как производство кирпича и возведение каменных построек, изготовление стеклянной глазури» (22, с. 21).
Как следует из цитаты, у жамойтов даже гончарного круга не было до вхождения в состав ВКЛ.
Абсолютно не соответствует действительности следующее утверждение летувисских авторов:
«Уже в самом начале XIII века оружие литовцев /литовцами здесь названы жамойты, похороненные в «восточнолитовских» курганах — Авт./ представляло ценность и рассматривалось рыцарями как хорошая добыча» (22, с. 28).
На рыцарей Тевтонского ордена работала вся Европа. Например, уже через три года после появления в Европе пушек (бомбард), тевтоны начали использовать их в своих колониальных войнах. Поэтому оружие «литовцев» могло представлять ценность только в том случае, если речь идет о литвинах, а не жамойтах, со свойственными им «застойными явлениями в технологии кузнечного дела» (89, с. 392).
«Клинки некоторых ножей из Новогородка имеют сварный узор, имитирующий дамасскую сталь… Встречены два типа наконечников пахотных орудий: симметричные (Волковыск) и ассиметричные (Гродно, Новогрудок, городище Лабазовка, Микольское селище)… Лопата употреблялась как цельнодеревянная, так и деревянная с железными оковками» (20, с. 121, 112, 114).
«В XI–XII веках русские /украинские — Авт./ ремесленники производили более 150 видов железных и стальных изделий, их продукция играла важную роль в развитии торговых связей. Почти во всех западнорусских городах обнаружены сложные домницы для варки железа, различные плавильные кузницы и т. д. В области обработки железа на Руси в XI веке было не менее 16 профессий» (81, с. 22).
В ту же самую эпоху в Новогородке строили добротные здания:
«Если в X–XI веках жилища были в основном обычными наземными срубными домами (полуземлянки сооружались редко) с каменными или глинобитными печами, то в XII веке появились богатые, площадью до 75 кв. метров дома со стеклянными окнами и фресковой росписью стен. (В это же время площадь жилищ в Полоцке колебалась от 12 до 25 кв. м, в Минске — от 16 до 25 кв. м.)
Изменился и ассортимент находок (много аморфной керамики, местной и привозной поливной посуды, стеклянных сосудов как киевского производства, так и привезенных с Запада). Встречена фаянсовая керамика с люстровой росписью, изготовленная в Иране.
В богатых домах работали зависимые от владельцев ювелиры. Обработка цветных и благородных металлов стала в XII веке преобладающей отраслью ремесла. Совершенствовалось изготовление железных изделий. В отдельное ремесло выделились косторезное и камнерезное дело. Появились ремесленники по обработке дерева (в том числе на токарном станке), изготовлению стенного и фасонного кирпича» (20, с. 67).
«Многочисленные находки импортного происхождения указывают на интенсивные связи городов Понеманья с Киевщиной и Волынью, Причерноморьем, Византией, Прибалтикой, странами Западной Европы, Средней Азии, Ближнего и Среднего Востока. По количеству и разнообразию привозных изделий Новогородок занимает одно из первых мест» (20, с. 198).
Для дальней торговли, сопряженной с множеством опасностей и тягот, требовались молодые, смелые, предприимчивые купцы. Точно такие же люди требовались для осуществления территориальной экспансии. Однако жамойты были очень старым этносом:
«Сохранение без изменений архаичного комплекса признаков в течение целого тысячелетия, несмотря на значительное передвижение племен, могло реализоваться только в случае существующего здесь крупного массива родственных по происхождению племен с единым антропологическим типом, в пределах которого меняющиеся во времени и пространстве брачные связи, нередко выходившие за пределы отдельных племен, не влекли за собой существенных изменений в их генофонде» (13, с. 60).
В ситуации, когда соприкасаются два разных по возрасту этноса (соответственно, разные и по степени пассионарности), и когда их комплементарность взаимно отрицательна, возникает субэтническое образование («химера»), где более сильный этнос подчиняет слабый. Или же внутри сильного этноса более слабый живет в условиях фактической изоляции — именно так жили еврейские общины в средневековой Европе (11).
В 1970 году исконные жители Сибири составляли ничтожный процент ее населения: ханты — 21 тыс. человек, манси — 7,6 тыс., эскимосы — 1,3 тыс., удэгейцы — 1,3 тыс., юкагири — 600 чел., алеуты — 400 человек, и т. д. (данные «Большой Советской Энциклопедии»), Кто сейчас может сказать что-нибудь вразумительное о хантах или манси, кроме названия города Ханты-Мансийск? Численность индейцев в США и аборигенов в Австралии говорят сами за себя.
Таковы наглядные примеры последствий взаимодействия двух некомплементарных разновозрастных народов в современную эпоху. Нечто подобное наблюдалось и в Жамойтии во времена ВКЛ. Иного взаимодействия между двумя не комплементарными этносами история не знает.
Если бы летувисы были наследниками ВКЛ, то их этносу было бы сейчас минимум 960 лет, как и беларускому. В таком случае они не могли бы действовать с энергией молодого этноса: в 1918 году создали независимое государство, в 1939 году добились от СССР передачи Виленского края, в 1991 году первыми вышли из СССР, вскоре после этого вступили в НАТО и ЕЭС. Все это под силу только молодому этносу.
Нынешнее государство беларуского этноса, которому около 960 лет, не только не занимает чужую территорию, но и потеряло значительную часть своей собственной этнической территории.
Такое обычно происходит со стареющим этносом, как и со стареющим человеком — и тот и другой уменьшаются в размерах. Примерами могут служить Австрийская империя и сегодняшняя маленькая Австрия, монгольские завоевания времен Чингисхана и современная Монголия, Турецкая империя и современная Турецкая республика, Российская империя XIX века и современная Россия. Попутно отметим, что австрийский, монгольский и турецкий этносы почти ровесники беларускому.
Когда и каким образом образовался летувисский этнос?
Если руководствоваться теорией Гумилева, то выходит, что в середине XIX века, когда руководители национального движения присвоили себе этноним «Литва», летувискому этносу исполнилось 200 лет.
Памятуя о том, что новый этнос должен иметь двоих «родителей», попытаемся отыскать второго «родителя» (считая первым жамойтов).
Среди заимствований в современном летувисском языке наибольшее количество слов составляют славянизмы, после них идут германизмы. Но славяне не могли быть вторыми «родителями» летувисов по причине отрицательной с ними комплементарности. Следовательно, на эту роль подходят германцы.
Германцы и славяне обладают взаимной отрицательной комплементарностью. Зато германцы положительно комплементарны в отношении восточных балтов, в частности жамойтов (летувисов) и латышей.
Сказанное подтверждают события двух мировых войн. К концу первой из этих войн немцы признали независимость Летувы и Латвии, а вот Беларускую Народную Республику признать не пожелали. Во время Второй мировой войны немцы относились к летувисам и латышам значительно мягче, чем к беларусам и украинцам.
Вывод: Жамойты (предки современных летувисов) не имеют отношения к возникновению ВКЛ. Жамойтия вошла в состав этого государства через 150 лет после его возникновения.
Современному этносу летувисов, возникшему в результате взаимодействия жамойтов и германцев, в настоящее время около 350 лет. Это — молодой этнос (23–24 года в понятаях человеческой жизни), тогда как беларуский — старый, ему не менее 960 лет (64 года в понятиях жизни отдельного человека).
По нашему мнению, этнос литвинов зародился не позже середины XI века в результате взаимодействия «этнической матери» — местного балтского населения (ятвягов, дайновов, кривичей, днепровских балтов, галиндов и других племен) с «этническим отцом» — пришлыми носителями славянского языка различного этнического происхождения. Через два столетия, в середине XIII века, этот молодой этнос стал взрослым, взял власть в свои руки и создал новое государство — Великое Княжество Литовское.
Логика в данном случае простая. По Гумилеву, создание нового государства обычно соответствует окончанию фазы скрытого подъема и началу фазы явного подъема в этногенезе любого этноса. Следовательно, отняв 200 лет этнического «младенчества, детства, отрочества и юности» мы находим дату рождения в середине XI века.
Однако было бы принципиально неверно отводить короткий промежуток времени (несколько десятилетий) на взаимодействие его этнических родителей. Я полагаю, что группы людей — носителей славянского языка проникали на территорию будущей Беларуси в течение сотен лет, начиная со второй половины VI века после Р. Х. (после нашествия аваров на территорию антских племен).
Такие группы, во-первых, были немногочисленны. Эту мысль подтверждает тот факт, что нет ни летописных, ни мифологических, ни генетико-антропологических данных о массовых переселениях людей в наш край в интервале с VI по XI век. Во-вторых, такие группы в разные времена прибывали с разных сторон. Относительно заметным являлось продвижение в направлении с юго-запада и юга в северном и северо-восточном направлении.
Вне всяких сомнений, в результате культурного, политического, военного, технологического и языкового влияния славянских групп происходили существенные изменения в жизни местных балтских племен. Столь же несомненно, что процесс подобных трансформаций растянулся на несколько столетий. Но, в конечном счете, количество перешло в качество. В соответствии с законами диалектики произошел скачок, на арене истории появились литвины.
Можно до бесконечности спорить о том, какое конкретное балтское племя сыграло наиболе существенную роль в образовании нового этноса. Но такой спор не имеет смысла, так как нам неизвестна численность племен, населявших земли будущей Беларуси и в VII, и в IX, и в XI веках. Нам также неизвестны точные границы ареалов их обитания, частота и характер межплеменных контактов. Одно мы знаем наверняка: подобные контакты в самых разных формах происходили повсюду, в том числе посредством межэтнических браков (может быть, не всегда добровольных, но это не меняет суть дела).[155]
Археологические памятники свидетельствуют, что на значительной части территории будущей Беларуси долгое время (с XI по XVII век) преобладали захоронения ятвяжского типа (каменные курганы и каменные могилы). Однако этот факт не доказывает количественного преобладания собственно ятвягов. Установлено, что погребальные обряды нередко менялись под влиянием культурных факторов, в том числе моды.
Отметим попутно, что «новый этнос поглощает, т. е. уничтожает, оба прежних» (11, с. 117), если они живут вместе. К концу фазы явного подъема, т. е. через 300 лет, существуют представители только нового этноса.
«При этом, как правило, исчезают не сами люди. Люди-то как раз остаются и входят в состав новых этносов, но окончательно исчезает определенная система поведения, некогда связывающая этих людей воедино, делавшая их «своими»» (12, с. 201).
Известно, что погребальный обряд относится к сфере этнических явлений, а его изменения отражают важнейшие моменты в жизни этноса.
В XI веке на территории Верхнего Понеманья наряду с каменными курганами появляются каменные могилы. Такие захоронения найдены у деревень Вензовщина (урочище Гончариха), Маркиняты, Подрось, Новоселки — в Гродненской области; Горавец — в Минской области; Путилковичи — в Ушачском районе Витебской области.
Каменные могилы XII века обнаружены возле деревень Аноновцы, Вензовщина, Дворчаны, Кукли, Подрось, Пузели в Гродненской области; Горавец, Халхолица, Жуковец в Минской области; Волча, Ствольна, Перевоз в Витебской области. А к XIII веку такие захоронения стали преобладать.
«В XI–XIII веках в результате эволюции, сменяя каменные курганы, широко распространились каменные могилы — сооружения грунтового вида. Зафиксированы они в Понеманье, Побужье, верховьях Ясельды (левого притока Припяти), по рекам Вилии, Березине (Днепровской), левым притокам Зап. Двины и в районе озер.
Во многих могилах каменные курганы соседствовали с каменными могилами» (26, с. 170).
То же происходило с населением Понеманья и Побужья.
«Анализ деталей погребального обряда и вещевых комплексов позволяет славянские курганы Верхнего Понеманья с трупосожжением датировать X–XI вв., а с трупоположением — XII–XIII вв. На севере и особенно северо-западе региона часть курганов с ингумацией относится к началу XIV века. При этом захоронения, произведенные по обоим обрядам, встречаются обычно в составе одних и тех же могильников, но соотношение их различно» (20, с. 100).
Захоронения с трупоположением на начальном этапе не было связано с приходом христианства в этот регион.
Таким образом, и археологические данные подтверждают гипотезу о том, что в XI веке среди прежнего населения появились представители нового этноса, хоронившие своих покойников по иному обряду.
Изложенную здесь гипотезу образования этноса литвинов — одного из прямых предков современного беларуского этноса — подтверждают исследования генетиков. При сравнении 12 основных генов представителей беларуского этноса с соседними установлено: этнос нынешних летувисов отличается от беларуского на 2 гена, русский — на 3 гена, украинский — на 4, польский — на 6 (48).
Как видим, беларусы генетически ближе всего не русским, украинцам или полякам, а летувисам. Но выше мы заявляли о том, что наши предки литвины (западные балты) и предки летувисов жамойты (восточные балты) взаимно некомплементарны. Нет ли здесь противоречия?
Все достаточно просто. В глубокой древности существовал балтский суперэтнос. Позже он разделился на две ветви: западных балтов и восточных. Еще позже эти ветви разделились на ряд отдельных племен.
Вот что пишет в своей книге «Беларусы у генетычнай прасторы: Антрапалогія этнасу» (2005 г.) доктор биологических наук Алексей Микулич:
«Согласно нашим подсчетам, сделанным на основе большого количества антропогенетических и генодемографических материалов, беларусы (популяция коренных жителей) имеют происхожение длительностью не менее 130–140 поколений, это значит, начиная от условной даты 1,5 тысячи лет до Р. Х.» (48, с. 112).
Славян тогда вообще не было на свете, ибо одни ученые датируют рождение славянского этноса VІI–V веками до Р. Х., другие — III–IV веками после Р. Х., третьи — VI–VII веками. На указанной территории в те времена жили племена балтов. Значит, балты, точнее западные балты, и являются прародителями беларусов.
Этот тезис подтверждают краниологические исследования В. П. Алексеева:
«В отличие от населения Русской равнины, в населении Белоруссии на протяжении последнего тясячелетия не проявляется грацилизация — современная серия при сравнении со средневековыми не обнаруживает отличий ни в высоте черепной коробки, ни в наименьшей ширине лобной кости, ни, наконец, в ширине лицевого скелета. В общем, сколько-нибудь заметных и закономерных различий по величине и массивности черепа средневековое и современное население Белоруссии не обнаруживает» (1, с. 197).
Итак, в середине XI века в среде западных балтов (ятвягов, дайновов, кривичей и прочих) в результате взаимодействия между собой, а также с пришлыми носителями славянского языка зародился новый этнос. К середине XIII века новый этнос стал господствующим и образовал свое государство. К концу XVII века новый этнос слился с этносами кривичей, радимичей, дреговичей.
Государство, созданное им, не было ни беларуско-литовским (как утверждают некоторые беларуские ученые), ни литовско-беларуским (как утверждают ученые Летувы), ни литовско-русским (как утверждают российские ученые). Теперешние беларусы и прежние литвины BKЛ — один и тот же этнос.
Но исторические события привели к тому, что этноним «Литва» после трех разделов Речи Посполитой был запрещен властями Российской империи для использования на территории современной Беларуси. А со второй половины XIX века его стал использовать вышедший на историческую арену новый молодой этнос — летувисский, «мать» которого (жамойты) жила на территории Великого Княжества Литовского, кратко называвшегося просто Литвой. В настоящее время бывший литовский (литвинский) этнос называется беларуским.
Как известно, сущность человека не меняется в случае изменения фамилии. В результате насильственного изменения этнонима новый этнос не возникает. А ведь именно это и произошло с этносом литвинов. От того, что территория Беларуси вошла в состав Российской империи, последняя не стала русско-беларуским государством, как она не стала русско-грузинским, когда в начале XIX века присоединила Грузию. Точно так ВКЛ не стало литовско-жамойтским государством после того, как Жамойтское староство в 1422 году вошло в его состав.
Смешно читать публикации летувисских фантазеров (таких, как Т. Баранаускас, Э. Гудавичус, Й. Лауринавичус и подобных им) о «литовских» феодалах и «беларуских» крестьянах. Ведь прекрасно известно, что когда начинают взаимодействовать два этноса, первыми заключают брачные союзы представители их элит. Это происходит ради достижения политических целей, а также с учетом материальных интересов. Крестьянство же намного консервативнее. Поэтому новый этнос рождался сверху, а не снизу. Этот тезис подтверждают труды по генеалогии:
«Почти все литовцы, удельные князья, женились на русских княжнах и принимали православную веру» (50, с. 78).
Князь Гинвил, например, в 1148 году принял православие, а в 1191 году женился на Марии Борисовне, княжне Тверской (в Твери жили потомки кривичей). То же самое делали и славянские князья. Так, князь Герцике (Всеволод) был женат на Дангеруте, дочери литовского князя Утена; сын Даниила Галицкого Шварн — на дочери первого великого князя Литвы Миндовга, и так далее.
Внешний облик, характер и поведение любого ребенка определяются сочетанием генов, унаследованных от отца и матери. При этом поступки детей, равно как их взгляды на жизнь, вкусы, предпочтения и прочие индивидуальные особенности по мере взросления приобретают все больше отличий от индивидуальных особенностей родителей.
То же самое происходит в этногенезе. Поведение нового этноса литвинов существенно отличалось от поведения как «отца», так и «матери». Например, литвинам были присущи воинственность и стремление к внешней экспансии.
Вывод: Великое Княжество Литовское создал в середине XIII века молодой этнос, родившийся за 200 лет до того. Он взял этноним «литвины». Этнос литвинов (будущих беларусов) возник в результате взаимодействия балтских племен, в сочетании с длительным процессом усвоения ими славянского языка (грамматики и формантов) от групп пришельцев. Причина образования ВКЛ — переход этногенеза молодого этноса из скрытой фазы в явную фазу. В связи с политическими событиями литвины в XIX веке изменили свой этноним на «беларусы».
Вопрос переселения различных племен на территорию ВКЛ интересует нас в связи с теорией комплементарности.
Согласно Ипатьевской летописи, в 1219 году князья летописной Литвы заключили мирный договор с галицко-волынскими князьями. При перечислении имен князей упоминаются князья Рушкевичи (Роушковичи) и Булевичи (Боулевичи). Как они появились среди литовских князей?
В Поморье (Померании), откуда в Литву иногда приходили западные славяне, есть населенные пункты, которые раньше назывались по-немецки Bulitz, Bullen, Ruskewitz (119). Возможно, что при движении славян с запада некоторые из них остались на территории Понеманья, заселенного в то время ятвягами, и кланы князей Рушкевичей и Булевичей, отмеченные в летописи, были их предками.
Кстати, до сего времени в Лидском районе имеется деревня Белевичи. Деревня Белевичи есть и в Слуцком районе. А в Копыльском районе неподалеку друг от друга расположены деревни Белевчицы и Рачковичи. Причем деревня Белевичи Слуцкого района находится недалеко от деревень Белевчицы и Рачковичи Копыльского района. Возможно, что именно здесь поселились славяне из родов Булевичей и Рушкевичей.
Западнобалтское население прибыло в ВКЛ тремя волнами: прусское, бортянское и ятвяжское в 1276–1283 годах и в 1422 году, плюс к ним скольвенское в два этапа — до 1364 года и в 1365 году.
В Занеманской Литве, на старой ятвяжской земле, прусские названия деревень встречаются возле селений Шакяй, Коза-Руда, Вевис, а также в районе Капсукас — Мариямполе. Эти поселения появились около 1422 года.
Как утверждает польский «Географический словарь» («Slownik geografichny»), к концу XIX века на бывшей территории ВКЛ поселений со словом «борти» было не менее 21. Они размещались главным образом на среднем Немане и нижней Вилии. Под 1494 и 1503 годами имеются сведения о «бортянской волости», «бортянском повете» над рекой Пелясой, а в 1493 году упоминается «наместник бортенский».
Переселенцы-пруссы проживали на территории ВКЛ компактно, представляли собой довольно многочисленную группу населения и занимали достаточно высокое общественное положение. Их статус, права и обязанности зафиксированы в различных сохранившихся документах.
При сравнении карт, на которых представлены первоначальные поселения пруссов и современные, хорошо видно, что новые поселения пруссов (с названиями, образованными от слова «прусс») возникали по линии в глубь современной Беларуси, то есть в обратном направлении от региона «восточнолитовских» курганов.
А ведь согласно концепции историков Летувы все должно быть наоборот, так как в указанном регионе якобы жили братские им литвины. Почему пруссы не стремились туда? Ответ один — некомплементарность пруссов с жамойтами, реально там жившими.
Поселений типа «Дайнова», как установил польский историк Александр Каминский (1903–1978), на территории современной Летувы было 28. Все они расположены в Южной Летуве, где в те времена проживали ятвяги. Далее поселения с такими названиями тянутся по территории современной Беларуси вплоть до Минска. Они сосредоточены главным образом между Алитусом (пограничной крепостью рядом с деревней Ятвязь) и местечком Вишнево.
Ныне селения с названиями типа «Ятвязь» на территории Летувы отсутствуют. Они имеются только в Беларуси, в основном к югу от Немана. Река Неман образовывала четкую границу между селениями типа Дайнова и типа Ятвязь.
Российский историк М. К. Любавский указывал, что переселенцы пруссы (барты из Бартии) вплоть до начала XX века сохраняли особенности своего языка (25).
На территории ВКЛ были и другие поселенцы из числа западных балтов — скаловы (скалвы). Их селение находилось между Заболотью и Радунью, недалеко от города Лида. Скалвы были пленные, захваченные во время одного из литвинских походов на прусские владения Тевтонского ордена. В XVI–XVIII веках засвидетельствовано наличие под Радунью скольвенского войтовства, входившего в бортянское староство.
Итак, прусские и ятвяжские поселения во времена ВКЛ отсутствовали и в регионе «восточнолитовских» курганов, и на территории собственно Жамойтии.
В Великом Княжестве Литовском существовали также поселения представителей иных этносов — восточнобалтских и финских.
Названия селений, которые можно соотнести с племенем селов (Селивичкиай) были расположены в районе Трок (нынешнего Тракая).
Поселенцы из племени земигола (земгалы, семигалы) жили в трех местах. Два из них находятся в Жамойтии — одно в районе Скаудвиле, другое — вблизи местечка Арегала; третье — в районе Вильни. После восстания земгалов против крестоносцев и его поражения в 1290 году часть земгалов переселилась в Литву. Так свидетельствует «Ливонская рифмованная хроника».
Есть также в Беларуси поселения с названиями «Латыголь» и «Латыголичи». Их ровно десять. Некоторые ученые утверждают, что здесь жили латгалы. Но вот что интересно. Большинство из них (8 единиц) расположены не на северо-западе Беларуси у границы с Латвией, как следовало бы ожидать, а на востоке — 7, и в центре — 1.
Между тем в «Слоўніке беларускіх гаворак…» приведено слово «латыгаль», которое переводится как «прагаліна ў лесе». Поэтому вряд ли эти деревни имеют какое-то отношение к этносу латгалов.
Существовали на территории ВКЛ два поселения финских ливов. Одно из них расположено в западной Жамойтии близ Кельне, другое — в юго-восточной (в так называемой Аукштайтии) возле Рамигалы.
В ВКЛ были и поселения ляхов. Они появились в результате многочисленных литвинских походов в польские земли, последний из которых имел место в 1376 году. В данной связи интересно высказывание Ежи Охманьского:
«Следы компактных польских поселений в средневековой Летуве против ожидания крайне незначительны, зато многочисленны они в Беларуси» (58, с. 119).
Ни одного примера польского поселения на территории нынешней Летувы автор не привел. Скорее всего, их никогда не было в связи с некомплементарностью поляков (славян) и жамойтов (восточных балтов). Зато топонимы «Лядск», «Ляховичи», «Ляховка» и «Ляхи» — общим числом несколько десятков, разбросаны по всей Западной и Центральной Беларуси. То же самое относится еще к одному польскому племени — мазурам: названия «Мазурки», «Мазуры», «Мазурщина».
Аналогичная закономерность наблюдается в отношении поселенцев из Московии. Поселения типа «Москавичи», «Москалевщина» или «Москали» расположены только на территории Беларуси, их нет в Летуве.
Таким образом, комплементарность — некомплементарность представителей тех или иных этносов четко просматривается на примере расселения пришлых поселенцев в ВКЛ. Правители ВКЛ явно учитывали этот феномен (разумеется, не под таким названием) при расселении представителей разных народов на своей территории, чтобы исключить конфликты между ними на этнической почве.
Кстати о комплементарности. В Великом Новгороде была Прусская улица, где жили выходцы из западных балтов.
«Прямое упоминание ее в летописи относится к 1230 году, по косвенным известиям с 1175 года. Прусская улица в Древнем Новгороде получила название от пруссов — выходцев из Прусской земли, осевших в юго-западной части города. …Приток западнобалтских переселенцев был неоднократным и завершился лишь после покорения их коренных земель крестоносцами» (72, с. 18, 20).
Но кто может назвать в среде славян хотя бы одно восточнобалтское землячество — жамойтов, земгалов, латгалов или селов? А ведь все эти племена жили намного ближе к Новгороду по сравнению с племенами западных балтов. Почему же их поселения не отмечены в славянской среде? Видимо потому, что их никогда не было, так как славяне и восточные балты — некомплементарные этносы.
В дружине Даниила Романовича, князя Волынского (с 1221 г.) и Галицкого (с 1238 г.) служил ятвяг Ящелта (Ящела), а в дружине Владимира Всеволодовича, князя Киевского (в 1113–1125 гг.) — храбрый воин «Проусина рода», т. е. прусс. Однако нет ни одного упоминания о дружинниках из числа восточных балтов (64, стб. 812, 886–887).
И обратный пример. В Ипатьевской летописи сказано, что воеводой у великого князя Миндовга служил Хвал, судя по имени — славянин с Волыни или с Киевщины. А вот восточные балты не упоминаются.
Известно, что юго-восточная часть Жамойтии (так называемая Аукштайтия) начала принимать католичество с 1387 года, собственно Жамойтия — с 1411. Между тем известно, что в 1405 году Туровский епископ Антоний с согласия великого князя Витовта крестил народ в Литве в православную веру (78).
В связи с этим возникают два вопроса.
Ответ: Епископ из Турова крестил Литву именно потому, что Литва начиналась сразу за Турово-Пинской землей.
В то же время население Среднего Буга и Верхнего Немана и в те времена, и сейчас в своем большинстве — православные.
Ответ: Имено их окрестил в православие туровский епископ Антоний!
Вывод: В ВКЛ при расселении различных этносов учитывался принцип комплементарности. Западные балты селились там, где жили летописные литвины. Здесь же ранее проживали неманские и бугские ятвяги. Это еще одно подтверждение тезиса, что неманско-бугские ятвяги и летописные литвины — один и тот же этнос.
Ятвяги Сувалкии и верховий Немана соседствовали с жамойтами около тысячи лет. Несмотря на это, они не породнились. Взаимную некомплементарность двух этносов подтверждают археологические данные.
«Височные проволочные кольца, шейные гривны с плоскими заходящими друг за друга концами, витые гривны с конусовидными завершениями, принадлежащие к специфическим восточнолитовским украшениям, встречаются в междуречьи Вилии и Мяркиса. Но все они найдены исключительно в земляных курганах (восточнолитовских) и неизвестны в каменных насыпях (ятвяжских)» (76, с. 180).
Значит, ятвяги не брали в жены жамойток (даже из пресловутой Аукштайтии), а жамойты не женились на ятвяжках. В противном случае в захоронениях были бы найдены соответствующие женские украшения.
Жамойты были отрицательно комплементарны и по отношению к кривичам. Карты расселения кривичей в VI–XIII веках показывают, что за период продолжительностью около 800 лет смешения между ними не было. Расширение кривичской территории поначалу происходило во всех направлениях, но с X века главным образом на юг и восток. Расселение кривичей в западном направлении после встречи с латгалами и с восточными жамойтами (аукштайтами) прекратилось.
Вот что пишет беларуский археолог Людмила Дучиц:
«Все могильники в округе изучаемого региона (Засарайский и Швенченский районы Летувы, Поставский район Витебской области) носят восточнолитовский характер и отличны от курганов Браславского района. Следовательно, есть все основания заключить, что славянское расселение /под славянами она имеет в виду кривичей — Лет./ было приостановлено в западной части Браславского района.
Несмотря на соседство латгалов, на правобережье Западной Двины не обнаружено ни одного воинского браслета, аудине и других вещей, доминирующих в синхронных латгальских могильниках (Нукшинский, Люцинский)» (15, с. 168).
Сравним:
«Славянские /кривичские/ курганные могильники в бассейне Верхнего Немана встречаются повсеместно. Исключением являются северо-западная его часть, где локализуются восточнолитовские /…/ курганы» (20, с. 99).
Те же мысли высказывал Валентин Седов (опять-таки, подразумевая под славянами кривичей):
«В X–XIII веках в Среднем Побужье и в Южной части Верхнего Понеманья наряду с каменными курганами хорошо известны и обычные славянские курганы, насыпанные из песка или глины и не имеющие никаких каменных конструкций. Ранние из них содержат трупосожжения — X век, в XI–XIII веках — трупоположения. Расположены они как отдельными могильниками, так и в группах совместно с каменными курганами. Эти курганы, безусловно, оставлены славянским населением» (75, с. 50).
Итак, данные археологии показывают, что ятвяги Верхнего Немана и Среднего Буга жили чересполосно с кривичами. В ряде случаев в одних и тех же могильниках присутствуют захоронения ятвягов и кривичей. Это свидетельствует о положительной комплементарности между ними. Следовательно, ятвяги и кривичи смешивались. А раз они смешивались, то и язык у них был общий.
В 2003 году беларуские ученые переиздали одну из книг Литовской метрики «Перапіс войска Вялікага княства Літоўскага 1528 года». При этом Михаил Спиридонов составил карту, на которой показал все населенные пункты, встречающиеся в этой переписи в той транскрипции, которая существовала в 1528 году.
Как показано на карте Спиридонова, в 1528 году топонимы всей территории нынешней Летувы были записаны в метрике только на старобеларуском языке. Но ведь на большей части этой территории, особенно в Жамойтии, проживали восточные балты. Логично предположить, что названия их поселений чиновники тогдашней администрации должны были писать на жамойтском языке.
Не будем спешить с подобными умозаключениями. Еще в XI веке ученый-энциклопедист Абу Рейхан Бируни отметил, что названия быстро изменяются, когда какой-то местностью овладевают иноплеменники. Они обычно коверкают названия и в таком виде переносят их в свой язык.
Если же принять точку зрения тех, кто утверждает, что ВКЛ являлось государством восточных балтов, то все должно быть наоборот. В 1528 году населенные пункты и современной Летувы, и нынешней Беларуси были бы записаны в восточнобалтской транскрипции. Не Вильня, а Вильнюс; не Ковно, а Каунас; не Менск, а Менескяй; не Новогородок; а Новогорудокис; не Полоцк, а Полоцикяй; не Троки, а Трокай и т. д.
Неужели победители перешли на язык побежденных? Нечто подобное и утверждают историки и лингвисты современной Летувы. Но такие случаи в истории не известны. Подчиняя себе какую-то территорию, другой народ всегда вводит там не только свои порядки, но и свой язык.
Самый близкий всем нам пример — Российская империя. Разве в Сибири московские дьяки использовали языки завоеванных народов? Или, может быть, после захвата ВКЛ российские чиновники в западных губерниях империи стали вести документацию и служебную переписку на польском?
Везде было точно наоборот. Языки подчиненных народов запрещались, а местных литераторов преследовали. Например, Тараса Шевченко за сочинение произведений на украинском языке в 1847 году отдали в солдаты и отправили на полуостров Мангышлак, за две тысячи верст от родины, строжайше запретив ему вообще что-либо писать!
Навязывание победителями своего языка покоренным народам — одна из закономерностей этнических взаимодействий. Правящая элита всей Западной Европы в начале первого тысячелетия после Р. Х. разговаривала на латинском языке — языке римлян, подчинивших себе более половины субконтинента. Этот язык продолжал оказывать сильнейшее влияние на жизнь людей во многих государствах даже тогда, когда Римской империи давно уже не было.[156]
В современной Индии государственным языком является английский, тогда как национальные (хинди, урду, бенгали, тамили и другие) играют роли вторых языков только в соответствующих штатах. Англичане свыше 150 лет были хозяевами этой земли. Индусы, обретя независимость в 1950 году, сохранили язык бывших господ в качестве государственного, что еще раз подтверждает тезис: победители никогда не используют язык побежденных, это побежденные учат язык победителей.
Вывод: Территория современной Летувы была захвачена (присоединена) к ВКЛ, а ее титульный этнос (жамойты) не имеет отношения к образованию Великого Княжества Литовского.
На каком языке издавали указы, составляли различные документы, писали письма великие князья Литвы? Ученые современной Летувы утверждают, что на литовском. Это правда. Однако требуется очень важное уточнение — какой письменный язык в данном случае считать литовским.
Например, великий князь Литовский — Ягайло, ставший в 1386 году польским королем, в указе о назначении наместником Полоцка своего брата — Скиргайло, продолжал писать «по-литовски». Чтобы прочесть этот документ, нам не надо брать в руки словарь современного летувисского языка. Все понятно и так.
Князь Витовт, когда-то беспощадно истреблявший язычников-жамойтов, теперь стал национальным героем республики Летува — «Витаутасом». Между тем, нет в архивах ни одного документа, где было бы сказано «Я, Витаутас…», зато есть тексты, написанные на языке, который наш читатель способен понять без переводчика. Специалисты называют его «старобеларуским». Литовские князья называли его «русским». Сохранились письма Витовта на немецком языке. В одном из них он сам назвал «русским» тот язык, на котором писал свое предыдущее послание.
А вот тот письменный язык, который сегодня в Летуве называют литовским, появился только во второй половине XVI века. Напомню, что к концу XVI столетия ВКЛ существовало уже более 330 лет.
В 1547 году лютеранский священник Мартин Мажвидас издал в Кёнигсберге катехизис, в котором латинским шрифтом изложил на жамойтском языке основы лютеранского вероучения. В 1595 году Миколай Даукша по его примеру издал в Вильне католический катехизис, а в 1599 — книгу «Пастила католическая». Это три первых исторических документа на жамойтском языке!
О том, что Мажвидас писал по-жамойтски, ясно сказано в статье Домаса Каунаса «Мартинас Мажвидас и первая литовская книга», опубликованной в русскоязычном журнале «Вильнюс» (номер за июль-октябрь 1997 года, страница 134).
Художественная литература на современном литовском языке появилась еще позже — в XIX веке, во времена Адама Мицкевича.
Документов Великого Княжества Литовского, написанных на «литовском» языке — в нынешнем понимании термина — просто не существует. В 1919 году, став независимыми, летувисы потребовали от России вернуть им «старинные литовские летописи». Правительство РСФСР «пошло навстречу» и предложило критерий для отбора: все документы на литовском языке будут непременно возвращены. В результате летувисы остались ни с чем, так как среди более чем 500 томов метрики ВКЛ таких текстов нет ни одного! Абсолютное большинство документов ВКЛ написано на старобеларуском, часть — на польском или на латыни.
Вот что пишут ученые современной Летувы о государственном языке и делопроизводстве в ВКЛ:
«На основании большинства дел /Литовской метрики — Авт./, даже по одному тому, как исковерканы на старобелорусский лад летувисские фамилии, можно утверждать, что большинство децких, писарей, и других урядников суда летувисского языка не знало, и не только все делопроизводство, но и сам судебный процесс, т. е. претензии сторон, показания свидетелей и тем более допрос, велся на старобелорусском языке» (37, с. СXXІІ).
Документы, собранные в этом источнике, подтверждают тот неоспоримый факт, что на всей территории ВКЛ, включая староство Жамойтское, «официальным канцелярским языком» и «в известной мере языком публичного общения» в середине XVI столетия был старобеларуский. Его знали и на нем говорили в общественных местах «паны, рядовая шляхта, мещане и, по-видимому, даже некоторые крестьяне».
Неизбежно возникает вопрос: почему в этом государстве старобеларуский язык вдруг стали использовать для издания государственных актов и деловой переписки? А потому, что не было письменности у летописных литвинов (под которыми летувисские выдумщики подразумевают жамойтов) — можно услышать ответ.
Но если чиновники (поветовые, воеводские, великокняжеские) не знали письменного (канцелярского) языка государства, то должны были существовать переводчики с «официального» устного языка (жамойтского) на «канцелярский» (старобеларуский) и наоборот. Увы, нигде такие переводчики не упоминаются.
Зато имена татарских толмачей встречаются в книгах Литовской метрики достаточно часто. Татарские толмачи переводили как с татарского языка на старобеларуский, так и наоборот. Почему же не было толмачей — посредников между носителями жамойтского языка (якобы официального) и старобеларуского (якобы канцелярского)? Да и не слишком ли сложная конструкция для средневекового государства — наличие канцелярского и официального языков?
Значительно правдоподобнее другое объяснение. Термин «канцелярский язык» сравнительно недавно, как и многое другое, специально придумали ученые Летувы.
Если повсюду господствовал «канцелярский язык» (даже среди поголовно безрамотных крестьян!), то куда прятался «официальный», он же «государственный», он же устный разговорный язык титульного этноса? Кто им пользовался? Ведь подавляющее большинство населения ВКЛ (90 %) в XVI веке не относилось к этносу жамойтов. Несомненно, никакого иного государственного языка, кроме старобеларуского, в ВКЛ никогда не существовало.
Из этого факта следует логичный вывод: носители старобеларуского языка (то есть литвины, предки беларусов) и были тем этносом, который образовал государство под названием Великое Княжество Литовское.
Если же следовать логике ученых Летувы, утверждающих, что основателями ВКЛ были восточные балты, то выходит, что весь этнос, образовавший новое государство, от крестьян до великого князя, принял язык покоренного народа, т. е. старобеларуский. Причем не только принял, но и переучился на него, стал использовать даже в повседневной жизни. А свой родной язык либо забыл, либо использовал только в кругу семьи. Понятно, что все это дикая чушь!
Вы только представьте: весь литовский народ, от великого князя до простого крестьянина, после присоединения земель нынешней Беларуси усиленно учит старобеларуский язык, а на своем собственном языке разговаривает только «на кухне». Нормальному человеку такая ахинея даже не приснится! Но вот ученые Летувы старательно ее культивируют.
Хотел бы напомнить факты. Когда великий князь Литвы Ягайло в 1386 году стал королем Польши, польские придворные вельможи какое-то время, пока литвины ВКЛ, составлявшие ближайшее окружение короля, не ополячились, разговаривали на старобеларуском языке. Ефим Карский писал, что на старобеларуском языке говорили все Ягайловичи, хотя и были королями Польскими — начиная от самого Ягайло и до Сигизмунда Августа, севшего на престол в 1529 году (24, с. 258). Почему же не на «родном» жамойтском? Зачем надо было Ягайловичам более 140 лет подряд передавать из поколения в поколение «чужой» язык (якобы исключительно «канцелярский»), а не свой родной? Вне всяких сомнений, лишь потому, что он был для них вовсе не чужим, а родным!
Между тем летувисы не только не используют беларуский язык в современной жизни, но еще в XVI веке отказались даже от его алфавита. Уже самые первые книги летувисов, как сказано выше, были изданы на латинице. Видимо с той целью, чтобы непременно отделить себя от литвинов (беларусов).
Что представлял собой старобеларуский язык?
В начале 80-х годов XX века беларуские ученые начали издание серии книг под названием «Гістарычны слоўнік беларускай мовы». Первый том вышел в свет в 1982 году. В 2006 году издан 29-й том, начинающийся па букву «Р». В многотомниках серии собрано огромное количество слов, которыми пользовались наши предки литвины в XIII–XVIII веках.
По сути дела, «Гістарычны слоўнік беларускай мовы» — это словарь литературного старобеларуского языка, где приведена вся его лексика, с переводом на современный беларуский язык, с указанием источников и времени появления каждого из них. Источниками являются жалованные грамоты, официальные договоры, литературные произведения различного жанра, от художественных произведений до переводов Библии. Сами составители словаря условно делят памятники старобеларуского языка на три группы: юридически-деловая литература, светско-художественная, религиозная.
По материалам словаря прекрасно видно, что литературный старобеларуский язык состоял из славянских и балтских слов. Что же тогда говорить о разговорном его варианте! Приведем в качестве примера некоторые балтские слова на буквы «б» и «в», использовавшиеся в старобеларуском языке:
байдак, бойдак — речное судно, большая лодка;
башта, бакшта — башня в крепости;
борг, боркг — кредит;
барта, барда — топор;
ботвинье — свекольный лист;
бурта — волшебство, колдовство, чары;
буч — приспособление для ловли рыбы;
вилк, вилча — волк;
вилчастый — волчьей масти;
вилчий — волчий;
вильчура — бурка из волчьих шкур, вывернутых шерстью на внешнюю сторону;
винкгр — извилистый (о ручье)…
А вот несколько примеров использования балтских слов в диалектах современного беларуского языка:
байбак, байбас, байбус — верзила;
бакса — дорожная сумка;
баланда — малокалорийная, «пустая» похлебка (от «balanda» — лебеда);
балбатун — болтун;
баландзіць — болтать, пустословить;
балас — слабый голос;
балдавешка — длинный шест, которым загоняют рыбу в сеть;
бална — животное с белой шерстью (от «balna» — белая);
барбуліць — бурчать, ругаться;
барулі — кожух, покрытый сукном (от «burulis» — баран);
басалыга — крупный неловкий человек, увалень;
біза — (презрительно) бедный человек (от «bisas» — голь, бедняк);
біргела — вид овода;
блаўкіня — лодырь, пустомеля;
брандук — зерно ореха;
бронкт, брункт — валёк;
бумбы — кисти как часть украшения (от «bambaliuoti» — висеть, мотаться);
бягун, бягунок — приспособление для обучения детей ходьбе.
Попутно отмечу, что балтские слова, используемые в старобеларуском языке, а иные и в современном, имели славянские форманты — суффиксы и окончания. Иногда использовались балтские приставки, но со славянскими корнями, суффиксами и окончаниями.
Таким образом, старобеларуский язык в целом (если не вдаваться в детали) представлял собой синтез балтской лексики и славянской грамматки. Слова с балтскими корнями даже в конце XIX века составляли в нем, по Карскому, 83 % словарного запаса. Понятно, что в XVI веке этот процент был еще выше.
Вывод: В ВКЛ официальным языком государства — и устным, и письменным, был старобеларуский. Никакого канцелярского языка, вопреки выдумкам летувисов, не существовало.
Были ли в истории человечества такие ситуации, когда новый этнос брал этноним одного из старых этносов, несмотря на то что «родители» этого молодого этноса имели мало общего со старым? Были, и немало!
Рыцари Тевтонского ордена (фактически — немецкое рыцарство), покорив один из народов западных балтов — пруссов, поселились на завоеванной территории и стали называться пруссами, только немецкими. Ныне лишь историки знают, кому раньше принадлежал этот этноним.
Более близкий нам пример — этнонимы «русские», не имеющий никакого отношения к Киевской Руси и жившим там русинам («рюським»).
В конце XV века великий князь Московии Иван III взял титул «царь всея Руси». Значительно позже население этого княжества, называвшееся москвитянами (или московитами), стало называть себя «русскими», хотя истинные обладатели этого этнонима жили на территории Киевской и Галицкой Руси. Термин «Малороссия» впервые появился в XV веке по отношению к Галицко-Волынской Руси и стал употребляться в официальных актах Московии после принятия ее монархом титула «царя всея Руси» для всей территории современной Украины.
Этимологическое значение слова «Украина» — у края нашей земли, окраина. Со временем, когда на историческую арену вышли современные украинцы, они взяли себе этот этноним.
Точно так же были переименованы литвины ВКЛ. После первого раздела Речи Посполитой в 1772 году, когда Россия захватила северо-восточные земли Литвы, чиновники царицы Екатерины II придумали термин «Белая Россия», имевший поначалу административно-географическое значение. После полного захвата Литвы термины «Белая Россия», «Белоруссия», «белорусы» постепенно стали общепринятыми на территории западных губерний империи, тогда как использование в отношении их названия «Литва» было запрещено царскими властями.
Вывод: Во времена ВКЛ территория Беларуси называлась Литвой. Три раздела Речи Посполитой привели к тому, что этноним «литовцы» присвоил себе жамойтский этнос. Большая часть территории Литвы стала называться Белоруссией. Аналогичных примеров использования чужих этнонимов история знает немало.
Существуют исторические артефакты, окружающие нас в течение всей жизни. Они являются следами той истинной истории, уничтожить которую непросто, как бы ни хотелось кое-кому это сделать. К числу таковых относятся, в первую очередь, названия рек и озер (гидронимы), а также населенных пунктов (топонимы).
Российские ученые В. Н. Топоров и О. Н. Трубачев еще в 1962 году в своей работе (86) проанализировали названия всех рек Верхнего Поднепровья, т. е. южной, восточной и части центральной беларуской этнолингвистической территории. Оказалось, что из 1085 рек и речушек бассейна Верхнего Днепра 911 названий (84 %) имеют балтские корни, но славянские форманты (суффиксы и окончания), 89 названий (8,2 %) — славянские и 85 названий (7,8 %) — неизвестного происхождения.
Таким образом, мы в десять с лишним раз чаще используем балтские названия, чем славянские, когда говорим о своих реках. Но мы до такой степени привыкли к балтским названиям, что считаем их славянскими: Беседь, Бобруйка, Вепрея, Вербча, Вклейка, Выдра, Выдрыж, Гать, Дорогобужа, Копысица, Немига, Наровля, Пина, Проня, Птичь, Свислочь, Случь, Сож, Цна… То же самое и с озерами. Большинство из них тоже имеют балтские корни в своих названиях.
Но это относится к той части беларуской территории, где славянизация местного населения произошла значительно раньше, чем в Западной Беларуси. Там балтских названий рек и озер должно быть еще больше, чем в бассейне Верхнего Днепра. К сожалению, такого рода лингвистических исследований в бассейнах Немана, Западной Двины и Буга еще никто не проводил. Между тем, здесь можно ожидать результатов, аналогичных результатам исследования Топорова и Трубачева.
Известно, что комплементарные этносы, мирно взаимодействующие между собой, не меняют гидронимы той территории, где происходит такое взаимодействие. В большинстве случаев корни названий рек и озер остаются от языков предыдущих этносов, тогда как суффиксы и окончания заимствуются из языка нового народа. Именно это можно наблюдать на всей беларуской этнолингвистической территории.
Обратим также внимание на тот факт, что некоторые реки на бывшей территории ВКЛ, а ныне Беларуси, имеют одни и те же названия, но на разных языках — балтском и славянском. Например, река Уса (приток Немана), что в переводе с балтского означает «ясень», и река Ясень (приток Березины); река Ольса (приток Березины), означающая «ольха», и река Ольшанка (приток Днепра), и т. д. Это явление встречается не только среди гидронимов. Как показано ниже, присуще оно и топонимам Беларуси, и фамилиям беларусов.
Дадим перевод названий некоторых рек и озер (см. таблицу 3).
Многие беларуские города, деревни и поселки возникли на берегах этих рек и озер и получили их названия. В таблице приведены примеры такого рода. Например, название Менск (Минск) означает «маленький» и не имеет никакого отношения к словам «менять» или «обменивать», Полоцк — «пелена», Пинск — «мокрый», Лида — «щука», Орша — «скорый» или «быстрый», Ошмяны — «острие» или «лезвие», Жабинка — «место, заваленное хворостом», Узда — «залог» и так далее.[157]
Вывод: Названия большинства рек и озер Беларуси имеют балтские корни, перевод которых можно найти в балтских языках.
Названия многих наших населенных пунктов не имеют отношения к названиям водоемов, но у них тоже балтские корни. Например:
Браслав — лучший брод / brast (прус.) — брод, brastas (лет.) — брод; slavis (лет.) — лучший;
Будслав — лучшая сторожка / buda (лет.) — будка, сторожка; slavis (лет.) — лучший;
Жодино — говорливый / от hodis (лет.) — слово;
Мир — смертельный / от myris (лет.) — смерть, кончина;
Мозырь — малютка, малый / от mozis (лет.) — малая величина;
Несвиж — безбедный (не лапотник) / от nes (лет.) — не, и vizius (лет.) — лапотник;
Скидель — щит / skydas (лет.) — щит.
Некоторые названия состоят из балтской приставки, славянского корня, славянских суффиксов и окончаний. Например: Асмоловичи (Ассмоловичи) — «as» (прус.) — «за» и «смола»; Аскрышево — «ас» и «крыша», Ашкаряги — «ас» и «каряги»…
Следовательно, в этих селениях жили люди, говорившие на смешанном славяно-балтском языке — старобеларуском: корни слов балтские, суффиксы и окончания — славянские. Иногда наоборот: корни славянские, приставки — балтские.
Выявить все населенные пункты Беларуси, имеющие балтские корни в своих названиях, довольно сложно. Но приблизительную статистику мы все же дадим. Используем с этой целью «Атлас автомобильных дорог Беларуси», «Гістарычны слоўнік беларускай мовы», а также словари (летувисско-русские и прусско-русские).
В «Атласе автомобильных дорог» указано 109 населенных пунктов, названия которых начинаются с буквы «А». Среди них 61 название произошло от имен, принесенных в наш край христианством. Это древнееврейские, древнегреческие и древнеримские (латинские) имена.
Названия, производные от древнееврейских имен:
Абрамовщина — от Абрама (Авраам);
Адамовичи, Адамовка, Адамово — от Адама;
Аронова Слобода — от Аарона (Арона);
Ананино, Ананичи, Ананчицы — от Анана (Онана).
Производные от древнегреческих имен:
Александрина, Александровичи, Александрова — от Александра;
Алексеевичи, Алексеевка, Алексейки, Алексиничи, Алексичи, Алеща — от Алексея;
Аленовичи — от Алёны (Елены);
Андреевичи, Андреевка, Андреево, Андреевщина, Андрейки, Андрюшевцы — от Андрея;
Антонево, Антонов, Антонова Буда, Антоновка, Антоново, Антоновская Рудня, Антополь (Антоново поле) — от Антона (Антония);
Андраны — от Андроника.
Производные от латинских имен:
Альбинск — от Альбины (белой);
Акулинка — от Акулины (орлицы).
Отдельно отметим чисто советские названия населенных пунктов, например, поселок Агрономический.[158] Еще одну группу названий селений составляют те, которые произошли от балтской приставки «as» — «за» и славянских слов:
Амнишево (Асмнишево) — «ас» и «мне»;
Аскрышино — «ас» и «крыша»;
Амховая (Асмховая) — «ас» и «мох»;
Ашкараги — «ас» и «караги»;
Асмоловичи (Ассмоловичи) — «ас» и «смола».
Это возможно только в результате смешения двух языков — балтского и славянского, что было характерно именно для старобеларуского языка. Данное явление сохранилось до сих пор в диалектах беларуского языка: аскарэлы — закарэлы, аспаны — заспаны, астарэць — застарэць, астача — здача и т. д.
Беларуские имена «Алесь» и «Алеся» образованы аналогичным способом: сочетанием славянского корня «лес» с балтской приставкой «ас». Со временем буква «с» была утрачена, а в конце появился мягкий знак. Переводятся имена Алесь и Алеся — «за лесом» (в смысле — живущий (ая) за лесом). Вопреки распространенному мнению, имя Алесь не имеет отношения к древнегреческому имени Александр (точно так же имя Ясь не является сокращенным вариантом имени Алексей).
Остальные 31 название, начинающиеся с буквы «А», имеют балтские корни. Это показано в таблице 4.
Смысл названий надо определять в каждом конкретном случае. Например, он может быть таким: Авдеенки — Ткачево; Азаричи — За загоном; Аниковичи — Старуховичи; Арпа — Веятели; Артейковичи — Пахари; Аскерщина — За кустами; Аталезь — Отава и тому подобное.
Как и в случае с гидронимами, смысл некоторых названий одинаков на двух языках: Азино — Межа (Межаны, Межево, Межное); Аргеловщина — Клещи (Клещино).
На букву «Б» в «Атласе» 239 названий (не считая тех, которые включают слова «Большая», «Большие», «Большое», «Большой»). Они распределяются так: 87 (36,8 %) имеют балтские корни, 33 (13,8 %) — старобеларуские, а 119 (49,4 %) переводятся как со старобеларуского, так и с балтского языка. И здесь есть такие, которые значат одно и то же на двух языках: Бакшты, Бокшицы — Башни; Брузги — Хворостное; Браслав — Бродок, Броды…
Среди 118 населенных пунктов с названиями на «Д» 55 (46,6 %) имеют смысл только на балтском языке, 20 (16,9 %) — только на старобеларуском. Остальные 43 (36,5 %) — и на старобеларуском, и на балтском обозначают одно и то же: Дебеси — Туча; Думановичи, Думичи — Дымники; Доржи, Доржин — Огородники…
Суммируя топонимы, образованные от балтских корней, получаем для названий на букву «А» — 97 %, на букву «Б» — 86,2 %, на букву «Д» — 83,1 %. Это и есть те 83 %, о которых писал Ефим Карский, имея в виду балтские корни в беларуских словах вообще. Таким образом, статистика говорит сама за себя.
Во времена Великого Княжества Литовского названия всех населенных пунктов в этом государстве произносили и писали по старобеларуски. Но после того, как Летува обрела независимость, ее власти позаботились об изменении топонимов (а также гидронимов) на жамойтский манер. Вот несколько примеров.
Бержаны — Бярженай;
Бетигольцы — Бятигола;
Биржаняны — Биржувенай;
Бирштаны — Бирштонас;
Белена — Вялюона;
Вешвена — Вяшвенай;
Вилькомиры — Укмярге;
Вильня — Вильнюс;
Вешвене — Вяшвенай;
Высокий Двор — Аукштадварис;
Дирваны — Дирвоненай;
Дорсунишки — Дарсунишкис;
Ейшишки — Эйшишкес;
Жижморы — Жежмаряй;
Жораны — Жаренай;
Кгедройти — Гедрайчай;
Кгондинга — Гандинга;
Кернов — Кярнове;
Ковно — Каунас;
Коркляне — Каркленай;
Коршово — Каршува;
Крожи — Крайжай;
Куркли — Куркляй;
Лепуны — Лепонис;
Мединкгоны — Медингенай;
Медники — Мядининкай;
Мемиж — Нямижис;
Меречь — Мяркине;
Мойшагола — Майшягала;
Неменчин — Нямянчине;
Оникшты — Аникшчяй;
Перелоя — Перлоя;
Потумши — Патумлияй;
Поэре — Поэрис;
Росейни — Расейняй;
Сямилишки — Сямилишкес;
Телыии — Тяльшяй;
Товянцы — Тауенай;
Тондягола — Тянджогала;
Троки — Тракай;
Ужвента — Ужвентис;
Утена — Утяна;
Ясвойни — Йосвайняй.
И так — с сотнями названий. Налицо тотальное переименование западнобалтских названий в восточнобалтские. Но летувисские авторы скрывают тот факт, что после 1918 года в их стране было осуществлено стопроцентное изменение старинных названий городов, поселков (местечек), деревень, рек и озер.
Скрывают по очень простой причине. Прежние названия убедительно доказывают, что во времена ВКЛ жамойты не были хозяевами даже в старостве Жамойтском, не говоря уже об остальной территории ВКЛ.
Между тем в Беларуси большинство старинных названий сохранилось. Исключение составляют те города, местечки, деревни, названия которых изменили советские власти по идеологическим соображениям.
Вывод: Названия населенных пунктов Беларуси в большинстве своем имеют балтские корни. Понять их смысл можно, используя словари балтских языков. Следовательно, старобеларуский язык литвинов был синтезом двух языков — западно-балтского и славянского.
В рождении этноса литвинов, как сказано выше, участвовали представители балтских племен, переходивших на славянский язык. Значит, имена литвинов должны были быть и балтскими, и славянскими.
Для рассмотрения этого вопроса можно использовать огромное количество документов, содержащихся в книгах Литовской метрики. Там приведены имена и фамилии многих тысяч жителей ВКЛ периода XIV–XVI веков.
Особенно важными для нашего исследования являются переписи различных сословий. На сегодняшний день переизданы четыре из них. Это переписи войска ВКЛ в 1528, 1565, 1567 годах, а также перепись жамойтских волостей 1537–1538 гг. К ним можно добавить «Крестоприводную книгу шляхты ВКЛ 1655 г.».
Для языка жамойтов (а ныне для летувисского языка) характерны следующие форманты в именах: «-ыс», «-ис» — Матыс, Вилис; «-ас», «-яс» — Будрятас, Боряс; «-ос», «-ес» — Юркгос, Жиргес; «-ус», «-юс» — Ганус, Бенюс; «-ойтис», «-айтис» — Радвилойтис, Товтивилайтис; «-ойтя», «-айтя» — Ендрикойтя, Пикелайтя.
Значительно позже появились форманты «-авичус», «-явичус» (Мицкявичус, Жиравичус) и «-аускас», «-яускас» (Баранаускас, Бразаускас, Янкяускас). Их изобрели в конце XIX века специально для переделки беларуских фамилий с формантом «-евич», «-ович» (Жирович, Мицкевич, Якубович) на летувисский манер.
Все западные хроники Средних Веков, а также славянские летописи показывают, что имена западных балтов (пруссов, ятвягов, литвинов) таких формантов не имели. Например, в Ипатьевской летописи приведены имена ятвяжских князей — Бороть, Лядстий, Рустий, Скомон, Юндил и подобные им; литовских князей — Витень, Витовт, Гедимин, Живинбунд, Ердивил, Кейстут, Миндовг…
Петр Дусбургский упоминает имена литовских князей — Витень, Витовт, Кейстут, Любарт, Миндовг, Нода, Свиртил, Спудо, Сурмин; ятвяжских — Моуденко, Пестило, Скуманд, Скурдо; прусских — Аутгум, Варгало, Внесегауд, Гирдав, Кодрун, Линко, Рингел, Тринта, Туссин…
То есть, как славянские летописи, так и хроники западных авторов — показывают, что западнобалтские имена не имели восточнобалтских формантов.
Установлено, что балты вьщелились из индоевропейской группы примерно в середине 3-го тысячелетия до н. э. В последующие эпохи язык восточных балтов, в отличие от западных и днепровских, претерпел мало изменений. А язык западных и днепровских балтов «потерял» за время своей жизни прежние форманты.
Правда, в последнее время появились утверждения летувисских фантазеров, будто бы в древних летописях (как и в книгах Литовской метрики) славяне исказили имена древних литвинов. То же самое они заявляют относительно переводов хроник западных авторов: мол, хроники переводили русскоязычные ученые, а потому транскрипция имен в них тоже искажена.
Что ж, воспользуемся исследованиями западноевропейских авторов, где имена западных балтов приведены в соответствии с первоисточниками (хрониками различных авторов) и с указанием года упоминания (см. таблицу 5). Литвинские и жамойтские имена возьмем из книг Литовской метрики. Здесь же приведем современные беларуские фамилии и современные имена летувисов.
(1) Как показывает таблица, западнобалтские имена восточнобалтских формантов не имеют. Это значит, что в переводах западных хроник на русский язык имена западных балтов не искажены.
(2) Без восточнобалтских формантов приведены имена западных балтов и в славянских летописях. Значит, древние славянские летописи передают написание имен западных балтов без искажений.
(3) Имена летописных литвинов, равно как и литвинов ВКЛ (беларусов) похожи на западнобалтские имена. Они тоже не имеют восточнобалтских формантов. Этот факт подтверждает тезис о том, что литвины — западные балты, а не восточные.
(4) Некоторые современные беларуские фамилии полностью идентичны именам западных балтов или литвинов времен ВКЛ.
(5) Имена современных летувисов обладают такими же формантами, как имена жамойтов времен ВКЛ. Это доказывает их преемственность и подтверждает факт образования первых от вторых. В противном случае имена современных летувисов не имели бы восточнобалтских формантов.
(6) Фамилии современных беларусов аналогичны или подобны именам литвинов ВКЛ.
(7) Имена западных балтов (пруссов, куршей, ятвягов, литвинов) и жамойтов имеют одни и те же корни. Это подтверждает их происхождения из одного и того же суперэтноса.
Существует легенда о том, что летописные литвины произошли от римлян, которые якобы приплыли в устье Немана в X веке н. э. Она основана на том факте, что в латинском языке и в восточнобалтских наличествуют одни и те же форманты в именах.
Но, во-первых, создатели этой легенды не знали, что древнегреческий и балтский языки — ровесники, а латинский язык — производный от древнегреческого, и что он младше его почти на 1500 лет.
Во-вторых, в X веке в Риме уже давно не было патрициев. Римская империя к тому времени не существовала более 500 лет! Ее захватили германские племена.
В-третьих, имена древних литвинов, якобы приплывших в Летуву, идентичны именам не древних италийцев, а древних греков (эллинов). Например, таков Полемон — якобы римский патриций, основатель древнего литвинского рода Полемона. Рассмотрим этот древнейший литвинский род:
Основатель рода Полемон родился около 900 года.
Второе поколение: Борк, Кунос, Спера.
Третье: Гимбут, Кернус.
Четвертое: Живинбунд, Монтвил.
Пятое: Неман, Викинт, Ердивил.
Шестое: Мингайло.
Седьмое: Скирмунт, Гинвил.
Восьмое: Любарт, Тройнат, Писимонт, Борис.
Девятое: Альгимунт, Стег, Рингольд, Рогволод.
Десятое: Довспрунг, Ердивил, Миндовг, Глеб.
Одиннадцатое: Тройнята, Довмонт, Товтивил, Войшелк, Рукль, Репля.
Двенадцатое: Иван, Константин (50, с. 48).
Как видим, имена большинства представителей рода Полемона — 27 человек (79,4 %) являются западнобалтскими. Одно имя (Рогволод) — спорное (вероятно, балтское), два имени (Кунос, Кернос) — восточнобалтские, четыре имени (Борис, Глеб, Иван, Константин) — христианские.
Если же согласиться с мнением летувисов о том, что и в этом случае славяне исковеркали имена, то возникает вопрос: почему два имени остались «не искаженными»? Проще и логичнее было бы «коверкать» все имена. Наличие имен с восточнобалтскими формантами в генеалогических древах литвинских князей доказывает, что пресловутого «коверкания» имен в действительности не было.
Схожих между собой древнегреческих и балтских имен в переписях ВКЛ, в том числе в переписи жамойтских волостей 1537–1538 гг., немало. Но такие же или подобные фамилии встречаются и у современных беларусов. Например: Адимант — и Адимтович; Дромон — и Дровмонтович, Дромашко, Дроменко; Кодр — и Кодрашевич, Кодрукевич; Конон — и Кононович, Кононюк, Конончик, Кононенко, Кононец, Кононко, Кононов, Кононок, Кононученко, Кононцев, Кононченко, Конончук;
В начале IV века до Р. Х. был известен Скопас Краннокский. В ВКЛ «державцем скирстимонским» был пан Скоп Станислав Якубович; в Виленском воеводстве был боярин Скопович Петр. В современной Беларуси существуют фамилии Скоп, Скопа, Скопарев, Скопачев, Скопец, Скопинов, Скопинцев, Скопич, Скопичев, Скоповец, Скопцев, Скопцов, Скопюк…
А вот аналогичные латинские имена отсутствуют. Этот факт доказывает, что легенду о происхождении летописных литвинов от римских патрициев кто-то придумал в сугубо своих целях.
Вывод: Имена восточных и западных балтов часто имеют одни и те же корни, но их форманты различны. Многие современные беларуские фамилии идентичны именам западных балтов и литвинов времен ВКЛ.
«Перапіс войска ВКЛ 1528 года» содержит тысячи имен шляхты. Поскольку это самая ранняя перепись, в ней сохранилось множество имен западных и восточных балтов, проживавших на территории ВКЛ. Перепись войска ВКЛ, осуществленная через 39 лет (в 1567 году) наглядно демонстрирует, насколько сильно изменились имена за этот сравнительно короткий срок. На смену языческим именам пришли имена христианские, хотя этнические особенности имен (транскрипция) сохранились.
Анализ имен из «Перапіса войска ВКЛ 1528 года» показывает, что многие имена литвинов и жамойтов имеют один и тот же корень. Это вполне естественно, так как те и другие произошли из одного суперэтноса. Правда, были и различия.
Так, у жамойтов полностью отсутствовали имена с формантом «-айло», хотя великими князьями ВКЛ были и Ягайло, и Скиргайло и Свидригайло (буква «й» в те времена отсутствовала в алфавите, поэтому имена писали с «и», но читали как с «й».) Один только этот факт доказывает, что великие князья ВКЛ не были восточными балтами — ни жамойтами, ни аукштайтами (если еще раз вспомнить это придуманное племя).
Имена с формантами «-нт» и «-нд» жамойты в то время редко использовали, а литвины — часто. То же самое верно в отношении имен с формантами «-вт» и «-вд», хотя великий князь Витовт был одним из самых выдающихся руководителей ВКЛ.
Еще интереснее другой факт. Известно, что есть универсальные имена, которые на всех языках звучат примерно одинаково, например, Александр, Борис, Виктор, Константин и т. д. А есть имена, характерные только для конкретных народов. Например, у евреев — Мойша, у немцев — Фриц, у англичан — Джон, у испанцев — Хуан, и т. д. Есть подобные имена и у беларусов — Андрушко, Мыкола, Пяцюля, Станюк, Шымон, Якуб, Ясь…
И вот мы видим, что летувисы до сих пор употребляют беларуские имена, искажая их (если использовать любимое выражение летувисских ученых) на свой лад: Андрушко — Андрушкас (фамилия Андрушкойтис); Микола — Миколас (фамилия Миколайтис); Пятюля — Петюлис (фамилия Петюляйтис); Станюк — Станюкас (фамилия Станюкайтис); Станько — Станкас (фамилия Станкойтис); Шымон — Шымонас (фамилия Шымонайтис); Якуб — Якубас (фамилия Якубайтис); Ясь — Ясус, Ясас (фамилия Ясойтис).[159]
В «Переписи жамойтских волостей 1537–38 гг.» встречаются также примеры, когда в фамилиях восточных балтов использовались беларуские слова, но в восточнобалтской транскрипции: Дроздайтис, Дубокис, Кветкайтис, Кленайтис, Кринкайтис. Переводов их на язык летувисов не найти ни в одном словаре. «Дрозд» у летувисов это stazdas, «дубок» — ahuolelis, «кветка» (цветок) — hiedas, «клен» — klevas, «крынка» (глиняный горшок) — pienpuodis.
Суть здесь в том, что имена всегда перенимают у покорившего народа, а не от покоренного. Если бы основателями ВКЛ были восточные балты, то литвины брали бы их имена, а свои писали бы в восточнобалтской транскрипции. И тогда за пределами Жамойтии было бы много Кастусейтисов, Миколайтисов, Станюкасов, Сымонасов, Якубайтисов, Ясойтисов, не говоря уже о восточнобалтских именах — Болкус, Капчус, Пушптайтис и т. д. Однако их не было. Именно потому, что жамойты были не создателями ВКЛ, а покоренным народом.
Рассмотрим теперь имена шляхты по «Переписи войска ВКЛ 1528 года». Среди «панов-рады», элиты ВКЛ (43 человека) нет ни одного восточнобалтского. Вот некоторые из них, которые с уверенностю можно отнести к западнобалтским: Кгалштолт, Миколаи Миколаевич Кгезкгаилович, Якуб Михаилович Монтовтович, Юреи Едко; или к славянским: Василеи Богданович Чиж, Якуб Жук, Александр Иванович Ходкевич и т. д.
При этом имена и отчества некоторых литвинов аналогичны современным беларуским. Например, Миколай Миколаевич, Якуб Михайлович. А в нынешней Летуве, по древнему обычаю жамойтов, отчества вообще отсутствуют.
Понятно, что во времена ВКЛ никто не заставлял литвинскую элиту использовать отчества — на славянский манер. Следовательно, эта элита по своему происхождению не была восточнобалтской — вопреки утверждениям ученых Летувы. Ибо что же это за хозяева, если они даже собственные имена не могут писать по своему обычаю?!
Среди представителей второго реестра дел (паны-рада, врядники, некоторые знатные шляхтичи) — 144 человека — восточнобалтских имен тоже нет. Зато, кроме западнобалтских и славянских имен — Павел Юндилович, Михаило Кирбортович, Витех Вижкгаил, Михаило Гаврилович, Юреи Олехнович и подобных им, есть татарин — Осаит Татарин.
Обратите внимание на имя. Оно не изменено — не Осаитис или Осаитас. Фамилия же Татарин соответствует современной беларуской транскрипции, а не летувисской — Татаринайтис или Татаринас. И таких примеров много в других книгах Литовской метрики: Булатович Мирза, Дахнович Махмет, Олешкович Мирза и т. д. Ни в одной книге метрики нет ни одного татарского имени в восточнобалтской транскрипции, независимо от того, в каком регионе ВКЛ жили их обладатели — на территории современной Беларуси или Летувы.
Между тем пришлый народ всегда ориентируется на титульную нацию того государства, где он поселяется.
Например, татары в России и прежде и сейчас пишут свои фамилии по правилам русского этноса. Они образованы от татарского корня с использованием русских формантов «-ов», «-ев», «-ин»: Закиров, Шаймиев, Гайнутдин, Исмаилин и т. д.
Значит, общими правилами в ВКЛ были старобеларуские, а титульным этносом являлись литвины (предки беларусов), а не жамойты (предки летувисов).
Среди «реестра почтов княжецких» (князей) — 43 человека — тоже нет восточнобалтских имен. Зато имеются западнобалтские и славянские имена и фамилии — Андрей Сангушкович Каширский, Семен Ямонтович, Федор Михаилович Горский, Андрей Тимофеевич Капуста, Костентин Конопля и другие.
То же самое характерно для 71 «панов вдов воеводиных, старостиных и некоторой шляхты». И повсюду фамилии образуются от литвинского имени предка посредством окончания «-ович», «-евич», а имена и отчества аналогичны современным беларуским. Фамилия часто имеет окончание на «-ии» — Каширскии, Горскии, Заберезинскии (то есть Каширский, Горский, Заберезинский, Зарецкий, Ошметинский). В переписи 1567 года фамилии на «-ии» в большом количестве появляются уже и среди поветовых бояр. А среди элиты ВКЛ такие фамилии в то время начинают преобладать.
Часто в фамилиях используется название того населенного пункта, где жил шляхтич. Например, «Станислав Зарецкии з ыменья своего Заречя, Андрей Залесскии з ыменья Залесец», «Илия Ошметинскии, хоружий Бирштанскии, з ыменья своего Ошметинского», «княгиня Ивановая Полонея Жижемская з ыменья своего Жижмы»…
Наблюдается и другая тенденция — названия имений образуются от фамилии владельца, с использованием форманта «-ва»: «Мартин Матеевич Подеико з ыменья своего Подеиково», «Болтромей Миколаевич Довкгяло з ыменья своего Довкгяловского», и т. д. К началу XVII века эта тенденция усилилась.
Уже в переписи войска ВКЛ 1528 года встречаются фамилии, произошедшие от имени предка с использованием форманта «-скии»: Кгинт — Кгинтовскии, Контовт — Контовскии, Будвил — Будвиловскии и т. д.[160]
Рассмотрим более детально процесс образования фамилий литвинов. Как сказано выше, обычно они происходили от имени предка, к которому добавлялся формант «-ович» или «-евич». В связи с этим уместны вопросы:
1) у кого еще есть фамилии с такими формантами;
2) когда они появились в ВКЛ?
На первый вопрос ответ однозначный: фамилии с формантами «-ович», «-евич» относятся к славянским языкам. Такие фамилии встречаются у сербов, хорватов, словенцев, македонцев, поляков, русских.
Первые упоминания отчеств в летописях относятся к временам Киевской Руси и Полоцкого княжества.
«В XV веке в Московской Руси с отчеством на «-ич» именовались лишь великие князья, князья и бояре, т. е. представители социальной элиты. Такая же ситуация сохраняется и позднее, в XVI–XVII вв. Характерно, что в XVI веке боярские дети именовались поначалу с отчеством «-ов» и, только попав по праву рождения в бояре, — с отчеством «-ич». Во времена Екатерины II в чиновничьей росписи указывается, что особы первых пяти классов должны писаться с отчеством на «-ич», лица шестых - восьмых классов — с отчеством на «-ов» и «-ин», а все прочие чиновники должны писаться без отчеств» (88, с. 82–83).
Со временем отчества превратились в фамилии.
В ВКЛ дело обстояло иначе. Каждый человек, вне зависимости от социального ранга, но в первую очередь шляхтич, имел право на фамилии с формантами «-ович», «-евич». Поэтому их так много среди беларусов.
В Летуве от подобных фамилий отказались сразу после обретения независимости в 1918 году, изменив их с помощью формантов «-авичус», «-явичус». Почему нельзя было использовать эти форманты уже во времена ВКЛ? И вообще, зачем восточным балтам надо было использовать их в своих фамилиях? Это еще одна «странность», которую ученые Летувы либо обходят, либо сваливают ее на «нерадивых писарей»!
На самом же деле, это еще одно доказательство происхождения литвинов-беларусов от литвинов летописных. У восточных балтов, не входивших в состав ВКЛ, фамилий с формантами «-ович», «-евич» не было в Средние Века, нет их и сейчас, например, у латышей. Их ввели в употребление литвины — титульный этнос ВКЛ. Именно поэтом летувисы на своей территории сразу изменили такие фамилии, как только у них появилась возможность.
Восточнобалтские имена в «Переписи войска ВКЛ 1528 г.» встречаются только среди поветовых бояр. При этом их практически не было на территории современной Беларуси, за исключением одного из 79 человек Лидского двора — Богдюса Бетевича, одного из 87 земян Берестейских — Матыяса Матфеевича, двух из 118 бояр Радуньских — Янелиса Монтевича и Боняса Пекурновича, двух из 11 бояр Белицкого повета — Яна Манкуса и Станиса Проствиловича. Это всего лишь 6 человек из 295 (2 %).
Вот как распределились имена с восточнобалтской транскрипциией в 1528 году на той территории ВКЛ, которая сейчас относится к Летуве (кроме замка Ошмены — ныне это Ошмяны) /см. таблицу 6/.
Всего лишь у 307 из 4465 (6,8 %) воинов ВКЛ в 1528 году с территории современной Летувы были восточнобалтские имена или отчества. Напомню, что перепись войска 1528 года учитывала только представителей шляхты. При этом по каким-то причинам шляхту не переписывали поголовно. Записывали имя шляхтича, а если у него были братья или сыновья, то указывали их число (эти числа указаны в таблице 6 в скобках). В общей сумме набирается 4884 человека, из них только 374 шляхтича с восточнобалтскими именами (около 7,7 %).
Отметим, что в трех волостях Жамойтии в 1528 году представители восточных балтов вообще отсутствовали среди шляхты. Это Бержаняны, Видукли и Ретово.
Почему же в войске ВКЛ и 1528, и 1567 года было так мало жамойтов? И, соответственно, почему они были мало представлены в правящем сословии государства — шляхетстве? Могут быть три варианта ответа:
1) писари «извратили» имена восточных балтов (как утверждают летувисские историки);
2) их действительно было мало;
3) восточные балты перенимали имена литвинов.
Первый вариант ответа абсолютно не подходит. Не могло быть такого, чтобы писари (плебеи) извращали имена знати. Между тем среди панов-рады, врядников и знатнейшей шляхты имена с восточнобалтской транскрипцией отсутствуют.
Неужели магнаты и дворяне могли допустить искажение своих имен? Ведь все наслышаны о гордости даже самых бедных из них. Что уж говорить о магнатах! Как великие князья могли подписывать указы и другие официальные бумаги, не замечая, что на протяжении 300 лет писари коверкают их имена?! Великие князья Литвы были грамотными людьми. Так почему в старинных документах их имена не имеют восточнобалтских формантов? Ответ прост — потому что таковых никогда не было. Эти форманты приписывают им ученые современной Летувы, стремящиеся любым способом перетянуть на себя «историческое одеяло».
Если бы писари действительно искажали имена, то столь нерадивых «специалистов» подвергали бы наказаниям. Однако известно нечто прямо противоположное. Например, писарь Богуш Боговитинович дослужился до державца. Писарь Ивашко Горностай в 1549–51 гг. был Новогрудским воеводой. Писарь Копоть Василевич упоминается среди панов-рады в «Переписи войска ВКЛ 1528 г.». Понятно, что «нерадивым» писарям вряд ли удалась бы столь успешная карьера.
В книгах Литовской метрики упоминаются писари с именами и фамилиями, аналогичными современным беларуским (Павел Нарушкевич, Лаврин Медзылесский), западнобалтским (Богуш Боговитинович, Копоть Василевич, Вежкгаил, Панюта), татарским (Кулзиман, Тимирей, Берендей), а вот с восточнобалтским имеется только один — Венслявус, писарь Виленского воеводы.
Здесь сразу возникает вопрос: почему литвины — руководители ВКЛ, если они в самом деле были восточными балтами, не смогли почти за 300 лет (до 1528 года) научить письму и сделать писарями представителей своего этноса или якобы родственного ему народа — жамойтов? Зато научили старобеларуской грамоте пришлый народ — татар. И это несмотря на то, что писари в те времена играли очень важную роль в системе государственного управления.
Но это странно только в том случае, если считать, что литвины были восточными балтами. А в действительности и руководители, и писари были представителями одного и того же этноса (литвинов-беларусов), с единым языком — старобеларуским (и официальным, и канцелярским, и каким угодно еще). А жамойты — это некомплементарный им этнос («прыслухаючы»).
Могли ли писари искажать на свой лад жамойтские имена? Конечно, могли, но тогда не только их, а также и всех других этносов ВКЛ. Сознательно? Вряд ли. Скорее всего, писари записывали имена так, как воспринимали их на слух. Кстати, вот что пишут ученые Летувы:
«Из многих дел видно, что писари излагают непосредственно в прямой речи показания сторон и свидетелей. Это уже не просто «сближение» с живым народным языком, а сам живой народный язык рядовых бояр, а иногда и крестьян, передаваемый писарями почти дословно» (37, с. XXXVIII).
Но если таков «сам живой народный язык рядовых бояр, а иногда и крестьян», то имена тоже должны быть такими, как их называли писарям бояре и крестьяне.
Некоторые имена, встречающиеся в книгах Литовской метрики, например Ввоишаитис, Счепан или Щепан (от Степана), Доркгантович, Ыван, Ыыван, Кгедкголтаитис и другие, которые трудно даже выговорить, тем более — записать на слух, подтверждают, что писари записали так, как им сказали обладатели имен.
Обратим внимание еще на один аспект. В судопроизводстве участвовали не только писари. Судьями были вельможи. Неужели ученые Летувы полагают, что вельможи были поголовно безграмотными? Подобное предположение не подтверждается документами. Так, в некоторых книгах Литовской метрики есть графа «Правили…» (т. е. исправляли), и перечисляются имена тех вельмож, которые участвовали в конкретных судебных процессах и правили текст.
Такими вельможами были воеводы и их наместники. А они, как мы уже выяснили, представляли титульный этнос государства. Никак они не могли позволить писарям неправильно писать свои собственные имена, не говоря уже о великих князьях. Ведь искажение имени великого князя считалось тяжким преступлением. Но ни в одной из книг Литовской метрики мы не найдем имени великого князя ВКЛ или короля Речи Посполитой в восточнобалтской транскрипции!
Еще одно важное обстоятельство показывает, что все было совсем не так, как это изображают ученые Летувы. Речь идет о порядке проведения переписей:
«Згодна з пастановай Віленскага сейма 1507 г. паны, княжата, зямяне, удовы i ўся шляхта абавязаны былі перепісаць людзей ў cвaix маёнтках i пад прысягай прадставіц спіскі гаспадару.» (60, с. 34).
Оказывается, шляхта сама переписывала себя, свои семьи, своих слуг и крестьян, и под присягой передавала эти сведения писарям, отвечавшим за перепись. Но уж шляхтичи наверняка знали имена людей в своих имениях!
Поэтому, если следовать версии летувисских ученых о «коверкании» имен, получается, что шляхта сама искажала имена и фамилии, в том числе свои, нарушая при этом присягу на Библии, что являлось уголовным преступлением. Это уже какой-то специальный лингвистический заговор!
Другое дело, что жамойты, особенно шляхта, нередко отказывались от своих имен и фамилий и брали беларуские. Об этом свидетельствует такое явление, как совмещение жамойтских имен с литвинскими фамилиями, например, Юцус Петрович, Юрис Миколаевич, или наоборот, литвинского имени с жамойтской фамилией — Миколаи Довкгиаитис, Стас Яноитис. Напомним, что в те времена фамилия больше походила на современное отчество и не передавалась по наследству. Значит, человек сам решал, какой формант ему использовать.
В книгах Литовской метрики приводится много имен крестьян. Весьма интересно то, что они и восточнобалтские, и западно-балтские, и славянские. Неужели крестьяне пользовались большим уважением писарей, чем шляхта? Видимо, дело в другом: имена писали так, как слышали, никакого «коверкания» не было.
Например, в «Переписи жемойтских волостей 1537–1538 гг.» приводятся имена третьего сословия, т. е. крестьян и некоторых поседных бояр, которые «на пошлину на двор орати не идут, толко поседа дают по шестнадцати грошей» (211). Здесь балтские имена крестьян преобладают над христианскими — в отличие от шляхты. При этом многие крестьянские имена не встречаются у шляхты. Из 6144 человек, упомянутых в переписи, 4054 — с восточнобалтскими именами. А это 66 % от всех переписанных крестьян с территории Жамойтии.
Известно, что в ВКЛ существовало сословие панцирных бояр (они же вершники — тяжелая кавалерия). Поветовые бояре составляли большинство таковых. В переписях войск ВКЛ 1528 и 1567 годов отражена их численность. Это были военнослужащие, которых рекрутировали из земян, сельских мещан и свободных людей.
Основные права панцирных бояр были таковы: передача по наследству шляхетства, бесплатное использование земли, неприкосновенность имений, подаренных великими князьями, запрещение использования на другой службе, кроме военной. Карать их имел право только суд. В обязанности панцирных бояр входили постоянная готовность к войне, наличие хорошей лошади с седлом и хорошего оружия и доспехов.
Часть панцирных бояр власти ВКЛ селили на свободных землях вдоль границы. Они являлись приграничным военным щитом государства (подобно казакам в России). А земли Жамойтии всегда были приграничными.
К сказанному добавлю, что раздача земель в ВКЛ являлась одной из самых ценных и основных наград шляхте за службу великому князю. А Жамойтия вошла в состав ВКЛ только в 1422 году — за 106 лет до переписи 1528 года. Следовательно, эти сто лет жамойтские земли власти ВКЛ раздавали панцирным боярам и прочей шляхте в награду за службу.
Как видно по переписи 1528 года, в высших эшелонах власти присутствовали только литвины, а среди панцирных бояр они преобладали. Например, Белы Андреи, Билевич Каспар, Бородатый Ян, Волоткович Станислав, Ганусович Адам, Солтан Иван Андреевич, Миткович Богдан и т. д.
В Жамойтии жило много шляхты с литвинскими именами. Они были переселены сюда с территории Литвы (современной Беларуси и юга современной Летувы). Именно поэтому в 1528 году в жамойтских волостях Бержаняны, Видукли и Ретово жамойты вообще отсутствовали среди шляхты.
Дело в том, что панцирные бояре (тяжелая конница) — это воинская элита, рыцарство. А оружие можно использовать не только против внешнего врага, его можно повернуть и против власти, особенно, если оно находится в руках представителей покоренного этноса. Жамойты и были таковыми по отношению к литвинам. Поэтому переписи войска ВКЛ в 1528 и 1567 годах, где превалируют литвины, ясно показывают, кто был хозяином в ВКЛ.
Еще одним доказательством факта переселения литвинов на территорию современной Летувы являются беларуские названия населенных пунктов в западной и восточной Жамойтии в середине XVI века:
Ваўкавішкі, Высокі Двор, Вяпры, Вясы, Драбеннікі, Дубінкі, Зязюлькі, Казлішкі, Крокі, Крынічын, Купішкі, Лідавяны, Малаты, Мітава, Myнікі, Новае Мястэчка, Пабойск, Падбярэззе, Панядзелі, Панямунь, Папелі, Папоркі, Покраі, Пянянкі, Ракішкі, Рогава, Свядасць, Свянцяны, Смолвы, Срэднікі, Стаклішкі, Траўні, Трышкі, Ужугасць, Цітавяны и т. д.
Многие беларуские названия населенных пунктов на территории современной Летувы во времена ВКЛ имели аналоги на территории Беларуси:
Ваўкавішкі — Ваўковічы; Вяпры — Вяпры; Драбенікі — Драбенікі, Дубінкі — Дубінка; Казішкі — Казлы, Казловічы; Крынічын — Крынічка, Крыніца, Крынічны; Kупішкі — Купічы, Купіск; Лідавяны — жители города Лиды; Муснікі — Мусічы; Падбярэззе — Падбярэзь; Панямунь — Панямонцы; Папелі — Папелева; Рогава — Рогава; Срэднікі — Срэдняя; Траўні — Траўна; Цітавяны — Цітоука…
Понятно, что названия беларуских городов и деревень перенесли в Жамойтию переселенцы из этих населенных пунктов.
Вывод: В книгах Литовской метрики жамойтские имена имеются на уровне поветовых бояр и ниже. У высших должностных лиц были только западнобалтские или славянские имена. Жамойтские имена среди элиты ВКЛ отсутствовали.
К середине XVI века этносу литвинов-беларусов было около 500 лет — примерно 35 лет в человеческом летоисчислении.[161] Это вершина в развитии любого этноса — политическая, экономическая и демографическая.
Поэтому в XVI веке литвинов было достаточно много не только в самой Литве, но и на других землях ВКЛ, в том числе в Жамойтии. А вот жамойтам к середине XVI века было около 1000 лет (как сейчас беларусам). Поэтому их численность возрастала гораздо медленнее по сравнению с литвинами. Так, в переписи войска ВКЛ 1528 года в семьях восточных балтов упоминаются максимум трое братьев, тогда как в семьях литвинов — до восьми.
Вполне вероятно, что жамойтское население в XVI веке даже сокращалось, как это происходит в настоящее время с беларуским и русским этносами.
Рассмотрим в качестве примера демографическое состояние современных этносов. Русский этнос в течение длительного времени демонстрировал демографический подьем. Его представители расселились на огромном пространстве Евразии, занимающем 1/6 часть суши земного шара.
Демографическая экспансия русского этноса хорошо отражена в таблице 7, показывающей, как русские переселялись в союзные республики СССР. При этом в РСФСР оставалась небольшая часть от прироста русского населения: в 1959–70 годах — 10,3 %; в 1970–79 годах — 5,4 %; в 1979–89 годах — 5,7 %.
Таблица показывает, как в России менялся прирост русского населения в течение 32 лет: в 1957–70 годы — 13,1 %; в 1970–79 годы — 6,5 %; в 1979–89 годы — 5,7 %. За первые 22 года (1957–1979) прирост сократился почти вдвое.
В настоящее время, когда русский этнос вошел в инерционную фазу этногенеза (в 2010 году ему около 800 лет), смертность преобладает над рождаемостью. Ежегодно население России сокращается почти на 1 млн человек. И это при том, что у некоторых этносов, входящих в состав Российской Федерации, рождаемость намного превышает смертность.
Например, перепись 1970 года показала численность чеченцев по всему Союзу в 600 тысяч человек. А последняя перепись (начало XXI века) — более 1 млн человек только в самой Чечне. Между тем, во время двух «антитеррористических» кампаний в Чечне погибли, как минимум, 100 тысяч человек, еще больше людей стали беженцами.
Чем обусловлен такой рост? Исламской религией? Так ведь ислам господствует и в Азербайджане, Узбекистане, Туркмении… Но там, где титульная нация состарилась, численность населения не возросла за 30 лет почти вдвое. Все дело в том, что современному чеченскому этносу ныне около 440 лет, что в понятиях человеческой жизни всего 30 лет— самый расцвет!
Нечто подобное происходило и с этносом литвинов в XVI веке:
«Можна прыняць, што ў 1528 годзе насельніцтва ВКЛ складала крыху больш за 2 млн чалавек. …Да 1567 года насельніцтва ВКЛ вырасла прыкладна да 3 млн чалавек» (4, с. 56).
То есть всего за 39 лет население ВКЛ увеличилось на 50 %. И это при том, что на территории современной Летувы и современной Украины, входивших в состав ВКЛ, жили жамойты, киевские русины и волыняне, находившиеся в инерционной фазе этногенеза, когда смертность выше рождаемости.
Преобладание смертности над рождаемостью в современной России многие авторы объясняют социально-экономическими причинами. Но, если согласиться с ними, придется признать, что в России XVIII века, когда рождаемость намного превышала смертность, экономическое положение большинства населения было лучше, чем сейчас. Это абсолютно не соответствует истине. Зато в 1780 году русскому этносу исполнилось 500 лет — 33 года в человеческом летоисчислении, как и литвинскому в середине XVI века.
Старость титульных этносов объясняет демографические проблемы стран Западной Европы, где экономическое положение населения прекрасное. Поэтому им приходится решать свои демографические проблемы путем привлечения иммигрантов.
Аналогичная демографическая ситуация существует и в современной Беларуси. Причем корни ее уходят в далекое прошлое.
Первый страшный удар нашему этносу нанесла война 1654–67 годов. В результате вторжения войск московского царя Алексея Михайловича, учинивших бойню по религиозному принципу («жидам не быть, латинянам не быть, униатам не быть»), население в границах современной Беларуси сократилось на 53 % (!). Таков был результат массовых убийств, голода, вызванного повальным ограблением населения, эпидемии чумы, принесенной московитами, и вывода в рабство на территорию Московии свыше трехсот тысяч человек.
А вот Жамойтия избежала тогда этой участи. Поэтому, несмотря на более низкую рождаемость, процентное соотношение между литвинами и жамойтами изменилось в пользу последних.
Второй страшный удар этносу литвинов (беларусов) нанесла Северная война. Как отмечают наши историки, в период с 1708 по 1717 годы в результате боевых действий между русской и шведской армиями население территории Беларуси (в современных границах) сократилось на 33 % (!)
Однако наш этнос еще был относительно «молодым». Поэтому сначала к концу XVIII столетия, а затем к 1940 году он смог восполнить чудовищные потери предыдущих эпох. Но после Второй мировой войны численность населения Беларуси достигла предвоенного уровня уже не за счет высокой рождаемости местных жителей, а благодаря иммиграции. Почти половину прироста населения БССР с 1957 по 1970 годы обеспечили переселенцы из России. После обретения независимости в 1991 году, когда этот поток иссяк, численность населения страны неуклонно сокращается.
Процесс заселения свободной территории Жамойтии в XV–XVI веках выходцами из Литвы и Руси ее восточная часть пережила намного раньше. Ведь до 1422 года она была приграничной зоной Литвы, причем очень важной.
К тому же перенос столицы ВКЛ из Новогородка в Вильню способствовал усиленнному переселению литвинов на территорию восточной Жамойтии (или Аукштайтии — если использовать любимый термин историков Летувы). Общеизвестно, что столица — политический и финансовый центр государства. Поэтому многие ищут там лучшую долю. Вот почему на Виленщине так мало имен с восточнобалтскими формантами. Да еще надо добавить ассимилиляцию здешних жамойтов литвинами. К середине XVI века восточная часть Жамойтии уже 300 лет находилась в составе ВКЛ, тогда как западная — втрое меньше.
В «Переписи войска ВКЛ 1528 года» указаны имена хоружих, то есть командиров. И здесь мы видим, что их имена западнобалтские либо славянские, за исключением татарских подразделений (там у командиров татарские имена). Имена с восточнобалтской транскрипцией среди хоружих в 1528 году отсутствовали.
Вот некоторые из них с территории современной Летувы: Матеи Стецкович — хоружий Пенянский, Ян Кгестовтович — хоружий Лепуньский, Миколаи Федевич — хоружий Высокодворский, Станислав Мацкович — хоружий Бирштанский, Андрушко Богданович — хоружий Троцкий, Матеи Бернатович — хоружий Курклевский. Из Жамойтии: Михаило Станькевич — двор Вилькеа, Михно Рустеикович — двор Велена, Матеи Буткович — волость Тондагола, Ян Некрашевич — двор Ясвоини и т. д.
А вот фамилии ротмистров, назначенных в 1561 году в замки ВКЛ:
«Ротмистры пешие:
На замку Ревель: Вавринец Талинскии, Якуб Модревскии.
На замку Парнав: Антонеи Море Гишпан.
На замку Воиштень: Климент Велиньскии.
На замку Вендень: Фридрих Волович.
На Ермесь: Ян Клюковскии.
На Волигр: Петр Миклашевскии.
На Трикать: Ян Лопоть.
На Шваненборку: Адам Оборскии.
На Матиенгавзен: Андреи Вроньскии.
На Розытень: Ян Корицки.
На Люцень: Претьслав Оборскии.
На Дунемборк: Борк Змиевскии.
На Трикать: Балтромеи Стравиньскии.
На Коконгавсен: Станислав Куницкии» (38, с. 40).
И здесь нет жамойтских имен. Напомню, что жамойты не имели права занимать высокие должности, что специально отмечено в статье 9 раздела III Статута ВКЛ 1566 года:
«Але на достоинства и всякий вряд и свецкий не маеть быти обиран, ани от нас господаря ставлен, толко здавна продков своих уроженец великого князства Литовского Литвин и Русин».
Та же картина с именами литвинских послов во многих книгах Литовской метрики. Они славянские — Германович Каспар, Костевич Юрий, Халецкий Михаил, западнобалтские — Легуш, Ивашка Сапежыч, татарские — Байраш, Бердей, Берендей, а вот жамойтских имен нет. Даже пришлый народ (татары) имел своих представителей в среднем звене военных командиров, среди писарей и послов, тогда как жамойты отсутствовали!
Все становится на свое место, если вспомнить о том, из кого возник литвинский этнос. Основу администрации и войска ВКЛ составляли «уроженцы ВКЛ» — литвины и русины. Кстати, именно поэтому на территории современной Беларуси имеется множество населенных пунктов, названия которых произошли от слов «литвин», «русин», «русаки».
Вывод: Доля жамойтов в общей численности населения ВКЛ XVI века была невелика, максимум — 10 %.
Историки современной Летувы заявляют, что одним из веских аргументов в пользу того, будто бы основателями ВКЛ и его правителями были представители этноса жамойтов, является тот факт, что в современной Беларуси не используются имена великих князей Литвы, тогда как в Летуве — достаточно часто. Причем транскрипция имен великих князей в старинных документах, по их утверждениям, искажена тогдашними писарями.
Изучение книг Литовской метрики позволяет утверждать, что в XIV–XVI веках имена великих князей не были популярны среди населения ВКЛ.
Имя Витень встречается только однажды — Якуб Витень, боярин Городенский (Гродненский); имя Кейстут — тоже один раз: Миколаи Кестовтович, боярин Радунский.
Имя Гедемин — три раза: Нарко Гидминович, крестьянин Мерецкого повета, Кгедмин Кгедкговтович и Кгедмин Довкгинаитис — бояре волости Коршово.
Имя Жигимонт встречается четыре раза: Ян Жикгимонтович — боярин из Ейшишек, Жигимон Янович и Грегор Жигимонтович — бояре из земли Бяльской (село Радци), Жыкгимонт — сын Петра Красного Дубского.
Имя Ягайло встречается шесть раз: Ягло — человек (крестьянин) из Волковыского повета, Мицко Якгелович — боярин из Ейшишек и Якгойлович — четыре раза в «Переписи войска ВКЛ 1528 года».
Имя Витовт упомянуто восемь раз: Миколаи Битовтович и Щасныи Битовтя — бояре Нимежиса, Богдан Битовтович — боярин Лепуньский, Битовтович Воитко Якубович — пан из села Ганусишки, боярыня Яновая Битовтович Святохна — из воеводства Троцкого, Витовт — тивун плебана Межирецкого (около Волковыска), Витовтович Степан — из Василишского повета, Битовт и Витовт Кирдвидович — бояре Трокской волости.
И это все! А ведь в указанных источниках приведены имена более 10 тысяч человек. Если же учесть, что мы обращали внимание не только на имена, но также на отчества и фамилии, получается около 25 тысяч имен более чем за 200 лет! Но лишь однажды удалось обнаружить восточнобалтскую транскрипцию (Кгедмин Довгинаитис — имя литвинское, фамилия жамойтская).
Регион происхождения упомянутых пяти имен великих князей — это территория Западной Беларуси и юга Летувы, где до образования ВКЛ жили летописные литвины.
Изучение данных переписи крестьян в жамойтских волостях в 1537–38 гг. дает сходные результаты.
Фамилия Гедминаитис встречается 11 раз, Гедминович — 9, Гедминтаитис — 6, Кедминович — 5, Гедминтович — 4, Кедминаитис — 3 и Гедминатис — 1. Имена Гедмин и Гедминас тоже встречаются довольно часто.
Имя Воишел упомянуто один раз — Воишелаитис. По разу встречаются имена Витович Пацус и Ольгирдович Янушис.
Итак, имена великих князей Литвы в восточнобалтской транскрипции, которые ныне популярны в Летуве, в Литовской метрике встречаются очень редко.
Рассмотрим родословную рода Гедеминовичей.
Прародителем считается Скалмант, родившийся около 1220 года.
Второе поколение: Бутигейд и Пукувер (или Бутивид).
Третье: Витень, Гедемин, Войн, Теодор, Маргер.
Четвертое: Жвелгайт, Витовт, Монвид, Наримунт, Альгерд, Евнут, Кейстут, Корьят, Любарт, Любко.
Пятое: Михаил, Александр, Юрий, Патрикий, Симон, Вингальд, Дмитрий, Константин, Олелько, Теодор, Ягайло, Скиргайло, Корибут, Лугвен, Коригайло, Свидригайло, Михаил (И), Войшвил, Потырк (Патрикий II), Войдат, Бутовт, Витовт Кейстутович, Товтивил, Сигизмунд Кейстутович, Юрий (II), Александр (И), Константин (II), Федор, Лев, Василий, Дмитрий (II), Федор (II), Дмитрий (III), Михаил (III), Федор (III).
Как видим, у Гедеминовичей не было жамойтских имен, а чем старше становился род, тем больше появлялось имен, аналогичных именам современных беларусов, причем их транскрипция не имеет ничего общего с жамойтской.
История Российской империи наглядно показывает, что происходит с личными именами при подчинении тех или иных этносов. Представители многих народов, этнически весьма далеких от великороссов, сейчас имеют фамилии с русскими формантами «-ов», «-ев», «-ин»: и мордвины, и чуваши, и чеченцы… У многих беларусов Гомельской, Могилевской, Витебской областей, земли которых вошли в Российскую империю самыми первыми (еще в 1772 году), ныне фамили тоже имеют русские форманты.
Нечто подобное пережили в свое время и жамойты. Но после обретения независимости власти Летувы провели несколько реформ имен и фамилий. В результате фамилии почти всех граждан этого государства, независимо от этнического происхождения, вдруг стали летувисскими. Например, жил в Каунасе еврей по фамилии Цукерман. И вдруг он превратился в Цукерманаса, хотя этнически остался евреем. То же самое произошло с беларусами в независимой Летуве. Для них даже придумали форманты «-явичус», «-авичус», которых нет в книгах Литовской метрики.
Нет в Литовской метрике и фамилий типа Баранаускас, Бразаускас, Янкяускас, произошедших от фамилий Бараноўскі, Бразоўскі, Янкеўскі. Беларуские форманты «-оўскі», «-еўскі» взяли да заменили на летувисские «-аускас», «-яускас». Ну, а фамилии с окончаниями на «-и» — Яблонскі, Дудзінскі, совсем нетрудно было изменить на жамойтский манер — Яблонские, Дудинские. И сейчас многие их потомки считают себя истинными летувисами, хотя в корнях их фамилий беларуские слова.
Почему же сегодня в Летуве используют имена великих князей ВКЛ, а в Беларуси — нет?
Христианство как в Беларуси, так и в Летуве принесло не только новую веру, но и новые имена. Александр, Гавриил, Константин, Мартин, Михаил, Николай, Павел, Петр, Юрий и многие другие вовсе не славянские имена, как считает большинство наших граждан. Например, Витовт Чаропка (Виктор Черепко) пишет:
«Сведчанне славянскай каланізацыі летапіснай Літвы, а таксама іншых балцкіх земляў i асіміляцыі балтаў мы бачым у славянскіх імёнах літвінаў: Жывінбуд, Вілікаіл, Вішымут, Кінцібоўт, Боўтавіт, Кіценій, Хвал, Логвеній, Лоў, Алехна, Данута, Будзікід, Слаўка, Нямір, Нялюб, Лялюш, Борза, Лесь, Лесій, Серпуцій, Тройдзень, Рукля, Войшалк, Транята, Любім, Любка, Лютавер, Віцень, Воін, Няжыла, Кумец, Круглец, Гольша, Ягайла, Рэпенья, Cвiрыд, Полюш, Спуд, Гердзень, Фёдар, Волчка, Лісіца, Казлейка.
…Часта славянсыя імёны прыстасоўваліся балтамі да сваёй моунай сістэмы. Менавіта тады i быў прыўнесены той літоўскi элемент, якi прыдаваў славянскаму або царкоўнаму iмю літоўскае гучанне. Напрыклад, Вітаут (Віт), Альгерд (Аляксандр), Кейстут (Канстанцін), Любарт (Люб), Сенгайла (Семка), Карыгайла (Коргуй, Егор), Свідрыгайла (Сідрык), Скіргайла (Серга), Карыят (Кірыяк), Пацірг (Патрыкій), Вікант (Вікенцій), Тауцівіл (Феафіл), Карыбут-Корбут (Кора, Егор), Нарбут (Наруша), Гедымін (Едзімей), Мінгайла (Міхайла), Пунігайла (Пунька), Яўнуцій (Іван), Гердзень (Андрэнь), Нарымунт (Наруша), Даўмонт (Домант). Імя Miндoўг, паводле меркавання філолага В. Юргевіча, таксама славянскае, атрыманае ад памяншальна-ласкальнага Менця (Дземянцей)» (91, с. 99).
И многие соглашаются с такими суждениями, особенно те, кто считают славян создателями Великого Княжества Литовского. На самом деле это имена иудейские, древнегреческие и латинские.
Александр (мужественный), Андрень или Андрей (храбрый), Дмитрий или Дементей (принадлежащий Деметре, матери-земле), Егор (земледелец) — это древнегреческие имена;
Константин (твердый, постоянный) и Викентий (победитель) — латинские;
Симеон или Семен (услышавший), Сергей (высокочтимый), Михаил (угодный Богу), Иоанн или Иван (милость Божия) — древнееврейские. (269)
А что означают те имена, которые Чаропка считает славянскими? Ничего. Между тем, нехристианские имена древних литвинов легко переводятся с балтских языков, что ясно указывает на их этническое происхождение.
И литвины, и пруссы, и ятвяги, и жамойты имели одни и те же корни в именах, так как принадлежали к балтскому суперэтносу. Но восточные балты не подверглись процессу славянизации.
Многие литвинские имена состояли из двух слов: Аль-герд, Вит-товт, Войш-шелк, Геди-мин, Живин-бунд, Жиги-монт, Кари-бут, Кеис-тут, Мин-довг, Нари-мунт, Я-гайло… Все балтские сложные имена можно разделить на группы, в каждой из которых имеется общее слово.
Например, в именах Видбут, Нарбут, Будвид это «бут» (прусское buton — быть) и «буд» (жамойтское budas — характер, нрав, натура). В именах Миндовг, Довмонт, Довкинт это «довг» (жамойтское daug — много, множество). В именах Ягайло, Скиргайло, Коригайло это «гайло» (жамойтское gailis — мягкость, жалость).
Можно попытаться подобрать значение некоторых княжеских имен, хотя занятие это достаточно трудное.
Альгерд (Алггирд) может означать «вознагражденный молвой»: algas (прус.) — вознаграждение, girdas (лет.) — слух, молва;
Боўтавід, Будзівід (Будвід), Відбут — замкнутый, от vydaus (лет.) — внутренний;
Будвил — лукавый, коварный: vilus (лет.) — лукавый, коварный;
Витовт (Виттаут) — преследователь или наездник: vytis (лет.) — наездник, преследующий, tautos (лет.) — племя;
Войшелк (Войшалк) — угощающий. От vailes (лет.) — угощение, пирушка, šalis (лет.) — сторона, страна.
Дарбут — деятельный. От darbuote (лет.) — деятельность;
Довкгирд — прославленный молвой. От— girdas (лет.) — слух, молва;
Довмонт (Даугмонт) — пышный. От monyti (лет.) — разветвляться; куститься.
Домант (Дамант) — обогатившийся. Приставка «да» означает окончание действия; «manta» переводится как добро, пожитки, скарб.
Жигимонт — величественный подвиг. От hygis (лет.) — подвиг; поход; деяние, monyti (лет.) — разветвляться, разрастаться;
Карибут — воинственный. От каriа (прус.) — войско, война; karys (лет.) — воин;
Кейстут — преисполненный мудростью. От keistas (лет.) — мудреный, tutos (лет.) — ствол, труба.
Миндовг (Минтдауг) — много думающий или много борющийся. От minti's (лет.) — мысль, дума и mintis (лет.) — бороться, мериться силами, daug (лет.) — много, множество;
Норимунт — волевой натиск. От noras (лет.) — желание, воля, muntulas (лет.) — натиск, налет.
Свидригайло — безжалостный, как терка. От svytras (лет.) — терка, наждак;
Впрочем, сложные имена — удел элиты. У большинства литвинов имена означали черту характера человека, или профессию, положение в обществе, кличку. Например:
Авдей — audejas (лет.) — ткач;
Артей — artoys (прус.) — пахарь (по-беларуски «араты»);
Баик(а) — bajkos (лет.) — пугало, чучело;
Бабак — Ьа (лет.) — без, bakos (лет.) — хата, хижина — бездомный;
Буга — bugus (лет.) — страшный, опасный;
Будр — budrus (лет.) — чуткий;
Вайнило — vainoti (лет.) — обвиняющий, бранящий;
Гайда — gaida (лет.) — певучий, певун;
Гейба — geibus (лет) — тщедушный, хилый, немощный;
Гера — geras (лет.) — хороший, добрый;
Гира — gira (лет.) — хвастун;
Грин — grynas (лет.) — бедный;
Зайка, Заика — saikas (лет.) — умеренный;
Кукета — kuketi (лет.) — смеющийся;
Микша — miksas — заикающийся;
Минка — minikas (лет.) — кожемяка; трепальщик (льна);
Норик — noras (лет.) — желанный, волевой;
Радим — radimas (лет.) — найденыш;
Сенка — senka (лет.) — высохший, худой;
Беларуское имя Ясь произошло от «jat» — верховой. В переписях ВКЛ часто встречается имя Яц, Яцко. Со временем «ц» превратилось в «сь».
Итак, до христианизации у литвинов параллельно существовали как славянские имена, так и балтские.
Славянские имена князей и бояр понятны нам без всяких переводов.
— со словом «слав» — Болеслав, Богуслав, Борислав, Брачислав, Буслав, Всеслав, Воротислав, Вышеслав, Вячеслав, Горислав, Даньслав, Изяслав, Мстислав, Преслав, Ратислав, Ростислав, Святослав, Твердислав, Ярослав и т. д.;
— со словом «мир» — Ратмир, Творимир;
— со словом «рать» — Ратибор, Ратислав, Ратмир;
— со словом «свято» — Святополк; Святослав;
— со словом «полк»: Святополк, Ярополк.
Имена простолюдинов тоже не вызывают вопросов:
Арбузович, Бот, Блуд, Блудкинич, Вышата, Высокий, Волос, Волосович, Волчий Хвост, Вячко, Глазоемец, Головня, Голый, Городята, Гостилец, Гостило, Держикрай, Добрыня, Дрочило, Дудик, Душилец, Живоглод, Жирохно, Жирошка, Жирято, Завид, Завидим, Зубец, Зуболомец, Карман, Квашенкин, Клекачевич, Колесница, Лазута, Лентий, Личко, Мал, Морозов, Носович, Пересвет, Плоскыня, Полюд, Претич, Прикупович, Путята, Рыбкин, Слепец, Смятанка, Судаков, Сыпа, Сыта, Твердило, Твердятич, Тур, Ум, Худота, Шуба…
А что означает имя полоцкого князя Рогволода и его дочери Рогнеды?
Rog, Rogas в балтских языках — это костер для сжигания покойников, «володати» в славянском — владеть, быть хозяином. Полоцкие кривичи до принятия христианства (и какое-то время после крещения) сжигали своих умерших.
Имя Рагнеда в балтских языках — это колдунья, чародейка (от raga, raganos), тогда как neda обозначает окончание действия. То есть Рагнеда — заколдованная, очарованная, или очаровательная (летопись намекает на второй вариант).
Уместно вспомнить, что полоцкие кривичи произошли от племен, живших на территории современной Полотчины. Ими были балты (возможно, днепро-двинские).
Возвращаясь к основной теме нашего исследования, мы видим, что уже в XIV–XVI веках на всей территории ВКЛ происходила замена языческих имен на христианские. Особенно хорошо это видно при сравнении переписей войска ВКЛ в 1528 и 1567 годах.
Конечно, в Литве этот процесс был выражен сильнее, так как сюда новая религия пришла раньше. Но и в Жамойтии старые имена вытеснялись новыми. При этом новые имена жамойты использовали в собственной транскрипции: Борюс, Венцславус, Юрис… Остальное население ВКЛ, включая татар, использовало имена, которыми пользовались литвины, и которые в настоящее время находятся в обиходе беларусов.
Но в XIX веке на исторической сцене появился новый этнос летувисов, образовавшийся от жамойтов и германцев. Интерес к собственной истории у народа усилился. За таковую была принята история ВКЛ. Популярными стали имена великих князей Литвы, но в жамойтской транскрипции. Появилось много летувисов с именами Альгирдас, Витаутас, Гедеминас и в таком духе.
Представители других этносов, проживающие в Летуве, под давлением государства и общества тоже меняли свои фамилии. Так появились фамилии типа Бурякявичус (Буракевіч, от беларуского слова «бурак», т. е. свекла), Баранаускас (Бараноускі, от беларуского слова «барана» — орудие для обработки земли), Ландсбергис (от немецкого слова «ландсберг» — гористая местность), Яблонские (Яблонскі, от слова «яблоня»), Мацкявичус (Мацкевіч, от литвинского имени Мацко — маленький) и подобные им.
Однако жамойтские имена, довольно часто встречающиеся в Литовской метрике у крестьян — Арбиталис, Болтоникас, Довкгутис, Кгеловкис, Кгенанос, Кгоитис, Минсис, Пиктнос, Пурнанос, Пучанис, Токгис, Шустанис, непопулярны в современной Летуве. Хотя образованные от них фамилии распространены.
А ведь фамилии в большинстве случаев происходят от имен предков. Именно поэтому фамилии Миндаугайтис (Миндаугас), Войшелкайтис (Войшелкас), Гедеминайтис (Гедиминас), Альгердайтис (Альгирдас), Ягайлойтис (Ягайлас), Свидригайлас и другие «княжеские» отсутствуют в современной Летуве. Зато княжеские имена распространены достаточно широко. Этот факт свидетельствует о недавнем привнесении их в общество.
Если подобные фамилии и существуют в Летуве, то они происходят от фамилий Альгердович, Гедеминович, Свидригайлович, Ягайлович и пишутся с формантами «-авичус», «-явичус», отсутствующими в Литовской метрике. Так что фамилии Альгердавичус, Гедеминавичус, Свидригайлавичус, Ягайлавичус тоже свидетельствует о недавнем их происхождении.
А самое прискорбное то, что имена литвинских князей историки Летувы беспардонно изменяют, хотя в древних летописях они записаны точно. Миндовга они называют Миндаугас, Войшелка — Войшелкас, Альгерда — Ольгирдас, Гедемина — Гедеминас и т. д. Смешно и грустно читать якобы научные работы летувисов, где авторы используют имена литвинских князей в своей собственной транскрипции (Миндаугас, Войшелкас, Гедеминас и т. д.), и тут же приводят рядом цитаты из летописей с этими именами, но уже так, как написано в летописях — Миндовг, Войшелк, Гедемин…
И вот что странно — российские ученые, а за ними и некоторые беларуские соглашаются с этим историческим мародерством. Видимо, они руководствуются политическими соображениями, а не научными.
Беларускому этносу сейчас 960 лет (в пересчете на человеческий возраст — около 64 лет). Это соответствует инерционной фазе этногенеза. Соответственно, в Беларуси не только не используют имена великих князей Литвы, но даже не признают их обладателей персонажами беларуской истории.
Зато беларуские историки и литераторы часто вспоминают кривичей, дреговичей, радимичей. Они упоминают деятелей ВКЛ с фамилиями, похожими на славянские, и даже возводят их на пьедестал. Например Агинский, хотя эта фамилия происходит от прусского agins (глаз) и означает Глазастый.
Но выдающихся исторических персонажей с литвинскими именами стараются обходить стороной, как будто их не было в нашей истории. Дескать, мы «чистокровные славяне», и нечего тут огород городить!
Вывод: Славянские и западнобалтские имена были распространены по всей территории ВКЛ. Восточнобалтские имена чаще всего встречались в Западной Жамойтии, значительно реже — в Восточной (так называемой Аукштайтии). В остальных регионах ВКЛ восточнобалтские имена вообще отсутствовали. Этот факт ясно указывает истинное место жамойтов в Литве — окраина огромной страны и низшие слои общества.
Мы, беларусы, прожив 220 лет в составе Российского государства, утратили многие особенности своих традиционных имен и фамилий.
Окончания на «-и» в фамилиях были заменены на «-ий» с превращением «ў» в «в»: Янкоўскі — Янковский. Буква «а» в конце фамилии была изменена на «о»: Тачила — Тачило, Алёхна — Алехно и стали якобы «украинскими».
Якуб превратился в Якова, Язэп — в Иосифа, Василь — в Василия, Микола — в Николая, Кастусь — в Константина, Змицер — в Дмитрия, и т. д. А часто ли мы встречаем сегодня Андрушков, Пятюль, Сымонов, Ясей?
В 20–40-е годы XX века активно внедрялись в жизнь даже совершенно абсурдные имена. Например Владилен (Владимир Ильич Ленин), Даздраперма (Да здравствует Первое мая), Марсельеза (по названию революционной песни), Сталина (от Сталин), Тракторина (от трактор) и прочий псевдореволюционный бред.
К счастью, в отличие от имен, которые родители нередко дают детям под влиянием моды или политических веяний, фамилии имеют старое происхождение, а изменить их достаточно сложно. Ведь фамилия, фактически — название рода, длительность жизни которого во много раз превышает жизнь каждого отдельного человека.
Мы, беларусы, как и любой народ, гордимся знаменитыми представителями своего этноса. Гордость за них — один из тех факторов, которые сплачивают народ. Однако бросается в глаза тот факт, что фамилии многих выдающихся беларусов происходят от литвинских имен. Вот несколько примеров.
И Адам Мицкевич и Якуб Колас (Константин Мицкевич) — беларусы.[162] Они имеют одну и ту же фамилию — Мицкевич, которая происходит от литвинского имени Мицко с формантом «-евич». От летувисского «mito» — кормиться, питаться, жить.
В телефонном справочнике Минска пятилетней давности семей с такой фамилией насчитывается 259. Кроме того, есть фамилии с этим корнем: Мицко, Мицкович, Мицкой. Но это только в Минске и только в телефонном справочнике. Но ведь не у каждой семьи стационарный телефон. А по всей стране таких семей намного больше.
Андрей Рымша (1550–1599) — беларуский поэт и переводчик, участник Ливонской войны. Эта фамилия произошла от литвинского имени Рым, что с балтского переводится как «тишина, спокойствие, безмятежность». В телефонном справочнике указано 35 семей с фамилией Римша и 19 — Рымша. Фамилий с корнем Рим — 182, с Рым — 119. Всего в справочнике содержится 38 вариантов фамилий с корнем Рим/Рым.
Поэт, прозаик и публицист Франтишек Багушевич (1840–1900) — тоже беларус. Но и его фамилия произошла от балтского имени Багуш, что означает «безвременный» — «ba» — без и «gus», «gusis» — момент, время. В справочнике 74 семьи с такой фамилией. Всего же семей с фамилиями, производными от имени Багуш, там 217: Багушевич, Богуш, Богушев, Богушевич, Богушевский, Богушко.
Митрофан Довнар-Запольский (1867–1934) известен любому, кто интересуется беларуской историей. Фамилия Довнар, вернее Даугнар, переводится как многозвенный, многочленный («daug» — много, множество, «narys» — член, звено, петля). В телефонном справочнике присутствуют 457 семей с фамилией Довнар и 20 — Довнарович. (Вторая фамилия — Запольский — происходит от названия населенного пункта Заполье, которых на территории Беларуси предостаточно).
Доктор исторических наук Анатоль Грицкевич широко известен в Беларуси. Его фамилия, как и многие другие беларуские фамилии, образовалась от литвинского имени Гриц (gricia — изба, хата), которое было очень популярным среди литвинов в Средние Века, и форманта «-евич». В телефонном справочнике имеются 122 семьи с такой фамилией. А фамилий от имени Гриц — 384.
Фамилия премьер-министра Республики Беларусь середины 90-х годов — Сергея Линга можно перевести как «стремя» — «lingo» или как «линь» — «linge».
Общеизвестна спортсменка из Гродно Ольга Корбут, чемпионка Олимпийских игр 1972 и 1976 годов, чемпионка мира 1974 года. Такова же фамилия министра финансов Беларуси (в 2005 году) Николая Корбута. Фамилия Корбут происходит от литвинского имени Корибут и переводится как «воинственный нрав (или характер)». В телефонном справочнике 197 семей с такой фамилией.
Балтские корни в своих фамилиях имеют многие другие политические, государственные, научные деятели современной Беларуси, выдающиеся беларуские артисты и спортсмены: Борткевич, Боцманов, Гуринович, Дайнеко, Дидюля, Домаш, Домашкевич, Зыгмантович, Кебич, Радивилов, Статкевич, Хацкевич, Чигир, Шушкевич…
Если проанализировать фамилии абонентов, имеющиеся в телефонном справочнике, мы увидим несколько обстоятельств.
Например:
Александр — Александрович, Александренко, Александренков, Александрин, Александров, Александровский, Александронец, Александронок, Александрук;
Адам — Адамейко, Адаменко, Адаменков, Адаменок, Адаменя, Адамец, Адамин, Адамицкий, Адамич, Адамкович, Адамов, Адамович, Адамовский, Адамский, Адамушка, Адамушко, Адамцевич, Адамченко, Адамчик, Адамчиков, Адамчук, Адамюк;
Онан (Анан) — Ананасик, Ананевич, Ананенко, Ананенков, Ананин, Ананич, Ананичев, Ананко, Ананков, Ананович, Ананский, Ананченко, Ананчик, Ананчиков, Ананчук, Ананьев, Ананьевский, Ананьин, Ананько…
Абакумы (скупой) — Абакумов, Абакуменко, Абакумец, Абакумовская, Абакун, Абакунчик;
Авде (ткач) — Авдеенки, Авдевич, Авдевник, Авдей, Авдеев, Авдеевич, Авдеенко, Авдеенок, Авдеи, Авдейчик, Авдейчук, Авдентова, Авдесенко, Авдеюк, Авдиевич, Авдиевский, Авдиенко, Авдюкин, Авдонин, Авдоничев, Авдонькин, Авдошка, Авдошко, Авдошкевич, Авдошков, Авдощенко.
Анализируя беларуские фамилии, автор исключил фамилии иностранного происхождения — армянские, грузинские, еврейские, немецкие и т. п.
Были взяты первые 100 видов фамилий (вид фамилии — фамилии, образованные от одного корня), начинающихся с буквы «Б». Среди них можно выделить следующие подгруппы:
(1) Фамилии, образованные от христианских имен (861 единица). По своему написанию они подобны западнобалтским, в первую очередь литвинским:
Багданова, Богданова, Багданович, Богдановский, Богданов, Богданович.
(2) С корнем, имеющим одно и то же значение как в славянском, так и в балтских языках (492 единицы). Например:
Бабов, Бабовик, Бабович, Бабовка, Бабок, Бабоха, Бабченок — babo (прус.) — боб;
Бабаев, Бабский, Бабцов, Бабушкин, Бабушко, Бабушников — баба и «baba» (лет.) имеют одно и то же значение: бабушка, старушка, повивальная бабка;
Бабренко, Бобренко, Бабрикин, Бабров, Бобров, Бабрович, Бобрович, Бабровский, Бобровский — бобер и babras (лет.) — бобр, бо-.бер.
(3) Явно славянские фамилии (100 единиц):
Бабавоз, Бабовоз; Бабахин, Бабахов; Бабочкин; Багатенко, Богатенко, Багатка, Богатка, Багатик, Богатчик, Багатко, Богатко; Багрец, Богрец, Багрецов, Богрецов; Багров, Богров, Багровец.
(4) Фамилии, происхождение которых остается непонятным (30):
Бабан, Бабанин, Бабанов, Бабанков, Бабанский, Бабед, Бабрусева, Бабдалова, Бабжанцева, Бабигорцев, Бабкунов, Бабневич, Бабченок, Бава, Бага, Багакан, Багамаз, Багамяко.
Остальные фамилии были сведены в таблицу по видам и разновидностям. Например: Бабак (51 единица), Бабакин (2), Бабаков (13), Бабяк (3), Бобаков (3). Здесь балтский корень — bak. Значение в балтских языках: ba (лет.) — без, не; bakos (лет.) — хата, хижина. Возможный перевод: бездомный, лишенный жилья.
Бабар (1), Бабареко (8), Бабаренко (2), Бабарень (2), Бабарик (2), Бабарика (6), Бабарико (29), Бабарикин (11), Бабарыкин (9), Бабарыко (4), Баборико (5), Бобареко (1), Бобаренко (1), Бобарень (6), Бобарикин (3), Бобарико (7), Бобарыкин (4), Бобарыко (2), Бобореко (5), Боборикин (2), Боборико (5), Боборнев (2), Боборов (2), Боборович (1), Боборовская (1), Боборыкин (6), Боборыко (3).
Здесь балтский корень — bar. Значение в балтских языках — ba (лет.) — без, не; baras (лет.) — полоса покоса, пашни. Возможный перевод: безземельный.
Всего были рассмотрены 74 вида фамилий и 218 разновидностей из первых 100 на букву «Б». В сумме они составили 1717 фамилий. В том числе с балтским корнем — 852 (49,6 %), со славянским — 220 (12,8 %), с корнем из обоих языков — 645 (37,6 %). Как видим, преобладают (87,2 %) балтские корни.
Фамилий, начинающихся с буквы «Д», в справочнике 209. Из них 138 (66,9 %) — с корнями из балтских языков, 21 (10,0 %) — из славянского, 50 (24,0 %) — из обоих языков.
Семей с фамилиями, начинающимися на букву «К», в справочнике 634. В том числе с балтским корнем — 201 (31,7 %), со славянским — 126 (19,9 %), с общими корнями — 307 (48,4 %).
Всего были проанализированы 1133 фамилии. Среди них имеют балтский корень — 824 (72,7 %), славянский — 50 (4,4 %), корни имеют перевод в обоих языках — 259 (22,9 %).
Как видим, фамилии с балтскими корнями резко преобладают (95,6 %). То же самое мы видели на примере гидронимов и топонимов. Комментарии излишни.
Вывод: Главный след истинной истории — язык этноса. Поскольку 80–90 % беларуских слов имеют балтский корень, постольку вывод может быть лишь один: нашими предками были балты.
1. Алексеев В. П. Происхождение народов Восточной Европы (Краниологическое исследование). М., 1969.
2. Археалогія і нумізматыка Беларусі. Мн., 1993.
3. Вайткунскене Л. К вопросу о роли коня в древнелитовском погребальном обряде // Исследования в области балто-славянской духовной культуры. М., 1990.
4. Вялікае княства Літоўскае. Энцыклапедыя. Том 1. Мн., 2005.
5. Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М.-Л., 1938.
6. Гильфердинг А. История балтийских славян. М.: 1955, том 1.
7. Гісторыя Беларусі. Том 1. Ад пачатковага засялення да сярэдзіны XIII ст. Мн., 2000.
8. Гістарычны слоўнік беларускай мовы. Мн., 1982 — 2006.
9. Гумилев Л. Конец и вновь начало. М., 1977.
10. Гумилев Л. Тысячелетие вокруг Каспия. М., 1998.
11. Гумилев Л. Этногенез и биосфера Земли. М., 1997.
12. Гумилев Л. От Руси до России.
13. Денисова Р. География антропологических типов балтских племен и этногенетические процессы в I — начале II тыс. н.э. на территории Литвы и Латвии // Балты, славяне, прибалтийские финны. Рига, 1990.
14. Дмитриева Г. Сказание о князьях Владимирских. М.-Л., 1955.
15. Дучиц Л. Курганы белоруско-литовско-латышского пограничья // Исследования в области балто-славянской духовной культуры. М., 1990.
17. Ермаловіч М. Па слядах аднаго міфа. Мн., 1990.
18. Жукевич В. Краткий топонимический словарь Беларуси. Мн., 1974.
19. Жывое слова. Мн., 1975.
20. Зверуго Я. Г. Верхнее Понеманье в IX—ХІІІ вв. Мн., 1989.
21. Иванова-Бучатская Ю. В. Plattes Land: Символы Северной Германии (славяно-германский этнокультурный синтез в междуречье Эльбы и Одера). СПб., 2006.
22. История Литовской ССР. Вильнюс, 1978.
23. Карамзин Н. История государства Российского. М., 1991, том III.
24. Карский Е. Труды по белорусскому и другим славянским языкам. М., 1962.
25. Квятковская А. В. К вопросу о пруссах-переселенцах на территории Беларуси в средневековье // Зб. «Беларусь у сістэме еўрапейскіх культурных сувязяў», 1997, № 11.
26. Квятковская А. В. Ятвяжские могильники Беларуси (к. XI—XVII вв.). Вильнюс, 1998.
27. Краўцэвіч А. Стварэнне Вялікага княства Літоўскага. Мн., 1998.
28. Крестоприводная книга шляхты ВКЛ 1655 г. // Памятники истории Восточной Европы. Том IV. 1999.
29. Кулаков В. «Прусские земли» в свете археологии // Проблемы этнической истории балтов. Рига, 1985.
30. Кулаков В. Древности пруссов VI—XIII вв. М., 1990.
31. Куликаускене Р. Погребения с конями у древних литовцев // Советская археология, 1953, № XVII.
32. Куликаускене Р. Образование литовской народности // Проблемы этнической истории балтов. Рига, 1977.
33. Литовская метрика. // Русская Историческая библиотека, 1915,том 33.
34. Литовская метрика. 3-я книга судных дел (1440 — 1498). Вильнюс, 1998.
35. Литовская метрика. 4-я книга судных дел (1522—1530). Вильнюс, 1997.
36. Литовская метрика. 5-я книга судных дел (1427 — 1506). Вильнюс, 1993.
37. Литовская метрика. 6-я книга судных дел (1528 — 1547). Вильнюс, 1995.
38. Литовская метрика. 7-я книга судных дел (1553 — 1567). Вильнюс, 1996.
39. Литовская метрика. 8-я книга судных дел (1533 — 1535). Вильнюс, 1999.
40. Литовская метрика. 10-я книга судных дел (1440 — 1523). Вильнюс, 1997.
41. Литовская метрика. 25-я книга судных дел (1387 — 1546). Вильнюс, 1998.
42. Литовская метрика. Книга 43 (1523 — 1560). Вильнюс, 2000.
43. Литовская метрика. 51-я книга судных дел (1566 — 1577). Вильнюс, 2000.
44. Любавский М. История западных славян. М., 2004.
45. Любавский М. Поседные бояре в жмудской земле в XVI в. М., 1900.
46. Мацкавічус A. (Mackavicius А.) Перепись жемойтских волостей 1527-1538 гг. Vilnius, 2003.
47. Метрыка ВКЛ. Кніга запісаў 44 (1559 — 1566). Мн., 2001.
48. Мікуліч А. Беларусы ў генетычнай прасторы. Мн., 2005.
49. Моора Х. А. Возникновение классового общества в Прибалтике // Советская археология, 1953, № II.
50. Нарбут А. Генеалогия Беларуси. М., 1995, вып. 1.
51. Нарбут А. Генеалогия Беларуси. М., 1994, вып. 2.
52. Narbutt Т. Dzieje starożytne narodu Litewskiego. Tom 6. Wilno, 1843.
53. Народонаселение. Энциклопедический словарь. M., 1994.
54. Непокупный А. Балто-северославянские языковые связи. Киев, 1976.
55. Непокупный А. К исследованию ареала ятвяжских реликтов // Проблемы этнической истории балтов. Рига, 1977.
56. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л., 1950.
57. Отрембовский Я. С. Язык ятвягов // Вопросы славянского языкознания, 1961, вып. 5.
58. Охманьский Е. Иноязычные поселения в Литве в XIII—XIV вв. в свете этнонимических местных названий. // Балто-славянские исследования. М., 1980.
59. Павлова К. Балтские элементы в погребальном обряде курганов древнего Новогрудка // Проблемы этногенеза и этнической истории балтов. Вильнюс, 1981.
60. Перапіс войска ВКЛ 1528 г. Метрыка ВКЛ. Кніга 523. Кніга публічных спраў 1. Мн., 2003.
61. Петр из Дусбурга. Хроника земли Прусской. М., 1997.
62. Повесть временных лет. СПб., 1997.
63. Полное собрание русских летописей. Том 1. М., 1997.
64. ПСРЛ. Том 2. М., 1997.
65. ПСРЛ. Том 30.
66. Приложение к Хронике Литовской и Жемайтской. ПСРЛ. М., 1973, том 32.
67. Псковские летописи. М., 1950, вып. 2.
68. Саливон И., Тегако Л., Микулич А. Очерки по антропологии Белоруссии. Мн., 1976.
69. Салівон I., Квяткоўская А. Краніялогія насельніцтва Беларускага Панямоння па матэрыялах каменных могільнікаў // Весці АН БССР, сер. Грамад. навук, 1989, № 3.
70. Седов В. Восточные славяне в VI— XIII вв. М., 1982.
71. Седов В. Славяне верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970.
72. Седов В. Жальники // Российская археология, 2000, № 1.
73. Седов В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979.
74. Седов В. Днепровские балты // Проблемы этногенеза и этнической истории балтов. Вильнюс, 1985.
75. Седов В. Курганы ятвягов // Советская археология, 1964, № 4.
76. Седов В. Ятвяжские древности в Литве // Труды АН Литов. ССР, серия А, 1968, № 1 (26).
77. Седов В. Балты и славяне древности // Проблемы этнич. истории балтов. Рига, 1977.
78. Седов В. К происхождению белорусов // Советская этнография, 1967, № 2.
79. Серейский Б. Литовско-русский словарь. Каунас, 1933.
80. Слоўнік беларускіх гаворак паўночна-заходняй Беларусі і яе пагранічча. Мн., 1979.
81. Станчинский Г. А. Русские и балты. СПб., 1994.
82. Татищев В. Собрание сочинений, том 1. М., 1962.
83. Татищев В. Собрание сочинений, том 2. М., 1963.
84. Татищев В. Собрание сочинений, том 3. М., 1963.
85. Таутавичюс А. Балтские племена на территории Литвы в 1 тысячелетии н. э. // Проблемы этнической истории балтов. Рига. 1977.
86. Топоров В., Трубачев. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962.
87. Топоров В. Прусский язык: Словарь. Том 1 (A— D). М., 1975; том 2 (Е-Н). М., 1978; том 3 (I-К). М., 1980.
88. Успенский Ф. Скандинавы. Варяги. Русь. М., 2002.
89. Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М., 1987.
90. Хроника Литовская и Жемайтская, лист 436.
91. Чаропка В. Імя ў летапісе. Мн., 1994.
92. Чеснис Г. Этническая антропология балтских племен на территории Литвы I тыс. н. э. // Проблемы этногенеза и этнической истории балтов. Вильнюс, 1985.
93. Чеснис Г. Палеопопуляционный подход к решению вопроса о формировании некоторых балтских племен и народностей // Проблемы этнической истории балтов.
94. Энцыклапедыя гісторыі Беларусі. Тамы 1—6. Мн., 1993—2003.
ГЕОРГИЙ ШТЫХОВ,
«Мы придерживаемся того мнения, что никакие переселения не могли полностью изменить население той или другой территории, ибо определенная часть его сохранялась и после смешивания с пришлыми. Это дает основание считать в какой-то степени предками белорусов все племена, которые жили здесь даже в доиндоевропейский период»
История человеческого общества на территории Беларуси составляет много тысячелетий. В беларуской науке древнейшую историю разделяют на три «археологических» века — каменный, бронзовый и железный. В Беларуси найдено несколько кремневых орудий труда, которые можно датировать примерно 100 тысяч лет назад. Самая древняя стоянка человека каменного века обнаружена на Припяти возле деревни Юровичи в Калинковичском районе Гомельской области. Она датируется 24 тысячелетием до нашей эры.
Найдены также сотни поселений бронзового и железного веков.
Эпоха каменного века на территории Беларуси продолжалась по 2-е тысячелетие до н. э. Племена охотников и рыболовов, которые здесь жили в тот период, почти не знали земледелия и скотоводства.
В начале бронзового века сюда пришли иные племена. Именно они пользовались бронзовыми орудиями труда и могли их изготавливать. Но вследствие недостатка бронзы они по-прежнему основные орудия делали из камня. У них были каменные сверленые топоры и глиняные горшки, украшенные оттисками шнура. Отсюда названия: культуры боевых топоров либо культуры шнуровой керамики.
Историки часто употребляют наименование «индоевропейцы», ибо они расселились на огромной территории от Индии до Европы. Лингвисты определяют индоевропейцев как народы, говорящие на языках индоевропейской семьи. Часть индоевропейцев называлась в древности ариями. Для истории Беларуси наибольший интерес представляют племена среднеднепровской культуры, которая начала формироваться на Киевщине. Они овладели почти всем Поднепровьем. Культура шнуровой керамики Полесья и Волыни распространилась на западе Беларуси и в соседних районах Польши.
Занятиями индоевропейцев стали не только скотоводство, но и земледелие. Им было известно колесо и они использовали колесный транспорт. Строили деревянные повозки-дома с четырьмя колесами, которые тащили быки или волы. Вместе с тем, они сооружали и наземные жилища. Индоевропейцы первыми стали возводить погребальные курганы в Причерноморских степях. Умерших хоронили вместе с повозками. В те времена распространился обряд сожжения умерших и захоронения останков в глиняной посуде — урнах.
Обычным занятием древних индоевропейцев являлась война. Каждый мужчина был воином, а народ представлял войско. Используя боевые колесницы, луки со стрелами, мечи и боевые топоры, они во 2-м тысячелетии до н. э. утверждались на новых землях, среди чужих племен. Все чаще возникали союзные отношения между этнически разными племенами. Так в составе общин оказывались чужеземцы.
Постепенно возникали группы племен, живших на соседних территориях. Они разговаривали на диалектах одного языка, имели почти единообразную культуру, одинаковые обычаи. Вместе с тем, каждое племя такой группировки сохраняло в какой-то мере свой быт и духовную культуру. Родоплеменной строй расшатывался. Родовая община превращалась в соседскую.
В 2300–1800 годах до н. э. наблюдалась мощная волна расселения «шнуровиков» или индоевропейцев. На огромных пространствах от Урала до Рейна и от Причерноморья до Скандинавии распространялись племена скотоводов-кочевников. Они вытеснили либо ассимилировали первобытные неолитические группы на большой территории Восточно-Европейской равнины, достигли междуречья Волги и Оки, заселили Польшу, Прибалтику, Германию, Чехию, Скандинавию.
Ученые считают, что индоевропейская языковая общность возникла на Ближнем Востоке и оттуда распространилась на восток и запад. Реальное ее существование относят к IV–III тысячелетиям до нашей эры. Индоевропейцы разговаривали на своем языке. Однако он уже имел много наречий, территориальных диалектов. В результате смешения индоевропейцев с местными племенами возникли германцы, балты, славяне и другие народы.
Вопрос об индоевропейцах на беларуских землях поставил профессор Э. М. Загорульский в книге «Древняя история Белоруссии» (1977 г.). С. П. Витязь изложил индоевропейскую концепцию этногенеза беларусов, назвав беларуским 7-й период (XI–XIII вв.).
Существует лингвистическая классификация языков народов мира, которая легла в основу этнической.
Все языки делят на большие семьи, связанные общим происхождением. В свою очередь семьи подразделяют на группы родственных языков. Внутри этих групп обычно выделяют ветви языков. Приведем перечень наиболее крупных языков индоевропейской семьи. В нем «мертвые» языки указаны в скобках после «живых».
Индоевропейская семья языков
(1) Балтийская группа: латышский, литовский, (прусский).
(2) Германская группа языков:
— восточногерманская ветвь — (готский);
— западногерманская ветвь — немецкий, английский, фламандский;
— северогерманская ветвь — датский, норвежский, шведский.
(3) Славянская группа:
— восточнославянская ветвь — беларуский, русский, украинский, (древнерусский);
— западнославянская ветвь — польский, чешский, словацкий;
— южнославянская ветвь — болгарский, македонский, сербо-хорватский, (старославянский).
(4) Романская группа: итальянский, испанский, молдавский, португальский, румынский, французский, (латинский).
(5) Иранская группа насчитывает 9 языков.
Вне групп находятся: албанский, армянский, греческий, (древнегреческий) /по Н. И. Павленко/.
Как видим, беларуский язык занимает свое место среди многих языков в индоевропейской семье, весьма значительной и древнейшей в Европе.
Письменно этот язык не был зафиксирован. Название «праславянский язык» используется в науке для обозначения языка древних славянских племен. На его основе в результате многих преобразований сложились отдельные славянские языки.
Древние праславяне составляли определенную историческую область. Как считают языковеды, праславянский язык не был абсолютно единым. В нем довольно сильно ощущалось диалектное членение. Сведения об этом языке ученые черпают в первую очередь из сравнения славянских языков между собой, а также с другими индоевропейскими языками.
По мнению филолога А. Е. Супруна, на рубеже 3-го и 2-го тысячелетий до н. э. происходило выделение праславянской языковой общности среди других индоевропейских племен. Возможно, следует говорить о балто-славянском периоде в становлении славянских и балтских языков.
Первоначально выделившийся праславянский язык, по мнению ряда ученых, был распространен на сравнительно ограниченной территории — между Одрой (Одером) и Днепром по 50–55-й параллелям. Затем в 1-м тысячелетии происходило расселение славян по широкому пространству Восточной Европы и Балканского полуострова, завершившееся к VI–VII векам. Эту дату традиционно считают верхней хронологической границей существования праславянского языка.
Общепризнанно, что из всех индоевропейских языков наиболее близкими к славянским являются балтские языки. В балтских и славянских языках много совпадений в фонетике, лексике, словообразовании. Однако существуют разные объяснения этого факта.
Одни исследователи считают близость между славянскими и балтскими языками следствием их происхождения от балто-славянского праязыка; другие — результатом языковых взаимовлияний и продолжительного сосуществования предков балтов и славян на смежных территориях; третьи — объясняют сочетанием интенсивных контактов и генетического единства. Наиболее реалистическим представляется последний подход. Но кто в данном случае являлся общим предком?
Лингвисты установили, что балтский праязык разделился на восточную и западную ветви за несколько столетий до нашей эры. В результате потомки западных балтов (пруссы, ятвяги и др.) остались на прежней территории, а предки восточных балтов (жемойты, латыши и др.) расселились на восток. Отсюда следует, что у западных балтов и славян был, вероятно, единый языковый предок и когда-то могло существовать западнобалтское языковое единство.
Решение балто-славянской проблемы, согласно данным, приведенным в энциклопедии «Беларуская мова» (1994), выглядит так:
«В начале 1-го тысячелетия до нашей эры балтийское языковое единство распалось на две части: западную, к которой относятся такие мертвые языки, как древнепрусский и ятвяжский, и восточную, которую представляют сегодня литовский и латышский. Существует мнение, что из западнобалтского праязыка выделилась и праславянская ветвь.
Вопрос о происхождении беларуского языка тесно связан с балто-славянской проблемой. Вся территория нашей республики, кроме части Брестской области между Ясельдой и Припятью, характеризуется гидронимикой балтского происхождения. Это означает, что абсолютное большинство названий рек и водоемов создано на основе балтских языковых правил. Все это свидетельствует, что на основной территории нашей республики, до того, как сюда пришли славяне, был распространен какой-то балтский диалект, который после VIII века н. э. постепенно вытеснялся восточнославянским».
Балто-славянекую проблему необходимо исследовать в комплексе с данными других наук, в частности — с археологией.
Археологи установили, что в VII–VI веках до нашей эры племена, жившие на юге Беларуси, научились добывать железо из болотных руд и делать из него орудия труда, оружие, украшения. Период до начала нашей эры называют ранним железным веком. Тогда на территории Беларуси существовали несколько больших племенных групп.
В хозяйстве и общественных отношениях они имели общие черты, однако различались между собой особенностями материальной культуры: типами жилищ, глиняной посудой, женскими украшениями, а также обрядами, включая погребение умерших.
Учитывая эти признаки, ученые определили несколько археологических культур железного века. Древние культуры племен и народов (этносов) в науке называют археологическими культурами, потому что они становятся известными благодаря археологическим раскопкам. Обычно, хотя и не всегда, археологическая культура в той или иной степени соответствует этнической общности, группе родственных племен или (позже) народу.
Это культура племен, которые в VII–III веках до н. э. жили в Среднем и Верхнем Поднепровье, на территории современных Гомельской и Могилевской областей, на востоке Брестской и юге Минской области, на севере Украины. На севере Украины милоградские племена занимали территорию от Горыни до реки Рось, где граничили со скифами. Название культура получила от городища возле поселка Милоград в Речицком районе Гомельской области.
Население жило в городищах и неукрепленных поселениях. Городища особенно многочисленны в восточной части Гомельщины. Обнаружены 150 городищ милоградской культуры площадью от 0,3 до 1 гектара. Умерших хоронили на бескурганных могильниках возле городищ и поселений (исследовано 150 погребений). Одни исследователи полагают, что ведущей отраслью хозяйства данных племен являлось пашенное земледелие. Другие говорят о преобладающей роли скотоводства.
Археологи склонны связывать происхождение культуры с местным населением позднего бронзового века. О. Н. Мельниковская, изучившая многие памятники, считает, что милоградская культура сложилась на Волыни, где выявлен отчетливый славянский гидронимический пласт. Она связывает милоградские племена с неврами Геродота, в которых исследовательница видит ранних славян. Ряд археологов считают милоградскую культуру балтской. В социально-историческом развитии племена этой культуры находились на начальной стадии распада родоплеменного строя.
Памятники поморской культуры известны на территории Польши и в соседних с ней западных районах Беларуси и Украины. Археолог В. Б. Никитина установила, что северная граница этих древностей проходит по Ясельде.
На основной территории своего распространения культура представлена селищами и грунтовыми могильниками. Академик В. В. Седов группирует памятники IV — I веков до н. э. на пространстве от бассейна Одера на западе до Припятского Полесья на востоке в «культуру подклошевых погребений» и утверждает, что ее носители являлись самыми ранними славянами.
В верхнем и Среднем Поднепровье с конца 1 тыс. до н. э., там, где ранее располагался основной ареал милоградской культуры, сложилась зарубинецкая культура. Ее племена занимают видное место в истории населения раннего железного века. Зарубинецкая культура была распространена в границах Гомельской, Могилевской, Минской и части Брестской областей. В южной Беларуси почти на каждом городище милоградской культуры присутствуют отложения зарубинецкой культуры. Зарубинецкие племена использовали городища, построенные их предшественниками. Возле городищ возникали селища и бескурганные могильники.
Распространенными жилыми постройками у зарубинцев были наземные сооружения столбовой конструкции, квадратные или прямоугольные в плане, площадью от 10 до 24 кв. м., имевшие двухскатные крыши. В жилищах устраивались открытые очаги.
Широкие исследования памятников зарубинецкой культуры проведены возле деревни Чаплин в Лоевском районе Гомельской области. Городище площадью 0,6 га на высоком берегу Днепра насчитывало около 20 небольших наземных столбовых жилищ. Рядом находилось открытое поселение и грунтовый могильник III века до н. э. — начала II века н. э., где изучены 282 погребения. Весьма интересны бронзовые фибулы — застежки для верхней одежды, которые являются, как и монеты, надежным датирующим материалом. Вещевой материал из погребений свидетельствует об имущественном неравенстве местных жителей.
Зарубинецкие племена — земледельцы и скотоводы — поддерживали связи с кельтами Западной Европы, скифами Нижнего Поднепровья. Из греческих городов Северного Причерноморья к ним попадали амфоры, стеклянные античные бусы.
Зарубинецкая культура привлекает внимание исследователей в связи с ее загадочной ролью в этнической истории населения Восточной Европы. Одни авторы считают зарубинецкие племена предками славянского населения Поднепровья, другие — племенами с особым диалектом, промежуточным между славянским языком и близкими к нему западнобалтскими говорами. По мнению третьих, эта культура имеет общие черты с культурой упоминаемых античными авторами пришельцев-бастарнов, напоминающих частично галлов (т. е. кельтов), частично германцев.
Памятники вельбарской культуры I–V веков н. э. были распространены на территории северо-восточной Польши, северо-западной Украины и юго-западной Беларуси. Для нее характерны неукрепленные поселения, курганные и грунтовые погребения с обрядом трупосожжения и трупоположения. Выделяются две фазы развития культуры: I–II и II–V веков.
На территории Беларуси выявлены могильники Брест-Тришин, Скорбичи, Велемичи и др. Культура принадлежит готским (германским) племенам. Как видим, германские племена в глубокой древности на территории Беларуси все же были.
Древности II–V веков выделил в отдельную культурно-историческую группу украинский археолог В. Н. Даниленко (в 1953–1976 гг.). Они получили название киевской культуры. Ареал киевской культуры охватывает большую территорию: Киевскую, Черниговскую, Сумскую области Украины, Гомельскую и Могилевскую области Беларуси, Курскую и Белгородскую области России — всего 200 памятников. На этом пространстве выделены четыре крупные территориальные группы: средне- и верхнеднепровская, деснинская и лесостепная левобережная.
На территории Беларуси расположены памятники верхнеднепровской группы. Их изучали Л. Д. Поболь и А. В. Ильютик в 60-е — начале 80-х годов XX века в Быховском районе Могилевской области (Абидня, Тайманово).
Поселения представлены в основном селищами. Иногда они находились на удалении 1–2 км друг от друга, образуя скопления. Такие «гнезда» известны в бассейне Сожа и возле реки Адаменка. Обычно площадь поселений составляет 1–2 га. Но в Беларуси поселения крупнее. Так, поселение и могильник Абидня занимает площадь 6–7 га.
Выявлены два типа жилищ: полуземлянки и наземные столбовой конструкции. Жилища отапливались очагами, сложенными из камней. На селищах исследованы хозяйственные ямы разных размеров, которые использовались для хранения запасов продуктов. Погребальный обряд — трупосожжение, с захоронением в круглой или удлиненной яме глубиной 0,2–0,6 м. В качестве урн использовались лепные горшки.
Ошняные сосуды делятся на три группы: гладкостенные, с расчесами и лощеные. Функционально выделяются горшки, миски, сосуды маленьких размеров. В Абидне и Тайманово обнаружены бронзовые подвески и фибулы с выемчатой эмалью красного цвета. Наличие значительного количества красных плоских бус римского типа, а также тигельков с натеками красноватой стекловидной массы доказывает местное производство этих изделий. Известны клады римских монет в этом регионе. Среди украшений особое место занимают фибулы — застежки различных типов.
Специалисты считают, что некоторые бронзовые изделия были привезены из ареала черняховской культуры (Украина). В Тайманово найдены также другие вещи черняховского импорта: костяной гребень, бронзовые пинцеты, пряжки. Памятник существовал вплоть до позднего этапа киевской культуры (до V века).
По мнению археологов, население Верхнего Поднепровья принимало значительное участие в формировании киевской культуры.
Племена культуры штрихованной керамики располагались на север от ареала милоградской культуры. В VII веке до н. э. — IV веке н. э. они занимали среднюю полосу Беларуси и восточную половину нынешней Летувы. Культура штрихованной керамики оформилась на основе местной культуры эпохи бронзы. Посуду отличает поверхность, покрытая хаотической штриховкой, нанесенной пучком травы или соломы по сырой, необожженной глине.
На разных этапах развития границы этой культуры менялись. В первую очередь ее носители освоили территорию, прилегающую к беларуско-литовскому пограничью.
Расцвет культуры штрихованной керамики и вместе с тем максимальное увеличение ее территории приходится на начало 1-го тысячелетия н. э. В это время «штриховики» населяли не только бассейн Немана, но и верховья левобережных притоков Припяти (Случь, Лань, Птичь), среднее и верхнее течение Березины (Свислочь, Бобр и др.).
В то же время носители культуры штрихованной керамики занимали территорию восточной Летувы и юго-восточную часть Латвии.
Эта культура известна преимущественно по одному виду памятников — городищам. Наиболее исследованными памятниками в Беларуси являются Кимия и Новоселки (в Борисовском районе), Лабенщина и Збаровичи (в Минском районе), Малышки (в Вилейском районе), Старая Рудица (в Дзержинском районе).
Выявленные там жилища отражают патриархально-родовой быт племени. Это большие длинные дома, стены которых опирались на столбы. Жилища располагались вдоль края поселения. Каждый дом разделялся на отдельные помещения по 20–26 кв. м. В центре поселений находились хозяйственные постройки (стойла для скота и ямы-подвалы).
На городище в Малышках обнаружены остатки наземных домов размером 18 х 7 м. Каждый из них был разделен на четыре жилых помещения с открытыми очагами. Характер устройства жилищ свидетельствует об их принадлежности большой патриархальной семье, в которую входили малые семьи. Вероятно, последние своего хозяйства не вели, а являлись частями большой семьи, которая совместно решала хозяйственные и иные вопросы. Способы погребения умерших остаются неизвестными, так как на территории культуры штрихованной керамики они не обнаружены.
Исследователи считают носителей культуры штрихованной керамики балтоязычными племенами — предками летувисов и латышей. Археолог А. А. Егорейченко выделяет две стадии в развитии этой культуры — раннюю и позднюю — и считает их балтскими.
В северной части Беларуси в VIII в. до н. э. — IV в н. э. жили племена днепро-двинской культуры. По мнению исследователей, они, как и племена культуры штрихованной керамики, являлись балтоязычными.
Территория обитания древних племен была довольно значительной. В современных границах она включала в себя почти всю Смоленскую область, западный край Калужской области, часть Брянской области, южные районы Псковской и Калининской (Тверской) областей России. Следует отметить, что границы культур железного века установлены приблизительно. Между их ареалами существовали широкие зоны с более или менее смешанной материальной культурой.
В границах Беларуси культура занимала северо-восточную часть Могилевской области и почти всю Витебскую область. Это свыше 160 городищ, раскопки производились на 17 памятниках.
Погребальные памятники днепро-двинской культуры остаются неизвестными, как и у культуры штрихованной керамики. По многим признакам эти две культуры близки между собой. Однако на Витебщине встречается так называемая текстильная керамика, на поверхности которой имеются отпечатки грубой ткани, сделанные до обжига посуды. Вероятно, горшки лепили в специальных мешочках.
Текстильная керамика широко распространена на городищах в бассейнах Верхней Волги, Оки и Камы. По первому исследованному городищу возле деревни Дьяково в окрестностях Москвы культуру называли дьяковской. Ученые считают, что дьяковские племена являлись финно-уграми. Прибалтийско-финские племена в древности заселяли многие места Новгородской и Псковской земель. Наличие текстильной керамики вместе с гладкостенной на городищах железного века может свидетельствовать о смешанном населении из балтов и финно-угров. Не случайно названия некоторых рек и озер на Витебщине характерны для балтийско-финской топонимии.
Среди всех рассмотренных археологических культур железного века к балтийским племенам уверенно можно отнести культуру штрихованной керамики и племена днепро-двинской культуры. Киевская культура вероятно была праславянской. Этническая принадлежность милоградской и зарубинецкой культур не установлена.
В 1940-е годы чешский археолог И. Борковский выделил в окрестностях Праги среди других древностей раннего средневековья новую культуру, которая получила название пражской. Это первые средневековые памятники, славянская принадлежность которых доказана археологическим путем. Позже такие поселения были выявлены возле деревни Корчак Житомирской области в Украине. Культуру стали называть пражско-корчакской или Прага-Корчак.
Во второй половине XX века в Восточной и Центральной Европе археологи Польши, Чехии, Словакии, Германии, Румынии, Болгарии, Украины, Беларуси открыли свыше 600 памятников и местонахождений пражской культуры. Материалы, изученные в Беларуси, помогают созданию общей характеристики пражско-корчакской культуры, определению времени ее возникновения и территории распространения.
Значительный вклад в изучение проблематики пражской культуры внесли беларуские археологи (А. Н. Левданский, А. Д. Коваленя, Л. Д. Поболь, В. С. Вергей и др.). Около 50 памятников этой культуры выявлены в беларуском Полесье от Бреста до Мозыря.
В пойме реки Горынь селища располагались группами по 2–4 на холмах или на краях надпойменных террас. Население пражской культуры освоило некоторые земли на север от Припяти, что подтверждают раскопки поселения возле деревни Кожан-Кородок на реке Цна в Лунинецком районе Брестской области.
Небольшие селища были бессистемно застроены деревянными полуземлянками. Подобное явление отмечено на всей территории распространения пражской культуры. Пол в землянках обычно песчаный, иногда обмазан глиной. Обычно жилища отапливались печами-каменками. Однако в беларуском регионе жилища отапливались очагами, выложенными на полу из камней, с дополнением болотной руды или металлических шлаков. На селище около города Петриков обнаружены три такие полуземлянки.
На селище возле деревни Снядин в Петриковском районе исследован участок, где располагались печи-домницы, в которых получали кричное железо.
Основой экономики раннеславянского общества являлись земледелие и скотоводство. Из ремесел известны гончарное, кузнечное, ювелирное, прядение, ткачество, изготовление кожаной обуви.
Погребальные памятники пражской культуры — грунтовые могильники или курганы с трупосожжением. Бескурганный могильник исследовался возле деревни Хорск, трупосожжение известно на поселении Хотомель, подкурганное погребение — по деревне Семурадцы в Житковичском районе Гомельской области.
В Беларуси открыты самые ранние пражские комплексы. По особым типам керамики, бус, фибул-застежек, деталей поясных наборов их можно датировать второй половиной или концом IV — началом V века. К таким ранним памятникам пражской культуры относятся поселения возле деревни Остров в Пинском районе, около деревни Снядин, селище на окраине города Петриков.
Не позже V века возникли поселения пражского типа в ряде регионов Украины, в бассейнах Верхнего Днестра и Прута. Таким образом, наиболее ранние памятники пражской культуры (или Прага-Корчак) фиксируются в южной Беларуси.
Наиболее известное в науке городище исследовано близ деревни Хотомель в Столинском районе Брестской области. Городище находится на возвышенности между болотистой низменностью и старицей ручья. Раскопки производили московские археологи Ю. В. Кухаренко и И. П. Русанова.
Площадка овальной формы, размером 40 х 30 метров, укреплена валом и рвом. Культурный слой имеет толщину от 0,4 до 2,5 м. Выявлены ямы, заполненные углем, камнями, фрагментами лепной посуды культуры типа Прага-Корчак. Городище является финалом пражской культуры, но на этом использование его как укрепления не закончилось, о чем будет сказано ниже.
Пражскую культуру археологи считают бесспорно славянской. Однако она была распространена лишь узкой полосой в южной Беларуси.
В середине I тысячелетия н. э. в жизни населения Центральной и Северной Беларуси происходили значительные изменения, которые отразились в материальной культуре. Культуры штрихованной керамики и днепро-двинскую сменили памятники типа верхнего слоя Банцеровщины. Впервые они стали известны в конце 1920-х годов по материалам, полученным с верхнего культурного горизонта Банцеровского городища под Минском.
Банцеровское городище (название по хутору Банцеровщина) расположено на левом берегу реки Свислочь (ныне водохранилище Дрозды), на холме высотой 20 метров. Овальная площадка имеет размеры 50 х 35 м. Городище укреплено валами и рвами. В это городище-убежище в случае военной угрозы собирались люди одной общины с нескольких неукрепленных поселений.
В верхнем горизонте Банцеровского городища, который датируется V–VIII веками, археологи нашли боле 20 глиняных горшков, вылепленных без применения гончарного круга. В некоторых горшках находилось обугленное зерно пшеницы, проса, гороха. Среди горшков есть такие, которые имеют расширение в верхней части (так называемую «плечистость»), что характерно для изделий славян, однако большинство имеет форму банки или слабо профилированы, что характерно для балтов.
При археологических раскопках получены многочисленные и разнообразные сведения об аналогичных памятниках Центральной и северной Беларуси. Так, в северо-западной части днепровского бассейна и в Понеманье обнаружены несколько десятков поселений V–VIII веков — Ревячка, Дедиловичи, Гуры, Никольцы (Минская область). Материалы подобного культурного облика и того же времени обнаружены в Витебской области на селищах вблизи населенных пунктов Варганы и Лукомль, на городищах в Полоцке, Витебске и в других местах.
Поначалу население банцеровской культуры жило в открытых поселениях, расположенных на берегах рек и озер. Комплекс предметов раннего периода культуры найден при раскопках селища и грунтового могильника возле деревни Ревячка в Мядельском районе Минской области. Выявлены два наземных и два полуземляночных жилища с печами внутри. Найдены лепные слабопрофилированные сосуды, железные ножи с выгнутой и прямой спинкой, глиняные биконические пряслица с большими отверстиями. На селище обнаружены грунтовые погребения по обряду трупосожжения. Одно захоронение совершено в урне, два других — ямные.
Поселения второго хронологического периода находились неподалеку от ранних городищ, уже запустевших к тому времени. Городища культуры штрихованной керамики и днепро-двинской были значительно перестроены и преобразованы в хорошо укрепленные убежища. Городища-убежища и поселения возле них обнаружены у деревень Дедиловичи (Борисовский район), Никольцы (Мядельский район), Урагово (Верхнедвинский район) и в ряде других мест.
Археологи выделяют несколько вариантов банцеровской культуры: колочинский, дедиловичский, атокинский, тушемлинский. В основе такого выделения лежат особенности, отразившиеся в распространении деталей погребального обряда, некоторых типов украшений, орудий труда, строительства жилищ.
Археолог В. И. Шадыро считает, что есть основания для отнесения региона витебского течения Западной Двины к тушемлинскому варианту древностей типа Банцеровщины. Этот регион еще в раннем железном веке находился под воздействием одного из вариантов днепро-двинской культуры, расположенного на Смоленщине.
Время существования банцеровской культуры определяется V–VIII веками. Высказано мнение о том, что памятники раннего средневековья в Средней и Северной Беларуси сформировались на основе культур штрихованной керамики и днепро-двинской, при участии элементов киевской культуры.
Особенности воздействия южных культур проявились в распространении открытых поселений, строительстве полуземлянок, погребальном обряде по типу трупосожжения.
Банцеровская культура занимала территорию не только Центральной и Северной Беларуси, но также некоторые соседние районы. Родственной ей была тушемлинская культура на Смоленщине. Некоторые исследователи, например археолог Е. А. Шмидт, считают эти культуры балтскими.
Однако можно привести аргументы в пользу того, что и славяне имеют отношение к банцеровской культуре. Это славянская керамика, своеобразные полуземляночные жилища с печами-каменками, каменные жернова и ритуальные ножи со своеобразным навершием в некоторых городищах; останки трупосожжений в круглых курганах V–VII веков; славянская гидронимика в беларуском Подвинье; культурные напластования V–VIII веков с керамикой типа Банцеровщины на городищах и селищах древних городов Полоцка, Витебска, Лукомля.
Следует учесть, что в то время славяне расселялись на тех землях, где давно обитали балтские племена. Археологические материалы позволяют предполагать, что в формировании банцеровской культуры участвовали также славяне. Они появились на территории, где ранее жили балты, и в значительной степени ассимилировались с ними. При дальнейшем расселении славяне окончательно заселили Верхнее Поднепровье и Подвинье.
Однако на территории Беларуси — по мнению беларуского археолога Э. М. Зайковского — еще долго сохранялись островки балтских плмен.
Филолог Ф. Д. Климчук высказал интересное мнение:
«Ареал банцеровской культуры близок к ареалу беларуских говоров XIX — начала XX вв. Это, скорее всего, свидетельствует о том, что эпоха банцеровской культуры имела существенное значение в истории этногенеза прабеларусов».
Ее племена занимали большие пространства южной части лесной зоны Восточной Европы. В него входили беларуские участки бассейнов Днепра, Сожа, Десны, верховья Суллы и Сейма, бассейн нижней Припяти. Археологи датируют эту культуру серединой V–VIІ — началом VIII века.
Для колочинской культуры характерно «гнездовое» размещение селищ на небольшом удалении друг от друга. Городища отличает система укреплений: земляные валы и деревянные стены. Жилища представляют прямоугольные полуземлянки площадью от 6 до 24 кв. м. Печь-каменка находилась в северо-восточном углу, на уровне пола. Погребальный обряд по типу трупосожжения представлен как грунтовыми, так и курганными захоронениями.
Важным результатом анализа колочинской культуры в Беларуси служит выделение племенных центров, вокруг которых расположены гнезда поселений. Археологическим памятником V–VII веков, который можно рассматривать как явление эпохи военной демократии, является городище возле деревни Никодимово в Горецком районе Могилевской области (раскопки А. А. Седина).
Городище находится на берегу реки Быстрая, впадающей в Проню. Оно имеет две площадки, укрепленные валами. Верхняя площадка выполняла оборонительную и, вероятно, культовую функции. На нижней площадке с внутренней стороны вала обнаружены остатки длинной постройки столбовой конструкции. Такие сооружения хорошо известны на Смоленщине. Постройка была разделена на жилые и хозяйственные помещения. Найдено много предметов воинского вооружения и снаряжения всадников: шпоры, уздечки, другие детали военной амуниции. Своеобразными украшениями являются бронзовые пальчатые фибулы (найдено 6 экземпляров).
Городище Никодимово расположено в зоне соприкосновения колочинской и тушемлинской культур.
Поселение возле деревни Вежки в Дубровенском районе Витебской области включало городище на высоком холме и примыкающее к нему селище (раскопки Ю. В. Колосовского). На городище хранилось наиболее ценное имущество общины (запасы продовольствия, хозяйственно-бытовой инвентарь). Рядовые члены общины жили на селище.
Многочисленные находки хозяйственно-бытового инвентаря (жерновов, серпов, кресал, шильев) и предметов бронзолитейного дела (тиглей, литеек) говорят об относительно высоком уровне сельскохозяйственного производства и ремесла. Особый интерес представляют обнаруженные при раскопках в Вежках женские украшения. Украшения для головы составляли височные кольца из серебра и бронзы. Шею и грудь украшали бронзовые гривны, ожерелья из стеклянных и янтарных бус, небольшие ажурные подвески из серебра. На запястья рук одевали браслеты с филигранно выполненной орнаментацией.
Поселения Никодимово и Вежки в VI–VII веках были племенными центрами, которые контролировали значительную территорию.
Приток нового населения из южных районов Поднепровья привел к существенным изменениям в судьбе населения региона и его материальной культуре. В результате военных столкновений с пришельцами на рубеже VII–VIII веков погибли племенные центры — городища Колочин, Никодимово, Вежки в беларуском Поднепровье, Тушемля и Демидовка на Смоленщине. Часть населения была вытеснена на север в Витебское Подвинье, но другая осталась на месте и, вероятно, приняла участие в становлении новых этнокультурных общностей Поднепровья — кривичей и радимичей.
Колочинская культура получила название от поселения Колочин в Речицком районе Гомельской области. В 1955–60 гг. результативные раскопки на городище и селище вел Э. А. Сыманович, выявивший полуземляночные жилища.
Все исследователи единодушны в выводе, что происхождение колочинской культуры связано с памятниками предшествующего времени на этой территории, в частности, с киевской культурой III–V веков. Но вопрос об этнической принадлежности колочинской культуры остается дискуссионным.
Некоторые исследователи включают ее в балтийский этнокультурный массив. Они указывают на отсутствие генетической связи с местными восточнославянскими древностями последующего периода и на распространение балтской гидронимии в Верхнем Поднепровье. Другие ученые говорят о славянском характере колочинских памятников. Третьи считают колочинскую культуру балтской, однако находившейся под сильным влиянием славян, что, конечно, не исключено.
Единство происхождения славянских народов не вызывает сомнения. Этой проблеме посвящено огромное количество работ (книг, статей, докладов). Вместе с тем все понимают, что данная проблема до конца не решена.
В прошлом господствовала концепция азиатского происхождения славян, связывавшая их со степными кочевниками — сарматами, гуннами и другими. Но затем появились книги чешского исследователя Павла Шафарика «Славянские древности» (1837) и «Славянское народописание» (1843). В них он опроверг эту теорию и доказывал, что славяне — потомки древних народов Европы. Несколько ранее языковеды создали сравнительную индоевропейскую грамматику и установили принадлежность всех славянских языков к индоевропейской семье.
Ранними письменными источниками по истории славян являются сообщения византийских авторов VI века. Готский историк (монах) Иордан в конце VI века писал о венедах, антах и склавинах. В «Начальном своде» (1093), вошедшем в «Повесть временных лет», приведены предания о том, что первоначально славяне жили на Дунае. Оттуда они расселились в другие регионы. Однако многие ученые-слависты высказывали сомнения в правильности «дунайской» (или балканской) прародины славян и предлагали искать ее севернее Карпат, в бассейне Вислы, и даже в Прибалтике.
Многое для решения проблемы происхождения славян сделал чешский ученый Любор Нидерле (1865–1944), создавший фундаментальный 4-томный труд «Славянские древности» (1902–1934).
По Нидерле, праиндоевропейский язык распался в начале 2-го тыс. до н. э. на отдельные языки. Длительное время существовал балто-славянский язык. В результате его членения в 1-м тыс. до н. э. образовался праславянский язык, с чего и начинается история славян. Нидерле осторожно говорит о территории славянского расселения в начале нашей эры. По его предположению она располагалась к северу и северо-востоку от Карпат, а на востоке достигала Днепра. Ученый не исключал, что западные пределы славянского ареала, возможно, доходили до Лабы (Эльбы).
Балты являлись северными соседями славян, они разграничивали славян и финнов. Под давлением роста населения и под натиском других народов славяне в V–VI веках начали распространяться на запад, юг и восток. Движение на запад было весьма ограниченно, ввиду сильного сопротивления германских племен.
Труды Нидерле долгое время оставались вершиной исследований по проблемам этногенеза и древней истории славян. Дополнить их попытался польский лингвист Тадеуш Лер-Сплавинский (1891–1965).
Он утверждал, что прародина славян находилась в бассейнах Вислы и Одры (Одера), доходя на юго-востоке до Среднего Днестра, захватывая Волынь и Подолию. В бассейнах Вислы и Одры образовалось праславянское «ядро».
Белорусский языковед В. В. Мартынов доказывал наличие славяно-германского лексического взаимодействия древнейшей поры. По его мнению, такое взаимодействие служит одним из важнейших доводов в пользу гипотезы о висло-одерской прародине славян, ибо оно предполагает в качестве необходимого условия длительную географическую смежность носителей контактирующих языков.
Российский археолог-славист В. В. Седов в русле висло-одерской теории подробно изложил свои взгляды на историю славян в период от 2-го тысячелетия до н. э. по середину 1-го тысячелетия н. э. По его мнению, в начале этого периода в Средней Европе существовала древнеевропейская общность: кельты, германцы, славяне и другие народы. Завершился период великим переселением народов. В течение этого времени культура славян развивалась во взаимодействии с кельтами, германцами, скифо-сарматами и другими древними этносами, испытывая влияние провинциально-римской цивилизации.
Польский археолог Казимир Годлевский категорически не согласен с «западной», или висло-одерской, концепцией прародины славян и выступает сторонником ее «восточного» варианта. При этом Голдовский считает наиболее важным не типологические сравнения археологических признаков культур, а уровень их социально-экономического развития.
Он обратил внимание на простоту инвентаря раннесредневековых культур славянского населения, их заметную примитивность, неразвитость социально-экономической структуры общества и сделал вывод, что славяне раннего средневековья не могут считаться наследниками провинциально-римских образований.
Славянские древности первой половины 1-го тысячелетия н. э. надо искать среди археологических культур, не затронутых римской цивилизацией — в лесной полосе Восточной Европы. По уровню своего общественно-экономического развития модель славянских культур раннего средневековья близка населению Верхнего Поднепровья, представленному поздними зарубинецкими древностями и киевской культурой.
Голдовский считает что в V веке, когда германцы (готы) ушли из причерноморских земель и Висло-Одерского междуречья, началась бурная миграция славян из Верхнего Поднепровья на опустевшие территории, а также в бассейн Дуная и на Балканский полуостров. Славяне, восприняв элементы местных культур, создали пражскую и Пеньковскую культуры.
Таким образом, сторонники западной концепции утверждают, что истоки славянской культуры нужно искать на территории Польши, между Одером и Вислой. Начало ее формирования приходится на первую половину 1-го тысячелетия до нашей эры.
Сторонники восточной концепции приводят данные, которые указывают на Восточную Европу, конкретно — на северную часть среднего Поднепровья (Киевщину), включая Полесье, и на юго-восточную часть Верхнего Поднепровья как на прародину славян. Процесс формирования славянства на этой территории происходил в первой половине 1-го тысячелетия нашей эры.
Нам представляется более вероятной восточная концепция.
Лука-Райковецкая — археологическая культура славянских племен, которые в VIII–X веках жили на территории Украины, Молдовы, южной Беларуси, в Болгарии и Румынии. Название культуры происходит от селища возле деревни Райки (урочище Лука) в Бердичевском районе Житомирской области Украины. Его исследовал в 1946–48 гг. украинский археолог В. К. Гончаров.
В Беларуси к этой культуре относятся городища и селища Хотомель и Струга (Столинский район), Городище (Пинский район), Дружба (Брестский район), курганный могильник с трупосожжением Радость (Каменецкий район) и другие памятники.
Люди данной культуры жили по берегам рек на открытых селищах и городищах. Умерших погребали по обряду трупосожжения в грунтовых и курганных могильниках. Важное место в материальной культуре занимают глиняные сосуды ручной лепки, украшенные круговым волнистым орнаментом. Горшки гончарного изготовления имеют волнистый и линейный орнамент. Наблюдается переход к изготовлению гончарной керамики. На некоторых лепных сосудах видны следы правки на гончарном круге. С X века гончарная керамика становится основной.
Именно керамика положена в основу хронологического деления культуры населения Полесья на два периода: V–VII века, с посудой типа прага-корчак, и VIII–X века с посудой типа луки-райковецкая. Вещевые археологические комплексы (изделия из металла, кости, камня, глины, дерева) позволяют проследить генетическую связь славянской пражской культуры с населением времен Киевской Руси.
Довольно полно исследованным памятником является Хотомель. Небольшое городище было надежно укреплено двумя валами и рвом. Культурный слой разделяется на два горизонта. В нижнем найдены только лепные сосуды пражско-корчакского типа: слабо профилированные горшки без орнамента и небольшие глиняные сковородки, типичные для утвари древних славян. Датирование нижнего напластования VII веком подтверждается находкой на материке, в небольшой яме, железного трехлопастного наконечника аварской стрелы.
В верхнем, более позднем горизонте городища Хотомель на участках, примыкающих к валу, найдены остатки наземных столбовых сооружений. Рядом с пражско-карчакской керамикой было много лепной славянской керамики VIII–IX веков и, в меньшем количестве, сосудов X века, изготовленных на гончарном круге.
Во втором периоде своего существования городище принадлежало более зажиточной части общины. Об этом говорят вещи военного быта — железные наконечники копий и стрел, пластинки от панцыря, бляшка от портупеи, удила. Такие предметы обычно входили в вооружение дружинников. Городище могло быть местом собраний старейшин и дружинников, то есть знати.
Простое население находилось рядом на неукрепленном довольно значительном поселении, где выявлены 16 полуземлянок, углубленных в грунт жилых построек. Каждая из них длиной от 3 до 6 метров. Пол был земляной. В одном углу жилища всегда находилась печь, поставленная на деревянном каркасе. Так выглядело типичное славянское жилище в лесостепной полосе.
При раскопках на поселении не найдено ни предметов вооружения, ни дорогих украшений. Обнаружены железные наральники от рала для обработки почвы, серпы, остроги для ловли рыбы, точильные камни, пряслица от веретен. Такие находки характерны для сельского поселения, жители которого занимались земледелием, скотоводством, рыболовством, прядением и ткачеством. Жители поселения пользовались лепными глиняными горшками на протяжении всего IX века. В начале или в середине X века появилась посуда, сделанная с помощью гончарного круга.
Таким образом, пражско-корчакская культура к началу VIII века эволюционировала в культуру типа луки-райковецкой.
Археологические памятники возле деревни Хотомель — свидетельство постепенного распада патриархально-родового строя. Городище родового коллектива славян превратилось в хорошо укрепленное поселение, где находились представители знати и дружинники. Рядом на поселении жили те, кто пахал, сеял и убирал зерно, выращивал животных. Исследовательница памятников типа Лука-Райковецкая на территории Беларуси археолог В. С. Вергей пишет:
«Значительные изменения происходят в социальном развитии славянского общества. Выделяются группы населения, которые занимают разное положение в общественной, экономической и политической жизни — свободные общинники, земледельцы, племенная верхушка, дружинники, ремесленники, купцы. Формируются сильные военно-политические группировки славянства, в своем историческом развитии общество приближается к образованию княжеств».
С IX века славяне становятся основным населением на территории Беларуси. В недатированной части «Начального свода» («Повесть временных лет») называются этнические группы восточных славян последней четверти I тысячелетия н. э. По отношению к ним в исторической и археологической литературе употребляются выражения «восточнославянские племена», «летописные племена», «племена Повести временных лет». Термин «племена» относительно восточных славян весьма условен.
В действительности это были примитивные народности, или «народцы», находившиеся на разных уровнях консолидации. В летописи названо около 15 таких группировок. Тогда в пределах современной Беларуси проживали дреговичи, радимичи, кривичи-полочане.
По мнению М. Ф. Пилипенко, эти группировки «представляли собой не племена, как в раннем железном веке, а сложившиеся протонародности («народны») и одновременно первоначальные государственные образования или протогосударства, что вызывает несомненный интерес. /Пилипенко, 1991, с. 44/.
По сообщению «Повести временных лет», дреговичи жили между Припятью и Западной Двиной. Границы их расселения позволили уточнить археологические данные, тщательно собранные и проанализированные профессором П. Ф. Лысенко в книге «Дреговичи» (1991).
Предшественниками летописных дреговичей на средней Припяти в VI–VІІІ веках являлись племена археологической пражской культуры, а в северной половине ареала дреговичей им предшествовали племена банцеровской культуры. Курганы дреговичей, возможно, конца IX и X века, с кремацией умерших и лепной керамикой известны на Днепре, Припяти, в верховьях Случи и Орессы, однако они немногочисленны.
На рубеже X–XI веков появляются первые дреговичские трупоположения. У дреговичей основным погребальным обрядом были погребения в основании кургана. Погребения в подкурганной яме применялись с середины XII века. Дреговичи имели и этноопределяющий признак — крупные металлические бусы, покрытые зернью.
Изучение деталей погребальной обрядности и вещевого инвентаря курганов XI–XIII веков выявило членение ареала дреговичей на две части. Курганы южной части, где славяне появились в V–VI веках, близки курганам волынян и древлян.
В северной части ареала дреговичей в инвентаре чаще встречаются предметы летто-литовских типов (змееголовые браслеты, спиральные перстни и т. д.). Мужчины, погребенные в курганных домовинах, обычно имеют неславянскую ориентировку.
Подобное членение ареала дреговичей прослеживается также по материалам антропологии, как утверждает В. В. Седов. Дифференциация земли дреговичей на две части подтверждает участие балтского населения в формировании дреговичей.
По мнению филолога Ф. Д. Климчука, у ранних дреговичей первоначально существовал какой-то архаический восточнославянский говор.
На территории формирования дреговичей известны города: в конце X века Туров, в XI веке Берестье (Брест). Пинск назван в летописи в связи с событиями 1097 года, но имел предшественника в 12 км от современного города, датируемого VIII–X веками (возле деревни Городище). В Бресте при раскопках на мысу в устье реки Мухавец на глубине 3–5 метров обнаружено много деревянных построек, возраст которых составляет около 700 лет. Сруб одного жилища сохранился до самой крыши. Раскопаны три улицы, узкие и кривые, как обычно в средневековом городе.
В зоне дреговичско-кривичского расселения находился древний Менск (Минск), упомянутый в «Начальном своде» впервые под 1067 годом, но имевший гораздо более старого предшественника на реке Менке в верховьях Птичи. Пограничье, контактность способствовали не только возникновению, но также возвышению городов в процессе их развития, что хорошо видно на примере Менска.
Это восточнославянская этническая общность, сформировавшаяся в междуречье Днепра и Десны по течению Сожа и его притокам. Согласно летописи, название происходит от имени легендарного вождя Радима, во главе с которым радимичи пришли из прапольских (ляшских) земель. В нынешней юго-восточной части Беларуси более половины основных радимичских земель.
Археолог В. В. Богомольников (1941–1992) произвел анализ материалов из радимичских курганов (918 погребальных комплексов).
Он разработал типологическую классификацию обряда, являющуюся хронологией древностей радимичей: стадия А — вторая половина X — начало XI века, стадия Б — большая часть XI века, стадия В — конец XI — первая треть XII века.
Радимичские курганы известны со второй половины X века, в первую очередь на юге своего будущего ареала. Курганные материалы подтверждают тот процесс ассимиляции радимичского субстратного балтского населения, о котором ранее писал В. В. Седов. Под влиянием балтского субстрата появился ряд новых элементов погребального обряда и инвентаря на территории радимичей.
Предшественниками радимичей в бассейне Сожа были племена колочинской культуры. Генетическая связь между культурами этих двух групп населения не прослеживается.
На юге-востоке Беларуси хорошо ощущается влияние славянской роменской культуры. Роменская культура существовала по левому берегу Днепра в VIII–X веках. Название дано по городу Ромны Сумской области Украины. Глиняная посуда имеет родственные черты с пражско-корчакской, однако значительно от нее отличается, особенно орнаментом по верхнему краю, который наносился веревочкой, намотанной на палочку. Такой орнамент обычен для более северных районов, поэтому некоторые исследователи полагают, что культура народов Севера повлияла на формирование роменской и боршевской культур. Установлено, что типы вещей с роменских городищ имеют прямое продолжение в древностях Киевской Руси.
В конце 1-го тысячелетия в землях радимичей возникли прагорода: Гомель, Чечерск, Кричев. Особенно примечателен Гомель (Гомий). На территории будущего Гомеля вначале находилось укрепленное поселение милоградской культуры. В VIII–X веках здесь был укрепленный поселок славян. В X–XI веках Гомий состоял из укрепленных детинца и окольного города общей площадью около 4 га. Исследователь города О. А. Макушников считает, что Гомий возник как племенной центр радимичей и со временем превратился в ремесленно-торговый центр Нижнего Посожья. В XII–XIII веках площадь Гомия составляла не менее 50 гектаров. Однако монголо-татары разгромили город и он надолго пришел в упадок, что установлено при археологических раскопках.
В науке давно обсуждается вопрос о ляшском происхождении радимичей. Уместно сказать, что В. Б. Перхавко исследовал западное славянское влияние на Беларусь раннего средневековья по вещественным источникам. Он пришел к выводу, что такое влияние осуществлялось на протяжении VIII–XIII веков в разных формах и охватывало прямо или косвенно практически всю территорию Беларуси. В VIII–X веках и даже в XI веке преобладали этнические контакты, не исключавшие переселение групп западных славян.
Но ареал радимичей не выделяется преобладающим присутствием западнославянских элементов по сравнению с другими областями Беларуси. Он даже уступает в данном отношении западным районам междуречья Днепра и Немана, бассейна Западного Буга и Понеманья, лежащего на пограничье с Польским государством и ятвягами. Именно сюда, наряду с дреговичами с востока и волынянами с юга устремились с запада мазовшане, считает археолог Я. Г. Зверуго.
Кривичи занимали значительное пространство Восточной Европы. Большое объединение племен находилось в верховьях Днепра, Западной Двины, Волги и на южном берегу Чудского озера.
По разному объясняют историки название «кривичи»: от имени старейшины рода Крив (Криво) или, что более вероятно, от названия верховного жреца Криве-Кривайте (судья-судей). Есть еще мнение, что этноним «кривичи» понимается как «кровнородственные», близкие по происхождению. В современном латышском языке слово «кривичи» (или «криеви») обозначает восточных славян.
Исследователи различают три ветви кривичского союза «племен» — кривичей полоцких, смоленских и псковских. Соответственно, у кривичей было три племенных центра — Полоцк, Смоленск, Псков (возможно, еще и Изборск). Быть может, летописец совершил ошибку, назвав полочан отдельной группировкой, такой же, как дреговичи или радимичи, но ошибка эта незначительна, если под ними разуметь западную ветвь кривичей.
Полоцкие кривичи — федерация племен, выделившаяся из кривичской со своим центром Полоцком, по которому в летописи они названы «полочанами», притом «славянами». В Полоцке было свое княжение, как это следует из «Повести временных лет».
Археологи изучали на территории расселения кривичей-полочан городища и селища в Полоцке, Витебске, Лукомле. Однако наиболее важный материал по этнической истории местного населения обнаружен в курганных могильниках Витебской области. Установлено, что для полоцких кривичей характерна археологическая культура длинных курганов, в которой присутствуют элементы материальной культуры балтов, а в самых ранних курганах — финно-угров. Формирование кривичей — результат ассимиляции пришлыми славянами местных балтских и западнофинских (на территории Псковщины) племен.
Могильники кривичей второй половины 1-го тысячелетия состоят из длинных (валообразных), удлиненных и круглых в плане насыпей высотой 1–1,5 м, где помещены остатки кремации умерших. В Витебской области изучены курганы V–VII веков атокинского варианта банцеровской культуры. На берегу озера Сенница в Городокском районе возле деревни Дорохи обнаружены 11 курганных могильников трех периодов: третьей четверти 1-го тысячелетия н. э. банцеровской культуры, IX века с кремацией умерших и конца X — начала XI века с трупоположением.
Курганные могильники полоцких кривичей VIII–X веков исследовались на Витебщине возле деревень Борки, Глинище и Рудня (Полоцкий район), Бескатово, Вышадки и Смольки (Городокский район).
Трупосожжения здесь почти всегда помещены под насыпью, на горизонте. Часто пережженные кости собраны в неглубокой яме, сверху которой поставлен перевернутый вверх дном обыкновенный лепной горшок. Большинство курганов бедны инвентарем. Изредка встречаются курганы со значительным количеством поврежденных огнем украшений, распространенных у балтов и характерных также для смоленских длинных курганов: бронзовые трапециевидные подвески, браслеты, шейные гривны, стеклянные синие бусы, костяные птички (утки) и др. Славянской чертой курганов IX–X веков является наличие лепных горшков с округлым плечом в верхней части тулова, которое сохранилось и в керамике, сделанной позже на гончарном круге.
Курганные могильники VIII–IX веков отражают явления второй волны славянской колонизации в беларуском Подвинье. Однако и она не привела к окончательной славянизации населения. Летто-литовские элементы в культуре длинных курганов северной Беларуси, как и на Смоленщине, все еще занимают значительное место.
Колонизируя лесную зону, вступая в тесную связь с аборигенами, славяне переняли в большей или меньшей степени культурно-этнографические особенности балтов, наследовали элементы их материальной культуры. Новая этническая общность, формировавшаяся в процессе смешивания с местными балтами, была, вероятно, славяноязычной, поскольку инициатива здесь принадлежала славянам.
В конце X века появляются круглые курганы с погребальным обрядом трупоположения, который вытеснил кремацию. Такие памятники обычно в Витебской области. Для полоцких и смоленских кривичей XI–XII веков характерен определенный тип украшений — браслетоподобные проволочные кольца с завязанными концами диаметром 5–11 см, которые женщины носили возле висков на повязке.
В летописи кривичи впервые упомянуты под 859 годом. Согласно летописному известию, они платили дань варягам, но затем вместе с другими племенами изгнали варягов за море, откуда те пришли. Между племенами происходили усобицы. Под 862 годом летописец сообщает, что чудь, словене, весь и кривичи призвали к себе варяжских князей. Сказано также, что Полоцк основали кривичи, а варяги (норманны) в нем пришлые.
Кривичи принимали участие в походах князя Олега (907) и Игоря (944) против греков.
На основе племенного княжения кривичей-полочан сложилось крупное Полоцкое княжество — самостоятельное средневековое государственное образование на территории Беларуси. Население Полоцкой земли (княжества) и представители местной династии князей названы «кривичами» в летописях под 1127, 1129, 1140, 1162 гг.
Полоцк был главным («старшим») городом своей области. В IX–XII веках названием Полоцк часто заменяли словом «земля» (княжество). Вместо «Полоцкая земля» говорили просто Полоцк.
Когда речь шла о главном городе, подразумевалась его земля, а земля не мыслилась без своего старшего города. На население всей этой земли переносилось имя города и оно называлось «полочане».
Старшие города с сетью младших городов (пригородов) охватывали и охраняли большую область вокруг себя. Захват главного города означал завоевание и подчинение всей земли-княжества. По летописным данным, пригород определяют как подчиненный город, принадлежащий к области старшего города. Таких «пригородов» у Полоцка было 11. Среди них рано выделяют Менск и Друцк, несколько позже — Витебск, Логойск, Заславль. В XII веке они становятся центрами удельных княжеств.
В V–VIII веках на левобережье Верхнего Немана жили племена банцеровской культуры. К погребальным памятникам культуры длинных курганов северной Беларуси относится курганный могильник возле деревни Сосенка в Вилейском районе Минской области. По форме и пропорциям глиняные урны почти идентичны керамике культуры длинных курганов Полотчины и Смоленщины. Подобные курганы были выявлены возле деревни Занарочь Мядельского района (раскопки Я. Г. Зверуго). Курганы принадлежали кривичам. Обращает на себя внимание то, что основной ареал культуры длинных курганов, которые связываются с кривичами, не заходит далее верхнего течения Немана.
Известные лингвисты В. Н. Топоров и О. Н. Трубачев на основе данных гидронимики пришли к выводу, что восточные славяне, которые осваивали территорию на север от Припяти до верховьев Немана, пришли сюда с днепровского левобережья и только позже стали распространяться на север, вытесняя или ассимилируя аборигенов. Мысль о проникновении сюда славянской колонизации с юга подтверждает также присутствие в бассейне верхнего течения Немана реки Рось, которая повторяет название «Росси днепровской».
В бассейне Верхнего Немана повсеместно встречаются славянские курганные могильники XI–XII веков. В окрестностях Новогрудка в радиусе до 8–10 км от города имелось более 10 курганных могильников. Наиболее крупный могильник находился возле хутора Марули, в конце XIX века в нем насчитывалось до 500 курганов.
Во второй половине XX века археологи исследовали курганные могильники возле деревень Бретянка, Сулятичи, Городиловка, Мольничи. Было раскопано около 90 курганов.
Согласно типу погребения, курганы разделяются на три группы:
1) с погребениями по обряду трупосожжения;
2) по обряду трупоположения на уровне поверхности земли (на горизонте);
3) по обряду трупоположения в могильные ямы.
Анализ погребений и могильного инвентаря позволяет курганы окрестностей Новогрудка с трупоположением на горизонте датировать XI–XII веками, а с трупоположением в могильных ямах — XII–XIII веками.
Исследователи пришли к выводу, что этнический состав населения, оставившего эти памятники, был сложным. На первых порах (X–XI вв.) основную массу жителей составляли дреговичи, древляне и волыняне, переселившиеся сюда, возможно, во второй половине X века. Позже, в XII–XIII веках, преобладали волыняне.
В Понеманье встречаются так называемые каменные курганы, обычай сооружения которых мог быть принесен с севера, из коренных ятвяжских земель. В. В. Седов считает, что каменные жальничные могилы появились в северо-западном регионе в результате миграции населения из Мазовии и Подляшья. По пути миграции часть переселенцев оседала в верхнем течении Вилии и в бассейне Западной Двины, где ныне фиксируются десятки курганно-жальничных могильников XII–XIV веков.
Для решения вопросов истоков славянской колонизации понеманского края важное значение имеют данные раскопок городов. В XI веке на основе поселений, возникших при освоении славянами Верхнего Понеманья, начали формироваться раннегородские центры в Гродно, Новогрудке, Волковыске, Слониме, немного позже в Турове. Материалы, полученные при археологических раскопках, подтверждают, что они возведены восточными славянами.
Славянская колонизация сопровождалась основанием городов. Они служили опорными пунктами, местами сбора дани, размещения дружинников. Здесь развивалось ремесленное производство и торговля, что способствовало экономическому и культурному сближению славянского и балтского (летто-литовцы, пруссы, ятвяги) — населения.
Современная наука, особенно этническая антропология, владеет методами определения степени родственности древних и современных народов. Например, если приток иноэтнического населения был невелик, то его культура, как и расовый тип, могла постепенно полностью раствориться в автохтонном населении. В каждом последующем поколении черты коренного населения все более доминировали. По этой причине распространение на большой территории определенного комплекса расовых признаков является подтверждением древности его формирования. Однако бывает и так, что более высокий уровень комплекса материальной и духовной культуры пришельцев, даже при количественном превосходстве коренного населения, постепенно целиком осваивается автохтонами.
Антропологические черты древних аборигенов в ряде поколений сохраняются и даже могут преобладать, но этноопределяющие черты пришельцев все более доминируют. Происходит смена этнической принадлежности потомков, формируется новая этническая общность. Именно такой процесс происходил на территории Беларуси при расселении славян, которые ассимилировали предшествующее балтское население.
Ученые разработали специальные математические методы, которые позволяют отличать генетические противоположности между сравниваемыми группами.
Таким образом можно определить степень их биологической родственности, реконструировать родословие того или иного народа (или популяции) как элементарной единицы эволюционного процесса, способной долго существовать во времени и пространстве, самовозобновляться и трансформироваться среди других групп, различающихся в генетическом отношении.
Беларуский ученый А. И. Микулич совершил прорыв в антропологической науке. Он выявил в следах генетической памяти наиболее древний антропологический пласт популяционных качеств на территории Беларуси и в соседних регионах. Прослежены плавные переходы между популяциями в направлении с юго-запада на северо-восток. Общеевропейская тенденция изменчивости антропогенетической структуры с юго-запада на северо-восток устойчиво сохранялась. Микулич доказал, что Беларусь, Восточная Летува и Латвия, частично и Северо-Западная Украина находились в общем антропологическом пространстве.
В своей книге «Беларусы ў генетычнай прасторы: Антрапалогія этнасу» (2005 г.) он пишет:
«Анализ антропогенетического и генодемографического материала приводит нас к выводу о глубокой древности беларуского этноса. Современная картина беларуского генофонда сформировалась как путем долговременного приспособления в результате естественного отбора, так и в процессе этнической консолидации. Пользуясь «генетическими часами», мы определяем, что популяции коренных жителей Беларуси ведут свое родословие на протяжении не менее чем 130–140 поколений, это значит, начиная как минимум с середины 2-го тысячелетия до Рождества Христова».
Итак, во второй половине 1-го тысячелетия н. э. на территории Беларуси среди балтского населения расселялись славяне. Происходили процессы, вследствие которых возникали новые этнические общности. Первоначально балты и славяне жили рядом, но потом постепенно начали смешиваться между собой, происходила славянизация балтоязычного населения. Влияние балтов прослеживается на внешнем виде групп кривичей-полочан, дреговичей, радимичей. Есть данные, что антропологический тип сформировался в результате своеобразного симбиоза славян с балтами.
Этногенетический процесс раннего средневековья на территории Беларуси имел три стадии. К первой относятся археологические памятники банцеровской культуры и культуры ранних длинных курганов V–VII веков. В хорошо укрепленных городищах пряталось население во время военной опасности и здесь была организована его коллективная оборона. Городища-убежища являлись также религиозными центрами. Распространены были неукрепленные поселения, которые можно рассматривать как переходную форму от родовой общины к соседской.
Вторая стадия датируется VIII–IX веками и характеризуется более интенсивным проникновением славян в среду местных племен. Отношения между славянами и балтами не были однозначными. Имели место военные столкновения, вытеснение одного этноса другим. Контакты славянской, балтской и соседней финно-угорской культуры долго осуществлялись в границах очень широкой полосы и продолжительность их была велика. Ассимилировали не только славяне балтов, но и в ряде случаев славяне были ассимилированы балтами.
В разных местах этой территории славянские древности ранее X века трудно отличить от славяно-балтских. С возникновением постоянных укрепленных пунктов, непосредственных предшественников средневековых городов, славянизация населения на значительной части территории Беларуси постепенно приближалась к завершению.
Третья стадия относится к Х — XI векам, когда значительно увеличивается количество восточнославянского (кривичско-дреговичского) населения, славяне становятся основным населением края. Расселение славян имело большое значение для исторической судьбы Беларуси. Оно содействовало исчезновению существовавших прежде институтов родоплеменного строя, ускоряло развитие многоукладного общества, в котором появились элементы феодальных отношений.
В результате славяно-балтского синтеза в Верхнем Подвинье и Поднепровье сформировались новые восточнославянские этнические общности (пранародности), упомянутые в письменных источниках. В культуре и языке кривичей-полочан, дреговичей, радимичей переплелись славянские и балтские элементы. Это были качественно новые прабеларусские образования, где преобладали славянские черты и которые занимали своеобразное место среди других восточнославянских этносов.
Материальная культура восточнославянского населения X–XII веков Верхнего Понепровья, Подвинья, Понеманья представляет собой синтез различных по происхождению этнических компонентов. Три пранародности — кривичи-полочане, дреговичи и радимичи — постепенно втягивались в процесс формирования беларуского народа.
Существует ряд концепций этногенеза беларусов — великорусская, польская, кривичская, балтская. Свои особенности имеют взгляды Ефима Карского, Михаила Довнара-Запольского, Моисея Гринблата, Валентина Седова, Михаила Пилипенко, Виктора Титова и других исследователей.
Обобщение большого материала археологических раскопок, данных гидронимики, антропологической, этнологической и других наук привело к образованию популярной теории субстратного происхождения беларусов. Суть этой теории состоит в том, что в беларуском ареале славяне постепенно ассимилировали балтов, но в то же время сами испытали сильное воздействие летто-литовского этнического субстрата. Как доказывал в 1970-е годы В. Седов, происходило это на протяжении длительного времени: от рубежа VII–VIII веков до конца XIII века.
В советской историографии 50-х годов XX века сложилось стереотипное представление о «древнерусской народности». Согласно ему, в раннефеодальный период восточные славяне образовали единую этническую общность. Основными признаками древнерусской народности обычно указывали общность территории, хозяйственной жизни, языка, материальной и духовной культуры. Некоторые авторы до сих пор пишут о древнерусской народности как об «этнической общности нового типа».
Однако намного раньше российский историк В. О. Ключевский утверждал:
«Везде Русская земля, и нигде, ни в одном памятнике не встретишь названия русский народ… Русское государство в IX–XI вв. не могло быть государством русского народа, потому что еще не существовало этого народа».
Известно, что полянское княжение в среднем течении Днепра стало ядром государства Киевской Руси. В последний раз название «поляне» встречается в «Начальном своде» под 944 годом. Потом его сменило название «Русь». Оно постепенно закрепилось за той частью восточных славян, которые жили вокруг Киева, Переяславля и Чернигова. Первоначально только эта территория называлась «Русской землей», именно она вошла в состав Киевского государства в качестве территориального и политически господствующего ядра. Об этом писал видный советский историк А. Н. Насонов (1898–1965).
Исследователь истории восточных славян П. Н. Третьяков утверждает, что термин «древнерусская народность» является «книжным», который предложили советские историки. Он считает, что эта народность была общностью весьма относительной: еще долгое время сохраняли свои особенности ее компоненты (кроме славянского — летто-литовский и финно-угорский). Не только в IX–X веках, но и в XI–XII вв. Русью, Русской землей называлась небольшая область в границах Среднего Поднепровья. Третьяков утверждает, что термин «древнерусская народность» дает лишь возможность не смешивать этническое объединение славян времен Киевской Руси с русской народностью XIV–XVI веков.
В 1999 году вышла в свет книга академика В. В. Седова «Древнерусская народность: Историко-археологическое исследование». В ней он утверждает, что в X–XIII веках славянское население Восточной Европы составляло единую этноязыковую общность — древнерусскую народность (с. 20). Но как в таком случае быть с его прежними выводами, что в беларуском ареале ассимиляция балтов славянами длилась свыше 600 лет: от рубежа VII–VIII веков до конца XIII века? (с. 272, 282).
Обращает на себя внимание и другой акцент в книге Седова. Среди памятников третьей четверти 1-го тысячелетия он даже не упомянул банцеровскую культуру, заменив ее тушемлинской культурой, известной по древностям Смоленщины (с. 128). С новой расстановкой акцентов в книге Седова согласиться невозможно.
Территория Беларуси находилась вне границ Руси в «узком значении». В первую очередь это относится к Полоцкой земле. В Ипатьевском списке под 1140 годом летописец объясняет, почему великий князь киевский Мстислав захватил в 1129 году пятерых полоцких князей и выслал в Византию: полоцкие князья «не слушахуть его /Мстислава/ коли е завяшет в Русскую землю на помощь» /от половцев/. Видимо, у полочан хватало своих забот.
В недавнем прошлом в советской историографии настойчиво внедрялось понимание «Русской земли» в широком смысле — как территории всех восточных славян. Однако летописцы называют на территории Восточной Европы разные этнические группировки, существовавшие длительное время. Так, древляне фигурируют до 1136 года, дреговичи — до 1149, кривичи — до 1162, радимичи — до 1169 года. С этими сведениями хорошо согласуются данные археологических исследований.
По материалам раскопок курганов прослеживаются этнографические различия между группировками восточных славян. Так, археолог Л. В. Дучиц выделяет три комплекса костюма кривичанок. Сравнительное изучение археологических и этнографических материалов, особенно латгало-беларуского пограничья, позволило исследовательнице сделать вывод о том, что в этнографическом костюме Витебщины даже в XIX веке прослеживались латгальские реликты. Кривичей труднее, чем какое-либо другое племенное объединение «вписать» в единую древнерусскую народность. Многие исследователи считают их скорее балтами, чем славянами. «Это были балтские племена, оставившие культуру длинных курганов» — пишет профессор Э. М. Загорульский.
Экономические связи между землями древнерусского государства (Киевской Руси) были слабыми. Языковые, культурные и другие этнические особенности восточнославянских группировок не успели стереться. В одежде, украшениях, быте, языке, верованиях их представителей сохранялось много отличий, которые шли от племенных особенностей.
Поэтому нет смысла ставить на одну доску тезис о единой древнерусской народности с тезисом о политической общности в границах государства, существовавшего до начала 30-х годов XII века, а затем распавшегося на самостоятельные княжества.
В 1996 году на VI Международном конгрессе славянской археологии в Великом Новгороде состоялось заседание, посвященное вопросам древнерусской народности. В одном из докладов был сделан вывод:
«Версия о том, что древнерусская народность не сформировалась окончательно и распалась в связи с распадом древнерусского государства, имеет больше реалий и правдоподобия, чем альтернатива, основанная на мифическом представлении существования единой народности, поскольку условий для этого явно не хватало. Процесс возникновения родственных восточнославянских народов — белорусского, украинского и русского (великорусского) — можно рассматривать без использования этого спорного понятия».
Одновременно был сделан вывод о терминах «Русь» и «Русская земля»:
«Название «Русь» первоначально означало ядро Киевского государства. В XII веке Русская земля — это название четко не обозначенной территории Среднего Поднепровья. В XIII–XIV веках термин «Русь» использовался уже как собирательное название земель восточных славян, население которых признавало православную веру безотносительно их расположения. В тот период происходило формирование трех восточнославянских народностей».
Отдельные княжества бывшей Киевской Руси постепенно объединялись в группы, ставшие предшественниками будущих восточнославянских народов. Во второй половине XII — начале XIII века внутри некоторых групп земель зарождались экономические и культурные взаимосвязи. Такие группы образовали:
1) Новгородская и Псковская земли;
2) Владимиро-Суздальская, Рязанская, Устюжская, Муромская земли;
3) Киевская, Черниговская, Северная земли;
4) Галицкая и Волынская земли;
5) Полоцкая, Минская, Смоленская, Туровская, Гродненская, Новогрудская земли.
В образовании этих групп уже просматривается выделение великорусской, украинской и беларуской народностей.
Не случайно в начале XIII века в Полоцке, Витебске и Смоленске начали складываться устойчивые взаимные торговые связи. Сближение их торговых интересов отразилось в заключении договора с Ригой. В «Хронике Ливонии» сообщается о заключении договора Полоцка с немцами в 1210 году при участии Смоленска. Впервые Западная Двина была объявлена свободной для плавания купцов в договоре 1212 года Полоцка с Ригой.
Важным источником является договор (Смоленская торговая правда) Смоленска с Ригой и Готским берегом 1229 года, который распространялся также на Полоцк и Витебск. Он стал основой для организации торговли по Западной Двине на протяжении длительного времени. Совместные условия торговли с немецкими городами вырабатывались на съездах («снемах») представителей Смоленска, Полоцка и Витебска. Этот факт доказывает, что имели место тенденции консолидации между Полоцкой и Смоленской землями.
В памятниках письменности, связанных с Полоцком, наряду с общими восточнославянскими языковыми особенностями постепенно проступают явления, которые свидетельствуют о начале формирования беларуского языка.
Участие потомков полоцких и смоленских кривичей в формировании беларуской народности в качестве одного из компонентов подтверждают, кроме археологии, данные языка, генетически связанные с кривичскими племенными диалектами.
Существование Полоцкой земли во главе с Полоцком содействовало зарождению хозяйственной и культурной общности этих земель и возникновению условий для формирования беларуской народности. Вокруг Полоцка и Смоленска возник крупный местный смоленско-полоцкий диалект, имевший существенное значение в этом процессе.
Языковеды уточнили историческую классификацию смоленского, полоцкого, древнего новгородского и псковского диалектов и заключили, что их отличительные черты сформировались еще до переселения носителей этих диалектов на новые территории.
В недавнем прошлом диалектная карта Беларуси состояла из двух массивов: северо-восточного и юго-западного, граница между которыми пересекала территорию республики с северо-запада на юго-восток. Они также занимали часть соседних территорий России и Украины. В исторических отношениях эти два диалекта в общих чертах соответствовали средневековым общностям: полоцким и смоленским кривичам, а также радимичам на севере и северо-востоке, дреговичам и населению беларуского Понеманья на юге и юго-западе Беларуси.
В определенную эпоху северная часть территории юго-западного диалекта беларуского языка в политическом и экономическом отношениях оказалась более тесно связанной с Полоцком, Витебском и Смоленском, чем с Туровом и Пинском. Это обстоятельство содействовало образованию среднебеларуского говора, который появился в результате взаимодействия двух основных диалектов. Языковед А. А. Кривицкий называет их «гаворкамі асноўнага беларускага віду» (Крывіцкі, 2003, с. 200). Отмеченные процессы имели существенное значение для этнической консолидации беларусов.
При этом надо учитывать, что балтский субстрат сыграл определенную роль в формировании этнической специфики западных групп восточнославянского населения (кривичей-полочан, дреговичей, радимичей) IX–XIII веков, на основе которых, по нашему убеждению, складывалась беларуская народность.
Во второй половине 1-го тысячелетия и в начале 2-го тысячелетия н. э. славяне, которые двигались с юга на север по Днепру (носители пражской, луки-райковецкой и роменской культур) разрезали ареал летто-литовских племен надвое и почти полностью ассимилировали их на территории Беларуси и Смоленщины.
Славянизированные потомки балтов испытывали влияние новых волн славянской колонизации, что содействовало формированию этнической специфики западных групп восточно-славянского населения ІX–XII веков на территории Беларуси (кривичей-полочан, кривичей-радимичей), из которых складывалась беларуская народность.
В Беларуси ассимиляция балтов продолжалась до XII–XIII веков и позже. Часть их была уничтожена, часть вытеснена на северо-запад (на территорию современной Летувы), однако значительная часть осталась на своих землях — как островки среди славянского окружения.
Беларуский исследователь Ф. Климчук и украинский А. Ильин в ходе дискуссии на страницах журнала «Гістарычная брама» (2002 г.) обменялись мнениями по некоторым вопросам этногенеза беларусов. Оба исследователя сошлись во мнении:
«Самое главное в решении проблемы этногенеза: какова причина того, что на территории с разным этническим составом населения сложился беларуский язык».
Алексеев Л. В. Полоцкая земля (Очерки истории Северной Белоруссии) в IV-XIII вв. М., 1966.
Археалогія Беларусі ў 4-х тамах. Том 2,1999; Том 3, 2000.
Беларуская мова: Энцыклапедыя. Мн., 1994.
Богомольников В. В. Радимичи (по материалам курганов Х-ХІІ вв.). Гомель, 2004.
Бэднарчук Л. Аб этнагенезе беларусаў // Наша слова, 5 снеж., 12 снеж., 19 снеж. 2001.
Віцязь С. Поліэтнічная (індаеўрапейская) канцэпцыя этнагенезу беларусаў i яго перыядызацыя. // Гісторыя, культуралёгія, мастацтвазнаўства. Мн., 2001.
Вяргей В. Археалогія аб пачатках славянскай культуры // Наша слова, 16 ліп. 2003.
Гісторыя Беларусі ў 6-ці тамах. Том 1. Мн., 2001.
Гринблат М. Я. Беларусы. Очерки происхождения и этнической истории. Мн., 1968.
Гуревич Ф. Д. Древности Белорусского Понеманья. М.-Л., 1962.
Дучыц Л. Браслаўскае Паазер’е ў IX-XIV cтcт. (Гісторыка-археалагічны нарыс). Мн., 1991.
Егорейченко А. А. Культуры штрихованной керамики. Мн., 2006.
Загарульскі Э. Заходняя Русь IX—XIII стст. Мн., 1998.
Загорульский Э. М. Древняя история Белоруссии: Очерки этнической истории и материальной культуры (до IX в). Мн., 1977.
Зайкоўскі Э. Балты Цэнтральнай і Ўсходняй Беларусі // Гісторыя, культуралёгія, мастацтвазнаўства. Мн., 2001.
Зверуго Я. Г. Верхнее Понеманье в IX—XIII вв. Мн., 1989.
Из древнейшей истории балтских народов. Рига, 1980.
Клімчук Ф. Беларусы — нашчадкі банцэраўцаў? // Спадчына, 1996, № 1, с. 162-180.
Клімчук Ф. Некаторыя аспекты этнагенезу // Гістарычная брама.
Гісторыка-краязнаўчы часопіс. 2002, № 1-2.
Ключевский В. О. Сочинения. Том 1. М., 1956.
Лысенко П. Ф. Города Туровской земли. Мн., 1974.
Лысенко П. Ф. Дреговичи. Мн., 1991.
Макушников О. А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII века. Гомель, 2002.
Мікуліч А. Беларусы ў генетычнай прасторы: Антрапалогія этнасу. Мн., 2005.
Митрофанов А. Г. Железный век средней Белоруссии (VII-VI вв. до н. э. — VIII в. н. э.). Мн., 1978.
Нарысы па беларускай дыялекталогіі. Мн., 1964.
Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Историко-географическое исследование. М., 1951.
Нидерле Л. Славянские древности. М., 1956.
Николаев С. Л. Следы особенностей восточнославянских племенных диалектов: Кривичи // Балто-славянские исследования 1987. М., 1989.
Очерки по археологии Белоруссии. Часть 2. Мн., 1972.
Павленко Н. И., Кобрин В. Б., Федоров В. А. История СССР с древнейших времен до 1861 года. М., 1989.
Перхавко В. Б. Западнославянское влияние на раннесредневековую культуру Белоруссии //Древнерусское государство и славяне. Мн., 1983.
Пилипенко М. Ф. Возникновение Белоруссии: Новая концепция. Мн., 1991.
Поболь Л. Д. Археологические памятники Белоруссии. Железный век. Мн., 1983.
Повесть временных лет. Часть 1. М.-Л., 1950.
Проблемы этногенеза и этнической истории балтов. Вильнюс, 1985.
Седин А. А. Клад из городища Никодимово // Могилевщина, вып. V. Могилев, 1994.
Седов В.В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970.
Седов В. В. Славяне в древности. М., 1994.
Седов В. В. Древнерусская народность: Историко-археологическое исследование. М., 1999.
Седов В. В. Жальники // Российская археология. 2000, № 1.
Седов В. В. Этногенез и становление белорусов // Этнография славянских народов. Минск — Смоленск — Москва, 2000.
Супрун А. Е. Введение в славянскую филологию. Мн., 1989.
Топоров В. Н., Трубачев О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962.
Шадыра В. Беларускае Падзвінне (1-е тысячагоддзе н. э.) Мн., 2006.
Шадыро В. И., Овчинникова Р. Н. О финно-угорском субстрате на севере Белоруссии // Археология и история Пскова и Псковской земли. Псков, 1992.
Шмидт Е. А. Племена верховьев Днепра до образования Древнерусского государства: днепро-двинские племена (VIII в. до н. э. — III в. н. э.). М., 1992.
Шмидт Е. А. Особенности этнокультурного развития племен Смоленского Поднепровья и смежных территорий в VIII-X веках н. э. // Гістарычна-археалагічны зборнік. 2006. Вып. 22.
Штыхов Г. В. Города Полоцкой земли (IX-XIII вв). Мн., 1978.
Штыхаў Г. Крывічы па матэрыялах раскопак курганоў у паўночнай Беларусі. Мн., 1992.
Штыхаў Г. Археолагі дапаўняюць летпісцаў. Мн., 2009.
Musianowicz К. Drohiczyn od VI do XIII wieku. Białystok, 1982.
Parczewski M. U zrodel Słowiańszczyzny// Słowianie w Europie wszesniej szego średniowiecza. Warszawa, 1998.
Spor o słowian. Warszawa, 1986.
ВИКТОР ТИТОВ,
Изучение настоящей темы затрагивает широкий круг вопросов, связанных с предысторией, происхождением и условиями формирования народа, его образа жизни, языка и культуры. Рассматривая проблему этногенеза, целесообразно предварительно обратить внимание на неоднозначную интерпретацию самого понятия, которое можно трактовать в широком и узком значении этого слова.
Некоторые исследователи под этногенезом подразумевают непрерывный (перманентный) процесс, который длится с глубокой древности до настоящего времени и охватывает, таким образом, разные стадии развития этноса —
Адепты имперской идеи всегда стремились к «стиранию национальных граней», форсированию процесса созидания «единого народа» в рамках многонационального государства, часто принимая желаемое за действительное. Ярким примером тому может служить «новая историческая общность — единый советский народ», — идеологема того же порядка, что и «единая Русь», где беларусы (литвины) рассматривались как «западноруссы», этнографическая группа единого русского народа.
Вместе с тем существует более узкое, традиционное понятие этногенеза — как процесса становления народностей, формирования основных этнолингвистических черт. При этом последующее развитие народа определяется как его этническая история. В качестве комплекса основополагающих признаков выступают традиционно-бьгговая культура, язык, народное самосознание, ментальность, духовно-религиозные представления, образ жизни. Для этногенеза характерны объединительные тенденции — консолидация близких по происхождению этнографических групп (племен) и интеграция (или ассимиляция) соседних народов, что составляет этногенетическую (и антропологическую) основу народности.
Именно такое понятие этногенеза широко фигурирует в исследованиях истории народов Европы, абсолютное большинство которых являются «старыми этносами». Как антропологические и этнолингвистические единицы (по определению Ю. В. Бромлея — «этносоциальные организмы») почти все европейские народы сформировались в конце 1-го — начале 2-го тысячелетия нашей эры, в том числе и современные славянские народы.
Формированию современных народов предшествовал длительный период славянской истории, который недостаточно изучен из-за ограниченности базы доступных источников, особенно письменных.
Первые сообщения о племенных союзах
В I–VI вв. племена
Исторические связи кельтов и славян мало изучены наукой. Однако есть основания предполагать, что устойчивые контакты и этнокультурные связи между кельтами и славянским населением в конечном итоге приводили к образованию смешанных этнических групп венетов и их последующей славянизации. Во второй половине 1-го тысячелетия отдельные анклавы венетов (или венедов) размещались на территории северной Италии и в Словении. До настоящего времени
В V–VII веках славяне занимали большую территорию от Эльбы (Лабы) и Дуная до среднего Днепра, что подтверждают не только письменные источники, но и археологические материалы — распространение в этом ареале памятников пражской культуры, славянский характер которой не подвергается сомнению. После распада гуннской державы славяне распространили сферу своего присутствия на Балканы и Адриатическое побережье, а на северо-востоке — на верхнее течение Днепра и Западной Двины.
Соседями славян на западе были германцы и кельты, на северо-востоке — балтские и финно-угорские племена, на юго-востоке — скифы и сарматы, на юге — фракийцы и иллирийцы.
Постоянные контакты с соседними народами влияли на процессы этногенеза и динамику культуры славянских народов. Славяне ассимилировали местные группы балтов, финно-угров, западноиранских и тюркских племен (скифов, сарматов, торков, половцев и др.). Однако отдельные группы славян в процессе межэтнического взаимодействия в зонах контактов сами были ассимилированы соседями (германцами, венграми, тюрками) или же в результате межэтнической миксации и интеграции формировались новые этнические группы и целые народы (как, например, болгары).
К сожалению, мы не имеем точного представления о древней прародине славян, о том, когда и при каких обстоятельствах славяне выделились из общей семьи индоевропейских народов, когда и откуда пришли на территорию Восточной и Средней Европы.
Днепровско-карпатская или висло-одерская теории (гипотезы) славянской прародины берут за основу этнолингвистические данные о славянском расселении, уходящие в прошлое примерно на два тысячелетия.
На более древнем этнолингвистическом материале базируется азиатско-днепровская теория, которая ищет древнюю славянскую прародину в Азии, в зоне лесостепи, приблизительно на севере современного Казахстана и юге соседней Сибири. По этой гипотезе, оттуда славяне за несколько веков до н. э. двинулись на запад (следом за сарматами) и расселились первоначально на пространстве между Днепром и Бугом.
Есть основания предполагать, что славяне не остались в стороне от Великого переселения народов, в котором участвовали германские, сарматские и другие племена, что в конечном итоге привело к крушению Римской империи.
Однако нужно иметь в виду неопределенность и самого понятия «прародина», и степень достоверности того исторического периода, к которому оно относится. Проникновение славянских племен в зону более раннего обитания балтских и финно-угорских племен происходило в несколько этапов и, очевидно, из нескольких исходных очагов. При этом миграционные потоки на отдельных этапах под влиянием разнообразных факторов (природно-географических, направления речных путей, отношений с местным населением и др.) «плавно» меняли направление, схематично напоминая движение воздушных масс в зоне циклона.
Важным фактором этногенеза является становление социально-правовых институтов и государств, первоначально — в форме земель-княжеств. При этом на единой этнической территории обычно выделяются несколько государственнообразующих (княжеских) центров, претендующих на объединение вокруг себя соседних земель, а при удачном стечении обстоятельств — и более отдаленных территорий, населенных совсем не «братскими» народами.
Иллюстрацией может служить история средневековой Франции или Германии, сложившихся в результате объединения близких по происхождению племенных этнографических образований. Например, на территории Франции это Бургундия, Валлония, Гасконь, Иль-де-Франс, Прованс, Савойя, Шампань и другие, а на территории Германии — Бавария, Вестфалия, Гессен, Лотарингия, Саксония, Тюрингия, Франкония…
Наличие на отдельной этнической территории нескольких государственных образований (княжеств), отражавших этнографические (древние племенные) особенности отдельных земель (провинций), не меняет сущности этногенеза и общей объединительной тенденции. Так, существование на территории Германии в Средние Века множества самостоятельных княжеств не помешало успешному развитию экономики и культуры немецких земель, формированию общенародного самосознания, которое обозначилось уже в X веке, о чем свидетельствует появление единого общенемецкого этнонима
В результате последующей экспансии на восток в сфере немецкой колонизации оказались земли полабских славян, Поморье и районы Прибалтики. Среди полабских славян выделялись ободриты, велеты (лютичи), стодоряне, руги (заселяли нижнее междуречье Лабы и Одры и остров Руген) и сербы (лужичане) (в среднем бассейне Лабы). Немцы называли их вендами, вандалами, сорбами. К XIV веку бассейн Одры (Одера) и Лабы (Эльбы) был онемечен, за исключением Лужицких земель и района Мекленбурга, где еще в XVII–XVIII веках среди местного населения (а среди лужичан до нашего времени) можно было услышать славянские говоры.
Германская колонизация привела в движение местное славянское население, подтолкнув его к миграции (вместе с тем часть славян осталась на колонизированных землях, позже они приняли участие в этногенезе немецкого народа).
Подобные этногенетические процессы в конце 1-го — начале 2-го тысячелетия происходили и на территории расселения славянских народов. Славяне Балканского региона в VII–IX веках объединили вокруг себя множество этнически неоднородных — славянских, тюркских (протоболгарских) и фракийских племен. Уже в конце VII века образовалось Первое Болгарское царство (681 г.). Принятие христианства и распространение славянской письменности упрочили славянский компонент в культуре болгар. К концу X века этногенез болгарской народности в основном был завершен, а этноним «болгары» стал общенародным.
Под основами народности здесь понимается уже сложившаяся этническая (традиционная) культура, язык как носитель духовных традиций и неповторимого, уникального в своем роде устно-поэтического творчества. Так, наплыв мигрантов — сначала печенегов (середина XI века), а затем и половцев (после их поражения на реке Калка, 1223 г.) принципиально не изменили национального характера болгарского общества, хотя и внесли свои коррективы в этногенетический процесс болгарского народа.
Предки современных сербов и черногорцев — племена одноименных сербов, а также дуклян, тервунян, коновлян, захлумян, наречан и др., которые расселились в бассейне Саввы и Дуная, на побережье Адриатики и в районе Динарских гор, ассимилировав отдельные группы иллирийцев, объединились в союз племен и во второй половине VIII века создали раннее славянское государство. В середине IX века сложилось более компактное Сербское княжество, которое в X веке превратилось в мощное раннефеодальное государство. Активные процессы консолидации и интеграции привели в IX–X веках к образованию сербской народности.
Османское завоевание повлекло за собой перемещение крупных масс населения в горные районы, а также за пределы Сербии (Воеводино в Венгрии), способствовало исламизации, ассимиляции и образованию новых этнических групп.
Подобные процессы в конце 1-го тысячелетия происходили на территории Чехии (Богемии), Моравии, Польши. Вся эта территория в древний период находилась в зоне распространения памятников лужицкой (XV–IV вв. до н. э.) и поморской (VII–II вв. до н. э.) археологических культур. Их этническое происхождение спорно, но некоторые археологи относят их к раннеславянским культурам. Предки чехов, которые еще в VI–VII веках ассимилировали местных кельтов и германцев, объединились с генетически близкими племенами белых хорватов, лучан, дечан, зличан, литомержцев, моравов.
Первым крупным государственным объединением здесь была Великоморавская держава (IX — начало X века). К концу IX века она занимала большую территорию от рек Тиса и Драва до среднего течения Одры и Лабы, включая Чехию, часть Польши (с городами Краков и Вроцлав) и Лужицкие земли. Епископом Великой Моравии был известный миссионер и просветитель Мефодий. С ослаблением Великоморавской державы в начале X века из нее выделилось Чешское (Пражское) княжество, которое заняло доминирующее положение, присоединив затем и Моравию; этноним «чехи» (самоназвание «чеши») распространился вскоре на всё местное население.
Этногенетической основой для появления поляков в конце 1-го тысячелетия послужили местные племенные союзы полян, вислян, слензян (силезцев), ополян, лендзян, мазовшан, поморян и другие, представлявшие собой близкие по происхождению этнографические группы. Культурно-бытовые и диалектные особенности отдельных земель сохранялись на протяжении многих веков, несмотря на объединение в едином государстве. В X веке на территории Польши сформировались несколько княжеских и этнокультурных центров (Гнезно, Краков, Вислица), соперничавших между собой за объединение польских земель. Победителями вышли поляне (Гнезно), которые в дальнейшем дали название всему народу
Еще один державный центр, претендовавшей на объединение славянских земель в бассейне среднего Дуная, Лабы и Одры, как уже сказано, существовал в Моравии. Однако в начале XI века во время правления Болеслава Храброго Моравия и большая часть Чехии были присоединены к Польше. Болеслав Храбрый стремился создать единое западнославянское государство, но встретил серьезное сопротивление Германской империи и ему пришлось отказаться от Чехии (Моравия была возвращена Чехии в 1031 г.).
Славяне Восточной Европы не были исключением в общем этногенетическом процессе. Как сообщают древние источники — труды византийского императора Константина VII Багрянородного (царствовал в 913–959 гг.), «Повесть временных лет» (ок. 1113 г.), хроника Географа Баварского и другие — территорию Восточной Европы в VI–XI веках заселяли многочисленные славянские племена. Это поляне, волыняне, дреговичи, кривичи, новгородские словене и прочие, стоявшие на том же уровне исторического развития, что и западные славяне. В IX–X веках они имели свои города и государства — Киевское, Полоцкое, Новгородское, Туровское, Волынское княжества и другие.
Таким образом, на этническом пространстве славянского расселения в конце 1-го — начале 2-го тысячелетия наблюдались активные процессы интеграции и консолидации. В результате глубоких этнокультурных и социально-политических сдвигов происходило становление раннефеодальных обществ на новой социально-правовой основе, с широким использованием духовных традиций местного населения. Только что самоопределившимся этносоциальным общностям предстояло еще в нелегкой борьбе подтвердить свое право на идентичность и самостоятельность, чтобы занять достойное «место под солнцем» среди европейских стран и народов.
На карте археологических культур железного века (VIII век до н. э. — V век н. э.) в Беларуси обращает на себя внимание условная разделительная полоса, протянувшаяся от Ляхович к Клецку, севернее Слуцка и далее на Березино, Могилев, Кричев. Она служила своего рода этнографическим рубежом, устойчиво существовавшим на протяжении многих столетий.
Этот рубеж разделял северную и южную части территории Беларуси: с одной стороны — северный ареал культур штрихованной керамики и днепро-двинской, с другой — южный регион милоградской и зарубинецкой культур. Первые две культуры археологи почти единодушно считают балтскими, об этническом характере милоградской и зарубинецкой культур нет единого мнения. Некоторые исследователи идентифицируют их, особенно милоградскую, как балтские (В. В. Седов, П. Н. Третьяков), другие высказываются в пользу славянского происхождения зарубинецкой культуры, третьи считают носителей этих культур германцами, скифами или сарматами.
При выяснении этого вопроса существенное значение имеет синхронный сравнительный анализ сообщений античных авторов о тогдашних народах и культурах и соответствующих археологических данных того периода.
Так, Геродот (V век до н. э.) посвятил четвертую книгу («Мельпомену») своей «Истории» скифам, среди которых выделял скифов-земледельцев, проживавших на севере современной Украины и в соседних районах Беларуси («на одиннадцать дней плавания вверх по Борисфену», как называли в то время Днепр).
Геродот упоминает и племена невров, которых он поместил «по реке Гипанису (Буг) к западу от Борисфена». «У невров обычаи скифские», — замечает далее автор.
Подобные сообщения греческого историка нельзя игнорировать. Тем более что среди археологических находок, относящихся к милоградской культуре, нередко встречаются предметы скифского происхождения (наконечники стрел, серпы, кельты, женские украшения и др.).
Не менее интересны сообщения авторов более позднего времени — очевидцев событий в начале нашей эры. Греческий географ и этнограф Страбон (ок. 64 года до н. э. — 24 год н. э.) в своей многотомной «Географии» дает подробное описание стран и народов Евразии. В лесной зоне на правобережье Днепра он упоминает племена бастарнов и их соседей германцев и тирогетов, причем бастарнов склонен считать племенами германского происхождения. Аналогичную информацию мы находим у Плиния Старшего (ок. 23–79 гг. н. э.), автора «Естественной истории» (в 27 книгах).
В V–VII веках н. э. Полесье оказалось в зоне распространения памятников пражской археологической культуры, славянский характер которой не вызывает сомнений.
Во второй половине I тысячелетия группы славян расселились на большей части территории современной Беларуси, постепенно смешиваясь с местным балтским населением, предками племен культуры штрихованной керамики и днепро-двинской, либо ассимилируя их. Проникновение славян в зону более раннего расселения балтов растянулось на ряд столетий. Поэтому взаимоотношения между этими народами были весьма разнообразными — от совместного проживания и мирного освоения лесных пространств до вооруженных конфликтов. В конечном итоге при решении спорных вопросов существенное значение приобретали многочисленность племен, степень их консолидации и характер общественной организации.
Вместе с тем в условиях миграции и освоения новых земель обычным явлением были межэтнические браки, которым даже отдавалось предпочтение по сравнению с более поздним обществом. Племена объединялись в союзы во главе с князем, военной дружиной, с выборной системой власти и самоуправления. Союзы формировались по территориально-соседскому принципу, этническое происхождение отдельных родов, общин, племен не играло определяющей роли, на первый план выступали здоровый прагматизм и право силы. Это был период военной демократии. Ее отзвуки («пережитки») еще долго сохранялись в вечевом строе Полоцкого и Новгородского княжеств, в системе городского и сельского самоуправления, в обычае приглашения на княжеский трон предводителей варяжских (русских) дружин и в других реликтах.
Как показывают материалы раскопок «длинных курганов», распространенных на территории расселения кривичей в VIII–IX веках, местная материальная культура носит смешанные славяно-балтские черты. Комплексный анализ захоронений этого периода на территории Подвинья дал основание Г. В. Штыхову сделать вывод, что они принадлежали славянизированным балтам («Крывічы». Мн., 1992, с. 106). В результате славянизации местного балтского населения образовался целый кривичский регион со смешанной этнической культурой.
Эти положения и выводы согласуются с материалами исследований кривичских курганов на территории Смоленщины и Псковщины, которые ранее получил В. В. Седов (Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М.,1970, с. 104–107). Седов определял время появления славян в Смоленском Поднепровье и Полоцком Подвинье VII–VIII веками, а на Псковщине — еще ранее. Эта дата соответствует времени сооружения балтским населением городищ-убежищ на Смоленщине. А уже в VIII–IX веках на месте поселения балтов кривичи основали Полоцк, превратившийся вскоре в крупнейший объединительный и культурный центр северо-восточной Беларуси.
Появление летописей позволяет более определенно судить о событиях, развертывавшихся на просторах Европы, о состоянии средневековых обществ, укладе жизни, повседневном быте и традициях многочисленных племен и народов, их нравах, обычаях, верованиях. Ценную информацию о культуре и быте славянских племен дает нам «Повесть временных лет», основой для которой послужил «Начальный свод» (1093 г.). Автором «Повести» считается монах Киево-Печерской лавры Нестор. «Повесть» сохранилась в более поздней редакции («Лаврентьевская летопись», 1377 г.; «Радзивилловская летопись», XV век); тексты этих вариантов незначительно различаются между собой.
Летопись повествует об исторических событиях, начиная с 852 года (6360 год «от сотворения мира»), и о расселении славянских, балтских и финно-угорских племен («инних языцы») на территории Восточной и Средней Европы. Летописец называет существовавшие в тот период славянские племена (или их союзы), весьма правдоподобно указывает их размещение, однако не разделяет на восточных и западных славян (это сделали историки гораздо позже).
Первоначальным регионом славянского расселения Нестор указывает бассейн среднего Дуная, «где есть Угорьская /Венгерская/ земля и Болгарская земля». Оттуда славянские племена расселились на территорию современной Чехии, Словакии, Польши и получили свои названия, по словам летописца, чаще всего от местности, где расселялись — морава, чеси (чехи), поляне, поморяне, мазовшане, ляхи, лутичи и др. На территории будущей Беларуси в бассейне левобережья Припяти поселились дреговичи («дрегвичи»), в бассейне Двины — полочане («реки ради именем Полота»). И каждый род, по Нестору, держал свое княжение: дреговичи свое, и словени свое в Новгороде, а полочане — свое на Полоте, а «от них же и кривичи седят на верх Волгы, и на верх Двины, и на верх Днепра, их же град есть Смоленск».
Соседями кривичей были радимичи и вятичи. Первые проживали в бассейне Сожа на восток до реки Десна, вторые — в бассейне Оки. Происхождение тех и других Нестор связывает с ляхами: «радимичи бо и вятичи от ляхов» (у ляхов было два брата — Радим и Вятко, и пришли со своими родами и сели: Радим на Соже, и прозвались радимичи, а Вятко с родом своим осел на Оке, от него прозвались Вятичи). Не будем здесь оппонировать Нестору и вслед за современными историками оспаривать ляшское происхождение радимичей и вятичей, так как недостаток достоверных данных не позволяет ни опровергнуть, ни подтвердить его сообщение. Соседями радимичей на юге были северяне, а дреговичей — древляне, которые жили на правобережье Припяти. Среди иных славянских племен, которые в тот период жили на территории Беларуси, упоминаются бужане (в бассейне Буга) и дулебы. Последние первоначально проживали в бассейне Южного Буга, но после аварского нашествия мигрировали на север, на территорию западного Полесья. Бужан и дулебов нередко отождествляют с волынянами.
Очевидно, что в конце 1-го — начале 2-го тысячелетия на большей части Беларуси, в ареале культур железного века, активно формировалась новая славянская общность. Она складывалась на основе близких по происхождению этноплеменных групп (и военно-политических союзов), различавшихся между собой особенностями местных говоров и повседневной культуры, трудовыми навыками, предметами обихода, спецификой одежды и женских украшений. Соседско-территориальные (земляческие) объединения и военно-племенные союзы выработали свои институты власти и управления (на основе вечевого самоуправления), имели свои государства-княжества — Полоцкое, Туровское, Смоленское, Витебское и другие.
Несколько иная этническая ситуация сложилась в северо-западной части нынешней Беларуси, в регионе так называемой Старой (исторической) Литвы и Ятвязии. Археологические памятники второй половины 1-го — начала 2-го тысячелетия свидетельствуют о совместном проживании здесь балтского и славянского населения. По мнению большинства исследователей, эта часть Беларуси являлась краем более поздней славянской колонизации.
Этнокультурные различия так называемых западных и восточных славян в тот период не были столь заметны, как в новое время. Лесная культура и повседневный хозяйственно-бытовой уклад дреговичей и мазовшан были ближе друг к другу, чем к культуре тех же дреговичей и подолян степной части Руси (хотя и дреговичи, и подоляне, по современной классификации — восточные славяне). Под натиском крестоносцев сюда же устремился поток переселенцев из Пруссии. Этнолингвистические исследования Э. Вольтера и К. Буги в конце ХІХ — начале XX века показали, что говоры так называемых литовцев обнаруживают генетическую близость с языком древних пруссов.
Уже в XI веке на месте будущей Вильни существовало поселение кривичей — Кривой Город (Кривгород). Именно кривичи заложили в XI веке опорную крепость и поселение при слиянии рек Виленка (более раннее название — Вильня) и Вилия. Эти местные топонимы изначально имели славянское происхождение. Заметим, что на территории современной Летувы река Вилия в XX веке была переименована в Нерис.
Характерной приметой балтской идентификации захоронений является наличие оружия, которое клали рядом с усопшим. Об интенсивных процессах сближения и интеграции славян и балтов свидетельствуют также схожие или однотипные орудия труда, бытовые предметы, женские украшения.
Бассейны среднего Немана, верхнего Нарева и Западного Буга (Подляшье) во второй половине 1-го — начале 2-го тысячелетия заселяли западнобалтские племена ятвягов (яцвяги, судовы). Судов впервые упоминает Тацит (II век). В VIII–XI веках чересполосно по соседству с ними проживали волыняне (бужане), дреговичи и мазовшане.
Земля ятвягов оказалась на геополитическом перекрестке, в эпицентре различных колонизационных потоков. Летописные тексты пестрят сообщениями о военных походах в земли ятвягов галицко-волынских, киевских, польских, литовских князей и Тевтонского ордена. Потерпев ряд поражений в неравной борьбе с соседями, ятвяги не смогли сохранить независимость и были ассимилированы, составив один из компонентов в этногенезе литвинов (беларусов) и поляков.
В более поздних археологических находках (периода XI–XIII вв.) ятвяги представлены культурой каменных могил, где вместе с балтскими встречаются предметы (артефакты) славянского происхождения. Ятвяги упоминаются в польских хрониках до XV–XVI веков. Следы их присутствия сохранила местная топонимика (названия поселений и урочищ).
Заметим, что в народном самосознании вплоть до начала XX века сохранялось понятие
Итак, в XII–XIII веках в результате миксации и инфильтрации различных миграционных потоков в ареале Старой Литвы формируется региональная версия этнической культуры, в которой сочетались кривичские, польские и балтские черты. Однако полиэтнический (комплексный) характер этой культуры отнюдь не мешает рассматривать её как целостное образование, в котором отдельные компоненты, различные по происхождению, составили жизнеспособный организм на славянской основе.
Таким образом, в конце 1-го — начале 2-го тысячелетия в Восточной Европе активно развивались процессы этногенеза и формирования раннефеодальных славянских народностей. На территории Беларуси этот процесс характеризовался консолидацией славянских племен (кривичей, дреговичей, радимичей, бужан, литвы), интеграцией и ассимиляцией местного балтского населения.
Првда, вопрос о первоначальной этнической идентификации исторической Литвы в науке до конца не решен. Очевидно, что процесс ее славянизации активно протекал в XI–XIII веках, а в период формирования Великого Княжества Литовского она уже представляла собой славянскую провинцию с отдельными анклавами балтского населения.
Согласно официальной концепции советской историографии, этногенез восточнославянских народов — русских («великороссов»), украинцев («малороссов») и беларусов («западнороссов») — развивался особым путём и совершенно по иному «сценарию» в сравнении с иными славянскими (и европейскими) народами.
По мнению некоторых авторов (В. Мавродин, Б. Рыбаков, С. Токарев, М. Рабинович и др.), вначале, на переломе 1-го и 2-го тысячелетий, сформировалась единая древнерусская народность, которая затем распалась — якобы в результате балтского и татаро-монгольского нашествия на Русь (XIII век). На ее руинах в XIV–XVI веках возникли три братских народа — русские, украинцы и беларусы.
Подобная этногенетическая концепция имеет ограниченную базу источников и оставляет без ответа ряд принципиальных вопросов. Обратим внимание на некоторые из них.
1. До настоящего времени неизвестны исторические документы, первоисточники, даже исторические легенды и мифы (не принимая во внимание мифов советского времени), которые прямо или косвенно сообщали бы о единой древнерусской народности.
2. Процесс формирования восточнославянских народов в том виде, как он представляется авторам этой концепции, всецело противоречит этногенезу соседних славянских и европейских народов — поляков, чехов, словаков, сербов, украинцев, летувисов, немцев, которые в основном сформировались в конце 1-го — начале 2-го тысячелетия. Их непосредственными предками были реальные этноплеменные группы (союзы), стоявшие примерно на том же уровне исторического развития, что и кривичи, дреговичи, радимичи, днепровские поляне, волыняне.
3. Формирование единой народности реально возможно только в условиях постоянных этнокультурных и экономических связей. На огромных пространствах «империи Рюриковичей», непрочного политического образования с разными культурными традициями местных племен, разными экологическими условиями, процесс их консолидации и интеграции в единую народность был просто невозможен. Это было бы равнозначно историческому парадоксу.
4. Принимая во внимание хронологические рамки, в которые авторы советской концепции «втискивают» процесс этногенеза беларусов, нельзя не заметить, что период XV–XVI веков известен в Беларуси, а также в Украине и Польше как эпоха Возрождения. Авторы концепции допускают подмену исторических понятий, между тем этногенез и Возрождение — это принципиально разные процессы.
5. Неизбежно возникает еще один вопрос: каким образом и в силу каких обстоятельств на просторах Восточной Европы, в отличие от Западной, в древний период (VIII–XIII века) преобладали процессы консолидации и интеграции (что якобы и привело к образованию единой народности), однако позже, в XVI–XVII веках, уже в условиях единого славянского государства — Великого Княжества Литовского, переживавшего в то время свой «золотой век», эта «народность» внезапно распалась, и в ее «колыбели» впервые появились два новых народа — украинцы и беларусы.
Ответа на такие вопросы авторы концепции древнерусской народности не дают.
Значительно проще указанную проблему в XIX веке решали идеологи российской концепции «западнорусизма». Они отрицали сам факт существования беларусов и украинцев как самостоятельных народов, низводя их до понятий этнографических групп единого русского народа. Действительно, цель оправдывает средства, как и принцип «нет народа — нет проблем!».
Нетрудно заметить преемственную связь между этими двумя концепциями: и там, и тут обнаруживается имперский характер мышления, подчинение науки великодержавной идее, возвеличение и оправдание культа силы за счёт унижения своих «младших братьев», якобы освобожденных Российской империей из-под «гнета Литвы и Польши».
Традиционно-бытовая культура литвинов (беларусов), как и русинов (украинцев), их антропологические черты, обычаи и диалектные особенности народных говоров сложились еще в дохристианский период, где-то на рубеже 1-го и 2-го тысячелетий.
Христианство существенно не повлияло на общий уклад и ритм народной жизни с его традиционными моральными представлениями, обычаями и многочисленными культами — предков, земли, солнца, огня, воды, «святых» криниц, деревьев, камней… Со временем все это образовало синтез христианских норм и местных традиций народной культуры.
У нас нет серьезных оснований, чтобы говорить о существенных изменениях в народном языке, иными словами, в лингвистическом ландшафте XIV–XVI веков. Литературный церковнославянский язык был уделом узкой касты церковников и за ряд столетий мало затронул живые народные говоры, сохранявшие свои диалектные особенности до последнего времени. Более того, он сам подвергался реформации быстрее, чем живой народный язык, о чем свидетельствуют тексты Библий Скорины и Будного, язык Статутов ВКЛ и «Литовской метрики».
Имеющиеся этнографические и археологические материалы свидетельствуют о наличии в конце 1-го — начале 2-го тысячелетий этнографических различий на территории восточнославянского расселения, которые проявлялись в организации жилища, в хозяйственных орудиях и инструментах, в гончарной посуде и предметах домашнего обихода, в одежде и женских украшениях, семейной и календарной обрядности. Мы уже не говорим о различиях степной и лесной культур, способах жизнедеятельности и повседневного быта населения тогдашних земель Украины и Беларуси, как и антропологических черт, которые не были нивелированы в период Киевской Руси и ВКЛ. Эти региональные особенности хорошо прослеживались на территории Беларуси и несли на себе более древние «родовые» черты.
В «Повести временных лет» содержатся документальные сведения не только о расселении славянских племен, их взаимоотношениях, но и о народных знаниях, укладе жизни, местных нравах, обычаях, верованиях. Как замечает летописец, поляне, древляне, северо (северяне), радимичи, вятичи и хорваты «живяху в мире». Однако каждый имел свои обычаи, законы, свои нравы, устные предания. Летописец с приязнью пишет о древних брачных обычаях у киевских полян, отмечает их «кротость и стыдение ко снохам и матерям, и снохы ко свекровем, и к деверем». Вместе с тем он осуждает непрочность брачных отношений у древлян («и брака у них не бываша, но умыкаху у воды девица»), пережитки матриархата у мазовшан.
Особое внимание Нестор уделяет радимичам, вятичам и северянам, отмечает близость повседневного уклада жизни и совсем не христианские обычаи — игрища, которые происходят между ближайшими селами в темное время суток. Там происходят «плясания и бесовска песни, и умыкаху жены собе», однако, замечает летописец, об этом нередко с невестой предварительно договариваются. Эти обычаи намного пережили древнего летописца: «плясания и бесовска песни» в купальскую ночь, как и древний обычай «умыкания» невест (на основе предварительного сговора) без существенных изменений сохранился у беларусов и их соседей вплоть до XX века.
Христианский летописец осуждает не только купальские языческие обычаи и «бесовски песни», но и языческий обряд кремации, встречавшийся на территории Беларуси у кривичей и радимичей еще в начале XII века. «Мертвеца сожигаху, и по сем собравши кости, влогаху в сосуд мал и постовляху на столе на путех», иными словами, покойника сжигали и, собрав прах в небольшую урну, помещали ее на специальных площадках на распутье дорог.
Очевидно, что такие мемориальные знаки (памятники) не могли сохраняться в течение нескольких веков. Поэтому они не сохранились до нашего времени в качестве археологических памятников, поиски таковых остаются тщетными.
Можно предположить, что здесь мы имеем дело с традицией носителей днепро-двинской культуры (славянизированных балтов), ибо в ареале этой культуры до нашего времени вовсе не выявлены следы захоронений, и мы ничего не знаем о похоронных обычаях и обрядах днепро-двинцев.
Культ огня и солнца, вера в очистительную силу купальских огней, чествование и сакрализация воскресающей природы, вера в целебную силу купальских «зёлок», любовная магия, гадания, обереги, забавы, игрища — все это сливалось в единое праздничное гулянье, освященное тысячелетней фольклорной традицией. Считалось, что в купальскую ночь ведьмы и все нечистые силы слетались на перекрестки старых дорог и на
Поверья о ведьмах, чародеях, нечистиках, вера в заговоры и обереги устойчиво сохранялась в народной среде и после принятия христианства. Исследователи народной культуры XIX — начала XX веков (Н. Никифоровский, М. Косим, М. Домантович, Е. Романов, А. Богданович, А. Сержпутовский) единодушно отмечали значительное влияние у литвинов (беларусов) пережитков язычества. Особенно ярко это наблюдалось в XIX веке на беларуско-украинско-русском пограничье (бывшая Черниговская губерния).
М. Домантович писал (1865 г.), что по понятиям местных литвинов, «до сих пор свадьба, крестины и поминки не могут обойтись без языческой обрядности и, несмотря на значительные, нередко разорительные, расходы всегда отбываются со всевозможной стародавней торжественностью».
Он также отмечал большое число знахарей (по-местному — «шаптуны»), колдунов, ведьм, ворожей именно в среде местных литвинов. И далее:
«Говорят, что знахарей в последнее время значительно уменьшилось. Искуснейшие из них считаются литвины. Ведьм, по народному убеждению, в последнее время стало гораздо меньше, однако ж в каждом селе какая-нибудь женщина подозревается в связи с нечистой силой».
В языческий период чародеи (колдуны) составляли высшую, элитарную, касту местного населения, аналогичную жрецам, пользовались большим влиянием и авторитетом. Они были носителями духовных племенных традиций, сакральных знаний, недоступных широкому кругу населения. Чародейство, таким образом, выступало в тот период как элитарная культура. С принятием христианства отношение к нему изменялось, однако не так резко, как в древнем Киеве.
По традиции чародеями считались люди, владевшие неординарными знаниями, способные творить чудеса, ими могли быть народные лекари, ворожеи, талантливые мастера (особенно кузнецы и мельники), охотники, военачальники, князья. Не случайно князь полоцкий Всеслав приобрел славу Чародея. Его считают двоеверцем; во всяком случае, приняв христианство, он проявлял терпимость к традиционным верованиям, что вообще характерно для тогдашнего кривичского общества. Аналогичная ситуация повторилась несколько позже и с великим князем Миндовгом. Приняв католичество из дипломатических соображений, он через 10 лет легко отрекся от него и был похоронен в Новогородке по языческому обряду.
Обращает на себя внимание сообщение летописца об устойчивом обычае кривичей и новгородских словен мыться и париться с веником в вытопленных банях, что не было свойственно дреговичам, древлянам, волынянам. Об этом рассказывал христианский миссионер Андрей, который путешествовал «из греков к варягам» (из Византии к Балтийскому морю) по Днепру и реке Ловать:
«И видех бани древяны, и пережгут их велми, и сволокутся, и будут нази (нагие), и обольются мытелью, и возьмут ветви, и начнут ся бити, и того добьют, едва вылезут живи сущи, и обливаются водою студеною, и тако оживут… И тако творят не мытву собе, но мучение»
Если сравнить сообщение летописца с более поздними этнографическими данными, то окажется, что ареал бытования парных бань на территории Беларуси мало изменился в течение почти тысячелетия. Граница их распространения на запад достигала междуречья Березины и Птичи, а на северо-западе включала бассейн Вилии. Она примерно совпадала с ареалом расселения кривичей и радимичей. В западной части Беларуси, как и в соседних районах Украины, парились в домашних печах, мылись в больших бадеях, а летом — в реках и озерах. Таким образом, мы имеем дело с весьма консервативной древней традицией, сохранившейся со времен племенного строя. В Подвинье и Поднепровье баня играла важную роль в календарной и семейной обрядности, в народной медицине.
Если положить на карту ареалы важнейших традиционных элементов культуры — тех же бань, типов сельскохозяйственных орудий (сох, борон, видов упряжи), способов запряжки волов или лошадей, и сопоставить с археологическими и лингвистическими данными, то их локализация выявляет общие закономерности бытования. Зона расселения радимичей и кривичей на востоке распространялась до Десны, левого притока Днепра, истоков Днепра и Волги. Именно по этому рубежу российские авторы проводили восточную границу расселения беларусов, что отражают и этнографические карты (А. Ф. Ритгих, 1875; Е. Ф. Карский, 1903; М. В. Довнар-Запольский, 1919).
Региональные этнокультурные особенности не были нивелированы в X–XIII веках, скорее наоборот, получили новое продолжение, о чем свидетельствует и местный «сепаратизм», выделение отдельных земель-княжеств как суверенных государственных и этнокультурных образований. О формировании так называемой единой древнерусской народности на огромном пространстве Восточной Европы от Черного до Балтийского (Варяжского) морей в этих условиях не могло быть речи.
Рассматривая многочисленные публикации по данной теме, следует выделить в особую группу труды Е. Карского, М. Довнар-Запольского, В. Пичеты, В. Седова, П. Урбана, Г. Штыхова. Они выявили реальную роль славянских и балтских племен в процессе формирования беларуского народа.
Так, В. И. Пичета выделил на этнической территории Беларуси периода раннего средневековья пять этнических ядер, в основе которых лежали регионально-вариативные особенности этногенеза:
1) Южный (в бассейне Припяти), сложился на дреговичской основе с включением древлянских, волынских и ятвяжских элементов;
2) Подвинский (в бассейне Западной Двины, частично Березины и Вилии до верховий Немана на западе) сформировался на базе полоцких кривичей, северных дреговичей, балтских и финно-угорских элементов;
3) Верхнее Поднепровье — ареал расселения смоленских кривичей и радимичей;
4) Черная Русь (историческая Литва) — бассейн Верхнего Немана, «где встретились полоцкие кривичи, припятские дреговичи и литовские племена»;
5) Берестейская земля (Подляшье) — зона волынско-дреговичской колонизации с городами Берестье, Вельск, Мельник, Дрогичин, Кобрин и Каменец.
Как показывает сравнительный анализ этнографического материала, этногенез литвинов (беларусов) не обнаруживает принципиальных различий, что дает основание выделить его наиболее характерные черты:
1. Литвины (именно этот этноним чаще всего фигурирует в исторических документах до конца XIX века) как самостоятельный народ-этнос сформировались в конце 1-го — начале 2-го тысячелетия;
2. Основой процесса этногенеза был не распад вымышленной «древнерусской народности», а консолидация и интеграция реально существовавших, подтвержденных историческими документами племен кривичей, дреговичей, радимичей, литвинов, частично бужан (волынян), мазовшан, ятвягов и других;
3. Процесс этногенеза литвинов (будущих беларусов) развивался таким же образом и по тем же законам, что и этногенез поляков, русинов (украинцев), чехов, словаков, сербов, хотя их дальнейшие исторические судьбы были разными;
4. Этническая территория, где развивался этот процесс, занимала пространство от Белостока до русла Десны и верховьев Днепра. На востоке она совпадала с границами расселения радимичей и кривичей, и оставалась устойчивой восточной границей расселения беларусов до начала XX века. Очерченные ареалы согласуются с этнографическими картами российских авторов конца XIX — начала XX века.
Как уже отмечалось, основой этногенеза литвинов (беларусов) были консолидация славянских племен (кривичей, дреговичей, радимичей, бужан, литвы), интеграция и ассимиляция местного балтского населения. При этом мы можем лишь предположительно судить о более ранней истории этих племен, их происхождении, генетических связях и путях миграции.
Так, палеоантропологические исследования указывают на черты сходства и идентичность физических типов местного славянского и балтского населения. Сравнительный анализ археологических материалов и древней мифологии тоже обнаруживает присутствие балтских элементов в культуре кривичей, дреговичей, радимичей. Вопрос о первоначальной этнической идентификации исторической Литвы (балтской или славянской) остается не решенным в исторической науке и этнолингвистике. Однако в работах П. Шафарика, П. Урбана, К. Цвирки, Я. Юхо и других авторов мы находим немало аргументов в пользу славянского происхождения Литвы.
На беларуской этнической территории, как и в других славянских землях, наблюдалось соперничество между княжествами за сферы влияния, «приращение» территорий и объединение вокруг себя соседних земель. В X–XII веках наиболее значительных успехов в объединительной политике достигло Полоцкое княжество, распространившее свою власть на бассейны Западной Двины (включая Латгалию), Березины и верхнего Немана. Полочане создали богатую и оригинальную культуру, о чем свидетельствуют древние городские центры, многочисленные памятники зодчества и народного творчества, частично сохранившиеся до XIX–XX веков.
Начиная с XIII века доминирующая роль на беларуском этническом пространстве постепенно переходит от Полоцка к Литве с центром в Новогородке, а позже (с 1323 г.) — в Вильне. Литовско-беларуские летописи[163] связывают первоначальную историю Вильни с легендой о железном волке, который приснился однажды великому князю Гедемину во время охоты в устье Виленки (1320 г.). В этой легенде прослеживается аналогия с известным мифологическим сюжетом об основании древнего Рима.
Небезынтересно, что во всеобщей польской энциклопедии (Варшава, 1867, том 27) в статье, посвященной столице ВКЛ, в качестве основной принята варяжская версия основания Вильни. Автор считает, что основателями города была «одна из тех авантюристических скандинавских банд», которая в поисках добычи и приключений где-то около IX или X века овладела стратегически важным местом при впадении Виленки в Вилию, и заложила здесь свое укрепленное поселение, которое позже и стало столицей ВКЛ.
Между двумя версиями о заложении Виленской крепости (римской, связанной с мифическим Полемоном, и варяжской) нет значительных различий. Славянские дружины нередко находились на службе у Римской империи, особенно в поздний период ее существования. А жителей Римской империи, равно как и представителей наемных дружин, обычно называли римлянами независимо от языка и этнического происхождения.
Вместе с тем легенды, если даже они стали достоянием хроник и летописей, не являются надежным источником исторической информации о реальных событиях, они требуют сопоставления с данными других источников. Так, археологические материалы показывают, что древнее поселение на территории Вильни существовало еще в I тысячелетии, а по некоторым данным — задолго до нашей эры. В XI–XII веках это было уже значительное поселение оборонного типа.
В эпоху Гедемина и Альгерда ВКЛ расширило свои границы от Балтики до Черного моря и от Белостока на западе до верховий Днепра и Волги на востоке. Как отмечают большинство беларуских и польских исследователей, без поддержки Полоцкого княжества и других славянских земель образование и само существование такой державы было бы невозможным. Его ядром была славянская Литва, занимавшая бассейн Немана и Вилии, со столицей в Вильне. Символ Полоцка —
Перенос первоначальной столицы ВКЛ из Новогородка на север (в Вильню), в пограничную зону международных контактов, ставшую одновременно и сферой политических интересов, отвечал стратегическим устремлениям литовско-русских князей.
История не знает крупных военных походов и сражений за славянское наследство, присоединение Полоцкой земли к ВКЛ было мирным. Тогдашний старобеларуский язык в своей кривичской версии стал официальным языком ВКЛ и местной знати. Все 12 сыновей Альгерда были воспитаны в кривичско-русской этнокультурной среде. Заметим, что первой женой Альгерда была витебская княжна Мария, второй — тверская княжна Ульяна, так что называть их носителями жамойтского языка и культуры, как это делают «по старой памяти» некоторые представители советской историографии, нет никаких оснований. Заметим также, что территория Жамойтии (Жмудь) никогда не называлась Литвой, как это иногда можно видеть на современных якобы «исторических» картах, изданных в республике Летува.
С образованием Великого Княжества Литовского краевое (региональное) название
В то же время краевой этноним
Польская исследовательница истории языка и диалектов на «крэсах восточных» Софья Кужова пишет, что население Даволтвы Нальшан и Литвы в XIII—XIV веках переживало процесс глубокой «русификации» (буквально:
Тогдашний русский (старобеларуский) язык стал доминирующим в ВКЛ и бытовал не только в повседневной жизни славянского населения, но и как средство межэтнической коммуникации. По словам Лешека Беднарчука
«русская стихия («zywiol ruski»), органично связанная с потомками кривичей, дреговичей и радимичей, реализовалась (самоутвердилась) в форме беларуского языка, ареал которого точно соответствовал политическим границам Великого Княжества».
Понятие «русский» обозначало тогда славянское население Украины, Беларуси и Новгородской земли
В то же время сохранялись краевые этнокультурные особенности, которые отразились в этнонимах литвины (беларусы), русины (украинцы), жемайты (современные летувисы). Эту «этническую метку» не случайно получило после присоединения Жамойтии в 1422 году все государство — Великое Княжество Литовское, Русское и Жамойтское.
ВЯЧЕСЛАВ НОСЕВИЧ,
Беларуский этнос возник в результате длительных исторических процессов. Его этнокультурный фундамент сложился в эпохи античности и раннего средневековья, но после этого белорусы прошли еще долгий путь, прежде чем обрели современное имя и самосознание. Ключевыми вехами на этом пути следует считать:
(1) формирование праславянского этнического массива и его обособление от балтов и других индоевропейцев;
(2) формирование собственно славянского этноса;
(3) расселение славян на территории Беларуси и их взаимодействие с субстратным населением;
(4) обособление восточных славян в рамках древнерусской цивилизации;
(5) разделение «русских» жителей ВКЛ и Московского государства;
(6) отделение белорусов от украинцев после Люблинской унии.
Эпоха, в которую венеты впервые заявили о себе на просторах Восточной Европы, приходится на вторую половину I–II веков н. э. В то время роль доминирующего фактора в Европе перешла от кельтов к Римской империи, которая прочно обосновалась на берегах Дуная и подчинила себе Дакию, а также греческие полисы Причерноморья. Севернее сформировалась обширная варварская периферия. Военные и торговые контакты с Римом стали определять наиболее характерные черты ее материальной культуры.
Представления римлян о населении этой периферии стали более четкими. Этому периоду соответствуют письменные сведения, приведенные Тацитом и Птоломеем. При этом «Германия» Тацита отражала ситуацию, сложившуюся в последние десятилетия I века н. э. В этом произведении использовались, видимо, реляции римских офицеров и чиновников, которые имели непосредственные контакты с варварами и хорошо знали ситуацию. Труд Птолемея «Руководство по географии», завершенный в середине II века, более сложен по составу. Он компилятивно сочетает новейшие сведения с традиционными из эллинистической географии, восходящими к временам Геродота. Однозначно выделить разные хронологические слои в этом тексте проблематично.
Археология позволяет уточнить ситуацию. Так, фиксируется передвижение в причерноморские степи новой волны сарматских кочевников — аланов. Сарматы первой волны, языги и роксоланы, были вытеснены на запад, в современные Румынию и Венгрию, где их не раз упоминают римские авторы. Значительные разрушения, вызванные сарматским нашествием, фиксируются и в ареале зарубинецкой культуры.
Вслед за этим она претерпевает глубокую трансформацию. Классическая зарубинецкая культура трансформируется в позднезарубинецкую общность, представленную несколькими локальными вариантами. Из них памятники типа Лютеж характеризуются преемственностью со среднеднепровским вариантом, типа Почеп — сочетанием среднеднепровского компонента с сильным субстратом юхновской культуры, типа Картамышево — Терновка — тоже среднеднепровским и юхновским компонентами при участии пшеворского, типа Грини — наследием верхнеднепровского варианта (1). Второй компонент памятников типа Грини, привнесший характерную керамику с расчесами, поначалу связывался с культурой штрихованной керамики, но Рассадин показал, что он тоже имеет юхновское происхождение (2).
Полесский вариант зарубинецкой культуры в это время исчезает, а его потомки, видимо, мигрируют в ареал пшеворской культуры, где формируются несколько смешанных пшеворско-зарубинецких групп: зубрицкая, типа Рахны, типа Гриневиче Бельке — Черничин. При этом они отличаются уже не латенизированным, а романизированным обликом. Интерес представляет наблюдение Еременко: классические зарубинецкие традиции верхнеднепровского типа Чечерск — Кистени наиболее выразительно сохраняются в памятниках типов Почеп и Абидня (последний соответствует типу Грини других авторов), при этом «складывается впечатление, что «классические» зарубинцы избегали общения со своими «романизированными» родственниками» (3).
Чуть позже, с конца II века н. э. памятники типа Грини распространяются на среднее Поднепровье и в ареал почепского варианта, что приводит к формированию киевской культуры. При этом верхнеднепровский (предположительно венетский) компонент, сыгравший культурообразующую роль, вряд ли был многочисленным. В пору существования Чаплинского могильника эта культурная группа насчитывала не более нескольких тысяч (если не сотен) индивидов. На позднезарубинецком этапе ее численность возросла в несколько раз, но не столько за счет демографического роста, сколько за счет поглощения других культурных групп, имевших частично германское происхождение (включая ранее германизированных потомков поморской культуры), частично — милоградское, позднескифское и юхновское.
Распространение общей венетской идентичности как раз и фиксируется археологически как возникновение киевской культуры. Все это разношерстное население, видимо, перешло на язык наиболее активного компонента — праславянского, притом этот язык мог претерпеть довольно серьезную трансформацию.
Похожий кризис имел место и в ареале поянешти-лукашевской культуры. Ее классические памятники исчезают уже в последние десятилетия до н. э. На севере их ареала формируется смешанная звенигородская группа, сочетающая черты пшеворской, сарматской и гето-дакийской культур.
Особое значение на этом фоне имеют сообщения Тацита о бастарнах и венетах. Название бастарнов в его время было уже почти вытеснено термином «певкины», которых только «некоторые называют бастарнами»
Непосредственными соседями певкинов Тацит называет венетов, которые «обходят разбойничьими шайками все леса и горы между певкинами и феннами»
Практически все исследователи отождествляют феннов с носителями археологических культур, не затронутых процессами латенизации и романизации. Это могли быть либо культуры штрихованной керамики, днепро-двинская и юхновская, либо размещенная еще севернее дьяковская (сходство этнонимов «фенны» и «финны» вряд ли было чем-то большим, чем простым созвучием). В любом случае локализация венетов хорошо отвечает ареалу позднезарубинецких групп, которые переросли затем в киевскую культуру.
Находит археологическое соответствие даже блуждание венетов по лесам около феннов. Как раз в это время отмечается проникновение зарубинецкого культурного импульса в ареалы днепро-двинской и юхновской культур. В поречье Десны это приводит к возникновению почепской группы позднезарубинецкой общности. Ее влияние ощущается вплоть до самых верховьев Десны, в верхнем слое позднеюхновского городища Полужье (5). Во II веке н. э. почепская группа исчезает. Вероятно, ее миграция в ареал верхнеокского варианта юхновской культуры привела к превращению последней в мощинскую культуру, типологически схожую с киевской. В верховьях Днепра и Сожа позднезарубинецкий импульс маркирует хронологический горизонт памятников типа среднего слоя Тушемли. Его особенностью является присутствие керамического стиля, типологически связанного с наследием зарубинецкой группы Чечерск — Кистени (6).
Сведения Тацита касаются и пространств севернее Карпат, где он последовательно (с юга на север) перечисляет лугиев, готгонов, ругиев и лемовиев, причем два последних народа находятся уже непосредственно на берегу моря (Океана, по Тациту). В таком случае лугии хорошо соответствуют западной части пшеворской культуры, не испытавшей зарубинецких импульсов, а готтоны (готы), ругии и лемовии (первоначальное имя гепидов?) — трем группам вельбарской культуры на начальном этапе, которые выделяет В. Новаковски (7). Еще севернее, уже среди Океана, живут знаменитые своим флотом свионы — предки шведов.
Затем Тацит возвращает описание на южное побережье Балтики, которую на сей раз называет Свебским морем. Направо (на восток) от ругиев и лемовиев он размещает эстиев, в стране которых добывают янтарь. В отличие от своего предшественника Плиния, Тацит владеет информацией об этих местах уже не мифической, а вполне определенной. Он даже знает, что язык эстиев отличен от германского (Тацит считает его похожим на язык бриттов, т. е. одной из групп кельтов).
Археологически территория эстиев соответствует самбийской (богачевской) культуре, возникшей в I веке н. э. на части территории предшествующей культуры западнобалтских курганов (8). В других частях последней, в низовьях Немана и на куршском побережье, одновременно формируются две группы грунтовых погребений, из которых куршская отличается наличием каменных венцов вокруг могил. Далее на восток, в западной части ареала штрихованной керамики, распространяется культура курганов с такими же каменными венцами, в некоторых чертах похожих на западно-балтские. Все они в дальнейшем имели характерную ошершавленную керамику, которую можно считать «визитной карточкой» ранних балтов (9).
Носители этих культур либо не были известны Тациту, либо охватывались объединяющим именем эстиев, которое в таком случае соответствует общему названию прабалтов, как раз в то время начавших подразделяться на две языковые ветви. Причиной деления балтов на западных и восточных, видимо, стало смешение последних с субстратным населением культуры штрихованной керамики. От него был заимствован лексический пласт, отличающий восточнобалтские языки от позднее вымершего прусского (о котором, впрочем, известно не очень много).
Отметим, что эстии появляются у Тацита как раз в тех местах, где зафиксированные Плинием следы древнегреческой традиции могли помещать янтароносную реку Эридан и ассоциированных с нею венетов. Это позволяет частично объяснить противоречие между сведениями Тацита и Птолемея. Последний перечисляет на просторах Европейской Сарматии семь «великих» народов и большое число малых, размещая их в серии «цепочек» от восточного рубежа Германии, за который он концептуально принимал Вислу.
«Великие» народы в целом соответствуют этнонимам, известным более ранним авторам, но при их локализации возникают противоречия. Первым из таких народов выступают венеты, размещенные на побережье Балтики (которую Птолемей именует Сарматским океаном), вдоль загадочного Венетского залива. Где-то «выше Дакии» находятся певкины и бастарны, вдоль побережья Меотиды (Азовского моря) — языги и роксоланы, а в глубине континента «за ними» — амаксобии и скифы-аланы. Упоминание языгов и роксоланов на побережье Меотиды свидетельствует, что сведения Птолемея о «великих» народах относятся не к современной ему ситуации, а более ранней, потому что за столетие до написания «Руководства по географии» аланы вытеснили языгов и роксоланов сначала в западное Причерноморье, а затем и на берега Дуная. В таком контексте и упоминание о венетах может соответствовать архаичным представлениям о родине янтаря.
Первая цепочка «малых» народов, которую приводит Птолемей, тянется вдоль Вислы до Карпат. Поскольку речь идет о Сарматии, вся цепочка должна локализоваться восточнее Вислы, но единственный этноним, поддающийся локализации (гифоны = гитоны = готы?) соответствует ареалу ранней вельбарской культуры, лежащему западнее от низовьев Вислы. Следовательно, и земли венетов, непосредственно «ниже» которых Птолемей помещает гифонов, могли простираться на запад от Вислы — там, где Тацит помещал ругиев и лемовиев. Если венеты по Птолемею жили все-таки за Вислой, то их местонахождение соответствует Тацитовым эстиям.
В любом случае мы имеем несомненное противоречие между двумя близкими по времени источниками. Если делать выбор между ними, приоритет должен иметь тот, который лучше соответствует археологическим реалиям, а также всей системе прочих данных, включая тексты иных, независимых традиций. С этой точки зрения надежность известий Тацита несравненно более высока. Они соответствуют позднейшим сведениям Иордана и очень хорошо согласуются с синхронной археологической картой, чего нельзя сказать о Птолемее.
Но не исключено, что Птолемей тоже по-своему прав, он лишь совместил разновременные представления. Сведения о венетах относятся ко времени существования поморской или, по крайней мере, оксывской культуры, а сведения о гифонах — более позднему времени, когда на этом пространстве уже появились готы (что археологически соответствует превращению оксывской культуры в вельбарскую). Упоминание же о Венедских горах, приведенное в перечислении между реальными Карпатами и мифическими Рипейскими горами, может восходить к еще более раннему времени (до начала миграции бастарнов), когда территория лужицко-поморской общности достигала подножия Карпат. Возможно, что и размещение Птолемеевых венетов на месте современных ему эстиев-прабалтов объясняется тем, что последние также являлись потомками носителей лужицкой культуры.
Другой ряд этнонимов Птолемея проходит параллельно первому, но далее на восток, несомненно за Вислой. Там с венетами граничат галинды, затем идут судины и ставаны — «до самых аланов». Если имелась в виду та же локализация аланов, что и в первом случае (в глубине континента за Меотидой — Азовским морем), то перечисление идет в действительности не строго параллельно Висле, а сильно отклоняется к востоку. Но не исключено, что здесь аланы занимают то место, на котором они были с середины I века н. э.: между Южным Бугом и Днепром. В таком случае и другие этнонимы этого перечня касаются римского времени.
Но снова мы имеем противоречие с Тацитом: галинды, судины и ставаны (или, по крайней мере, последние) должны приходиться на то пространство, где он упоминал разбойничающих венетов. О ставанах Птолемей сообщает, что они граничат непосредственно с аланами. Для его времени это соответствует позднезарубинецким памятникам типов Лютеж и Картамышево — Терновка или всему пространству зарубинецкой культуры.
Многие исследователи обращали внимание на некоторое сходство этнонимов «ставаны» и «славяне». Можно ли сделать из этого вывод, что уже в позднезарубинецкое время одна из частей венетской общности имела такое имя? Представляется, что оснований для этого недостаточно. Лингвисты отрицают возможность того, что в греческом языке информаторов Птолемея слово вроде «славяне» или «склавены» могло превратиться в «ставаны» (10).
Как можно трактовать сведения о галиндах и судинах? Оба названия традиционно соотносятся с названиями двух прусских земель, приведенными под 1326 годом хронистом Тевтонского ордена Петром из Дусбурга: Галиндии и Судавии. При этом никого особенно не смущает, что между этими упоминаниями — промежуток в 12–13 столетий! Созвучие названий, действительно очень яркое, может быть чисто случайным. Чтобы проводить прямое отождествление, нужны более прочные основания. Но их нет, поскольку за весь этот промежуток оба названия в данном регионе больше не встречаются. Вероятность того, что один или оба этнонима локализовались в ареале богачевский культуры, исключить нельзя, но строго формально ей лучше соответствовали бы прибрежные венеты, упомянутые сразу за устьем Вислы. Ареал же этой культуры слишком мал, чтобы на нем уместились сразу три народа, достойные перечисления в одном ряду со ставанами и аланами.
Для этнонима галиндов имеется еще одно созвучие — голядь, упомянутая в русских летописях под 1058 и 1147 годами, причем последнее сообщение четко локализует ее в верховьях реки Протвы. По мнению В. Н. Топорова, в Подмосковье имеется целый ряд топонимов, созвучных имени «голядь» (11). В целом они неплохо соответствуют ареалу мощинской культуры, складывавшейся как раз во времена Птолемея на основе почепской группы позднезарубинецких памятников.
Предположение о том, что это имя принесла с собой родственная венетам часть поморского компонента зарубинецкой культуры, и затем оно дожило до эпохи Киевской Руси, выглядит довольно шатким, хотя в нем нет ничего невозможного. Но в таком случае подмосковная голядь принадлежала скорее к праславянской, чем к прабалтской языковой группе, и прямое сопоставление ее с прибалтийскими галиндами (12) уместно не более, чем сопоставление адриатических венетов с кельтскими или иллирийскими.
Далее Птолемей меняет вектор своего перечисления народов, упоминая «ниже» аланов ингильонов, костобоков и трансмонтанов около Певкинских гор. Эти горы явно соответствуют восточной части Карпат, что подтверждается упоминанием костобоков (дакийского племени, известного античным авторам со II века до н. э.) и сведениями в дополнительной части перечня. Там между бастарнами и певкинами названы карпианы (имя, очевидно созвучное фракийскому племени карпов и названию Карпат). Из этого вытекает, что бастарны и певкины у Птолемея занимают примерно то же место, что и у Тацита: где-то в современных Молдове и Западной Украине. Археологически это отвечает части позднепшеворского ареала с присутствием зарубинецкого и поянешти-лукашевского компонентов.
Вероятно, к чуть более позднему времени (рубеж II–III веков н. э.) относится основной слой сведений недатированной дорожной карты-схемы позднеримского времени — Певтингеровой карты. Но, как и в случае с трудом Птолемея, не все они могут быть одновременными (13).
На этой очень схематичной карте где-то между средним течением Дуная и Океаном, на запад (северо-запад) от Бастарнских Альп (Карпат) обозначены «сарматские лупионы» и «сарматские венеды»
Еще одни венеды
Толчком, изменившим ситуацию в варварской периферии, послужила миграция готов. Поначалу немногочисленные, готы объединили под своей властью другие германские народы, что позволило им осуществить широкую экспансию. Сведения Тацита и Птолемея фиксируют самое начало этого процесса. Через несколько десятилетий готы пришли в Причерноморье. Заключив союз с аланами или завоевав их, они создали сильную протодержаву. Материальное свидетельство ее существования археологи фиксируют в черняховской культуре.
Исходным импульсом к ее сложению послужило распространение вельбарской культуры через Волынь на территорию нынешней Молдовы и в поречье Южного Буга. Носители этой культуры первыми восприняли характерный набор провинциально-римских культурных черт, который определяет своеобразие черняховской культуры, и распространили его среди подчиненных народов. Другими компонентами при формировании культуры были позднепшеворский (бастарнский) в верховьях Днестра и смешанный алано-позднескифский на побережье Черного моря между Днестром и Днепром, а также в Крыму (14).
Возможно, на левобережье Днепра черняховская культура включила и позднезарубинецкий компонент, хотя в целом между нею и киевской культурой на раннем этапе сложилась достаточно отчетливая граница. Вне пределов готского влияния долгое время оставалась родственная киевской мощинская культура, а также их дериваты, которые свидетельствуют о значительных миграционных движениях праславянского населения. Памятники, типологически близкие киевским, но с присутствием сарматского и черняховского компонентов, в это время проникают в верховья Дона (типы Чертовицкое — Каширка) (15) и в среднее Поволжье до Самарской Луки (типы Сиделькино — Темешово и Лбище) (16).
Еще одна группа похожих памятников (вышеупомянутый тип Этулия) проникла в степной район низовьев Дуная, Прута и Днестра. Для нее характерно смешение черт латенизированных культур с позднескифскими, при этом выразительно прослеживается позднезарубинецкий компонент (17).
По-видимому, появление памятников типа Этулия связано с переселением сюда населения с запада нынешней Украины, вызванным движением готов на рубеже II–III веков. Но отмечаются сходства и с верхнеднепровским типом Грини. А. В. Гудкова считает, что «в среде этулийского населения происходили процессы, аналогичные тем, которые привели к образованию киевской культуры». Примечательно наличие в группе Этулия керамических форм, которые на волынско-подольских и позднезарубинецких памятниках определяются как протопражские.
Как уже отмечено, именно с этой группой памятников нужно связывать известие Певтингеровой карты о венедах у низовьев Дуная. Притом эти памятники несомненно доживают до второй половины IV века, т. е. продолжают бытовать долгое время после исчезновения с исторической арены бастарнов. Этот факт служит дополнительным аргументов в пользу гипотезы о том, что венеты/венеды наравне с бастарнами являлись носителями зарубинецкой культурной традиции.
Главным письменным источником для этого периода служит «Гетика» Иордана, которая, в свою очередь, опирается на труды Кассиодора и Аблабия. Этот корпус известий, письменно зафиксированный в первой половине VI века, включает в себя запись эпических преданий, которые сложились в среде остготов и отражают период деятельности их выдающегося вождя Германариха в середине IV века. Изначально фольклорный характер сведений налагает дополнительные ограничения на их интерпретацию (18).
Наиболее раннее упоминание о венетах в «Гетике» относится к преданию о победах Германариха над рядом народов. Венеты названы в их числе, а это значит, что до того момента они были независимы от готов. Следовательно, их территория не могла входить в ареал черняховской культуры III века. Это целиком соответствует как киевской культуре, так и памятникам типа Этулии, но никак не другим частям бывшего зарубинецкого ареала. На Волыни памятники зубрицкого типа (которые ряд украинских археологов связывает с праславянами) были поглощены черняховской культурой на раннем этапе ее существования.
Поэтому, даже если возникшая на их основе волынско-подольская группа черняховцев действительно приняла участие в формировании пражской культуры, как полагает В. Д. Баран (19), то не она обеспечила преемственность этнонимов «венеты — славяне», о которой уверенно пишет Иордан. Под «венетами, которые сейчас зовутся славянами», нужно понимать иной компонент, вошедший в пражскую культуру — киевский. То, что этот компонент слабо прослеживается археологически, не имеет решающего значения, потому что пражская культура не имеет плавной преемственности ни с одной предшествующей. Однако это не мешает целому ряду археологов выводить ее из киевской культуры (20).
Другим именем, которое приобрела часть потомков венетов, был этноним «анты». Первое упоминание его также содержится в готском предании, на сей раз — о преемнике Германариха Винитарии, победившем антов около 375 года. Все более поздние упоминания антов позволяют связать их с Пеньковской культурой, наличие в которой киевского компонента несомненно. И это соответствует утверждению Иордана, что анты, как и славяне, ранее звались венетами.
Другие народы лесной зоны, завоеванные Германарихом, надежной локализации не поддаются — за исключением эстиев, которых Иордан, в полном соответствии с Тацитом, помещает на берегу Океана. Предположения о том, что под названиями
Включение эстиев в протодержаву Германариха означает, что она должна была охватывать всю территорию нынешней Беларуси и тянуться далее в Прибалтику. С некоторой долей условности ее можно считать первым государственным образованием, включавшим в свой состав предков белорусов.
Но остготская протодержава оказалась эфемерной. Уже через несколько десятилетий она пала под ударом гуннов — новой волны кочевников (на сей раз, видимо, тюркоязычных), пришедшей из глубины Азии. В состав этой волны входили акациры, альтциагиры и болгары, которые остались в причерноморских степях после переселения главной гуннской орды на средний Дунай во второй четверти V века. Нашествие гуннов вызвало переселение вестготов в границы Римской империи. Остготы же вынуждены были признать власть новых хозяев. Поначалу они оставались в Причерноморье, но вскоре вслед за гуннами переселились в Паннонию.
Победив Винитария, гунны стали и преемниками его власти над всеми народами, ранее завоеванными Германарихом. Но, похоже, что им пришлось подтверждать свое право военной силой. Об этом свидетельствуют характерные трехлопастные наконечники стрел, употреблявшиеся только степными кочевниками, которые были найдены в лесной зоне (24). Наиболее далекие находки, маркирующие границы продвижения гуннов, происходят с городища Демидовка в верховьях Днепра, Акиншинского городища на верхней Оке, Аукштодвариса, Акура — Калнаса, могильника Плинкайгалис в Летуве (25). Следовательно, это политическое образование включало в себя всю будущую Беларусь.
Протодержава гуннов существовала около 80 лет, с конца IV века до их поражения от собственных восставших вассалов при Недао в 455 году. Это время было очень важным для предков славян, которые тоже приняли участие в массовых перемещениях народов внутри гуннских владений. Византийский дипломат Приск, в 448 году осуществивший посольство в ставку короля гуннов Аттилы в Паннонии, оставил важное свидетельство: после переправы через Истр (Дунай) он ехал через деревни, жители которых вместо вина употребляли напиток, на их языке называвшийся «медос» (μεδοζ). Лингвисты пришли к выводу, что в такой форме наиболее вероятна передача славянского слова «мёд» (26). Это значит, что уже в то время довольно большое число предков славян жило в Паннонии, недалеко от главной ставки Аттилы.
Еще более важные последствия имело то, что в Паннонию переселилась основная масса остготов, после битвы при Недао образовавших там собственное королевство. Ранее контролируемые ими земли на территории современной Украины остались почти безлюдными. Именно это незанятое пространство в середине V века стало местом сложения первой чисто славянской культуры — пражской. Как уже отмечалось, она не имеет явной преемственности ни с одной предшествующей — и представляет собой яркий пример радикальной культурной трансформации (именно этим объясняется главная трудность в реконструкции этногенеза славян).[164]
Ситуацию, когда изначально немногочисленное население осваивает обширное пространство, хорошо характеризует известный в генетике «эффект основателя»: случайное сочетание черт, присущих малой группе, закрепляется среди ее размножившихся потомков и становится устойчивым. Нечто подобное уже происходило с предками славян, хотя и в меньших масштабах, по крайней мере дважды: при переселении вместе с бастарнами с берегов Вислы в Поднепровье и при формировании киевской культуры на основе группы Грини — Абидня после ухода тех же бастарнов.
Но на сей раз перемены затронули не только материальную культуру, но также и этническое самосознание. Об этом говорит появление одновременно с пражской культурой и нового этнонима «славяне» (склавины), зафиксированное почти одновременно двумя авторами: уже упоминавшимся готским историком Иорданом и византийским писателем Прокопием Кесарийским (27).
Иордан выглядит более информированным относительно предыстории славян. Описывая около 550 года современную ему ситуацию, он подчеркивает, что многолюдный народ венетов
Следовательно, согласно Иордану, в его время старое имя венетов еще оставалось в употреблении — относилось к одной из трех их частей. Оно действительно должно было бытовать широко — только этим можно объяснить, что германцы значительно позже называли им полабских славян
Но это имя не было известно Прокопию, писавшему во второй половине 540-х годов (его труд был опубликован в 551 году). Он также утверждал, что некогда у склавинов и антов было общее имя, но оно звучало как «споры» (Siropoi), созвучно греческому «семена», «потомство», что сразу же пытался истолковать сам Прокопий.
Из всех позднейших толкований заслуживает внимания предположение Г. Ловмяньского, что исходный термин
Локализация склавинов и антов, примерно одинаково описываемая Иорданом и Прокопием, убедительно соотносится с ареалами соответственно пражской и пеньковской культур — точнее, с их западными частями, приближенными к Подунавью. Большая часть территории Польши в то время оставалась безлюдной после ухода вандалов и гепидов на границы Рима. Это подтверждает рассказ Прокопия о миграции герулов из низовьев Дуная в Ютландию, во время которой они прошли сначала земли склавинов, а затем безлюдные пустыни. Славянские памятники суковско-дзедзицкой группы появляются там только во второй половине VI века.
Учитывая это, с третьей группой — собственно венетами — можно связать только ареал колочинской культуры, образовавшейся на месте киевской. Такую мысль уже высказывал, в частности, Р. Терпиловский (29). Именно там исходное имя венетов могло сохраняться в неприкосновенности. Не был затронут трансформациями и их древний язык.
Можно полагать, что архаические черты, обусловленные общим происхождением и сходным субстратом, сближали его с балтскими языками в гораздо большей степени, чем отпочковавшийся в процессе бурной трансформации славянский. В таком случае часть гидронимии, ныне атрибутируемой как «днепровско-балтская», могла в действительности иметь венетское происхождение, именно в этом можно усмотреть единственное рациональное зерно гипотез о «днепровских балтах» и «нерасчлененных балто-славянах» Поднепровья.
На территории Беларуси пражская культура охватывала лишь южные и юго-западные окраины, примерно до Ясельды и Припяти. Далее к северу, на бывшей территории культур штрихованной керамики и днепро-двинской, фиксируется все усиливающийся приток нового населения, но не из пражского, а из киевско-колочинского ареала (30). Под воздействием этого импульса в восточной части культуры штрихованной керамики почти одновременно с пражской формируется банцеровская культура, а на месте днепро-двинской — тушемлянская. Большинство их населения составили аборигены, прямые потомки Тацитовых феннов и Геродотовых андрофагов. Возможно, они все еще сохраняли древний язык, восходящий к общности шнуровой керамики. Но не исключено, что вместе с активным пришлым компонентом была принесена и венетская идентичность, а вместе с ней язык — родственный, но не идентичный общеславянскому.
Расселение самих балтов уже в основном завершалось. В Жемайтии произошел переход от курганных погребений к грунтовым, а курганные распространились на север Летувы и левобережье Двины (в Латгалию) (31). В среднем Понеманье возникла культура каменных курганов, которую связывают с формирующимся этносом ятвягов. В западной части ареала штрихованной керамики сложилась культура восточнобалтских курганов, принадлежащая предкам летувисов. Согласно последним исследованиям, это произошло тоже в результате импульса с запада, из общности культур с ошершавленной керамикой.
С событиями гуннского и послегуннского времени связано и возникновение культуры псковских длинных курганов. Ее пришлый компонент наслоился на местный субстрат, родственный прибалтийским финнам. По мнению В. В. Седова, путь пришельцев маркируют В-образные пряжки, имеющие аналоги в Центральной Европе (32). Вместе с тем инвентарь и погребальные обычаи этой культуры имеют большое сходство с курганными и грунтовыми могильниками балтов, а в керамике прослеживается банцеровско-тушемлянский компонент (33). Возможно, в эту культуру влилась группа балтов, принимавшая участие в борьбе за гуннское наследие, а потом вернувшаяся на север Европы, причем она включила в свой состав и группу днепровских венетов. Какой язык при этом взял верх — балтский, венетский или субстратный — определить невозможно. Но в любом случае эта культурная группа представляет особый интерес, так как она послужила одним из компонентов при формировании полоцких кривичей.
Дальнейший этап славянского расселения связан с эпохой Аварского каганата. Авары (летописные обры) представляли собой одну из кочевых орд, первоначально входившую в тюркский каганат Заволжья. В середине VI века они переселились на средний Дунай и примерно к 568 году основали мощное протогосударство с центром в Паннонии. Авары подчинили себе часть болгар и славян, которых использовали в своих войнах с Византией. С начала VII века славяне начали массово переселяться на правый берег Дуная, непосредственно в византийские владения. Тогда же на Западе стало ощущаться влияние франков — наиболее успешного из новых варварских королевств, которое дало начало новой западноевропейской цивилизации. Франкский купец Само в 623 году создал на западной периферии Аварского каганата еще одно протогосударство, почти единственным населением которого впервые были славяне. Правда, оно распалось после его смерти.
На юге Восточной Европы в 640-е годы доминирование перешло к болгарам, а с 670-х годов — к хазарам, новым тюркоязычным переселенцам с востока. Авары во второй половине VII века продолжали контролировать среднее Подунавье, но утратили былую мощь и начали постепенно смешиваться с постоянно переселявшимися туда славянами. Одна из болгарских орд, вытесненная хазарами на Нижний Дунай, тоже основала там протогосударство с участием подчиненных ими славян.
Все это время численность славян неуклонно возрастала. Во второй половине V века население формирующейся пражской культуры вряд ли превышало 200–300 тысяч человек, а к концу VII века его можно оценить в 2–3 миллиона. Учитывая сильную однородность этой культуры, основным фактором на сей раз следует считать естественный демографический прирост, тогда как интеграция чужаков имела второстепенное значение. Этот демографический взрыв стал возможным благодаря наличию в Центральной Европе больших незаселенных пространств, покинутых ранее обитавшими там германцами.
К этому периоду можно отнести некоторые сведения из недатированной части «Повести временных лет»: о расселении славян на Дунае, зависимость от обров племенного союза дулебов, про обратное движение славян из Подунавья, в процессе которого складывались новые племенные союзы: моравов, чехов, ляхов и другие. Видимо, к тому же времени относятся зафиксированные «Повестью» предания, отражающие дифференциацию славян среднего Поднепровья на полян (жителей лесостепи) и древлян (обитателей лесной зоны) (34).
Археологически возвратному движению славян из владений Аварского каганата на север соответствует перерастание на рубеже VII и VIII веков пражской культуры в культуру типа Луки-Райковецкой, происходившее под отчетливыми импульсами из Подунавья. Дополнительными подтверждениями этой миграции служат дублетные племенные названия, зафиксированные в разных частях славянского ареала: мораване в нынешних Чехии и Сербии, хорваты в Чехии и Хорватии, ободриты на Дунае и Эльбе, северы в Болгарии и на Черниговщине. Такую же пару образуют драгувиты (на севере Греции) и дреговичи, которые первоначально должны были занимать окраину луки-райковецкой культуры, где-то на правобережье Припяти.
Приток населения из луки-райковецкой культуры фиксируется и севернее, но в виде обособленных культурных черт, не образующих целостной системы: ножей с волнообразной рукоятью, лунничных и браслетовидных височных колец и т. п. (35). Вероятно, это был период сосуществования архаической венетской идентичности с новой, славянской, распространявшейся среди этнически близкого населения. Днепровские венеты и остатки субстратного населения понемногу перенимали новые материальные черты и стили поведения, но со старой идентичностью пока окончательно не порывали.
С подунайским импульсом связано и перерастание тушемлянской культуры в культуру смоленских длинных курганов. Но в этом процессе участвовали и другие компоненты — из колочинской культуры и псковских длинных курганов. Какой из этих импульсов стал решающим — сказать трудно. Возможно, это был балтский компонент, привнесший саму традицию длинных курганов. В таком случае он мог принести на северо-восток Беларуси и подлинно балтскую гидронимию. С этим компонентом можно было бы сопоставить этноним «голядь», зафиксированный у восточной окраины ареала смоленских курганов, но более убедительным представляется его связь с наследием мощинской культуры.
В любом случае напрямую связывать с длинными курганами летописных кривичей, как это делает Г. В. Штыхов (36), нет достаточных оснований: их племенной союз, видимо, сложился уже в следующий период.
Этот новый период приходится на конец VIII — первую половину IX века. В это время по всей лесной зоне Восточной Европы, включая и территорию Беларуси, быстро распространяется однообразный обряд погребений кремированных покойников в полусферических курганах, характерный стиль керамики и ряд иных черт, свидетельствующих о культурной унификации. Новую культуру, имеющую непосредственное продолжение в эпоху Киевской Руси, археологи уверенно связывают со славянами. Именно тогда племена или племенные союзы, упоминаемые «Повестью временных лет», заняли свои окончательные места: дреговичи — «межю Припетью и Двиною», полочане — на Двине у впадения в нее речки Полоты, кривичи — «на верх Волги, и на верхъ Двины и на верх Днепра», радимичи — по Сожу.
Большинство археологов полагает, что решающим толчком к окончательной славянизации лесной зоны послужила вторая волна расселения из ареала луки-райковецкой культуры. При этом дреговичи имели общие корни с южными племенами (предками украинцев, а отчасти и поляков): волынян, древлян и полян.
Все указанные племена представляли собой близкородственную группу, в формировании которой роль какого-либо субстрата не прослеживается. Археологически она представляют собой прямое продолжение культуры типа Луки-Райковецкой. Позже северная ветвь дреговичей распространилась на территорию банцеровской культуры, но это не привело к существенному ее отличию от исходной части их ареала на Припяти.
Древности радимичей охватили значительную часть праславянского (киевско-колочинского) ареала и при этом особо близки к древностям вятичей (наслоившимся на ареал мощинской культуры), что неплохо соответствует летописному сообщению об их совместной миграции. Видимо, и радимичи, и вятичи сформировались в результате завершающей волны славянского расселения, включив в свой состав близкородственных венетов и голядь.
Процесс формирования кривичей и полочан был довольно сложным. Они сложились в результате нескольких волн сначала венетского, а затем собственно славянского проникновения в ареал древнего субстратного населения и при этом смешались с такими же пришлыми балтами. Полочане, судя по археологическим данным, были ближе всего к смоленским и псковским кривичам, которые, как и вятичи, вошли позднее в состав великорусского этноса. Из других племен наиболее близки к кривичам были их северные соседи — словене новгородские.
Это была последняя по-настоящему массовая миграция, последняя крупная перетасовка генофонда будущих белорусов. В последующие эпохи имели место лишь относительно локальные перемещения, вносящие небольшие изменения в почти завершенную картину. Фундамент был заложен, истории осталось возвести на нем здание беларуского этноса. Главным двигателем этногенеза отныне стал не приток новых людей с их языками и обычаями, а относительно плавная эволюция под воздействием в первую очередь политических, а также культурно-религиозных факторов.
Археологи расходятся в вопросе о том, какова была роль местного субстрата в формировании славянского населения Беларуси. Одну крайность представляет мнение, будто славяне полностью вытеснили или истребили туземцев (по крайней мере, их мужскую часть), другую — что славянизация проходила путем мягкой ассимиляции, и белорусы представляют собой «ославяненных балтов».
Разрешить затянувшийся спор о том, какая из этих точек зрения ближе к истине, позволяет новый тип источников, появившийся совсем недавно — данные генетического анализа участков ДНК, передающихся по мужской или женской линии (однородительских наследуемых маркеров). Эти данные удачно дополняют традиционные методы, потому что позволяют достаточно надежно выявить основные компоненты, принимавшие участие в сложении современных этносов.
Маркеры Y-хромосомы представляют наибольший интерес для реконструкции этногенеза, поскольку весь их набор строго уникален для каждой мужской генетической линии. Раз возникнув, каждый мутантный аллель затем наследуется всеми сыновьями, внуками, правнуками и т. д., пока новая мутация не даст начало более молодой линии среди мужских потомков.
Различаются два типа маркеров: бинарные (результаты точечных мутаций, при которых нуклеотидное основание может иметь два разных аллеля) и полиморфные (изменения в числе повторов на довольно длинных участках стереотипно повторяющихся нуклеотидов). Аналогичным образом по женской линии наследуется ДНК митохондрий (мДНК), передаваемая вместе с цитоплазмой яйцеклетки от матери к детям обоего пола. Но мужские линии наследования на популяционном уровне выражены гораздо четче, поскольку в большинстве социальных систем прошлого сыновья оставались по месту жительства отцов, а вот дочери уходили в другую семью, нередко очень далеко от дома.
За десятки и сотни поколений женские генеалогические линии распространились шире и перемешались сильнее, чем мужские. Поэтому, хотя первые методы этногенетических реконструкций отрабатывались именно на мДНК, в последние годы все больше внимания исследователей концентрируется на изучении мужских генетических линий.
Прежде всего, отметим недавнее исследование полиморфных маркеров Y-хромосомы, в котором использовались материалы беларуского антрополога А. М. Микулича (37). При статистической обработке выявилось, что среди славянских выборок с территории Беларуси, Польши, Словакии, России, Украины наибольшее разнообразие присущих им гаплотипов (уникальных сочетаний числа повторов в некоторых участках хромосомы) фиксируется на юго-востоке Беларуси. Это значит, что исходным пунктом их расселения был именно этот регион (ареал киевской культуры).
Это не противоречит гипотезе о том, что первоначальная праславянская общность локализовалась в лужицко-поморском ареале. Там первоначальный состав популяции просто не сохранился: он был сильно разбавлен пришлыми германцами уже в латенский период, а в дальнейшем обитатели этих территорий, известные под именами вандалов, скиров, гепидов, ругиев и другими, целиком покинули их ради далеких миграций, в ходе которых их генофонд рассеялся от Балкан до Иберии и северной Африки. Впоследствии территория Польши была заселена славянами повторно. Зато потомки поморской культуры, вошедшие в состав зарубинецкой, никогда не покидали свою новую родину полностью. Часть их тоже исчезла в миграциях бастарнов, остготов, а также неизвестных по имени носителей именьковской культуры Поволжья, но каждый раз часть населения оставалась на прежних местах и передавала свой генофонд потомкам. Поэтому естественно, что именно тут сохранилось наибольшее его разнообразие.
Неоднократное прохождение через «бутылочное горлышко» (при формировании верхнеднепровского варианта зарубинецкой культуры, затем — киевской и пражской культур) хорошо соответствует также резкому своеобразию славян по составу бинарных маркеров. Определенная последовательность мутаций в этих маркерах определяет принадлежность их носителей к гаплогруппам, обозначаемым чередующимися латинскими буквами и арабскими цифрами. Поскольку постоянно выявляются новые мутации, номенклатура постоянно меняется, что находит отражение на сайте международного консорциума по изучению Y-хромосомы. Так, довольно распространенные в Европе гаплогруппы, ранее обозначаемые как ЕЗb1, I1b1, N3a, ныне носят имена соответственно Е1b1b1, I2а, N1с1, а к моменту публикации этой статьи некоторые обозначения могут вновь измениться. Поэтому некоторые авторы предпочитают менее наглядную, зато неизменную систему обозначения отдельных мутаций, по наличию которых определяется принадлежность к гаплогруппе.
Генетическое своеобразие славян определяется очень высокой концентрацией гаплогруппы R1a1 (определяемой по мутациям М17 и М198), в сочетании с гаплогруппой I2а (мутация М26). Первая из них в большинстве славянских выборок (включая Беларусь) составляет порядка 40–50 % и более, вторая — порядка 10–20 % (38). Столь высокая концентрация обеих гаплогрупп одновременно не зафиксирована больше ни у одного современного народа.
Высокую концентрацию R1a1 имеют, кроме славян, жители Индии и центральноазиатских степей, что явно определяется наследием срубно-андроновской культурной общности, а также балты, эстонцы и поволжские финны (там она представляет наследие общности шнуровой керамики). При этом у них, в отличие от славян, гаплогруппа I2а встречается на уровне 1–2 %. В Западной Европе гаплогруппа R1a1 распространена с частотой 2–5 %, I2а — примерно вдвое меньше. Высокая концентрация R1a1 выявлена только в регионах, где некогда существовали культуры шнуровой керамики: в Норвегии и Восточной Германии (25–30 %), Дании и Швеции (12–18), при доле I2а на уровне 1 %.
В свою очередь I2а имеет мировой максимум в Боснии и Хорватии — в отдельных выборках до 60–70 %. В других популяциях южных славян ее частота составляет от 20 до 30 % и более. Она широко представлена также в Румынии (до 40 %), Молдове (20 %) и Греции (10–20 %). В Венгрии, где древнее население было сильно разбавлено волнами миграций, концентрация I2а остается на уровне около 10 %. За пределами Европы заметная ее доля зафиксирована только в Анатолии — около 2,5 %. Очевидна связь этой гаплогруппы с неолитическими культурами Балкан и Придунавья, сформировавшимися на местной мезолитической основе. Высокая концентрация в Румынии может указывать на то, что среди древних фракийцев гаплогруппа I2а была представлена довольно широко.
Помимо этого, у славян на уровне 5 % присутствует гаплогруппа E1b1b1, принесенная во время «неолитической революции» с Ближнего Востока, причем основная ее часть, видимо, приходится на мутацию V13, возникшую уже на Балканах не позднее конца бронзового века (но она представлена примерно в такой же концентрации и на западе Европы).
Из этого вытекает, что два основных компонента славянского генофонда имеют разное происхождение. Один из них, представленный гаплогруппой R1a1, является местным, присущим Восточной Европе со времен неолита. Характерные для него гаплогруппы были выделены по костным остаткам из могильника Элау в Восточной Германии (39), принадлежащего культуре шнуровой керамики. При этом славяне имеют самую высокую долю R1a1 среди ближайших соседей. Этот факт можно объяснить «эффектом основателя» при образовании пражской культуры, у носителей которой данная гаплогруппа оказалась в повышенной концентрации.
Второй компонент связан происхождением с Балканами и Подунавьем. Его высокая концентрация довольно резко отделяет славян от соседних балтов, финно-угров и германцев. Это значит, что для предковой балто-славянской или древнеевропейской популяции он был нехарактерен. Предки славян включили в свой состав этот компонент уже после разделения с балтами.
Здесь возможны два объяснения. Во-первых, высокую долю I2а мог привнести с собой позднескифский компонент, отчетливо ощутимый в среднеднепровском варианте зарубинецкой культуры и прослеживаемый затем вплоть до формирования киевской культуры. Лесостепные скифы-земледельцы сформировались при несомненном участии потомков белогрудско-чернолесской общности позднего бронзового века, в свою очередь имевшей общие корни с фракийцами.
Во вторых, доля I2а у славян могла повыситься за счет ассимиляции романизованных фракийцев во время их совместного пребывания в составе Аварского каганата, откуда эту примесь принесли в лесную зону расселявшиеся носители подунайского компонента луки-райковецкой культуры. Пока еще рано утверждать окончательно, какой из этих двух факторов был основным, но более высокая концентрация I2а на Полесье по сравнению с Западной Украиной и Словакией говорит в пользу первого предположения.
Третий характерный компонент славянского генофонда представлен гаплогруппой N1с (мутация M46/Tat), в основном — ее подгруппой N1c1 (мутация М178), широко распространившейся в лесной зоне Восточной Европы, вероятно, вместе с неолитической культурой ямочно-гребенчатой керамики. Ее сверхвысокая доля у современных финнов (от 60 до 77 %) объясняется, судя по низкому разнообразию сопутствующих полиморфных маркеров, сильным генетическим дрейфом (значительная часть финнов является потомками единственного мужчины, жившего несколько тысяч лет назад и принадлежавшего к этой гаплогруппе). Но у других финноязычных народов эта гаплогруппа тоже очень распространена: у карелов и вепсов — 35–40 %, удмуртов — 56, коми — 50. Почти столь же высока ее доля среди эстонцев, латышей и литовцев — на уровне 30–40 %. Очевидно, что местный компонент «лесного неолита» в их составе сопоставим с пришлым, привнесенным культурами шнуровой керамики.
На севере Восточной Европы присутствует еще одна любопытная гаплогруппа — N1b (мутация Р43), характерная для южной и западной Сибири. У нганасан она составляет более 90 % (здесь тоже несомненна роль генетического дрейфа), у ненцев — 50–56, у хантов — 38, у хакасов, тувинцев и народов Алтая — порядка 25–35. Тем интереснее ее присутствие на уровне 15–25 % у коми и удмуртов, около 10 — у марийцев и чувашей и в очень небольшой пропорции (менее 1 %) — у финнов. Очевидно, распространение этой гаплогруппы в Европе связано с миграцией носителей прафинских языков, фиксируемой в позднем бронзовом веке памятниками турбинско-сейминского типа, а затем — ананьинской и родственными культурами (позднекаргопольской, лукконсаари).
Сопоставляя долю «южных» (I2а) и «северных» (N1с и N1b) гаплогрупп в разных популяциях славян, можно оценить удельный вес субстратного населения в их составе. Сразу бросается в глаза его высокая доля у северных русских: доля гаплогруппы N1с у них превышает 35 %, а доля N1b колеблется от 3 до 16 %. В большинстве выборок из центральной России доля Nlc варьирует на уровне 10–15 %, a Nlb — 0–1 %. Соответственно, доля I2а у северных русских составляет от 5 до 10 %, у центральных — около 10 %.
Как и следовало ожидать, у непосредственных потомков пражской культуры — поляков, чехов, словаков и украинцев — наблюдается противоположная картина: гаплогруппа N1c фиксируется на уровне 2–6 % (при отсутствии N1b), а гаплогруппа I2а — от нескольких процентов у чехов до 10 у поляков и до 15–20 у украинцев (к сожалению, во многих исследованиях мутация Р372, позволяющая отличить I2а от других ветвей предковой гаплогруппы I, не определялась).
Учитывая, что на западе славянского ареала исходная концентрация характерных для него гаплогрупп оказалась разбавленной смешением с германцами, можно предполагать, что накануне своего массового расселения славяне состояли из примерно 5–6 % носителей N1c и не менее 20 % — I2а, а доля R1a1 составляла около половины.
Что касается прабалтов и потомков культур штрихованной керамики и днепро-двинской, то у них южная гаплогруппа I2а вряд ли была представлена вообще (ее следы у летувисов и латышей могут объясняться поздней славянской примесью), а соотношение Nlc и R1a1 могло быть примерно таким же, как у современных балтов, эстонцев и поволжских финнов — от 30 до 40 % каждой.
У современных белорусов концентрация I2а изменяется от 27 % в Пинском Полесье (что также может быть следствием генетического дрейфа) и 22 в Гомельском Полесье до 3–7 на северо-востоке, а концентрация N1c — от 6–9 % на юге до 12 на северо-западе и почти 15 — на севере. На севере же зафиксированы и единичные случаи гаплогруппы N1b. Если суммировать данные по всем беларуским выборкам, то Nlb составляет 0,4 %, Nlc — около 9, I2а — 16 или чуть более. По мере увеличения объема исследованных выборок эти цифры могут уточняться, но общая картина вряд ли претерпит существенные изменения.
Очевидно, что генофонд беларуского этноса в целом очень близок к исходному генофонду ранних славян — настолько, что говорить о белорусах как об «ославяненных балтах» нет никаких оснований. Вместе с тем роль ассимилированного субстрата отчетливо ощущается на северо-западе и на севере Беларуси (в Гродненской и Витебской областях), где его доля сопоставима с долей субстрата в большинстве великорусских популяций (за исключением севера России, где такого субстрата гораздо больше).
При этом повышенная доля N1с на Гродненщине может объясняться смешением с летувисами уже в эпоху ВКЛ. Но субстрат на севере Беларуси несомненно был ассимилирован в пору ее славянизации и отражает смешанный характер кривичей и полочан.
Данные лингвистики, археологии и геногеографии единодушно свидетельствуют, что славянский этнос на ранней стадии своего существования был весьма однородным. Четкое осознание этого изначального единства отражено и в «Повести временных лет». Распад славянства на три ветви (западных, южных и восточных славян) произошел позже, когда они оказались в сферах разных цивилизаций. При этом взаимодействие преимущественно с западной, католической цивилизацией обусловило эволюцию западных славян, а нахождение в орбите православной византийской цивилизации — южных славян. Что касается восточных, то им удалось создать собственную самобытную цивилизацию, известную как Киевская Русь (в источниках того времени она обычно именуется просто Русью).
Тенденция к созданию собственных государств наметилась в славянской общности примерно в 830-е годы. Ярким примером является Великая Моравия, возникшая в зоне пересечения влияний Византии и королевства франков. Именно там впервые был введен в культурный обиход церковнославянский язык, сконструированный Кириллом и Мефодием, а политическое влияние в пору расцвета, при князьях Ростиславе и Святополке, распространялось далеко за ее пределы. Но это государство существовало лишь несколько десятилетий.
В Восточной Европе решающим толчком к зарождению государства стало сложение к началу IX века сети трансконтинентальных торговых связей, простиравшихся от Скандинавии до Хазарии и далее до Арабского халифата. В обмен за меха, мед и рабов в лесную зону начало поступать большое количество арабских и, в меньшей степени, византийских серебряных монет, концентрировавшихся в руках местной торгово-политической элиты. Во главе ее оказались выходцы из Скандинавии, которые в это же время осуществляли разбойничьи рейды по всей Европе. В государстве франков их называли норманнами, а среди славян и в Византии — варягами (40).
Согласно одной из распространенных версий (предложенной еще немецкими лингвистами XIX века и поддержанной в свое время А. А. Шахматовым (41), именно с ними связано происхождение названия «Русь». Оно могло быть заимствованием финского слова
Русь впервые появляется в письменных источниках в 839 году, когда группа варягов-шведов назвалась при дворе германского императора «россами», послами некоего загадочного владыки, именуемого каганом, либо, при другой интерпретации, носящего скандинавское имя Хакан или Хокон
Где находился этот первоначальный «каганат руссов», неясно. Предлагалась его связь с районом Ладоги — Новгорода (Рюрикова городища), где в это время археологически фиксируется высокая активность варягов. Это хорошо соответствовало бы включенной в «Повесть временных лет» легенде о призвании варягов, от которых и «прозвася Руская земля», причем в другом месте летописи утверждается, что она начала называться так со времен византийского императора Михаила Исавра, т. е. около 842 года. Но север Европы явно не был известен автору «Баварского географа», и потому он вряд ли мог упомянуть Русь, если бы она находилась там.
Титул «каган» указывает скорее на земли, соприкасавшиеся с Хазарским каганатом, например — на район Киева, который был в ту пору вторым центром политической консолидации. К тому же «Повесть временных лет» связывает с правившими там варягами Аскольдом и Диром поход руссов на Константинополь, по византийским источникам датируемый 860 годом. Но как раз в Киеве отчетливые следы варяжской активности в IX веке не фиксируются. Поэтому не исключено, что с варягами связано формирование преимущественно северного (новгородского) политического центра, тогда как южный (киевский), где возникло само название «Русь», зародился независимо от них и был изначально связан с хазарами.
В этой связи уместно вспомнить приведенное в «Повести» предание о том, что до образования Руси земли славян разделялись на зоны варяжской и хазарской дани, а также зафиксированную в арабском источнике XII века легенду, согласно которой родоначальники руссов и хазар были «от одной матери и отца», а впоследствии «Рус … написал письмо Хазару и попросил у того часть его страны, чтобы там обосноваться» (46).
В состав северного очага государствообразования, если верить легенде о призвании Рюрика, входили земли кривичей и северная часть Беларуси, при этом одному из своих сподвижников он выделил во владение город Полоцк. В то же время юго-восток Беларуси, населенный радимичами, входил в зону хазарской дани. Любопытно, что территория дреговичей в связи с этими сюжетами не упоминается вовсе. Впрочем, об ее вовлеченности в те же процессы свидетельствует клад арабских дирхемов раннего периода обращения (786–833 гг.), найденный в свое время на территории Минской губернии (47).
Завершение образования Русского государства «Повесть временных лет» связывает с деятельностью варяжского правителя Олега (славянизированная форма скандинавского Хельги), объединившего оба политических центра под одной властью и положившего конец выплате дани хазарам. Произошло это где-то в последней трети IX века (точные даты, приводимые летописцем, не стоит принимать всерьез). Под его властью оказалась и вся территория Беларуси. О подчинении Олегом радимичей летопись сообщает под 885 годом, а ополчение кривичей участвовало в его походе на Константинополь в 907 году. При этом Полоцк упоминается среди городов, от имени которых Олег заключил союз с Византией. Это, кстати, первое упоминание населенного пункта на территории Беларуси в официальной дипломатии.
На протяжении X века в политическом устройстве Руси преобладали центростремительные тенденции. Поначалу слабо связанные друг с другом регионы все сильнее ощущали воздействие единого центра, окончательно переместившегося в Киев. Очень важно, что в процессе этой централизации на всю Русь распространилась власть одной княжеской династии, возводившей себя к полулегендарному Рюрику. В дальнейшем ее представители пользовались исключительным правом на политическую власть в любой части этого государства (48), а осознание себя подданными данной династии определяло самосознание ее жителей. Способствовала тому и ее быстрая славянизация: уже внук Рюрика носил славянское имя Святослав.
Такой династический характер формирования идентичности достаточно типичен для средневековья: аналогичным образом самосознание поляков и чехов дифференцировалось из общей этнической основы, разделенной на владения Пястов и Пржемысловичей, а венгерский и болгарский этносы, наоборот, консолидировались из разных компонентов под властью потомков соответственно Арпада и Крума.
В общую тенденцию укладывается и ликвидация самостоятельного правления в Полоцке, отраженная в летописном сюжете о Рогволоде и Рогнеде (эти имена, согласно мнению большинства лингвистов, являются славянизированными формами скандинавских имен Рогнвальд и Рогнхильда, что соответствует утверждению летописи о варяжском происхождении Рогволода). Подчинение Полоцка непосредственной власти Владимира, ставшего вскоре верховным правителем Руси, сыграло решающую роль в осознании полочанами своей принадлежности к общерусской общности. Тот факт, что Владимир впоследствии передал Полоцк в удел своему сыну Изяславу, лишь закреплял эту династическую связь.
Вместе с Рогволодом упомянут и другой варяжский правитель — Тур, основавший город Туров в земле дреговичей. Его дальнейшая судьба неизвестна, но при последующих упоминаниях Туров выступает уже в качестве непосредственного владения киевских князей. Притом связь Турова с Киевом оказалась гораздо более прочной — там, в отличие от Полоцка, далеко не сразу закрепилась отдельная ветвь княжеского рода.
Кульминацией процесса образования государства стало принятие в 988 году христианства. Достигнув определенной стадии развития, государство нуждалось в идеологии и местном производстве культурных ценностей, организовать которое можно было только с помощью более цивилизованного партнера. Для дальнейшего развития важнейшие последствия имел тот факт, что таким партнером стала не католическая Священная Римская империя, почти одновременно способствовавшая христианизации Польши (в 966 г.) и Венгрии (в 985 г.), а православная Византия.
Хотя обе ветви христианства еще долго оставались канонически едиными, реальные отличия между ними (не столько в теологии, сколько в обрядовой традиции) существовали всегда и хорошо ощущались современниками. По мнению многих историков, сам раскол церкви произошел на основе обоюдного желания конституционно обозначить существующие различия. Если западная ветвь христианства имела некоторые черты агрессивного прозелитизма (еще Карл Великий насаждал веру среди саксов огнем и мечом), то Византии это было совершенно не свойственно. Ее политика заключалась скорее в терпеливом ожидании того, когда варвары созреют для принятия слова Христова. Характерно, что Владимир, судя по летописной легенде, вынужден был проявить настойчивость и предпринять демонстративный поход на крымские владения Византии. Только после этого греки отказались от осторожного выжидания и вынужденно признали, что Русь созрела для приобщения к христианской цивилизации.
Но крещение Руси не означало, что она, подобно Болгарии и Сербии, непосредственно вошла в цивилизационную периферию Византии. Последняя несомненно выступала в роли основного культурного донора. Оттуда были заимствованы черты, оказывающие наибольшее воздействие на массовое сознание: культовое зодчество, традиция иконописи, литургия. Церковная организация представляла собой часть Константинопольской патриархии, с 1039 года она имела статус митрополии. Однако язык богослужения был заимствован не из самой Византии, а из ее южнославянской периферии. Основные труды греческих теологов читали на Руси в церковнославянских переводах, сделанных, как правило, в Болгарии. Оттуда же проникли тексты, отражающие идеологию дуалистической ереси — богомильства. Имея определенные параллели со славянским язычеством, богомильские идеи придали своеобразный облик русскому православию, особенно его простонародной интерпретации.
Официальное православие тоже очень рано приобрело своеобразие. В середине XI века киевский князь Ярослав Мудрый добился канонизации своих братьев Бориса и Глеба, убитых в усобице 1015 года. Их культ быстро превратился в национальный (по крайней мере, на уровне элиты). Эта пара святых приобрела полуязыческую роль «заступников» Русской земли перед Богом — черта, имеющая многочисленные параллели в народном раннесредневековом католицизме, но нехарактерная для византийской ортодоксии.
Во внешней политике Русь была совершенно самостоятельна, что нашло яркое проявление в династических связях. Их преобладающий вектор имел скорее западное, чем южное направление.
С 1015 года до середины XII века, когда браки стали заключаться преимущественно внутри размножившегося рода Рюриковичей, 22 раза они выдавали своих дочерей за представителей других династий или брали оттуда невест. В том числе по 3 раза брачный партнер представлял Византию и Швецию, 4 раза — Польшу, по 2 раза — Венгрию и Норвегию, по 1 — Францию и Англию.
Еще 6 раз брачный союз заключался с семьей одного из вассалов императора Священной Римской империи, причем в одном из этих случаев киевская невеста затем вторым браком вышла за императора Генриха IV (49).
Для сравнения, брачные связи польской династии Пястов исчерпывались кругом ближайших соседей: помимо Рюриковичей, было несколько браков с членами королевских династий Дании, Швеции и Венгрии, а также один брак с дочерью германского императора и около десятка — с его вассалами, при полном отсутствии брачных связей с Англией, Францией, Византией.
Правовую систему Русь тоже выстраивала автономно, гораздо сильнее опираясь на местные традиции. Местным был язык юриспруденции и государственного аппарата, именовавшийся «руским языком». Греческий имел хождение в сфере богословия, но в небольшой степени. Эквивалентами западной латыни в богослужении и литературе стали литературный язык и письменность, разработанные византийскими миссионерами Кириллом и Мефодием в 863 году на южнославянской основе. Обычно этот язык, в отличие от «руского», именовали «словеньским» (в современной традиции — церковнославянским), хотя на той стадии они были весьма близки между собой и, видимо, взаимно понимаемы. «Словеньскый языкъ и рускый одно есть», — утверждал автор «Повести временных лет».
Политическая централизация и принятие христианства привели к тому, что термин «Русь» еще раз изменил свое значение, приобретая не только политико-географический, но и этнический смысл. Слово «русский» стало общим самоназванием восточных славян, а особенности их веры по сравнению с западным и византийским христианством нашли отражение в том, что ее стали называть «русской верой». Эти тенденции сохранялись потом на протяжении многих столетий.
Русское государство охватило огромную, но большей частью слабозаселенную даже по меркам того времени территорию. К концу X века площадь Руси составила 2 млн кв. км, а население вряд ли достигло хотя бы 4 млн человек, причем большая его часть концентрировалась на юге, в плодородной лесостепной полосе. При тогдашнем уровне средств коммуникации такое государство просто не могло быть слишком централизованным — чересчур долго шел любой управляющий сигнал от центра к окраинам.
Выход был найден в иерархической структуре, при которой Русь быстро распалась на ряд полусамостоятельных областей, связанных с центром немногочисленными, но важными узами: общей религией, литературным языком, сводом законов (известным как «Русская правда»), обязанностью сообща отражать внешнюю агрессию и признавать киевского князя верховной инстанцией при разрешении конфликтов.
Специфический характер процессу децентрализации придало генеалогическое разрастание правящей династии. Каждая ветвь рода Рюриковичей стремилась закрепить за собой часть общего наследия, чтобы передавать только собственным потомкам.
Первой такой ветвью стали потомки Изяслава Владимировича, унаследовавшие власть над Полоцким княжеством. То обстоятельство, что Изяслав умер в 1001 году раньше своего отца, лишало их права претендовать на верховную власть, зато они могли отстаивать свое исключительное право на его прижизненный удел. В этих условиях очень полезным оказался тот факт, что Изяслав был одновременно и сыном Рогнеды, следовательно — наследником прежней династии по женской линии. Его потомки сознательно подчеркивали этот факт, именуя себя «Рогволожими внуками». С точки зрения сегодняшнего дня можно утверждать, что впервые возникла политическая власть, связанная исключительно с беларуской территорией (хотя она охватывала только часть ее и никем в то время, конечно, не воспринималась как «беларуская»).
Окончательно принцип раздела Руси был закреплен на Любечском съезде князей 1097 года в формулировке «кождо да держит отчину свою». Процесс дробления вотчин время от времени нарушался угасанием той или иной ветви, за выморочное наследство которой сразу начиналась борьба между другими князьями. Старейшинство киевского князя постепенно свелось к тому, что он утверждал результаты такой борьбы. Показателем самостоятельности княжеских вотчин стало то, что примерно с 1120-х годов относительно некоторых из них летописи употребляют вместо термина «волость» термин «земля», который применялся в то время только для политически суверенных образований (50). Приблизительно с 1170-х годов на киевский престол часто возводились ставленники сильных князей, остававшихся в своих вотчинах.
Тем не менее, все представители династии Рюриковичей сохраняли представление о своем общем происхождении и тем способствовали сохранению общерусского самосознания своих подданных. Эту же коллективную идентичность укрепляли единая система подготовки интеллектуальной элиты, общие традициии летописания и духовное единство древнерусской литературы (примером может послужить фрагментарно дошедшее до нас «Слово о погибели Русской земли» (51), написанное вскоре после монгольского нашествия). С другой стороны, разница политических и экономических интересов неуклонно размывала ее. Поэтому к XIII веку Русь представляла собой не единое государство, а общее цивилизационное пространство, в котором сложился ряд практически самостоятельных государств.
Территория Беларуси оказалась разделенной между несколькими такими образованиями. Обособившаяся первой Полоцкая земля охватила около половины современной Беларуси. Ее история на протяжении всего XI и начала XII века отмечена борьбой за самостоятельность против киевских князей. По мере дальнейшего дробления рода Изяславичей к традиционному противостоянию с Киевом добавилась борьба их минской и друцкой ветвей за контроль над Полоцком. В XII веке обособилось и Витебское княжество, которое попеременно находилось под контролем полоцких и смоленских князей, но к концу столетия, похоже, закрепилось в руках последних. Крайний восток Беларуси, с городом Мстиславлем, находился в составе Смоленской земли с момента ее формирования.
Вся южная часть Беларуси была в то время гораздо теснее связана с Киевом, Черниговом и Волынью, чем с Полоцком. Гомель и Речица в XII–XIII веках входили в Черниговское княжество, Мозырь — в Киевское, Берестье — во Владимиро-Волынское. Гродненское княжество было выделено в первой четверти XII века из земель, контролируемых Киевом, для лишившегося вотчины второстепенного князя Всеволода Давыдовича и затем осталось в распоряжении его сыновей. Попытка такого же обособления Клецкого удела для Вячеслава Ярославича оказалась кратковременным эпизодом, и в 1140-е годы Клецк и Слуцк перешли под контроль черниговских князей. Лишь в середине XII века произошло окончательное обособление от Киева Туровского княжества, где закрепилась династическая линия князя-изгоя Юрия Ярославича (52).
При таком политическом раскладе не было никаких предпосылок для консолидации на всей территории Беларуси единого этноса, отличного от других частей Руси. Насколько можно судить об этнографических различиях среди восточных славян, они тоже скорее разделяли, чем объединяли эту территорию. Область расселения дреговичей по-прежнему оставалась частью диалектной зоны, простиравшейся далее на юг, в бывший ареал луки-райковецкой культуры. Ее следы сохранились вплоть до XX века. Они неплохо объясняют наличие в полесских говорах безударного «о» или твердых согласных в словах типа «ідэ», «ходы», «ішлы», объединяющее их с территорией Украины.
В свою очередь, вятичское «аканье» и сегодня сближает московские говоры с беларускими, а зафиксированное в источниках смешение «ц» и «ч» («полоцане», «немечь») объединяет потомков кривичей на Витебщине и Псковщине. По археологическим данным отмечается совпадение древнего ареала кривичей и новгородских словен с характерным погребальным обрядом «курганно-жальничного типа», сложившимся в XII–XV веках. Следы его отчетливо прослеживаются на данной территории вплоть до XX века в виде надмогильных камней и каменных крестов (53).
Самосознанию местного населения были присущи несколько уровней. Жители каждой политически суверенной земли противопоставляли себя соседям, с которыми нередко приходилось враждовать или же конкурировать на торговом поприще. Сохранялась и память о древнем племенном членении. Так, район вокруг Клецка и Слуцка, переданный черниговским князьям, в Ипатьевской летописи под 1149 годом именуется «вси Дрегвиче», а полоцкие Изяславичи в той же летописи упомянуты под 1140 годом как «Кривитьстеи князе». Но вместе с тем вполне понималось, что эти различия второстепенны по сравнению с общерусским единством, позволяющим противопоставлять себя окружающим народам. Князья сознавали, что, несмотря на все их внутренние распри, никому из них «отчины в Угрех нетуть, ни в Ляхох, токмо в Рускои земли».
Для жителей будущей Беларуси такое представление было характерно в полной мере. Так, в житии Кирилла Туровского говорится, что он «рожден и воспитан града та Турова в Руской стране» (54). В 1264 году, когда в Полоцке уже правил литовский князь Гердень, составители торговой грамоты с Ригой сочли нужным подчеркнуть, «што Руськая земля словет Полочькая» (55).
Осознавали это и иноземцы. В «Великопольской хронике» при перечислении пограничных русских земель фигурирует и Берестейская, а само Берестье называется «городом на Руси» (56). Хронист Ливонского ордена Генрих Латвийский, повествуя о борьбе за контроль над Прибалтикой в первой трети XIII века, вовлеченных в нее жителей Новгородской и Полоцкой земель одинаково именует русскими
Все это говорит о том, что в период Киевской Руси предки белорусов еще не вычленились из восточнославянского этнического массива. Появление признаков, которые объединяют всех белорусов в одно целое и отделяют их от русских и украинцев, датируется более поздним временем.
Существенные изменения произошли в Восточной Европе в результате монгольского нашествия, которое прервало последовательный процесс развития древнерусской цивилизации. На протяжении 1237–1239 годов монголы завоевали Северо-Восточную Русь и Черниговскую землю, в 1240 году — Киев и Южную Русь. Последствия этого завоевания оказались очень тяжелыми. Большинство древнерусских земель попало в зависимость от Золотой Орды — государства, созданного монгольскими ханами в причерноморских и поволжских степях. Это приостановило контакты с Западом.
Беларуские земли целиком или почти целиком избежали такой зависимости, но это было достигнуто за счет разрыва с прежней традицией, основанной на власти династии Рюриковичей. Вместо этого в княжествах Понеманья, а затем и в Полоцке утвердилась династия литовского происхождения. Дальнейшее развитие этих земель было мало связано с явлениями и процессами на территориях, контролируемых Ордой. Фактически тогда были сделаны первые шаги на пути формирования самостоятельного беларуского этноса, хотя путь этот растянулся на несколько столетий.
ВКЛ с самого начала формировалось как двухэтничное государство, в состав которого вошли племенные балтские княжения и ряд русских княжеств, которые в период между 1245 и 1250 годами признали власть Миндовга — владельца Литовской земли в узком смысле. Этот талантливый политик добился доминирования в политическом союзе литовских княжеств и, противодействуя экспансии крестоносцев, распространил свою власть на часть территории ятвягов, куршей, земгалов и селов. В несколько следующих десятилетий Новогородская земля, этническая Литва и прилегающая часть ятвягов прочно сохраняли политическое единство, тогда как Полоцкая земля и Жемайтия временно отрывались от него. Наибольшее расширение государства, достигнутое Миндовгом в 1260–1263 гг., было окончательно восстановлено Витенем на рубеже XIII–XIV веков.
В этот период наметилось активное взаимопроникновение балтского и восточнославянского этнических массивов. На их пограничье формировалась обширная смешанная зона, значительная часть которой охватывала территорию современной Беларуси. Особенно показательно распространение культуры каменных могил, западнобалтской по происхождению. Она сформировалась в XII–XIII веках в процессе эволюции культуры каменных курганов. Характерный для нее погребальный обряд прослеживается в окрестностях Слонима, Новогородка, бассейне неманской Березины и верхней Вилии, откуда эпизодически проникает даже в верховья Березины днепровской (58). Это позволяет говорить о довольно массовом расселении на землях ВКЛ ятвягов и пруссов, исходный ареал которых во второй половине XIII века был завоеван Тевтонским орденом. С этим расселением, а также с последующей ассимиляцией части носителей культуры восточнобалтских курганов можно связать повышенную концентрацию гаплогруппы Nlc в Гродненской области.
На протяжении 1315–1377 годов власть литовских князей Гедемина и Ольгерда распространилась на всю территорию Беларуси. В этот период правящая литовская династия придерживалась язычества, что давало основания Тевтонскому и Ливонскому орденам проводить агрессивную политику. Противостояние этой агрессии являлось одним из главных направлений политики ВКЛ, что несомненно ограничивало приток инноваций с Запада.
Вторым направлением была экспансия на Восток, где ВКЛ успешно выступало объединительным центром для раздробленных княжеств. Ради этого и Гедемин, и Ольгерд придерживались веротерпимости, старательно поддерживая баланс между языческой и православной частями государства. Православная церковь имела достаточно высокий статус и пользовалась государственной поддержкой.
При Ольгерде началось военно-политическое противостояние между ВКЛ и другим объединительным центром, который возник вокруг Москвы. Сосуществование этих центров привело к формированию двух самостоятельных этносов, которые одинаково пользовались старым этнонимом «русские». От одного из них происходит титульная нация современной России, от второго — белорусы и украинцы.
В 1385 году произошло не менее важное событие — династическая уния между ВКЛ и Польским королевством. Вскоре католицизм стал официальной государственной религией. Это событие включило Беларусь и Украину в сферу влияний западноевропейской цивилизации, еще более отдаляя их от других частей Руси.
В начале правления Витовта, в 1390-е годы были сделаны существенные шаги к централизации власти в руках великого князя. Ряд удельных княжеств преобразован в наместничества. Правда, этот процесс не был бесповоротным. Время от времени создавались новые уделы, но в целом государственное управление все увереннее строилось на новых основах. На месте ряда упраздненных уделов (в том числе в Полоцке, Витебске, на Волыни, в новоприобретенном Смоленске) наместничества получили права отпределенной автономии, закрепленные в так называемых «земских привилеях». Позже такой же статус получила Жемайтия, возвращенная в состав ВКЛ после победы над Тевтонским орденом. Такие полусамостоятельные единицы традиционно назывались «землями» в отличие от остальной территории, в 1413 году разделенной на два воеводства: Виленское и Тройское.
Первые десятилетия после Кревской унии знаменовались нарушением равновесия между литовской и русской частями ВКЛ. Литовская знать, перешедшая из язычества в православие, пользовалась гораздо большими правами, чем православные, которые испытывали откровенную дискриминацию. Это послужило почвой для ожесточенного конфликта, разразившегося вскоре после смерти Витовта, в 1432–1437 годы. Его преемник Свидригайло пользовался поддержкой региональных элит православного вероисповедания и преимущественно русского происхождения. Это вызвало недовольство части этнически литовской знати, ставленником которой стал младший брат Витовта Жигимонт.
Противостояние между ними беларуско-литовские[165] летописи изображают как конфликт Литвы и Руси:
«Литва жь посадиша великаго князя Жидимонта Кестутевича на великое княженье на Вилни и на Троцех. И… посадиша князя Швитрогаила на великое княженье Руское…. Князь великии Швитригаило собра силу многу рускую и поиде на Литву, и повоеваша Литовьскои земли множество» (59).
Для преодоления конфликта понадобились усилия по консолидации литовской и русской знати, частичное уравнение православных в правах с католиками.
Тем не менее, политика опоры преимущественно на католическую знать сохранялась и в период долгого правления Казимира Ягайловича (1440–1492). Именно в то время в результате целенаправленной государственной политики сформировался основной комплекс земельных владений как католической церкви (прежде всего Виленского епископства), так и новой аристократии — панов литовского происхождения, которые по условиям Городельского привилея 1413 года получили исключительное право занимать высшие государственные должности. Вместе с образованием более чем 80 католических приходов это радикально изменило конфессиональную и землевладельческую структуру на землях Беларуси и восточной Литвы, после чего ее основные черты сохранялись очень устойчиво.
В конце XV — первой половине XVI века геополитическое положение ВКЛ существенно ухудшилось. С востока оно испытывало натиск со стороны новой централизованной державы — Великого княжества Московского. Пользуясь тем, что в этом государстве сохранила власть династия Рюриковичей, ее представители объявили себя единственными правопреемниками древней Руси и начали небезуспешную борьбу за ту часть ее территории, которая уже более столетия принадлежала ВКЛ.
Одновременно на юге образовалось еще одно сильное и агрессивное государство — Крымское ханство. Оно возникло на части территории распавшейся Золотой Орды и претендовало на роль ее преемника. Крымские татары осуществляли частые набеги на земли ВКЛ, но ради грабежа, а не территориальных захватов.
Этот период оказал сильное воздействие на самосознание жителей русской части ВКЛ. То, что этнически близкие жители Московского государства долгое время выступали в качестве основных политических противников, содействовало восприятию их как иного этноса. При этом население Беларуси и Украины считало русскими именно себя, а выходцев из Московского государства воспринимало как «московцев». Те же, в свою очередь, себя считали русскими, а жителей ВКЛ — «литвинами».
С другой стороны, ориентация на преимущественно южное, антикрымское направление военной активности и контакты с татарами создавала условия для обособления жителей Подолья, Волыни и Киевщины. Вскоре, когда на юго-восточной окраине этих земель началось формирование казачества, это привело к возникновению «украинного» (украинского) самосознания.
Последствия этих глубинных процессов проявились в период Люблинской унии 1569 года, когда ВКЛ оказалось в критическом положении. Военные поражения от Русского царства в ходе Ливонской войны диктовали необходимость более тесной интеграции с Польским королевством, которое обуславливало военную помощь требованием полной инкорпорации ВКЛ.
В этой сложной ситуации шляхта украинских и беларуских земель повела себя по-разному. Сеймики Подляшья, Волыни, Подолья и почти всего Киевского воеводства последовательно проголосовали за прямое вхождение в состав Польского королевства, т. е. полностью приняли условия поляков. Депутаты от беларуских воеводств, включая шляхту Мозырского повета Киевского воеводства, держались более стойко и в конце концов добились унии на условиях федерации, при которых ВКЛ сохранило собственную казну, законодательство и армию.
В результате Люблинской унии два государства объединились в одно — Речь Посполитую (дословный перевод латинского
Отныне оно состояло исключительно из литовских и беларуских земель, и вряд ли случайно, что южная граница прошла почти точно по будущей этнической границе между белорусами и украинцами. Выбрав разные условия вхождения в Речь Посполитую, предки этих народов тем самым создали условия для их окончательного обособления. Дальнейшая история русского населения ВКЛ — это уже история непосредственно формирующегося беларуского этноса, в ходе которой окончательно сложились те этнографические и языковые черты, которые впоследствии были осознаны как беларуские. Этногенез закончился, началась этническая история.
Впрочем, сложение беларуской нации в современном понимании завершилось лишь на протяжении XX века, с появлением литературного языка, общего информационного и экономического пространства, национального самосознания и, в конце концов, собственного суверенного государства.
(1) Обломский А. М., Терпиловский Р. В. Среднее Поднепровье и Днепровское Левобережье в первые века нашей эры.
(2) Рассадин С. Е. Первые славяне. Славяногенез, с. 247-248.
(3) Еременко В. Е. Новые перспективы исследования планиграфии и топохронологии могильников раннего железного века.
(4) Щукин М. Б. Забытые бастарны // Stratum plus. 1999, № , с. 75-90.
(5) Обломский А. М., Терпиловский Р. В. Цитированная работа.
(6) Лопатин Н. В. Керамические стили и культурные группы III-V вв. н. э. в Верхнем Поднепровье и Подвинье // Культурные трансформации и взаимовлияния в Днепровском региона на исходе римского времени и в раннем средневековье. СПб., 2004, с. 144-157.
(7) Nowakowski W. «HIS SVEBIAE FINIS» — Concept of the Border of the Barbarous Wbrld at the East Baitic Coast in the Roman Period // Barbaricum. Tom 2,1992.
(8) Nowakowski W. Pomiędzy bałtami nadmorskimi a naddnieprzańskimi. «Streta kurhanowa» w okresie pyznorzymslim i w okrzesie wedrywek lu-dyw // Час, помнікі, людзі. Памяці рэпрэсаваных археолагаў. Мн., 1993, с. 165-167.
(9) Lietuvos TSR archeologijos atlasas. III. I-XIII a. pilkapynai ir senka-piai. Vilnius, 1977.
(10) Рассадин С. E. Цитированная работа.
(11) Топоров В. Н. Балтские языки // Балтские языки: Сб. статей. М.: Академия, 2006.
(12) Седов В В. Голядь // Is bałtu kulturos istorijos. Вильнюс, 2000, с. 75-84.
(13) Подосинов А. В. Певтингерова карта // Свод древнейших письменных известий о славянах. Том 1. М., 1991, с. 63—80.
(14) Магомедов Б. В. Этнические компоненты черняховской культуры // Stratum plus, 2000, № 4, с. 322-330.
(15) Акимов Д. В., Медведев А. П. Памятники типа Чертовицкого городища III на Верхнем Дону // Культурные трансформации и взаимовлияния в Днепровском региона на исходе римского времени и в раннем средневековье. СПб., 2004, с. 124—130.
(16) Матвеева Г. И. Этнокультурные процессы в среднем Поволжье в I тысячелетии нашей эры // Культуры Восточной Европы I тысячелетия н. э. Куйбышев, 1986;
Сташенков Д. А. Население Самарского лесостепного Поволжья. I-V вв. н. э. Автореф. ... канд. ист. наук. Казань, 2007.
(17) Щербакова Т. А. Памятники типа Этулия, истоки и пути формирования, направленность хозяйственной деятельности //Древнейшие общности земледельцев и скотоводов Северного Причерноморья (V тыс. до н. э. — V в н. э.). Киев, 1991. С. 237—238;
Гудкова А. В. I-IV вв. в Северо-Западном Причерноморье (Культура оседлого населения) // Stratum plus. 1999, № 4, с. 235—407.
(18) Шаров О. В. Гибель Эрманариха: история и эпос // Stratum: структуры и катастрофы. СПб.; Кишинев, 1997, с. 95-106;
Шувалов П. В. Венедская слабость и антская сила: образ ранних славян в позднеантичных источниках // Проблемы античной истории. СПб., 2003, с. 352-358.
(19) Баран В. Д. Венеди, склавіни та анти у світі археологичних джерел // Проблемы славянской археологии. М., 1997.
(20) Терпиповський Р. Біля вйтоків слов’янства (за матеріаламі Подніпров’я) // Украінський історйчнйй журнал. 2001, № 3, с. 3—7.
(21) Седов В. В. Голтескифы // Культурные трансформации и взаимовлияния в Днепровском регионе на исходе римского времени и в раннем средневековье. СПб., 2004, с. 88-95.
(22) Шаров О. В. Гибель Эрманариха: история и эпос.
(23) Анфертьев А. Н. Иордан // Свод древнейших письменных известий о славянах. Том I. М., 1991, с. 98-160.
(24) Лухтан А. Б. Война V века в Литве // Гістарычна-археалагічны зборнік. 1997, № 11, с. 15-20.
(25) Ахмедов И. Р., Казанский М. М. После Аттилы. Киевский клад и его культурно-исторический контекст // Культурные трансформации и взаимовлияния в Днепровском регионе на исходе римского времени и в раннем средневековье. СПб., 2004, с. 168-202.
(26) Гиндин Л. А., Иванчик А. И. Приск // Свод древнейших письменных известий о славянах. Том I. N 1., 1991, с. 81-96 (особо см. с. 93).
(27) Прокопий Кесарийский. Война с готами /Пер. С. П. Кондратьева/. М., 1950.
(28) Łowmiański Н. Początki Polski. Tom 2. Warszawa, 1963.
(29) Терпиловський P. Біля вйтоків слов’янства (за матеріаламі Подніпров’я).
(30) Лопатин Н. В., Фурасьев А. Г. О роли памятников III-V вв. н. э. в формировании культур псковских длинных курганов и Тушемли-Банцеровщины // Петербургский археологический вестник. Вып. 9, 1994, с. 136-142;
Лопатин Н. В. Керамические стили и культурные группы III-V вв. н. э. в Верхнем Поднепровье и Подвинье // Культурные трансформации и взаимовлияния в Днепровском регионе на исходе римского времени и в раннем средневековье. СПб., 2004, с. 144-157.
(31) Lietuvos TS R archeologijos atlasas.
(32) Седов В. В. Славяне в раннем средневековье. М., 1995.
(33) Фурасьев А. Г Современное состояние проблемы соотношения древностей типа Тушемля-Банцеровщина и псковских длинных курганов // Насельніцтва Беларусі i сумежных тэрыторый у эпоху жалеза. Мн., 1992, с. 104-108.
(34) Повесть временных лет. Часть 1: Текст и перевод. М.—Л., 1950.
(35) Седов В. В. Славяне в раннем средневековье.
(36) Штыхов Г. В. Формирование полоцких кривичей // Is bałtu culturоs istorijos, с. 209-218.
(37) Rębała К., Mikulich А. I., Tsybovsky I. S. et al. Y-STR variation among Slavs: evidence for the Slavic homeland in the middle Dnieper basin // J Hum Genet. 2007.52 (5): 406-414.
(38) Харьков B. H., Степанов B. A., Фещенко С. П. и др. Частоты диаллельных гаплогрупп Y-хромосомы у белорусов // Генетика. Том 41, 2005, № 8, с. 1132-1136;
Kushniarevich A. I., Sivitskaya L. N., Danilenko N. G. et al. Y-chromosome gene pool of Belarusians — clues from biallelic markers study // Доклады Национальной академии наук Беларуси. Том 51. 2007, N 5, с. 100-105.
(39) Haak W, Guido Brandt G., de Jong H. N. et al. Ancient DNA, Strontium isotopes, and osteological analyses shed light on social and kinship organization of the Later Stone Age // PNAS. 2008. \bl. 105. P. 18226— 18231.
(40) Duczko, Władysław. Viking Rus: Studies on the Presence of Scandinavians in Eastern Europe. Leiden and Boston: Brill, 2004.
(41) Шахматов A. A. Введение в курс истории русского языка. Пг., 1916. Часть 1, с. 67.
(42) Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX-XII вв.). М., 1998.
(43) Annales de Saint-Bertin / ed. E Grat, J. Vieillard, S. Clemence, L. Le-villain. Paris, 1964, p. 30-31;
Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб.: Евразия, 2005, с. 41.
(44) Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX-XI вв. / Тексты, пер., коммент./ М., 1993, с. 7-51.
(45) Ибн Русте. Дорогие ценности // Кузьмин А. Г. «Откуда есть пошла русская земля...». М., 1986. Том 2, с. 565-568.
(46) Текст о руссах из анонимного сочинения «Собрание историй» (1126 г.) // Кузьмин А. Г. «Откуда есть пошла русская земля...» М., 1986. Том 2, с. 568-569.
(47) Кропоткин В. В. Экономические связи Восточной Европы в I тысячелетии нашей эры. М., 1967.
(48) Назаренко А. В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X-XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования, 1985 год. М., 1985, с. 149-157.
(49) Dworzaczek W. Genealogia. Tablice. Wirszawa, 1957.
(50) Горский А. А. О древнерусских «землях» // Отечественная история. 2001, № 4, с. 144-150.
(51) Памятники литературы Древней Руси. XIII век / Пер. Д. А. Лихачева. Мм 1981, с. 130-131.
(52) Гринблат М. Я. Белорусы. Мн., 1968, с. 83-84,106-112.
(53) Седов В. В. Восточные славяне в VI-XIII вв. М., 1982, с. 180-183;
Дучыц Л. Курганнна-жальнічныя могільнікі натэрыторыі Полац-кай зямлі (да пастаноўкі пытання) // Гістарычна-археалагічны зборнік. № 10. Мн., 1996, с. 38-41.
(54) Мельнікаў А А. Кірыл, епіскап Тураўскі. Жыццё, спадчына, светапогляд. /2-е выд./ Мн., 2000, с. 14-16.
(55) Полоцкие грамоты XIII — начала XVI вв. / Сост. А. Л. Хорошкевич/ М., 1977, с. 35.
(56) Великая хроника о Польше, Руси и их соседях. М., 1987.
(57) Heinrici Chronicon Livoniae / Heinrichs Livlandische Chronik. (Mo-numenta Germaniae Historica; SS rer. Germ.; 31). 2. Auflage. Hahn, Hannover 1955; Генрих Латвийский. Хроника Ливонии / Введение, перевод и комментарии С. А. Аннинского. 2-е изд. М.-Л.: АН СССР, 1938.
(58) Зверуго Я. Г. Верхнее Понеманье в IX-XIII вв., с. 30-42;
Квятковская А. В. Ятвяжские могильники Беларуси (IX-XIII вв.). Вильнюс, 1998.
(59) ПСРЛ. Том 35. Белорусско-литовские летописи. М., 1980. См. также: Беларускія летапісы // Старажытная беларуская літаратура: Зборнік. Мн., 1990.
АЛЕКСЕЙ ДЕРМАНТ,
СЕРГЕЙ САНЬКО,
Наше происхождение по-прежнему беспокоит многих.[166] Беспокоит нас самих предчувствием, что в тайне нашего происхождения, как и в тайне нашего этнического наименования сокрыты наша судьба и наше будущее. Беспокоит и соседей, особенно восточных, которые с завидным упорством уже не одно столетие домогаются нашего братства. В этом тоже есть какая-то тайна. Ведь разгадка нашего этногенеза поможет также в разгадке этногенеза россиян и прочих славян. А что, если это именно та иголка, на кончике которой — смерть? Смерть российского имперского мифа.
Очень многим жилось бы куда спокойнее, если бы нас просто не было. Да и мало ли на свете таких, для кого нас в самом деле нет?
Убежденность в фантомности нашего существования возрастает всякий раз накануне очередных переломов в общественной жизни, как, например, накануне выборов или «судьбоносных» визитов, когда политики и даже церковные деятели пользуются «братской фразеологией» для достижения своих целей.
Впрочем, заботой о правильном направлении мыслей нередко пропитаны выступления многих российских ученых. Например, обратим внимание на высказывание члена-корреспондента РАН В. Волкова во время обсуждения на заседании Президиума РАН научного доклада В. Седова «Этногенез ранних славян»:
«Сейчас, например, в Киеве, да и в Минске (мы сегодня слушали здесь президента белорусской Академии Наук), тоже появились свои трактовки древнерусской народности. Говорят, что это миф, никакой древнерусской народности не было, но зато испокон века существовали украинцы и, скажем, белорусы. Это обозначает явную попытку удревнения своей истории. Я обращаю ваше внимание на это в связи с тем, что проблема, затронутая сегодня в докладе В. Седова, имеет, кроме научного, также огромное политическое и морально-этическое значение. Ведь если историческая наука будет развиваться, в частности на Украине, в указанном направлении и такими же темпами, как теперь, то следующее поколение населения Украины может стать враждебным в отношении России» (1).
Поэтому снова поднимается на щит концепция «древнерусской народности», которая воцарилась в советской исторической науке в послевоенный период, особенно после публикации в 1950 году известной работы И. В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» и тезисов ЦК КПСС «О праздновании 300-летия воссоединения Украины с Россией» от 10 января 1954 года.
Едва ли не наиболее показательным примером «чуткости» научной интуиции к идеологическому климату может служить резкая смена ориентаций Валентина Седова (1924–2004) — автора известной субстратной (метисной) теории этногенеза беларусов (славянские отцы, балтские матери), который наряду с Борисом Рыбаковым (1908–2001) под конец жизни стал «столпом» теории «древнерусской народности».
Теоретическая эволюция этого исследователя заметно совпадает с основными поворотными пунктами развития советской (затем — российской) общественно-политической мысли. В условиях хрущевской «оттепели», при относительных послаблениях в сфере идеологии, появилась его «теория балтского субстрата», которая шла в разрез с марксистско-ленинской этнологией.
Во время «перестройки» с ее атмосферой «весны народов», накануне «парада суверенитетов», Седов толковал об автономности отдельных частей восточнославянского ареала, акцентируя, например, западные связи Новгородчины и Псковщины.
В ельцинско-путинскую эпоху, когда в российском обществе начала господствовать ностальгия по утраченному «славянскому единству» и великому государству, виновник прежнего «балтского переполоха» пересмотрел этническую атрибуцию археологических культур, повсюду нашел признаки славянской миграции и стал утверждать существование на просторе Восточной Европы единой «древнерусской народности».
Так что этническая история Беларуси слишком тесно переплетена с перипетиями политической истории Восточной Европы. Надо думать, она еще долгое время будет находиться в самой гуще идеологических войн в условиях констатированного С. Хантингтоном «столкновения цивилизаций». Ну, а здесь, как нам стремятся указать, роли заранее распределены и «родословные» служебным нациям уже выданы.
Сегодня хватает желающих «согласовать» историческую и этногенетическую истину с актуальной политической целесообразностью. Сравнительно недавно сразу на нескольких российских дискуссионных интернет-порталах была опубликована статья доктора биологических наук, члена Союза писателей России К. Резникова, который, помимо прочего, активно выступает и на геополитическом «поприще».
Статья называлась: «Балты ли белорусы?» и имела целью дать аргументированную критику этногенетической формуле «беларусы — это славяноязычные балты», предложенной одним из авторов этой статьи в 1993 году, во время работы Международной научной конференции «Балты и этногенез беларусов», организованной Центром этнокосмологии «Крыўя» по поводу 20-й годовщины бесславного запрета конференции «Этногенез беларусов».
Отталкивается Резников от публикации лекции Санько «Генезис традиционной культуры Беларуси», помещенной на сайте «Беларуского коллегиума». Лекция заканчивается упомянутой формулой беларуского этногенеза: «Беларусы — это славяноязычные балты»— и завершается словами: «Какие это может иметь культурологические последствия, покажет будущее. Но слово сказано» (2).
Вот эти возможные последствия и обеспокоили нашего оппонента. Ведь опасность, как он отметил во втором абзаце своей статьи, исходит из двух очевидных достоинств упомянутой концепции: 1) простоты и 2) своевременности:
«Новые идеи приобретают популярность, когда они кому-то нужны и просты для восприятия»; «Балтская концепция, в первую очередь, адресована беларуской молодежи» (3).
Что касается простоты, то это достоинство любой теории. Теория тем жизнеспособнее, чем большее число фактов она может объяснять, основываясь на минимуме исходных допущений. Аргументация Резникова такой простотой не отличается: едва ли не каждый шаг в его контрдоводах требует введения новых гипотез «ad hoc». Впрочем, так делают и более искушенные в этногенетическом дискурсе его предшественники (например, А. Трубачев, В. Седов, М. Щукин, В. Булкин и другие). Здесь есть где развернуться пресловутой «бритве Оккама»!
Автохтонная балтская модель беларуского этногенеза появилась не по прихоти того или другого исследователя и не с подачи спецслужб какой-либо окраски, а из логики развития двух основных конкурирующих этногенетических парадигм — славянской автохтонной и балто-славянской миграционной моделей. Они в своих положительных частях (а это критика слабых мест конкурирующих концепций) наилучшим образом демонстрировали взаимную недостаточность и неспособность развязать все наличные проблемы или, по крайней мере, вывести этногенетический дискурс на более перспективные пути.
Автохтонная балтская модель беларуского этногенеза позволяет более или менее непротиворечиво (насколько это вообще возможно при нынешнем состоянии разработки проблемы) увязать комплекс данных, накопленных в приоритетных для этногенетики дисциплинах (таких, как физическая антропология и этногеномика, лингвистика, археология и историография, этнография, фольклористика). Это позволяет не зависеть от прихоти исследователей относить факты к релевантным и нерелевантным, от игнорирования, замалчивания, а то и просто уничтожения нерелевантных фактов и в истолковании последних черпать дополнительные подкрепления фактам релевантным, то есть всей своей теории.
Именно такую «простоту», цельность, комплексность в подходе к проблеме усмотрел в нашей концепции Резников и предложил развернутую контраргументацию.
Свою критику оппонент основывает на евразийском (ясное дело — патриотическом!) варианте «расовой теории», называемом им социобиологией. В данном случае — на смеси этногенетики и гумилевской теории пассионарности.
Он сразу «берет быка за рога», констатируя — со ссылкой на новейшие генетические штудии вариативности мужских Y-хромосом — существование непреодолимого, биологически обусловленного барьера между летувисами и беларусами. Резников пишет:
«Интереснее всего наличие генетического барьера общеевропейского масштаба между беларусами и литовцами, выявленного при математической обработке различий мутаций в Y-хромосоме. В то же время каких-либо генетических различий между славянскими народами — беларусами, русскими Новгородской области и северными украинцами не выявлено. Этот факт имеет принципиальное значение. Он означает, что предки литовцев по отцовским линиям оставляли мало потомков среди беларусов, а мужчины — предки беларусов не сделали заметного взноса в генофонд литовцев».
Обратимся к публикациям, на которых основывается это мнение. Действительно, в одной из них фиксируется различие беларусов, летувисов и латышей по наличию 16-й Y-хромосомной гаплогрупы (так наз. Tat-C или N3 мутация): соответственно 2 %, 47 % и 37 %. Но другие исследователи дают совсем другие цифры: беларусы — 11 % (5), летувисы — от 33 до 37 %, латыши — от 29 до 40 %. Разница сохраняется, но увеличение процентов у беларусов в пять раз, а также серьезная разбежка в литовских и латышских выборках вызывает обоснованные сомнения и вопросы. В чем же дело?
Видимо в том, что вариативность данных обусловлена разным числом лиц, у которых берутся пробы для генетического анализа. Приведенные проценты отображают средний «национальный» показатель, а в нашем случае для точных выводов нужны сведения о региональном распределении. Например о том, что жители западного Полесья антропологически и генетически существенно отличаются от остального населения Беларуси. Естественно, вследствие этого любые далеко идущие выводы, которые к тому же очевидно противоречат материалам физической антропологии, выглядят, по крайней мере, некорректными.
Между тем, сравнение полиморфизма митохондриальной ДНК беларусов и летувисов свидетельствует об их генетической близости, тогда как у русских выявляются примеси, связанные с финно-венгерским субстратом. Прежние исследования систем групп крови АВ0 и MN выявили значительную степень сходства беларусов и летувисов, которые почти не отличаются от прародительского генетико-антропологического типа.
Сравнительно недавно в Интернете была помещена статья О. Балановской и О. Тегако «Генофонд белорусов по данным о трех типах генетических маркеров — аутосомных, митохондриальных, Y-хромосомы». В ней, кроме прочего, на основании наличия существенной разницы в частоте всё той же гаплогруппы N3 (Tat-C) у беларусов и прибалтийских народов был сделан вывод, что это отличие обусловлено тем, что славянская экспансия на территорию Беларуси нашла отражение в миграциях, главным образом, мужской части населения.
На наш взгляд, такой вывод не является достаточно обоснованным. Во-первых, чисто методологически представляется не вполне корректным отождествление гаплогрупп с конкретными этносами, поскольку первые возникли и формировались не только до образования этнических общностей, но даже расовых признаков. Не учитывая этого, можно прийти к абсурдным выводам о том, что, скажем, по частоте Y-хромосомной гаплогруппы Rla киргизы являются более близкими в этническом плане к беларусам, чем летувисы.
Во-вторых, чисто генетические показатели не учитывают весьма сложной картины этногенетического процесса. Следует помнить, что в древности и в современности ни балты, ни славяне не были носителями только конкретных генетических характеристик, но могли существенно отличаться как друг от друга, так и внутри собственных этнических сообществ.
Для подтверждения теории о наличии резкого генетического барьера между беларусами и прибалтами необходимо сравнение региональных групп соседних этносов. К сожалению, этого до сих пор не сделано, а потому говорить о резких этнических барьерах между населением северо-западной Беларуси, восточной Летувы и восточной Латвии (Латгалии) представляется преждевременным, особенно когда данные физической антропологии, этнографии и языкознания показывают обратное.
Кроме того, существуют генетические исследования, которые дают совсем иную картину — на карте генетических расстояний от средних беларуских частот генов населения Восточной Европы ярко видны границы генофонда беларусов, к которым присоединяются коренные жители Псковщины, Новгородчины, Смоленщины, Брянщины, Виленщины, Латгалии и Украинского Полесья. По мнению профессора А. Микулича, эта картина отображает «исторические явления не XVII–XVIII веков, а на три тысячелетия более ранние» (4).
В целом же, шкала генетических расстояний выглядит следующим образом: беларусам Подвинья самым близким является население бывшего «кривичского» ареала — Псковщины, Новгородчины, Смоленщины; немного далее находятся популяции Центральной Беларуси и Поднепровья вместе с жителями юго-восточной Литвы и восточной Латвии; далее находятся беларусы Понемонья (вместе с поляками пограничья, западными летувисами, латышами) и южные популяции Брестского Полесья.
Резникова и некоторых других не беспокоит, однако, то, что его интерпретация результатов предыдущих этногенетических исследований коренным образом расходится с данными физической антропологии. Они в его социобиологической концепции оказываются «нерелевантными», а потому не упоминаются вообще. И, видимо, не случайно. Ведь антропологическое исследование, по мнению В. Алексеева, не только проникает в глубокую старину:
/Оно/ «имеет то преимущество перед историческим, этнографическим и лингвистическим, что наглядно фиксирует примесь инородных элементов. Уже отмечалось, что появление новых элементов в языке и культуре совсем не обязательно свидетельствует о притоке нового населения: они могли возникнуть и в результате культурного взаимодействия. Но появление нового антропологического комплекса, за редкими исключениями, обязательно говорит о примеси нового населения, ведь этот комплекс распространяется при переселении людей или в результате брачных контактов» (5).
Антропологические материалы, таким образом, имеют огромное значение как тонкий индикатор миграций, особенно в давние времена, и в сочетании со сведениями других наук позволяют определить контуры определенных этногенетических ситуаций. Это обстоятельство оставляет за антропологией едва ли не решающее слово в верификации теории массовой славянской миграции на территорию Беларуси в конце I — начале II тысячелетия после Р. Х.
Антропологическое изучение беларуского этноса в последние 25–30 лет позволило предложить концепцию преемственности его исходной генетической информации в течение 100–150 поколений, то есть задолго до вероятной колонизации этой территории восточными славянами (6). Методика исторической геногеографии еще более продлевает родословную и генетическую преемственность коренных обитателей Беларуси.
Согласно исследованию А. Микулича, вся территория нашей страны была полностью заселена предками современного населения 10 ± 1 тысяча лет назад. Отсюда проистекает вывод, что беларусы являются «местными потомками своих местных предков» (7). Антропологические исследования указывают на отсутствие следов массовых миграций, которые могли бы привести к существенному изменению физического типа населения Беларуси (8).
Специалисты обращают внимание на «единство физического облика западных кривичей, радимичей и дреговичей, сходство их со средневековым летто-литовским населением», что оценивается «как проявления единого антропологического субстрата» (9). Население той части территории Беларуси, где имеются курганные захоронения IX–XIII веков, ближе всего к тем балтским группам, которые в эпоху железа имелись в ареале Верхнего Поднепровья и Понемонья (ятвяги и носители культуры штрихованной керамики) (10). Например, относительно полоцких кривичей высказывается мнение (поддержанное свидетельством их значительного антропологического сходства с балтскими племенами, особенно с латгалами), о славянизации кривичей путем замены их балтского языка на славянский (11).
Единообразие антропологического облика современных беларусов вероятно объясняется тем, что «формирование антропологического типа средневековых дреговичей, радимичей, западных кривичей происходило отчасти за счет количественного преобладания местного дославянского населения, генетические истоки которого уходят в глубокую древность» (12).
Результаты исследований подтверждают сходство физического типа современного населения основного пространства Беларуси с населением восточных частей Летувы, Латвии и Эстонии, а также с жителями Смоленской и Тверской областей Российской Федерации (последних, между прочим, раньше присоединяли к «классическому» беларускому этнолингвистическому ареалу). Население этих территорий принадлежит к балтийской (североевропейской) расе (13). Утверждается, что признаки балтийской расы унаследованы беларусами от племен дославянской эпохи (14).
Локальным североевропейским типом является валдайско-верхнеднепровский антропологический комплекс, наиболее характерные представители которого — летувисы, беларусы и жители верховий Днепра, Западной Двины и Волги[167] (15). Специфичность валдайского типа связывается в первую очередь с особенностями физического облика давнего населения Верхнего Поднепровья и Подвинья — восточными балтами (16). Р. Денисова констатировала:
«Среди литовцев валдайский антропологический тип прослеживается не в виде примеси, а является основным антропологическим типом аукштайтов. (…) Есть определенные основания полагать, что локальный вариант валдайского типа присутствует также среди северных и даже северно-западных литовцев. Такое сравнительно большое распространение отмеченного типа на территории Литвы, очевидно, вызвано не только более поздним смешением беларуско-литовского населения, но главным образом очень давними этническими связями этих народов» (17).
Близость или идентичность физического типа беларусов и литовцев отмечали и раньше[168] (18).
На основе этого экскурса в архив данных многолетних антропологических и генетических исследований можно сформулировать несколько принципиальных тезисов:
1) зафиксирована длительная генетическая преемственность коренного населения Беларуси; современные беларусы — непосредственные потомки первоначального населения страны;
2) никакие предполагаемые миграции существенным образом не повлияли на формирование антропологического облика беларуского этноса;
3) вследствие отсутствия реальных антропологических следов славянских переселенцев не подтверждается теория массового расселения славянских племен в конце (или даже в середине) I — начале II тысячелетия на территории Верхнего Поднепровья и Подвинья;
4) выявлено наибольшее сходство беларусов с балтийскими народами или с теми региональными группами соседних славяноязычных этносов, которые занимают части прежнего балтского гидронимического ареала.
Эти выводы явно противоречат распространенному взгляду на происхождение беларусов и позволяют ставить под вопрос резонность отнесения их к славянскому этническому сообществу. Ответ на такой вызов может быть разный, в том числе сформулированный с помощью идеологических средств. Примером такого подхода могут быть аргументы, использованные Л. Тегако и И. Саливон:
«Постановка вопроса о роли балтского субстрата, то есть балтской основы, в этногенезе беларусов методологически неверна по следующим причинам. Истоки этногенеза, то есть формирование этнического сообщества, которое характеризуется специфическими чертами в языке, культуре, психическом складе беларуского народа восходит к древнерусской народности — общему корню также и для братских восточнославянских народов — российского и украинского. Потому, если говорить о субстрате (основе), на котором формировался беларуский народ, то субстратом, который определил главные особенности беларусов, позволяющие относить их именно к восточнославянскому, а не балтскому или другому этносу, следует считать древнерусскую народность»[169] (19).
Эти строки, написанные в 1982 году на волне «борьбы с балтским субстратом», для многих актуальны поныне, в том числе и для указанных авторов, которые, слегка модифицировав риторику, держатся старых взглядов.
Однако на самом деле методологически ошибочной кажется постановка вопроса, которую предлагают они сами. С одной стороны, «a priori» постулируется существование «древнерусской народности» с ее заранее заданным «братским» контекстом, а с другой стороны, если уж действительно говорить об отличиях беларуского этнического сообщества, то многочисленные специфические черты в языке, традиционной культуре, физическом типе беларусов оказываются обусловлеными именно балтским элементом.
Так что дать социобиологическое обоснование «отрицательной комплементарности» беларусов и летувисов Резникову вряд ли удастся. Куда легче на этом основании объяснить «отрицательную комплементарность» самого автора идеи Гумилева и нелюбимых им врагов Руси — летувисов. Не щадит Резников, правда, только летувисов. Других балтов (латышей, ятвягов) он прирожденными врагами не считает и даже допускает их ограниченное участие в этногенезе беларусов.
Чем же так насолила Летува идеологу евразийства Гумилеву и его последователям? Тем, что так и не поддалась ассимиляции? Или тем, что упорно сопротивлялась христианизации? Сопротивлялась империалистической московской доктрине «Нового Иерусалима»? Все время воевала с «отрицательно-комплементарной» Москвой?
Разрабатывается еще один — правда, запасной — способ «освобождения» от «тяжести» балтской фактуры — так называемый «финский вопрос». Истоки его простираются в дореволюционную историографию, а в Беларуси он возродился именно благодаря попыткам противопоставить балтскому субстрату якобы еще более древний финский. Но доводы в его пользу поныне остаются весьма шаткими.
Лингвистический анализ гидронимов в Верхнем Поднепровье и изучение их распространения на этой территории свидетельствует, что основным этническим компонентом здесь, бесспорно, «были балты, начиная с самой отдаленной древности, доступной лингвистическому контролю» (20).
О наличии «слоя финно-угорской гидронимии в беларуской части западнодвинского бассейна по-прежнему можно говорить только в теоретическом, гипотетическом плане. (…) Вопрос о финно-угорском элементе в беларуской топонимии в практическом плане пока что ставиться не может» (21). Попытки выявить следы финно-угорских языков в беларуской гидро- и топонимии, а также в лексическом составе беларуского языка в большинстве случаев делают неспециалисты и выглядят они весьма поверхностными и дилетантскими.
Финский «аргумент» попытались использовать и некоторые антропологи. Инесса Саливон, подчеркивая значительную роль в процессе формирования физического типа беларусов неолитического населения, потомки которого составляли основной контингент на территории Беларуси, отмечала у него черты «ослабленной европеоидности». Появление этих черт исследовательница связывала с носителями культуры ямково-гребенчатой керамики, для которой предполагается финская этническая принадлежность.
Не склонен был допускать присутствия каких-либо индоевропейцев (прежде всего балтов) на территории к северу от Припяти и А. Трубачев — и во 2-м, и в 3-м тысячелетиях до Р. Х, а тем более в предыдущие времена, отводя его целиком финно-уграм. Здесь, впрочем, все понятно: только так Трубачев мог оспорить влиятельную «балтоконцентричную» теорию индоевропейской прародины В. Шмидта в контексте своей собственной среднедунайской теории.
Через 20 лет точка зрения И. Саливон немного изменилась, и она уже говорит об отсутствии оснований для отождествления неолитического населения Беларуси как с финно-угорским, так и с балтским, да и вообще с каким-либо другим современным этнолингвистическим сообществом. По ее словам, «в неолите не могли существовать столь большие объединения», а в антропологическом смысле «корни беларусов, вероятно, начинаются с неолита, ибо с того времени доминирует древний генофонд, который поглощал всех пришельцев — балтов, а затем и славян» (22).
Выводы действительно интересные, поскольку они еще раз обращают внимание на автохтонный модус этногенеза беларусов.
С другой стороны, допущения, на которых они основываются, более чем спорные. Влияние культуры ямчато-гребенчатой керамики на территории Беларуси было достаточно ограниченным, а ее этническую атрибуцию с учетом всех материалов нельзя признать однозначной. Черты «ослабленной европеоидности» при детальном анализе оказываются архаическими признаками древнейших североевропейских популяций и имеют происхождение, независимое от «восточного» влияния.
Находится ряд весомых оснований и для отождествления неолитического населения территории Беларуси с определенными этнолингвистическими сообществами. Более того, по мнению авторитетных археологов (Д. Крайнов, Р. Римонтене, Д. Телегин, М. Чернявский), носители культур беларуского неолита могут считаться протобалтами. В связи с этим в новом свете встает проблема балтизмов в финно-угорских языках (особенно в Поволжье и Приуралье), связанных с архаическими явлениями быта и верований.
Этимологический анализ географической терминологии прибалтийско-финских языков выявляет достаточно существенный балтский (и староевропейский) слой. В. Топоров отмечал (23):
1) балтизмов в финских языках «на несколько порядков больше, чем финизмов в балтских»;
2) «балтизмы охватывают большую площадь и большее количество языков, чем финизмы применительно к балтским языкам»;
3) «весьма значительная часть балтизмов… касается уже II тыс. до н. э., а большинство финизмов в балтских языках (почти исключительно в восточнобалтских) существенно более поздней поры».
Он сделал вывод:
«Все это было возможно, скорее, в том случае, если основа субстрата была балтская, а финский элемент появился здесь позже, в качества суперстраты».
«Принятие балтского элемента в Восточной Европе в качестве субстратного наиболее естественным образом объясняет и балтскую гидронимию на запад от Средней Волги, и балтизмы в поволжско-финских языках».
К таким же выводам пришел эстонский исследователь Л. Ваба.
Все это, вместе взятое, вкупе со сведениями о чрезвычайной концентрации гидронимов староевропейского типа на балтском пространстве, в том числе на территории современной Беларуси, позволяет поддержать балтоцентричную модель индоевропейского праязыка и указывает, по крайней мере, на более «северное» направление поиска прародины индоевропейцев, при всей условности самого понятия «прародины».
В любом случае, говорить о существовании «генетического барьера», об «отрицательной комплементарности», основываясь на препарированной надлежащим образом социобиологии и жонглируя релевантностью фактов, явно не приходится.
А вот констатированная многими исследователями консервативность генофонда беларусов очень сильно ограничивает круг возможных этногенетических моделей, почти целиком исключая из него крайние миграционистские концепции. Говорить о «массовых» или «могучих» миграциях славян на нашу этническую территорию — значит становиться на скользкий путь искажения исторической истины, сознательно или несознательно делать свою науку служанкой идеологии (господствующей, либо с претензиями на господство).
Впрочем, пространство, на котором происходил этногенез беларусов, выделяется еще одной яркой консервативной чертой: устойчивостью лингво-культурных ареалов. На нее обратили внимание В. Булкин и А. Герд.
В частности, А. Герд, пытаясь проследить истоки множества наблюдаемых ныне специфических явлений в «днепро-двинской диалектной зоне», пришел к очень интересным выводам:
1) зона эта представляет достаточно цельный историко-культурный тип;
2) эта цельность просматривается в культурной преемственности обитателей упомянутого края, начиная как минимум с III тыс. до н. э.
Схожие выводы были сделаны этими учеными применительно и к другим историко-этнографическим регионам Беларуси.
Несмотря на то, что некоторые из сравнений и доводов требуют верификации и дополнительного обоснования, вообще такой подход представляется достойным внимания, ведь «каким бы редким ни был такой случай», «а именно пространственное совпадение пучков изоглосс с археологическими и историко-этнографическими границами», «он позволяет открыть некоторые перспективы междисциплинарной кооперации». Свое совместное исследование В. Булкин и А. Герд завершают словами Н. Толстого:
«Подобные совпадения не могут быть игнорированы и остаются научным фактом, требующим своего толкования, а не скептического отношения» (24).
Понятно, что в таком случае автохтонистские концепции будут иметь ощутимый перевес над миграционистскими. Именно в связи с этим нами в свое время был предложен методологический принцип «презумпции автохтонности» (согласно которому явление должно рассматриваться как местное по происхождению, пока обратное не будет убедительно доказано), а также корригирующий принцип «деконструкции традиции». Последний берется на вооружение всякий раз, когда возникает непреодолимый разрыв между наличным состоянием культуры и культурными ожиданиями или чаяниями лица. Он всегда обращен к первоистокам, первоначалам и имеет интенцию очищения их от «мусора истории» и воссоздания их предвечной чистоты. Реконструированные первоистоки далее проецируются на будущее в качестве не просто возможного, но желанного и ожидаемого будущего.
На основе этих трех моментов: — 1) рефлексии наличного культурного разрыва (или разрывов); 2) обращения к первоистокам; 3) проекции изначального состояния на желанное будущее — складывается любая деконструктивистская стратегия как методологически оправданная позиция при работе с историческим материалом. В этом смысл той деконструкции беларуского этногенеза, который резюмируется формулой «беларусы — это славяноязычные балты».
Но при отмеченной консервативности генетической памяти беларусов мы вправе ожидать не меньшей консервативности и в отношении культурной памяти. А она не последний арбитр в вопросах этнического прошлого. Верно утверждает О. Трубачев:
«Может быть, какие-то примеры «мифо-поэтической» памяти и имеют относительно краткую длительность, но вряд ли необходимо распространять это на все виды народной памяти, ибо таким образом преуменьшается феномен воссоздания памяти, с которым надо особенно считаться, если речь идет об этнической памяти как компоненте этнического самосознания, в данном случае — о памяти общего этнического прошлого» (25);
«Не следует недооценивать ни глубину памяти языка и народной традиции, ни — сообразно — важности события (в данном случае — …завоевания чужой страны, переселения в чужие земли). До нас дошла память этноса и языка об арийском разделе на иранцев и индоарийцев (не позже II тыс. до н. э.). (…) Значительные события (крупнейшие войны, природные катаклизмы) помнятся чрезвычайно долго» (26).
Тем более, писал Ю. Лотман, что в качестве эффективного механизма коллективной памяти, особенно в так называемых «устных» культурах, выступает сама культура и наличные в ней семиотические механизмы, которые гарантируют устойчивость культуры во времени — преемственность традиции.
Такое чрезвычайное событие, как массовое снятие с обжитых мест и переселение за сотни и тысячи километров в иноэтническое окружение, должно было бы иметь очень важную причину и не могло не оставить никаких следов в народной памяти. Их невозможно выявить в богатом фольклорном наследии беларусов по той простой причине, что таковых нет. Это могло бы насторожить, ведь в других отношениях беларуская устная культура демонстрирует завидный консерватизм, что не раз отмечали исследователи. Так, В. Иванов и В. Топоров едва ли не одни из первых подметили особое значение беларуского материала для индоевропеистики. Еще пару десятилетий тому назад они писали:
«В процессе работы над книгой, посвященной воссозданию древних славянских мифологических систем, авторы достаточно неожиданно для себя выявили в фольклорных материалах и описаниях обычаев беларусов… очень большое количество архаических представлений, которые могут сопоставляться с наиболее древними свидетельствами об остатках язычества в самых старых памятниках других славянских традиций.
Отдельные черты подобного характера упоминались и ранее в различных работах, однако тот факт, что беларуские данные вообще являются очень древними и особенно важными для реконструкции, не только не подчеркивался, но даже не удостаивался внимания исследователей. Между тем, явная древность беларуского материала проявляется даже рядом с другими архаическими материалами: сравн. северновеликорусский и сербско-хорватский» (27).
Позже один из упомянутых авторов утверждал:
«Сравнение восточнославянских (беларуских) обычаев освящения (сакрализаци) нового дома с иерархическим порядком жертвенных животных в ведийских ритуалах, с одной стороны, а с другой стороны, с жертвоприношениями римлян, которые полностью совпадают, а также с аксиологическими (ценностными) различиями между теми же домашними животными в хеттских законах… приводит к выводу, что все эти традиции сводятся к общеиндоевропейской» (28).
В этот ряд ныне можно включить и такую отличительную черту беларуской народной поэзии, как довольно хорошо сохранившийся сюжет об исчезнувшем боге плодородия, самые близкие эквиваленты которому тоже известны из хеттской традиции, ценность которой в том, что она первой нашла письменное отражение в многочисленных текстах.
Ключевые элементы беларуских космогонических представлений имеют прямые аналоги в орфичной, ведийской и римской космогониях, иногда с совпадениями даже на текстовом уровне: так, характеристике беларуского демиурга — творца вселенной — «над богами бог» соответствуют формульные титулы ведийский deva-deva, древнегреческий «бог богов» и т. п.
Беларусы сохранили собственный этногенетический миф с оригинальной аранжировкой весьма архаических мотивов, которую вряд ли могла породить «кабинетная мифология» романтичной эпохи. Так почему мы должны скептически относиться к свидетельствам этой памяти, когда речь идет о нашем этническом прошлом?
Как и подобает ключевому мифу традиции, он отсылает к «первым временам», когда не только все в мире, но и сам этот мир лишь начинались. Сначала повествуется, как из первоначальных вод при участии Перуна образовалось все сущее, в том числе растения, звери и сам человек. Первым жителем нашей земли был Бай (князь Бой, согласно другой версии мифа), имевший трех сыновей и двух любимых собак — Ставры и Гавры. После смерти отца два сына унаследовали все отцовское имущество, а младшему — Белаполю, который в то время был на охоте с отцовскими собаками, достались собаки и отцовский наказ: пустить Ставры и Гавры на волю, и сколько земли они оббегут за день, столько ему и достанется наследия. Белаполь, поймав двух птиц, пустил одну на юг, вторую — на запад, а вслед за ними своих собак. Куда побежали собаки, там потекли крупнейшие наши реки: Двина — на запад, Днепр — на юг. С тех пор между этих рек и поселился Белаполь, от которого произошли все племена беларусов (29). А Ставры и Гавры по приказу старого князя народ и поныне чествует один раз в год перед Троицей, и называется этот день Ставровские деды.
Отметим, что на архаический характер данного мифа, помимо прочего, указывает своего рода «билингва» в обращении к Ставры и Гавры, произносимая во время заупокойного ужина на Ставровскиё деды: «Ставры, Гавры, гам, приходите к нам!» Здесь «приходите» объясняет предыдущее «гам», которое происходит от индоевропейского gua/e-(m) — «ходить», представленного во многих индоевропейских языках, в том числе и в беларуском слове «гаць» с изначальным значением «проход».
Две собаки князя Бая, как и сама его фигура первожителя и первого смертного, ставят его в один ряд с такими персонажами, как ведийский Яма, авестийский Йима, древнегреческий Гадес (Аид), что дает основания и в имени князя видеть намек на его происхождение как близнеца (сравн. беларус. «абое», «aбoi», «абая», старопрусское «abbai», готское «bai» (оба), причем форму «aбoi» исследователи считают индоевропейским архаизмом).
Ничего аналогичного, что поддерживало бы миграционистскую славянскую модель, мы не найдем. Предание «Полешуки и полевики», скорее, отражает процесс освоения Полесья со стороны северной лесной зоны. И если уж искать здесь привязки к прежним историческим реалиям, то в первую очередь к процессу образования так называемой «киевской культуры», которая сегодня единственная претендует на статус главного источника славянизации нашей страны уже в первой половине I тыс. н. э., но на характере которой почему-то заметно отразились импульсы с лесного севера (посуда с расчесами, жилища столбовой конструкции и др.).
Славянский характер «киевской культуры» определяется только ретроспективно на основании ее связей с поздней Пеньковской культурой, которая считается «вероятно славянской». Но основания для славянской атрибуции «киевской культуры» настолько слабы, что ее относят либо к реликтовой ветви гипотетического прото-славяно-балтского сообщества, либо просто к кругу балтских культур лесной зоны. Здесь трудно не согласиться с М. Щукиным в том, что «северное направление связей киевской культуры просто еще недостаточно изучено, никто пока не озадачился целью сделать это целенаправленно. Больше уделялось внимания южным элементам на северных памятниках» (30).
Единственное упоминание о славянах в наших преданиях — в предании о происхождении названия деревни Холмеч (Речицкий район Гомельской обл.) (31). Оно начинается словами:
«Шли сюда через Днепр воины — еще когда славяне воевали. Тогда же не было техники. Ну, солдат шел, видит: лежит старый меч. Он поднял его, подошел к Днепру, взошел на холм, посмотрел кругом, удивился да и воткнул эту штуку в землю».
Условная «хронологическая» привязка «еще когда славяне воевали» того же пошиба, что и в других преданиях о временах захватнических войн на нашей земле, например: «раньше, когда шла война со шведами» («Откуда взялись у нас чибисы»); «говорят, когда-то, более семисот лет тому назад, когда воевал с Польшей швед» («Откуда татары в Беларуси»); «говорят, как швед воевал, так ложбиною кровь лилась» («Красная горка»). Напомним выражение «за дедами-шведами» — о стародавних временах.
Предание о деревни Холмеч любопытно тем, что в нем отразилась интересная этнографическая деталь — воткнутый в пригорок меч. Однако характерна она была в железном веке южным соседям наших предков — скифам, которые втыкали свои мечи-акинаки в насыпанный погребальный холм. Характер контактов с воинственными соседями тогда действительно был далек от мира-покоя, о чем свидетельствуют явные следы скифских нападений на городища милоградской культуры.
Что говорить о народной памяти, если даже начинатель русской письменной истории Нестор не знал, как вписать кривичей в «яфетичную», миграционистскую схему расселения славян. В недатированной части летописи он не упоминает кривичей среди тех славян, которые, расселившись на просторах Восточной Европы, получили названия согласно местам своего поселения. Не упоминает он их и среди тех, кто говорит по-славянски:
«Вот только кто говорит по-славянски на Руси: поляне, дравляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северане, бужане, прозванные так потому, что сидели по Бугу, а потом стали называться волынянами».
Нет их и в перечислении народов, какие платят дань Руси:
«А вот другие народы, что дают дань Руси: чудь, мера, весь, мурома, черамисы, мордва, пермь, печера, ям, литва, зимигала, корсь, нарова, ливы, — эти говорят на своих языках, они — от колена Яфета и живут в северных странах».
Между тем, дань кривичам Олег установил еще в 882 году, минимум за 150 лет до составления Нестором «Повести временных лет». Верно заметил по этому поводу А. Смирнов:
«Источники не содержат прямых указаний на то, кем, прежде всего, ощущал себя, скажем, кривич — кривичем или славянином? Однако Нестор в своем этногеографическом введении к «Повести временных лет» отмечает, что союзы племен «имяху… обычаи свои и закон отец своих и преданья, кождо свой нрав». Между тем именно в нравах и обычаях и проявляются различия между «своими» и «чужими» — в характере, ментальности — те различия, на которых, собственно, и базируется этническое самосознание» (32).
Это обстоятельство особенно подчеркивал О. Трубачев. Сообщения летописи свидетельствуют об аборигенности и неславянскости, по крайней мере, кривичей — одного из главнейших слагаемых будущего беларуского этноса.
Насколько же эти свидетельства и генетической памяти, и культурной памяти, и письменных источников контрастируют с теми крупномасштабными картинами, которые набрасывают историки и археологи, в том числе относительно проблемы этногенеза беларусов, легко перебрасывая огромные людские массы за многие сотни километров. Только концы с концами никак не сходятся. Ибо очень трудно доказать массовую миграцию — хоть с запада, хоть с юга, если массовой и мощной миграции просто не было.
А как же тогда быть со славянизацией балтов? А так же, как с англизацией кельтов Британских островов или с германизацией пруссов. Были и мирные, и конфликтные переселения. Было подчинение власти военно-торговых корпораций (князя и его дружины). Была выработка соответствующего «койне» — языка межнационального общения. Было набрасывание новой идеологии — христианства. Была постепенная ассимиляция — прежде всего языковая и культурная — местного населения. Тем и объясняется такая же, как и у нас, консервативность генофонда нынешних британцев с весьма отчетливыми вариациями именно в тех районах, где доля переселенцев (норманнов и англосаксов) была высокой (Центральная Англия, Северный Уэльс, некоторые острова).
И там, как и у нас, языки автохтонного населения сохраняются только на периферии прежнего ареала проживания. Подобным образом еще в раннеисторические времена происходила ариазация Митанни и хеттизация Хатги в Малой Азии, санскритизация большей части полуострова Индостан и т. д. Детали процесса языково-культурной ассимиляции можно проследить в тех регионах, где он не достиг завершения, например, в случае с китаизацией Японии или одатчаниванием Норвегии. В обоих случаях устанавливается какое-то равновесие между городской культурой с языком завоевателей и деревенским языком местного населения. Это тоже хорошая лаборатория для верификации этногенетических концепций.
Только изучать процессы ассимиляции чрезвычайно трудно, ведь внимание надо сосредоточивать на деталях: на том, как, при каких условиях, когда, в каком направлении протекали ассимиляционные процессы в каждом конкретном случае. Решающее слово здесь за исторической демографией, исторической социологией и подобными им дисциплинами, которые еще только стремятся конституироваться в качества самостоятельных направлений исследований.
Но и здесь уже делаются очень интересные наблюдения. Так, А. Медведев, сравнив свидетельства генетической преемственности населения Беларуси и проникновения иных этнических групп, делает вывод, что поскольку следы переселенцев не сохранились в генофонде, их численность вряд ли превышала 5–10 %. Фактически, это означает, что упомянутые мигранты физически были полностью ассимилированы, но они существенным образом причастны к коренному изменению языкового ландшафта на территории будущей Беларуси. Ассимиляция местных (балтских) племен могла происходить только в условиях славяноязычного города, который доминировал над сельским округом, а это, бесспорно, «приводило и к сохранению во всех сферах материальной и духовной культуры черт предыдущего населения» (33).
Г. Саганович тоже утверждал, что общая для большой части Восточной Европы городская культура охватывала в то время совсем незначительную часть населения — 2–5 %, тогда как абсолютное большинство жителей составлял консервативный деревенский люд, среди которого преобладали автохтоны, а не славяне (34).
Помимо «административного», важным фактором ассимиляции был, бесспорно, еще и религиозный, когда крещение балтов в «русскую» (православную) веру в конце концов приводило их к ментальной и языковой рутенизации. Э. Зайковский утверждает:
«Приток славян-переселенцев численно был не таким уж большим, поэтому славянизация туземцев происходила в первую очередь благодаря славянским городам, княжеской дружине, а с конца X века — христианской церкви, поскольку христианизация вела и к славянизации» (35).
Еще ранее польский историк Г. Пашкевич показал, что первоначальный смысл понятия «славянский» был связан со славянской церковью — особым обрядом, отличным от римского и греческого, основанным Кириллом и Мефодием в Паннонии и Моравии, на Дунае.
Именно как распространение этого обряда и следует понимать позднейшие летописные сообщения о расселении славян с Дуная — это на самом деле свидетельства распространения оттуда славянской веры. Славянский обряд существовал в Киеве еще до Владимира Крестителя (по крайней мере, княгиня Ольга, жившая до 969 года, уже его исповедовала), еще до принятия греческой веры. В силу существования довольно прочной славянской христианской традиции до укоренения в Киеве новой греческой, был сохранен славянский литургический язык и получился своеобразный симбиоз, ставший характерной чертой русской церкви. Кстати, эти наблюдения корреллируют с новейшими работами об этногенезе славян, напрмер, с мнением Ф. Курты:
«Создание славян было не столько результатом этногенеза, сколько результатом изобретения, воображения и систематизации византийских авторов» (36).
Неясным, однако, по-прежнему остается происхождение немногочисленных славяноязычных переселенцев. Много ли среди них было собственно славян? Судя по всему, наиболее существенную роль в распространении славянского языка сыграли метаэтнические военно-торговые корпорации «руси», в которых преобладали выходцы из Скандинавии. Появление «руси» тоже соответствует распространению материальной культуры городского типа почти по всему пространству Восточной Европы.
Еще один важный аспект проблемы происхождения народа — психологический, связанный с осознанием индивидами принадлежности к определенному этническому сообществу, наличия общих предков, отделенности от представителей других этносов. Все это слагаемые феномена самосознания.
Самосознание — один из наиболее существенных признаков этнической и национальной идентичности. Если в этническом сообществе самосознание и идентичность понимается в терминах органического локального соседства, так что «чужим» может быть и житель соседней деревни, то национальное сознание формируется отчасти идеологическим образом и имеет масштабное измерение. Отсюда возникают многочисленные коллизии. Беларусы могут быть примером одной из них, когда этнос продолжает свое существование на исконной территории, но по разным причинам перестает отождествлять себя со своими историческими предшественниками, более того, с первопредками.
Несмотря на автохтонную суть этногенеза беларусов, у нас господствует славянская идентичность, причем не только на обывательском уровне и в «официальной» историографии, но и в головах «национально сознательных» деятелей. Вот одно из весьма характерных высказываний, которое принадлежит Зенону Позняку:
«Тысячу лет назад, когда балты и славяне (теперешние беларусы) сосуществовали рядом, наши предки создали города и передовую религию (Христианство). Балты ничего этого не имели и не создали. Результат — они полностью растворились в славянском море, не оставив после себя даже воспоминаний, кроме, разве что, гидронимов да названий типа «Дулебы», «Ятвяги» или «Дзяволтва» (37).
Показательно, что беларусов часто непосредственно отождествляют с малочисленным пришлым элементом, которому приписывается «прогрессивная» культуртрегерская миссия среди полудиких аборигенов, хотя согласно справедливости должно было быть прямо наоборот. «Неудобные» балтские предки беларусов превращаются в репрессированное «молчаливое большинство», представление о котором не очень отличается от образа «темного» беларуса в этнографии времен Российской империи.
Истоки такого отношения, с одной стороны, берут начало от популярных в эпоху Просвещения колониально-миграционных теорий, в которых миссионеры христианской веры и паладины новоевропейской цивилизации всегда выступали в качестве носителей высшей культуры, а с другой стороны, в «западнорусской» историографии, с ее противопоставлением «святой», «культурной», славянской Руси и «языческой», «дикой», балтской Литвы.
Похожая «этногенетическая война» происходила во Франции в XVII–XIX веках, когда шла борьба между сторонниками кельтской (галльской) и германской (франкской) идентичности французов. Согласно последним, преобладание германского элемента имело расовое объяснение: длинноголовые германцы-франки восторжествовали над короткоголовыми кельтами и стали основателями французских аристократических родов. Галломаны же утверждали, что кельты имели культурный перевес, были наследниками римского этоса и превосходили воинственных пришельцев творческим потенциалом. Позже выяснилось, что длинноголовый элемент присутствовал в обеих этнических группах и что каждая из них имела собственную самобытную культурную традицию. Произошло примирение, но победила, что вполне естественно, автохтонная галльско-кельтская линия. Именно поэтому символ Парижа — галльский петух, а кельтские «герои» Астерикс и Абеликс — популярные персонажи массовой культуры — борются с Цезарем, благодаря которому, между прочим, французский язык известен сегодня как романский.
В Беларуси ситуация кардинально отличается: «славянские мигранты» имеют исключительно положительный «имидж», и даже некоторые специалисты полагают, что Миндовг, Гедемин, Витовт да и другие литовские князья разговаривали не иначе как только по-беларуски!
Отсутствие осознанной преемственности с древнейшими обитателями края проистекает от абсолютизации языкового критерия как этнического идентификатора и формирования искаженной перспективы самосознания. Язык, бесспорно, может быть основным этническим показателем, однако, как верно отмечают В. Алексеев и Ю. Бромлей, «языковая принадлежность и происхождение народа — явления далеко не идентичные».
Примеры из истории, когда этническое тождество не совпадает с языковой типологией — не единичны, так же как и случаи возрождения в иноязычном окружении культурных традиций, которые, казалось бы, навсегда исчезли вследствие ассимиляции их носителей. Напомним шотландцев, уэльсцев, ирландцев, бретонцев, которые так и не стали германцами или романцами, хотя утратили едва ли не полностью свои кельтские наречия, или тех же французов, которые происходят от романизированых галлов и даже получили свое название от немногочисленных германских завоевателей — франков, но тем не менее обращаются прежде всего к своим галльско-кельтским истокам. Романоязычные румыны гордятся своим дакско-фракийским происхождением. Хорваты и словенцы считают себя потомками иллирийцев и ощущают себя более связанными с неславянами Центральной Европы, чем с сербами, македонцами или болгарами.
Бесспорно, научный термин «балты» — достаточно условный и в первую очередь применим к балтофонам, то есть теперешним и историческим летувисам, латышам, историческим ятвягам, пруссам и т. д. В такой перспективе формула «беларусы — славяноязычные балты» действительно выглядит парадоксально. Но не более парадоксально, чем приложение научного термина «кельты» к англоязычному населению Шотландии и Ирландии. А вот франкоязычных арабов Алжира в отдельный романский этнос никто никогда не выделит.
Термин «балты», как и всякое название класса (в логическом смысле), — это конвенциональный, произвольно избранный условный знак — в духе Фердинанда де Соссюра. Но не более конвенциональный, чем термины «германцы», «кельты», «италийцы», «славяне» и им подобные.
Мы могли бы с таким же успехом назвать нашу модель автохтонной северофракийской, указав, естественно, на особые древние изоглоссные отношения балтских и дако-фракийских языков. Например, на то, что само слово Thrakia (Фракия) может объясняться в связке с летувисским «trakas» (прогалина, поляна, подлесок, просека) (сравн. летув. Trakai и бел. Трацылава — железнодорожная станция близ Толочина, Тракишки в Браславском районе, Тракели, Тракеники на Гродненщине, фамилии Трацэнка, Трацэўскі, диалектное «трачынне» в значения «опилки» и т. д.).
Или на то, что слово Pannonia может идти в связке с прусским pannean «болото» и беларуским «панеўка» (прорубь, топкое место в реке), a Pelso (Балатон) — в связке с нашей Пелясой, и (согласно одной из предложенных этимологий) также с нашим Полесьем… А потом напомнили бы о дреговичах-болотниках (сравни с летув. dregnas, латыш, dregns «влажный») и балканских другувитов…
Могли бы. Только это существенно не повлияет на главные слагаемые предложенной модели. А они таковы:
1) согласно имеющимся сегодня сведениям разных наук исконными обитателями, то есть автохтонами нашего края были балтоязычные племена;
2) консервативность антропологическо-генетического облика беларусов не позволяет принять теорию о массовой славянской миграции на территорию будущей Беларуси;
3) славянизация местного балтского населения имела в основном языковый (частично и культурный) характер;
4) особенности процесса формирования беларуского этнического сообщества соответствуют этногенетической ситуации, когда предполагаемые переселенцы составляли меньшинство, однако через административно-религиозный фактор оно произвело изменения в языково-культурном ландшафте местного населения;
5) балтские корни родословной беларусов находят подтверждение в специфических антропологических, этнографических, лингвистических чертах;
6) они также объясняют факт длительного исторического сосуществования предков беларусов и летувисов в границах одного государства — Великого Княжества Литовского, равно как и органический характер его образования.
1. Седов В. В. Этногенез ранних славян // Вестник Российской академии наук. 2003. Том 73. № 7, с. 594-605.
2. Санько С. Генэзыс традыцыйнай культуры Беларусі // Интернет.
3. Резников К. Балты ли белорусы? // Интернет.
4. Мікуліч А. Беларусы ў генетычнай прасторы. Антрапапогія этнасу. Мн., 2005, с. 83, 78-79.
5. Алексеев В. П. Историческая антропология и этногенез. М., 1989, с. 152.
6. Мікуліч А. Беларускі этнас па антрапалагічных дадзеных: гісторыя і сучаснасць // Беларусь у сістэме трансеўрапейскіх сувязяў у I тыс. н. э.: Тэзісы дакладаў і паведамленняў міжнароднай канферэнцыі (Мінск, 12-15 сакавіка 1996 г.). Мн., 1996, с. 55.
7. Мікуліч А. Гістарычная генагеаграфія Беларусі // Гістарычная навука і гістарычная адукацыя ў Рэспубліцы Беларусь (новыя канцэпцыі і падыходы): Усебеларуская канферэнцыя гісторыкаў (Мінск, 3-5 лютага 1993 г.). Ч. 1. Гісторыя Беларусь Мн., 1994, с. 68.
8. Емяльянчык В. Роля міграцый у фарміраванні антрапалагічнага складу беларусаў (да гісторыі праблемы) // Гістарычна-археалагічны зборнік. 1997, № 11, с. 8.
9. Алексеева Т. И. Этногенез восточных славян по данным антропологии. М., 1973, с. 253.
10. Ефимова С. Восточнославянский ареал на антропологической карте средневековой Европы //Восточные славяне: антропология и этническая история. М., 2002, с. 203.
11. Денисова Р. География антропологических типов балтских племен и этногенетические процессы на территории Литвы и Латвии // Балты, славяне, прибалтийские финны: этногенетические процессы. Рига, 1990, с. 68-69.
12. Тегако Л. И., Саливон И. И. Экологические аспекты в антропологических исследованиях на территории БССР. Мн., 1982, с. 104.
13. Саливон И. И. Палеоантропология Белоруссии и вопросы происхождения белорусского народа (по краниологическим материалам II тыс. н. э.). Автореферат дисс.... канд. ист. наук. М., 1969;
Алексеева Т. И. Восточные славяне: истоки, становление, формирование // Наука в России, 2003, № 2, с. 63,66,69-70.
14. Бунак В. В. Антропологические типы и некоторые вопросы этнической истории // Происхождение и этническая история русского народа. Труды института этнографии АН СССР. Новая серия. Том 88. М., 1965, с. 268.
15. Алексеева Т. И. Этногенез восточных славян поданным антропологии... с. 231.
16. Денисова Р. Антропологический тип восточных литовцев // Latvijas PSR zinatnu Akademijas vestis. 1963, Ns 9, c. IS & 26;
Деченко В. Д. Антропологічнйй склад украінського народу. Порівняльне дослідження народів УРСР і суміжнйх терйторій. Кйів, 1965, с. 120, 121.
17. Денисова Р. К вопросу об антропологическом составе восточных латышей и восточных литовцев // Latvijas PSR zinatnu Akademijas vestis. 1958, JNfe 2, c. 27.
18. См., например: Hesch M. Letten, Litauer, Wfeissrussen. — Vienna, 1933 (Хеш считал даже вследствие этой близости, что «западные беларусы — это преимущественно русскоязычные литовцы», с. 4); Coon С. S. Races of Europe. New York: Macmillan, 1939. — 739 p.
19. Тегако Л. И., Саливон И. И. Экологические аспекты... с. 109.
20. Топоров В. Н., Трубачев О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962, с. 232.
21. Катонава А. Праблемы інтэрпрэтацыі заходнядзвінскай гідраніміі // Беларуская анамастыка. Мн., 1977, с. 14.
22. Салівон I. Фарміраванне фізічнага тыпу беларусаў // Гістарычная навука і гістарычная адукацыя ў Рэспубліцы Беларусь (новыя кан-цэпцыі і падыходы): Усебеларуская канферэнцыя гісторыкаў (Менск, 3—5 лютага 1993 г.): Тэзісы дакладаў і паведамленняў. Ч. 1. Гісторыя Беларусі. Мн., 1993, с. 47.
23. Топоров В. Н. О характере древнейших балто-финно-угорских контактов по материалам гидронимии // Uralo-Indogeгтапіса. Бал-то-славянские языки и проблема урало-индоевропейских связей. Материалы 3-й балто-славянской конференции, 18-22 июня 1990 г. М., 1990, с. 105.
24. Булкин В. А., Герд А. С. К этноисторической географии Белоруссии // Славяне: Этногенез и этническая история: Междисциплинарные исследования. Ленинград, 1989, с. 68.
25. Трубачев О. Н. Этногенез и культура древнейших славян: Лингвистические исследования. /Изд. 2-е, доп./ М., 2003, с. 258.
26. Там же, с. 104.
27. Іваноў В. У., Тапароў У. М. Архаічныя рысы рытуалаў, павер’яў і рэлігійных уяўленняў на тэрыторыі Беларусі // Беларускае і славянскае мовазнаўства. Мн., 1972, с. 163.
28. Иванов В. В. Ритуальное сожжение конского черепа и колеса в Полесье и его индоевропейские параллели // Славянский и балканский фольклор. М., 1989. с. 80;
Иванов В. В. О последовательности животных в обрядовых фольклорных текстах // Проблемы славянской этнографии... Ленинград, 1979, с. 150-154.
29. Легенды і паданні. Мн., 1983, с. 78-79.
30. Щукин М. Б. Рождение славян // Stratum plus. Вып. «Структуры и катастрофы». 1997, с. 110-147.
31. Легенды і паданні. Мнм 1978, с. 320.
32. Смирнов А. А. Этнический и расовый факторы в истории новгородской земли //Золотой лев. Интернет-ресурс.
33. Медведев А. М. О времени прихода славян на территорию Белоруссии (характеристика источников) //Труды VI Международного Конгресса славянской археологии (Новгород, 26-31 августа 1996 года). Том I. Проблемы славянской археологии. М., 1997, с. 208.
34. Сагановіч Г. Нарыс гісторыі Беларусі ад старажытнасці да канца XVIII ст. Мн., 2001, с. 24.
35. Зайкоўскі Э. Балты цэнтральнай і ўсходняй Беларусі ў сярэдневякоўі // Гісторыя, культуралогія, мастацтвазнаўства: Матэрыялы III Міжнароднага кангрэса беларусістаў «Беларуская культура ў дыялогу цывілізацый» (Мінск, 2-25 мая, 4-7 снежня 2000 г.) (Беларусіка = Albaruthenica. Кн. 21). Мн., 2001, с. 37.
36. Curta F. The making of the slavs: history and archaeology of the Lower Danube Region, ca. 500-700. Cambridge — New York, 2001, p. 349.
37. Пазьняк 3. Новае стагодзьдзе. Вільня, 2002, с. 76.
Сочинение Плиния «О германских войнах» в 20 книгах не сохранилось, но на него ссылается ряд других авторов. У Птоломея см. труд «География», представляющий собой сводку географических знаний античной науки. Тацит (ок. 58 — ок. 117 гг. после Р. Х.) упоминал венедов в своем очерке «Германия».
Койне (по-гречески «общий») — язык, образующийся в результате смешения ряда родственных диалектов или местных языков и в итоге сменяющий их все.
В данной книге пишется «белАрусы», а не «белорусы». Наша страна имеет официальное название Беларусь, а не Белоруссия или Белорусь. БелОрус — это житель Белоруссии. А такой страны больше нет. Есть БелАрусь.
Общероссийский классификатор стран мира МК (ИСО 3166) 004–97 025–2001 (принят и введен в действие постановлением Госстандарта РФ от 14 декабря 2001 г. № 529-ст) предусматривает исключительно термин «Беларусь».
В октябре 2006 г. международная конференция экспертов ООН по топонимике постановила, что беларуские названия на иностранных картах должны передаваться в национальной форме написания. То есть, вместо Bielorussia все картографы (включая российских) должны писать Belarus’ (с апострофом как указателем мягкости). Вместо Mogilev или Vitebsk — Mahiliou (Магілёу) и Viciebsk (Віцебск).
В ноябре 2009 года представители министерств юстиции Беларуси и России на совместном заседании приняли решение о том, что надо писать и говорить БелАрусь, но не Белоруссия. Именно этот термин отныне рекомендуется всем официальным учреждениям России как единственно правильный. — Прим. ред.
См.: «Беларусы» // Вялікае княства Літоўскае: Энцыклапедыя. Том 1. (2-е выд). М. 2007, с. 304.
По названию долины (Neandertal) в районе Дюссельдорфа, где в 1856 году впервые были найдены останки этих людей.
По названию грота (Сrо Magnon) во Франции, где в XIX веке впервые нашли скелеты неантропов.
Даты ранее 5000 лет до н. э. даны приблизительно.
Из книги А. А. Бычкова «Загадки древней Руси». Москва, 2000. С сокращениями и в новой редакции.
Филин Ф. П., 1962, с. 65–75; Попов А. И., 1973, с. 16.
Седов, 1994, с. 103–105.
Седов, 1994, с. 168.
Седов, 1994, с. 112–114.
Седов, 1994, с. 127–130,136–146.
Седов, 1994, с. 147–148.
Седов, 1994, с. 19–20, с. 41, 44.
Седов, 1994, с. 39.
Седов, 1994, с. 159–199.
Седов, 1994, с. 200–217.
Седов, 1994, с. 217–219.
Седов, 1994, с. 170–196.
Седов, 1994, с. 222–231.
Седов, 1994, с. 233–286.
Седов, 1994, с. 287–289.
Иордан, 1997.
Седов, 1994, с. 273–274; Абаев, 1965.
Древняя Русь…, 1999, с. 79–90.
Седов, 1994, с. 197.
Древняя Русь…, 1999, с. 79–90.
Седов, 1994, с. 290, 293.
Седов, 1994, с. 289.
Древняя Русь…, 1999, с. 80.
Седов, 1994, с. 296–297.
Седов, 1994, с. 298–304.
Седов, 1994, с. 304–306.
Вернадский, 1996.
Попов, 1973, с. 34–37.
Седов, 1994, с. 316–318.
Петрухин, Раевский, 1998, с. 171.
Из сборника «3 гісторыяй на «Вы»». Выпуск 2. (Минск, 1994). Перевод и редакция А. Е. Тараса
Напомним, что церковнославянский язык был создан искусственно и что у него есть точная дата рождения — 863 год. —
В настоящее время практически доказано, что Кирилл (ок. 827–869) и Мефодий (820–885) были выходцами из Сирии, арабами-христианами, и не состояли в родственных отношениях между собой. —
Филон Кмита-Чернобыльский (ок. 1530–1587) — военный деятель ВКЛ. Прославился своими подвигами в 1562–81 гг., во время Ливонской войны.
Федор Евлашевский (1546–1619) — общественный деятель ВКЛ. Известен как автор первых мемуаров на беларуском языке (1603–04). —
Унии ВКЛ с Польшей: Кревская 1385 г.; Виленско-Радомская 1401 г.; Городельская 1413 г.; Гродненско-Трокская 1432–33 гг.; Брестская 1446 г; Мельницкая 1501 г; Люблинская 1569 г. —
Вот что пишет современный российский историк А. Бычков: «А жили в Смоленске кривичи, говорившие на кривичском диалекте. Ранее на балтско-литовском, затем на славянско-белорусском. Когда кривичи-балты перешли на славянский язык, точно никто не знает. Неточно — тоже. Думаю, в веке XIV». (Бычков А. А. «Киевская Русь: Новый взгляд на историю государства», Москва, 2009, с. 107) —
Субстрат (в генетике человека) — общая основа какого-либо этноса или популяции.
Праоснова — приставка «пра» указывает на изначальность, древность какого-либо явления.
Генофонд — совокупность генов, имеющихся у всех индивидов популяции определенного уровня (семья, род, племя, народ и т. д.).
Антропология — наука о происхождении и эволюции человека, его морфологических, физиологических, половых и возрастных особенностях, а также об образовании человеческих рас.
Популяция — совокупность людей, долгое время занимающая определенное пространство и воспроизводящая себя в большом числе поколений.
Ареал — область распространения на земной поверхности тех или иных народов (этносов, племен) или видов животных.
Стохастичность — случайность, вероятность.
Генофонд и геногеография народонаселения. М., 2000, с. 9.
Полиморфизм — наличие в пределах одного вида живых существ (например, людей) особей, резко различающихся по облику и генотипу (например, представители разных рас).
Маркер — отметка, указатель.
В сотрудничестве с молекулярными генетиками Беларуси, Украины, России и Польши, при научной поддержке Лаборатории генетики человека Института общей генетики РАН (Ю. Рычков), кафедры антропологии Института и музея антропологии МГУ (В. Екимов, Т. Алексеева), отдела антропологии Института этнологии и антропологии РАН (Г. Дебец, В. Бунак, В. Алексеев), Института и кафедры судебной медицины Гданьского университета (проф. 3. Щерковска).
Фенотип — совокупность всех внешних и внутренних признаков и свойств организма, формирующихся в процессе его индивидуального развития. Фенотип складывается в результате взаимодействия наследственных свойств организма (генотипа) и условий среды обитания, поэтому он непрерывно изменяется.
Генотип — наследственное строение организма, совокупность всех его генов.
Генерация — поколение. Например, родители, дети и внуки являются тремя последовательными генерациями. Промежуток времени между рождением отца и сына, матери и дочери (в пределах от 15 до 30 лет) называют длиной генерации.
Плеятропия — проявление различных особенностей организма под воздействием одного и того же гена.
Дифференциация — разделение, расслоение единой группы организмов на две или несколько групп; наиболее важная дифференциация — образование видов.
Инбридинг — скрещивание близкородственных организмов; при длительном инбридинге возможно возникновение уродств, снижение продуктивности и жизнеспособности особей.
Витовт Тумаш (1910–1998) — деятель беларуской эмиграции. Окончил беларускую гимназию в Вильне. В 30-е годы один из руководителей «Общества друзей беларусоведения». В 1944 эмигрировал в Германию, затем в США. Один из организаторов и руководителей Беларуского института науки и искусства (БІНІМ), главный редактор журнала «Записки» и газеты «Беларус». Возглавлял фонд имени Петра Кречевского. Автор многочисленных научных и научно-популярных работ. —
Автохтонный — местный, туземный, возникший в данном регионе.
Более древнего краниологического материала в распоряжении исследовательницы не было. —
Коренное население Псковской, Новгородской и Смоленской областей — это кривичи (т. е. балты), входящие в число предков современных беларусов. В отличие от них, предками жителей Владимирской, Московской и Костромской областей, где формировалась так называемая «великорусская народность», были финские племена. —
Клинальность — географическая изменчивость физических, фенотипических, генетических или в целом антропологических особенностей конкретных популяции или этноса.
Локус — местонахождение определенного гена в хромосоме.
Микросателлиты — малые элементы, подчиненные более крупному элементу и являющиеся его неотъемлемыми спутниками.
В науке принято считать, что смена поколений происходила и происходит в среднем каждые 25 лет. Следовательно, 130–140 поколений, это 3250–3500 лет. —
Ассортация — подбор, выбор (например, сознательный выбор брачного партнера).
Фенилтиокарбамид — химический реактив, на который организм человека реагирует в зависимости от генотипа.
Рендомизация — случайная выборка особей (без отбора) для научного исследования.
Выборка (в статистике) — ограниченная совокупность единиц наблюдения, которая правильно представляет изучаемое явление. Например, группу населения по его демографическим, антропологическим, генетическим и другим признакам.
Нуклеотиды — элементы, из которых складываются биологически активные вещества (коферменты, нуклеиновые кислоты и др.).
Серология — область иммунологии, исследующая вне организма реакции антигена (микроба, вируса, чужеродного белка) с антителами.
Аллели — различные формы гена, расположенные в одинаковых участках (локусах) гомологичных (парных) хромосом. Они определяют разные варианты развития одного и того же признака.
Рецессивный — неразвивающийся, подавленный. Рецессивный признак — проявляющийся только у части популяции только в гомозиготном наборе (противоположное понятие — доминантный).
Использовалась математическо-статистическая модель (средневзвешенные данные, квадратные отклонения, эксцесс, асимметрия). —
Дивергенция — расхождение признаков и свойств у первоначально близких групп существ в ходе эволюции, вызываемое обитанием в разных условиях и неодинаково направленным естественным отбором. Полярный термин — конвергенция.
Панмиксия — свободное (т. е. беспорядочное) скрещивание особей в пределах данной географической зоны (например, в населенном пункте, в регионе).
Кодоминантность — частица «ко» означает «вместе». Доминантность в генетике — это такая форма взаимоотношений парных (аллельных) генов, при которой один из них (доминантный) сильнее влияет на соответствующий признак особи, чем другой — рецессивный.
Гомеостаз — сохранение постоянства числа особей и антропологического состава в популяции.
Инволюция — свертывание, вырождение, деградация.
Как видим, в современной Беларуси одно поколение сменяет другое за 27 лет. Таким образом, первая смена поколений после обретения нашей страной независимости завершится в 2019 году. Эта дата близка ко времени достижения новым беларуским этносом своего «совершеннолетия» (по теории этногенеза Л. Н. Гумилева) — 2012 год (считая от 1812 года, когда в связи со вторжением «великой армии» Наполеона произошел так называемый «пассионарный толчок»). Вне всяких сомнений, наш «новый» этнос своей психологией будет серьезно отличаться от того, который пока преобладает. —
Пренатальный — предродовый.
Онтогенез — индивидуальное развитие организма от его зарождения до смерти.
Аутосомы — все неполовые (соматические) хромосомы.
Мажор и минор — музыкальные термины, обозначающие подъем и упадок соответственно.
Субпопуляция — популяция более низкого иерархического уровня, например, локальная по отношению к региональной.
Морфология человека — область антропологии, исследующая половые, возрастные, территориальные, профессиональные закономерности изменчивости организма человека, а также вариации его отдельных частей (черепа, конечностей, пигментации и т. д.).
Кластер (англ.) — пучок, группа, участок.
На основе подобных фактов многие ученые заявляют, что современные крупные города с многонациональным составом населения являются своего рода «черными дырами», в которых исчезают ранее известные этносы. Вместо них возникает «этническая бурда», «серая масса». —
В этом нет ничего удивительного. В указанных регионах в Средние Века жили кривичи, предки современных беларусов наряду с другими древними этносами балтов (ятвягами, дайнова, пруссами и прочими). Что касается так называемых «великороссов», то их предками были угро-финские племена, жившие на территории современной центральной России. —
Гетерозис — свойство гибридов 1-го поколения превосходить по жизнестойкости, плодовитости и другим признакам лучшую из родительских форм. Во 2-м и следующих поколениях это свойство обычно затухает.
Латеральный — расположенный сбоку.
«Слабый тип» характера психологи связывают с преобладанием меланхолического темперамента (по Гиппократу). —
Консолидация — сплочение, укрепление элементов ради достижения ими какой-то цели решения задачи, выполнения функции.
См.: Беларускае народнае жыллё, 1973; Очерки по антропологии Белоруссии, 1976; Беларускае народнае адзенне, 1975; Антропология белорусского Полесья, 1978; Беларуская вусна-паэтычная творчасць, 1979; Календарно-песенная культура Белоруссии, 1985; Беларуская фалькларыстыка, 1989; и другие.
См.: Очерки по антропологии Белоруссии, 1976; Антропология Белорусского Полесья, 1978; Биологическое и социальное в формировании антропологических особенностей, 1981; Наследственные и социально-гигиенические факторы долголетия, 1986; и другие работы.
Генофонд и геногеография народонаселения. Том 1. М., 2000, с. 347–351.
Восточные славяне: Антропология и этническая история. М., 1999, с. 127.
Нам представляется некорректным закрепившееся в российской антропологии название этого ядра как «славянского». Данная традиция имеет в большей мере идеологическое, а не научное обоснование. —
Восточные славяне. М., 1999, с. 129.
Исаенко В. Ф. Неолит Припятского Полесья. Мн., 1976, с. 118.
Тумаш В. Выбраныя працы. Мн., 2002, с. 30.
Лимборская С. А. и др. Этногеномика и геногеография народов Восточной Европы. М., 2002.
Генофонд и геногеография народонаселения. Том 1. СПб., 2000, с. 264.
Первый том издан в 2000 году, второй — в 2003.
Мажор и минор — музыкальные термины, обозначающие подъем и упадок соответственно.
Преморбидный — предсмертный, название последнего отрезка жизни человека.
Александр Карлович Ленц (1882–1952), доктор медицинских наук (с 1923). Окончил Петербургский университет (в 1907) и Военно-медицинскую академию (в 1913). В 1923–26 работал в Минске зам. директора психиатрической клиники. В 1926–29 возглавлял Антропологическую комиссию Инбелкульта, в 1929–30 заведовал кафедрой антропологии АН БССР. —
Брахицефалы — короткоголовые люди, у которых отношение ширины головы к ее длине больше, чем 0,80. Противоположность — долихоцефалы (длинноголовые люди).
Грацильность — оптимальная совокупность размеров головы и пропорций тела.
Признавая факт существования с древнейших времен генетической общности людей на территории расселения названных племен, ряд ученых считает некорректным отнесение их к категории праславян. Это были балтские племена. —
Как уже отмечалось выше, ученые считают за одно поколение срок жизни 25 лет. Простейшее арифметическое действие (25 х 140) дает цифру 3500 лет. —
Данная работа была опубликована в виде цикла статей в газете «Наша Ніва» в 2009–2010 гг. Поэтому ее текст сжат до предела, а источники не указаны. Тем не менее, она вполне отвечает замыслу составителя: исполняет роль введения в проблему этногенеза беларусов. —
Статья была опубликована в первом выпуске альманаха «Druvis» (2007 г.) Перевод А. Е. Тараса. С целью экономии места редактор снял список источников. Те, кому они нужны, могут обратиться к альманаху.
Смотри сообщение о кривичах в Тверской летописи: «Кривичи еже живуть на върхъ Волги, и на върхъ Двины и на върхъ Днепра, ихъ же градъ есть Смоленескь и прочи Полотски власти» (ПСРЛ. Том XV. Тверская летопись. М., 1965, с. 21–22).
С. Тарасов отметил: «Полоцк, как столица государства, сыграл исключительную роль первотолчка в длительном и противоречивом процессе складывания беларуской нации.» (Тарасаў С. Пачатак часу i прасторы // Полацк: карат нашага радавода. (…) Полацк, 1996, с. 19). Почти аналогично суждение Г. Штыхова: «Кривичи-полочане, или полоцкие кривичи, — население, которое сыграло весьма значительную роль в древней истории Беларуси и положило начало нации, которая теперь называется беларуской» (Штыхаў Г. Полацкія крывічы // «Полацак», 1991, № 8, с. 5).
См. у В. Шадыры: «Традиционное отнесение летописных групп кривичей, кстати как и дреговичей с радимичами к чисто славянским племенным объединениям в научном плане не совсем верно» // Шадыра В. Вялікае перасяленне народаў i крывічы // Гістарычна-археалагічны зборнік. 1995, № 7, с. 210.
Намного более полную картину можно было бы получить, проведя дополнительное исследование гидронимии бассейна Двины. Предыдущие результаты (Катонова М. Данные гидронимии о балто-славянских контактах на севере Белоруссии // Балто-славянские исследования 1980. М., 1981, с. 177–184) имеют предварительный и фрагментарный характер, из чего проистекает и далеко неоднозначная их интерпретация. Повторный лингвистический анализ гидронимии региона с учетом новейших достижений науки был бы вполне оправдан и перспективен.
Имеем в виду ситуацию, когда некоторые исследователи, признавая кривичско-славянскую принадлежность длинных курганов, отрицают их балтское происхождение и наоборот.
Вот суждение В. Топорова: «Чрезвычайно интересно то, что понятие «славянский», употребляемое в традиционном смысле, меняет (а отсюда и теряет) своё значение также и в свете ряда иных достижений последних лет в области реконструкции этнолингвистической карты Восточной Европы... Иначе говоря, для этой части Восточной Европы «славянский» элемент, как он понимался до сих пор, для определенной эпохи, когда балтский элемент был бесспорно актуальным, оказывается фикцией.» (Топоров В. К вопросу о балтизмах в славянских языках (теоретический взгляд) // Latvijas PSR Zinatnu akademijas vestis. 1973, № 2, с. 95).
Близкой к этому суждению мысли придерживался М. Артамонов: «Вследствие того, что славянские памятники, которые определенно относятся к VIII веку, в Верхнем Поднепровье до сих пор не обнаружены, славянский период на этой территории (…) надо начинать с IX века.» (Артамонов М. Некоторые вопросы отношений восточных славян с болгарами и балтами в процессе заселения ими Среднего и Верхнего Поднепровья // Советская археология. 1974, № 1, с. 254).
Кальмер Ю. Археологические древности Руси // Stratum. 1999, № 5. Неславянское в славянском мире.
Кальмер допускает, что проникновение «руси» в Среднее Поднепровье и ее знакомство там со славянскими группами могло произойти уже в конце VIII — начале IX века. Соответственно в то же время могла начаться и славянизация «руси», которая в конце концов и превратила ее в основной фактор распространения элементов славянской культуры и языка на пространстве Восточной Европы.
Э. Зайковский допускает, что «приток славян-переселенцев количественно был не так уж и велик, поэтому славянизация туземцев происходила прежде всего благодаря славянским городам, княжеской дружине, а с конца X века — христианской церкви, поскольку христианизация вела и к славянизации.» (Зайкоўскі Э. Балты цэнтральнай i ўсходняй Беларусі ў сярэднявякоўі // Гісторыя, культуралогія, мастацтвазнауства: Матэрыялы III Міжнароднага кангрэса беларусістаў «Беларуская культура ў дыялогу цывілізацый» (Мінск, 21–25 мая, 4–7 снежня 2000 г.) Мн., 2001, с. 37).
По мнению В. Зоценко, норманны проникли в Среднее Поднепровье после неудачных попыток закрепиться в Восточной Прибалтике. В результате длительного контакта этих норманнов с балтами варяжский корпус в Киеве поначалу имел специфический «балтизированный» характер (Зоценко В. Пути проникновения скандинавов в Среднее Поднепровье в IX–X вв. // Труды V Международного конгресса славянской археологии (…). Том III. Вып. 1а. Секция 5. Города, их культурные и торговые связи. М., 1985, с. 87–93).
Изучая происхождение и раннюю историю Полоцка, специалисты обратили внимание, во-первых, на отсутствие следов пожарищ на большинстве поселений банцеровской культуры; во-вторых, на отсутствие стратиграфических разрывов культурных напластований банцеровской культуры и полоцко-смоленских длинных курганов. (Дук Дз., Шайкоў В. Паходжанне i ранняя гісторыя Полацка (VIII–X стст.) // Беларускі гістарычны часопіс. 2001, № 6, с. 15).
Скажем несколько слов о следах пожарищ на поселениях банцеровско-тушемлинской культуры как о «свидетельстве столкновений балтов и славян» до достаточно раннего (VIII век) проникновения последних в Верхнее Поднепровье (в частности, на Смоленщину).
Радиокарбонный анализ датирует пожар городища Тушемля 960 ± 150 г., Вошкинского городища — 980 ± 90 г., а городищ в Слободе Глушице — 950 ± 120 г. (см: Третьяков П., Шмидт Е. Древние городища Смоленщины. М.-Л., 1968, с. 17, 107,112). Средний результат дает X век, а это значит, что пожарища могут быть связаны с военными нападениями варягов-руси или даже, учитывая культовое предназначение городищ-святилищ, с первыми попытками христианизации.
Кроме псковского диалекта, который в свою очередь разделялся на северный, центральный и южный, племенной язык кривичей имел следующие диалекты: староновгородский, сложившийся в процессе взаимодействия псковских и ильменско-словенских (некривичских); смоленские; верхневолжские; полоцкие; западные (беларуские диалекты северной Гродненщины). Показательно, что ареал этих диалектов почти точно соответствует северной части максимальной территории распространения беларуского языка. См.: Станкевіч Я. Этнаграфічныя й гістарычныя тэрыторыі й граніцы Беларусі // Станкевіч Я. Гістарычныя творы. Мн., 2003, с 189-209.
Краниология — раздел антропологии, изучающий вариации размеров и формы черепов и их отдельных частей.
Алексеева Т. Этногенез восточных славян по данным антропологии, с. 170.
Помимо вероятного разнообразия антропологических типов, представленных на территории Полоцкай земли в этот период, расхождения в оценке ширины лица могут быть обусловлены фрагментарностью краниологического материала.
В свете этого тезиса весьма показательна краниологическая характеристика материалов грунтового могильника Дрисвяты — Пашевичи XI–XIII вв. Среди инвентаря погребений могильника преобладают вещи со славянскими (точнее — «городскими») предметами, а в антропологическом составе населения доминирует долихокранный широколицый тип, наиболее подобный латгалам Восточной Латвии (Емяльянчык В. Краніялагічная характарыстыка матэрыялаў грунтовага могільніка Дрысвяты — Пашэвічы (XI–XIII стст.) // Браслаўскія чытанні: Матэрыялы VI навукова-краязнаўчай канферэнцыі. (…) Браслаў, 2003, с. 38–41).
Седов, говоря о находках браслетоподобных височных колец IV–V вв. в Восточной Литве, обратил внимание на неоднородный антропологический состав тогдашнего населения этого региона и выделил мужской узколицый грацильный тип, характерный для раннесредневековых ятвягов, и умеренно массивный широколицый тип женщин. Украшениями женщин как раз и были браслетоподобные височные кольца, что позволило исследователю судить об их принадлежности к славянскому этносу.
Но, используя при этом материалы Р. Денисовой, Седов игнорировал ее свидетельство, что умеренно массивный широколицый тип аналогичен типу балтских племен культуры штрихованной керамики, который был представлен уже у поздненеолитических племен нарвской культуры. А это, естественно, исключает всякую связь его со славянами и подтверждает, что браслетоподобные височные кольца как в Литве, так и на территории тушемлинской культуры скорее всего принадлежали местным балтским племенам.
Иногда эти вещи в литературе называют «собачками»; некоторые исследователи сомневаются, изображают ли они коней. Но как бы ни разрешился вопрос о семантике таких украшений, их связь с культом близнецов весьма правдоподобна.
Сергеева 3. Народные названия курганов на северо-востоке Белоруссии. // Древности славян и Руси. М., 1988, с. 67–72.
Сергеева ошибочно полагала, что только «общебелорусское» название для длинных курганов
На сходство кривских и литовских верований обратил внимание и В. Пашуто (Пашуто В. Образование Литовского государства. М., 1959, с. 109).
В качестве типологической аналогии можно привести скандинавскую «Сагу о Хальвдане Черном», рассказывающую о конунге, при власти которого были самые урожайные годы, а после смерти его тело было разделено на части и похоронено в разных углах края, чтобы всем жителям было обеспечено благополучие, магически связанное с его персоной. Все курганы, где якобы похоронены останки Хальвдана Черного, назывались его именем. Исследователи утверждают, что в действительности он был погребен в одном месте, а в других в честь конунга насыпаны курганы, что связывается с сакрализацией королевской власти. (см.: Стурлусон С. Круг земной. М., 1980, с. 42; Гуревич А. «Круг земной» и история Норвегии. // Стурлусон С. Круг земной, с. 615).
Аналогичные мотивы связаны и с «вещим» Олегом, погребение которого известно в трех местах. Так и после смерти колдуна Грима Эгира в ладожских землях его хотели рассечь на части, но в конце концов насыпали три кургана. Такой же обычай некогда существовал у кельтов — их эпический герой, воин-маг Кухулин, был похоронен по частям. (Щавелёв А. Особенности княжеских погребений языческой Руси (летописные известия и археологические данные) // Святилища: археология, ритуалы и вопросы семантики: Материалы тематической научной конференции (Санкт-Петербург, 14–17 ноября 2000 г.). СПб., 2000, с. 107).
Следует согласиться с предположением Лобача, что построенный при жизни Всеслава Софийский собор вряд ли можно рассматривать как однозначное свидетельство перехода князя в христианство, так как храм св. Софии в то время, помимо прочего, был одним из символов мощи и величия государства.
Существует возможность связи летописных сообщений о появлении в 1028 году над Восточной Европой видимого повсюду змееподобного полярного сияния с вероятной датой рождения Всеслава Чародея (зима 1028/1029 гг.).
Эти обстоятельства совсем не позволяют рассматривать князя в качестве «образцового христианина» (см. суждение В. Познякова о конфессиональной принадлежности Всеслава Чародея: Пазнякоў В. <Рец. на:> Kryuja: Crivica. Baltica. Indogermanica. Менск, № 1. 1994, с. 224; № 1 (2). 1996, с. 124; № 1 (3). 1998, с. 164 // Беларускі гістарычны агляд. 2000. Том VII, сш. 1, с. 229–230).
В свете языческой «реакции» можно рассматривать и освобождение Всеслава киевским вече и недолгое его господство в Киеве. Как считал В. Комарович, полоцкий князь символизировал языческую старину в конфликте киевлян со старшими Ярославичами и он явно противостоял грекофильской ориентации последних. (Комарович В. Культ рода и земли в княжеской среде XI–XIII вв. // Труды Отдела древнерусской литературы. Вып. 11 (1955), с. 102–103).
Сопоставляя два варианта выяснения этнической основы Полоцкого княжества: либо как скандинавско-славянской, либо как балтско-славянской, полагаем, что наиболее точным был бы термин балтско (кривская) — русская (последняя компонента — немногочисленная, но политически господствующая славяноязычная полиэтничная «русь»).
Для обоснования нашей мысли укажем на отчетливую латгальско-кривскую связь, выявленную, помимо прочего, в распространении в кривицком ареале «латгальских» топонимов типа
Балтийский геостратегический фактор имел существенное значение с момента основания Полоцка: выбор места для города мог быть мотивирован его размещением на стыке водных путей, берущих начало в удаленных друг от друга частях балтийской акватории — рижской и финской (Булкин В., Смирнов Б. О месте Полоцка на Западной Двине. // К 1125-летию Полоцка. с. 13).
Примечательно, что и более поздний «беларуский» образ литовца (литвина) сильно отличается от «российского» («русского»), в частности — менее враждебной позицией, добродушием, ориентацией на то, что непосредственно связано с контактом (Топоров В. Образ «соседа» в становлении этнического самосознания (русско-литовская перспектива). с. 12–13).
Смотри расуждения И. Абдираловича: «Приверженность к старой языческой вере сделала то, что в XIII веке Беларусь соединяется с «языческой» еще Литвой. Видимо, Знич литовского князя горел ярче, чем кресты князя киевского и польского короля» (Абдзіраловіч I. Адвечным шляхам: Дасьледзіны беларускага сьветагляду. Мн., 1993, с. 11).
Знич — святой неугасимый огонь в языческих культах. В частности, в Вильне до 1387 года существовало святилище, где горел такой огонь. Его разрушили по приказу Ягайло после того как он принял католичество и стал польским королем. —
См. статью Й. Лауринавичуса «Литва и Беларусь» в альманахе «Деды» № 2 (2009 г.), с. 32–44 и там же (с. 45–63) ответ ему — статью В. Деружинского «Литва-Беларусь и Жмудь-Летува». —
Комплементарность (от латин. «complementum») — психологическое соответствие этносов (по принципу «ключ — замок»), обеспечивающее их взаимодействие. Не путать с термином «комплиментарный» (от француз, «compliment»), означающем «преувеличенно хвалебный». Концепцию комплементарности этносов разрабтал Л. Н. Гумилев. Речь о ней пойдет ниже. —
Древляне жили на территории Полесья и Правобережной Украины, западнее полян, по берегам рек Тетерев, Уж, Уборть, Ствига. —
Еще раз обращаю внимание читателей на то, что правильное написание термина «комплЕментарность», а не комплИментарность». —
Древний город Герцике был расположен на правом берегу Двины в 180 км от Полоцка (ныне район латвийского города Ерсика). Город Кукейнос (ныне поселок Кокнесе в Латвии) находился в 245 км на северо-запад от Полоцка. Оба принадлежали Полоцку с середины XI до середины XIII века.
Идея здесь в том, что средний возраст достижения половой зрелости составляет 15 лет. То есть одно поколение способно рождать другое через каждые 15 лет.
См. книги А. И. Кравцевича «Стварэнне Вялікага Княства Літоўскага» (1998 г.) и В. В. Деружинского «Тайны беларуской истории» (2009 г.).
Великим князем Литвы («королем» по выражению Петра Дусбургского) в 1282–93 гг. был Лютувер, в 1293–1316 гг. — Витень.
Как известно, начало этносу римлян положили дети, рожденные женщинами из племени Сабина, которых украли мужчины из племени Ромула. Вспомните популярный сюжет — «похищение сабинянок».
В результате смешения латинского языка с наречиями варварских племен возникли все романские языки — галисийский, далматинский, испанский, итальянский, каталонский, молдавский, окситанский, португальский, рето-романский, румынский, сардинский, французский. —
Древние языки ятвягов, пруссов, галиндов и прочих племен давно исчезли. Но корни слов в восточнобалтских и западнобалтских языках в большинстве случаев одинаковы. Поэтому не следует удивляться примечаниям «лит.» и «лет.», означающим летувисский или латышский язык.
Во времена СССР партийное руководство изменило ряд топонимов по идеологическим соображениям. Например: Боги — на Загородное, Волкорезь — на Победа, Игумен — на Червень (т. е. Красный), Койданово — на Дзержинск, Мальки — на Ленин, Пропойск — на Славгород, Требухи — на Калиновая, Хресты — на Криничное и т. д.
Имена, отчества и фамилии произносились со звуком «й», хотя такая буква отсутствовала в алфавите — Каширский, Горский, Миколай Миколаевич, Якуб Михайлович, Юрей, Василей Богданович и т. д. —
То есть Будвиловский, Кгинтовский, Контовский и т. д.
Средний возраст достижения половой зрелости у людей составляет 15 лет. По Гумилеву, это один год в жизни этноса.
Практически все поляки убеждены, что поэт Адам Мицкевич (1798–1855) этнический поляк. Между тем, его отца звали Римвид. Это балтское имя. Он с семьей переехал из-под Вильни в район Новогрудка (ныне Барановичский район Брестской области).
Устоявшийся термин «литовско-беларуские летописи» предполагает, что к ним имеют отношение литовцы и беларусы. Но с исторической точки зрения Литва и Белая Русь не синонимы. Экзоним «Белая Русь» плохо соотносится с широко использовавшимся названием государства «Литва».
Если исходить из современных понятий, то предки жителей Литовской Республики не имеют к летописям отношения, так как письменность у них появилась только во второй половине XVI века.
Чтобы обозначить преемственность современных беларусов как потомков жителей Великого княжества Литовского, Русского и Жемойтского, вполне уместно использовать словосочетание в таком виде: «литовские (беларуские) летописи» или «литовские-беларуские летописи».
Если считать, что появление «славянства» — это результат тесного взаимодействия различных этносов в определенный период на определенной территории, то никакого парадокса нет. —
Ни каких исторических документов на языке, преемником которого мог бы стать государственный язык современной Литовской Республики не существует.
Письменность у предков нынешних литовцев появилась только во второй половине XVI века.
Из журнала «Arche», 2005, № 5. Перевод А. Е. Тараса.
Кстати, К. Резников «элегантно» забывает упомянуть и о литовцах, и об еще совсем недавно признаваемой российскими этнографами и лингвистами беларускости «западных русских» (то есть жителей Смоленской, Брянской, Тверской областей), о следах балтского присутствия в Центральной России, Польше и Северной Украине:
«Исключение беларусов из славян, во-первых, искусственно разделяет генетически единую валдайско-верхнеднепровскую популяцию — беларусов и западных русских и, во-вторых, противопоставляет беларусам антропологически близких русских Центральной России, поляков и северных украинцев.»
(Резников К. Балты ли белорусы?).
По Куну: «Идентичность или почти идентичность беларусов с литовцами, возможно, обусловлена тем, что первые были некогда балтами, которые подверглись славянским влияниям, так же как восточные пруссы — это германизированные балты».
Тот факт, что эти же авторы до сих пор говорили о многочисленности балтского населения и генетической преемственности беларусов на протяжении тысячелетий, свидетельствует, что это противоречие не имеет отношения к антропологической науке.