Для меня все началось с одного-единственного, острого как нож воспоминания, которое еще даже не начинало угасать.

Это было в разгар того, что народ Перехламка теперь называет Сушью, и я все помню. Я помню лозунги, намалеванные той ядовито-зеленой краской, которые, казалось, были всюду, куда ни плюнь. И оборванные тела повстанцев Гарма Хелико над Греймплацем, где Желтая Дженси сидела внизу и смеялась над ними. Я помню, как смотрел в мертвые глаза девчонки из Эшеров, что лежала в грязи грибного леса у дороги Сияющих Обвалов, а вокруг визжали и выли падалюги. Я помню Стальноголовых и Разжигателей, пожар в Зеркал-Укусе, брата Хетча. Иногда, когда я не могу заснуть, я вспоминаю топот крысиных лапок по пустым металлическим трубам и хлопанье крыльев летучих мышей-трупоедов среди опор под Идущим Человеком.

И еще я помню запах пота и острый, кислотный воздух. Шум лебедки. Броня цвета бронзы, блестящая в свете фонаря, и голос Себьо, спрашивающий «Эй вы двое, что это там опускается? Вы видите?»

Мы были в лебедочном гнезде номер четыре, прямо на конце обломанной балки, торчащей в Колодец. Операторы подъемника считали, что возникла какая-то проблема с проводкой, которая питала лебедки и большой вращающийся прожектор. Никакой проблемы не было, но чтобы выяснить это, мне понадобилось больше часа потной и напряженной работы. Все это время я ползал вверх и вниз по балке, пытаясь забыть о пустоте вокруг и наверху и о том, как далеко лететь вниз, до крыш Перехламка. Я подульевик, я люблю свои туннели, ходы и лазейки, и когда я нахожусь на открытом пространстве вроде этого, то мне все время кажется, будто воздух щиплет меня маленькими невидимыми пальцами.

И конечно же, на самом деле дело было всего-навсего в том, что со стыка кабелей съехал кожух, и от этого провод порос слоем зеленой ржавогнили. Если бы я знал с самого начала, то разобрался бы с ним за десять минут, вернулся бы к кабине подъемника (и если вы думаете, что стоять на узких мостках скверно, попробуйте покататься в одной из этих засиженных крысами штуковин), чтобы снова оказаться на твердой земле подулья и закончить с работой на сегодня. Себьо и Бакни возились с сигнальными лампами и притворялись, что не замечают, насколько я сердит.

«Эй вы двое, что это там опускается? Вы видите?»

Я не видел, и мне было все равно. Это их дело, а не мое — поднимать и опускать контейнеры. Только через минуту я осознал, что Бакни замер в двух длинах руки от меня и таращится наверх, открыв рот.

Какой-то паук? Перехламок хорошо платил охотникам, чтобы пауки, мыши-падальщицы и потрошилы никогда не подбирались к Колодцу, но, видимо, кто-то недосмотрел. Такова была моя первая мысль.

Всюду вокруг в глубину Колодца падали тросы. Себьо стал вращать прожектор, и мы увидели два, три, четыре, полдюжины, дюжину. В других подъемниках их тоже увидели, все бригады светили вокруг фонарями. Тросы бледно отсвечивали в скрещивающихся лучах. Они висели почти вертикально, лишь немного покачиваясь. Воздух в тот день был почти неподвижен. Что это за паук, который просто так бросает вниз ловчую нить?

Но это были не пауки. Теперь я видел то, что увидел Себьо. Быстрое движение. Высоко. Один из лучей наткнулся на металл. Никогда не видел паука такого цвета. Силуэты людей, пристегнутых к свисающим тросам, опускались по ним с ровной и плавной скоростью.

Из каждого гнезда, которое они миновали, доносились возгласы, а мы, конечно, были слишком удивлены и глупы, чтобы понять, почему, пока они не приблизились и к нам.

На них были отполированные и украшенные панцири, глухие шлемы, полностью закрывающие головы и плечи. Прекрасная бронзовая броня цвета выдержанного спиртного, какое пьют маленькими глотками. На лицах выступали приборы для видения в темноте и автоматические прицелы. Гранаты и мельты-липучки висели на бедрах, а за спины были закинуты скорострельные хеллганы с толстыми стволами.

Один из них спускался по ближайшему к нам тросу — достаточно близко, чтобы я мог разглядеть эмблемы милиции Города-улья, высеченные на его панцире, и услышать тихое жужжание устройства, с помощью которого он скользил вниз. Покупка такой экипировки разорила бы подульевика на целый год. Визор повернулся ко мне, созерцая меня без всякого выражения. Рука нырнула вниз, к поясу.

Я был заворожен, но это движение разрушило чары. Я прокричал что-то бессвязное и побежал. Мимо двух других, стоящих в гнезде лебедки, вниз по балке, к той маленькой норе в скалобетонной стене, где операторы спали и ели. Мои ноги громко топали по резиновым матам, покрывающим узкую тропу.

Я помню, как оглянулся через плечо. Бакни бежал прямо за мной, с тем же страхом на лице, и выкрикивал мое имя: «Кэсс! Кэсс!» Себьо, медленнее нас, еще находился у перил, окружающих прожектор, и человек в бронзовой броне взмахнул рукой, сделав плавный, ленивый бросок. Я помню мягкий звук, с которым граната приземлилась на маты, помню свой бросок вперед и бессловесный вопль Себьо, который бежал так быстро, что не смог остановиться и вбежал прямо в зону поражения.

Я помню, как лежал лицом вниз в норе, в моих ушах гудела статика от взрыва. Я помню крики Себьо — его не настолько сильно покалечило, чтобы он не мог кричать, когда его отшвырнуло через перила в глубину Колодца. Я помню, как Бакни судорожно вздохнул еще четыре раза и затих. И я помню, как мой слух постепенно восстановился, пока я лежал там, усилием воли возвращая себе контроль над руками и ногами — как раз вовремя, чтобы услышать звуки, доносящиеся из Колодца. Они были размытыми и смешивались с эхом, но их ни с чем нельзя было спутать — треск лазерного огня, стрекот стабберов, грохот гранат.

Это было начало, то, что запустило все остальное; воспоминание о том, как Город-улей спустился в Перехламок, чтобы разорвать нас на части.

«ВОДА ДЛЯ ВСЕХ, НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ БОГАТЫХ».

Эти слова были написаны светящейся зеленой краской на высоте трех футов на стене Верхней Шестичасовой дорожной трубы, ведущей из Перехламка к Двумпсам и Гиблому Ущелью. Освещение было достаточно ярким, чтобы отражаться от краски, так что она, казалось, парила над шершавым металлом. Почерк был грубый и сердитый. Можно было представить себе руки того, кто держал баллончик — трясущиеся, с побелевшими костяшками. Лозунг привлекал внимание, именно так, верно, автор и замышлял.

Он уже приманивал людей. Большую часть дорожной трубы заполняла кучка тускло-серых фигур, мнущихся с ноги на ногу на слежавшейся пыли и шлаковом гравии, из которых состоял пол. Они смотрели на надпись. Я остановился примерно в дюжине шагов от них, чтобы они поняли, что я рядом, и привыкли к моему присутствию. Перехламок безопаснее большинства других краев, но в подулье нет таких мест, где стоило бы внезапно приближаться к толпе незнакомых людей, к тому же в последнее время у местных стало больше причин держать пальцы на спуске, чем обычно.

Есть такой язык тела и определенная походка, которые понимают большинство подульевиков, и я ими воспользовался. Недлинные шаги, чтобы не выглядело так, будто я бегу на них, нейтральное выражение лица, одна рука на набедренной кобуре, чтобы они знали, что она там есть. Думаю, я выглядел более уверенно, чем себя чувствовал. Все фигуры были примерно одинаковы — безмолвные комья высотой с человеческий рост. Лиц не видно, только толстые вулканизированные пылевые капюшоны, переходящие в пончо длиной по колено, которые расходились колоколом, словно юбки жалящей медузы — под ними были закреплены сумки и мешки.

С минуту они просто стояли в полумраке, и я на мгновение встревожился, а потом силуэт, стоявший ближе всех, отдернул назад свой капюшон и превратился в усталого мужчину, лет на десять старше моих тридцати двух, с потным лбом и седой щетиной на подбородке. Он кивнул в сторону стены и посмотрел на меня.

— Мы об этом не слыхали.

Не слышали о том, что наступает засуха? Я этого вслух не произнес, но вопрос, должно быть, проявился у меня на лице.

— Мы слыхали о нападении. Не об этом. Что, все так плохо?

Он внимательно наблюдал за мной. Многое можно узнать по тому, как человек реагирует на чужеземцев, задающих вопросы о его городке. Он знал этот трюк, но не знал, как скрывать свой интерес. Я ничего ему не выдал, это у меня хорошо получается. Спросите любого, с кем я играл в «шесть карт Ко'ирона».

— Видать, есть люди, которые недовольны пайками, — сказал я через миг. — Последнее время много этих лозунгов.

Мы вместе уставились на буквы.

— Бизер Эннинг, — сказал он, наконец. У него был акцент человека из туннелей Двухпсов, который слишком давит на слова из-за того, что приходится говорить сквозь плотную тканевую маску, не дающую лишайниковым клещам проникнуть в рот и ноздри. Фамилия «Эннинг» не относилась к числу тех крупных семей Двухпсов, о которых я знал, но это само по себе ничего не значило.

— Синден Кэсс, — сказал я в ответ, и мы кивнули друг другу.

— Тогда как новоприбывшему получить водяной паек? — спросил он. Голос у него был такой, будто это неважный вопрос, но глаза говорили обратное. Я развел руками.

— Не могу сказать. Многие люди пришли сюда из скверноземья после налета, хотели пайков. Купить себе довольствие уже нельзя.

Если у тебя нет определенных стратегически выбранных друзей, конечно, но этого я не сказал.

— Похоже, что правила постоянно меняются. Самые свежие расскажут у ворот.

Он кивнул и бросил взгляд на другие фигуры позади себя. Они уже не выглядели настолько угрожающими.

— А далеко ли еще идти?

— Где-то час. Может, еще с четвертью. Это под горку, но если вы уже давно идете…

Он кивнул, чуть более устало, чем раньше, и начал нервно подергивать край капюшона.

— Как думаете, там безопасно, или нам лучше…

Он похлопал себя по бедру, что означало «быть готовым к драке». Я ухмыльнулся.

— Расслабьтесь, сэр. Вы на пути в Перехламок. Вы разве не слышали истории о нем?

В ответ он через силу улыбнулся, натянул капюшон обратно и снова превратился в безликий силуэт. Я наблюдал за ними, пока они не ушли вниз по дорожной трубе, и их тихие шаги вскоре стали неразличимы среди негромких скрипов и отзвуков, которые постоянно слышны в подулье.

Пока я работал у стены с надписью, в голове снова прокручивалась наша беседа. Некоторое время я испытывал легкий стыд за то, что изображал такую уверенность в безопасности Перехламка, но вскоре перестал про это думать. В конце концов, в Перехламке было не так-то и скверно. По крайней мере, тогда.

Я был рад убраться от ворот. Проталкивание сквозь толпу вызвало кое-какие дурные воспоминания. Мне показалось, что я услышал среди шума голос моей сестры, но это порой случается, когда я позволяю чему-то себя задевать. Танни теперь не там, откуда до меня мог бы донестись ее голос. Не поднимая головы, я прибавил шагу и шел по Известковой тдороге, пока не осознал, что Нардо отстал.

Он стоял позади у столба из обломков и штукатурки, который поставила городская стража в память о тех из них, кто погиб на посту. Имена мертвых были написаны высоко, угловатыми красными буквами. Многие из них были свежими, и многие из свежих имен были написаны не так аккуратно, как будто автору стало тяжко записывать столько покойников за раз. Налет взял свою дань с городской стражи. Ниже имен, на уровне глаз, были налеплены объявления и указы отцов города, освещенные висячей цепочкой лампочек. Нардо кивнул на мятые желтые листы.

— Заметил, что поменялось?

Сложно было не заметить. В прошлую светофазу вокруг колонны было налеплено с дюжину плакатов с объявлениями о награде за головы преступников: парочка воров, какой-то тип, который подделывал лекарства, еще кто-то, кто избил любимую шлюху одного из отцов города. И еще аж несколько плакатов вдвое больше обычных, изображавших мастера Фолька и брата Хетча, двоих закоренелых психов из Красного Искупления, которые силой пробились в главари разрозненной кавдорской банды под названием «Разжигатели» и превратили ее в настоящий кошмар, готовый стрелять и жечь все вокруг. Говорят, до того, как Разжигателей наконец выгнали из Перекрестка Вильгельма, с перекладин над их лагерем свисала почти дюжина обугленных трупов охотников за головами, и они пополняли свою коллекцию каждый раз, когда награду за них увеличивали.

Но в эту светофазу зловещие черные маски Искупления исчезли, и почти всю колонну опоясывали новые плакаты, налепленные почти край в край. Вода и пятьсот кредов гильдейскими жетонами за Гарма Хелико, живого или мертвого. Мы с Нардо поглядели на цену, поглядели друг на друга и продолжили чтение.

Награда за голову Хелико сама по себе не была сюрпризом. Было достоверно известно, что он попытался напасть на колонну отца города Гарча, что двигалась к Причалу Ловцов, и большинство из нас считали само собой разумеющимся, что это он стоит за лозунгами водяных повстанцев, или просто на стороне тех, кто их делал. То же мышление, как то, что привело к погрому в трущобном поселке. Забраться вверх по Колодцу, до самого Города-улья, и напасть на людей, которые послали к нам вниз налетчиков? Глупость. Большинство подульевиков проживут всю жизнь и умрут, не подойдя к Городу и на расстояние плевка. Поэтому гнев и боль должны были выплеснуться на тех, кто поближе. Или на человека вроде Гарма Хелико.

Вот примерно об этом я думал, когда добрался до конца списка обвинений под хмурым портретом Хелико и едва не поперхнулся. Нардо, который дочитал его раньше, ухмылялся.

— Ну, че думаешь?

— Это несерьезно. Они говорят, будто Хелико был заодно с налетчиками? Их разведчик? Какому заплеванному идиоту это в голову пришло? Да они нас за дураков держат!

Я подумал о налетчиках.

(«Эй вы двое, что это там опускается? Вы видите?» Звук гранаты.)

Их оружие, их экипировка, их численность. Солдаты Города-улья, нанятые, натренированные и вооруженные на деньги Шпиля. Это была не стычка за территорию и не грабительский набег, какие любят устраивать банды дурных зон и мелкотравчатые конфедерации норных поселений. Это был карательный рейд. Слишком высокие торговые тарифы, или какой-то отец города заграбастал в свой личный запас ящик бухла, принадлежавший не тому человеку, или кто-то нахамил гильдейцу со связями, или еще какая-то плевучая дрянь. Их послали вниз, чтобы хорошенько отпинать нас, как ребенок, ужаленный скребжуками, пинает их гнездо. Иногда такое случается, когда какое-то местечко в подулье, находящееся достаточно близко от Города-улья, чтобы нанести удар, становится слишком большим. И обычно с этим никто ничего не может сделать.

Но мы что, должны поверить, будто самые сливки войск Города-улья объединились с Гармом Хелико? Я был почти разгневан. Нардо посмеивался. Мы сказали друг другу, что не верим в это, и пошли дальше по Известковой дороге.

Хелико обитал в окрестностях Перехламка уже не знаю сколько, но достаточно давно, чтобы приобрести некоторую известность, какую приобретают определенные люди, надолго задерживаясь в городе. Не принадлежащие конкретному Дому, не из какого-то конкретного места, не за какую-то конкретную сторону. Пираты подулья, так их называют. Стрелки из стоков. Они кочуют от поселения к поселению, всюду, куда приведут их ноги и работа — сдача напрокат своего оружия и мышц. Там наймутся к боссу каравана, сям за пару жетонов ввяжутся в перестрелку, потом в другой городок — пропивать заработанное и искать новую работу в том же духе.

Я вроде как помнил, что Хелико принимал участие в войнах между Берсерками и Эксерами вокруг Высокодомной гати. Нардо сказал, что Хелико был в гуще событий, когда Берсерки и Проклятье собрались вместе, чтобы атаковать Разжигателей Фолька и выгнали этих психов подальше, к Перекрестку Вильгельма. Мы не смогли вспомнить, на какой стороне он был, но это не имело особого значения. Банды всегда затаивали злобу лишь на полноценных членов другой банды, а всякие наемные прихлебалы, типа пиратов и крысокожих, были там только из-за денег. Ничего личного. Одна из тех вещей, что характерны для подулья.

Я точно помнил, как он участвовал в пьяных бунтах на Циклоповой площади в прошлом году. Поговаривали, что после этого он записался охранником в караван и ушел от греха подальше по дороге к Упырьей Излучине. Видимо, там у него что-то не сложилось, потому что в конце концов он снова явился в Перехламок и устроился помогать какому-то человеку, который предположительно был его братом, продавать дешевый алкоголь и дерьмовые боеприпасы, добытые у его знакомых из Колонного Леса и Двухпсов.

— Дрался как сукин сын, когда за ним пришли, — сказал я Нардо. Я в тот день был в трущобах вокруг Высокого купола, искал одного мужика, который должен был мне полдюжины нитей для ламп накаливания, и слышал выстрелы и вопли. Хелико был первым, кто стал накапливать запасы воды, когда из Писцовой впадины пришли известия о том, что налетчики сделали с насосной станцией. Немногие последовали его примеру. Не может в Перехламке просто взять и закончиться вода, мы ведь богатый город, а такие вещи случаются только в убогих дырах на дне улья, там, где живут эти, другие люди.

— Зажадничал, однако, — прокомментировал Нардо, когда мы прошли мимо кучки унылых шлюх у начала аллеи Ансельма и начали осторожно пробираться вниз, во мрак. Мы оба положили руки на рукояти пистолетов и замедлили шаг, чтобы хорошо видеть все, что могло быть впереди. Через аллею можно было удобно срезать до бункера, где жили отцы города, но она проходила прямо через лабиринт тесных вонючих трущоб, втиснутых между Греймплацем и Известковой дорогой. Прошло прилично времени с тех пор, как в аллее кого-то убивали, но всякое ведь бывает.

Нардо был прав. Гарм Хелико стал слишком жадным, слишком довольным тем, как он ловко придумал сбить цены, установленные отцами города, и его слишком очаровала идея, что в это странное время сразу после разорившего нас налета каким-то образом отменились все ставки и все средства стали хороши. Городская стража отправилась прямиком за Хелико.

— Че, сильно отбивался? — спросил Нардо.

— Ага. Вышел к ним лицом к лицу, я слыхал. Стоял в дверях с пистолетами в обеих руках.

Классическая пиратская бравада, но тщетная. Он исчез из своей крысиной норы, когда стражник с огнеметом наполнил ее горящей жижей. У него там наверняка был потайной ход, и, так или иначе, он пропал. Потом его один раз видели в Тарво, где он менял боеприпасы на еду, а потом он ушел с концами.

Никого особо не волновало, куда именно. Он ведь был просто стрелком с претензиями. Был бы это респектабельный горожанин, о нем бы еще услышали, но бродяга вроде Хелико? Такой человек заслуживал, чтобы у него отобрали воду. Все так и сказали.

— Но почему так много и только сейчас? — спросил я Нардо, пока мы пробирались по аллее. — Если они настолько тупые, чтобы поверить, будто подонок вроде Хелико каким-то образом был замешан в налете, тогда почему они об этом говорят только сейчас?

— Эт какая-то хитрость, — решил Нардо, когда мы снова вышли на свет. Когда мы пересекли неровную открытую местность, где дорога Братства сужалась и приближалась к бункеру, я спросил, что он имел в виду.

— Трюк. Они хотят, шоб мы озлобились на Хелико. А сами, значится, не верят, что он налетчик. Отцы боятся лозунгов, потому и выставляют его налетчиком, шоб все рассердились и переключились на него.

Я думал над этим, пока мы шли к дверям бункера. Это вроде было логично, но… налетчики Города-улья и Гарм Хелико? Есть в Перехламке хоть кто-то настолько тупой, чтобы поверить в связь между ними?

И что-то еще не давало мне покоя. Связанное не с новым плакатом, но с колонной. Я моргнул и попытался понять, что это такое было. Над нами нависла тень стены бункера.

— С каких пор это оружие фонарщика?

Тощий маленький лохмач, который ошивался в Оружейной, заговорил со мной впервые. И вообще это был первый раз, когда я услышал его речь. Обычно он просто присутствовал где-то на заднем плане, ходил в серой куртке орлокского шлакодобытчика и таскал коробки или развешивал занавеси от пыли, и я видел его только боковым зрением. А сейчас он смотрел на меня глазами-бусинками, которые как-то странно и неприятно отражали свет.

— С тех пор, как я решил его носить.

На ответ мне понадобилась пара секунд. То, что у меня сначала повисло на языке, звучало бы мягче. Если бросить в меня вопрос, я рефлекторно отступлю, отвечу вежливо, неважно, кто спросил и его ли это дело. Мне это не очень нравится, и я был рад, что успел себя перехватить.

— Я думал, вы должны быть популярными, — в глазах паренька все еще мерцал этот тараканий блеск. — Думал, все любят фонарщиков. Думал, вы никогда не имеете проблем и никогда не…

Весь этот треп звучал слишком наигранно для человека, которому мозгов не хватало связать больше трех фраз подряд. От этого я не почувствовал себя ни капли лучше.

Товик прервал его речь, появившись сзади и дав такого подзатыльника, что неопрятная голова качнулась вперед.

— Тихо! Пастью щелкать будешь, когда право такое заработаешь, личинка болтливая. Тебе велели убрать то дерьмо вокруг домкрата, а оно до сих пор там валяется. Если оно никуда не денется, когда я закончу с этим джентльменом, будь уверен, без шкуры останешься.

Лохмач бросил на меня еще один тараканий взгляд и удалился. Сзади на шее у него была язва, и сальные коричневые волосы слиплись от ее выделений. Каждый подульевик должен знать, как разбираться с болячками, кистами и сыпью, потому что здесь полно дряни, от которой их можно подхватить. Ну и зачем, спрашивается, заморачиваться из-за какого-то юнца, который даже язву не умеет прочистить?

Внезапно я осознал, что Товик говорит со мной.

— Извини, отвлекся. Можешь повторить?

Он махнул рукой.

— Не беспокойся насчет мальца. Он себе много воображает. Вот когда сможет перетащить ящик снарядов через комнату, не рассыпав на пол половину, тогда можно будет на него обращать внимание. Я говорю, давно не видел двухцветника. Вот и спрашиваю, он еще у тебя?

Он заглянул под стойку, в бронированные ящики, где хранил боеприпасы для автоганов. На минуту у меня упало сердце — я вдруг понял, что даже не знаю, смогу ли купить здесь подходящие боеприпасы. Когда слишком долго пользуешься лазерным оружием, о таких вещах забываешь. Потом он крякнул и выпрямился с двумя коробками в руках.

— Это хорошая идея, запастись как следует, — сказал он, пересчитывая патроны. — Говорят, что не все торговые караваны так уж горят желанием сюда приходить.

— Налет.

— Ага, налет, — он осмотрел один из патронов и закрыл вторую коробку. — Слово всех проблем. Люди думают, стоим ли мы такого риска.

Секунду мы стояли в мрачном молчании. Товик его нарушил.

— В общем, не трать больше, чем требуется. Внизу по дороге на Сияющие Обвалы есть кузнец, который клянется, что может подделать патроны Эшеров так качественно, что твоя пушка их от настоящих не отличит, но ты постарайся загружаться настоящими боеприпасами сверху, пока возможно.

— Кстати говоря… — сказал я, и на миг вернулась тишина.

— Я могу дать тебе чуток пристреляться, Кэсс, чтоб рука вспомнила, — осторожно сказал Товик. — Но не как обычно. Я не могу это просто поставить на счет. Извини, но в такой ситуации…

Он не закончил предложение и молчал, пока я не сделал лицо, как будто так и надо, и выложил гильдейский жетон. У Товика раньше была привычка выдавать фонарщикам по несколько бесплатных снарядов и записывать их на счет отцов города. Похоже, этот обычай пошел в то же место, что и многие другие вещи после налета.

— Оставь мне свой пистолет, Кэсс. Я хотя бы заряжу его за счет заведения.

Таким образом он извинялся. Пистолет висел на моем бедре достаточно высоко, так что я быстро вытащил ячейку и передал ее Товику. Пробормотав ремесленный заговор на счастье, он воткнул ее в зарядник. Я подумал, не сказать ли еще что-нибудь, потом пожал плечами и понес двухцветник мимо стоек и куч оружия («Изьято у приступников, придлагай цену, используй на свой риск», гласила табличка, лежащая на одной из них) в маленький тупиковый коридор, который Товик отгородил, оснастил мешками с песком и облагородил названием «стрельбище».

Стальноголовые подождали, пока я закончу первую работу — обыденную починку проводки в фонаре на перекрестке, а потом, лыбясь, похлопали меня по плечу, якобы нечаянно пихнули и без дальнейших слов двинулись обратно к Перехламку. Стоя в свете фонаря, я огляделся.

Перекресток находился в высоком помещении из покрытого пятнами серого скалобетона. Выступающая из потолка надо мной опора была увешана трупами падалюг и преступников, подвешенными стражей Перехламка. (Настоящей стражей Перехламка, поправил я себя. Стальноголовые! Я не хотел и думать об этом). Впереди был туннель, поворачивающий налево, где он встречался с рампой, идущей на Сияющие Обвалы, а там проходил через три-четыре ветхие несущие стены, соединялся с маленьким ломаным переулком под подъемником и вливался в дорожную трубу на Упырью Излучину. Еще три пути зигзагами уходили через столь же обветшавшие жилкомплексы с правой стороны. Один спускался на уровень ниже, возвращался назад и уводил к череде препятствий — ловчих ям и наблюдательных площадок — которая защищала грибные и слизевые фермы Кишкодера. Второй изгибался в другом направлении, поднимался на три уровня и выходил на плоскую равнину пустого скверноземелья, где стояли старые мануфактории, полные зловонной металлической пыли и труб, протекающих токсинами.

Третий был дорогой на Тарво, которая освещалась и патрулировалась совместно Перехламком и Берсерками, орлокской бандой, которая завладела Тарво. Я глубоко вдохнул, бросил взгляд на усыпанную трупами опору полуразрушенного моста наверху, и начал идти.

Работа, вот что мне нужно, хорошая работа, чтоб спина гнулась, а мозги прочищались, чтобы все это вышло из моего разума. Все эти проблемы доказали точку зрения, которой я уже давно придерживался. В подулье оно того не стоит, привязываться к людям. Нужно всегда уметь просто повернуться и уйти прочь. Уйти от водяных бунтовщиков. От тел остальных фонарщиков. От города, где ты никогда больше не увидишь мать и сестру, или от норы, где твой отец…

Я потряс головой, чтобы прочистить ее. Вот что случается, когда позволяешь вещам задевать тебя за живое. Вместо этого я уставился вперед.

Я знал лазейку, при помощи которой можно было бы обойти основную дорогу, и, судя по сцене у ворот, держаться от нее подальше было бы здравым решением. Не хотелось мне повстречать еще одну толпу, твердо намеренную попасть в Перехламок, тем более что мой эскорт благополучно свалил. Я припомнил слова Дренгоффа о том, что за пределами города появились проблемы, а потом выкинул их из головы. Кому мне верить? Ему или телам, висящим над перекрестком? Перехламок вычистил ближнее скверноземелье. Этим он славится. Черт, да я и сам — часть этой славы. Никто не знал другого города, который бы нанимал людей вроде меня, чтобы мы снова заставили старые осветительные приборы улья работать, хотя во многих местах нас теперь пытались копировать. Приносить свет, чтобы зверям было негде спрятаться и разбойникам негде укрыться. Перехламок и его фонарщики.

Перехламок и его фонарщик. Единственный. Я. Мне пришлось снова отогнать эти мысли.

Работа. Надо чем-то занять руки. Я уже на треть прошел дорогу, которая раньше была чем-то вроде высокого туннеля для доступа к жилым уровням, заброшенным в незапамятные времена. Освещение было хорошее, через каждый десяток шагов — по работающей лампочке, и я двигался быстро. Непривычно было идти с шестом и двухцветником, поэтому я экспериментировал с разными способами их ношения. Шест в одной руке, пушка на другом плече, ранец и лестница… нет. Шест и пушку сюда, ранец пониже, ближе к бедру? Я прошел еще три шага и понял, что сейчас это все свалится наземь. Это было хорошее занятие, оно отвлекало. Это была моя работа.

Я нашел расклад, который мне понравился — шест и ранец на одной стороне, двухцветник на перевязи ниже — и поправлял ремни и шляпу так, чтобы было удобнее, когда увидел руку и замер на месте как статуя.

Это была рука взрослого человека. Или не человека. Кожа была серая, как панцирь чеши-червя, уже расползалась от гниения, и на двух пальцах не было мяса. Двух из шести. Большой палец был длиннее, чем все остальные, и суставы у них были странные, угловатые. Я медленно шагнул ближе. Лишенные плоти пальцы выглядели обглоданными, кто-то расколол кость, чтобы добраться до мозга. На ногтях запеклось что-то темное. Все знают, что падалюги едят себе подобных, когда им не удается поймать чистокожих людей.

Я глубоко вдохнул и уронил ранец, чтобы схватить обеими руками двухцветник. Видно было, что руку кто-то таскал взад-вперед по неровному полу, оставив следы из запекшейся крови. Может быть, он пытался что-то написать, нарисовать? Я не мог сказать. Я прислушивался как мог, но не мог уловить ни звука.

Новый расклад. Ранец на спине, фонарный шест заткнут за его ремни, чертовски неудобно, но зато обе руки остаются свободны, чтобы держать двухцветник. Лучше перебдеть, чем недобдеть, и все такое прочее. Я сердито уставился на руку, как будто мог напугать ее в отместку за то, что она заставила меня нервничать, и снова отправился в путь, играя у себя в голове в вопросы-ответы. Скверная это была игра.

Если тут проблемы с падалюгами, то отцы ведь должны были попытаться их уничтожить?

Конечно, должны, ведь не то что бы в Перехламке так мало бойцов, что им пришлось заманить в стражу банду головорезов из дома Голиаф.

Но если была такая активность на дорогах, ведущих в Перехламок, то наверняка кто-то на это наткнулся и поднял тревогу?

Ну конечно, тут бы ее и услышали поверх криков и плача у ворот, и мы же точно знаем, что любые норные жители, которые перлись по этой дороге и наткнулись на засаду падалюг, запросто бы ее пережили, чтобы о них сообщить.

Ха! — сказал я себе, поднимаясь по туннелю, который поворачивал направо и резко уходил вверх над давно слежавшимся обвалом, где какая-то добрая душа много лет назад высекла ступени. Ха! Если им кто и встретился, то он уже давно не здесь. Падалюги не бросаются друг на друга, если только не в край голодны.

Все это знают, сказал я себе, пробираясь по дальней стороне склона. И это практически гарантирует, что любые падалюги, все еще скрывающиеся неподалеку, в край голодны.

Пока я стоял и думал об этом, сзади донесся какой-то звук. Тихий и отдаленный, может, ничего более серьезного, чем небольшой обвал или какой-нибудь мелкий зверек подулья, но этого было достаточно, чтобы инстинкт принял решение вместо меня: я снова двинулся в путь.

Ступени, спускающиеся по другой стороне кучи, уходили гораздо глубже первоначального уровня туннеля, до камней, которые возвышались, как гать, над химическим болотом. Воздух здесь обжигал глаза. Примерно через сто шагов тропа вновь начинала подыматься к дороге на Тарво. Я быстро выбрался из химической вони и уже медленнее пошел по более простому пути, минуя один уровень полуразрушенных, переплетенных коридоров за другим. Я пытался двигаться и дышать как можно тише, прислушиваясь, не раздастся ли позади еще какой-нибудь негромкий звук. Разумеется, я понимал, что мое воображение разыгралось от нервов, но это ведь не значит, что кроме воображения я ничего не слышал? На земле больше не было следов падалюг, единственные отметки, которые я видел, были аккуратно вырезанными и раскрашенными знаками, указывающими направление к дороге на Тарво, и это меня устраивало.

Мое настроение стало оптимистичнее, и я снова задался вопросом: разве не правда, что я провел приличный кусок жизни до Перехламка, путешествуя так же, как сейчас, и от этого мне вовсе не стало хуже (наоборот, я стал искусней и богаче)?

Конечно, ответил я, и это было потому, что у меня хватало ума всегда путешествовать с большим караваном и не сваливать на безлюдную тропу в одиночку.

За спиной снова раздался стук упавшего камня. Не падалюга, но и не мое воображение. Я стиснул двухцветник с такой силой, что пальцы заныли. Я нашел, чем отвлечься от мыслей, и это хорошо, но теперь нужно отвлечься от того, что меня отвлекает. Я чуть ли не бегом кинулся к трубе в верхней части тропы и, подтягиваясь одной рукой, взобрался вверх по лестнице, к знакомому зеленоватому свету ламп над дорогой Тарво. Поднявшись, я попятился от лестницы, наставив на нее двухцветник. Наконец, мой пульс успокоился, и я удостоверился, что по ней ничего не поднимается. Давненько я не испытывал такой радости от того, что закончил очередной этап обхода.

Зеленоватые цепочки ламп делали дорогу на Тарво одной из самых хорошо освещенных, и, стало быть, безопасных, но жрали электричество как полные ублюдки. Дорога зависела от толстого электрокабеля, который Берсерки отбили у своих соседей Эксеров, банды отступников из дома Ван Саар. После трех светофаз жестокой, хотя и небольшой войны за территорию единственный выживший Эксер сбежал по дороге на Глубокую Камеру, лишившись одного глаза и большей части снаряжения, и с тех пор его никто не видел. Теперь Берсерки сдавали кабель в аренду Тарво, а Тарво заключил сделку с Перехламком, и вот я здесь, работаю на кого-то из них или на всех сразу, насколько я мог сказать и насколько это меня интересовало.

Я хорошо умею подключаться к кабелям, наловчился с тех пор, как разбивал лагеря во время своих путешествий. Я все еще нервничал из-за находки руки, но после того, как я увидел огни, движущиеся на мосту (Берсерки ни за что бы не оставили свой пост, где взимали пошлины за переход, неважно, засуха или нет), у меня прибавилось уверенности. Это хорошее место, оно в хороших руках. Берсерки были одной из самых крутых банд по эту сторону Лощины Комы. Зря я боялся.

Эта мысль подняла мне настроение, пока я светил вокруг фонарем. Кто-то, возможно, Тэмм, слишком расточительно распределил лампы у моста через Черпальный канал, и мощности на все не хватало. Само местное подключение к главному кабелю было более-менее в порядке, несмотря на некоторые халтурно сделанные узлы (точно Тэмм, к ее работе с тонкими компонентами я прикопаться не мог, но вот кабели она соединяла отвратительно), но нужно было подвести резервный провод. Никаких проблем.

Я пошел вдоль кабеля Тэмм, который уводил с дороги, и пролез за ним сквозь широкую трещину в рокритовой стене, ограничивающей дорогу с одной стороны. Из-за этого мы порой ругались — Тэмм терпеть не могла, когда я устанавливал что-то слишком высоко, куда она не могла дотянуться, а я терпеть не мог, когда она упрятывала что-то в места, куда я не мог пролезть. Я пытался протиснуть себя и свой ранец вглубь трещины, когда услышал голоса за спиной, у лестницы, по которой я взобрался. Понадобилось мгновение, чтобы понять, что они говорят, и тогда я застыл на месте.

— В смысле, ты его не видишь? А как он тогда прошел мимо нас?

— Может, рванул со всех ног до моста. Честное слово, он нас услышал. Потому-то и вел себя так тихо, когда поднялся, чтобы не спалиться.

— Ну давайте и дальше базарить, как идиоты, чтобы себя выдать? — прошипел первый голос. — Пошли, найдем его, пока он не добрался до моста, раз уж он туда идет. Не хочу лезть под прицелы Берсерков. Вы слышали Хелико в светофазу — к бандам не лезть, пока не разберемся с Перехламком.

Я был прав. Они следовали за мной. Охотники на фонарщиков.

Если они боятся, что я лежу в засаде и жду их, хорошо. Этим они дают мне приличную фору. Я уж точно не смог бы пробраться мимо них и дойти до моста через Черпальный канал, но благодаря кабелю Тэмм я знал, что этот лаз куда-то да выйдет. Страх помог мне протиснуться через расщелину, подцепив ранец фонарным шестом и волоча его за собой, и теперь я был внутри толстой двойной стены. Но этого мало. Если меня услышат, а я еще буду здесь, то я окажусь в ловушке, и мне кранты. Я выдохнул и полез дальше, следуя за кабелем Тэмм, пока не выбрался из полости через еще одну большую трещину.

Когда выходишь из стены или люка, ландшафт подулья часто неожиданно меняется. Я внезапно оказался между двумя огромными жилблоками, на шатком трубопроводе едва шире меня, который висел над темной пропастью, уходящей далеко вниз. Но именно по нему проходил кабель, и значит, здесь был путь к спасению, поэтому с помощью троса и крюка на конце шеста я перебрался на другую сторону и проник в еще одну полость между другой парой двойных стен. Расстояние между ними было небольшое, едва хватало места, чтобы я мог вытянуть одну руку, и даже это тесное пространство было загромождено. Свет фонаря отражался от труб, стоек и перекладин, серебристого металла с пятнами старой ржавчины, а сапоги утопали в том, что обычно накапливается на полу в нехоженых закоулках подулья. Пыль, ил, кусочки металла, мусор, мелкие косточки, соединенные старой паутиной или тонкими как бумага лоскутьями кожи.

Я отцепил от пояса трос, выключил фонарь и замер, не издавая ни звука. На миг мне почудились голоса на другой стороне пропасти, которую я только что пересек, и я спросил себя, какого черта не подумал об охране перед тем, как припереться сюда.

Да ни о чем я не думал. Слишком рад был тому, что можно убраться подальше от ворот и от Стальноголовых, и без задней мысли побрел по маршруту, который был мне так привычен. И что я вообще должен был делать, попросить Стальноголовых остаться со мной?

Ну, возможно, и правда стоило проглотить свою гордость.

Я заскрипел зубами и решил не размышлять об этом. Если на той стороне громадного провала и слышались голоса, то теперь их точно не было. Я заставил себя стоять смирно и прислушиваться, пока не досчитал до ста пятидесяти, и тогда решил, что можно рискнуть и включить фонарь.

Теперь надо сориентироваться. Кабель Тэмм должен соединяться с магистралью ниже места, где я нахожусь, и я, скорее всего, смогу подключить к ней еще один. И еще я примерно начал понимать, где относительно меня расположена заначка с запчастями, которую мы спрятали за…

В свете фонаря блеснули злобные черные глаза и оскал желтых кинжальных зубов. Я завопил. Мои руки метнулись к двухцветнику и схватились за него, но тут лампа с треском ударилась о скалобетон, и она начала мигать, и мой фонарный шест грохнул о пол позади меня.

Только не темнота, не сейчас.

Нет.

На одно мгновение белая дульная вспышка двухцветника выжгла тьму. Всего пару секунд назад я видел эту морду, и мои руки, сжимавшие пистолет, еще помнили, где она находилась.

Я попал туда, где она была раньше — но не сейчас. Крыса, длиной с мое предплечье, толще бедра, уже мчалась на меня, а мой выстрел убил другую крысу, за ней.

Я помнил, что увидел при свете вспышки, и мой сапог уже мчался навстречу. Он врезался прямо в оскаленную морду твари. Рефлекторно я переместил свой вес вперед и прижал ее ногой. Визг и шипение крысы, казалось, почти складывались в слова. Я продолжал нажимать, пока не услышал хруст позвоночника, и, отступив назад, наткнулся ногой на фонарный шест.

В отсвете фонаря я увидел еще больше крыс — глаза, зубы, костяные хребты, когти. Подулей искажает крыс, так же как и людей, только хуже. Передо мной затопотали лапы, я рискнул отправить короткую как выдох очередь вниз, где шум был громче всего, потом наклонился и подхватил фонарь.

Когда дерешься с крысами подулья, держись прямо. Если твои жизненно важные точки будут низко, то им не придется лезть по тебе или прыгать, чтобы вцепиться в них. Я положил шест на сгиб локтя, и светящийся стержень фонаря снова ожил, когда я вытащил его из пыли — сильный и яркий, слава Хельмавру.

От внезапной перемены освещения крысы замедлились, и я воспользовался паузой. Отошел на полшага назад, выпустил половину боезапаса двухцветника и ведущие крысы отлетели назад, шлепнувшись в брызги собственной крови. Это снова дало мне передышку, и я снова шагнул назад, быстро, как ящерица, бросив взгляд по бокам и назад. Ага, крысы подулья достаточно умны для засад и зажимания в клещи.

Надо выбираться из этого гроба с двойными стенами или вытаскивать пистолет. Двухцветник через миг опустеет, если я не прибью себя рикошетом в этом гробу. Я осознал, что мои ноги все чаще и чаще с хрустом натыкаются на кости. Обглоданные кости.

Я просунул голову сквозь перевязь двухцветника, и он повис на мне. Крысы метались и шипели. Большинство из них были величиной с младенца, с голыми хвостами длиннее моей руки. У ближайшей твари вокруг головы торчали пучки острых перьев. У следующей вдоль позвоночника тянулся ряд язв, из которых торчали загнутые костяные шипы. По меньшей мере у двух были дополнительные пары лап, и они бегали, припав к земле, как пауки. Они смотрели на меня и лязгали зубами. Я, видимо, напугал их, убив нескольких, или они… вокруг трупов… они что, пьют?

Моя голова задела какой-то выступ, я вскрикнул, пригнулся и затанцевал, пытаясь убраться подальше от всего, что торчало из металла на уровне моего лица. Как только моя концентрация нарушилась, крысы снова бросились в атаку. Море облезлых спин кишело паразитами.

Я не осмеливался поднырнуть под выступ, не зная, что может быть за ним. Если я вдруг окажусь скрюченным в тупике, то не проживу и минуты. Закзакзак! — пистолет выжег воздух передо мной, лишил жизни еще двух крыс. Остальные не замедлились. На один ужасный миг я пригнулся, сбросил ранец, потом прыгнул, выбросив ноги в стороны, и завис в воздухе, упершись стопами и плечами в грязные стены.

Из массы выпрыгнула одна крыса и умудрилась прокусить край моего плаща. Она на миг повисла там и чуть было не уронила меня, но я конвульсивно дернулся, извернулся и смог попасть ей в брюхо. Мертвые челюсти расслабились, и она упала обратно. Еще одна крыса подскочила, метя в вытянутую руку с пистолетом, и я с усилием отдернул ее. Я вспотел: от тепла моего тела и лазерных выстрелов в этой адской пещерке поднялась температура. В нос била вонь крысиного дыхания и паленой шерсти. Синден Кэсс, последний фонарщик Перехламка, наживка для крыс в дыре, куда он по дурости залез не глядя.

Я закрыл глаза и попытался продышаться, но от зловония и неправильного положения тела легкие работали кое-как. Не кашлять. Я посмотрел на выступ, о который стукнулся несколькими мгновениями раньше. Похоже, это вентиляционная труба, для воздуха или дыма или еще чего. Насколько она прочная? И сколько еще я смогу так простоять? Минуту? Две? Может быть. Выбора нет.

Я сдвинул одну ногу, другую, уперся плечами и начал протискиваться наверх, работая руками и плечами. Скалобетон царапал кожу сквозь одежду. Глупость, все это глупость. Как она выдержит мой вес, если…

Нет. Без паники. Я заскрипел зубами, вытянул руку и отстрелил башку двухфутовой крысе, которая поднялась на мой ранец, схватив передними лапами один из ремней. У нее был язык длиннее моего пальца и с присоской на конце.

Вот так. Кто тут всех выше? Я продвинулся дальше. Один локоть соскользнул, и я чуть не выронил фонарный шест. Грудь сводило, я хрипло втягивал воздух. Волосы прилипли к лицу. Подо мной раздавался визг — крысы дрались, пытаясь забраться на стены.

Не думать о них. Если бы они могли сюда забраться, то уже бы это сделали. Я наугад выстрелил вниз. Еще один взвизг. Вот он я, Синден Кэсс, Крысобой, бог, что восседает высоко над маленьким крысиным подульем и поражает смертью, кого пожелает. Бойтесь меня.

Я бормотал эту самоотупляющую чепуху, игнорируя жжение в мышцах, и двигался, двигался дальше. Уже почти на месте, только не сорваться, сделать рывок слишком рано, и окажешься внизу среди…

Лязг. Я зацепил фонарным шестом плоский верх трубопровода и смог его отпустить. Свободная рука! Я извернулся, чтобы прижать обе ноги, правое плечо и правую сторону головы к стене, потом уперся левой ладонью в стену перед лицом и выгнулся дугой, лицом вниз. Под собой я не видел ничего, кроме зыбкой массы меха, пронизанной розовыми хвостами и белой костью. Я пристрелил еще одну крысу, чтобы поднять боевой дух, а потом, упираясь ногами, плечом и рукой, пополз вдоль стены, пока не оказался над трубопроводом.

Момент истины. Я опустил одну ногу, чтобы проверить опору, но тут у меня иссякли силы, я свалился и растянулся во всю длину на трубопроводе.

Он выдержал. Верх прогнулся, лязгнул и затрещал, но, черт возьми, выдержал.

Крысы внизу бесились, кипели и корчились от гнева и ярости, прыгали с верха моего ранца и лязгали зубами в воздухе, бились друг о друга и о стены.

Металл трубопровода начал поддаваться.

Возле моей головы послышался пронзительный скрежет сгибающейся опоры, а потом вся труба деформировалась и начала сминаться. Крысы по-прежнему были внизу, вставали на задние лапы, крутились и хватали лапами воздух, а потом раздался иной звук, звук осознания. Я услышал топот крысиных лап внутри трубопровода, почувствовал вибрацию от когтей и хвостов, скребущих по металлу под моей щекой. Они поднимались сюда.

Думай. Надо мной был еще один трубопровод, но слишком высоко, чтобы дотянуться, и большая часть его висела в воздухе, ржавая и покосившаяся. Я смутно разглядел еще один, внизу за собой, но чтобы добраться до него, надо встать и перепрыгнуть на него, а времени на это (снизу снова донесся скрежет раздираемого металла) нет.

Я прижал горячий ствол пистолета к тыльной стороне ладони и прочистил мозги. Без паники. И схватился за фонарный шест в тот же миг, как трубопровод обрушился.

Я уперся концом шеста в пол внизу и согнулся над его верхним концом, как будто я был одним из повстанцев Быка Горга, насаженным на кол у ворот Тупика, как про это рассказывают. На миг я был уверен, что мне конец, настолько абсолютно уверен, что оставалась лишь чистая формальность быть сожранным заживо на полу. Потом шест превратил падение в неловкий пируэт, благодаря которому я грохнулся на нижний трубопровод. Я обнял его крепче, чем любую женщину в своей жизни, так что весь покрылся спереди ржаво-белой пылью, залез на его верх и залег там, тяжело дыша в полумраке. Тем временем первый трубопровод, на котором я лежал, наконец повалился на пол с таким грохотом, что заглушил вопли крыс.

Подо мной шуршали и трещали крысиные голоса. Я ощутил грудью успокаивающие очертания двухцветника, потом вытянул шею и посмотрел вниз. Фонарь все еще светил из слоя мусора на полу, куда упал, его наполовину скрывал изгиб чьего-то разбитого черепа, а время от времени полностью закрывала тяжелая тушка, пробегающая мимо.

Я сел на новом трубопроводе. Этот не поддавался, но верх у него был круглый, поэтому, чтобы поднять фонарный шест и достать патроны, приходилось двигаться медленно и осторожно. Я поморщился, подумав о своем бедном ранце с инструментами, который остался там, внизу. Сейчас крысы грызут и буравят его, наполняя заразными блохами и зловонным дерьмом. Но лучше его, чем меня.

Здесь есть путь наружу. Он должен быть, потому что Тэмм протащила тут кабель, и он выходит на дальнюю сторону. Я зажал шест между коленями и нашарил на поясе свежий магазин для двухцветника. Пустой я припрятал — а то, потеряв бдительность, я мог бы его забыть и уронить — и когда уже собирался перезарядиться, из темноты надо мной вывалилась крыса, тощая серая скотина с прямыми и тонкими, как иглы, зубами. Она на ширину пальца промазала мимо моего колена, скатилась по боку трубопровода и с сердитым визгом упала.

Глупо, глупо. Если они знали, как пролезть в ту трубу, то почему бы им и не знать путь в новую? Я ударил по шляпе, так что она слетела с головы и повисла на шнурке со спины. Не так-то часто увидишь в подулье широкополые шляпы. Капюшон или каска защитят от пыли и токсичных дождей и при этом не помешают тебе увидеть врага, нападающего сверху. Подулей — трехмерная территория. Широкие поля — это опасность, роскошь, реклама, заявление о своем тщеславии. Казалось бы, я должен это знать, не правда ли?

Еще две крысы приземлились на трубопровод. Я выпрямился, насколько осмеливался, и скинул одну фонарным шестом, но потом его конец заскрежетал о стену, и я чуть не свалился вперед. Я восстановил равновесие, но тем временем вторая крыса цапнула меня за ногу. Умная, не умная, но ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что ее зубы не в силах добраться до моих пальцев — я разве говорил, что Голиафы тут единственные в подкованных металлом сапогах? — и за это время я успел зарядить двухцветник и одним точным выстрелом вынести все, что было у нее между ушей и плеч.

Еще мгновение я размахивал руками, пытаясь прийти в равновесие, потом поймал его, пригнулся и вытащил лазер. Отдача двухцветника невелика, но достаточна, чтобы вызвать проблемы, когда сидишь на изогнутом металле, а мне их не надо. Следующая крыса приземлилась, зацарапала когтями по трубе, оскалилась и утратила морду от лазерного выстрела. То же случилось и со следующей, а та, что после нее, получила ногой. Когда подульевая крыса бросается снизу тебе на колено или поджилки, лучше пинать выше, чем ниже, чтобы быть готовым затоптать или прижать ногой эту тварь, если вдруг сразу ее не убьешь. А иначе она может схватить за стопу, а там и укусить за щиколотку.

Я скинул дергающееся тело с трубопровода и застрелил следующую крысу — облезлую, коричневую, с зачаточными глазами в плечах, которые слепо таращились на меня. Но следующая за ней, видимо, разбежалась перед прыжком, пролетела по дуге дальше и врезалась мне в грудь. На один жуткий миг она прильнула ко мне, царапаясь когтями и тыча мордой мне под подбородок, а потом я ее оторвал. Когда я попытался отшвырнуть ее, она извернулась и заграбастала полный рот моего рукава, и я почувствовал что-то мокрое на груди и ладони, где кожу укололи когти и иглы.

Извивающаяся тварь на конце руки заставила меня потерять равновесие, и на мгновение я зашатался в воздухе. Следующая крыса прилетела под тем же углом и врезалась мне в живот. Я настолько испугался мысли о том, что она вопьется в мои кишки, что засадил в нее с полдюжины выстрелов. Она скорчилась и упала, дымясь, и я тоже рухнул с трубопровода и приземлился на спину. Я пытался затормозить падение, раскинув руки, но они только задели стены, не зацепившись.

Болезненно-серая тварь на конце руки рычала и грызла рукав, пытаясь высвободить зубы из ткани. Остальные бросили ранец с инструментами и ринулись на меня, последние несколько спрыгнули со стены и вскочили на ноги, не сводя глаз с моей глотки. Я заорал, попытался встать и стал бешено палить из пистолета, удерживая их лишь благодаря сплошному огню. Мусор на полу перед их мордами начал тлеть и загораться от выстрелов. Крыса на руке выла и царапалась, пока мне не удалось собрать мозги в кучу и я сообразил ткнуть пистолетом ей сбоку в челюсть и разнести башку.

Пламя лизало мусор передо мной. Не такое-то большое, но дыма и света достаточно, чтобы купить мне чуть времени. Я не вставал и продолжал ползти назад. Интересно, что за грязь и паразиты сейчас попадают в мои рассеченные руки. Но это вопрос на потом. Если я умру завтра больным, я не умру сегодня съеденным. Я рискнул оглянуться и…

…и увидел, что позади тоже виден дым. Дым и свет. Мерцающий свет исходил из трещины в скалобетоне. Я услышал голос. Я точно его слышал.

— Эй там! Я выхожу! Фонарщик, я фонарщик!

Мне было плевать, как звучит мой голос. Я был ранен, меня преследовали, а боезапас заканчивался: на задней части лазерного пистолета мигал янтарный сигнал. Извиваясь, я продирался сквозь узкий ход, чуть не задушил себя перевязью двухцветника, но выкрутился из нее и продолжил ползти. Хоть зубами ее разгрызть, только бы высвободиться отсюда.

Я оказался лежащим на спине на голом металле, зажмурил глаза, глотая воздух. Между вдохами я выговорил:

— Поверьте, люди, я так рад…

Потом чьи-то руки рывком подняли меня. Они обращались со мной без нежностей. Они были большие, мощные, костистые, и они схватили меня за волосы и откинули голову назад.

Первое лицо, которое я увидел, открыв глаза, было вялым и обвисшим. Глаза — две мокрые красные дыры, окаймленные коростой. Верхняя губа была завернута наверх и атрофирована, под ней виднелись зеленые беззубые десны.

— Есть снаряга! — сказало оно. Деформированный рот делал речь гнусавой. Озираясь в отчаянии по сторонам, я увидел другие лица, которые эхом повторяли эти слова. Святый ссаный красный Искупитель, что это были за лица.

Серая плоть, желтая плоть, белая как воск плоть. Глубоко посаженные глаза, отвратительные блестящие скопления глаз, полное отсутствие глаз или глаза, пульсирующие под пронизанной венами кожей. Атрофированные черты, язвы как кратеры, рты как раны, рты как присоски, рты как звериные пасти, недостающие зубы, бивнеподобные зубы, рога, хоботы, горловые мешки. Гигантская рука, которая держала меня за грудки, топорщилась темно-зелеными чешуями.

— Есть снаряга, — задумчиво проговорило обвисшее лицо, а потом расплылось в ухмылке. — Есть снаряга, есть мясо!

Оно начало орать, и вся его резиновая морда задергалась, а короста вокруг глаз потрескалась и засочилась гноем.

— Есть снаряга, есть мясо! Есть снаряга, есть мясо!

Меня нашли падалюги.

Есть снаряга, есть мясо. Можете даже не гадать, какая фраза пугала меня больше.

Они связали мне запястья и обмотали голову чем-то влажным. Шкура или кишка, судя по тому, что эта штука наполняла мои легкие зловонием всякий раз, как я вдыхал. Я пытался двигать лицом так, чтобы обмотка сползла и я мог бы что-то увидеть. Да, я мог бы, если бы у меня получилось. Не знаю, который из грязных падалюг занимался моей головой, но он слишком туго завязал глаза, и единственным способом проделать щель выше рта было бы потыкать в обмотку языком. Лизнуть эту наполовину выделанную дрянь было поганой мыслью, но еще поганей был невероятной силы приступ тошноты, который эта мысль вызвала. У меня даже начались рвотные позывы, я извивался и хватал ртом воздух сквозь обмотку, но потом стиснул зубы и взял себя в руки.

Без понятия, где мы находились. Они крепко стукнули меня, когда связали, и я не знаю, сколько времени понадобилось, чтобы я смог уцепиться за один из проплываюших мимо островков сознания и прийти в себя. Меня набросили на спину тому здоровому засранцу, который схватил меня, когда я выбрался из крысиной норы — набросили как плащ, так что мои связанные запястья свисали перед его шеей.

Высвободиться? Ха. Я попытался согнуть ногу и проверить, чувствуется ли еще нож в сапоге, но у меня не вышло найти подходящую позицию. Я оказался достаточно храбр или глуп — и еще слишком смутно понимал происходящее, чтобы сказать, то или другое тут сработало — чтобы попытаться согнуться пополам и врезать чешуйнику коленом в спину. Может, почки ему отбить или еще чего. Пару раз мне даже удалось, но колено лишь упиралось в пластины и гребни на его шкуре.

Мы остановились. Я повис на онемевших руках, а он что-то прохрюкал. В ответ послышалась еще пара рыков на этом лающем падалюжном наречии. Потом мой скакун откинулся назад и врезался мной в острые грани двутавровой балки. Я завопил, и он приплющил меня еще раз. В грудь и живот впились зубчатые чешуи, а в спину — неровная сталь балки. Каждый мой крик сопровождался довольным воем и гоготом со всех сторон, пока их не перекрыл другой голос, более резкий и грубый. Он рявкнул и заставил их всех снова двинуться в путь. После этого я шевелился как можно более незаметно и пытался принять позу, в которой не выворачивались бы руки. Может быть, если он перестанет чувствовать мои движения, то подумает, что я снова вырубился. Это было единственное, что отдаленно могло сойти для меня за преимущество.

Чешуйники. Так их называют, этих больших мутантов, которые порой бродят с толпами падалюг. Глубоко на дне улья, в адских слоях отходов, где все настолько густо отравлено, что ничего чистого не выживет, вот там они и сидят сами по себе, пока падалюги не выманят их, чтобы драться. Йонни рассказывал, как в молодости охотился на них близ Потерянной Надежды. Говорил, что чешуйники нашли какое-то свое равновесие с токсинами, которые искажают тебя, а потом добираются до твоих детей, а потом ты уже внуков своих не узнаешь. Чешуйники стали другими существами, живущими внизу, в химических отстойниках и полной тьме. Я содрогнулся от этой мысли. Никогда мне не хотелось углубляться ниже Перехламка.

Мы снова остановились, и меня грубо сбросили в пыль. Лежа, я попытался перевести дух. Хотелось бы мне сказать, что я уже размышлял, как высвободить руки или встать на ноги и, по крайней мере, умереть, сопротивляясь. Вместо этого мои мысли бегали во всех направлениях, как крысы в той двойной стене, где, возможно, меня ждала бы лучшая смерть. Крысы не свежуют и жарят своих жертв заживо ради развлечения.

Я уныло спросил себя, почему еще не чувствую запах костра или острие ножа. Они ж, наверное, голодны. Мне вспомнилась рука, которую я видел на дороге Тарво. Они уже были настолько голодны, что съели по меньшей мере одного из своих. А им ведь наверняка не хватило одного костлявого падалюги. Но пока ни один меня даже не куснул. Может быть, я — чья-то личная собственность, слишком ценная, чтобы причинять вред. Пока что.

Я лежал в темноте, обмотанный дрянью, еще, наверное, где-то час, прежде чем обнаружить, что я был прав. Более-менее.

Я двигался зигзагами между колоннами, в голове шумело от адреналина. Ноги то и дело натыкались на обломки, и когда я пытался размахнуться киркой, выбивая искры из балок поблизости, то спотыкался и терял равновесие. Каждый удар отдавался дрожью сначала в руки, а потом по всему телу. Мои воспоминания об этом бессвязны, и мысли, наверное, тоже не особо имели смысл. Помню только, что я искал падалюг, чтобы их убить. И недостатка в них не было.

Первый сидел, наклонившись, спиной ко мне и что-то бормотал, забивая дуло фитильного ружья. Я промахнулся киркой мимо него, и он повернулся с вытаращенными глазами, но обратным взмахом я попал ему в ухо, и он беззвучно рухнул. Проигнорировав ружье, я завернул направо. У следующего падалюги на шее висела перевязь из пластикового листа, а в ней, как младенец в люльке, лежала куча неровных, буро-черных комьев величиной с кулак. Они выглядели как камни, но я-то знал, что это такое. Я дождался, пока он не отвел руку назад, чтобы бросить один ком в караван, потом шагнул вперед и обрушил на него кирку. Целился в плечевой сустав, но она отскочила от черепа, что тоже неплохо. Он повалился на колени, не успев швырнуть токс-бомбу, потом от пинка упал мордой вниз, и я разнес ему затылок.

У метателя гранат неподалеку был приятель, который увидел, что случилось, завизжал и помчался на меня. Вот тебе и преимущество неожиданности. Времени поднять кирку еще раз не было, поэтому я пригнулся, уходя от трубы, которой он размахивал, толкнул его плечом в грудь, и мы оба упали кучей.

Он завыл и начал кусаться, и едва не скинул меня, когда выработанные в драках рефлексы заставили меня потянуться к сапогу за ножом, которого там не было. Я ударил врага коленом в живот, это его отвлекло, и мне удалось завладеть трубой и с силой надавить ею на горло падалюги. Он пытался высвободиться, но давление его немного утихомирило, так что я смог встать, поднять трубу и прикончить его тремя быстрыми ударами по голове.

Я уже почти вышел в зону видимости дороги, так что на минуту привалился спиной к колонне, пытаясь разглядеть, что там творится.

Это было хорошее место для засады — грибной лес тянулся из теней, откуда мы пришли, до самой дороги. Единственным преимуществом каравана было то, что падалюгам пришлось лезть вверх по склону, чтобы выйти на дорогу. Они не могли продвинуться ни вперед, ни назад, зажатые под обстрелом из ружей и токс-бомб, и охранницы, заняв позиции вокруг самоходных повозок, дрались как дьяволы, чтобы сохранить это последнее преимущество.

Первая волна падалюг, бросившихся к дороге, видимо, захлебнулась под огнеметом и гранатами, судя по четырем трупам, которые валялись в изрытой и обожженной грязи на склоне. Но женщина с баками топлива на спине тоже была мертва — она лежала, привалившись к одной из повозок, с торчащим из груди зазубренным диском чешуйника. Сейчас на обочине шла напряженная рукопашная, падалюги напирали, а трое напуганных молодых девиц и кучка стенающих вьючных рабов размахивала дубинками и топорами, пытаясь их удержать. Со стороны каравана и из глубины грибной рощи раздавались треск и вспышки — обе стороны пытались поддержать своих на передовой.

Я понял, что падалюги орали «тогз! тогз!» и громко рассмеялся: они ждали, когда моя жертва швырнет во врагов токс-бомбу. Одна действительно вылетела откуда-то из-за меня, но промазала мимо повозки и улетела далеко. Охранники были хорошо натасканы: двое сразу побежали к разбитой бомбе с пластиковым листом, чтобы накрыть и не дать разойтись облаку слепящих, обжигающих кожу химикатов.

Перехватив трубу, как посох, как мой бедный утраченный фонарный шест, я пошел искать второго бомбиста. Почему бы и нет? Я ведь на волне. Четверо подряд, я неуязвим. Я в ударе. Отшвырнув в сторону куст грибов, я оказался под дождем из густой черной споровой пыли, и это спасло меня, потому что по ту сторону куста оказался босс падалюг в своем дурацком плаще и моей погрызеной шляпе и разрядил в меня двухцветник. Очередь навскидку прошла совсем рядом, когда я кинулся в сторону и наткнулся плечом на балку, так что аж рука онемела. Труба вывалилась из пальцев, а следующая очередь двухцветника окатила меня кусочками грибной мякоти. Потом магазин опустел, босс заорал и с лязгом швырнул оружие наземь.

И так ему пришел конец, хотя и не из-за меня.

Охранницы каравана знали свое дело. Из хорошей засады вперед не выберешься, потому что она устроена специально против этого. И назад тоже не выйдешь, потому что враги так и рассчитывали и подготовили тебе ловушку на этот случай. Поэтому надо воспользоваться самым слабым местом засады: пробить себе дорогу вбок. И когда падалюги вроде как начали стрелять друг в друга, охранницы воспользовались шансом.

Босс перешагнул через останки грибного куста и навис надо мной, когда позади него взорвалась граната и исперчила его осколками, которые он, кажется, не особо-то и заметил. Обеими руками он занес копье, сделанное из моих ножа и фонарного шеста, и обрушил вниз. Мне удалось отбить его в сторону, так что острие оцарапало мне ухо и глубоко воткнулось в землю рядом с моей головой. Потом снова послышался голос той женщины, заглушая звуки огня и жужжание цепных мечей.

— К оружию! Бейте их, трусливые дармоеды! К оружию и сражайтесь за свою жизнь! Любому, кто убьет падалюгу — награда, как вернемся в Обвалы!

Это было Проклятье, эшерская банда из Сияющих Обвалов. На лучшее и рассчитывать не приходилось.

Все еще лежа на земле, я зацепил одной ногой стопу босса, а второй ударил вперед, прямо ему в колено. Оно хрустнуло и прогнулось назад. Босс выпучил глаза и завопил так искренне, что на середине крика сорвал голос. Он привалился к балке, о которую я стукнулся, и ткнул копьем, метя мне в пах. Я сжался, чтобы защититься, и попытался откатиться в сторону.

Тут воздух между нами прошил лазерный луч, и он стал испуганно озираться по сторонам. Еще один лазерный луч и очередь из автопистолета одновременно врезались в падалюгу позади него, так что тот закружился на месте, выронив из рук зазубренные ножи. Босс взвизгнул и попытался перебраться за балку, в укрытие, опираясь на копье как на костыль.

Мне это не понравилось. Я пнул шест. Выбить его совсем не удалось, но от этого вес босса пришелся на сломанное колено, и он завопил. Этого было достаточно, чтобы женщины нацелились на него. В следующую секунду выстрел из обреза швырнул его вперед, и он рухнул у моих ног. Я подтянулся к балке, привалился к ней и просто смотрел долгую пару минут.

У падалюг есть свои трюки, лазутчики и чешуйники, боевые мутанты и полуручные чумные зомби, знаменитые токс-бомбы, которые они изготавливают, наливая самые мерзкие яды, какие им удается вынюхать в подулье, в маленькие, легко бьющиеся оболочки. Но когда дело доходит до боя, им не обойтись без карт в рукаве. Тьма, неожиданность, численность. А вот теперь они потеряли преимущество, и бандитки Проклятья, лучше вооруженные, более храбрые и работающие в команде, принялись их разделывать. Прорубаясь сквозь темноту, показалась широкоплечая женщина с визжащим цепным мечом и ручным огнеметом, свет которого отражался от колец и заклепок в ее ушах и лице. Остальные бойцы Проклятья образовали широкий клин позади нее, вопили и стреляли. Завывающие падалюги падали, удирали или бросались в самоубийственные атаки, но падали под мечом пирсингованной женщины. Я выковылял наружу, чтобы посмотреть на них, и увидел, как они прошли сквозь четверых врагов и даже не сбились с шага, с профессиональной легкостью отбивая неуклюжие удары.

Потом появились двое стрелков Проклятья, которые шли медленнее, с длинными стволами, прижатыми прикладами к плечу, в компании трех вьючных рабов, которые прикрыли бы их собой от внезапной контратаки. Они отстреливали по одному падалюг, которые выбегали из сумрака, чтобы атаковать их сестер с флангов. Теперь они были достаточно близко, чтобы я мог увидеть раскраску банды на их лицах, жилистые мышцы на руках и плечах, пятна, оставленные споровой сыпью на носах и шеях.

Я сбежал от крыс, встретился лицом к лицу с падалюгами, так что, разумеется, именно долбаные люди чуть было не положили мне конец. Если бы мне меньше кружило голову от облегчения, я бы, наверное, понял, как выгляжу: с дикими глазами, оборванный, весь в грязи и кровище. Но я не понял, я просто ковылял вперед. Одна из них резко повернулась и прицелилась в меня, и я успел сказать «Стой, я фона…», прежде чем она выстрелила.

Я не вырубился. Помню, как все размылось, и у меня от левой стороны грудины и до правого плеча вспыхнула жаркая полоса боли. Толчки, тряска, а потом свет, а потом прохладные брызги на груди и лице — вода!

От этого дымка развеялась, не успел я и моргнуть, я оказался в сидячем положении и замахал руками на кружку, из которой меня облили.

— Кажется, ему нравится, — послышался возле моего уха женский голос с оттенком веселья. — Думаю, мы можем позволить ему еще одну, но не больше.

Пара рук обхватила мои и поддерживала, чтобы я не выронил кружку, пока я глотал, прижимая ее ко рту с такой силой, что пластик стучал о зубы. Я сидел так еще несколько долгих секунд, пока вода не закончилась до капли, потом согнулся и взорвался кашлем, сотрясающим живот. Меня, оказывается, затащили на одну из повозок, и теперь я с трудом пытался удержаться на ней и не свалиться на дорогу.

— Ну и хватит с тебя, значит, — сказал тот же голос. — Не собираюсь ехать остаток дороги с мужиком, блюющим на всю повозку, а идти пешком ты вроде не в состоянии. Может, дам чуть больше, когда ты будешь в состоянии с ней управиться.

Я сфокусировался на ее лице и прикрыл рот рукой на случай, если меня действительно потянет блевать на нее. Соображал-то я достаточно, чтобы понимать, что от этого ничего хорошего не будет.

Это была коренастая женщина, ниже ростом, чем я ожидал, с широкой грудью и тяжелыми плечами, в жилете и лосинах из темной кожи ящериц. Ее снаряжение было закреплено цепями из темного металла. Жесткие синие глаза, волосы, покрашенные в тот же цвет и уложенные так, чтобы подчеркнуть багровый узор из шрамов и насечек от какого-то давнего ранения. Лицо у нее было по-эшерски вытянутое и костистое, и, когда она говорила, на нем то появлялась, то исчезала быстрая маленькая улыбка, будто мотылек, мелькающий в свете фонаря.

— И не думай, что мы должны тебе больше, — вставила другая. Она была выше ростом, ее угрюмое лицо обрамляли кольца заплетенных в косы волос, смазанные маслом. У бедра она держала лазган.

— Если Атта немного тобой недовольна, так это потому, что ты ее выдал, — сказала женщина с синими волосами. — Она, оказывается, не заботилась об оружии как следует. Луч разогрелся только через секунду, потому-то у тебя ожог, а не дырка, — она усмехнулась. — С другой стороны, я посмотрела, куда она попала, и ведь чертовски метко. Прямо над сердцем. И рефлексы тоже неплохи. Отдернула пушку как раз вовремя. Большая часть заряда ушла выше плеча. Так что, я думаю, то на то и вышло. Только благодаря ее скорости ты сейчас дышишь и пьешь нашу воду.

Я посмотрел на Атту и кивнул ей настолько вежливо, насколько мог в данных обстоятельствах.

— Признателен за скорость, — с трудом выдавил я.

— Да эта дешевка дерьмо, вечно ствол забивается, — пробормотала она в ответ и наклонилась, чтобы осмотреть свое оружие. На лицо свесились фиолетово-бордовые волосы. Синеволосая женщина легко перепрыгнула на повозку рядом с моей. Я заметил, что с одной из цепей для снаряжения у нее на шее свисает мой лазпистолет, и она заметила, что я заметил.

— А, это, значит, твой. Наши рабы прочесали поле боя, чтобы проверить, не осталось ли падалюг, и притащили его мне. Так и думала, что не падалюжья вещь. Слишком чистая. И работает.

— У меня и другой был…

— Та помесь автогана, которую мы нашли, тоже твоя? Я-то думала, что это такое, звучит как эшерское оружие, а стреляет падаль. Ну, мы подумаем насчет этого. Пушка хорошая, даже с деталями Делакью. Если город Перехламок не захочет тебя выкупать, то, возможно, это будет наша маленькая плата за то, что спасли твою шкуру. Пусть и подпаленную.

Ее голос по-прежнему звучал легко и весело. Я знал, что тут ничего личного. Просто банды так работали.

— Там была девушка, — сказал я. Голос у меня был хриплый, но лучше, чем раньше. — Молодая, коричневатые волосы, кривой нос.

Лицо синеволосой напряглось.

— Данда, — сказала она. — Проводница. Мы думаем, что на нее напала пара падалюг, прежде чем мы успели подтянуться. Сигнал мы не получили, но услышали, что там неладно.

— Она погибла, — сказал я. — Я могу показать, где. Увидел ее там до того, как смог убраться от чешуйника. Она была уже мертва. Мне жаль.

Выражение ее лица не изменилось, как и через несколько секунд, когда мы услышали крики из грибной рощи. Я сел и смотрел, как она спустилась и пошла навстречу бандитке, выходящей из леса, с боевыми подругами по бокам и телом девушки в руках.

Хорошо, что я не наблевал на синеволосую. Я думал, что она одна из высокопоставленных бойцов Проклятья, но, пока я смотрел, как они заматывают мертвую Данду в ткань и кладут ее на самоходную повозку во главе каравана, рядом с женщиной, убитой диском, я видел, как она командовала остальными и как они подчинялись ее приказам. Я говорил с Сафиной, предводительницей Проклятья, женщиной, про которую говорили, что она целый день удерживала чумных зомби в Гиблом Ущелье, вооруженная лишь мечами в обеих руках. Теперь я видел знаменитые шрамы от ожогов на ее предплечьях и мастерски сработанный цепной меч за спиной, и то, что пистолет, висящий под ее левым плечом, был не лазером и не стаббером, а толстоствольной плазмой. Когда она опять забралась наверх, я постарался продемонстрировать ей чуть больше уважения, и ей, кажется, понравилось.

Взвыли моторы четырех больших самоходных повозок, покрытые твердой резиной гусеницы заскрежетали о металл дороги, и караван двинулся в путь. За каждой повозкой под надзором одной из бандиток шла пара рабов, сжимая рулевые хомуты: механизмы, которые когда-то рулили повозками, давно поломались, так что теперь их приходилось поворачивать мускульной силой. Другие рабы, пыхтя, тащили тюки с провизией по бокам каравана, а женщины Проклятья шли между ними, напряженные и серьезные. Я один раз оглянулся на маленькую пещеру, где погибла Данда, но она уже исчезла за темной массой стены.

Сафина молчала, когда мы миновали сумрачные лишайниковые пещеры Фостского леса и вошли в разрушенный, но более просторный купол между лесом и внешними границами Перехламка. Металл дороги исчез под затвердевшей слякотью на дне купола, гусеницы с хрустом проламывали тонкую бурую корку. Сафина что-то тихо произнесла, и банда сомкнулась в плотный строй, а женщина постарше, с одним глазом и татуировками в виде перьев на лице, начала руководить установкой прожекторов на повозках. Светильники были хорошие, прочные, хотя я и не мог идентифицировать их производителя, но сами лампы и стержни были дешевыми орлокскими подделками, дающими желтый свет, да и проводка, соединяющая их с моторами повозок, тоже имела не лучший вид. Я хотел было сказать об этом Сафине — она имела такое качество, каким обладают прирожденные лидеры, что-то в ней заставляло тебя вести себя так, чтобы добиться ее одобрения — но спохватился. Если я могу оказать им какую-то услугу, то лучше дождаться удобного момента, чтобы она принесла мне пользу. Я не забыл, что она упоминала выкуп.

Все в подулье знают, что такое выкуп, и даже бандиты, кроме разве самых отмороженных, сначала трезво оценят раненого врага, прежде чем его прикончить. Тот, кого ты завалил, может быть ценнее скрученным, но живым, чем мертвым и обчищенным. Знание этой разницы — чертовски полезный навык для лидера банды, и я видел расчет во взглядах, которые бросала на меня Сафина.

Был бы я женщиной, меня бы, возможно, спасли просто так. Подулей часто сбивает острые грани с суровых нравов Города-улья, и Проклятье, как и, к примеру, Берсерки, живет своей жизнью, управляя собственным поселением вместо того, чтобы бродить по скверноземью, со всеми компромиссами, на которые приходится идти практичным бандам. И все равно, воспитание Дома въедается глубоко, и мужчины подулья хорошо знают, что рядом с женщиной-бойцом из Эшеров надо вести себя осторожно, неважно, откуда она. Сафина везла меня домой только потому, что видела в этом потенциальную прибыль.

По мере того, как мы двигались через купол, мне становилось все тревожнее и тревожнее. Если бы на мне была шляпа, проще было бы притворяться, будто надо мной нет всех этих десятков метров пустого пространства. А вот Сафине это, похоже, было нипочем. Она выкопала откуда-то флягу, налила себе еще воды и начала говорить более расслабленно. Послушать ее стоило. Территории Проклятья граничили с тем укрощенным уголком подулья, который обустроил себе Перехламок, но к тому же прилично заходили в скверноземье за Сияющими Обвалами. Судя по тому, что она рассказывала, все вокруг страдало от жажды и вылезало наружу с желанием драться.

Я никогда особо не задумывался про водяную станцию в Писцовой впадине — она не входила в мои обычные маршруты обходов. Я помнил большие конденсаторные лопасти, торчащие в жутких пропастях, бесконечно тянущихся вниз и вверх, и туннели, по которым тянулись трубы и лязгающие механизмы. Но для меня они просто существовали, и все. Такие штуки порой встречались в подулье — заброшенные, но в рабочем или по крайней мере пригодном для ремонта состоянии, как, например, канатная дорога над мусорными шахтами Лощины Комы. Подульевики относились к таким вещам фаталистично. Можешь поддерживать их работу и зашибать на этом деньгу — хорошо. А если с ними что-то случится, идешь дальше своей дорогой.

Слушая Сафину, я понял, что происходит по всем скверным зонам. Я осознал, что эти старые лязгающие машины на самом деле подавали воду не только Перехламку, но и во много других мест. На это и раньше были намеки — с уколом чувства вины я вспомнил Эннинга и его родных, которые покинули Двапса и пошли по дорогам в поисках воды — но я этого не знал, пока слова Сафины не свели все это воедино. Всюду, на много дней пути, была пустыня. Гать под Перекрестком Вильгельма теперь поднималась над оврагом, заполненным илом. В Лощине Комы раньше постоянно шла морось из высоко расположенных труб, которая не только приносила воду, но и смывала металлическую пыль, сносимую вниз с отвалов Города-улья, но теперь она прекратилась. Норные поселения, цепочкой соединявшие Тарво с Перехламком и Лощиной, вымерли одно за другим, потому что скважины и трубы, из которых они поливали свои ямы с водорослями, просто пересохли. Некоторые семьи ушли кочевать, другие попытались подняться вверх по своим источникам воды, надеясь найти новые ресурсы. Многие из них так и пропали.

И еще несколько таких мест было обнаружено лежащими в руинах, с разоренными или разбитыми водорослевыми чанами, а их жители были либо мертвы, либо вовсе исчезли. Одно из них было на территории Проклятья, там жило двое сестер из Города-улья, которые отделили баррикадами примерно километр пустых коридоров недалеко от Перекрестка Вильгельма и Тарво и разводили там грибы и толстомоль. Сафина с мрачным лицом рассказала, что они и их наемные рабочие яростно сопротивлялись, но чем бы ни было то, что на них напало, оно одолело и частично сожрало их.

Это могли сделать падалюги, а мог и кто угодно. Чем хуже давила засуха, тем дальше приходилось забредать всяким скверным тварям, чтобы найти питье, и тем злее они сражались за него. Я рассказал Сафине о бродячем племени падалюг и о крысином гнезде, которое появилось там, где раньше мы ни одного не видали, и она мрачно кивнула.

— И вот так происходит повсюду, Кэсс, во всех направлениях. Слава Матерь-жиле, Обвалы частично питаются за счет других источников, не то бы и нам пришлось скитаться, страдая от жажды, как всем этим бедолагам. Но вместо этого мы можем возить воду в Перехламок на продажу. Вот как ты думаешь, почему падалюги оставили тебя в живых?

Я пожал плечами.

— Дэнси сказала, что они обнаружили целую толпу падалюг, в основном крупных, и у каждого было по две-три дохлых крысы, больших, вроде тех, которых ты убил. Крысы на шампурах, насаженные в ряд, аккуратненько так. И те, которых они уже успели поглодать, были завернуты, так, чтобы с них не капало.

— Крысы? — у меня скрутило желудок.

— Видимо, те, которых ты пристрелил — Дэнси сказала, что на них вроде как виднелись лазерные ожоги. Они тебя держали живым и при этом ели мертвечину. Влажную мертвечину. Проще было скрутить тебя и носить, как водяной мех из живой кожи.

— Кажется, я понимаю, — сказал я, хотя мне это и не особо понравилось. — Первых крыс, которые на меня кинулись, я пристрелил из двухцветника. Автогана, который вы спасли.

Она усмехнулась, услышав его имя.

— И когда я убил нескольких, помнится, некоторые оставшиеся остановились, чтобы полакать кровь.

— И что ты насчет этого подумал?

— Ничего. В тот момент я был слишком занят.

Она понимающе кивнула.

— Но, полагаю, влага их так манила, что они даже отвлеклись от драки со мной.

— Ты прав. Дело не только в людях. Было бы проще, если б так. Но дикие животные, которые раньше занимались своими делами во всяких дальних уголках, теперь тоже отчаянно хотят воды. Мы уже потратили больше боеприпасов, чем можем себе позволить, на зверей, которые лезут в Сияющие Обвалы. Черт, да мы вообще везем воду на продажу только потому, что наш конец дороги стал настолько опасен, что не всякий торговец решится туда ехать. Все повылазило порезвиться, — она посмотрела на меня. — Что не так?

Я глядел на свои ладони расширившимися глазами.

— Эм, — сказал я.

Похоже, я упал в глазах Сафины после того, как вспомнил о своих прежних ранениях от зубов и когтей тех здоровенных ублюдочных крыс-мутантов. Сказать по правде, мне и самому стало стыдно. Меня поцарапали, а потом я еще и ползал по мусору и грязи. Надо было первым делом этим заняться, как только меня втащили на повозку. Повел себя глупее пятилетки. Я что, так долго ошивался с падалюгами, что мне захотелось подгнить им под стать?

Сафина ничего из этого не сказала. Она сказала только:

— Знаешь, нам всем сейчас тяжко, мы не можем разбрасываться припасами на твои раны.

— Вряд ли кто захочет платить выкуп за мой труп, — прямо ответил я.

Сафина рассмеялась.

— Меня это не беспокоит. Не думаю, что ты помрешь, не доехав до Перехламка, а там, я уверена, они сделают все, что смогут, чтобы спасти одного из своих драгоценных фонарщиков. И да, если к тому времени инфекция зайдет слишком далеко, что ж, это ведь не моя проблема?

Она была права. Царапины выглядели не настолько скверно, и я бы наверняка дожил до Перехламка. Вот только идти на такой риск я был не готов. Обычная слякоть и пыль подулья, набившаяся в порезы и потертости — и так плохо, но я-то копошился в крысином дерьме. Думай, Кэсс, думай.

— Поздно уже, Сафина. Инфекция уже укоренилась.

Я закатал рукав, при этом незаметно размазав часть грязи и слизи с ладоней на предплечье. Эшерка бросила взгляд на фиолетово-зеленый оттенок кожи между локтем и запястьем и сказала:

— Поговори с Шелком. Это та, что с автоганом, в красном капюшоне, у повозки позади нас.

Во взгляде Сафины можно было прочесть все. Следующие двадцать минут я мысленно выговаривал себе за нее. Шелк, посмеиваясь, выдала мне аптечку и забрала мой грязный излохмаченный плащ, и я занялся обработкой своих царапин жгучеводой и пастой из гордой травы.

(«Ну уж нет, — сказала Шелк, увидев, как я разглядываю тюбик медицинского геля, который, похоже, был произведен в Городе-улье и выглядел дорогим. — Обойдешься старомодными лекарствами, самое то для твоих детских ссадин».)

Больше всего меня беспокоили порезы на руках, но ни припухлостей, и нагноения, которых я боялся, не было видно. Царапины на груди были глубже и воспаленнее, кожа вокруг нижней парочки заблестела и покраснела. После гордой травы они стали пульсировать. Царапины едва прошли сквозь кожу, и Шелк с весельем наблюдала, как я мажу их, чтобы простерилизовать.

— Сафина сказала, что это ты нас предупредил. Стравил между собой падалюг, чтобы они себя выдали, после того как убили Данду.

Я кивнул. Странная лихорадка боя, на волне которой я плыл, уже казалась нереальной, но Шелк, похоже, ее понимала. Она вытащила металлическую флягу.

— Это не вода, бухло. Добротная «Дикая змея» из Зеркал-Укуса. Выпей со мной в память о Данде.

Мы оба сделали по глотку, и, черт возьми, она правда была хороша, едва обжигала горло и имела приятный дымный привкус. Потом Шелк посмотрела на мои царапины, снова набрала полный рот и прыснула мне на грудь. Я вскрикнул от боли, когда спирт попал в раны, а Шелк запрокинула голову, обнажила крепкие желтые зубы и засмеялась так громко, что даже вьючные рабы оглянулись, чтобы посмотреть, что происходит.

«Дикая змея» подействовала сильнее, чем я ожидал: голову настолько закружило, что я прилег на повозку, приткнув между парой бочек свой плащ вместо матраса. Я чувствовал себя изможденным, но, кажется, напряжение битвы еще не спало — несмотря на сонливость, я дергался и беспокоился, пока лежал.

Я полуприкрыл глаза и решил незаметно понаблюдать за одной из охранниц каравана. Она была невысокая, с черными как смоль волосами и красивыми темными глазами, слегка суженными в уголках. Шрамов на ней было мало — только легкие отметины на подбородке, возможно, от удара чем-то зазубренным или, может быть, от недолеченной в свое время станковой заразы. На руках и животе выделялись мышцы, когда она бежала рядом с повозкой или запрыгивала наверх, чтобы повисеть на краю и передохнуть.

Ей, наверное, столько же, сколько Танни? Нет, Танни должна бы быть старше. Все равно, нет причин не смотреть на нее. Ну, по крайней мере, пока Сафина, сидевшая рядом, не сказала «Кэсс, ты заставляешь ее нервничать». Я и не думал, что они обе заметили, как я за ней наблюдаю, но после этого я облокотился на ноющие руки и перевел взгляд на фонари, окружающие дорогу в Перехламок, которые медленно катились навстречу нам из темноты.  

Последний этап пути домой был по-хорошему странным, но быстро стал странным по-плохому. После того, как мы миновали отметку внешней границы (надпись «ПЕРЕХЛАМОК», выжженная на поверхности заржавевших в открытом состоянии металлических ворот, окруженных насаженными на шипы скелетами потрошил и падалюг), я начал расслабляться. Это было облегчение от знакомых мест, от того, что я снова оказался на территории, которую знаю. Знаю? Черта с два, практически владею ей. Я улыбался сам себе, когда мы миновали мост над тем зловещим ковром грибных шляпок, где я чинил освещение всего… всего…

Как давно это было? Сколько времени заняла вся эта одиссея? Тут я понял, что не имею ни малейшего представления. Толку спрашивать Сафину не было — у большинства поселений подулья свои представления о том, когда начинается светофаза и темнофаза. Ее прикидки будут отличаться от моих. Я лучше просто подожду и сам увижу. Вряд ли я действительно отсутствовал с полдесятка жизней, как мне казалось.

Над Туманными равнинами стояла дымка, и, пока мы катились сквозь них вперед, по краям дороги начали появляться люди — ряды размытых серых силуэтов в завихрениях пара. Я в общем-то ожидал людей, но уж точно не гнетущего молчания. Ни криков, ни умоляющих возгласов (и некая скрытая, постыдная часть меня была этому рада) — они лишь немо глядели на нас и быстро убирались с пути банды. Это нервировало и меня, и женщин: бандитки Сафины обменивались тревожными взглядами поверх согнутых спин тягловых рабов. Напротив ворот лебедочного порта, на куче обломков, виднелся новый ядовито-зеленый слоган: ОТЦЫ ПЬЮТ, А НАШИ ДЕТИ УМИРАЮТ ОТ ЖАЖДЫ. Меня тут же кольнуло воспоминание о том, как все началось — голоса убийц, нанятых Хелико, которые преследовали меня во время обхода. Они еще охотятся? Может, залегли впереди? Я стиснул свой разряженный, бесполезный лазпистолет и стал дергано озираться по сторонам.

Охрана лебедочного порта, похоже, увеличилась. Пока мы двигались по извилистой дороге, на ней не было ни единого места, где за нами бы не следил стражник или двое, шагая вдоль изгороди. Когда мы выезжали с равнин, кучка охранников поднялась и следила, как мы удаляемся. Может быть, из-за тумана, но я не смог различить знакомых лиц. Это было странно. Фонарщики и городская стража обычно водили дружбу.

Сафина, чье лицо превратилось в маску отвращения при виде разрушенного трущобного города, начала отдавать приказы, от которых караван замедлился и изменил форму. Повозки квадратом, рабы в центре, женщины с длинноствольным оружием наверху, рукопашные бойцы пешком по бокам. Прямо подо мной шла женщина, которую я видел во главе атаки на падалюг. Крошечные красные индикаторы на ее цепном мече горели, как и маленький голубой огонек запала огнемета в другой ее руке. От одного только намека на бой ее плечи напряглись, а дыхание стало с шумом вырываться из ноздрей. Я решил, что с такой женщиной знаться не стоит, но когда придвинулся ближе к Сафине, уловил очень тихий, почти неслышный гул набирающего силу плазма-пистолета на ее бедре. Это было ненамного лучше.

Мы приблизились к воротам как положено, медленно, и все прожекторы на парапете светили на нас, кроме крайних, которые повернулись наружу, освещая металлические силуэты, свисающие по бокам от ворот. Я прищурился, но остальные светильники не давали разобрать, что там такое. Горели они по-прежнему ярко и сильно, и я ощутил приятное чувство профессиональной гордости.

Секунд на пять, не больше. Сафина наклонилась ко мне.

— Чего это ты там говорил насчет толп и бунтов? — спросила она, и мое сердце тревожно заколотило о ребра, когда я осознал, что она права. Стоков ради, мы же караван в четыре повозки, доверху нагруженный бочками воды, а нас с Нардо чуть не ограбили только потому, что у нас могло быть с собой питье.

Но сейчас вокруг ничего не двигалось. Открытое пространство было таким же мертвым и пустым, как разрушенные трущобы. Что произошло?

Готов поспорить, ничего хорошего. Мы уже были достаточно близко к воротам, чтобы я мог различить, что за штуки болтаются у ворот.

Клетки с трупами.

Люди Сафины точно так же понимали странность ситуации, как я, и очевидно, болезненно осознавали свою уязвимость на открытой местности, под прожекторами и прицелом кто его знает скольких пушек.

Что ж, если б не они, я бы лежал выпотрошенным где-то в грибном лесу. Поэтому я встал и вгляделся в свет над серединой ворот.

— Открывайте! Вы меня знаете, я Синден Кэсс. Я вернулся с обхода.

Хельмаврова задница, ну и глупо же это звучало.

— Меня похитили падалюги и спасло Проклятье, — я сделал жест в их сторону. — Откройте ворота.

Повисла долгая пауза. Я спросил себя, кто там за прожекторами. Наверняка ведь уже не Стальноголовые? Пожалуйста, только не Стальноголовые.

— Здорово, маленький любитель падалюг! — крикнул с укреплений хриплый голос.

Дерьмо.

— Кого вы там подобрали, бабы? Это ваша домашняя зверушка? Вынюхивает для вас отбросы, да?

С парапета послышались взрывы гогота. Я постарался говорить ровным голосом.

— Я — фонарщик Перехламка, кто бы вы там ни были. Не знаю, объяснял ли вам кто, что это значит, но должны были объяснить. Я напрямую подчиняюсь отцам города.

При этих словах кто-то усмехнулся, и тревога снова постучалась мне в ребра.

— Я вернулся после того, как на меня напали. У этих женщин вода на продажу, и у вас головы заржавели, если вы думаете, что отцы не захотят ее покупать. Открывайте ваши плевучие ворота сейчас же.

Сначала реакции не последовало. Потом, после паузы, как раз достаточно долгой, чтобы подчеркнуть, что они ради нас торопиться не будут, лязгнула и отворилась маленькая дверь, встроенная в основные ворота. Наружу расслабленной походкой вышло четверо Стальноголовых, каждого из которых подсвечивал прожектор, будто они были на сцене в одном из дорогих притонов Циклоповой площади. На их головах ярко сияли татуировки из металлических чернил, точно так же, как шипы на наручах и ошейниках и блики, слетающие с наполированных сапог. За спинами у них были пристегнуты топоры и тесаки, а в больших руках они сжимали толстоствольные стабберы, какие постоянно изрыгают фабрики дома Голиаф. Всем прочим для стрельбы из такого оружия практически необходима подставка.

Сафина и ее люди стояли в позах, одновременно тщательно просчитанных и абсолютно непринужденных. Об этом говорили углы бедер, плеч и голов, и то, как руки лежали на оружии, или как пальцы поглаживали рукоятки пушек и клинков, как ни на что не намекающее движение чисто случайно переносило вес тела на обе ноги, чтобы можно было мгновенно сорваться с места. Любой, кто видел, как две банды оценивают друг друга в городе или на любой другой нейтральной территории, знает об этих танцах, демонстративности и браваде. Я это часто видал.

Стальноголовые и Проклятье. Голиаф и Эшер. Угодить между ними — что может быть лучше. Некоторым бандам удается оставить багаж своего дома позади, когда они покидают Город-улей, но эта парочка? По сравнению с их взаимной ненавистью даже вражда Орлоков и Делакью выглядит ссорой юнцов. Голиаф и Эшер. Пожалуйста, кто-нибудь, верните меня в крысиную нору.

Делегации Стальноголовых было неприемлемо смотреть снизу вверх на Сафину — это бы подпортило их образ — поэтому они перевели взгляд на женщин на земле. В доме Голиаф выращивают больших мужиков — они любят этим хвастаться — и трое из четверых были достаточно крупными, чтобы смотреть сверху на любую из женщин Проклятья, которая встала бы рядом. Я наблюдал, как по мере осознания этого факта ухмылки расползаются по их лицам.

— Водяная дань, — сказал самый высокий после еще одно просчитанной паузы. — На все, что вы везете. Платится с каждой головы. Доля воды, и вы внутри. Покажите, что у вас есть, и мы проинформируем вас о точном размере платы.

Двое других захихикали. Четвертый, гораздо моложе, с гладкой кожей, свежими татуировками и всеми зубами в наличии, только переступил с ноги на ногу и уставился вперед.

— Какова дань для каждой из нас, в таком случае? — спросила Сафина с верха повозки. Ее поза не изменилась, одна рука небрежно лежала на рукояти плазменного пистолета. Голос звучал ровно.

— Это мы посмотрим, — незамедлительно сказал главный Стальноголовый. — Дань определяется на усмотрение соответственно назначенного представителя, который, эм, представляет городскую стражу Перехламка.

На слове «усмотрение» снова раздались смешки. Краем глаза я увидел, что Сафина метнула на меня взгляд. Я не мог сказать, какую мысль она в него вкладывала, но подумал, что это могло быть что-то вроде «ну спасибо тебе за предупреждение». Потом она снова уставилась на Стальноголовых. Напряжение в воздухе шипело, как жирное мясо на жаровнях Греймплаца.

— Гляньте на воду!

Юнец, видимо, заговорил без очереди, потому что даже люди рядом с ним немного подскочили. Я от неожиданности чуть не потерял равновесие. Рука заныла от желания схватиться за пистолет, хоть я и знал, что ячейка пустая.

— Грюэтт! Ты погляди на эти повозки! Там бочки и бочки!

Глаза Грюэтта вспыхнули. Он облизнул губы, и блеснул металл: пирсинг, или металлические зубы, или и то и другое. Вокруг меня завертелись головы — Проклятье ждало от Сафины сигнала действовать. Она повела пальцами в стороны. Не сейчас.

— Для такого большого количества водяная дань может быть довольно высокой, — сказал Грюэтт раскатистым, насмешливо-задумчивым голосом. — Везете это в Перехламок, да? Большая ценность. Что до моего усмотрения, то, думаю, за это положена довольно-таки крупная дань.

Он расхаживал вдоль каравана с другой стороны, где я его не видел.

— А что насчет нашего фонарщика, Стальноголовый? — спросила Сафина. Я не знал, померещилась ли мне сталь в ее голосе. Внизу, с другого бока, женщина, которая шумно дышала, теперь тихо постанывала, и ее рука с цепным мечом дергалась. Шелк подошла к ней и осторожно взяла ее за руку.

Я встал и посмотрел сверху вниз на Грюэтта и его юнца. Если я буду ставкой на торге, то буду торговать собой сам. Должно же быть у человека какое-то достоинство.

— Я говорю за них, Грюэтт, если так тебя зовут. Я уже сказал вам, я — фонарщик Перехламка. Они должны пройти в ворота по моему поручительству. Приведи из бункера Йонни или отца города Хармоса. Я не собираюсь ждать тут дальше.

Упоминание Хармоса было рискованной ставкой, но всю эту дрянную ситуацию нужно было разрядить, и как можно скорее.

Какой-то Стальноголовый ублюдок на воротах разрядил ее не в ту сторону.

— Да я ж его помню! Пришел сюда в позапрошлую светофазу, ползал тут по парапету, как маленькая крыска с поломанными лапами! Ты б видел его, Грюэтт! Глянь на него сейчас!

Грюэтт присоединился к смеху.

— Слезай с повозки, Кэсс, — это была Сафина, она говорила тихим голосом, обращаясь только ко мне. В ее голосе не было и следа гнева, только спокойный приказ.

— Думаю, я могу…

— Нет. Ты уже сделал, что мог. Спасибо за это, от остального я тебя освобождаю. Твои шест, шляпа и оружие на полке над рулем сзади этой повозки. Бери их и слезай. Проходи сквозь ворота сам. Если сможешь найти на воротах кого-то не из Стальноголовых…

— Я понял.

Она кивнула. Если бы я попытался сказать что-то еще, я бы только заикался и тянул слова, поэтому я побрел к задней части повозки и неловко спустился. Может быть, Сафина и была прожженной стервой-мужененавистницей, но она знала, что я — ее единственный шанс на хотя бы отдаленно честную плату за воду.

Стальноголовые уже были среди повозок и лучились новообретенной уверенностью от того, что ни одна из женщин Эшеров не будет наводить на них оружие, когда их прикрывают турели на воротах. Тягловые рабы смотрели себе под ноги, пока их распихивали в стороны. Бандитки с каменными лицами немного отступали и отодвигались, как раз настолько, чтобы якобы случайный толчок или жест одного из Стальноголовых не лишил их равновесия. Осознавая, насколько грязна и потрепана моя одежда, я напялил на голову пожеванную шляпу и завернул свои шест и двухцветник в то, что осталось от плаща.

Я оглядывался через плечо на караван, когда столкнулся со Стальноголовым. Он был на голову выше меня, в обрезанном жилете, подчеркивающем мышцы, которые он разработал так, как это делают некоторые Голиафы — специальными упражнениями, чтобы каждый мускул выделялся под кожей. Голова была выбрита, так что оставалась только лохматая грива на макушке, сияющая от посыпки из металлической пыли. От толстых колец в перегородке носа ноздри раздувались, как у пылевого кабана. Неровная татуировка украшала бок его толстой шеи — череп с верхом из тусклого металла, приделанным грубо нарисованными винтами и заклепками.

Я шагнул в сторону, чтобы обойти его, и он шагнул следом, чтобы оставаться передо мной. Он широко ухмылялся, глядя мне прямо в глаза.

Раздался лязг и грохот металла, взрыв довольного рева. Двое Стальноголовых шустро пробежали мимо с бочкой воды Проклятья на напряженных плечах. Со стороны ворот донеслись радостные крики, и я услышал голос Грюэтта: «Разумеется, мы взимаем дань с того, с чем вы прибыли к нашим воротам, не с того, с чем вы можете покинуть город, это только честно, разумеется».

Стальноголовый уставился на меня, сердясь, что я не развлекаю его. Это длилось долгое мгновение, потом он потерял интерес и протолкнулся мимо меня туда, где его товарищи по банде снимали вьюки с рабов Проклятья и вываливали их содержимое на дорогу. Я снова пошел к воротам, подавляя желание мчаться в ближайшее укрытие. Прежде чем я прошел внутрь, я повернулся и посмотрел назад.

Сафина по-прежнему гордо стояла на повозке, в то время как Стальноголовые расхищали из-под нее воду. Одна рука лежала на пистолете, но она знала, чем закончится здесь бой, так же хорошо, как и я. На меня она не смотрела, чему я, пожалуй, был рад. Она сказала мне идти, но теперь, когда я шел, я вдруг понял, что не знаю, мог бы я посмотреть ей в глаза.

Я повернулся и ушел прочь. У меня хорошо получается поворачиваться и уходить прочь. Любого спросите.

Кажется, я заснул после того, как ушел Йонни. Я помню, как проснулся с ноющим и задеревеневшим телом, застонал и полусознательно пошевелил руками и ногами, но потом, видимо, опять заснул, когда тело расслабилось, потому что потом я, кажется, еще несколько часов видел вещи, которых не могло быть. Я опять был среди падалюг в грибном лесу, но теперь грибы были высотою с сам улей и тянулись вверх, в гигантское пустое пространство, которое наводило на меня ужас, и поэтому я помчался искать укрытия среди грибных ножек. Они все были там: Сафина, Йонни, мертвая Данда, Мутноглаз, Хармос, даже босс Стальноголовых, и все угрюмо смотрели наружу из убежищ, которые они уже нашли и заняли, а я бежал мимо в поисках собственной норы. Я бежал, казалось, вечность, мои шаги становились все медленнее и тяжелее, вес пустоты давил на меня все больше и больше, пока почти не парализовал, и тогда я увидел, что на меня смотрит Танни, и сон оборвался.

— Я знаю, зачем вы пришли!

Крик покинул мое горло чуть ли не за миг до того, как я понял, что говорить. Мои пальцы побелели на рукоятке пистолета.

Секунду ничего не происходило.

— Я знаю, что вам нужна вода!

Они меня слушали? Я не улавливал никаких движений.

— У меня тут стаббер наставлен прямо на фляги! Как только я увижу плевучий ствол, который сунется за дверь, пущу пулю, и тогда вы за все это ни черта не получите!

Долгая пауза. Я не слышал, чтобы кто-то перезаряжался, и голосов тоже. В конце концов, когда они заговорили одновременно, перебивая друг друга.

— Что, если попробовать? — один.

— Да ты не рискнешь! — другой.

— Думаете, не рискну? — крикнул я в ответ обоим. — Думаете, я настолько тупой, что надеюсь, что вы мне сохраните жизнь, когда здесь окажетесь? Чего мне терять, кроме шанса подгадить вам и не дать то, за чем вы пришли?

— Это не твоя вода, ублюдочный ты подхалим! Весь Перехламок знает, что вы за люди — сидите с отцами города в тепле и уюте. Ты вообще понимаешь, что такое жажда?

С этим бодуном — даже больше, чем обычно. Но и мысль, и желание захихикать над ней исчезли в полсекунды.

— Вода — часть моего жалованья, если вы слишком глупы, чтобы это понять.

Это безумие. Почему я вообще с ними спорю?

— Кто я, по-вашему, какой-то водяной падалюга? Кстати говоря, в прошлую светофазу настоящие падалюги чуть не убили меня, и все потому, что я тружусь на благо города. Так что спасибо вам за такую благодарность, мешки с помоями.

— Не слушай его, Аувин, давай придумаем, как его прикончить, получим свое и свалим, — второй голос даже не пытался говорить потише. — Кэсс, ты знаешь, что тебе не жить, а мы знаем, что как только повернемся уходить, получим пулю в спину. А еще нас двое, и позиция у нас лучше. Ну что, будешь дальше храбриться?

— Аувин? — окликнул я. — Азер Аувин? Из коптильни на Циклоповой площади? Какого хрена ты ведешь себя, как разбойник из скверноземья? Половина Перехламка покупает у тебя мясо.

Сколько времени ни купи, все пригодится. Я проверил заряды в стаббере и попытался прикинуть, насколько быстро я смогу пробежать сквозь дверь и забрать пистолет из руки долговязого.

— А то ты не знаешь. Теперь все вода принадлежит твоим дружкам из бункера, на всех водокачках охрана. Наверное, это неважно для того, кто просто бесплатно таскает воду домой. Тебе все равно, сколько они за нее требуют.

Я набрал в легкие воздуха, чтобы прокричать что-то еще, что-нибудь насчет того, что я просто делаю свою работу и занимаюсь своими делами, когда Аувин вскрикнул, предупреждая остальных, и раздалась серия выстрелов из автоматического оружия. Я рефлекторно воспользовался шансом, бросился обратно в большую комнату, чтобы схватить оброненный пистолет, а в коридоре снаружи разгорелся бой. Моя рука сомкнулась на рукояти как раз в тот миг, как коридор заполнился дымом, ревом и светом.

Это было совсем непохоже на те огнеметы, которые я раньше видел в Перехламке. Не брызгающая струя липкой горящей жидкости, а ослепительный поток газа, мчащийся по коридору и испепеляющий плоть… Стрелок с дробовиком успел издать краткий вопль, который тут же заглушила череда взрывов от его же зажаренных боеприпасов. Человек, которого я порезал, корчился несколько секунд, а потом от него остались лишь дым и кости. А люди в дверях, Аувин и его товарищ, сделали шагов пять, прежде чем их крики оборвались.

Я не сдвинулся с места, но моя рука сжалась на пистолете. Я знал, кто использует такие огнеметы.

После предсмертного вопля Аувина прошло, казалось, долгое время, прежде чем его убийца заслонил собой проход. Я встал и посмотрел в глаза Разжигателя, который наставил на меня огнемет. Он сделал шаг вперед. Еще один. Его черная маска из крысиной кожи переходила в высокий колпак и была обрезана снизу, открывая рот. Вокруг щели для глаз и на лбу были наложены еще слои кожи, создавая впечатление нахмуренного лица. Шеи видно не было: маска сливалась с высоким кожаным воротником, отчего его голова превращалась в сплошной конус, поднимающийся от плеч. У закругленной вершины колпака был нарисован знак — стилизованная рука скелета, сжимающая горящий факел.

Я видел эту маску раньше, на плакатах с объявлениями о награде, на колонне, что в воротах подъемника. Брат Хетч. Брат Хетч, убийца и возжигатель погребальных костров. Брат Хетч, чудовище из культа Искупления. Брат Хетч, член стражи Перехламка. Я удивил себя, умудрившись прямо посмотреть ему в глаза.

Через миг он ткнул горячим дулом огнемета мне в грудь. Я завопил и схватился за обожженное место.

— Прикрой себя. Прикрой грудь и лицо. Ты позоришь себя и отмечаешь себя, — голос был скрежещущий, дыхание тяжелое. — Когда на тебя можно будет смотреть без стыда, выходи наружу. У тебя есть дела и приказы.

Он повернулся, неуклюже опираясь на грубо сработанную бионическую ногу, про которую я слышал в рассказах, с плоским концом в форме звезды вместо ступни. Нога обо что-то звякнула, и он опустил взгляд. Это была моя бутыль «Дикой змеи», еще на треть полная.

Хетч поднял металлическую стопу и с хрустом раздробил бутылку на искрящиеся осколки стекла. Пока я собирал свои обувь и одежду, мои ноги жгло от порезов и спирта, а Разжигатели смотрели на меня и презрительно ухмылялись.

Я не понял, о чем он, а потом вспомнил, как он ткнул меня дулом огнемета в грудь и заскрежетал на меня. Что он говорил?

— Приказы и дела, как я помню? Долг зовет.

— Ты не способен понимать долг так, как мы, — тут же ответил он, — но ты можешь следовать нашему примеру и руководству. Ты увидишь, как мы начнем очищать этот город огнем.

Я не знал, каким образом это следует из моего вопроса, но я ведь уже упоминал, что Красное Искупление делает людей ненормальными? Я встал.

— И что это за дела? Какое-то задание от Стоупа?

— Отец города Стоуп понимает, что это место в нас нуждается. Он помог нам нарастить силу в скверноземье и привел нас сюда, чтобы мы стали еще сильнее.

— Хорошо ему.

Я посмотрел вниз, на Нардо, прижимающего к груди флягу с водой. Его голова повисла так низко, что подбородок практически его касался.

— Как вы планируете обеспечить безопасность моему другу?

— Сострадание — это след, который добыча оставляет для охотника, — фыркнул Хетч. — Мы выросли из сострадания, поднялись над ним и заменили его чистотой цели.

— Хорошо вам, хорошо для вашей чистоты цели. Как вы планируете обеспечить безопасность моему другу?

Моя грудь все еще ныла там, где ее обжег огнемет, но рот все равно продолжал работать. Это было как снова разговаривать с боссом падалюг.

В голосе Хетча проявилось отвращение. Может быть, он понял, с кем я его только что сравнил.

— Наше дело, фонарщик, это довести тебя до бункера, вооруженным и готовым. Мы уже сделали тебе одолжение, позволив помедлить.

Мне не понравилось, как прозвучало «вооруженным и готовым», но это подало мне идею, с какой стороны копать.

— Бункер, вооруженным и готовым, ясно. А теперь, как порядочные стражники Перехламка, исполняющие долг перед отцом города Стоупом, как вы планируете обеспечить безопасность фонарщика Нардо до тех пор, пока он не выздоровеет от своих ран и снова сможет послужить городу своими инструментами?

Глаза в прорези маски поглядели вниз на Нардо и обратно на меня.

— Он должен принять их. Свои раны.

Мне показалось, или скрежещущий голос стал чуть-чуть менее уверенным?

— Боль искупляет грехи. «Не больно — стало быть, не в счет». Знаешь, кто это сказал?

— Нет.

Я бы добавил, что мне еще и все равно, но, похоже, этого сейчас делать не следовало бы. Руки Хетча, затянутые в толстые перчатки, сжались в кулаки.

— Вот какую задачу я даю вам по праву того, что являюсь последним фонарщиком Перехламка, — Нардо хотел было что-то при этом сказать, и я слегка толкнул его каблуком. — Я пойду с одним из вас на Греймплац в тамошнюю оружейную, чтобы вооружиться, потом я поем, а потом вы сопроводите меня к бункеру, потому что тогда я буду вооруженным и готовым. Двое из вас доставят моего… доставят фонарщика Нардо в те комнаты, откуда вы меня забрали. Пусть он остается там со своим водяным пайком и моим тоже.

Глаза Хетча сузились настолько, что я едва мог их разглядеть. Я спросил себя, не слишком ли на них надавил, и сделал лицо картежника. Кавдоры ведь не играют в карты, да? Уверен, у них за такое сжигают.

Потом он вдруг ушел назад во мрак, и я услышал, что его скрежещущий голос передает приказы остальным. Я упал на колени рядом с Нардо и быстро зашептал ему:

— Здесь оставаться нельзя. Будет все больше и больше людей с теми же идеями насчет фонарщиков и запасов воды. Мое жилье лучше. Какие-то ублюдки часами колошматили мне в дверь, но так и не вломились.

Я стащил через голову шнур с ключами от запоров и повесил на шею Нардо, и он неловко затолкал их под окровавленную рубаху.

— Отдыхай, пока я не вернусь, и тогда мы подумаем, что нам дальше делать. Эти психи… — я бросил взгляд через плечо, помогая ему подняться, — эти психи подыгрывают Стоупу. Я думаю, они просто примеряются, оценивают Перехламок и готовятся его захватить. Но пока они ему подыгрывают, мы можем этим пользоваться.

Я заткнулся, услышав шаги, отошел в сторону и пропустил мимо двух младших по званию Разжигателей. Без особой вежливости они стали помогать Нардо подняться.

Девушка со сломанными ногами все так же сидела на улице, когда мы вышли из подвала. Ее голова опустилась на грудь, и на миг, пока я не разглядел, что она дышит, она была неотличима от трупов, которые по-прежнему лежали вокруг дверей. Я посмотрел на нее и прочитал по губам, что она шепчет слово «вода», но Нардо выпил все, что я принес, всю флягу.

Кавдор с огнеметом перехватил мой взгляд и не так его понял. Он помахал рукой в перчатке на ее искривленные ноги.

— Мы не терпим мутантов, и того же ждем от тебя. Мы ее вытащили сюда, пока ты рассказывал свои побасенки, чтобы заняться своим чистым трудом. В следующий раз пойдешь с нами, это будет для тебя уроком.

— Вы проверяли, мутация это или увечье.

— Она говорит, что ей поломало ноги обвалом, и мы их обследовали. Мы решили поверить ее словам. Она не мутант.

Я на миг задумался об этом. Перед глазами возникла картина: девушка и ее ребенок, припертые к стене, трое Разжигателей нависли над ней, тычут в ее ноги, переговариваются и решают, сжечь ее или нет.

Я остановился и положил руку на плечо Разжигателя впереди, того, что поддерживал Нардо справа. Он с шипением выдохнул и посмотрел на Хетча, ожидая указаний, но мне понадобилась лишь секунда, чтобы выудить флягу из перевязи, наспех сооруженной из простыни и висящей на шее Нардо. Я хотел сказать ему, что у меня в комнатах есть еще, но боялся говорить об этом там, где нас могут услышать. Не хотелось и думать о том, насколько хуже все может из-за этого стать. Пусть доверится мне так.

Я налил чашку, затолкал флягу обратно и понес воду девушке. Она смогла проглотить ее, лишь немного закашлявшись: полчашки, потом четверть для ребенка, и еще четверть снова для себя. Она попыталась встретиться со мной глазами, когда я встал, но я избежал ее взгляда. Я надеялся, что все мертвецы вокруг — чужие ей люди, но это было маловероятно.

Грязный гнусавый смех сверху заставил меня дернуться и подскочить.

— Посмотрите-ка на дааааамочек!

Я запрокинул голову. На стенах здания напротив висели лампы, и мне пришлось бы отодвинуться, чтобы что-то увидеть сквозь их тускло-оранжевое свечение. Но я сумел разглядеть выбритую голову, сияюшую, как металл, который поблескивал также на ушах и губах, и гребень волос, собранных в торчащие шипы.

— Посмотрите, как дамочки там бегают! Как они слезки льют друг по другу! Ах вы бедные маленькие зверушки!

Голос снова засмеялся, появилась еще одна голова, и к нему присоединился еще один голос.

— Бедным маленьким куколкам надо ведь заботиться друг о друге. Бедная маленькая побитая букашка. Что, идем попивать мамкино молочко, да? А хотим ли мы, чтобы из нас сделали мужчин?

— Брат Хетч? — спросил один из Разжигателей. В его голосе не было страха. Все трое пристально смотрели вверх на двоих Стальноголовых, которые выглядывали из-за края крыши и подначивали нас.

— Боитесь, маленькие крыски? Удираете от нас?

— Хотите отобрать у нас все веселье, да?

— У маленького фонарщика тут было много гостей! Прямо настоящая маленькая вечеринка! Мы так смеялись!

Слова с делом у них не расходились. Головы исчезли из виду — их запрокинули, чтобы похохотать, а потом раздался треск, когда один из них настолько перевозбудился, что выстрелил из пистолета в воздух. Из-за моей спины донеслись тихие металлические звуки — Разжигатели взяли оружие наизготовку. Я покрутил головой туда-сюда и увидел их краем зрения: они выпустили Нардо, так что он осел на колени, и держали оружие высоко в ни разу не дрогнувших руках.

Стальноголовые снова появились из-за края и с ухмылкой уставились на нас. Они наверняка увидели оружие Разжигателей, но не подали виду — не сейчас. Видимо, это просто совпадение, что у них в руках вдруг появились тяжелые, угловатые голиафские пушки. На одной был лазерный прицел, и время от времени, когда луч попадал в клуб дыма, виднелся тускло-красный свет. Один из них облизывал губы, поводя стволом в воздухе, потом застыл на месте. Он нашел себе цель — одного из Разжигателей позади меня.

— Хорошенький у вас тут городок, фонарщики! — крикнул тот, что облизывал губы. — Надеюсь, вы не против устроить еще парочку вечеринок, когда вода вернется!

Никто не желал сдвигаться с места. Я пытался решить, отойти или заговорить — от чего станет хуже? Тут не было Сафины, чтобы отослать меня в безопасное место (и я ощутил быстрый приступ стыда от этой мысли). Ухмылки Голиафов все больше походили на звериные оскалы, и я услышал, как Разжигатель позади меня начал тяжело дышать.

— Мы… — мое первое слово больше походило на хриплое кваканье. — Мы посмотрим, когда будет вода. А пока что у нас есть дела касательно фонарей. Вечеринки в темноте — это не так весело.

Эта фраза звучала глупо, но сработала, как я и хотел: не спровоцировала Стальноголовых и дала Разжигателям возможность уйти, не потеряв достоинство. Иначе, чтобы сохранить его, им пришлось устроить стрельбу. Бандиты и их плевучая раздутая гордость. Стальноголовые заухали и заржали со стены, стреляя в воздух, в то время как Разжигатели отступили, опустили пушки и снова подобрали Нардо.

Лицо картежника. Лицо картежника. Уходя прочь, я пытался превратить их слова в бессмысленный шум в своей голове. Я не давал себе размышлять о так называемых городских стражниках, которые сидели тут и смотрели, как одна стая за другой разоряет комнату Нардо в поисках воды и избивает его, потому что воды там не было. Моя рука лежала на маленьком стаббере, но этот тупоносый ствол годился лишь для стрельбы в упор, и пуля осталась только одна. Какой в этом смысл?

Я шел медленно, сгорбив плечи, как будто по-прежнему ожидал голиафскую пулю в спину, и Нардо с Разжигателями исчезли впереди на темной улице. Брат Хетч шел рядом со мной и молчал, но излучал удовлетворение, как будто что-то доказал.

Спросите меня, был ли я когда-либо рад присутствию боевика из дома Кавдор до или после Суши, и я скажу вам правду, то есть «нет». Но я солгу, если скажу, что брат Хетч не оказался полезен дважды за время пути до Греймплаца. Первый раз, когда мы, задержав дыхание, переходили по маленькой гати через пересохшую речку, и нам преградили путь трое подонков. Самый крупный успел проговорить «у вас есть вода, мы видели, что…», прежде чем Хетч вскинул ствол огнемета, и все трое дали стрекача. Хетч плеснул им вслед пламенем, но вряд ли это заставило бы их развить еще большую скорость.

Второй раз был, когда маленький лохматый ублюдок впустил нас в Оружейную и вызверился на меня. Он наполовину выплюнул оскорбление, не сильно отличавшееся от того, что нам орали Стальноголовые на выходе из Шарлатауна, когда Хетч шагнул сквозь дверь позади меня, развернул паренька спиной и прижал его мордой к стене.

— Видишь? Из организма выходит яд, — сказал он мне, показывая все еще шипящим дулом огнемета на болячку сзади на шее парня. — Несомненно, это проявляется в его действиях. Ты, человечек, должен постараться этому способствовать. Бичевание и пост очистят тебя еще быстрее, пока это, — он щипнул мальца за шкирку, и тот завопил, — не вытечет досуха, и твой дух воспарит. Ты, возможно, будешь готов надеть маску раньше, чем этот фонарщик, если будешь прилежен.

Паренек завопил, призывая Товика, и задергался. Когда Хетч отпустил его, он едва не свалился. А когда снова пришел в равновесие, первым ему на глаза попался я, и он бросил на меня убийственный взгляд, прежде чем ускакать через всю комнату и исчезнуть. Ничег не говоря, Товик отвел меня за стойку к своему верстаку и разложил оружие. Я пытался не смеяться — я видел, какое у Товика кислое лицо, и знал, что для него это все серьезно. Пришел тут фонарщик с одним из Разжигателей Фолька, а тот взъерошил его помощника. Но каждый раз, когда я пытался подавить ухмылку, в голове опять прокручивались сдавленные вопли мальца («Ааааак! Аааууук!»), и я едва не начинал хихикать. Так бывает после того, как тебя потаскали по дерьму — видишь что-нибудь такое и срываешься.

Хетч не стал следовать за ними. Закинув за плечо огнемет, он рыскал по магазину, время от времени выражая свое мнение по поводу товара посредством громкого фырканья. Товик хмуро глядел на мои вещи и работал в молчании, разбирая их, чистя и заряжая. Я умел чинить оружие, как и большинство жителей города, но учитывая то, через что прошли пушки за последнюю пару светофаз, себе я в этом деле не доверял. Просто компетентности тут недостаточно, и раз уж мне все равно сюда надо, чего бы не попросить эксперта. Щелчки и лязг его инструментов вселяли уверенность.

— Ты можешь говорить, когда босс рядом? — через некоторое время спросил Товик. Его голос звучал плоско и тихо, и я постарался говорить так же.

— Он мне не босс. Телохранитель. Представитель стражи. Стоуп…

— Стоуп — придурок с грибком внутрях, и все это знают. Он лично пропустил этих ублюдков в ворота.

— Знаю, знаю, я обоих уже навидался, поверь мне. Просто будь поосторожнее. Разжигатели у Стоупа в друзьях ходят.

Товик скорчил гримасу, по-прежнему не поднимая головы.

— Этот городишко всегда был не из лучших, Кэсс, но такого раньше не было. Что дальше-то будет? Ты, наверное, знаешь.

Вот оно опять.

— Да ни плевка я не знаю, Товик.

Я вдруг осознал, что прилагаю усилие, чтобы не заговорить громче шепота. Внезапно стало важно объяснить это хоть кому-то — кому угодно. Товика я уважал.

— Половина плевучего города, похоже, думает, что фонарщики — это почти то же, что отцы города, Товик. И это чертовски как далеко от правды, но всем все равно. Я раньше думал, людям нравится, что мы тут есть, но теперь каждый третий тут ведет себя так, будто это я, лично, пришел и забрал у него воду.

На другой стороне помещения Хетч поднял голову от барабана с намотанными на него стабберными лентами и уставился на меня. Он не мог расслышать слова, но тон уловил верно.

— Меня все время таскают туда-сюда, орут на меня, нападают на меня ради моего водяного пайка — который я зарабатываю, Товик, я честно зарабатываю его у города — и мной помыкают… — я бросил взгляд на Хетча, — …плевучие стражники-бандиты, которых какой-то съехавший с катушек идиот решил пустить в город. Это когда меня не выпихивают из города крысам и падалюгам на съедение, — я ткнул ему под нос свои ладони, покрытые коростами и царапинами. — И люди ведут себя так, будто я какой-то соучастник, который помогает устроить все это дерьмо всем назло. А я только пытаюсь делать работу, за которую мне платят. Это все, и только. Просто моя работа.

Товик не переставал работать. Его пальцы двигались так же гладко, как жвалы паука расчленяют крысу или летучую мышь, как Сафина сжимает оружие, как мои собственные пальцы, когда в них инструменты, и перед ними лежит провод или лампа. Он положил мой лазпистолет, чистый и блестящий от масла, на полку над верстаком и потянулся за двухцветником.

— Так что насчет конвоя Гарча? — спросил он. Я на миг замолк, сбитый с толку, в то время как Товик, не поднимая головы, продолжал работать. — Это тоже из тех вещей, о которых ты ничего не слышал? Хочешь сказать, отцы не просили тебя смотреть по сторонам?

Так что, естественно, мне пришлось уставиться себе на ноги, оперевшись на верстак, и проглотить каждое слово своей длинной речи. На вкус было как горький пепел. Я подумал о том, как стоял в бункере и пытался отвечать на вопросы отцов, пока чуть не упал. Подумал о том, как Йонни мялся и ругался, пока наконец не сказал, что может доверить мне новость о том, что Гарч все-таки не привезет никакой воды. Эти мысли кололись. Правда ли я был тем, кем меня считал Товик?

Где-то в затылке раздался голосок: «с Перехламком покончено. Пора сваливать. Все бросить и просто уйти прочь».

— Сколько людей ждет Гарча? — спросил я и тут же пожалел об этом.

— А кто не ждет? — ровным голосом ответил Товик. — Когда он вернется из Крюка, у ворот будет много народу. Толкуют даже о том, чтобы снарядить второй караван, а охранниками нанять Берсерков, за воду и гильдейские жетоны.

У меня расширились глаза. Берсерки редко контактировали с окружающими, почти так же, как Проклятье.

Я тут же позабыл про караван Гарча.

— Караваны. Есть же вода в Сияющих Обвалах. Кто ее покупает? Ну то есть… — я осекся и замедлился. — Оттуда в прошлую светофазу приехало Проклятье.

От этого он, наконец, поднял взгляд.

— В прошлую? Тебя слишком много били по голове, Кэсс, бери все две светофазы назад. Они ушли обратно на дорогу по меньшей мере двадцать часов назад.

Мне понадобилось больше времени, чтобы отоспаться, чем я думал. Гораздо больше. Я подумал про Нардо, который лежал в своей комнате, оставленный на милость любого, кто решил бы вломиться к нему следующим, в то время как я валялся в пьяном ступоре с его водяным пайком.

И в то время, как Стальноголовые, которые по идее были в страже, смотрели и смеялись. Это лучше. Можно сердиться на кого-то, кто не я.

— Почему они ушли? — спросил я.

— Почему? — мягко переспросил Товик. — У них не осталось воды. Стальноголовые собрали дань.

— Насколько большую дань? — я боялся ответа на этот вопрос.

— Судя по тому, что я слышал, Кэсс, существует дань для привратников, которую Стальноголовые забрали себе. Потом есть стандартная водяная дань Перехламка, традиционная, которую отцы города ввели с дюжину светофаз тому назад, если ты помнишь, — в голосе Товика впервые проявились эмоции. — И, видимо, Проклятье сказало, что они привезли воду на продажу, поэтому был еще торговый налог, который они взяли водой. Возможно, была еще парочка других налогов. Меня там не было, я сам не слышал.

Но я-то был. Я помнил, как Стальноголовые кричали и улюлюкали, стаскивая бочки с водой с повозок Проклятья. Я помнил руку Сафины на пистолете и незнакомую мне женщину, которую пришлось удерживать Шелк, чтобы она не ринулась на них.

— Драка была?

Товик пожал плечами.

— Может быть. Знаешь, с этими слухами не поймешь. А ты разве там не был?

— Я…

Был, подумал я, но ушел. У меня очень хорошо получается уходить.

— Товик, я не знаю, что с ними произошло после того, как они меня вернули. Они стали драться со Стальноголовыми?

Он не ответил. Вместо этого он положил двухцветник на ту же верхнюю полку, что лазпистолет, потом взял пистолет и протянул его мне.

— В долг больше не делаю, Кэсс. Полная плата за чистку. Если хочешь зарядиться, за зарядку возьму полжетона. С двухцветником то же. Боеприпасы тоже подорожали. Де… восемь за обойму. Без торга, и если ты сможешь найти в Перехламке цены лучше, тогда удачи.

Его голос звучал жестко.

— Восемь? — возмутился я. — И ты собирался сказать «десять», не так ли? За рожок к автогану? Ты что, пули жемчужными спорами набиваешь?

Мой голос стал громче, и Хетч подошел на шаг-два ближе.

— А что в долг не работаешь, мог бы и раньше сказать, пока я не притащил сюда свои чертовы пушки и попал впросак. Похоже, гильдейские кредиты, которые вываливались у меня из жопы, выпали куда-то туда, где я, черт возьми, никак не могу их найти.

— Фонарщикам платят очень хорошо, как всем известно, — спокойно ответил Товик. — Но раз уж так, можешь забрать свой пистолет, а вон тот маленький стаббер, что у тебя на поясе, я заберу как часть оплаты. А в качестве залога за остальную плату, пожалуй, возьму двухцветник. Я уверен, что отцы города зарядят тебе лазер. Увидимся, когда будут жетоны.

Его взгляд все говорил сам. Мне захотелось снова рассказать ему все с начала. Я фонарщик. Я поддерживаю освещение, чтобы людям было видно. Вот и вся моя работа, ничего больше. Как так получилось, что я оказался во всем этом замешан? От моей работы всем только польза, почему этого никто не видит?

Но у меня не было ничего, чего я уже не сказал. Под глазами Товика залегли тени, но выражение морщинистого лица не менялось.

Я спускался по лестнице, следуя за лязгом бионической ноги Хетча, когда лохматый паренек схватил меня за плечо, так же, как я хватал Разжигателя рядом с жилищем Нардо. Я не повернулся, тогда он наклонился вперед и зашипел у меня над ухом. Я чувствовал кислую вонь от того, что он дышал мне в висок.

— Ты знаешь про Гарча и его воду, по лицу вижу, — он довольно втянул в себя воздух. — Всем об этом скажу. Скажу, что ты знаешь кое-что про, э, Гарча, и, короче, сделаю, чтобы так…

Я попытался скинуть его руку, но он продолжал ее сжимать и ухмылялся. Поэтому я развернулся, посмотрел в его лицо, завешенное коричневыми волосами, аккуратно приложил ладонь к его носу и с силой толкнул назад. Прежде чем он успел собраться и что-нибудь прокричать вслед, я уже спустился по кривой лестнице и ушел.

Мы уже ушли от Перехламка по дороге к Зеркал-Укусу больше, чем на восемь километров, и я все еще продолжал ругаться себе под нос.

Все должно было закончиться. Крысы оставили на мне коросты и царапины, а падалюги — синяки и кровоподтеки. Я вернулся домой живым. Черт, я бы вернулся легендой, если бы смог найти кого-то, кто позволил бы мне нормально присесть и рассказать эту клятую легенду. Да такие истории даже полноценный член банды мог бы рассказывать юнцам десять лет спустя. Мне бы сейчас потчевать питейную нору глупыми преувеличениями, а не топать куда-то вместе с армией возмездия какого-то обезумевшего отца города.

Мне выдали автоган из арсенала охраны на ферме Вилферры. Пушка была тяжелая и с плохим балансом. Насчет этого я тоже тихо ругался.

— Твоя роль, — передал мне Вилферра через Эдзона, — очень простая. Норы вокруг Зеркал-Укуса тверды. Их надо будет размягчить. Этот уровень сужается в вертикальном направлении между Глубокой Камерой и Каплепадом. В туннелях под ним полно грязи и токсинов, но в более высоких вентиляционных ходах чисто. Ты без проблем туда пролезешь и найдешь, откуда они берут энергию.

Эдзон ухмыльнулся мне, пока я пожирал кусок мясного пирога.

— Ты, наверное, спрашиваешь себя, зачем им понадобился фонарщик.

Я отвлекся от жевания ровно настолько, чтобы пожать плечами.

— Крысокожие считают, что знают это место лучше, чем Пауки-Боятся-Его, потому что он из другого племени и не знает всех песен улья в этих краях. Ты будешь где-то в окрестностях границ поселения, но в бою участвовать не будешь. За линией фронта останется довольно прилично народу…

Жуя, я дёрнул головой в направлении Вилферры.

— …да, Вилферра, гильдеец Тай и еще пара отцов, которые хотят присутствовать при падении Хелико. Никто не хочет, чтоб подстрелили нашего последнего фонарщика, Кэсс. Как только свет погаснет, бандиты и охотники за головами заходят внутрь, а ты уходишь. Когда вернешься, следующие три водных пайка будут удвоены. Не беспокойся, они знают, что пойдут в темноту. С ними все будет в порядке.

Про бандитов я и не думал, да и вообще мне было плевать. Но, когда я проглотил последний кус пирога и задумался на секунду, до меня кое-что дошло.

— Двойной паек? Это большие затраты, если так платят каждому. Откуда? Я думал… — я вовремя спохватился, что мне не должно быть ничего известно насчет Гарча. — Что, караван Гарча скоро вернется?

— Чтоб я знал.

Эдзон явно был в курсе — когда он уклонился от вопроса, то дёрнул губами точь-в-точь, как когда ему доставался хороший расклад.

— Так обещали всем, кто вернется с налета, если мы возьмем Хелико. Что я знаю, так это то, что они неплохо накинули за счет воды, что мы получили с тех Эшеров у ворот, прежде чем отправить их восвояси.

Эдзон сказал, что ходил на это посмотреть. Я хоть и изголодался, но растерял оставшийся аппетит, слушая его фыркающие смешки, пока он рассказывал, как Сафину и ее караван с насмешками препроводили обратно на дорогу с пустыми руками.

Эдзон мне всегда нравился, но с того момента и на протяжении всего марша мне хотелось хорошенько ухватить его за обвислые щеки и расплющить ему лбом нос. Вместо этого я глубоко вдохнул — дорога на Зеркал-Укус хорошо вентилировалась, и воздух тут обычно был вкусный и не очень пыльный — и протянул руку двоим мужчинам, которых он ко мне подвел.

Хойша Урделл представился первым. Его рука была такой же мягкой, как голос, а глаза скрывались под защитными противопылевыми очками, затемненными несмотря на то, что дорога, как и любая другая, была слабо освещена.

Он, конечно, был из дома Делакью — узкие плечи, лысая голова, прямой черный термоплащ, которым можно обмануть тепловидящие приборы, если знать, в чем там трюк. В глаза бросался выпуклый шрам, который шел от его бровей прямо через маковку головы и исчезал за ухом. Похоже, что удар клинка содрал с черепа здоровый лоскут кожи, которая толком не приросла назад.

Второго звали Бегущий-Касаясь-Теней. Он был крысокожий, следопыт, во всем противоположность Делакью. Из одежды на нем имелись только кожаные штаны и наброшенная на плечи шкура гигантской крысы — животного, которое он должен был выследить и убить для посвящения в мужчины. Кожа у него была коричневая, без отметин, волосы черные, и руку он мне не пожал.

Эдзон стоял с выжидающим видом. Он, очевидно, думал, что мы все сразу сработаемся. Похоже, тут мой загадочный ореол фонарщика — одинокого странника — человека действия сработал против меня. Я не был уверен, с чего следует начать.

— Я вперед тиххим хходом, вы двое сзади, — пришел на выручку Урделл. — Крыс пусть направляет, а ты говори, где надо остановиться и шшто надо сделать.

Его “х” походили на вздохи, и он слегка шепелявил, как часто бывает с акцентом Делакью. Бегущий-Касаясь-Теней коротко кивнул.

— Нужно только указывать путь, — сказал он. Голос у него был приятный, музыкальный. — Тут особо нечему вредить вашим нгалотским шкурам.

Он мельком ухмыльнулся нам, и Эдзон улыбнулся в ответ, видимо, не зная, что на языке местных крысокожих “нгалот” значит “ребенок, представляющий обузу” или “простак”. Или “неуклюжий житель подулья, который не знает, как устроено скверноземье”.

— Мы повернем вперед здесь. Там, где балка проходит сквозь металл, есть лаз, по которому можно вскарабкаться. Надо обмотаться.

Он поднял руки и показал обмотки, предназначенные для их защиты. Я посмотрел на них, потом на свои руки и на место на поясе, где обычно висела моя сумка. Дерьмо. Вот чем плохо выбегать из дому в спешке. У меня засосало под ложечкой от внезапного осознания, насколько голым я себя чувствую. Ни шляпы, ни плаща, ни пачки инструментов, что обычно висела за плечом, ни фонарного шеста.

Ни Нардо, ни Венца, ни Мутноглаза, ни…

— Что, снаряжения не хватает, Кэсс? Не беспокойся, мы знали, что тебе понадобятся инструменты, а я не знал, сколько у тебя осталось собственных.

С этими словами Эдзон протянул мне сверток из грязной желтой пластиковой плетенки. В петле сбоку был прицеплен тонкий стаб-пистолетик, а из-под материи торчали рукоятки инструментов. Они были меньше и легче моих, для рук, что были меньше и легче.

— Это с другого мертвеца. Ну ты знаешь, женщина, которую пырнули ножом. Говорят, она ушла в прошлую светофазу, у дока с Циклоповой площади.

Тэмм. Я даже не пришел посидеть у ее койки.

Эдзон то ли не заметил, то ли не понял, то ли ему было все равно. Опять эти мысли про мой лоб и его нос. Урделл уже исчез в направлении балки, шурша плащом. Только крысокожий увидел, и хотя он не пожал мне руки, теперь он на мгновение сжал мое плечо.

— Если нужно, задержись на несколько вздохов, оплачь ее, — сказал он и оставил меня. Я пробормотал “прости” этому печальному маленькому свертку, а потом повесил на бок и последовал за ним.

В наборе инструментов Тэмм были перчатки для лазанья, но такие узкие, что я даже не попытался их примерить. Вся экспедиция остановилась, чтобы дождаться, пока мы трое не уйдем вперед, и поэтому вся дорога полнилась безмолвными фигурами вооруженных людей, которые наблюдали, как я пытаюсь на ощупь найти какие-нибудь обмотки для рук. Я услышал, как в отдалении кто-то пробормотал “нервишки шалят, фонарщик?”, а потом раздалась небольшая волна смешков.

Как раз в этот момент я нащупал пару изоляторных прокладок, и гордость заставила меня схватиться за них и воспользоваться ими, чтобы вскарабкаться по балке. Когда я оказался в лазу над потолком, то снова остановился, чтобы при свете маленького голубого фонаря Урделла как следует присобачить изоляцию к рукам, насколько это было возможно. Интересно, что эти двое подумали насчет того, что за напарник им достался. Любой путешественник в подулье всегда имеет перчатки или обмотки для мест вроде — ну, вроде лестниц и балок вокруг Зеркал-Укуса, где от капающих сточных вод на всяких штуках, по которым надо лезть, образовались твердые, острые, токсичные корки. Ну хоть наколенники не забыл надеть, прежде чем выйти из дому.

Свет голубого фонаря отодвинулся от дыры, и на меня снова нахлынула нереальность происходящего. Давно ли я проснулся от грохота в дверь? Давно ли я лежал под шляпками грибов, глядя прямо в морду чешуйника? Давно ли я стоял рядом с Эннингом, читая надпись на стене туннеля “ВОДА ДЛЯ ВСЕХ, НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ БОГАТЫХ”?

Как будто прошло пять минут, а как будто вечность. Мне уже было сложно вспомнить, каким был Перехламок, когда водяную фляжку можно было наполнить без задней мысли, и изо всех теней по дороге не мерещились дула пистолетов. Когда Нардо был человеком, с которым можно было пить и бесцельно трепаться о цене на патроны или о женщинах на Греймплаце, а не жутким грузом вины и ответственности, дожидающимся меня дома. Когда Тэмм, и Венц, и Мутноглаз были живы. Когда я мог думать о городе, в котором жил, без того, чтобы какая-то частица меня шептала: “уходи от всего этого прочь. Ты же знаешь, что так лучше”.

Нужно было чем-то отвлечься, и мне это удалось, просто слишком сильно выпрямившись. Голова ударилась о неровный потолок, а приклад выданного на время автогана громко царапнул скалобетон. Впереди мигнул и выключился голубой свет, и остальные двое молча дождались, пока мои сердцебиение и дыхание не замедлятся и я не пригнусь, как следовало с самого начала. Никто из нас ничего не сказал, но я уловил чуть более сильный выдох спереди, кажется, от Бегущего-Касаясь-Теней. Может, он выражал веселье, может, раздражение или презрение. Потом снова возникло пятно свечения, и мы опять тронулись в путь.

Это пространство не было сделано лазом изначально — просто пустой слой между двумя уровнями, то ли соединяющий их, то ли разделяющий, то ли еще один бессмысленный и заброшенный карман воздуха, какие можно найти по всему подулью. Раньше он наверняка был шире, но обвалы и проседание крыши сделали из него узкий лабиринт. Мы следовали тропками и участками обнаженного скалобетона, пробирались сквозь обломки, которые качались и скрежетали под нашими ногами, шли зигзагами и поворачивали в направлениях, которые казались мне случайными, но Бегущий-Касаясь-Теней выбирал их с молчаливой уверенностью. В воздухе пахло скалобетонной пылью, а обломки и полы были такими же голыми, как изуродованная шрамом голова Урделла. Без лишайника. Я задумался, почему…

Нет. Не терять концентрации. Через секунду мы резко остановились, Урделл присел и сделал нам жест держаться подальше. С комом в горле я попятился и стал смотреть, что он делает.

Теперь я понял, почему впереди шел Урделл, а не крысокожий. Нажимная пластина, скрытая под обломками, по которым мы вот-вот бы прошли, стала ясно видна, только когда он посветил прямо на нее голубым фонарем и показал пальцем. Сам бы я ее ни за что не заметил. Бегущий-Касаясь-Теней выдохнул. Значит, не я один впечатлился.

Урделл наполовину повернулся к нам и согнулся, странно расставив руки и ноги; через миг я понял, что в такой позе он расправил свой плащ, чтобы голубой свет не было видно никому, кроме нас. Он указал на меня пальцем и сделал еще пару жестов, пока я не понял, чего он хотел, и отвязал от руки одну из изоляторных прокладок, чтобы подержать фонарь вместо Урделла. Он сгорбился, а Бегущий-Касаясь-Теней выпрямился ‒ почти полностью, он был невысокий ‒ и осмотрелся вокруг через тепловидящий монокль.

Руки Урделла задвигались так же быстро и уверенно, как мои, расчистили пластину, чтобы он мог добраться до подвижного спускового механизма, а потом аккуратно поймали его, чтобы он не смог опуститься и замкнуть цепь. Он качнул головой, показывая мне, где находились замеченные им осколочные мины, втиснутые в полости между обломками. Я содрогнулся, Делакью ухмыльнулся в ответ. Потом он вытащил из-за ворота плаща столь же черный капюшон, натянул на голову, забрал фонарь, и мы снова двинулись в путь.

Это была только первая. Мы нашли еще одну мину, скрытую под пылью, а потом растяжку, которая должна была скинуть нам на головы парочку токс-бомб, вроде тех, что у падалюг. Трижды мы обнаруживали шипы ядовитых кристаллов, собранные с берегов химических прудов и спрятанные в наносах пыли. Они были так заточены, что легко пронзили бы сапог. Урделл разбирался с ловушками, а Бегущий-Касаясь-Теней, ориентируясь на инстинкт, вел нас подальше от мест, где обломки лежали так густо, что ловушку там не разглядеть, или могли легко поддаться под ногами, выдав нас звуком.

Казалось, миновало несколько часов, прежде чем Бегущий-Касаясь-Теней вывел нас на край большого провала. Мы уже какое-то время шли не по верху туннеля-дороги: теперь мы находились над гигантскими ямами и лесами опор, которые поддерживали эту часть подулья. Я сглотнул, выглянув через край. Внизу виднелись полы и мостки, но в некоторых местах пропасть просто уходила все глубже и глубже. Я подумал, что можно упасть отсюда и в конце концов бултыхнуться прямо в Отстойник. А потом отмахнулся от этой мысли, как от ядовитого насекомого.

Провал, над которым мы стояли, как и утес из скалобетона и балок, возвышающийся в его середине, назывался Зеркал-Укусом. Утес этот был почти полностью покрыт корками химических кристаллов, которые так часто встречаются в подулье. Они отражали свет и были остры, как бритва, так что могли нанести глубокую зараженную рану, не хуже, чем от зубов летучих мышей-падальщиц, что в огромном количестве населяли глубины пропасти. Поселенцы, которые впервые здесь обосновались, обнаружили это довольно быстро, вот и приклеилось такое название.

Вершину утеса венчал не один город, а целое лоскутное одеяло поселений, хотя я не понимаю, как вообще кто-то может жить среди всей этой устрашающей пустоты. По сути, в большинстве своем это были просто большие укрепленные норы, вроде Каплепада, Дыры Хэнсона и Уклона, скопления домишек и хижин, жмущиеся к осыпающемуся скалобетону, тянущиеся вдоль гигантских горизонтальных опор или вырубленные в самом скалобетоне. В каждой обитала одна или две семьи, и жили они тем, что собирали урожай с плесени и паразитических растений на каркасе утеса, который шел на производство их знаменитого самогона. Отсюда я мог различить навесы от пыли, очаги и баки для выращивания водорослей, грибные огороды, бродильные чаны и сами дома.

Участок потемнее, в низком углу вершины, был Дырой Хэнсона. Я смог его разглядеть только благодаря слабому гнилостному свечению из-под гущи восковых грибов высотой в человеческий рост, что росли неподалеку.

На дальней стороне высокого обломка пилона находился Каплепад, где с каждого здания ярко светили белые прожекторы, бросая вызов темноте. Уклон представлял собой безумный клубок опор и перекладин, соединяющих пару широких мостков, который вечно разбирали и перестраивали. Каждая перекладина носила ошейник из заборов и ворот, которые ограничивали их территорию, а надстройки внутри были, как мехом, покрыты слоем выращиваемого жителями лишайника.

Это были суровые места. Все эти ловушки, которые мы миновали, явно были тут не только для того, чтобы защитить Хелико. Могла быть куча бандитов и бродячих стрелков, готовых драться за алкоголь Зеркал-Укуса вместо того, чтоб за него платить. С тех пор, как я прибыл в Перехламок, Каплепад и Сусловая Яма успели сменить хозяев в результате насилия, а в Дыре Хэнсона произошел по меньшей мере один неудачный переворот. Поговаривали, что все семьи принимали участие в установке ловушек и охране Зеркал-Укуса, причем так, чтобы ни одна семья не знала всего маршрута, и, соответственно, никто не мог предать остальных.

Последней была западня, которая сбросила бы на нас кислотную бомбу из заклеенной бумагой ниши в потолке, если бы мы задели спрятанный магнитный переключатель. Мы ее заметили только потому, что голубой фонарь случайно выявил тень, которая показалась Бегущему-Касаясь-Теней лишней в этом месте, и мне с Урделлом понадобилось десять минут, чтобы ее обезвредить. К концу мы оба вспотели, и руки у нас дрожали от того, что пришлось держать детали ловушки точно в нужных местах, пока Урделл закреплял их, чтоб не шевелились. Я нервничал. Разумно было предположить, что рано или поздно мы наткнемся на то, что он не сможет заметить или разобрать. Мне все время лезла в голову мысль, что не так-то много людей, пытавшихся провернуть такое с алковарнями Зеркал-Укуса, вернулись живыми и невредимыми. И ведь наверняка какие-то из них были ничем не хуже Урделла.

Но большинство таких людей гнались за властью над самими алковарнями, а мы за другим. После кислотной ловушки нам стало попадаться все больше и больше дыр в полу, вроде той первой, откуда открывался вид на балки, крест-накрест пересекающие гигантскую пропасть, в которой стоял Зеркал-Укус. Потом мы начали замечать ямы, наполненные паутинными растяжками, или окруженные проволочной травой, слишком правильно расположенной, чтобы быть естественной, и красные огоньки на потолке, которые означали, что тут есть лазерный луч, подающий сигнал на сирены тревоги или автоматическую огневую систему, расположенную ниже. Отсюда все становилось только опаснее.

Так что мы вернулись назад по своим следам, тщательно обследуя дыры, в которых не было ловушек. Вломиться в Зеркал-Укус и штурмом взять маленькое поселение Идущий Человек — это работа для стрелково-бандитского цирка Вилферры. Не мне соваться в их ворота. Я ведь даже не обязан был лезть через этот сад капканов. Мне только надо было добраться до их источника электричества. Когда Бегущий-Касаясь-Теней заметил в синем свете пару светлых камней, которыми, как оказалось, был отмечен выступ металла, мы поняли, что уже почти на месте.

Бегущий-Касаясь-Теней пробрался в дыру первым, дополнительно налепив на обмотки тщательно уложенные куски паучьих нитей, чтобы лучше держаться. Он лег на шершавый скалобетон и соскользнул через край, как змея с торчащими на голове тепловидящими очками.

Я лег на край рядом с Урделлом и затаил дыхание, когда крысокожий повис над бездной на руках. Если бы он провисел так слишком долго, его бы заметили или пальцы бы не выдержали, а если бы двигался слишком быстро — его бы заметили наверняка. Жилистые руки и плечи напряглись, и он осторожно двинулся от одной опоры к другой, направляясь к трубам.

Эти трубы мне по дороге описала Лед-В-Ее-Руке, вторая крысокожая. Когда-то она охотилась в них на лицеедов и макроскорпов, и, по ее словам, они выдерживали вес трех человек. Она не советовала отправлять туда больше троих, и в ответ на это Вилферра, похоже, осыпал ее ругательствами: он-то думал, что из труб получится путь для вторжения.

Выглядели они ненадежно. Я вспомнил, как подо мной прогибался металл в крысиной норе, и подумал, над какой высотой придется ползти. Потом сглотнул, вернул сердце из пяток в положенное место и стал смотреть, как Урделл разматывает трос, привязанный к поясу Бегущего-Касаясь-Теней.

А вот и он. Крысокожий распрямился, как выкидной нож, опустил одну ногу на твердую опору, потом другую, а затем осторожно отцепил руки от рытвин в потолке, который для нас был полом. Я увидел, как он довольно улыбается и разминает напряженные конечности.

Я тоже могу это сделать. Я выдохнул, потом, по кивку Урделла, потянулся к тросу и выскользнул сквозь дыру точно так же, как Бегущий-Касаясь-Теней. Шнур больно врезался в обмотанные ладони, и я уцепился за него ногами. Без проблем. Я так и раньше делал. Не на такой высоте, но к черту это, плевать, выбросить из головы, я так делал раньше, и надо просто переставлять руки и ноги, Урделл хорошо держит и знает свое дело. Я посмотрел вниз, вдоль троса, увидел Бегущего-Касаясь-Теней, который вжимался в стену, крепко держа свой конец, и двинулся чуть быстрее. Часть моего мозга все еще вопила от ужаса перед бездной внизу, но я ее подавил и ровно дышал до тех пор, пока — какое счастье — не оказался вновь на металлической поверхности.

Трубы висели под скалобетонным потолком на толстых металлических креплениях, извивались, сливались и разветвлялись, как водяные черви, поворачивали под прямыми углами, чтобы рухнуть вниз вдоль вертикальных опор или исчезнуть во тьме в стороне. Именно торчащие над скалобетоном части креплений, помеченные Бегущим-Касаясь-Теней и Льдом-В-Ее-Руке во время охотничьих экспедиций, послужили нам ориентиром. Одним только крысам известно, что когда-то перемещалось по этим трубам.

Две дороги соединяли Зеркал-Укус с остальным подульем. Я знал, что по дальней его стороне спускается узкая, скользкая от росы тропа, ведущая к гати через реку отходов, а оттуда начинается кишащая летучими мышами дорога на Дымный Перевал. И был еще мост, что проходил над пропастью и исчезал в дыре, прорубленной в скалобетоне, за которой начинался путь к Перехламку — там нас ждала армия отцов города. Опираясь на расположение моста и крупнейших нор-поселений, я высмотрел цепочки желтых фонарей и свет костра, которые отмечали Идущего Человека. Не на что там было смотреть. Дыра, пробитая в боку одной из опор, плоский уступ навроде балкона и торчащий на нем дом над бездной. Под фонарями виднелся ряд самогонных аппаратов, а на пыльном клочке земли перед домом поблескивал металл: это был вход в подвал, в котором прятался Гарм Хелико, и очень скоро обитателям жилища придется об этом пожалеть.

Меня удивил внезапный прилив облегчения, который я ощутил, пока мы ползли по верху трубы. Я не то что бы хотел пролить слезу по банде Хелико после того, как провалилось их нападение на цистерну. В основном моя реакция на рассказ Йонни сводилась к шоку от того, что кто-то вздумал совершить рейд со стрельбой и гранатами прямо в центре поселения — такой, за который твоя голова резко взлетает в стоимости от города и до Отстойника. Но сложно было негодовать на него за то, что он попытался это сделать.

Бегущий-Касаясь-Теней теперь двигался впереди, глядя то сквозь тепловидящие очки, то через маленький прибор-”светляк”, который находил любой источник света и делал его ярче для смотрящего. Он выискивал часовых, которые могли двигаться среди поселений. Чем больше он искал, тем более уверенными становились его движения, и мы шли быстро.

Единственной причиной этой внезапной ненависти к Хелико было то, что он был конкретен. Он стал для меня воплощением всего, что пошло не так с моим городом с тех пор, как произошел тот рейд. Он не был отцом города, который давал мне работу и водяной паек, или каким-нибудь лающим падалюгой, или безликим грабителем в переулке, нацелившимся на мою воду. Он был реальным человеком, которого можно было ненавидеть, и весь мой страх и гнев сконцентрировался на нем.

Когда Бегущий-Касаясь-Теней провел нас вокруг изогнутой опоры к тому месту, где трубы уходили вниз к Зеркал-Укусу, я с тошнотворной уверенностью осознал, что именно так остальные перехламщики думали о фонарщиках. Чувство облегчения мгновенно исчезло.

“Шпионы-фонарщики получают по заслугам”, — подумал я про себя и начал ползти на животе вниз по трубе.

В жизни легких вещей не бывает. Я-то хотел плавно сползти вниз, но металл, конечно же, оказался настолько изборожден ржавчиной, что пришлось карабкаться, цепляясь руками и ногами. Горизонтальная часть была поровнее. Может быть, сами жители Зеркал-Укуса чем-то облили трубы, чтобы по ним было сложнее передвигаться. Те их части, что проходили над самим утесом, они расстреляли в клочья.

Мы уже опустились ниже уровня поселений, когда Бегущий-Касаясь-Теней остановил нас и поднялся до полуприседа. Мы немного подождали, пока он измерял расстояние, потом раздался хлопок пневматики — выстрелил трос с крюком. Крысокожий спокойно шагнул с трубы в пустоту и перемахнул на переплетение опор. Мы стали ждать его в темноте. Урделла защищал термоплащ, но вот я бы светился в темноте не хуже фонаря, вздумай кто выглянуть с края утеса через тепловидящий прибор.

Дважды вспыхнул крошечный красный сигнальный огонек. Мы встали. Бегущий-Касаясь-Теней взял с собой один конец троса Урделла, чтобы прикрепить его по ту сторону, и теперь он был туго натянут. Еще несколько мгновений висения в пустоте, но теперь, видимо, из-за мрака, перебраться на ту сторону оказалось проще.

— Надеюсь, у тебя все схвачено, Кэсс.

Я подскочил, когда голос Урделла донесся из темноты за пределами пятна синего света. Кажется, с тех пор, как кто-либо из нас говорил хоть слово, прошел целый год. Но теперь я знал, что делать.

Большинство норных жителей не владеют достаточными знаниями, чтобы правильно наладить сложную систему подключения. Проще всего поставить то, что хочешь осветить, поближе к кабелю. Это значит, что, если тебе удалось осмотреть поселение сверху, как я только что сделал, ты можешь довольно легко определить, где у него основная проводка. Я знал, откуда Идущий Человек берет свое электричество, и знал, что с ним надо сделать.

И я был прав. Люблю, когда я прав. Я принялся за дело, как за любую другую работу, как будто менял изоляцию на уличном фонаре Гильдейского холма, или возился с нитями накаливания в мастерской Йонни, или…

Ха, как будто я ползал под норным поселением, в котором засела кучка обезумевших от жажды беглецов, и собирался отрубить им свет, чтобы небольшая армия чокнутых головорезов, нанятых моим городом, могла перестрелять их в темноте.

Ну и ладно. У меня в руках снова были инструменты (принадлежавшие мертвой женщине), и я был обплеваться как рад их использовать. Я чуть ли не напевал себе под нос, расхаживая по опорам и посвечивая по сторонам мерцающим фонарем Урделла, чтобы найти, куда тянется проводка. Нужный мне кабель присоединялся к нижней части старых мостков в паре пролетов надо мной, а где кабели так делают, они обычно…

И снова я оказался прав. Он выходил из-под мостков, исчезал в пучке других старых кабелей, которые шли вдоль ограждения — я перескочил место, где решетку пола разъело коррозией — а потом входил в еще один пучок, а потом… вот оно. Здесь сходились более новые кабели, идущие от ближайших нор, уложенные более грубо, с вручную намотанной изоляцией, и здесь они входили в основной кабель. Место стыка, конечно же, было настолько хорошо защищено и изолировано, насколько возможно, да еще и покрыто пастой из грибного сока и толченого стекла, чтобы сложнее было выдрать. Но на обходе фонарщику часто приходится отключать ток, бегущий по проводу, и у нас есть масса более деликатных способов, чтобы это сделать. Я что, похож на какого-нибудь жвачного тяжеловеса из Голиафов?

По боку тэмминого свертка шел ремешок, за который были заткнуты гвозди-проводники с наконечниками-изоляторами. При свете синего фонаря — не стоит рисковать, включая лампу, пока я здесь — я вытащил один гвоздь и ударник. Хотя у меня руки механика, с длинными тонкими пальцами, но все равно инструменты Тэмм казались невероятно изящными, когда я ими орудовал.

Постукивая ударником, я с приятной легкостью пробил гвоздем кожух. В том же пучке имелись и другие, мертвые кабели, и все, что надо сделать…

Я посветил голубым фонарем в том направлении, где остались другие двое. Свет распространялся недалеко, но они смогли его увидеть. В ответ что-то буркнули. Они поняли предупреждение.

… это пронзить гвоздем кабель, чтобы он вошел в один из других, и дело в шляпе. Я поднял ударник.

Тик-тик-тик.

Это не от меня. Какого черта? Я нахмурился и отвел ударник назад, чтобы стукнуть еще раз. Тик-тик.

Первой мыслью были крысы, и рука потянулась к пистолету. Но нет, это не крысиные когти, и не лапы миллиазавра, кнуточерви в металле, насколько мне известно, не живут, а лицееды не издают таких звуков. Это был механический шум. Я осмотрелся.

Это Урделл. Я теперь его ясно видел, потому что его и Бегущего-Касаясь-Теней очерчивал свет сигнальной лампы, которую Урделл отстегнул от пояса. Они светили ею назад, откуда мы пришли, на мост.

Но что там делают остальные, там, в пределах видимости? Разве они не…

Сверху послышались вопли, выстрелы и рев сирены, которая орала пять раздирающих уши секунд, прежде чем отключиться.

В панике я еще раз саданул по гвоздю-проводнику еще раз, и это сработало. С глухим треском переключающегося на новый путь электричества гвоздь пробил другую сторону кабеля и приплавился к более тонким проводам за ним. Свет от норы над нами пропал, будто вырубленный топором. Воздух завонял расплавленной изоляцией, и откуда-то снизу засверкали странные фиолетовые вспышки и брызги трескучих белых искр — это закоротило и вырубило реле и предохранители в глубинах системы.

Пожалуйста, вот ваша тьма. Все будет чисто, жди во второй линии, вдали от боя… хрен там. Надо будет кое-чего высказать Эдзону.

Я начал возвращаться, осторожно переступая по хаотичному сплетению опор, к тому месту, где меня ждали остальные. Сначала я с трудом заметил некую перемену в воздухе и не понял, почему Бегущий-Касаясь-Теней бежит ко мне так быстро, что его ноги как будто едва касаются балок, и что-то кричит. Из-за его спины громко зашипел Урделл:

— Стой там! Опасность сверху и снизу! Стой!

Над моей головой послышалась череда ударов о металл, а потом внезапный человеческий вопль. Это был воин, имени которого я не знал, но по голому торсу, перетянутому многочисленными патронташами, и прическе гребнем было ясно, что это Стальноголовый. Его подстрелили не то из ручного огнемета, не то “горячим” патроном. Огонь окутал его плечи и грудь, но не вгрызся достаточно глубоко, чтобы он перестал кричать, пока падал вниз, ударяясь и отлетая от выступов. Вопли прекратились, только когда он врезался головой в перекладину, но горящее тело продолжило падать, крутясь, пока не исчезло из виду. Откуда-то снизу до нас донеслось несколько взрывов, сливающихся друг с другом. Это перегрелись и рванули его боеприпасы и гранаты.

Бегущий-Касаясь-Теней снова что-то закричал. Он толкнул меня в грудь, показал рукой вниз, и тогда, хотя его речь то и дело сбивалась на язык крысокожих, до меня дошло. Эта перемена в воздухе обернулась звуком — писком и шорохом. Мы побежали, ища более широкое место на мостках, и, найдя его, бросились плашмя. В темноте я услышал шелест — Урделл туго заворачивался в свой плащ, отчаянно пытаясь добиться хоть какой-то защиты.

Из глубин внизу, разбуженные коротким замыканием и разъяренные взрывами, сплошным потоком хлынули летучие мыши-падальщицы.  

Однажды на наш караван спикировала стая летучих мышей, когда мы проходили через Ободранное Колено, и еще было дело, когда потревожили гнездо в шлаковой яме у Абеднего. Скверные были стычки. Да и вообще падальщицы — штука скверная, даже когда их видишь. А сейчас, в темноте, я мог только лежать ничком, слушая, как беснуется самая большая стая летучих мышей, которую я когда-либо слышал, целая армия, которая могла бы сожрать весь улей.

Говорят, что летучие мыши поют призракам улья песни, которые могут услышать лишь мертвецы, и от этого видят глазами духов, когда летят сквозь тьму. Наверное, они кричали, взывая к помощи призраков, потому что воздух гудел от намека на звук, который едва касался слуха, и волосы на руках вставали от него торчком. А потом их призрачные песни слились в уже ощутимый визг. Мое лицо исказилось, когда шум ржавой проволокой вонзился в уши. Мне хотелось выпустить из рук металлическую решетку, прижать их к лицу, заткнуть уши пальцами, прежде чем эти скребучие голоса начнут бурить мякоть мозга.

Бегущий-Касаясь-Теней затянул противодействующую песнь крысокожих, чьи низкие, текучие слова были мне непонятны. Через визг пробивался другой слой звука — наполняющий весь мир шорох тысяч крыльев. Летучие мыши подняли ветер, наполненный мерзким, гнилостно-мускусно-сладковатым зловонием. За ними, как туман, тянутся болезнетворная пыль и паразиты, и я не сомневался, что воздух полнится ими, равно как телами и шумом. Все равно я не осмеливался пошевелиться, ведь это значило сделать себя мишенью. Если падальщица спикирует на жертву под подходящим углом, то срежет фалангу пальца и унесется прочь, даже не замедлившись, и останется зараженная рана, которая, если и не убьет, никогда не заживет полностью.

Урделл завопил. Я никогда не забуду этот звук. Мы не видели, что с ним творится в темноте, но, как я думаю, пока он пытался закутаться в плащ, под него угодила летучая мышь, оказалась в ловушке и принялась кусаться. Это был вопль не страха перед смертью, а осознания, что он уже мертв. От ужаса или по велению слепого инстинкта он побежал прочь. Мы услышали его шаги, и Бегущий-Касаясь-Теней что-то прокричал, но Урделл не услышал — может быть, он уже и не мог слышать. Раздались выстрелы — я насчитал четыре беспорядочные вспышки, со всех направлений, и все они очертили силуэт Урделла на фоне свалянного серого меха, в котором блестели глаза и зубы. При последней вспышке он упал на колени, а потом мы услышали, как он ударился о балку где-то внизу, в темноте. Больше мы его не видели.

Пронзительный вой сменил ноту, и внезапно Бегущий-Касаясь-Теней быстро, по-охотничьи припав к полу, пополз мимо, прошептав мне в ухо “за мной!” Я двинулся следом, так близко, что он чуть не пинал меня в голову всякий раз, как переставлял ноги. Черт его знает, куда мы направились, но я бы не протерпел и минуты дольше под потоком этих чудовищ. Надо было двигаться.

Крысокожий, видимо, понимал, что означают перемены в их голосах, потому что через миг он прокричал мне:

— Следуй за мной! Сначала подожди, потом следуй! Тут будет только хуже!

Казалось, что кожа вокруг ушей шевелится. Все от этих воплей. Я укусил себя за щеку, чтобы сконцентрироваться на боли вместо шума, а потом Бегущий-Касаясь-Теней вскочил на ноги быстрее, чем можно себе представить, и помчался к вертикальной опоре. Он увидел то, чего не заметил я: в краях этой двутавровой балки были грубо вытесаны опоры для рук, и вела она к ответвлению трубопровода — круглой вентиляционной трубе, у которой, благодарение духам, была открыта решетка люка…

Когда ты в опасности, найди крысокожего и действуй, как он. Им-то виднее. Я метнулся за ним, высвечивая синим фонарем безумные кадры, как в стробоскопе: летучие мыши, зубастые челюсти, торчащие из плоских уродливых морд, распростертые крылья. Одна на миг оказалась прямо перед моим лицом, а потом, не успел я заорать, с шелестом, плачем и визгом пронеслась мимо уха. Синий фонарь качнулся еще раз, осветив мышь поменьше, которая врезалась в сгиб левого локтя. Ее клыки застряли в свободной ткани моей рубахи, и я полез вверх по лестнице-балке вместе с хлопающим крыльями и лязгающим зубами комком на руке.

Еще две врезались в ноги, пока Бегущий-Касаясь-Теней вытаскивал меня через люк. Оскалившись, он схватил летучую мышь на моем локте, оторвал ее от ткани, запутавшейся в зубах, опытным движением свернул шею и вышвырнул тушку обратно в люк.

Мы лежали в трубе, переводя дух и слушая, как за стенами бушует буря из животных. Я проверил руку под порванным рукавом при свете синего фонаря и дешевой лампы накаливания, зажженной крысокожим. Кожа оказалась нетронута. Бегущий-Касаясь-Теней кивнул и пополз по трубе почти на четвереньках, согнувшись под низкой металлической крышей. Он добрался до угла, ловко завернул в него и ухмыльнулся, приглашая меня снова следовать за собой. Потом одна сторона его черепа взорвалась, голова выкрутилась набок, и к тому времени, как грохот выстрела стих, Бегущий-Касаясь-Теней уже растянулся и обмяк у стены трубы, по-прежнему с ухмылкой на мертвом лице.

От паники я начал дурить. Замахал руками, пытаясь достать автоган из-за плеча и с лязгом цепляя стены. Оружие высвободилось ровно настолько, чтобы упереться в потолок и выбить меня из равновесия. Полусогнутые ноги поддались, и я упал на одно колено, которое тут же пронзило болью.

На мгновение она прочистила мне мозги и заставила задуматься. Доставать автоган — не дело. Я все еще буду возиться с ним, пытаясь направить дуло куда надо, когда тот, кто сидит там внизу, угостит меня тем же, чем крысокожего.

Я взял в руки лазер. Вытаскивать длинноствольный пистолет в узкой трубе оказалось почти так же сложно. (Вы вот думали когда-нибудь, почему эти короткие тупоносые пистолетики называют “туннельными стабберами”? Или почему бандиты носят их в маленькой кобуре, закрепленной вверх дном на плече? Я до этого не думал). Через миг я вспомнил кое-какие советы насчет боя в туннелях, что давал Венц, упал на живот и стал перекладывать пистолет из одной руки в другую, каждый раз поворачивая его и упираясь большим пальцем в курок. И как раз в этот момент из-за угла появился Гарм Хелико.

Выглядел он непримечательно. Совсем не тот дьявол во плоти, которого я себе навоображал поверх человека, которого с трудом мог вспомнить. Просто коренастый бродяга подулья с непослушными черными волосами, который, ругаясь, пытался протолкнуться мимо застывшего тела крысокожего. Если бы Бегущий-Касаясь-Теней не был таким тощим, Хелико бы там и застрял, но ему удалось протиснуть за угол голову и плечи, прежде чем он поднял взгляд и увидел меня. К этому времени я растянулся во всю длину и при помощи синего фонаря тщательно прицелился из лазпистолета ему в левый глаз. А потом он выпалил из туннельного стаббера.

Я медлил, потому что думал, он не сможет вывернуть руку так, чтобы в меня стрелять. Он и не мог. Просто выстрелил вниз так, чтобы пуля прыгала и рикошетила по трубе. Он не попытался меня выцелить — самого наличия рикошетов было достаточно, чтобы я позабыл про свой выстрел и пригнулся. Пуля с визгом пронеслась в волоске от моего лба, шлепнулась о металл, обожгла икру ноги и улетела прочь. Я взвыл от боли и рефлекторно нажал на спуск. Желтые лучи ударили в верх трубы и оставили раскаленные красные отметины на металле.

Хелико полностью преодолел угол и уставился на меня — острый нос, глаза, твердые как камни. Он был заляпан кровью, и не вся она принадлежала крысокожему. Перевязи на нем были полностью загружены боеприпасами, и он схватился за одну из них.

— Токс-бомба, фонарщик! — заорал он. Его голос наполнил трубу, словно выстрелы до этого. — Хрупкая что сволочь! Разобью как миленькую, терять нечего!

Позже я решил, что на самом деле ее, скорее всего, не было. Ну кто полезет в узкую трубу с такой штукой на перевязи, рискуя любым движением разбить ее о стены? Но воспоминание о токс-бомбах, падающих среди каравана Проклятья, еще не стерлось из памяти, поэтому угроза сработала как надо: я пополз назад по трубе, а в это время Хелико протолкнулся мимо тела Бегущего-Касаясь-Теней и полез за мной. В левой руке я по-прежнему сжимал синий фонарик, и он метался туда-сюда, очерчивая в темноте размытый рычащий силуэт Хелико.

Я навскидку выпалил, ориентируясь на звук и очертания. Перед глазами заплясал отсвет вспышки. Хелико взревел. Я целился в середину трубы и просто обязан был хоть как-то попасть. Но потом еще одна пуля проскользнула по потолку трубы прямо над моей головой, и, пытаясь уклониться, я наполовину вывалился сквозь открытую решетку и повис на одной руке. Синий фонарь выпал и лязгнул о металл внизу. Я тут же почувствовал мягкие удары летучих мышей, что врезались в мои болтающиеся в воздухе ноги.

Попытку подтянуться и снова влезть в трубу прервала ладонь — сильная, теплая, твердая от мозолей — что ударилась мне в лицо и полезла пальцами в глаза, пытаясь отпихнуть меня назад. Протестующе рыча, я старался удержаться, но тут в рот мне полезло что-то металлическое и мерзкое на вкус: ствол туннельного стаббера. Я вывернул голову и с воплем выпустил край трубы.

Падение сквозь почти полную тьму, наполненную визгом и хлопаньем крыльев. От черноты оно казалось еще длиннее, словно сквозь воду, пока я не рухнул на спину, придавив собой автоган. От удара вышибло дух из легких и все мысли из головы. Визг летучих мышей как будто стал потише, или это я на мгновение вырубился? Потом я снова пришел в себя, с усилием заставил легкие втянуть воздух, а тело — подняться. Я услышал, как Хелико спускается по балке-лестнице, по которой я взбирался минуты назад, и тут он спрыгнул с последней опоры и приземлился одной ногой мне на грудь, вбив мое тело обратно в пол.

То ли от очередного шока, то ли от смеха, с которым он поднырнул под рой летучих мышей и по-крабьи заковылял прочь, но вдруг ко мне вернулись дыхание и подвижность, и я сел. Несмотря на падение, моя рука так и не выпустила рукоять лазпистолета, и теперь я с гневным воплем надавил на спуск.

Летучие мыши завыли, когда веер лазерных лучей прожег воздух над головой Хелико, осветил его согнутую спину и очертания шелудивых тел вокруг него. Третий выстрел сбил одну из них в ладони над его плечом, а четвертый пронзил двух перед его спиной.

Хелико трижды выстрелил через плечо, не целясь, просто чтобы сбить мне прицел. Видимо, при свете дульных вспышек он увидел, где стоит, потому что в то мгновение, что его осветили пущенные мной в ответку лазерные лучи, я увидел его в прыжке, летящим в пространство.

Он не упал. Он не умер так, как Урделл. Я снова увидел дульные вспышки и услышал не вопль, но ругань и проклятия, обращенные к летучим мышам вокруг. Его голос и выстрелы смещались, заглушались и затухали снова, как будто он бежал, потом прыгал, потом падал, но предсмертного крика я так и не услышал. Только угасающее эхо его рева, постепенно исчезающее в темноте и шорохе крыльев.

В конце концов по переплетению балок спустилась Лед-В-Ее-Руке и нашла меня.

К тому времени, как я взобрался на Зеркал-Укус, поселение Идущий Человек практически не существовало. Я шел через мозаику лучей, что испускали фонари смеющихся и орущих бандитов, подсвечивая дым от горящих построек и подушек лишайника. У каждого второго Разжигателя, мимо которого я проходил, имелся либо ручной огнемет, либо перевязь с алыми “горячими” патронами, а Стальноголовые были вооружены громадными кувалдами, которыми даже этим громилам было тяжко орудовать, или длинноствольными автопушками, либо термическими минами. Оружие, предназначенное разрушать здание.

— А вот и он! Человек, который выключил свет! — это был Грюэтт из Стальноголовых, который размахивал над головой мельтаганом, словно это был простой пистолет. — Иди-ка сюда, маленький фонарщик! Похоже, от тебя-таки есть толк в бою!

Стальноголовые вокруг него захихикали, но не засмеялись. Я заметил вещи, которые они несли: мешки и сумки с запчастями, полоски грибной мякоти, мелочи, которые не походили на что-то, что могло принадлежать бандиту Голиафов.

— Хочешь посмотреть? Я слышал, он сбежал. Уполз вниз по трубам. Зато мы вычистили гнездо — всех прищучили, кроме него. Паразиты, маленький человечек, все они паразиты, — он болезненно стиснул мое плечо пальцами и повел меня к краю небольшого погреба. — Вот, гляди.

Глядеть было особо не на что. Это было место, где фермеры Идущего Человека позволили Хелико и его союзникам залечь на дно. У него оказалось больше народу, чем участвовало в том рейде — или он воспользовался не всеми, или с тех пор успел еще кого-то привлечь. В яме лежала по меньшей мере дюжина трупов, которые лениво лизало желтое пламя. Сквозь дым я увидел Хетча из Разжигателей, который стоял на другой стороне крышки погреба, держа огнемет наготове, чтобы обновлять костер. Он посмотрел на меня сквозь ничего не выражающую тяжелую маску. Вонь горящего мяса его, похоже, не беспокоила.

— Там, внизу, маленькая фальшивая стена. А за ней целая комната, а дальше спуск к туннельным уровням со множеством маленьких сюрпризов. Я-то думал, наши маленькие ручные крыско-кожие их для нас вынюхают или типа того. Они же любят елозить своими маленькими носиками в грязи, а?

А вот это сработало — остальные Голиафы загоготали.

— Эти маленькие засранцы тут просто кишели. Ты б на них посмотрел, фонарщик. Как только вырубился свет, а прожекторов у них не было, чтобы нас на мосту заметить, они как давай орать: аааа! Аааааа! — Грюэтт замахал руками, изображая истеричную панику, и его бандиты снова засмеялись.

— А еще видел бы ты этих колпачников. Оказалось, у них тоже яйца есть, кто б мог подумать?

Я оглянулся на Хетча. Если он и уловил оскорбление, то не отреагировал.

— То еще зрелище, когда они разозлятся. Ты с ними лучше поосторожнее, Кэсс, — мясистые пальцы упали на мое плечо и снова зарылись в него. — А он-то понял, как свалить отсюда, да? Хелико. Ускользнул, падла, как мелкий червь. Повезло ему не встретиться с хорошим крепким голиафским мужиком. Мы бы ему показали.

Вторая рука Грюэтта с силой врезалась мне в почки, и я, хватая ртом воздух, упал на колени. В боку горело от боли. Стальноголовый наступил мне на лодыжку, болезненно вывернув ее и прижав стопу к земле.

— Вот только я слышал, что он пробрался мимо тебя и сбежал, маленькая ты жабка, так что, я думаю, пора тебе начать следить за собой. Мне не нравятся твои тощие маленькие ручонки техника, но еще больше не нравится твое маленькое крысиное лицо.

Открытая драка. Я бы мог схватиться за нож на поясе, но брюхо и бедра Грюэтта прикрывала ячеистая броня, а позади стояла дюжина вооруженных Стальноголовых.

— Похоже, моим ребятам придется впредь давать тебе чуток напоминаний, каждый раз, как они увидят тебя в Перехламке. Там ты никому не нравишься. Не меньше, чем этот червь Хелико, насколько я слышал.

Он последний раз врезал мне, удар пришелся в висок, и я растянулся возле ямы с трупами со звоном в ушах. Несколько раз неглубоко втянув в себя тошнотворный воздух, я поднялся. Хотелось бы мне не заметить того факта, что несколько трупов в горящей яме очевидно не были бандитами. Неважно, сколько семей владело этой норой прежде, очевидно, теперь этому настал конец. Они больше не существовали. Наверное, не следовало ожидать от банд Перехламка чего-то иного.

Понадобились часы, прежде чем наспех собранная армия Перехламка вышла на дорогу и двинулась домой. Эти люди выглядели не так, будто они пришли делать свою работу, как это было с большинством городских стражников. Когда доходило до боя, они по-прежнему были бандитами, и поэтому после битвы они сделали то, что делают бандиты: они стали праздновать.

Началось это с найденного в Идущем Человеке запаса “Второго лучшего” и “Ползуба”. Стальноголовые уже принялись за него к тому времени, как мы с Грюэттом побеседовали у огня, и по мере того, как угасало пламя, распалялись они сами. Наверху, у ограды, отмечающей границу поселения, Разжигатели устроили какую-то службу, которую возглавлял сам Фольк. Я не слышал деталей, но, похоже, она состояла из большого количества криков, поднятых кулаков и стрельбы в воздух из огнеметов и пистолетов.

Понять, к чему это приведет, было несложно, и к тому времени, как начался мордобой — двое Стальноголовых с жутким пирсингом на лицах и браслетами из цепей стали молотить друг друга бесхитростными размашистыми ударами — я ускользнул подальше и присоединился ко второму ряду экспедиции. В котором я должен был находиться весь бой. Усталость почти задавила во мне злость по этому поводу. Почти.

Настоящие перехламщики, люди, среди которых я жил, а не эти клятые бандиты, которых к нам ветром надуло, потихоньку брели обратно в трубу, ведущую к Перехламку. Еще одна кучка понурых силуэтов на обочине. Считать было особо некого, смотреть особо не на что. Болезненный контраст с буйными Стальноголовыми и орущими Кавдорами.

В середине толпы я нашел Эдзона, который сидел на корточках и жевал кусок грибной корочки. Эдзон, который сказал, что я буду вдали от всей стрельбы, и мне не о чем беспокоиться. Я встал рядом, подумал, не стоит ли ему заехать сапогом так, чтобы башка врезалась в стену туннеля, но вместо этого сел рядом. Мои руки странно подергивались, пытаясь огладить плащ и поправить шляпу, хотя их больше на мне не было. Я скучал по ним обоим.

Эдзон вынул флягу для воды и потряс ее. Судя по звуку, она была почти пуста. Уныло поглядев на меня, он пихнул ее обратно за пазуху. С моста доносился запах дыма.

— Как думаешь, много они воды найдут? — наконец, спросил я, просто чтобы не молчать. Эдзон пожал плечами.

— Нора была небольшая, но кто их знает, сколько у них было запасов? До людей уже начало доходить, что бухло тебя высушивает быстрей, чем может промочить. Знаешь, понадобилось с десяток жмуров в питейных на ‘Плаце, чтобы это прояснить. Так что в бункере ходят слухи, что у Зеркал-Укуса последнее время проблемы с поставками их товара. Может быть, они им сейчас и нагружаются.

— А еще подарками, — донесся до нас голос. Это был гильдеец Тай, по-прежнему в серо-черной одежде. В тусклом свете казалось, что его лицо и медальон парят в воздухе. По-любому он на такой эффект и рассчитывал, может, даже репетировал, харчок помпезный.

Были у меня кое-какие соображения, что это за подарки, и я оказался прав.

— Жители нор Зеркал-Укуса сообразили, что к чему, — продолжал Тай. — Я смотрел, как они приносят бутылки и упаковки с едой. Делают это не очень любезно. Похоже, большая часть предпочитает просто положить подарки на границе Идущего Человека, а потом убежать.

— Ты чертовски хорошо знаешь, почему они так делают, Тай, — выплюнул в ответ я, — так что почему бы тебе не перестать оскорблять и их, и нас, ходя вокруг да около?

Тай приподнял одну бровь, и взгляд Эдзона внезапно привлекло что-то очень интересное между его сапог.

Мгновение, другое, а затем гильдеец придал своим губам форму улыбки.

— Не желаешь ли немного прогуляться со мной по трубе, Кэсс? Мы могли бы чуть-чуть поболтать, пока вся эта экспедиция не соберется в обратный путь. Как насчет такого?

Всегда думал, что люди так делают только в шутках, но Эдзон действительно попятился, чтобы оказаться подальше от нас.

Какого черта. Я — единственный фонарщик Перехламка (единственный пригодный к работе фонарщик, извини, Нардо), что он мне сделает? Я поднялся с пола, вытер ладони о штаны, и мы пошли по дорожной трубе. Я тащился, Тай шел прогулочным шагом. Давненько я так не ходил. Все в Перехламке знали меня — Кэсса с его шляпой, с пачкой инструментов, в плаще-фартуке. Такое чувство, что я теперь был другим человеком.

И после того, что рассказал мне гильдеец Тай, я знал, что теперь я другой человек.  

И по сей день я не знаю, кому еще рассказал об этом Тай, если такие люди и были. Гораздо позже, очень осторожно, я доверил это некоторым людям, и очень долгое время я не отваживался напиваться от страха перед тем, что может вылиться наружу, пока во мне ползает “Дикая Змея”.

Во время того долгого, утомительного, угрюмого возвращения из Зеркал-Укуса я никому об этом не поведал. Я вообще ни с кем не разговаривал. Отдал тот неуклюжий, так и не выстреливший автоган и тащил на плече лишь маленький сверток с инструментами Тэмм, но казалось, что на спину давит гораздо больше. Чувствовал себя мертвым грузом. Мертвым. В какой-то момент я подумал, что откуда-то из колонны раздался голос Танни, но мне просто послышалось.

Это не моя вина. Не может такого быть. Откуда мог кто-то узнать, что какой-то человек, какой-то… ублюдок… какой-то…

Снова голос в моей голове. Не Танни. Гильдеец Тай.

— Такое ощущение, что твой запас вежливости совсем исчерпан, Кэсс. У тебя всегда была репутация человека покладистого, который лишний раз не высовывается и просто делает свою работу. Должен сказать, ты не совсем таков, как я ожидал.

Классическая речь гильдейца — надменная, насмешливая. Так говорит человек, знающий, что он стоит выше любого закона подулья, и за голову того, кто хотя бы оцарапает тебе руку, назначат награду, за которую можно купить целый город.

— Это, конечно же, скоро будет невеликим секретом, Кэсс, но я сегодня достаточно добр, чтобы предупредить тебя заранее, поскольку мы, как ты понимаешь, двое взрослых мужчин из подулья, готовые выложить свои карты на стол. Или карты — не столь уж умное сравнение, учитывая твою репутацию игрока?

Он посмеялся над собственной шуткой, весь из себя легкий, приятный и дружелюбный.

— Но скоро дела пойдут иначе. В Перехламке они идут иначе с тех самых пор, как Таки отправил вниз по Колодцу тот карательный рейд, и на этом перемены не прекратятся. Ты мне кажешься человеком, который может приспособиться к переменам. Ты ведь лишний раз не высовываешься и просто делаешь свою работу, так ведь, Кэсс? А когда начинаются проблемы, ты просто уходишь от них прочь. Все мне говорят, что ты вечно на это напираешь.

— Если мы выкладываем карты на стол, гильдеец Тай, то как насчет того, чтобы перестать просто размахивать ими в воздухе?

— Ах, прямолинейность. Хорошо. Ты, наверное, можешь угадать, какие перемены я имею в виду.

Я, кажется, произнес вслух что-то из своих мыслей. Тай странно на меня посмотрел и продолжил говорить.

— Притаскивать Разжигателей и Стальноголовых было глупо, по крайней мере, для отцов города. Этим людям недостаточно просто одного жетона в несколько светофаз и водяного пайка. Перемена номер один. После сегодняшних событий Грюэтт и Фольк станут отцами города. Никто и не пикнет. Вот только разойдутся слухи, что Вилферра и Стоуп слишком боятся бандитов, чтобы приказать им сразу убираться домой, и все, — он поймал мой взгляд. — Ты не в курсе? Вилферра попытался отогнать Грюэтта от бухла и уполз, недосчитавшись трех зубов. Голиафы не настолько перепились, чтобы телохранители Вилферры отважились полезть на них. Как ты думаешь, почему все здесь, в туннеле, ждут затишья?

Я не ответил. Я вспоминал то, что говорил мне Йонни насчет Стоупа. Он обнаружил, что его интересы на миг совпали с интересами Разжигателей, и подумал, что это сделало их его друзьями.

— Вот почему я аплодирую интеллекту жителей Зеркал-Укуса. Они дали бандитам понять, что готовы им поддаться. Банды Перехламка станут сильнее, и они найдут применение своей силе. Берсерки и Проклятье стоят в начале их списка, Кэсс. Потом они переведут внимание на девять часов, а там — Зубоклацы, Синие Гадюки и Бритвы. Им не нравится сама мысль, что кто-то неподалеку может иметь достаточно сил, чтобы бросить им вызов.

— А что с водой? — спросил я. Тай снова рассмеялся и похлопал меня по плечу.

— В радиусе крысиного пробега отсюда нет ни единого человека, который мог бы снова запустить водяную станцию в Пади. Поверь мне, Кэсс, это так. Думаешь, ваши отцы города не пытались? Это и привлекло мое внимание наверху, в улье. Отчаявшиеся гонцы бегали по всем поселениям, предлагали любую цену, какую можно назвать. Запчасти для маленьких водоочистителей найти несложно, но вот машины вроде тех, что были в Пади? Машины, которые могут накачать водой кусок подулья шире, чем ты можешь пройти за дюжину светофаз? Нет.

Я вспомнил, что говорила Сафина. Насколько глубоко и далеко простирается Сушь. Сколько источников и скрытых потоков питали эти насосы. И как мы вообще позволяли им работать под присмотром горстки скучающих охранников? Но это ведь не моя забота. Я просто фонарщик. Я чинил вещи и не высовывался. Вот и все, что я делал. Нельзя же было от меня ожидать, что…

Надо приступать к делу. Все происходило слишком быстро. Я не знал, чем занимается Дренгофф, куда пошел Йонни и что происходит в стенах города, не говоря уж за их пределами. Нардо мог помочь, но ему еще далеко до полного выздоровления. Пока я бежал, мои нервы гудели и искрили, как кабели в коммутаторной норе.

Как теперь добраться до моего дома, какой путь выбрать? По тропе вдоль шестичасового края Черной Кучи, где меня будет ясно видно с Подзорной Трубы, и то, что я куда-то бегу, может вызвать вопросы? Но насколько я подозрителен? Все бандиты уже знают, кто такой Кэсс. Кэсс-фонарщик. Кэсс-посмешище, которого шпыняет кто угодно, а он никогда не отвечает. Грех этим не воспользоваться.

Или через Шарлатаун, потом срезать на двенадцать часов через Высокородных и мимо Латунной Ямы? Больше народу, больше толп, больше шансов, что что-то случится. Гораздо ближе к линиям фронта, проведенным Стальноголовыми и Разжигателями. Если Хетч увидит, что я свалил с поста, меня уж точно не спасет образ “маленького безобидного Кэсса”.

Тогда я принял решение, вылез из Пропащего Круга через одну из щелок в стенах и быстро пробежался по берегу канала. Мосты, которые постоянно должны были освещаться цепочками ярких фонарей, чернели вдали, и я мог разобрать их силуэты только в отсветах дугового освещения Греймплаца.

Я огибал отрог Черной Кучи, когда откуда-то из Шарлатауна послышался звук огня. Громкие гулкие выстрелы, настолько мощные, что меня передернуло даже на таком расстоянии. Пушки Голиафов и Кавдоров.

Куча была достаточно тускло освещена, чтобы я мог разобрать дульные вспышки. Поначалу ничего такого особенного, но затем раздалась громовая череда тяжелого стаббера. Потом яркий бело-желтый свет от огнемета Разжигателей и грохот гранат.

Я побежал. В голове были только мысли о том, чтобы забиться в свою комнату, отгородиться от всего этого дверью, сжаться с двухцветником в руках. Только на минутку. Только пока не успокоюсь. Слишком много вещей, с которыми надо справиться. Я осознал, что потираю рукой лицо там, где кавдорская маска прикасалась к коже.

Все уже знали, что началась заварушка. Это чувство висело в воздухе, как завеса спор или какой-то мрачный магнетизм. В грязных окнах моего перенаселенного района едва светили огни, и большая часть висячих фонарей не работала, но я видел движение в окнах. Его сложно было заметить в тенях, но оно там было. Я приближался, мне уже недоставало дыхания, в боку кололо. Теперь я уже мог различить отблески металла, отражающие слабый свет, все еще вспыхивающий на вершине Черной Кучи: на подоконниках лежали стволы, и над ними высовывались головы, чтобы увидеть, что происходит. Люди вооружались.

Никто не заговаривал со мной, пока я карабкался вверх по лабиринту улиц к своему собственному проходу. Оказавшись на металлическом полу, все еще черном от огнемета брата Хетча, я несколько раз ударил в дверь. Это был особый кодовый стук фонарщиков, который мы порой использовали, когда работали за стенами города. Мне постучали в ответ, и я стал ждать. Нардо потребовалось бы с минуту, чтобы открыть дверь.

— Началось, да?

Я резко повернулся на звук голоса. В слабом свете лампочки, висящей на потолке, стояла толпа серых фигур. Вспыхнуло воспоминание, на миг я снова оказался в дорожной трубе и говорил с Эннингом. Я чуть было не начал высматривать лозунг на стене. Вода для всех, не только для богатых.

— Мы слышим, что они дерутся в стороне Шарлатауна. Что-то началось.

Кажется, я узнал этот голос, хотя и не знал имени. Она была татуировщицей из маленькой придорожной норы у шестичасового конца моста Хельмавра. За ее спиной шептались люди. Я чувствовал напряжение в воздухе, и мне вспомнился еще один слоган. Шпионы-фонарщики получили по заслугам.

— Они убивают нас или друг друга? Чей теперь бункер?

Еще один голос, который я вроде бы знал. Бо? Боу? Он работал в дымных ямах на пять часов от Циклоповой площади, где плавили и перерабатывали пластик и резину, содранную со старых машин Города-улья. Мне пришло в голову, что то, что я сделал за последние несколько светофаз, прошло бы более гладко, если бы я получше знал некоторых из этих людей.

Потом Нардо со скрежетом открыл дверь. Он опирался на мой фонарный шест, а в другой руке держал двухцветник и перевязь с патронами. Люди в коридоре должны были знать, что произошло с фонарщиками, но, похоже, не видели этого лично. При его виде кто-то ахнул. Нардо привалился к двери, весь в синяках и кровоподтеках, с шиной, наложенной Йонни, на запястье и с до сих пор не открывающимся правым глазом.

Мы организовались. Надо рассортировал то, что осталось от моих и тэмминых инструментов. Он мог достаточно хорошо передвигаться, опираясь на мое плечо и фонарный шест. Мы раздобыли ему лазган, который висел у него на груди: скорострельная ван-саарская пушка с коротким прикладом, самое близкое к старому заказному оружию Нардо, что мог подобрать Товик. Нормальной защиты у Нардо не было, но он обернул вокруг живота длинную полосу бронеткани. Мы были настолько готовы, насколько возможно.

Лгать остальным смысла не было.

— Да, — сказал я. — Началось, я думаю. Будьте готовы. Не могу сказать, что именно произойдет.

Снова послышались перешептывания, и они начали расходиться. К тому времени, как мы с Нардо преодолели половину коридора, толпа растаяла: все ушли к своим домам, лавкам, родственникам, укрытиям и чему бы то ни было еще, что они считали нужным защищать.

Думаете, пожар быстро распространяется по сухому лишайнику? Думаете, чума быстро расползается по перенаселенному барачному району Города-улья? Посмотрите как-нибудь, как быстро по Перехламку расходится слух.

“ВОДА ДЛЯ ВСЕХ, НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ БОГАТЫХ”.

Слова были написаны яркой зеленой краской на высоте трех футов, на шлаковом выступе у дороги к Чащобе. Свет был достаточно ярким, чтобы отражаться от краски, но она уже не так бросалась в глаза, как раньше. Понадобилось больше месяца, чтобы она начала блекнуть, но в подулье все рано или поздно разлагается.

Нардо все еще ходил с палкой, и два аптекаря, которым он доверял, не могли обещать, что он когда-нибудь сможет обходиться без повязки на глазу. Он все-таки видел левым глазом, но тот слезился, быстро уставал и стал слишком чувствительным к пыли и хим-туману. Так что повязка оставалась.

Мы подобрали свои свертки с инструментами, и я повесил на шест свой фонарь. Он был новый: бледный, слегка голубоватый, незнакомого мне сферического дизайна. Вскоре после того, как открылся лебедочный порт, явился торговец с целым ящиком таких на продажу. Я прицепил его на фонарный шест ниже наконечника, как у багра. Я решил, что этот наконечник мне нравится.

Мы с Нардо осматривали результаты своего труда. В Перехламке еще много чего предстояло починить, а могли это сделать только мы двое. В прошлую светофазу мы, наконец, устроили поминки по Тэмм, Венцу, Мутноглазу и Йонни. Но скоро появятся еще фонарщики. Так сказали новые отцы города — Грааль и Кость-на-кость из Берсерков, посланница Сафины по имени Фолта и их приспешники. Нам обещали, что мы сможем отобрать и натренировать их сами. Но пока что в Перехламке было очень тяжело работать, даже после того, как мы починили перегоревшие переключатели в коммутаторной и снова подвели ток к крупнейшим источникам освещения. Трущобы оставались безумно опасны в темноте, а падалюги и крысиные стаи подбирались к стенам ближе, чем когда-либо за последние годы.

В самом городе все еще не прекратились поминки и плач по людям, которых забрала Сушь. Я пощупал водяную фляжку в своей сумке. В эти дни такая привычка распространилась среди всех жителей Перехламка, и вода, которую Сафина привозила из Сияющих Обвалов, по-прежнему расходилась по первоклассной цене. Берсерки и Проклятье уже три светофазы спорили о новом режиме выдачи пайков. Больше всего о том, как поделить прибыль и какова будет наценка Сафины. Беженцы, которые снова начали стекаться в город и думали, что фраза “вода для всех, не только для богатых” теперь стала обещанием, а не угрозой, встречались с неприятными сюрпризами.

Обе банды, одержавшие верх, сделали все, чтобы каждый в Перехламке понял, кто победил. Над Греймплацем, как праздничные флажки, были развешаны трофейные маски и скальпы. Неважно, насколько яростно спорили между собой новые отцы города, они помнили, что произошло с Фольком и Грюэттом, и тщательно старались сделать так, чтобы дело не доходило до драки. Названия “Стальноголовые” и “Разжигатели” теперь ничего не значили, потому что последних выживших членов обеих банд изгнали в скверноземье толпы перехламщиков, преследующие их по пятам. Слухи гласили, что Фольк все еще жив где-то за Глубокой Камерой, ну или будет жив, пока до него не доберется какой-нибудь охотник за головами. Букмекеры в игорных притонах Циклоповой площади прочили ему еще три светофазы, не больше.

Стоуп не пережил свержения Разжигателей. Почему-то меня это не удивляло. Хармос все еще был где-то здесь, но я не знал, сколько бы он протянул, покинув бункер. Гильдеец Тай поменял сторону с легкостью, говорящей об опыте. Последний раз, когда я о нем слышал, он договаривался с Проклятьем о праве пошлины на проход к лебедочному порту и нанимал караван, чтобы привезти добычу из разбитых поселений Зеркал-Укуса. Это меня тоже не удивляло.

Но фонари загорелись снова. Возродилась торговля, заработали лебедки. Поговаривали, что разведчики Берсерков ищут в нижнем улье старый завод, с помощью которого можно восстановить Писцовую впадину. Мы даже отыскали кое-какие новые кабели и подсоединились к ним, чтобы питать Перехламок электричеством. Все должно было пойти на поправку.

Даже кровоподтек на моем лице и синяки, оставленные ногами Хетча, по-своему радовали. Теперь я мог смотреть в глаза Перехламку. Я мог смотреть в глаза себе. Может быть, когда-нибудь я даже смогу упокоить призрак Танни. Сколько бы мне не понадобилось времени, чтобы сделать правильную вещь, в конце концов, я все-таки не ушел прочь.

— Пошли, — сказал я Нардо. — Давай выпьем.