— Плесни еще!

— Держи! — здоровяк протянул тощему стакан, до самого верха наполненный коньяком Хеннеси ХО двадцатипятилетней выдержки. Тощий в два глотка влил содержимое стакана внутрь себя, и, повернувшись ко мне, произнес вопросительно: — Продолжим?

Эта парочка пытала меня уже тридцать шесть часов кряду. Но пока — безуспешно. Как их на самом деле звали, я не знал, да мне и безразлично были. Про себя я называл их «здоровяк» и «тощий». Тощий был весом килограмм под сто десять и поднимал меня (в качестве зарядки) вместе со стулом одной рукой, держа стул за ножку. Но рядом со Здоровяком он выглядел именно тощим хлюпиком. И эта парочка меня пытала. Пытки были незайтеливы — они передо мной пили Хеннеси ХО двадцатипятилетней выдержки из хрустальных бокалов, закусывали салатом «Оливье» из ресторана «Ёлки-палки», а передо мной на столе стоял стакан с армянский коньяком три звездочки, накрытый шоколадкой «Олёнка» производства Никопольского завода фероросплавов, что на Украине, в городе Никополе. Но, хотя силы мои были уже почти на исходе, я всё ещё держался.

Позвольте представиться — зовут меня Александр Сингерович, капитан спецназа в отставке. Лет мне сорок, вес — девяносто шесть (и ни капли жира!), рост — метр восемьдесят, стометровку пробегаю за десять и две, лёжа жму сто шестьдесят. Женат, семеро детей. Повоевать мне пришлось много где — в Чечне, до нее — в Афгане, краем зацепил Анголу и даже побывал во Вьетнаме. Правда во Вьетнаме побывал совсем недавно, по турпутевке, но народ тамошний нас еще помнит.

После того, как страна меня кинула, я подал в отставку и пошел на гражданку. Сначала ударился в науку и даже защитил диссертацию, по арифметике. Но ученые стране оказались тоже не нужны, и я стал заниматься всем, чем придется. Сначала, поскольку диссертация была докторская, поработал доктором в косметическом салоне, потом — прорабом на стройке особняков новых хозяев жизни, потом — менеджером по продажам в табачном ларьке, менеджером по логистике грузов с автомобилей на склад…

Как я попал в эту комнату? Несчастное стечение обстоятельств. Удачная логистическая операция по доставке контейнера с сотовыми телефонами на соседний склад принесла мне пару миллионов настоящих денег, но вызвала зависть со стороны конкурентов. Сука Петров заложил меня хозяину, и вот теперь эти два идиота с упорством идиотов пытались развести меня на деньги. Ха! Не на такого напали! Все деньги уже давно и надежно вложены в бизнес, недвижимость и пластиковые окна, но эти кретины всё ещё на что-то надеялись. Периодически они начинали меня избивать, причем тощий бил меня только по левой щеке, а здоровяк — по правой. Вот и сейчас, выпив для храбрости бутылку Хеннеси ХО двадцатипятилетней выдержки в два рыла, они поднялись и направились ко мне. Бить по лицу.

Алкоголь очевидно нарушил у здоровяка координацию движений, и после его удара, веревки, которыми я был привязан к стулу, лопнули. Освободившись от привязывающих меня к стулу веревок я немедленно провел два подката, и эти два идиота молча залегли в углу помещения. Но я знал, что снаружи комнаты таких же мордоворотов было ещё с десяток, а сил моих после тридцатишестичасового избиения могло на всех и не хватить. Поэтому, недолго раздумывая, я сиганул в окно.

Черт, окно оказалось на третьем этаже!

Раздался глухой удар и меня поглотила тьма.

Через пару секунд я понял, что пробил крышу гаража и нахожусь внутри гаража, а темно было потому что свет в гараже был выключен. Рядом стоял автомобиль Ниссан Пасфандер, с шестицилиндровым двигателем в двести шестьдесят лошадиных сил с турбонаддувом, квадрофонической стереосистемой и навигатором ЖиПиЭс. Сзади него стоял автомобиль Хонда Тундра, могучий пикап с трехсотвосьмидесятисильным восьмицилиндровым мотором, снабженный лебедкой и кенгурятником, но, поскольку ключа в нем не было, мне выбирать не приходилось. Я выбрал Пасфандер.

Может быть кто-то из охраны случайно обратил внимание на тишину в комнате, которая была местом моего заключения, или может быть кто-то зачем-то случайно зашел в эту комнату, а может быть кто-то из моих мучителей случайно очнулся, но наверху, через дыру в крыше гаража, которую я пробил падая из окна в гараж, раздались какие-то звуки. Я не заставил себя дополнительно ещё чего-то ждать, и нога моя нажала на педаль газа. Рука нажала на кнопку открывания двери в гараже на пульте дистанционного управления дверью и мой Пасфандер всеми своими двумястами шестьюдесятью турбированными силами рванулся на волю. На волю вела асфальтированная дорога, которую я уже видел когда мои мучители везли меня сюда со склада, и, поскольку другой дороги сюда не вело, я отправился по ней. Через несколько секунд сзади загорелся свет и из гаража выскочил уже знакомый мне пикап Хонда Пилот выпуска две тысячи одиннадцатого года, серо-перламутрового цвета. Очевидно, что ключ от этого пикапа тоже где-то был, и моим преследователям удалось завести этого монстра японского автомобилестроения. Так как у Пилота двигатель был в полтора раза мощнее двигателя Ниссана Пасфандера, расстояние между нами стало довольно быстро сокращаться.

Дорога резко спускалась в глубокую лощину, в которой стоял густой туман. Сзади приближался пикап Хонда Пилот, наполненный явно недружественными гражданами, и поэтому, несмотря на то что меня терзали некие смутные опасения и на душе возникла непонятная тревога, я поехал по дороге в эту лощину.

Туман внизу лощины стоял буквально стеной и был необыкновенно густым на взгляд. Я подумал, что в тумане можно будет оторваться от преследователей и нырнул в него.

В голове возникли какие-то незнакомые голоса, кричавшие что-то вдалеке на незнакомом языке. Я с удивлением понял, что, хотя язык мне совершенно незнаком, я понимаю каждое произнесенное слово. Долетавшие до меня слова в основном были разнообразными определениями первичных гендерных признаков разнообразных сапиенсов, и вдруг в этот последовательный и логичный перечень вклинилось название небольшого, но очень упитанного и пушистого животного. Раздался глухой удар и меня поглотила тьма.

Меня разбудил голос. Голос этот был голосом небольшой синицы, которая что-то чирикала довольным голосом: пинь-пинь-пинь. Я открыл глаза. За окном Пасфандера стояло жаркое июньское утро, вплотную к Пасфандеру стояла сосновое дерево. Близко стояло, так что бампер Пасфандера полуобернулся вокруг этой сосны, а капот слегка помялся и приподнялся.

«Наверное я в тумане оторвался от преследователей, случайно свернул с дороги и заехал в лес» подумал я. Хотя леса по дороге я не помнил. Я включил навигатор ЖиПиЭс, но он не работал. Точнее работал, но на экране навигатора горела только надпись «Спутники недоступны». Я попытался вылезти из машины, но обнаружил что сосны стоят вплотную к машине и справа и слева от машины. Двери не открывались, потому что они упирались в сосны, стоявшие вплотную к дверям. Но самым странным оказалось что сосна стоит и сзади машины. Я вылез из машины через верхний люк. Оказалось что сосны стояли вокруг всей машины так, как будто машина упала между этих сосен прямо с неба. Я поднял глаза, но увидел что ни одна ветка сосен сверху машины не поломана. И вдруг я понял что что-то в окружающем меня мире не так.

Я еще раз поднял глаза. В небе, скрываясь за сосновыми ветвями, плыл, поплевывая из своих пулеметов по дороге, Bf.109E. Этого не могло быть, но я не сомневался в верности своих глаз: это был именно «Эмиль», с двигателем Daimler-Benz DB 601 с системой непосредственного впрыска топлива и гидромуфтой в приводе нагнетателя. И именно эта картина всё поставила для меня на свои места: и жаркое июньское утро, сменившее холодный сентябрьский вечер, и непуганую синицу, молчащий навигатор ЖиПиЭс,и сосны вокруг внедорожника Ниссан Пасфандер. Я понял, что я попал. И даже понял, куда. Единственное, что я не понял, то это было когда я попал. По моим сведениями, Bf.109E тут быть было не должно, с весны сорок первого года они менялись на Bf.109F, но этот Bf.109E летел, и явно при этом стрелял по дороге. Дорогу, я, впрочем, не видел — да и не слышал дорожного шума — но я не сомневался что он из четырех своих MG 15 калибра 7,92-мм с боезапасом по пятьсот патронов на ствол стрелял именно по дороге. Точнее, по проходящим внизу, по дороге, автомобилям. Значит это был не случайно залетевшим под видом «потери ориентации» фашистским разведывательным самолётом.

Я залез обратно в машину и стал обдумывать ситуацию. Конечно, выйти к людям в своем джинсовом костюме от Леви Страусса за сто двадцать четыре доллара, не считая налога, с ремнём от Луи Виттона, в двух ботинках «Гортекс» по четыреста пятьдесят долларов каждый (так же не считая налога) было бы несколько опрометчиво. Поэтому я вылез из машины и попытался открыть багажник, чтобы посмотреть что лежит в багажнике бандитского Пасфандера. Багажник не открывался, потому что вплотную к багажнику стояла сосна диаметром в два обхвата. Тогда я снова залез в машину и открыл багажник изнутри. Вылезя из машины, я с немалым удовольствием рассматривал столь удачно доставшиеся мне бандитские цацки.

Бандиты явно собирались на пикник на природе. Иначе не объяснить появление в багажнике ящика с консервными банками с тушенкой, густо вымазанных пушечным маслом. Еще там лежал пистолет ТТ явно китайского производства, открытый цинк с патронами к пистолету ТТ (в девичестве «7,63×25 мм Mauser», сделанный на основе патрона Борхарда калибра 7,65 мм образца 1893 года). Рядом с пистолетом лежали шесть столь любимых каждым русским мужиком гранат 57-Г-721, известных в народе под простонародным названием Ф-1, сделанных на основе французской гранаты F-1 модели 1915 года массой 572 граммов и английской гранаты системы Лемона, с запалами УЗРГМ. Поэтому гранату называли «лимонкой».

Из продуктов в багажнике лежали две бутылки коньяка Хеннеси ХО двадцатипятилетней выдержки, буханка черного хлеба, пустая полуторалитровая алюминиевая фляга и завернутый в пленку сандвич с авокадо, соленой семгой, мраморной говядиной, анчоусами и салатом «Витлуф» из магазина «Азбука вкуса» за пятьсот пятьдесят рублей. Подумав, что я уже давно проголодался, я съел этот сандвич, но безо всякого удовольствия и думая о том, что пожевать сандвич с авокадо и салатом «Витлуф» мне в следующий раз вероятно удастся уже нескоро.

Потом я подумал, что знать о попадании сюда попаданца местному населению и тем более вероятному противнику совершенно необязательно. Поэтому я вытащил из машины все лежащие в ней DVD, на которых были проставлены даты выпуска, и закопал их под корнями сосны. Подумав, я вытащил и закопал панель стерео системы. Подумав, что стереосистема без панели все равно никому будет не нужна, я вытащил и закопал стереосистему. Хорошо что в багажнике нашлась неплохая лопата производства компании Блэк энд Деккер.

Затем я тщательно разделся и спорол все этикетки с иностранных трусов компании ИЗОД, иностранной футболки компании Кальвин Кляйн, иностранной рубашки фирмы Рольф Лоран, и даже с иностранной пачки сигарет Мальборо Майлд. Содержимое двух бутылок коньяка Хеннеси ХО двадцатипятилетней выдержки я перелил в полуторалитровую алюминиевую флагу, а сами бутылки закопал под корнями сосны. Непоместившийся в флягу коньяк я просто выпил, потому что выливать его было жалко. Все этикетки я сложил в машину, после чего облил машину бензином, который я высосал из бензобака. Однако, подумав, я не стал поджигать машину, стоящую вплотную к сухим соснам, готовым вспыхнуть от любой искры, и, поднатужившись, просто закопал машину в землю под корнями сосны.

Нагрузив на себя продукты, оружие и боеприпасы, сложенные в лежавший в машине рюкзак модели Кейно RЗ-709 со споротыми этикетками, я направился в сторону дороги.

Я еще подумал, что перед закапыванием машины было бы неплохо подзарядить навигатор. Но пройдя буквально сто метров, я поглядел на навигатор и снова обнаружил на экране надпись «Спутник не обнаружен». Поняв, что использовать навигатор мне видимо не удастся, я закопал его под корнями сосны. Пройдя буквально сто метров, я обнаружил небольшую пещерку под корнями вывороченной бурей сосны, и, поскольку время было уже позднее, лег спать.

Меня разбудил голос. Голос этот был голосом небольшой синицы, которая что-то чирикала довольным голосом: пинь-пинь-пинь. Я открыл глаза. Вокруг стояло жаркое июньское утро, недалеко невысоко над дорогой плавно плыл Bf.109F, ни по чему не стреляя, а вдали над дорогой поднимался столб пыли. Я проснулся, отошел за кустики оправиться, позавтракал банкой тушенки в пушечном масле из бандитских запасов и отправился в сторону дороги, тщательно укрываясь за деревьями от посторонних взглядов.

Через несколько метров я увидел печальную картину: на небольшой полянке вповалку лежали бойцы РККА и два командира РККА. Один, судя по петлицам, был лейтенант, другой, судя по петлицам, был майор. Бойцы были рядовыми и все они были убитыми. Что с ними случилось, было понятно. Они лежали кружком, ногами к центру, а в центре была воронка от немецкой авиабомбы весом двадцать пять килограммов. Наверняка разожгли в лесу костер в нарушение приказа о светомаскировке, а пролетающий мимо Bf.109F или даже Do 217 сбросил бомбу по горящему в лесу костру. Бомба попала в костер и всех убила.

Поскольку всех убило в основном взрывной волной, одежда убитых почти не пострадала. Поэтому я решил воспользоваться одеждой убитых. Я раздел убитых и примерил их одежду. Из одежды мне по размеру подошла только одежда лейтенанта, а из сапог — только сапоги майора. У рядовых сапог не было вообще, были только истоптанные ботинки с обмотками. Но ночью я замерз и поэтому у одного из бойцов взял шинель, надетую на нем. Наверное шинель была повреждена огнем потому что она была наполовину снизу какого-то обгорело-коричневого цвета. Может быть этот цвет можно было бы и отстирать, но вокруг воды не было, не было и мыла, а ходить в мокрой шинели есть риск сильно простудиться. Поэтому дальше я пошел в этой коричневой шинели.

Подойдя к дороге я увидел как вдали по дороге движется колонна из пяти Sd.Kfz. 141  и восьми Pz.Kpfw II Ausf F, движущихся в колонне. Спереди колонны шли три Pz.Kpfw III, замыкали колонну два Pz.Kpfw III, а между ними шли восемь Pz.Kpfw II Ausf F. А между ними шли четыре Sd.Kfz.250/1. Я заскрипел зубами, видя как фашистская броня безнаказанно движется по моей земле.

Неожиданно я увидел в кустах у дороги кое-что, что меня очень заинтересовало. Я пригляделся и увидел стоящий в кустах у дороги настоящий танк КВ-1 с семидесятишестимиллиметровой пушкой Л-11 со стволом в тридцать с половиной калибров длиной в два метра тридцать два сантиметра. Я немедленно залез в танк. В танке лежал полный боекомплект в сто четырнадцать снарядов (мне повезло, что модификация танка была не на боекомплект в девяносто снарядов, есть чем врага встретить). Понял я почему танка оказался брошенным — датчик топлива стоял на нуле.

Но мне-то, чтобы достойно встретить врага, и двигаться не надо! Вся дорога была передо мной как на ладони, между мной и дорогой лежал небольшой овраг, а дорога была с двух сторон зажата небольшими оврагами, через которые никакая техника не пройдет.

Разложив снаряды поудобнее, я приготовился ждать когда немецкая танковая колонна подойдет поближе. Когда же немецкая танковая колонна подошла поближе и вся поместилась между двумя небольшими, но глубокими оврагами, я двумя быстрыми выстрелами поджег первую и последнюю «тройку» в колонне. После этого четырьмя выстрелами я покончил с четырьмя Ганомагами и приступил к уничтожению вражеской бронетехники. Промахнулся я только один раз, когда попытался выцелить «двоечку», спрятавшуюся от меня на противоположной стороне дороги в овраге. «Двоечку» выцелить не удалось, но снарядом вскрылась насыпь у дороги, за которую спряталась «двоечка», и следующим же выстрелом я сжег эту «двоечку». «Трешки» начали меня активно обстреливать, но хотя они попадали в мой КВ практически без промаха с расстояния в двести метров, ни один из снаряд броню моего КВ пробить не смог.

На семнадцать единиц вражеской брони я потратил всего восемнадцать снарядов и шесть минут времени. После того, как у последней «тройки» башня подпрыгнула и медленно слетела на дорогу (очевидно, сдетонировал боезапас) я вылез из танка и пошел посмотреть на расстрелянные мною танки. Танки чадно горели. Ганомаги, стоящие посередине танковой колонны, чадили горящим бензином и передними шинами. На одном из Ганомагов, который почему-то не загорелся, нелепо в воздух торчал MG-34 с двумя лентами по двести пятьдесят патронов. Подумав, я взял MG-34 с двумя лентами с собой и пошел на восток по лесу вдоль дороги.

Пройдя по опушке леса вдоль дороги метров сто, напряжение боя меня опустило и я понял что я устал. Я зашел в лес, открыл банку консервированной тушенки и поел. Пока я ел, обстановка на дороге поменялась. Я увидел, как по дороге немцы гонят колонну советских военнопленных.

Колонна пленных, численностью до батальона, понуро двигалась в направлении на запад. Впереди колонны понуро шли командиры, сзади понуро шли бойцы. По сторонам колонну сопровождали десяток упитанных, радостно смеющихся фашистов с автоматами MP-40 на сытых шеях (ошибочно именуемыми у нас «Шмайсером», хотя разработал его Генрих Фольмер на основе своего более раннего MP-38, разработанного на основе его более раннего MP-36). Немцы радостно смеялись и сыто отрыгивали.

Впереди колонны два фашиста ехали на мотоцикле BMW R75 с коляской, в которой был установлен MG-34.

Поскольку фашисты шли по обеим сторонам колонны, мне было неудобно убивать фашистов, которые шли с противоположной от меня стороны колонны военнопленных. Немного подумав, я скрытно пробежал вперед по ходу колонны на пятьдесят метров, где дорога поворачивала, и дождался когда колонна пошла прямо на меня. Тут я двумя выстрелами из ТТ снял немцев, сидящих на мотоцикле, а двумя короткими очередями из MG-34 снял фашистов, идущих справа и слева от колонны. Бывшие военнопленные тут же воспрянули духом и вооружились трофейным оружием. Я вышел из леса и сказал командирам, что примерно в пятидесяти метров дальше по дороге стоит разгромленная мною колонна фашистской бронетехники, и там можно поживиться еще трофейным оружием, потому что трофейного оружия, взятого у конвоиров, на всех военнопленных не хватило.

Пока выделенный на эти цели взвод собирал с немецких танкистов трофейное оружие, я с командирами батальона присел на краю дороги и мы быстренько прикинули план дальнейших действий. По словам одного из солдат, примерно в километре к востоку немцы устроили большой склад трофейного оружия — солдат, родом из-под Саратова, жил рядом с немецкими колонистами и поэтому с детства свободно владевший немецким языком, прочитал это на вывеске на воротах склада. Посовещавшись, мы раздели бывших конвоиров, переодели в немецкую форму четырнадцать наших бойцов, которые были родом из-под Саратова, жили рядом с немецкими колонистами и поэтому свободно говорили по-немецки, и отправили их захватывать склад.

Склад охраняли десяток немецких нестроевиков, поэтому через полчаса нам удалось захватить склад. Склад оказался очень кстати: на нем немцы складировали захваченное у РККА трофейное оружие. Оружия было много: одних автоматов ППД в смазке там лежало около тысячи штук. Ровными штабелями лежали пулеметы Дегтярева с большими дисками-блинами сверху, автоматические винтовки СВТ-38 и СВТ-40, ящики с пистолетами ТТ. Свой, китайский ТТ, я с удовольствием утопил в придорожной канаве (потому что его перекосило после первых двух выстрелов) и взял из коробки новый. Патронов тоже было более чем достаточно. Но самое главное — на складе стояла трофейная полуторка, в кузове которой стояли бочки с соляркой. Солярку немедленно переправили к моему танку КВ, танк заправили и теперь у нас был боевой танк.

Один оставшийся немец из охраны склада сказал, что в двух километрах отсюда находится большой концлагерь для советских военнопленных. Концлагерь находится в большом карьере, где до войны добывали песок.

Так как захваченного оружия хватило бы на целый полк (а то и не на один), а унести столько силами батальона было невозможно, мною было принято решение провести операцию по захвату концлагеря.

Пока мы решали, как проводить освободительную операцию, к складу, в котором мы сидели, подъехала колонна из трех машин Mercedes Lastwagen производства 1934 года и одной Mercedes-Benz 540K выпуска 1936 года с пятилитровым двигателем, в котором сидел эсэсовский штурмбанфюрер. Колонну сопровождали эсэсовцы, а грузовики были заполнены советскими пулеметами. Колонну встретили наши солдаты, переодетые немецкими солдатами и свободно говорящие по-немецки. Они выяснили, что оружие переправляется на склад трофейного оружия с большого советского оружейного склада, находящегося в пяти километрах отсюда рядом с железнодорожной станцией, после чего неожиданно перестреляли всех эсэсовцев выстрелами в голову чтобы не испортить нужное нам для операции немецкое обмундирование.

Я переоделся в эсэсовского штурмбанфюрера, непереодетые солдаты построились в колонну военнопленных и мы отправились к концлагерю для военнопленных. Оружие солдаты, изображавшие военнопленных, спрятали под одеждой.

Когда мы подошли к лагерю, из будки охраны вышел пожилой фельдфебель и стал кричать что лагерь уже переполнен и новых пленных больше некуда девать. Я вышел из Mercedes-Benz 540K и подошел к фельдфебелю. Так как я родился не в Саратове, а поэтому не говорил по-немецки свободно, я подошел к фельдфебелю и зарезал его ножиком. Еще я зарезал двух солдат — охранников концлагеря, а остальную охрану перебили из пулеметов солдаты, изображающие охранников. После чего я быстро скинул ненавистную форму от дизайнера Хуго Босса и переоделся в уже ставшую мне привычной форму командира РККА, после чего мы освободили военнопленных, сидящих в карьере.

Военнопленных в карьере было почти пять тысяч человек, поэтому их них был на скорую руку сформированы два пехотных полка неполного состава. Быстро вооружив бывших военнопленных бывшим трофейным советским оружием, мы быстренько направились на станцию, рядом с которой был большой советский склад оружия.

Направляясь по дороге на станцию, мы были нагнаны немецкой колонной автомобилей. Там были автомобили и автобусы, в которых сидели немецкие танкисты, ехавшие на станцию принимать танки, доставленные по железной дороге.

Наши солдаты прикинулись снова военнопленными, а когда немецкая колонна поравнялась с нашей колонной, неожиданно расстреляли колонну из автоматов и пулеметов. Не обошлось и без потерь — у одного грузовика оказались прострелены все шины, включая запаску. Поскольку бойцы РККА — бывшие крестьяне — не знали как заменить простреленные импортные шины без запаски, грузовик пришлось облить бензином и соломой и сжечь. После чего часть солдат переоделась в немецкую форму и поехала на станцию на машинах и в автобусах. Мы решили разделиться, поэтому на станцию поехали солдаты, переодетые в танкистов, а на склад — солдаты, переодетые в эсэсовцев. Остальные бойцы РККА пошли на станцию пешком.

Склад охраняли пожилые солдаты-нестроевики, которые вытянулись во фронт перед эсэсовцами которые их в таком положении быстро перерезали без единого выстрела. На станции же было много молодых, уже получивших боевой опыт, солдат противника и их пришлось расстреливать из автоматов и пулеметов. Поскольку переодетые танкистами наши солдаты стали расстреливать немецких солдат внезапно, то обошлось практически без потерь с нашей стороны. На станции удалось захватить разгружающуюся танковую часть в составе восьмидесяти Pz.Kpfw.IV Ausf.D. Еще на станции стояли два эшелона с бензином для танков и один эшелон с соляркой для трофейных танков КВ и Т-34, которые немцы собирались использовать в составе своих танковых частей.

Среди бывших наших военнопленных мы быстро нашли экипажи для этих танков и создали внутри себя отдельный танковый полк в составе нашего КВ и восьмидесяти трофейных Pz.Kpfw.IV Ausf.D.

Поскольку станцию мы захватили врасплох и практически без шума, в течение еще нескольких часов немцы отправляли на станцию свои воинские эшелоны. В обратную сторону они отправляли эшелоны с награбленным советским добром и военнопленными.

В результате к вечеру мне удалось укомплектовать бойцами, оружием и продовольствием механизированную дивизию в составе трех пехотных полков полного состава, двух танковых полков, состоящих из трофейных танков (на станцию приехал под разгрузку еще эшелон с шестьюдесятью PzKpfw III Ausf. G, танкового полка из 4 танков КВ и тридцати шести Т-34 и двадцати четырех БТ-7 (которые немцы пытались переправить себе в тыл),  двух механизированных артиллерийско-зенитных батальонов, укомплектованных сорока Ахт-Ахтами каждый, перевозимыми на SdKfz 7.

Заодно бойцы быстро сформированного разведовательно-диверсионного батальона выбили немцев с занимаемого ими аэродрома и отбили у немцев смешанный истребительно-бомбардировочный полк. Среди бывших наших военнопленных мы быстро нашли экипажи для этих пятидесяти Bf.109F и двадцати четырех Do 217 и тридцати шести Ju 87.

К вечеру все вновь созданные полки и батальоны были доукомплектованы вышедшими из окружения к нашей станции частями 13-й советской Армии под командованием генерала Филатова. Глядя на эти присоединяющиеся к нам колонны я, наконец, понял, куда и когда я попал. Я увидел в одной из колонн лицо заместителя батальонного комиссара Махрова, который должен был погибнуть сегодня под колёсами удачно перехваченных нами танков седьмой немецкой танковой армии, которая завтра должна была окружить Минск и начать наступление в сторону Борисова.

Сегодня было двадцать шестое июня тысяча девятьсот сорок первого года, а место действия располагалось всего в двадцати километрах от Молодечна. Поняв, что времени у меня уже почти не осталось, я решил не спать ночью и вновь сформированная дивизия, погрузившись на трофейные танки, трофейные бронетранспортеры, трофейные грузовики, трофейные автобусы, трофейные легковые автомобили и трофейные эшелоны быстрым шагом отправилась в сторону Молодечна.

Неожиданная атака с тыла застала немцев врасплох, и в Молодечно к нашим трофеям добавилась еще одна немецкая танковая армия. Быстро развернув дивизию по фронту и пополнив ее новым трофейным вооружением, дивизия встала неприступной стеной на пути немцев. Немцы были остановлены под Минском не доходя буквально десяти километров до Минска.

Я — успел.

Вечером ко мне в штаб пришли местные особисты. Я, передав командование дивизией обратно генералу Филатову, отправился с ними.

— Как вас зовут? — спросил меня лейтенант НКВД в форме с васильковыми петлицами.

— Александр Певцович, — на всякий случай изменил свою фамилию я.

— А где вы были до октября семнадцатого года? — снова спросил меня этот лейтенант НКВД.

— Где-где — я скомкал напрашивающийся ответ и продолжил — это, лейтенант, тебе не по должности знать. Так что отвечу я на этот вопрос лично Генеральному комиссару.

Лейтенант оглядел нахмурившихся красноармейцев, стоящих вокруг с нахмуренными лицами, сжимающими автоматическое оружие, и понял, что за меня эти бойцы, которых я вырвал из плена и вернул им надежду на победу и жизнь, порвут не только его, но и его напарника, и тут же посадил меня в летящий в Москву самолёт.

В Москве меня посадили в Паккард и повезли сразу в Кремль. Я морально уже приготовился к встрече с Лаврентием Палычем, но оказалось что поскольку мои действия помогли остановить немецкофашистскую гадину еще на подступах к Минску, встретиться со мной захотел и лично Сталин.

Я с дрожью в ногах зашел в столь известный всем кабинет. Сталин с мягкой улыбкой поглядел на меня и неожиданно спросил:

— Вы кто?

— Я — попаданец — честно ответил я и в доказательство своих слов протянул Сталину свои часы Тиссо за тридцать две тысячи долларов, которые я купил сразу после получения денег за сотовые телефоны в переходе у метро «Тимирязевская» за сто пятьдесят рублей.

Все пошло не так. Несмотря на мою всестороннюю помощь немцы все ещё наступали. Конечно Берия меня успокаивал. Он доложил, что благодаря моей победе под Минском Минск советские войска оставили на две недели позднее чем раньше, мы успели вывезти всех расстрелянных поляков из-под Катыни и теперь они не расстрелянные а живые и поляки теперь усрутся обвинять нас в расстреле поляков в Катыни.

В прошлый раз, расстреливая немецких танкистов я случайно расстрелял едущего в колонне и быстроногого Гейнца, но оказалось что у немцев есть ещё другие танкисты. Так что сейчас я лежал под холодным октябрьским дождем под кустом у дороги, по которой по моим воспоминаниям должен был проехать сегодня Гот. К сожалению, я не помнил время проезда Гота, поэтому мне пришлось залечь под куст уже в шесть утра. В шесть утра было еще темно и поэтому куст, который я выбрал чтобы залечь под него, при свете дня оказался хотя и рядом с дорогой, по которой должен был проехать Гот, но совершенно один в чистом поле.

К десяти утра я порядком замерз. По дороге все время проезжали всякие немцы: сначала на Хорьхе проехал Федор фон Бок, потом — вероятно в гости к первому — Вильгельм Йозеф Франц фон Лееб. Наконец в пол-одиннадцатого подъехал и Гот.

Я тщательно прицелился из СВК-40 в варианте для снайперской стрельбы и выстрелил в голову Герману Готу. Голова лопнула и забрызгала кровью и мозгами водителя Германа Гота. Водитель растерялся, надавил на педаль газа и врезался своим Хорьхом в впереди идущий Ганомаг с охраной. Охрана растерялась и не стала сразу стрелять в мою сторону. Я приготовился дорого продать мою жизнь и перезарядил магазин моей СВТ-40. Однако неожиданно немцам стало не до меня: с другой стороны дороги по немецкой колонне неожиданно ударил пулемет «Максим». Его гулкие строчки отозвались в моей голове музыкой и я незаметно отполз от своего куста, ставшего мне ловушкой, в сторону леса.

Скрывшись в лесу, я выставил из леса ствол своей винтовки и изрядно проредил поредевшие ряды немцев. В это время пулемет замолк и в лесу раздался шорох укачиваемого по опалой листве пулемета. Я побежал на шорох.

Через несколько минут я встретил молодую девочку в солдатской форме с нашивками младшего сержанта. Девочка катила по лесу пулемет и плакала.

— Ты чего плачешь? — спросил я девочку.

— Всех наших поубивали, — ответила мне девочка, одна я осталась, а из пулемета без второго номера стрелять очень неудобно. Я старалась-старалась, но прищемила палец лентой, больно очень! — И она снова заплакала.

Я перевязал ей палец, помог немного покатить пулемет. Чтобы девочка упокоилась, я по дороге рассказывал ей всякие смешные случаи, которые случались со мной в Афганистане и Анголе. Девочка успокоилась. Наступил вечер, а до фронта было идти еще далеко. Поэтому мы выбрали пещерку поудобнее, под корнями вывороченной бурей сосны, и приготовились спать. Чтобы не замерзнуть в холодную октябрьскую ночь под холодным дождем, мы быстренько укрыли пещерку лапником, я сделал в ней удобную лежанку из лапника, постелил вниз на лапник плащ-палатку, мы разделись и укрылись всей одеждой — полушубками, недавно поступившими в армию по моему совету, шинелями, кителями, гимнастерками и портянками.

Было тепло. Горячее тело девочки приятно согревало меня, а мое горячее тело приятно согревало её. Нам было тепло, и я почти до полуночи рассказывал девочке как нужно правильно резать немцев ножиком и стрелять немцев из разного оружия. Потом мы уснули.

Утром нас разбудил чей-то голос. Голос был голосом сердитой синички, которая что-то сердито чирикала: пинь-пинь-пинь. Вокруг стояло промозглое октябрьское утро. Мы быстро оделись, оправились, перекусили завтраком, который я взял с собой из Москвы, и пошли назад к фронту. По зрелом размышлении мы решили не брать с собой пулемет, а оставили его партизанам. Чтобы пулемет не достался немцам, мы закопали его под корнями сосны, а для партизан написали записку, что под корнями сосны закопан пулемет.

Через некоторое время мы увидели дорогу. На холме стоял огромный склад боеприпасов, который охраняли немцы и полицаи. Я подумал и сказал девочке, чтобы она не лезла на этот склад. На всякий случай я ей оставил трофейный MG-34 с двумя лентами по двести пятьдесят патронов, сделанный по моему совету и недавно поступивший в армию автомат ППС, пару гранат Ф-1 и совет, если я не вернусь до обеда идти дальше к своим не дожидаясь меня.

Затем я пополз по дороге к складу, по пути переодеваясь в полицая. Подойдя к складу, я неожиданно выстрелил из винтовки Маузер в немецкого солдата, охраняющего въезд на склад, и убежал в сторону казармы с полицаями. Надев по дороге немецкую каску и шинель, я выстрелил в выбежавших на шум полицаев и бросился бежать в сторону немецкой казармы.

Пока немцы выясняли свои отношения с предателями-полицаями, я сделал растяжку из противотанковой гранаты, которую я нашел на складе, и протянул веревочку от нее через дорогу, по которой немцы из казармы ходили в стоявшую рядом столовую. Затем я незаметно через растущий рядом густой, но невысокий ельник вернулся на место где я оставил девочку. Девочка зорко следила за дорогой, водя по ней стволом пулемета.

Неожиданно вдруг склад взорвался. Наверное кто-то из немецких солдат проголодался и пошел перекусить в столовую. Холм превратился прямо в бушующий вулкан, немцам стало не до нас и мы пошли дальше к фронту. К обеду мы дошли до фронта и перешли к своим.

Свои сразу спросили нас, не знаем ли мы что там у немцев так громко взорвалось. Мы засмеялись, сказали что не знаем и поехали в Москву. Девочку я решил взять с собой чтобы сделать из нее настоящую спецназовку. Но тут случилось недоразумение. Когда мы уже садились в вагон, какой-то часовой вдруг неожиданно выстрелил в меня. Последующее разбирательство показало, что часовой не виноват, он только что приехал из Сибири и не знал меня, а я после взрыва склада в суматохе забыл снять немецкую форму. Так что очнулся я уже в госпитале.

Рядом со мной сидела молодая красивая медсестра. Ей было интересно почему меня, всего лишь майора НКВД и трижды уже Героя Советского Союза поместили в генеральскую палату, предназначенную только для генералов. Я вкратце рассказал ей свой боевой путь.

— Бедненький, — сказала сестра, — так ты что, так с самого июня никого и ни разу?

— Нет, некогда было, я Родину спасал, — ответил я.

— Ну, сейчас-то ты можешь прерваться от спасения Родины, — сказала медсестра и оторвала меня на полчаса от спасения Родины. Когда она, сияя от радости, покинула мою палату, в палату заглянула старшая медсестра. Старшая медсестра было тоже молодой девушкой, и обладала довольно объемным бюстом размера так четвертого. Поскольку я лежал на спине, прикрытый лишь простыней, при взгляде на ее бюст стало сразу заметно что я про нее думаю.

— Бедненький, — сказала старшая медсестра, — ты что, с начала войны что ли ни разу ни с кем?

— Нет, некогда было, я Родину спасал, — ответил я.

— Ну, ничего, сейчас пока другие Родину спасают, — сказала старшая медсестра, снимая халат.

Когда старшая медсестра выходила из палаты, в нее заглянула молодая врачиха…

Вечером следующего дня начальник госпиталя, тридцатипятилетняя капитан медслужбы сказала, застегивая юбку:

— Пора тебя, майор, выписывать. А то у меня уже некому лечить раненых наших бойцов и командиров.

И выписала меня из госпиталя. Впрочем, я и сам уже стал подумывать что подзадержался в госпитале, поэтому я с радостью выписался из госпиталя и поехал в свою квартиру в Столешниковом переулке. Там меня ждали мои молодая горничная, молодая кухарки и молодая домохозяйка, предоставленные мне Лаврентием Павловичем чтобы я не отвлекался на мелкие заботы по хозяйству.

Приехав в свою квартиру в Столешниковом переулке, я встретил там сидящую в комнате ту самую девчонку, которая так помогла мне со своим пулеметом убивать Гота.

— Я подумала, что тебе будет скучно одному. И поэтому решила на тебе жениться. И родить тебе пятерых детишек. Только я не знаю как это делается.

— Я тебя научу, — сказал я.

И научил.

Вечером двадцать четвертого августа тысяча девятьсот сорок второго года я стоял на берегу, отмывая в воде пролива Ла Манш свои сапоги, запылившиеся в европейской пыли. Полы моей коричневатой шинели намокли в воде Английского канала и от них ощутимо потянуло дерьмом. Я поглядел через пролив в сторону белых утесов Альбиона и подумал что скоро, уже совсем скоро советский человек поедет по этому проливу без паспортов и виз, как и положено ездить советскому человеку по советской стране.

Дома меня ждала молодая девчонка, ставшая моей женой, четверо детей, которых за прошедшие годы родила мне она, горничная с кухаркой и домработницей, и светлое будущее моей самой великой страны.

Чё за ботва? Машина остановилась сразу, как будто аккумулятор спёрли. Или скоммуниздили. Или… — ну, вы меня поняли. Вот грёбанные поляки! Или грёбаные? Всё время путаю, сколько «н» ставить. Вот взять у примеру Таллиннн…

А поляки — сволочи! Я их, вообще-то, между нами так, просто терпеть ненавижу! Я тут мимоходом заехал в эту грёба… в паршивую Польшу, у нашего пахана с ихним тёрки какие-то возникли. Мелкие, конечно, паханы это дело через Скайп перетерли, так что я считай на шару скатался. Заодно и тачку взял крутую, совсем незадорого. Есть тут умелец знакомый, Кшысень зовут. Всего за полштуки баксов и номера перебил, и транзитные документы выправил. Но поляков — ненавижу! 

Я вот тогда в пивнуху зашел, сидят! Я захожу, там сидит кучка местных жлобов, а один такой, по виду просто шкаф, так прям по-русски и говорит, в мою сторону глядя: «Все русские — быдло». Уж я вскипел!

А я — с детства по гарнизонам десантников мотался. Папаня мой прапорщиком был, начальник склада ГСМ. Ну и я науку с юных лет усваивал. Меня эти десантники столько раз побить пытались! Ну а я смотрел, как они тренируются и запоминал, куда они пролезть не могут и куда ударить не достанут.

Так что, скажу честно, услышав как этот прошепан русских ругает, я даже подумал, что хорошо бы им всем морду набить. Но я поступил более тонко. Подошел к стойке и так, глядя на этих жлобов презрительно, заказал:

— Айн бир битте!

Тут они и умылись. Но, по всему видно, затаили. Подкараулили меня на пустой дороге и аккумулятор сперли. И не только в машине — они из часов батарейку вытащили! Я ж говорю, жлобы все поляки и воры.

Из машины я вышел и вдруг слышу — голос. Даже два. Говорят непорусски. Но я понимаю:

— Ну и нахрен ты этого туземца зацепил?

— Так получилось… На а раз он зацепился, то пусть он миссию и исполнит! Будет он наш choosen one.

— Тоже мне, нашел избранного. Ты только глянь на его тупую морду. Впрочем, сойдет — все равно как предназначение выполнит, вернется. А не выполнит — ну и хрен с ним, туземца не жалко. Запускай!

Я хотел конечно закричать, что я не туземец, а так, чисто мимо проезжал — но неожиданно вокруг все потемнело, я поскользнулся и ударил мордой в грязь. Интересно, откуда на обочине грязь? Вроде сухо было. Я поднялся, отряхиваясь.

Блин, и где это я? И где асфальт? И машина, машина моя где?

Я стоял на каком-то грязном вонючем проселке, а не на асфальтированной, хоть и второстепенной, дороге. Похоже, что эти подонки меня оттащили куда-то, чтобы я не смог сразу заявить о краже машины.

Неожиданно я услышал звук приближающегося транспорта. В опасениях, что эти подонки решили вернуться, я быстренько сиганул в кусты. Но то, что я из кустов увидел, повергло меня в мучительные раздумья: по дороге катил мотоцикл явно с немецко-фашистскими гадинами. Так, волыну… где же она? То, что это не какие-то идиоты-реконструкторы, я понял сразу: уж больно морды у них были фашистские. Никакой на мордах заносчивости, едут себе так спокойно, по делам. Скучно едут.

До меня дошло, что меня перенесло. И конкретно куда-то в военное время. Фашисты ехали спокойно, за оружие не хватались — наверное война (я имею в виду с СССР) еще не началась. А в Польше фашистам чего бояться было? Так что я еще глубже вжался в кусты.

Немного придя в себя от изумления, я подумал что надо пробираться «к своим». В «моей» Польше до границы было всего километров пять, может и тут не больше? Поэтому, как только мотоцикл проехал, я двинул в сторону СССР. По кустам, конечно. С каждым шагом фашистов вокруг становилось все больше и больше. До меня постепенно дошло, что наверное это они концентрируются перед внезапным коварным нападением, и я прибавил ходу.

Где-то за километр до границы немцы уже стояли буквально стеной, так что я с огромным трудом прополз до реки по овражку, отделявшим друг от друга два изготовившихся к нападению полка. Или дивизии — из кустов в овраге было плоховато видно. Когда до реки оставалось уже буквально двести метров, я увидел что и в овражке кучкуются фашистские солдаты. Пришлось залечь и дожидаться темноты.

Скоро начало смеркаться. Когда смеркнулось уже достаточно густо, и я было приготовился ползти дальше, парочка фашистов подошла буквально ко мне. Причем один снял свои форменные брюки и навалил кучу непосредственно мне на укрытую мхом и травой грудь! Этого я конечно же стерпеть не смог, вытащил из ножен, висящих на ремне на спущенных штанах кинжал и заколол немца. Немец конечно же сразу упал, причем, с целью нанесения мне максимального ущерба — в свою же собственную кучу. Так что, когда я весь в этом ущербе вскочил на ноги, второй немец просто сложился пополам от смеха. Так, сложенного, я его и заколол.

Однако оказалось что за дефекацией фашиста наблюдал не только его товарищ, стоящий рядом, но и приличное число немцев, стоящих по краям оврага. И эти немцы дружно начали по мне стрелять. Промахивались конечно, но я на всякий случай побежал в СССР. Немцы же словно озверели: с каждой секундой по мне их стреляло все больше и больше. Когда я прыгнул в Буг, по мне уже целый полк в полном составе строчил из автоматов, когда же я доплыл до середины реки, даже полковая артиллерия подключилась.

Но, к счастью, по советской стороне они стрелять не стали. Видимо, не хотели настораживать советских пограничников. Поэтому на берег я вышел уже в тишине и спокойствии. Отряхнулся, выжал штаны и куртку с рубашкой, снял мокрую одежду и даже достал из кармана спички: хотел разжечь костерок и подсушиться. Но неожиданно из кустов раздалось:

— Руки вверх!

Когда я поднял руки, из этих кустов вышел солдатик невысокого роста с винтовкой. Винтовка была направлена в мою сторону. А солдатик повторил:

— Руки вверх! И давай, шагай вон туда! — он показал куда шагать свободной рукой.

Как только я скрылся от берега реки в кустах, навстречу мне и солдатику вышли сразу человек двадцать пограничников, возглавляемые старшим лейтенантом. Старший лейтенант показался мне смутно знакомым. Кого-то он мне точно напоминал! Но вот кого?

— И зачем вы все сюда приперлися меня встречать? — спросил солдатик.

— Да шумно было, спать просто невозможно стало. Вот и решили прогуляться — ответил старший лейтенант — а заодно посмотреть по какому поводу шум.

Когда меня сопроводили на заставу, старший лейтенант завел меня в свою коморку и начал расспрашивать о моем появлении.

— Как звать? — спросил он в первую очередь.

— Добрыня Меринов — на всякий случай соврал я. На самом-то деле я вовсе даже Добрыня Мериновский.

— А ты кто?

— Я? — пришлось потянуть время, как-то не сообразил я пораньше придумать себе легенду — да как бы тебе это объяснить… Я польский студент, изучаю… энтомологию. Энтомолог я.

— А судя по роже тебе лет так тридцать пять. Не похож ты на студента.

— А я — двоечник. На второй год оставался. И по несколько раз.

— Ну ладно, допустим. А какой же ты польский студент, если звать тебя Добрыня, да еще Меринов?

— А эта, у меня отец русский.

— Белоэмигрант?

— Нет, еще в царские времена от царских сатрапов перебежал.

— Понятно. Так и запишем: сын пострадавшего от царского режима — он что-то написал в протоколе. — А ты чего в Польше делал?

— Жил вообще-то. А тут пьяный напился, на улице валялся. Какой-то немец решил над пьяным поиздеваться, взял да и насрал на меня. Я, конечно, не вытерпел и заколол гада его же кинжалом. И товарища его, который стоял рядом и смеялся, тоже заколол. Ну а немцы как озверели, стрелять по мне начали. Вот я и решил перейти границу у реки.

— Похоже не врешь. Хоть ты и Буг переплыл, но дерьмом от тебя тянет знатно. Как будто ты сутки в нем провалялся, а то и двое.

— Сутки наверное. Да, какое сегодня число?

— Двадцать первое июня. Вот уже почти двадцать второе — уточнил он взглянув на часы. — Вот  уже и двадцать второе.

— Лейтенант! Блин! Ведь сегодня война начнется! Буквально через два-три часа!

— А ты откуда знаешь?

— Пиши : Мериновский моя фамилия. Разведка Генштаба. Просто поймали меня, издевались, в темном подвале держали. Вот я дни и перепутал. Сегодня, с рассветом начнут. Сначала казармы артиллерией разобьют, а потом пойдут уже без сопротивления дальше. Звони скорее в отряд, предупреди!

— Да нет с отрядом телефонной связи.

— Это Бранденбург-800!

— Что?

— Это диверсанты такие, из русскоязычных немцев и прибалтов! Они связь рвут!

— Вряд ли. У нас телефонной связи и не было никогда, так что рвать нечего. Пошлю посыльного в отряд, даже двух, раз тут этот, баренберг твой. А из казарм мы пожалуй уйдем. А то еще подстрелят ненароком. Рота, в ружьё. И всем уйти из казарм — произнес он тихим голосом.

— Слушаюсь, товарищ Исаев! — ответил ему какой-то вестовой и выбежал в темноту.

— Исаев? А зовут тебя, лейтенант, как?

— Ну, допустим Максим Максимыч, а что?

— Блин, а я все думаю, кого ты мне напоминаешь? А у меня знакомый был, с тобой буквально на одно лицо, и фигура такая же. Вот ты представился, и я сразу про него вспомнил!

Точно, как же я сразу-то не сообразил! Лейтенант-то был ну просто как две капли воды похож на Шварценеггера в роли Терминатора!

Мы вышли из каморки и спустились в окоп около реки. Вскоре немцы и впрямь начали стрелять. Причем сначала они начали стрелять из пушек и по казарме. Вскоре от казармы вообще ничего не осталось. Лейтенант нахмурился и приказал готовиться к отражению атаки. Народ пощелкал затворами мосинок и замер. Так началась война.

Немного погодя фашисты решили переплыть Буг. Ха три раза! Иными словами, ха-ха-ха! Они-то думали что поубивали наших в казарме, а наши все затаились в окопе. И когда немцы переплыли середину Буга и юридически оказались на нашей территории, солдаты стрельнули. И попали, кто из мосинки, а кто и из дегтяря. Короче, немцы до берега не доплыли. Ни до какого.

Немцев этот факт сильно расстроил, поэтому они притащили роту минометов и начали по нам стрелять. Было уже далеко и солдаты сказали: «Мы не попадем». Тогда я отобрал винтовку и лейтенанта, у него была СВТ, и начал стрелять немцев у миномета. Поскольку немцев становилось у минометов маловато, то приходили новые немцы, и я в них стрелял. У меня уже патроны заканчивались, а немцы все падали и падали.

Но тут немцы сообразили что по ним стреляют, они взяли минометы и утащили в лес под ёлки. Я ещё подумал, что неужели немцы такие идиоты. Но они все же стрельнули из миномета из-под ёлки и фашисты закончились. В общем, мина в ветку попала. Еще бы не попала — под столетней елью даже дождь не идет!

Тогда немцы прикатили полковые пушки и стали в нас стрелять из пушек с расстояния километра в три. Я тогда отобрал у бойца винтовку и стал стрелять артиллеристов из мосинки. Это конечно было близко к моему пределу, но я все же попадал фашистам в глаз, а не просто в лицо. Когда на батарее немцы тоже закончились, они пригнали батарею тяжелых гаубиц и стали расстреливать нас прямо из польского городишки с красноречивым названием Мендзыжец-Подлянский. Я поискал, но винтовки, стреляющей на двадцать три километра не нашел и я приказал отступить. Пока мы шли в отряд, солдаты ходили вокруг меня и восхищались как я метко стреляю. А еще б мне метко не стрелять: у меня дед почти всю службу в армии провел в Сибири, а там охотники всех только в глаз и стреляют! Мне дед постоянно про это рассказывал.

Когда мы пришли в отряд, оказалось что в отряде никого нет. Тогда мы пошли дальше. И встретили фашистов, которые вели колонну наших военнопленных. Глупый Исаев-Шварценеггер приказал напасть на колонну и с криками «Ура» на нее напал. Пограничники тоже стали на немцев нападать но патроны уже закончились. И немцы пограничников поубивали. Сволочи! А я успел спрятаться в кустах. А когда немцы, довольные победой, расслабились, я всех их поубивал из СВТ.

Из пленных ко мне пришел только один военнопленный. Он был генералом. Он сказал что он не простой генерал, а диверсант, и его взяли в плен когда он шел взрывать мост. Теперь, по его словам, нам нужно было срочно взорвать мост и уже потом возвращаться. Мост по счастью неподалеку был, но как его взорвать? Я точно знаю, что если не знаешь как мост взрывать, то и тонны тола может не хватить, а если знаешь — то и одной шашкой можно его разрушить.

Поэтому я спросил генерала, знает ли он как взрывать мост. Генерал сказал что знает. Но толку — чуть, потому что он старый, толстый и пока он пойдет подрывать мост его три раза грохнут. Но я его успокоил: раз мы знаем как мост взрывать, то я пойду и взорву. Причем генерал сказал что этот мост вообще одной гранатой взрывать можно.

Вечером я пошел и одной гранатой мост взорвал. Мне генерал сказал куда эту гранату бросить, я пошел и метко бросил. Надо было гранатой попасть в небольшую дырочку прямо в верху бетонной опоры, и я попал, причем с первого раза. Мост, естественно, рухнул. С диким грохотом. Причем, что генерала особенно порадовало, сорванный пролет лег вдоль реки и перегородил заодно два потенциальных брода.

Скажу честно, я несколько не ожидал от простой гранаты, хоть даже и Фугасной-1, такого эффекта. И я расспросил на обратном пути генерала как можно в следующий раз добиться аналогичного эффекта.

— Да это, собственно, и не трудно. Закладываешь в опору моста тонну взрывчатки, или, лучше, как в этом мосту было, три тонны. А потом можно и гранату кинуть на взрывчатку. А ты хорошо гранаты кидаешь. Хочешь я возьму тебя к себе в отряд?

Я согласился, и через три дня, когда мы перешли линию фронта, получил капитанское звание. Правда в отличие от звездочек на погонах на моем старом мундире здесь была одна шпала в петлице. Впрочем, я не особо расстроился. Тот мундир был дядин — мне его дядя подарил когда ему майора дали, и я все детство на даче в нем рассекал. А эта гимнастерка с петлицами была уже моя.

Служба во взводе, которым командовал генерал (кстати, фамилия его была Кобылкин), была неутомительной. В основном мы просто сидели в расположении взвода, рядом с каким-нибудь госпиталем или банно-прачечным отрядом. Ну не сидели конечно. Мой сосед по комнате майор Петров (а бойцы взвода, в званиях от старшего лейтенанта и до подполковника, жили по двое в комнате — война, приходилось терпеть неудобства) был изрядным бабником и каждый вечер убегал в госпиталь или банно-прачечный отряд в поисках быстрой любви. Я бабником не был, ко мне девицы сами приходили.

Иногда, раз-два в неделю мы быстренько бегали к немцам в тыл чего-нибудь взорвать или найти какого-нибудь языка. Причем было такое правило — каждый должен был притащить языка в том же звании, что и сам. Поскольку был я капитаном, но, как выяснилось, НКВД (что в переводе на армейские звания означало подполковник) то мне приходилось довольно трудно. Конечно, когда я притаскивал полковников, мне снисходительно прощали. Но когда я притаранил на себе генерала, Кобылкин на меня в первый раз наорал и приказал не выпендриваться и положить где взял. Пришлось относить генерала обратно, хотя при расставании все же пинка я ему отвесил. К тому же пока фашистская сволочь валялась после моего пинка носом в грязи, его быстренько взял в плен лейтенант Кабальевский, работающий во взводе старшиной по хозяйству и потому не имеющий возможности отлавливать фашистов в фашистском тылу. Ну обидно же человеку! А лес — он и у нас, и у немцев одинаковый — дремучий. Поди проверь куда я фашистского генерала отнес: взял под елкой и положил обратно под елку же. А заодно я у Кабальевского разжился куском ярко-синего тяжелого «знаменного» гардинного шелка нахаляву.

Кусок был не ахти какой большой, но для моих целей достаточный. Денег мне платили просто дофига, тратить их было практически негде да и незачем, кормили-то бесплатно. Поэтому я заказал у местной бабки в городке, рядом с которым мы проживали, сшить мне приличные штаны. Бабка мои пояснения поняла и требуемое исполнила (за тройную оплату-то) со всем тщанием: три белых полоски по бокам из шелковых ленточек, штрипки, тройная резинка от трусов и даже полосатый «тюльпанчик», вышитый белоснежным мулине!

Так что через неделю я рассекал уже по части в настоящих почти адидасовских трениках! Эти треники, кстати, сыграли важную роль в дальнейшем.

Вернувшись с очередного рейда по тылам врага я переоделся в треники и рабочую гимнастерку и сел на завалинке чертить чертеж автомата Калашникова и промежуточного патрона. Этот автомат я столько раз в кино видел, что чертил практически без напряжения. Подумав, что заодно тут пригодится и СКС, начал чертить и его: в фильмах с ним часовые у Мавзолея стоят, штука на вид удобная и в изготовлении простая.

Неожиданно мимо избы по направлению к госпиталю резво пробежал мужик в генеральской форме, лет так сорока. Мужик сопровождался толпой всяких адьютантов и чему-то весело улыбался. Морда его мне показалась смутно знакомой, но отвлекаться я не стал на воспоминания: мне нужно было правильно порох нарисовать на разрезе патрона. Неожиданно генерал повернулся ко мне и издевательски спросил:

— Эй, боец! Где это тут такие портки выдают?

— Самострок это — гордо и независимо ответил я.

— Вот уж не знал что в армии в самостроке шастать можно — гнусно заржал генералишка. — Ты бы пошел переоделся, а то испачкаешь шелк-то на земле сидя. Да и в армии вообще-то форма придумана чтобы солдат противнику был малозаметен. А твои, боец, сияющие подштаники небось вон с той «рамы» видать — он махнул рукой в сторону висящей над расположением немецкой «рамы».

Неожиданно какой-то полковник из его свиты наклонился и что-то прошептал:

— Это из взвода Кобылкина офицер.

Генерал изменился в лице. Наглая улыбка мигом сползла с его лица. Он побледнел и видно было, что он жидко обосрался. Генерал резко повернулся и уже без хохмочек и смеха быстро пошел, почти побежал, в обратную сторону. По его форменным галифе расплывалось коричневое пятно. Я задумался — что же представляет собой наш взвод если при его упоминании генералы исходят жидким калом? Но ни до чего однозначного не додумался и решил спросить у соседа — благо он возвращался, пошатываясь от усталости, из госпиталя.

— Петров, а почему при виде нас генералы исходят жидким стулом? Что мы за взвод такой особый? Это потому что мы такие крутые?

— Нет. Это потому что мы — взвод независимого доклада в Ставку о положении на фронтах. Ведь тут как? комроты немножко приврет командиру батальона, тот — приврет побольше комполка. Полковник наврет уже прилично начдиву, в армию уже ложка правды  в бочке врак отправляется. Ну а в Ставку правда-то уже и не попадает. А Ставке-то руководить надо! А как руководить, если неизвестно что на фронте происходит? Может уже наши Минск давно отбили, а в Ставке все мысли уходят на размышления как этот Минск отбить у ворога лютого. Поэтому товарищ Берия по просьбе товарища Сталина сделал этот взвод. И одна у нас обязанность — всю правду как есть, не приукрашивая почти, непосредственно Сталину и докладывать. Ну а поскольку ничего не делать просто скучно, разрешается нам при случае и помочь войскам. А что?

— Да вот тут был один генералишка… морда знакомая, а вспомнить не могу кто. Как ему сказали, что я из взвода Кобылкина, он испустил жидкий стул и убежал в ужасе.

— А, это Хрущев был. С Украины с инспекцией приехал. Первый украинский секретарь он, вот и морда знакомой кажется. Его портрет как раз на тех газетах, что мы в сортир повесили.

— Так надо его срочно ликвидировать!

— Можно. А зачем? и почему?

— Раз обделался — значит испугался. Раз испугался — значит в Ставку сообщил вовсе не то что мы сообщить можем. Значит — наврал Ставке. Значит — враг.

— Логично рассуждаешь. Я сейчас Кобылкину скажу, пусть по ВЧ срочно доложит о предательстве Хрущева. — Петров мигом забыл про усталость в членах и рысцой побежал в штаб взвода.

Через два дня Левитан, в очередной сводке Информбюро, торжественным голосом сообщил что предатель Родины Хрущев Никита Сергеевич разоблачен, снят со всех постов, осужден и расстрелян.

Кобылкин вызвал меня к себе в штаб. Я причесался и не спеша, размышляя о том, чем может быть вызван подобный вызов, направился в генералу. В предбаннике меня встретил грустным взглядом начальник штаба взвода полковник Леденцов, и мне стало несколько не по себе.

— Какого…! Ты…! Как ты себе позволяешь в своих подштаниках по расположению шастать! Немедленно одеть галифе и побриться! Сейчас комроты приедет, а ты тут как гопота паршивая! Исполнять немедленно! И немедленно ко мне по всей форме одежды! Да, заодно и сидор свой прихвати — закончил он неожиданно спокойным тихим голосом.

— Какой сидор? — на всякий случай спросил я.

— Да с чертежами своими!

— Сука Петров! Заложил, гад!

— Да никто тебя на закладывал. Я же тоже вроде разведчик. Вот и обратил внимание, что ты в столовке, сидя со мной за одним столиком, все больше чертишь. Интересные у тебя чертежи кстати. Ну давай, беги переодевайся. Комроты уже на подлете, пост ВНОС уже доложился.

Через полчаса, когда я с сидором и в полной форме вновь зашел в штаб, там на табуретке уже сидел Берия.

— Этот что ли? — спросил генерала Генеральный Комиссар.

— Этот, товарищ Генеральный Комиссар.

— Ну, показывай картинки. Что это?

Я разложил свои чертежи на столе.

— Это — карабин под новый патрон, это — автомат. Это — сам новый патрон, в трех проекциях и в разрезе. Это — командирская башенка на Т-34, это — двигатель поперек для него же. Всё. Я, товарищ Генеральный Комиссар, все нужное начертил.

— Точно все?

— Ну, песни еще нужно. Но я их чертить не умею, только петь.

— Пой!

Тут я неожиданно вспомнил, что ни одной песни Высоцкого не помню. Да и не знал их никогда. Летова не помню, этого, как его, Любэ не помню. Блин, что же делать? А Берия сквозь свои пенсне так и зырит! Ну, была — не была!

Неожиданно с грохотом распахнулась дверь и в штаб ворвались, держа в руках пистолеты, охранники Берии.

— С вами все в порядке, товарищ Генеральный Комиссар? — нервно озираясь спросил начальник охраны. А то эти вопли — мы подумали что кого-то убивают и испугались что вас…

— Нет-нет, это песня такая лирическая, — ответил Лаврентий Павлович, шмыгая носом. — Продолжайте, товарищ… — Как товарища зовут? — повернулся он к Кобылкину.

— Ой, товарищ Генеральный Комиссар, забыл спросить. Как тебя звать-то, капитан? — повернулся ко мне Кобылкин.

— Добрыня Мериновский — врать Берии я чисто физиологически не смог.

— И имя какой хорошее, — умилился Лаврентий Павлович, — Добрыня! Продолжайте, товарищ Добрыня.

И я продолжил:

После того как песня закончилась, Лаврентий Павлович помолчал с минуту, качая головой, и, наконец, произнес куда-то в пространство:

— Да, именно такие песни народу и нужны. Собирайтесь, товарищ Мериновский, — продолжил он уже решительным голосом — Летите со мной в Москву!

В Москве Берия еще с аэродрома приказал включить мою «Белль» в репертуар хора Александрова и выпустить пластинку массовым тиражом. А пока пластинка не поступила в магазины, ежедневно передавать ее по радио не меньше четырех раз в день.

— Заодно и гонораров подымешь неслабо — подмигнул он мне, закончив отдавать распоряжения. — Ты молодой, мало ли на что бабки понадобятся!

Прямо из аэропорта мы направились в Кремль. И спустя час я входил в кабинет Сталина на Ближней Даче.

— Есть мнение, таварищ Дабрыня, и нэ только маё — Сталин обвел рукой с трубкой сидящего за столом Берию — что ваш талант слишьком ценен для савецкава народа чьтобы бездарна тратить его на фронте. Ми думаем — он опять обвел рукой Берию — чьто Ваши таланты лучьше могут быть применены в тылу. Вот ви изобрели столь нужный савецькаму народу автамат. Я уже не говорю а прамежуточьном патроне. Так давайте же ви же и будете внедрять этат автамат и патроны в праизводстве! А заадно — паставите эту вашу башенку на башню и павернете матор паперёк!

— Я постараюсь, товарищ Верховный Главнокомандующий! Только я в производстве ничего не понимаю. Могу чего-нибудь напутать, не так сделать. Да и товарищи мои — что подумают? Что сбежал с фронта?

— Не ашибаеца толька тот кто ничего не делает, таварищ Мериновский! И вам не надо будет ставить изделия на производство — неожиданно акцент в речи Сталина практически пропал. — Вы будете только наблюдать, как это ставится и сообщать мне о трудностях, если не сможете разрешить проблемы на месте. А чтобы Вам было проблемы легче решать, вот вам соответствующий документ.

Я с некоторым волнение взял протянутую мне красную корочку, развернул ее и прочитал:

— Думаю что этот документ поможет Вам справиться с заданием. Что же касается фронта… Мы думаем, что после выполнения этого задания никто вас насильно держать не будет. Кто мы такие, чтобы вас держать? Так что через пару недель сможете вернуться на фронт. Устраивает вас такое предложение?

— Вполне, товарищ Сталин.

— Ну вот и хорошо. И в дальнейшем можете обращаться ко мне просто: Иосиф Виссарионович. Ладно, с делами покончено. Я думаю, что наступило время чтобы немного подкрепиться.

Сталин хлопнул в ладоши, и тут же Власик вкатил сервировочный столик, уставленный бутылками с Киндзмараули, хачапури, сулугуни и сациви. Мы выпили, сначала за победы Красной Армии, потом за Русский Народ, потом за победу над врагом. Сталин попросил меня спеть, но Берия сказал что я устал, не в голосе, и что потом Сталину споет хор Александрова. Тогда Сталин сам спел «Сулико», затем сплясал «чурчхеллу» и мы на этом разошлись по домам. А рано утром я уже улетел в Ижевск.

Ижевск встретил меня не по-осеннему холодной погодой. Пока я шагал от аэродрома к заводу, мелкая снежная крошка буквально исполосовала мне лицо. Но еще на полдороге я увидел что-то, в местный пейзаж явно не вписывающееся.

— Что это? Откуда? — спросил я случайного прохожего.

— Это-то? Это бурильная установка, артезианскую скважину бурить собирались. Но война вот, бурильщиков всех призвали, они сейчас в военкомате сидят. А установка тут осталась.

Я немедленно повернул к военкомату.

— А чё? — военком сделал совершенно невинную физиономию. — У меня приказ: призвать возраста. Вот я и призвал. С завода-то я призывать никого не могу, бронь у них. А у меня — план, между прочим!

Я достал сталинскую бумажку, и, суя ее в нос зарвавшемуся военкому, попросил:

— Бурильщиков — ко мне.

Военком оказался мужиком хорошим, просто он за свое дело болел. Но раз надо — бурильщики были доставлены к мне буквально через пять минут.

— Мужики, на шестьсот восемьдесят метров пятнадцать сантиметров ваша установка пробурить сможет?

— Да хоть на шестьсот восемьдесят один! Только вот, сам понимаешь, сама она бурить не умеет.

— Ну и я об том же. Я вас забираю, а вы мне пробурите скважину, где скажу, за неделю. Пробурите за неделю?

— Не-е, за неделю только метров триста дадим. А семьсот — это месяц бурить надо, не меньше!

— Мужики, война же на дворе!

— Спасибо, нам уже сообщили. Но это только синус в военное время может достигать четырех, а буровая — она какая есть. Простаивать зря конечно не станем, но и бурить быстрее чем можно — нельзя. Сломаем установку, тогда вообще бурить нечем будет.

— Ладно, ваша взяла. Собирайтесь, поехали.

Бригада разобрала вышку очень споро. К вечеру ее уже грузили на платформы. На станции народ оказался вполне понимающий, ксиву свою мне светить не потребовалось. Железнодорожники даже выделили мне специальный паровоз с двумя сменами машинистов, и уже к полудню следующего дня, как мне сообщили, все оборудование было перегружено в Уфе с железнодорожных платформ на баржу на Белой. Смешной буксирчик перетащил баржу в нужное мне место, и на третий день с полудня началось сверление скважины. Буровики на буровой трудились не покладая рук, но скважина явно была трудной. Впрочем, когда я на следующий день прибыл на буровую, скважина была уже готова и давала нефть. Не желая больше простаивать без пользы, я отправился обратно в Уфу и, снова применив волшебный документ, подпряг местную промышленность на изготовление нужного мне оборудования. Так что к концу недели мне уже сделали «чеченский самовар», производящий по три тонны бензина в сутки. Я распорядился сверлить новые скважины, велел построить еще сотню перегонных установок и озаботиться доставкой бензина к железной дороге. И отправился обратно в Ижевск.

Народ в Ижевске встретил меня без особого энтузиазма. Но выписанная Сталиным бумажка и тут оказала свое магическое действие: мне сообщили, что к концу августа уже заработает роторно-конвейерная линия по производству двухсот миллионов промежуточных патронов в месяц, а с конвейера завода пойдут вполне рабочие АКМы по десять тысяч штук в сутки. И по тысяче РПК.

Затем я отправился в Челябинск. Ох, прав был товарищ Сталин, за заводчанами этими глаз да глаз нужен! Они за прошедший месяц не сделали ничего из указанного им. К счастью, в моем присутствии они немедленно поставили двигатель поперек танка и на башню водрузили башенку. Сразу видно, что командирская, а зубцы, как мне объяснили, нужны для того чтобы за ними командир прятаться мог. Пушку тоже рассверлили, даже с запасом. Правда дульный тормоз был похож на консервную банку, но держался крепко. А дырку в нем я лично штангелем измерил: получилось даже не 85, а целых 89 миллиметров. Хоть на миллиметр, но больше чем у ихнего ахтахта!

В Москву я вернулся проездом через Ижевск, где захватил себе один из новеньких «Калашей». Переночевав, я поехал на фронт.

Однако, подъезжая к фронту, я неожиданно увидел, что идущая впереди колонна пехоты как-то вдруг резко свернула с дороги на въезде в какой-то поселок и дружно попрыгала в придорожные канавы. А впереди раздался какой-то звук, напоминающий звук стрельбы из пулемета.

Я вышел из машины и спросил:

— Какого хрена?

— Да танк там немецкий застрял, на выезде из деревни. Ехать не может, но из пулемета лупит мама не горюй. А у нас кроме винтовок и нет ничего, вот противотанкистов вызвали уже, ждем когда подъедут.

Я осторожно выглянул из-за сарая.

— Да разве это танк? Это же вообще Pz-2! Его и из винтовки прошить — раз плюнуть! С этими словами я вышел на дорогу и влепил в эту танкетку очередь из автомата.

Но то ли танк оказался бракованный и пробиваться не стал, то ли немецкий фашист в танке из последних сил постарался — не знаю. Но очередью из танкового пулемета меня почти что разрезало пополам.

Очнулся я в госпитале. Вокруг меня сидели Петров и Кобылкин, а все остальные ребята из нашего взвода сидели вдоль стеночки. Я посмотрел на них и растрогался. А еще я подумал что неплохо было бы отлить. Я встал, поискал треники, но их почему-то рядом не оказалось. Тогда я пошел в сортир в одном халате. Пока я шел в сортир, все встречные врачихи и медсестры смотрели на меня круглыми глазами. Нет, конечно орган мой заслуживает всяческого уважения, но он, как мне кажется, все же из-под полы халата не очень сильно выглядывал.

Когда я вернулся, в палату влетел главврач больницы, в халате поверх генеральского мундира. Он сразу стал разглядывать мой живот (а пришедшие с ним сестры — нечто пониже). Потом он всплеснул руками и сказал:

— Удивительная скорость регенерации! первый раз вижу, чтобы после попадания десятка разрывных пуль не только печень за неделю восстановилась но и позвоночник перепиленный сросся!

— Бывает — сказала одна из сестер. — Вот, помню, в первую мировую тоже один попался, у него еще и побольше было, до колена буквально. И ничего — на третий день уже встал! А ранение у него посерьезнее было — прямо, можно сказать, между колен!

— Ну тогда ладно. Если больной хорошо себя чувствует, то сегодня же и выпишу. Вы хорошо себя чувствуете, больной?

— Хорошо.

— Ну и хорошо, выписываю.

И меня выписали.

Я вернулся в ставшую мне уже родной часть. Встретили меня так как родного. Лейтенант Кабальевский похвастался, что за плененного им генерала ему дали орден Красной Звезды и подарил мне сшитую той же бабкой из того же материала адидасовскую куртку-олимпийку, еще одни адидасовские треники, китайские кеды и кепку, полную семечек.

В этом костюме я и поехал с Петровым на следующее задание. Задание, впрочем, было несложным — оборона Киева, которые немцы собирались взять. Поскольку было ясно, что я там снова проявлю героизм, Сталин меня заранее наградил званием Героя Советского Союза за оборону Киева и попросил Киев немцам не отдавать. По возможности, конечно. Я пообещал.

Провожать нас с Петровым на вокзал приехал лично Лаврентий Павлович. Пирожков привез, с мясом и с капустой, сказал что Нинель лично для нас напекла. И намекнул, что поскольку я сам по себе являюсь стратегическим оружием, живым мне в плен к немцам лучше не попадать. Для предотвращения такой неприятности он выдал Петрову наган, из которого в свое время стрелял лично Феликс Эдмундович. И на этой высокой ноте мы простились.

В Киев мы ехали целую неделю. И пока ехали, немцы город практически окружили. Однако проводница вагона, в котором мы ехали, нас об этом не предупредила и в город мы прибыли уже после того как советские войска его покинули. Выйдя на перрон вокзала, мы с удивление обнаружили что кроме нас двоих в городе советских войск не осталось. Пока мы недоуменно озирались, поезд быстренько тоже уехал и мы остались в городе одни.

Петров предположил, что наверное в городе все же какая-то власть осталась и пошел искать эту власть. Я же остался караулить наши чемоданы. Однако через некоторое время я увидел, что вместо Петрова вокзал стал заполняться солдатами в фельдграу и понял, что из-за моего случайного ранения я опоздал спасти город от захватчиков.

Конечно, я оказался в окружении. Но окружение — еще не плен, да и Петров с именным наганом куда-то делся, так что мне не оставалось ничего делать кроме как пробираться по тылам обратно к своим. Чем я и занялся. Поскольку пешком идти было явно слишком далеко, я ловко спрятался в товарном вагоне, набитым каким-то сеном. Очевидно, что сено, в качестве корма для лошадей, повезут  на фронт, а уж оттуда-то я до своих доберусь быстро. С этими мыслями, закопавшись поглубже в сено, я спокойно заснул.

Проснулся я уже в сумерках. Вагон стоял на какой-то станции, и какие-то люди что-то под этим вагоном делали. Через некоторое время раздался свисток паровоза, вагон дернулся и поезд поехал дальше. Подумав, я достал из чемодана бериевский пирожок, подкрепился, облегчился в дырку в полу вагона и снова лег спать. Силы стоило не просто беречь, а копить — ведь никто еще не знал что мне предстояло пережить дальше.

Я копил силы ещё двое суток. Копил бы и больше, но пирожки закончились. Как и вода во фляжке. Тогда я выглянул в щелку в стенке вагона и увидел, что поезд медленно, очень медленно проезжает мимо какой-то маленькой станции. Решив, что голод — не тетка, а на станции я чего-нибудь пожрать найду или хотя бы попить, я довольно ловко выпрыгнул из вагона прямо на платформу и делая вид, что никуда не спешу, пошел к вокзальчику. Когда я уже собрался открыть дверь, какая-то странность заставила меня поднять голову и прочитать название станции. Название меня сильно смутило — на вывеске было написано немецкими буквами слово Eggingen. Я собрался было запрыгнуть обратно в спасительный вагон, но дверь вокзала открылась и из нее вышли два немецких фашиста в форме и с пистолетами.

Один немецкий фашист спросил меня по-немецки:

— Эй, господин, вы что, на товарняке приехали?

— Э… Nein — ответил я на том же языке.

— Да это небось опять турист из Швейцарии заблудился — произнес второй фашист. — Видишь, в пижаме прямо сюда пришел, из санатория с той стороны дороги небось. Эй, герр неизвестный, вы из Вундерклингена пришли?

— Ja, natürlich — ответил я.

— Давайте, идите обратно. Здесь уже не Швейцария, а Рейх. Или лучше я вас провожу, пойдемте, а то опять заблудитесь.

Фашист довел меня до моста, показал пальцем тропинку и строго сказал:

— Идите по тропинке и никуда не сворачивайте! Через шестьсот метров вернетесь в свою Швейцарию. А сюда больше не ходите, в следующий раз вам придется заплатить штраф в двенадцать марок. Вам бы и сейчас следовало бы штраф заплатить, но в пижаме-то вы бумажник точно не носите. Так что идите!

С этим напутствием я пошел по тропинке и через пять минут оказался в Швейцарии.

Поздняя осень в Швейцарии оказалась довольно прохладной. Впрочем, и в Германии мне погода не очень-то понравилась. Поэтому, увидев несколько домиков, я быстро направился к ним. Один из домиков показался мне похожим на небольшой отель, и я смело открыл дверь.

Внутри было довольно тепло и в холле за небольшим столиком оказался какой-то мужчина, толстенькой наружности и небольшого роста. Увидев меня, он поинтересовался:

— Вы к кому-то в гости?

— Я даже не знаю, как объяснить — ответил я. — Я — русский.

— А, так вы к князю Богаевскому! Сейчас я ему сообщу — и с этими словами он скрылся за внутренней дверью. Через минуту он вернулся с милой девушкой.

— Здравствуйте, — сказала она нежным мелодичным голосом, — я Лиза, дочь Африкана Петровича. Его сейчас пока нету, пройдемте со мной, он скоро должен вернуться.

Мы прошли внутрь домика, действительно оказавшемся гостиницей. На мое счастье, как раз в момент моего перехода германско-швейцарской границы в ней остановился царский генерал Богаевский, Африкан Петрович с дочерью. Я рассказал Лизе о той странной случайности, приведшей меня в этот богом забытый Вундерклинген. Она смотрела на меня такими восторженными глазами, что я не смог не ответить ей взаимностью.

Где-то через полчаса вернулся с прогулки и Африкан Петрович. Лиза тут же заказала в номер бутылку французского коньяка и я, вкратце рассказав о себе (в пределах легенды естественно) попросил руки его дочери.

— Молодой человек, а вы уверены, что со стороны руководства вашего НКВД ни к вам, ни ко мне в результате этого брака не будет никаких претензий? Насколько я понимаю, вы являетесь доверенным лицом этого вашего Сталина, а он на брак своего доверенного лица с представителем царского режима может посмотреть очень отрицательно.

— Обещаю вам, что никаких неприятностей со стороны советских властей не будет. Напротив, я могу вам пообещать какой-нибудь выгодный бизнес в Советской России. Допустим, вы получите эксклюзивное право на продажу черной икры а Европе. Да, именно черной икры, и именно эксклюзивное право! Я готов подписать договор об этом прямо сейчас!

— Вы знаете, я тоже готов подписать договор, что за миллион франков (швейцарских, разумеется) я вам продаю Луну.

— Вы не поняли — я достал из нагрудного кармана  адидасовской олимпийки свою ксиву. — Вот мои полномочия, ознакомьтесь.

Африкан Петрович внимательно прочитал бумагу, внимательно меня оглядел…

— Лиза, собирайся. Сейчас же едем Цюрих жениться. Нет, до Цюриха ехать слишком долго, едем в Шаффхаузен, это всего пятнадцать километров. У тебя полчаса чтобы купить подвенечное платье и… впрочем, товарищу фрак возьмем напрокат. Быстрее получится. А венчаться будете уже потом, когда в Цюрих вернемся. Слава Богу, мы живем в цивилизованной стране, с венчанием можно и подождать.

Через неделю я зашел в Берне в Советское посольство и отправил Сталину шифротелеграмму:

«Женился, продал швейцарцам черной икры на сто миллионов франков. Готовы оплатить стратегическими материалами. Что брать? — Мериновский»

Ответ я получил через полчаса:

«Бери бериллиевую бронзу, в пружинах для авиапушек и Цейсовские прицелы для всего. Поздравляю. Высылаю самолеты. — Целую, Сталин»

Прямо к ноябрьским праздникам я с молодой женой, пружинами для пулеметов и цейсовскими прицелами я прилетел в Москву. Прицелы, впрочем, я привез не все-все в самолет не поместились. Африкан Петрович на твердую валюту скупил все прицелы, которые Цейссовские заводы смогут произвести в ближайшие полтора года, так что я не только обеспечил оптикой советскую армию, но и лишил ее армию немецкую. За это, естественно, я получил и звание Героя Социалистического труда.

Кроме очередной Звезды я получил еще пару — уже генеральских — на погоны, пятикомнатную квартиру в Москве и дачу в Крыму. У меня, впрочем, было некоторое подозрение что Сталин с этой дачей преследовал корыстные цели — он понимал, что до своей-то дачи я немцев точно не допущу. И в этом он не ошибался.

Медовый месяц мы провели в Москве. Немцы, лишившись практически всех запасов бомбовых прицелов, Москву бомбить перестали, поэтому никто нас с Лизой особо не беспокоил. Однако, помня из свой прошлой истории, что Крым немцы собираются не просто захватить, но и разрушить там все что только можно, я разработал гениальный план обороны полуострова, не оставлявший фашистам никаких надежд. С этим планом в начале февраля и отправился в Кремль.

Поскольку я заранее не предупредил о своем визите, Сталина в Кремле не оказалось. Поскребышев предложил мне подождать его в комнате отдыха. Кресло там было очень удобное, и я, как-то незаметно для самого себя, задремал в нем. Проснулся я от голосов, раздававшихся в приемной. Разговаривали, насколько я разобрал, Берия и Поскребышев.

— Лаврентий Павлович, это тот идиот, который приказывал заново открыть нефтяные поля в Ишимбае? И остановить ижевский завод на переоборудование в самом начале войны?

— Да, тот самый, который пытался мотор в танк поперек впихнуть. Ребята на ЧТЗ сообразительные попались, поставили на танковую башню обечайку от канализационного люка, он и доволен. Ижевцы тоже молодцы — дали ему ППС с рожковым магазином — он и счастлив.

— Так почему же товарищ Сталин с этим придурком носится как с писаной торбой?

— Ну ты же помнишь того жулика-предсказателя? Как его, Мессинг, что ли? Который все врал что Сталину советы давал? Так вот про этого кретина он все точно предсказал, что появится, мол, идиот, который будет давать тупые советы и лезть во все. Но, если ему не мешать, а советы игнорировать, то сделает он стране одно доброе дело, затем миссию какую-то выполнит — и сгинет. Сейчас пружины мы для авиапушек получили считай бесплатно. Ну а миссия, по предсказанию, СССР вообще никак не коснется. Пусть выполняет. А товарищ Сталин когда сюда вернется?

— Обещал послезавтра. Он сейчас на Ближней даче, у него совещание до четырех. Вас записать к нему?

— Нет, это не срочно. Ладно, пошел я.

Голоса стихли. Так, значит меня за идиота держат? Сейчас я все этому Кобылкину выскажу!

Я сухо попрощался с Поскребышевым и не заезжая домой помчался к себе во взвод. Всю дорогу я представлял, как и что я скажу генералу Кобылкину. Нет, я даже говорить ему не буду, а просто морду набью! У меня от самого Сталина разрешение на это есть!

Кобылкин увидел меня, выскакивающего из моего личного ЗиСа, в окно. И встретил на крыльце.

— Мериновский, не кипятись! Ну чего ты, в самом-то деле! Ну подумаешь, автомат твой сделать не успели! За две недели никто бы не успел, а так знания твои после пригодятся! Ну не кипятись же!

Но я понял, что тут больше оставаться не желаю. И молча направился в свою комнату, забрать оставшееся личное имущество. За мной угрюмо шагал взводный интендант, пожилой нестроевик Сидоров. Он давно уже прибился ко взводу со своей дочерью Марьяной, которая работала во взводе поварихой. Я его вызвал специально, чтобы строго по описи сдать казенное имущество в виде койки с матрацем и бельем.

Пинком, все еще никак не успокоившись, я распахнул дверь в комнату. Ой, блин!

Сидоров, потеряв голос от возмущения, пытался достать из кобуры наган и что-то высказать своей дочери, а лейтенант Кабальевский, судорожно застегивая штаны, лепетал:

— Степан Федорович, мы уже и пожениться решили, вот сегодня же и заявление подадим…

Неожиданно в моей голове раздался голос:

-Mission completed. Marriage and son guaranteed now. He’ll shit them all the brain. Let pass aborigine back.

И меня окутала тьма.

Я стоял на обочине дороги, опершись рукой на крыло своей тачки. Голова немного кружилась, но в целом чувствовал себя я неплохо. Рядом остановился обшарпанный польский «ФИАТ», из него вышел какой-то невзрачный мужичонка. Посмотрев на номер, он обратился ко мне по-русски со смешным польским акцентом:

— Пану плохо? Могу я помочь? У меня в машине аптечка есть, или мне вызвать медиков?

— Спасибо, все нормально. Немного голова закружилась, сейчас уже все прошло. Не беспокойтесь.

Мужичонка внимательно посмотрел на меня и сел обратно в машину. Но не уехал, пока я сам не сел за руль. Машина завелась с полоборота, и через пятнадцать минут я уже пристраивался в очереди на таможню.

Переночевав в Минске, я потихоньку отправился домой, размышляя о том, насколько правдоподобными могут быть бессознательные видения. Правда дюжина едва заметных звездообразных шрамов на талии смущали, но может это просто резинка от трусов так странно намяла?

Настроение было какое-то смурное, и я решил не гнать до Москвы, а переночевать еще раз уже в Смоленске. Остановившись на площади, решил взять что-нибудь почитать на сон грядущий. Перебирая глянцевые томики на книжном лотке я вдруг замер: в моих руках оказался, как было написано в аннотации, новейший бестселлер самого популярного автора года. Назывался бестселлер «Вернуться назад», а в авторах числился некто Кабальевский. Медленно кладя книгу обратно на лоток, я вдруг обратил внимание на часы, которые утром машинально надел на руку. Лет уж пятнадцать часов я не носил, а тут… На руке была надета «Омега» выпуска тысяча девятьсот сорок первого года, та самая, которую мне подарил Африкан Петрович.

Что там они говорили? «Он всем засрет мозги?» Я вернулся в машину. Взревел мотор. Теперь я точно знал, что нужно делать.

Из дневника ЕИВ Великого Князя Михаила Александровича

23-е января 1893 г:

Этой ночью мне снился очень красивый, но непонятный сон. Я на балу, танцую с графиней N, и вдруг из моей fessier начинает сыпаться merde. Хорошо еще что густое, орешками. Я незаметно вытряхиваю merde через штанину, а оно все сыпется и сыпется. Под благовидным предлогом я удаляюсь в cabinet, сажусь на toilettes — перестало сыпаться. Встаю — начинает сыпаться снова. Вдруг вижу, что рядом стоит toilettes в два раза выше прежнего, я сажусь на него и всё merde из меня вываливается.

Утром рассказал сон papa, он рассмеялся и приказал поставить мне высокий toilettes.

Хранить инструмент на полке над унитазом — не самая здравая идея. Выпавший прямо в унитаз разводной ключ (ну, с похмелья руки немного тряслись) наглядно это доказал. Впрочем, уже это доказывает, что руки у меня все-таки есть. Унитазов вот нет.

То есть на рынке — широчайший выбор: немецкие, голландские, испанские, финские — прямые поставки от производителя в Китае. Судя по размеру, китайцы задались целью сэкономить своей стране миллиард долларов на глине для унитазов. А каково мне, с ростом в метр восемьдесят шесть?

К счастью, мне помог мой старинный приятель и заодно сосед Изя Голдман. Вот уж воистину золотой человек! Давно уже, лет двадцать пять назад, когда мы только въезжали в этот дом, он откуда-то припер шикарный толчок. Старинный, с каким-то импортными клеймами. У толчка было только два недостатка. Первый заключался в том что толчок этот был сильно поюзан и создавалось впечатление что его не мыли с момента первого пуска в эксплуатацию. Второй недостаток заключался что высотой он был сантиметров шестьдесят (правда, с собственной ступенькой) и невысокому Изе был явно великоват. Но, узнав про мою беду, Изя отдал мне раритет совершенно бесплатно. Потому что его жена уже лет двадцать как просила выкинуть изделие импортной толчкостроительной промышленности с балкона на помойку, а Изя всё это время отбрехивался тем, что сил у него маловато. Ну а тут приближался юбилей его супруги, и Изя получил возможность одним хитрым ходом сделать и подарок жене, и приятное другу.

Изделие древних мастеров оказалось вполне капитальным. Так что на установку я потратил почти все воскресенье. Отмыть его от многолетних наслоений удалось довольно легко (современная химия творит чудеса!), а вот подобрать подходящий стульчак оказалось проблемой. Но в конце концов удалось решить и ее. Вот только пришлось потратить уж больно много времени, так что на обед смог выделить всего пять минут и жрать какой-то быстрорастворимый суп неведомого производителя.

Так что когда наступила пора (и возможность) запустить девайс в эксплуатацию, сырье для девайса пошло с огромным трудом. Я напрягся изо всех сил и наконец почувствовал что еще немного — и процесс пойдет…

Дальнейшие события заняли гораздо меньше времени, чем теперь потребуется на их описание. На двери, куда я пялился (а куда еще пялиться в современном сортире?), вдруг образовался небольшой, сантиметров двадцать в диаметре, круг. Вроде иллюминатора, за которым сидел в напряженной позе и смотрел мне в глаза сухощавый бледный молодой человек. И тут началось.

Дерьмо из меня посыпалось как песок из пескоструйки. Судя по звукам, доносящимся из окна, по ту сторону происходило нечто аналогичное. Наконец этот поток иссяк. Молодой человек за окном облегченно вздохнул и вдруг спросил:

— Ты кто и что ты делаешь в моем сортире?

— Аналогичный вопрос.

— Я — Михаил Александрович. Merde! Они опять не положили papier hygiénique!

— Держи — я оторвал от рулона пару кусков и протянул ему через окно.

— Спасибо. О, это действительно царская бумага… Merde!

— Да ты сложи ее слоев в шесть, тогда не прорвется. Держи еще!

Я обратил внимание, что, когда я передавал бумажку этому Мише, окно вроде расширялось. Тем временем парень вытер задницу, надел штаны и подошел поближе. Окно расширилось почти во всю дверь.

— Где ты эту бумажку берешь? — спросил он и шагнул в мой сортир. Как только он оказался целиком на моей территории, окно неожиданно захлопнулось.

Поскольку встать с толчка мне стало невозможно, я отодвинул защелку и вытолкнул его в коридор.

— Дай штаны-то надеть! — я тоже вытер жопу, одел штаны и вышел вслед за моим странным гостем. Тот дико озирался.

— Где это я? Ты кто? Как я сюда попал?

— Ты у меня дома. Я — ну, зови меня дядя Вася. А попал ты сюда я и сам не понимаю как. Давай сделаем так: ты мне всё расскажешь, кто ты и откуда, и мы вместе подумаем как тебя доставить обратно.

Рассказ гостя оказался очень интересным. Оказалось, что Миша — сын Александра III, императора и самодержца всероссийского, и попал ко мне в квартиру прямо из 1899 года. Впрочем, некоторые мелкие детали показали, что попал он не из прошлого, а из какой-то соседней реальности, так как история Империи чуть-чуть отличалась от известной мне. Во-первых, Миша был наследником, но не Александра, а вовсе даже своего брата, Георгия. Георгий стал императором пять лет назад, когда Александр, как и в моей истории, скончался. Однако Николай императором стать не смог — японский городовой не промахнулся.

Видимо, этот-то момент и стал для наших реальностей точкой бифуркации: вся предшествующая история, насколько мы ее помнили, была одинаковая. Миша поведал мне и некоторые детали этой истории. Оказалось, что японец был не столько полицейским, сколько содержателем публичного дома. То есть, по японским понятиям, опекуном гейш. Николай с приятелем, Георгом греческим, зашли туда, и цесаревич жестоко оскорбил и публичный дом, и его содержателя лично. Он выплеснул ту бурду, которую ему предложили выпить в домике для «чайной церемонии», а потом молча отымел предоставленную ему девку как обычную шлюху. А вовсе не как шлюху с высшим шлюхским образованием. Не поговорил с ней о японской поэзии, не обсудил японских картин. Даже не пообсуждал цветение сакуры на склоне Фудзиямы! Вот и получил саблей по башке.

Императором Георгий оказался вполне приличным, но вот только со здоровьем у него оказалось не очень. Совсем плохой стал, и Михаил начал потихоньку готовиться к перехвату бразд правления. Хотя ему не очень-то этого и хотелось.

Выяснив все это, мы стали решать проблему возвращения наследника в его реальность. Оказалось, что дело это нехитрое. Я снова сел на толчок, мы хором поднапряглись, окошко и открылось. Подумав, я перешел с Мишей на «его сторону». Мы еще раз открыли окошко и убедились, что когда мы вместе так поднапрягаемся, то оно открывается без проблем. Причем для этого можно было на толчок и не садиться. Выяснив это обстоятельство, мы вышли из Мишиного сортира (который был все-таки меньше моей квартиры), перешли в его комнату и стали думать что делать дальше. Думали недолго.

Через пятнадцать минут мы вдвоем вошли к императору. Георгий сидел за столом в небольшом (по местным меркам) кабинете и смотрел в окно. За окном плескалось море. Море было Черным потому что император по состоянию здоровья в Петербурге жить не мог.

— Братец, вот я тут тебе привел мужчину, который может оказать существенное содействие в деле выздоровления — сказал Миша. — Видишь ли, я думаю хуже не будет, а может быть сильно лучше. У тебя найдется пять минут?

— Миша, я думаю что у меня и час найдется. Даже и полтора, а вот больше проживу ли — не знаю — ответил Георгий. Да, видок у него был сильно неважный. — Штаны снимать?

— Пока — не надо — сказал Миша. — Тут вот такое дело…

Проведя еще один эксперимент (в процессе показа императору моей квартиры) мы неожиданно выяснили, что мир, в котором нас с Мишей одновременно не было, останавливался во времени. То есть мы показывали Георгию мою квартиру с полчаса, я отвечал на многочисленные вопросы по устройству микроволновки и телевизора, а Миша все показывал ему рулон туалетной бумаги. Когда же мы вернулись обратно, я заметил как со стола упал стакан с карандашами, который начал падать когда мы уходили. Провели еще один эксперимент, с часами — результат подтвердился. После чего Георгий со спокойной совестью отправился в мое время.

В моем времени при наличии денег могут вылечить от чего угодно. Деньги — были, Георгий захватил с полсотни золотых десяток. И, хотя они прошли в местном ювелирном магазинчике за новодел, денег хватило на весьма дорогую клинику.

Георгия поставили на ноги меньше чем за пару недель: оказалось что в Индии он «поймал» какую-то амёбную инфекцию, которая в нашем времени излечивается дюжиной уколов, хотя и очень недешевых. Но платил-то не я. Так что денег было на здоровье императора не жалко.

Вернувшись назад в империю Георгия, я поймал подброшенное перед уходом перо, все еще падающее на пол. И мы стали прятать захваченное из моей реальности ценное добро. Добра захватили на первый раз немного: ноутбук, в который Миша закачал половину Интернета, бензиновый генератор «Хонда» мощностью в три киловатта, бухту электрического провода и коробку электрических лампочек. Еще — настольную лампу.

Распихав всё добро по ящикам стола и шкафам, мы отправились пообедать: ни Георгию, ни Мише современная мне быстрорастворимая без остатка еда не понравилась. В последний момент вспомнили, что еще и переодеться надо в что-то современное, а так бы и вышли в китайских джинсах и трениках.

Да, теперь и я не смогу жрать деликатесы из «Копейки». Хотя еда была самая простая: щи, мясной пирог, компот.

За обедом мы потихоньку стали решать что делать дальше. То есть мы начали думать над этим ещё в моей реальности, а тут — поделились собственными выводами. И они, в общем и целом, у нас совпали.

Слушали — постановили следующее:

Пункт первый: царь вообще ни при делах. Не царское это дело — по реальностям шастать. И вообще, никто про эти шастанья знать не должен.

Пункт второй: Миша, как уже маловероятный в ближайшей перспективе самодержец займется покровительством наукам и ремеслам. Ну блажь такая у наследника, так что же, ему наступать на горло собственной песне? Не будем наступать.

Пункт третий. Наследнику под покровительственную руку попадусь я. Гениальный весь из себя инженер-самоучка, изобретающий всякие блага направо и, соответственно, налево. На что я получу некую скромную денежку. Ну и госземлицу — тоже.

После обеда царь написал указ о выделении мне в пользование кусочка земельки в сто тысяч десятин в районе Соли Камской. Потому как последний год урожайный намечается, а потом три года — голод. А вот если земельку удобрить… Поэтому еще кусочек — поменьше — у деревни Воскресенское, что на Москва-реке. В Хибинах точно за лето не успеть рудник построить.

Чтобы мне быстрее изобреталось, мы с Мишей вдвоем рванули в Москву — ко мне то есть. А из Москвы — до самых, что называется, до окраин: почти что в центр России. То есть в Пермь. У меня там одноклассник работал, теперь тоже работает, но охранником в торговом центре. А раньше — замом главного инженера на заводике оборонном. Заводик практически закрылся давно, но добра там много. Добро настолько старое, что продать его даже на металлолом невыгодно: демонтаж дороже стоит. Но оборудование все в основном вполне рабочее.

Можно бы и новое купить, но вот объяснить в Мишином мире откуда появились станки с компьютерным управлением было бы затруднительно. Да и работать на них некому будет: вряд ли и инженер высшей квалификации конца позапрошлого века такое чудо быстро освоит. А вот некомпьютизированный станочный парк дело другое.

С директором этого заводика договорились довольно быстро. Рабочих дополнительно простимулировали — и через две недели разобранные станки в ящиках были перевезены в небольшой арендованный нами склад. Вот с ним пришлось помучиться — нам подходило только кирпичное помещение без окон. Однако нашли и такое, Пермь все-таки старинный город.

Вернувшись обратно, занялись строительством нового завода. Миша «выпросил» у царственного брата полк военных строителей, и через месяц на окраине города Владимира поднялись стены новых цехов. Крышу на цехах ставил лично Шухов: когда государь просит, отказывать неудобно. Я же весь месяц занимался исключительно творческой работой: сдирал, соскабливал и спиливал любые таблички и маркировки с деталей закупленных станков.

Миша тем временем тоже героичил неподетски: аккуратно переписывал(!) инструкции по сборке станков на «современный» русский язык и перерисовывал чертежи. Наконец сей титанический труд был закончен и мы передали ящики с деталями и «документацию» группе военных инженеров и техников для монтажа оборудования. Я вернулся к себе в Москву и занялся несколькими делами сразу. Первое дело было связано с финансированием проекта.

Деньги у меня были, больше того, денег было просто море. Государь выделил «для начала» десять миллионов рублей. Звучит не очень громко, но это — в переводе на золото — восемь тонн и еще шесть центнеров золотых монет. А в Российской федерации — вот ведь досада! — золотом, да еще царской чеканки, расплачиваться как-то не принято. Да и покупателя найти на золото с четвертью миллиарда долларов в кармане не просто. В прошлый-то раз, когда станки покупали, я всего на четверть миллиона Изиному родственнику тысячу монет сбагрил с трудом. Но в тот раз просто повезло: Изя родичу своему (встретились на дне рождения у Изи) «залил», что я-де прямой потомок и наследник князей Орловых, а фамилия моя — Воробьев — взята была дедом моим для маскировки. Ну ладно, заныкал дедушка тысячу монет для потомков . Но не миллион же! Да и нету у родственника этого столько.

Пришлось действовать иначе. Я полетел в Аргентину. У меня там одноклассник работал. И сейчас работает, замом главного инженера на каком-то заводике. А раньше он работал охранником в каком-то торговом центре. И вот когда он был охранником, он возил всякое барахло в арендованный торговым центром в местном банке сейф величиной чуть поменьше гаража. В нем — правда еще до второй мировой войны — хозяин магазина этого виски хранил. Хозяин был из семьи русский эмигрантов еще первой волны, до революции в Аргентину переехал. И сейф этот еще его дед арендовал.

Одноклассник свел меня с нынешним хозяином магазина. Я с ним быстро договорился и занедорого купил у него право аренды сейфа и все его содержимое. Содержимое это было четырьмя ларями, в которых собственно бутыли с виски и прятались.

После этого я направился прямиком в Банк Аргентины и довольно быстро получил доступ к его президенту. Заявив, что-де предки мои ещё сто с лишним лет назад привезли изрядное число золотых монет и я хотел бы под эти монеты получить кредит в несколько миллионов. Меня отправили с такими запросами прямо к какому-то четвертому вице-президенту, и когда я назвал сумму в пятьдесят миллионов, я получил доступ к телу первого лица в банке. По совместительству подрабатывающему местным министром финансов.

Доллар падал — кризис однако. Аргентинцы подумали — и тупо купили у меня миллион золотых царских червонцев. Заодно совершенно бесплатно дали мне аргентинское гражданство. Идиотами аргентинцы не были, просто отмазка была шикарная для легального пополнения золотого запаса через избавление от дешевеющей мукулатуры.

Поэтому вернувшись обратно в Россию, я совершенно официально, как представитель аргентинской компании Cuernos & Pezuñas SA, начал закупать всякое разное. С деньгами-то закупить несложно. Но опять встает вопрос — а как переправлять?

В поселке Зебляки, что под Шарьёй, удалось арендовать старое депо. В него загоняли вагоны с всяким, оттуда выезжали через день-два вагоны со всяким. Правда, загонялись вагоны в основном со станками, старыми конечно. А выезжали вагоны тоже с металлоломом, в основном со старыми рельсами. Странным бизнесом занималась аргентинская компания — скупала всякое железо на лом, потом на небольших заводах переплавляло этот лом на всякие заготовки, и увозило эти заготовки в далёкую страну. Но эти южные американцы вообще странный народ.

На подготовку всего ушло полгода. Поскольку мы с Мишей в чаще были в разных реальностях, время шло и там, и там. Так что перед новым тысяча девятисотым годом я приехал на открытие нового завода во Владимир. На открытие владимирского тракторного завода.

Кажется пустяк — тракторный завод. Натащил станков, поставил — и клепай себе трактора на радость крестьянам. Авотхрен! То есть действительно, станков натащили и поставили. Но ведь этого немного мало будет. Тех же, скажем, рабочих набрать…

Рабочих, впрочем, набрали. По всей России император и самодержец всероссийский набирал. Для этого был выпущен даже специальный циркуляр, насчет выгребания квалифицированных кадров с частных предприятий. Краткая суть циркуляра была в том, что ежели кто из заводовладельцев выделит двух квалифицированных рабочих по прилагаемому списку профессий, то тому ничего не будет. Зато тем, кто не выделит — очень даже будет.

Конечно написано было не такими словами, а вовсе даже наоборот: если кто делом докажет, что кадры готовит и даже в избытке, то понятно становится что о рабочих товарищ капиталист заботится и все у него хорошо. А вот если кадры гражданин не готовит, то значит и о рабочих не заботится. А по закону ведь и больница для рабочих должна быть, и выходные по воскресеньям вынь да положь… Первым под проверку исполнения законов попал Путилин, мало ему не показалось. Прочие заводовладельцы прониклись сразу и начали срочно кадры готовить.

В основном конечно во Владимир приезжали молодые рабочие, на скорую руку подготовленные лишь бы квалификационную комиссию пройти. Но мне это и надо было: станки-то все равно все суперсовременные, а те, кто за несколько месяцев смог освоить старый станок, новый тоже быстро освоит.

Но все равно — рабочих-то всяко учить надо. Пришлось переманить в «светлое прошлое» некоторое число рабочих и мастеров из моей реальности. В основном — пенсионеров конечно, но они хоть старые станки еще помнят. На Владимирский тракторный их было двадцать человек.

С рабочими — ясно. Но вопрос еще и с самим трактором. Какой делать?

Но тут я проявил изрядную смекалку. В Москве был у меня одноклассник. Раньше он на ЗиЛе технологом в моторостроительном работал, а сейчас работает в мелком автосервисе. Вот я и поставил перед ним чисто «реконструкторскую» задачу, типа «у моего босса в Аргентине» бзик такой. И одноклассник мой, собрав по автосервисам бывших конструкторов и технологов, разработал и модель, и технологическую карту по производству сорокапятисильного дизеля в условиях технической культуры и возможностей начала ХХ века. Чугунный, понятное дело, корпус, четыре цилиндра на шесть литров. Вес триста кил. Зато — надёжный как трактор, и работает на чём угодно.

Вот правда чтобы этими моторами тракторный завод в достатке обеспечить, пришлось еще и моторостроительный завод отдельный построить. В Ярославле конечно. И туда я сосватал дюжину ветеранов Ярославского моторного. Ну деды и рады стараться конечно — тем более, что выяснилась забавная вещь: «переход» как-то организм мобилизует и даже, я бы сказал, омолаживает. У меня, например, и седина пропала совсем.

Ну а кроме моторостроительного, пришлось еще построить завод автотракторного электрооборудования в Костроме, аккумуляторный завод в Шуе и завод топливной арматуры в Коврове.

Влетело всё это конечно в копеечку. Но перед новым годом Владимирский тракторный был торжественно пущен:  в девять утра с конвейера сошел первый трактор. А через час — второй. С учетом того, что завод проектировался под десять тысяч тракторов в год на первой очереди, это был успех. К концу смены, в восемь вечера, был выпущен уже четвертый трактор. Завод — заработал.

Пресса буквально захлебывалась от восторга! Четыре трактора за день! Это было особенно приятно узнать всем читателям этой прессы хотя бы потому, что никто и понятия не имел о том, что это такое — «трактор», и тем более конкретно «гусеничный трактор» — и нафиг он кому сдался. Но под эту шумиху царь издал указ об образовании в Российской Империи нового сословия — инженерно-технического. В это сословие записывались инженеры, техники и квалифицированные рабочие, сдавшие квалификационный экзамен, из числа работающих на государевых казенных заводах. Ну и члены их семей конечно: супруги и несовершеннолетние дети. Льгот лица, отнесенные к данному сословию, имели чуть ли не поболее дворянских. Так что на запущенный в конце января Ростовский завод сельхозтехники (многокорпусные плуги, сеялки, бороны и прочий инвентарь для тракторов) конкурс профессионалов был по двадцать человек на место.

Все эти заводы требовали очень много электроэнергии. Мне удалось под шумок закупить с десяток маломощных паровых турбин с генераторами, мегаватта по три-три с половиной, так что Владимир, Ярославль и Ковров работали на «своем» электричестве. Для Ростова и Уфалея, где невиданными темпами расширялось казенное производство стального проката, электростанции Миша закупил у Симменса. Но это в масштабах страны было мелочью, тем более товарищ Шухов и так работал над котлами для электростанций и перекрытиями новых цехов чуть ли не круглосуточно. Поэтому срочными темпами в Коломне строился новый котельный завод, в Калуге — турбинный завод, а в Харькове — завод электрогенераторов. Чтобы обеспечить все эти стройки хотя бы строительными материалами, Миша быстро (по китайскому проекту, других подходящих не нашлось в столь сжатые строки) поставил три цементные шахтные печи в Вольске и две — в Камышине. Еще один цементный завод срочно строился не где-нибудь, а в Домодедово — оказалось, что сырья там более чем достаточно.

На всё это требовалось не просто много денег, а безумно много. Поэтому в Москве был срочно построен завод по производству бытовых холодильников. Холодильники были абсорбционные, модели «Север», в так и не запущенном в СССР варианте с керосиновым отопителем. Корпус был не штампованый округлый, а «прямоугольный параллелепипед», гнуто-сварной. Похожий завод, но для производства настольных холодильников класса «Морозко» был построен и в Липецке. Московский завод с первых дней начал штамповать по двести холодильников в сутки, Липецкий — по пятьсот. «Север» шел по сто долларов, «Морозко» — по пятьдесят, и все производство экспортировалось. Рекламная кампания в Европе и США прошла удачно, спрос явно опережал предложение и на ближайший год как минимум этот источник финансов был нам гарантирован. Конкурентов я не боялся, с нашими ценами в этой реальности долго еще никто конкурировать не сможет. А работяги со смоленского (в моей реальности) завода пусть и дальше гадают, куда эти хитроумные аргентинцы девают эти допотопные холодильные агрегаты. Впрочем, на Московском заводе весной тысяча девятисотого года удалось, наконец, изготовить и свой вполне работающий холодильный агрегат.

Как бы то ни было, приближалось первое лето голода. По указу царя в Тамбовской, Воронежской, Вологодской и Псковской губерниях были на казенных землях организованы колхозы. Было их немного, ровно сто штук. В каждом — по десять тысяч гектаров земли под пахоту. И — по тридцать тракторов на машинно-тракторных станциях. Земля под колхозы выбиралась после тщательнейшего анализа погодных карт, в тех местах где в 1900-м засухи не было и погода благоприятствовала.

Трактористов готовили ударными темпами из солдат-артиллеристов: эти хоть немного, но в технике разбирались. Всяких там сцепщиков, заправщиков и прочих вспомогательных работников тоже из армии назначили. Худо-бедно, но персонал подготовили. Брали на обучение и безземельных крестьян, но только если они по крайней мере умели читать и считать, причем достаточно хорошо: технические руководства были напечатаны массовыми тиражами, и большую часть знаний и умений будущие механизаторы должны были получить самостоятельно, поскольку «учителей» не хватало катастрофически.

Особое внимание было уделено подготовке семенного фонда. Почти год потихоньку-полегоньку закупались в моей реальности районированные сорта яровой пшеницы и картошки. Изрядно было запасено и семян кормовой свеклы.

В общем, подготовились мы к засухе и неурожаю со страшной силой. По левому берегу Волги от Саратова до Царицына были поставлены через каждые полверсты водонапорные башни, которые заполнялись с помощью ветряных насосов. Вдоль Дона ветряки и водонапорные башни выстроились от Липецка до Калача, правда гораздо реже. Шухов только «авторских» за свои параболоиды получил миллион рублей. Вот уж не жалко мужику: двадцатипятиметровая башня со стокубовой бадьей наверху ставилась бригадой  из десяти человек буквально за неделю. Бригад у нас таких было примерно с сотню и численность их лимитировалась не столько числом сварочных аппаратов, сколько числом квалифицированных сварщиков, и еще больше — сварщиц. Оказалось, что лучше всего варят металл девчонки лет по шестнадцать-восемнадцать. Вдоль рек на версту, а то и на две располагались  «колхозные огороды». Особо выпендриваться не приходилось — голод на носу! — и сто двадцать тысяч десятин огородов по весне засадили картошкой.

В мае заработал Муромский завод водовозной аппаратуры. Аппаратура была не самой простой: кроме полуторатонной железной бочки на четырех колесах в состав изделия входил и насос. Ручной, конечно, но бочка заполнялась гораздо быстрее нежели ведром. Ну и, понятное дело, в бочке был кран. Для перевозки этих бочек были закуплены в солнечной Франции пять тысяч першеронов, а в туманном Альбионе — тоже пять тысяч (чтобы не обидно было), но уже шайров. Думаю что напрямую России их бы не продали (разве что лично царю десяток-другой), но я потребовал этими лошадками расплачиваться за поставки холодильников, и тамошние оптовики подсуетились. Георгий, после того как англичане начали резко орать в своей прессе против поставок тяжеловозов, официально попросил Британию продать ему две дюжины племенных жеребцов с целью понять по какому поводу шум. Про владимирских тяжеловозов он уже википедию прочитал и решил что дело это в любом случае полезно будет.

Засуха началась буквально в первой декаде июня. И тут же уже стоящие наготове шайры и першероны начали накручивать круги от рек к грядкам казенных огородов. Да и простые крестьянские лошадки, в промежутках между окучиванием картошки, не простаивали: купить пятьдесят тысяч стальных бочек оказалось в моей реальности не просто, а очень просто.

В конце августа колхозы отчитались о своих достижениях. С миллиона колхозных десятин пашни было собрано три миллиона тонн пшеницы. С двухсот тысяч десятин колхозных огородов собрали шесть миллионов тонн картошки. Еще, чисто про запас, собрали три миллиона тонн кормовой свеклы.

Пшеницу всю мы заныкали в построенных за лето элеваторах. Миша тут размахнулся от души и поставил их аж пятьдесят штук, на сто тысяч тонн каждый. Правда для этого ему пришлось перетащить в свою реальность завод сборного железобетона, но в «моем» Харькове он все равно уж лет много как обанкротился и оборудование было закуплено по цене металлолома.

С овощехранилищами было несколько хуже, но тем не менее только в городских хранилищах поместилось картошки два миллиона тонн. Оставшуюся картошку, как и всю кормовую свеклу, заложили на хранение в буртах. Не всю, конечно: в голодающих районах указом царя крестьянам выдавалось «их казны» по семь пудов картошки на человека, включая немощных старцев и грудных младенцев. Кроме этого, выдавали и по три пуда на человека пшеницы, но не из нашего урожая, а закупленного у зерноторговцев. Озаботился царь-батюшка и о скотинке бессловесной: на каждую лошадь или корову (включая волов) тем, у кого было не более трех голов скота, выдавалось по пятьдесят пудов сена (косилками за лето выкосили все луга от Москвы до Белозерска и от Пскова до Перми) и по семьдесят пудов кормовой свеклы.

Небывалый урожай народ всецело приписал тракторной промышленности. Спрос на тракторы был просто невообразимый. И чтобы его удовлетворить, построенный с октября прошлого по август нынешнего Царицынский тракторный стал массово трактора продавать зарубежным покупателям. Правда ЦТЗ выпускал копию трактора «Фордзон», колесный и с двадцатичетырехсильным керосиновым двигателем. Эти монстры со свистом расходились в европах и америках по две с половиной тысячи долларов (при том что нам они обходились по пятьсот российских рублей). Поскольку рабочих готовить начали сильно заранее, а все техпроцессы были многократно промоделированы на компьютерах, выход на плановое производство в сто пятьдесят штук в сутки произошел всего за месяц.

Нам пока такого говна нужно не было, Владимирский тракторный тоже исправно выдавал по сто тракторов в сутки. И эти, вполне нормальные трактора мы собирались использовать на все 110 процентов.

Царь, соответственно, батюшка разродился новым указом. Я этот указ предложил ему на праздновании рождения первенца и, соответственно, снятия Миши с должности наследника. Вообще России повезло с царем. А царю еще больше повезло с царицей. Поскольку Георгий стал императором несколько неожиданно для себя, да еще будучи в сугубо холостом (по причине болезности) звании, матушка ему срочно подыскала невесту. По своим связям она подобрала ему в жены шведскую принцессу, девочку шебутную и веселую. Перекрещенная из Кристины в Елену Ивановну, девочка оказалась достаточно умной, чтобы понимать свою временность на занимаемом посту. И — достаточно мудрой, чтобы не превращать жизнь мужа в перманентные поминки по нему самому. С детьми у них не сложилось, так что Георгий после выздоровления  имел в виду воспользоваться для продолжения царского рода услугами медицины XXI века. Но, судя по всему, причиной проблемы были те же амебы, которые убивали и его самого, так что вопрос «рассосался» сам собой, и в сентябре тысяча девятисотого года на свет появился наследник Российского престола Василий. Спасибо, величество, конечно я очень польщен.

И вот, празднуя рождение нового наследника, я высказался в том плане, что мальчонке-то лучше править богатой и счастливой страной. А богатство страны произрастает богатством народа. Народ же что-то плоховато богатеет. Однако практика показала, что колхозное крестьянство куда как шибче создает народное это самое богатство. А тут как раз ситуация подходящая сложилась…

В результате на свет появился указ о колхозах. В указе говорилось буквально следующее:

«Мы, милостью божьей император всероссийский и прочая и прочая, считаем необходимым сообщить любезному народу следующее.

Небывалая засуха обрушилась на Нашу необъятную державу. И быть бы великому Гладу и Мору, но благодаря дальновидно и заранее принятым мерам Нам удалось избежать худшего, что только могло произойти. Созданные, по моему разумению и повелению, Колхозы дали Нам Небывалый урожай, спасший Державу от голода. Колхозники проявили настоящий героизм и своим героическим трудом обеспечили страну запасами продовольствия.

В связи с этим повелеваю: учредить в Российской Империи сословие Колхозных Крестьян (сокращенно — колхозников) и предоставить лицам, в данном сословии состоящем, послабления и льготы, аналогичные таковым для Инженерно-Технического сословия, и изложенные подробно в Приложении 1.

Так же постановляю: колхоз — дело добровольное.

Так же постановляю: крестьяне, передавшие свои наделы в общероссийский колхозный фонд, и отработавшие три года в колхозе без существенных порицаний и нарушений трудовой дисциплины, автоматически возводятся в сословие Колхозных Крестьян. С них снимаются прошлые недоимки, оставшиеся выкупные платежи и обязательства по оплате нынешнего вспомоществования.

Так же постановляю: в каждом колхозе численностью от ста дворов за казенный счет учреждается и строится школа семи лет обучения. Выпускники сих школ, показавшие хорошие знания и прилежание, получают право на дальнейшее обучение в сельскохозяйственных высших школах, вплоть до Сельскохозяйственных академий за казенный кошт.

Так же постановляю: В каждом колхозе численностью от ста дворов учреждается за счет казны фельдшерский пункт. На тысячу колхозных дворов учреждается за казенный счет колхозная больница, даже если и несколько колхозов будут в ней обслуживаться. Лекарства же для колхозников отпускаются безплатно…»

Далее было еще дофига текста с перечнем различных благ, затем небольшой перечень ограничений типа «не более двух коров на личном хозяйстве, все лошади и волы — общие» и завершался указ вообще феерично:

«Места же размещения колхозов будут определяться всецело по Нашему разумению.

Мы не заставляем Подданных Наших вступать в колхозы, Мы лишь даем такую рекомендацию. Наши возможности пока еще не безграничны, и Мы сообщаем, что пока количество учреждаемых Нашим повеление колхозов будет не столь велико, как Нам бы хотелось.

Потому как Тот, кто предупредил Нас о засухе и неурожае сего года, и дал Нам возможность спасти Державу, предупредил нынче и о том, что следующие два года будут не лучше, а как бы и не хуже года нынешнего. Почему, с прискорбием сообщаю, что пособия будущего года будут для не колхозников ограничены более чем вдвое, а года последующего — уменьшены вчетверо против нынешних.

Да поможет нам Бог!»

Дата, подпись.

Эффект от указа был посильнее, чем от разорвавшейся бомбы. Водородной.

Поволжье и Дон своими глазами видели, как буквально «на ровном месте» государевы люди пупки рвали для создания гигантских огородов буквально за недели, не месяцы. И тут ни у кого вообще сомнения не возникло, что информация о предстоящей засухе была царю ниспослана строго свыше. Так что в этих краях заявления на вступление в колхозы подали почти полмиллиона дворов, больше трети всех местных крестьян. На расстоянии двадцати верст от этих рек охват крестьянского населения колхозами к октябрю составил больше девяноста процентов. Массово народ шел в колхозы и в Нечерноземье — восьмикратное увеличение урожаев в колхозах крестьяне заметили. На Псковщине вообще был достигнут почти стопроцентный результат. В Малороссии в колхозы народ вступал по левобережью Днепра до Новороссийска (у нас — Днепропетровск) и на Харьковщине. Выше и на запад от Днепра народ проникся недостаточно.

Ну и хрен с ними, у нас и без них забот невпроворот. Заявок по России только было принято два с половиной миллиона, а на высвободившейся земле и полмиллиона крестьянских дворов лишку будет. Миша сидел у меня в Москве ночами, рассчитывая куда и как переправить два миллиона не людей — крестьянских хозяйств! Это, по самым скромным подсчетам выходило десять миллионов человек.

Во время таких посиделок он и познакомился с моей племянницей Алёной — та работала в какой-то едва выживающей госконторе и периодически забегала за «материальной помощью». Для удобства вспомоществования я ей ключ дал от квартиры, поскольку сам неделями бывало отсутствовал, мотаясь по всяким зарубежным Аргентинам и отечественным Мухосранскам. А тут девочке приспичило в час ночи заскочить. Миша-то, по ночному времени, в «гражданское» не переодевался! Облом-с…

В общем, вечером, в конце октября тысяча девятисотого года сидели мы вчетвером (я, Миша, Георгий и Алёна) и обсуждали вопрос «куды нам бечь, куды податься». Это после того, как мы решили, что Миша с Алёной, при наличии нового наследника, венчаться будут в Елоховской.

— Вот, я все подсчитал — доложил нам юный жених. — Алёна помогла, так что вот тут у нас сетевой график. Хоть ты дерись, но больше десяти тысяч человек в сутки перевезти мы не сможем. На челябинской дороге максимум пропускной способности — двадцать четыре пары поездов. На сдвоенные эшелоны, как ты, дядя Вася,  предлагаешь, разъездов не хватит. Четыреста восемьдесят вагонов — это всё. Из них мы можем задействовать ну двести. И полста человек в вагон. Еще вопрос где взять столько пассажирских вагонов…

— Вагоны у немцев уже купили, и у американцев. Две тысячи штук. Да и свои пока есть, так что это — найдем. Дорогу на двухколейную перешьем, но это только летом получится. А до лета что делать будем? Мне же указ писать о переселении, а что я напишу? «Дорогие подданные, я передумал»?

— Погоди, величество, не паникуй. Племяшка тебе слова напишет — даром что ли была «по связям с общественностью»? Надо вопрос принципиально решать.

— Я царь, я и решаю. Значит так. Сейчас на Челябинск семь пар поездов ходит? Значит, себе все семнадцать из оставшихся возможных и забираем. Твой ЧТЗ подождет, все равно у тебя пока только один цех готов. Там размещаем эту шведскую лесопилку, она одна даст материала на два десятка домов в сутки. Хрен с ними, с компьютерами, Нам свое Слово держать надо.

— Я тут посмотрел, туда можно поставить три китайских, без компьютеров. И легенда подойдет — якобы мы для Китая делали, потому и иероглифы. Вот проект, одноклассник мой делал для загородного поселка, двухквартирная изба на восемьдесят метров.  Летом, как кирпичные фундаменты поставим, разбирается и с небольшим дополнением в одну стену собираются два дома по сорок.

— А что с отоплением? Я своих подданных морозить не дам!

— Сами пока не справимся. Печи-то наварим, на зиму хватит. А вот радиаторы и трубы — придется там закупать пока.

— Так, что у нас получается? если возить только окна — двери, то в сутки полста квартир. А если на один венец высоту изб сократить…

— Твое величество! Тебе лавры Хрущева покоя не дают?

— Ладно, оставим. В Екатеринбурге есть подходящие мощности?

— Есть, я уже подсчитал. Ещё двадцать домов получим.

— Тогда тридцать из Европы подвезем, с Царицынских лесопилок. Итак, получается, что в сутки разместить мы пока можем всего пятьсот человек. И теперь возникает вопрос — каких человек мы будем размещать? У нас пять месяцев до возможного начала полевых работ. Мы можем как-то перевезти и разместить семьдесят пять тысяч народу. Ладно, сто, пусть потеснятся. Поэтому постановляю: везти сейчас только лесорубов, возчиков леса, строителей и — под конец — трактористов и пахарей. Из расчета по десять человек на избу. Тогда вообще получается сто пятьдесят тысяч. И после посевной они начинают срочно строить деревни, а мы начинаем возить народ по мере готовности жилья. Задача этого года — перевезти в Челябинскую и Омскую губернию полтора миллиона человек до холодов. Тебе, дядя Вася, отдельная задача ставится: весь этот народ  обеспечить углем для отопления. Челябинскую губернию обеспечивай с той шахты, что ты в новом Копейске открыл, а дальше — смотри по обстоятельствам. Дерево нам на стройки нужно.

— Сделаю что смогу. Да, величество, седьмого ноября я в Калуге пускаю первую в мире электростанцию на тридцать мегаватт. Приедешь на открытие?  Первая же! Потом-то мы их каждую неделю запускать будем, но почин-то какой!

— В воскресенье говоришь? Можно. Я с Леной подъеду, мы как раз хотели Кремль осмотреть на предмет переезда. А почему первую в Калуге, а не в Москве?

— Ну так деньги-то стране нужны. Мы тут посовещались, и я решил… в общем, наметилась некоторая экономия средств, станкостроительный в Иваново досрочно пустили, так что к новому году запускаю Калужский автомобильный. В Казани завод синтетического каучука заработал, в Ярославле шинный уже на пусковой. Не простаивать же им?

За полтора года, чуть больше — до первого января тысяча девятьсот первого года — спонсируемая ВК Михаилом Александровичем корпорация «Царская промышленная компания» построила ровно триста заводов. И не все, далеко не все они были собраны из «импортных» станков. Даже на Владимирском тракторном чуть ли не четверть оборудования была местная. Часть, конечно тоже импортная, но из данной реальности.

Но уже сейчас большая часть заводов строилась на отечественном станочном парке. Например на Калужском автозаводе вообще не было ни одного станка из моей реальности, даже точечная сварка кузовов делалась на местном российском оборудовании. Потому что из трех сотен построенных заводов станкостроительных было сорок два.

Были, конечно и проблемы. Георгий учредил особое суперсекретное «конструкторское бюро», населенное исключительно героическими офицерами, доказавшими преданность России на поле боя. Причем все они были инвалидами, оставившие строевую службу по причине физической невозможности нести ее дальше. И теперь сотрудники этого бюро переписывали, перепечатывали и перерисовывали всю ту документацию, которая поступала из моего мира.

Впрочем, и они не знали, откуда все это берется. Алёна написала программу, которая довольно верно переводила тексты «с русского на русский», так что для офицеров это было более работы по размножению совсекретных материалов. Но и такой работы хватало настолько, что коллектив из трех сотен офицеров трудился не покладая рук.

И под буквально каждый вышедший из стен этого «КБ» документ требовался новый завод.

Россия — страна большая, места много. Но Россия — страна холодная, а строить (по крайней мере фундаменты) почти везде можно только летом. Поэтому в тысяча девятьсот первом году сезон строительства заводов и фабрик начался, естественно, на юге. Первого января был заложен Феодосийский судостроительный завод, а второго — Керченский судостроительный. Третьего — Керченский металлургический завод. Все три завода закладывал лично самодержец. Один хрен — все равно отдыхал в Крыму с семьей. А так хоть окрестности посмотрели.

Поскольку на восток с транспортом было туго, было принято решение использовать южный транспорт. Как там? «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор»… Сто тысяч человек прибыли на строительство Северо-Крымского канала. Чтобы заменять экскаватор было им проще, активно применялись трактора с плугами, разрыхляющие землю перед погрузкой ее на подводы. Эти сто тысяч конечно не в один день приехали, и уехали не в один день. Но сам канал был отрыт целиком всего за три месяца. Еще какой-то время понадобилось чтобы  построить все нужные плотины, насосные станции, так что вода пошла в канал только в середине июня. Однако официально именно копание канала было закончено тридцать первого марта.

Официоз потребовался Мише — он торжественно вынул «последнюю лопаты из русла канала». А на следующий день он высыпал это «последнюю лопату» в основание плотины ДнепроГЭС.

Электричества всем нужным заводам не хватало. Калуга, Коломна и Псков делали конечно что могли,  но в результате все вместе ставили лишь по два тридцатимегаваттных агрегата в месяц. Лучше чем ничего, но маловато будет. Поэтому в феврале срочно началось расширение Харьковского завода «Электротяжмаш»,строительство Новороссийского (Днепропетровского в смысле) завода тяжелого машиностроения для изготовления гидротурбин и Александровского (Запорожского) завода силовых электроагрегатов. Ну и для кучи Никопольского завода ферросплавов и Криворожского металлургического комбината.

Насчет собственно ДнепроГЭСа мы выпендриваться не стали, взяли готовый проект и стали строить строго по нему. Но вот чувствуется царский подход к делу: всё вокруг — моё! И решением царя кроме восьмидесяти тысяч народу собственно на стройке было добавлено вдвое больше для вывоза плодородной земли с затопляемой территории. Больше того, и под слоем чернозема грунт весь сняли до отметки в четырнадцать метров и вывезли, подняв «мелководную» часть территории будущего Каховского водохранилища  до отметки пятнадцать метров. Нехилое такое дополнение — перенести полмиллиарда кубов грунта на семьдесят верст. 

Правда следует отдать должное — это была самая механизированная стройка века. Нижние слои земли начали выкапывать осенью, после уборки урожая. И когда несколько миллионов человек в стране поняли, что урожая не хватит на то чтобы выжить, отбоя в рабочей силе у нас не было. Вдобавок высвободилось около десятка тысяч тракторов. Пошла первая продукция Московского завода грузовых автомобилей — на них ставилась шестицилиндровая версия тракторного дизеля мощностью в уже в семьдесят лошадиных сил, и на стройку Миша выделил сначала тысячу, а к концу строительства грузовиков было уже больше пяти тысяч. Были обкатаны на этой стройке века, как ее именовали зарубежные граждане, и тяжелые рельсовые пути, и шестидесятитонные вагоны… А Георгий сказал просто:

— Не надо плодить дармоедов. Кто не работает, хотя и может — тот не ест. А у меня три миллиона работать могут, но занять из нечем. Путь мне землю сберегают!

Перекрыли Днепр в самое маловодье, поздней осенью две тысячи второго года. А в начале лета две тысячи третьего первый генератор мощностью в семьдесят два с половиной мегаватта встал под нагрузку. Харьковский генератор с Новороссийской турбиной. Но это было потом.

Московский завод грузовых автомобилей был заложен еще осенью тысяча девятисотого. Москва всегда была промышленным сердцем страны, пока из нее не сделали внутриМКАДье.

А в тысяча девятьсот первом в Москве были заложены завод землеройных машин, завод подъемных кранов, завод электроприборов, мотоциклетный завод, часовой, завод подъемных машин, два домостроительных комбината. В апреле же началось строительство канала имени Москвы (а в ноябре оно уже закончилось) и Иваньковского водохранилища. Всего в Москве и губернии было одновременно заложено больше сотни заводов, а вообще по стране в девятьсот первом году их было заложено почти две тысячи. Из них более пятисот — в Сибири и на Дальнем Востоке.

Конечно, наличных возможностей собственного станкостроения для комплектации всего строящегося не хватало. Но Америка — страна богатая и большая. И спокойно поглощала практически всю продукцию ЦТЗ, что давало нам сто миллионов долларов прибыли в год, аналогичный по деньгам выпуск Минского тракторного (минский трактор шел уже с тридцатишестисильным двигателем, но и строил на шестьсот долларов дороже), холодильники «Север» и аналогичный «Саратов» по две тысячи в сутки и тысячу «Морозков». А еще — карболитовые телефоны с дисковым номеронабирателем по пятьдесят долларов — по две тысячи штук в день и к ним релейные АТС на тысячу номеров по пятьдесят тысяч — пару в сутки. Еще — безопасные бритвы и лезвия к ним — по два цента всего, но полмиллиона в сутки, авторучки в карболитовом корпусе, шинковки для овощей, ручные миксеры… А еще — триста тысяч автомобилей серии «Калуга» (на вид — 407-й Москвич — в металлоломе такие штампы попались — правда с двадцатидвухсильным двигателем) и двести тысяч — серии «Сибирь» (пикап с тем же движком). Эти шли по семьсот долларов и приносили по пятьсот чистой прибыли. Всего же с богатой Америки бедная Россия имела миллиард долларов прибыли в год и успешно этот миллиард тратила на оборудование своих заводов.

План года по переселению хоть с трудом, но выполнить удалось. С трудом потому, что в Омской губернии в степи возникли трудности с лесом для строительства. Пришлось срочно строить кирпичные заводы и крестьянские избы возводить из кирпича. Но зато после завершения первой волны строительства новопостроенные цементные и кирпичные заводы обеспечили стройматериалами и Омск, и растущий как на дрожжах Александровский — Георгий переименовывать город в Новосибирск не захотел.

Тысяча девятьсот второй год ознаменовался несколькими важными событиями. Начались эти события сразу же с наступлением нового года. Мы, уже в некотором роде традиционно, собрались в тесном кругу царской семьи. За столом собрались я, будучи дядей уже Великой Княгини Алёны, сама ВК, сам ВК, ну и царь с женой и сестрами тоже пришли.

Посиделки мы устроили в Кремле — Георгий вполне разумно предпочел не рисковать здоровьем и столицу указом от седьмого ноября тысяча девятьсот первого года перенесли в Москву. Поэтому и посиделки наши случились в Грановитой палате Кремля.

Выпив по бокалу шампанского с двенадцатым ударом курантов, мы приступили к обсуждению годовых планов. Первым выступил царь.

— Ребята, сказал он, — я в этом году подустал что-то, ведь весь год не спамши, так что я спать пойду. А вы уж сами как-нибудь, без меня решите что и когда делать будете на благо Державы. Только учтите: государство — не дойная корова, и денег я вам не дам. Все, пошел.

Ну мы и обсудили.

Поэтому проснувшийся с утра государь подписал несколько уже готовых законов, главными из которых были закон о введении института учебных институтов для людей из податных сословий, закон о референдумах о независимости в Финляндии и Польше и закон об отмене черты оседлости. Последний закон Георгий перечитал дважды, потом хмыкнул, понимающе мне подмигнул мне и подписал и его.

Первым случился референдум в Финляндии. Финны — народ неторопливый. Но — вдумчивый. Поэтому первого апреля единодушно проголосовала за полную интеграцию с Российской Империей. Независимость — независимостью, и свои независимые деньги тоже иметь приятно. Но только тогда, когда курс их обеспечивает богатая страна. Так что к лету уже Гельсингфорская губерния полностью перешла на русские деньги, а генерал-губернатор стал просто губернатором.

Двадцать второго апреля поляки (поскольку народ торопливый, но не вдумчивый) проголосовали за независимость. И через год, после завершения переходного периода, должны были стать сами себе хозяевами. Поскольку и среди поляков народ попадался вполне адекватный, два десятка вновь созданных учебных институтов в России оказались вполне обеспечены профессорско-преподавательским составом. Ну а навстречу потоку «технической интеллигенции» из России хлынул другой поток.

Я-то, предлагая отмену «черты оседлости», имел в виду таким образом отблагодарить Изиных родственников. Но оказалось, что богоизбранные отблагодариваться не пожелали. Еще бы — теперь они оказались в равных правах со всеми народами России. То есть в армии — служи, налоги за торговлю спиртным — плати, ростовщичеством заниматься — ни-ни. И, что особенно обидно, в университеты теперь поступай не по «национальной квоте», а по результатам экзаменов.

— Миш, — спросил я, удивленный данными о выезжающих в почти независимую уже Польшу — чем они недовольны-то? Сейчас им ведь все свободы, жить можно где угодно, делать что хочется.

— Дядя Вася, ты дурак? Они и раньше где угодно жить могли. Ты на карту-то посмотри — синагоги стоят хоть в Нерчинске, хоть в Якутске, хоть во Владивостоке или Петропавловске. Просто в черте-то своей они по своим законам жили, а теперь везде надо по Российским. Да и раввинам их придется перед Синодом отчитываться. Я-то думал, ты знаешь что предлагаешь. Георгий меня уже даже спрашивал, за что ты так иудеев не любишь. Но сделанного не воротишь, да и пользы России от них немного было. Плевать, и ты плюнь. Зато посмотри, сколько у нас городов для строительства заводов освобождается! В Минске народу треть уехала, с жильем для горожан свободно стало. Я вот думаю, построим-ка мы в нем еще один тракторный завод, как думаешь?

— И большегрузных автомобилей. Есть у меня одна мыслишка по этому поводу…

Был у меня один одноклассник, он раньше кассиром в автосервисе советском работал. И сейчас работает, замом финансового директора «группы ГАЗ». С ним удалось довольно быстро договориться и за всего полмиллиона рублей золотом  (которое и менять на бумажки не пришлось) или двести без малого миллионов вечнозелеными президентами «на мою сторону» было перекинуто все оборудование Миасского завода. Ну и, для комплекта, часть с Ярославского моторного. В рамках, так сказать, «модернизации производства». То есть закупил-то все это я как «металлолом» для «строительства завода в Аргентине», но для прикрытия операции в Аргентину на еще такую же сумму были закуплены нормальные станки у японцев и немцев.

Чтобы не поднимать волну народного гнева в Миассе пришлось оттуда и рабочих с инженерами тоже захватить. Немного, тысяч пять человек. С семьями, конечно. Зато автозавод в Минске заработал уже к Новому году. Правда с этими семьями еще одна забота прибавилась — из Макеевского КБ в их составе тысячи три человек в Империю переехало. Пришлось и для них тут такое же КБ создавать, но, думаю, Империи от этого хуже не будет. Глядишь, годика через три «Синеву» воссоздадут. Мало ли, вдруг пригодится?

Летом тысяча девятьсот второго года вся железная дорога от Москвы до Иркутска была переведена на двухпутное движение. Потому что голод был, опять неурожай — и на строительство дороги удалось нанять одномоментно полтора миллиона человек. Колхозов в стране действовало уже побольше тысячи, продуктов, несмотря на засуху и неурожай, было более чем достаточно, поэтому, несмотря на голод, народ был накормлен, напоен, одет и обут. И часть этого народа (причем часть значительная) Кругобайкальскую дорогу проложила за два с половиной месяца. Так что пятнадцатого сентября первый прямой поезд из Москвы дошел до Владивостокского вокзала.

Правда для Амурского моста пролеты уже не в Варшаве делали, как в истории моего мира. У китайцев заказали набор «сделай сам» и сами и сделали. Может и не очень патриотично, зато дешево, надежно и практично.

Отдельным достижением было то, что на всякий случай дорогу проложили и через Мукден, и по трассе «исторического» Транссиба. Запас, как говорится, карман не тянет. А то проиграем невзначай русско-японскую войну, так что, опять семь лет без прямой дороги сидеть?

По итогам бесснежного периода получилось, что кроме всего перечисленного нам удалось построить две тысячи четыреста новых заводов, два десятка новых городов по трассе Транссиба (еще столько же — по трассам других дорог), заложено и заселено четыре тысячи сел в Сибири и на Дальнем востоке, куда в общей сложности удалось перевезти три миллиона крестьян из которых почти миллион преобразовано в рабочий класс. Для начала вполне себе неплохо.

До конца года почти все заводы начали выпускать продукцию. Только верфь в Находке еще лишь готовилась к работе, да Омский завод тяжелого машиностроения простаивал — будущие рабочие усиленно ковались в четырех свежепостроенных ПТУ.

Так что на новый тысяча девятьсот третий год император был настолько доволен, что спать сразу после боя курантов не пошел. Тем более что год наступал предвоенный, и нам было о чем поговорить и что наметить.

Тысяча девятьсот третий год прошел под знаком приближающейся войны с Японией. Героическим усилиями в Приамурье мы переселили еще три миллиона человек. Завершили строительство двух мощных патронных заводов с роторно-конвейерными линиями, построили пулеметный завод в Коврове и еще один — в Омске. В Александровском (Новосибирске) построили электроламповый завод и наладили выпуск мощных радиопередатчиков и радиоприемников для флота. Заодно все корабли Дальневосточной флотилии оснастили радарами с дальностью обнаружения до ста пятидесяти километров (и не только Дальневосточной) . А осенью купили в Северной Корее четыре батареи противокорабельных ракет — макеевцы в Минске немного не укладывались в сроки.

Самым хитрым трюком в области повышения обороноспособности Порт-Артура была закупка в бывших советских республиках дюжины самолетов Ан-2 в начале тысяча девятьсот второго года. Правда, сколько мы с Мишей не пыжились, открыть портал больше четырех метров в диаметре нам не удалось, поэтому самолеты протащили со снятыми крыльями. Но крылья-то на место поставить — не проблема, проблема летчиков найти и подготовить.

Решили и эту проблему. Я переманил одного одноклассника — бывшего пилота этого самого суда отечественной авиации. Он и подготовил две дюжины пилотов. После того, как народ пилотирование освоил, мы уже отдельно дооснастили самолеты системами цифровой связи и разработали методику привязки видимых с самолета целей к их радиолокационным метками берегового противокорабельного комплекса. Тут, конечно, корейцы нам сильно помогли.

Впрочем корейцы нам помогли не просто сильно, а очень сильно — и не только в обороне. С прошлого года, когда, поразмыслив, я заказал в Северной Корее в обмен на золото несколько сотен типовых токарных и фрезерных станков, изготовленных без каких бы то ни было опознавательных знаков, наше сотрудничество начало расти высочайшими темпами. Еще бы, корейцы просто охреневали от поставок зерна в обмен на совершенно допотопные станки образца пятидесятых-шестидесятых годов. Причем «обменные курс» оказывался для них таким, что пяток небольших машиностроительных заводов мог обеспечить продовольствием чуть ли не всю страну. Еще бы, только за миллион копеечных штангенциркулей получить четверть миллиона пудов зерна! Сколько зерна обходилась противокорабельная ракета я даже и говорить не хочу, но корейцы упорно пытались нам продать еще пару ракетных дивизионов. С учетом же что вместе со штангенциркулями мы получили впридачу и завод по их производству, нам они обошлись недорого. Ну а поскольку полмиллиона из них были перепроданы в Европу, то и вообще бесплатно.

Ну а корейские АКМы (к каждому прилагалось по пять тысяч патронов) нам обходились вообще по червонцу за комплект. Золотому, понятное дело. Но мосинка-то простая и без патронов стоила семь рублей! Так что миллиона на это дело мы не пожалели. Да и чего его жалеть-то? только от американской торговли Империя в день зарабатывала их пять. Еще два мы получали от торговли европейской, и миллион — со всего остального мира. Так что на повышение обороноспособности можно было денег не жалеть. Ну мы и не жалели — немецкие верфи строили боевые корабли только для Российского флота, половина американских верфей пополняла Российский торговый флот.

Георгий вдобавок ко всему умудрился рассчитаться со всеми внешними долгами Империи и успешно сажал в долговую яму Перу, Боливию, Уругвай с Парагваем и Аргентину. У него появилась мыслишка расширить пахотный клин Империи южным полушарием, чтобы урожай собирать и тогда, когда нынешние поля покрыты снегом. Тем более что тамошний народ особо и не возражал — русские заказы обеспечивали уже занятость более половины тамошнего населения.

Как Миша не старался, авиазаводы в Самаре и Воронеже до конца года достроены не были. То есть воронежские ребята один планер Ту-16 построить успели, но именно что планер: двигатели ранее конца следующего года не ожидались, да и прокладка проводов должна была занять не менее полугода. Так что бомбардировщик к войне явно не поспевал, несмотря на то что для комплектации завода мне удалось перетащить «на нашу сторону» практически всех старых рабочих из Ташкента, Саратова, Харькова и Киева. В Самаре же возникли проблемы с пуском завода ЖБИ, и поэтому набор персонала вообще начался лишь в октябре потому что раньше народ селить некуда было.

Хорошо еще, что персонал набирался вполне себе профессиональный. Купленный у хохлов незадорого музейный Ил-28 из Кировограда они до конца нового года довели до летного состояния буквально за три месяца, так что к новому году он (в варианте торпедоносца) уже стоял на боевом дежурстве на секретном аэродроме у озера Хасан. Торпед же к нему в том же государстве мы запасли с полсотни.

Эх, поздновато мы вспомнили про братскую Украину! Проданные нам (за наличные) по двадцать тысяч червонцев две дюжины «Грачей» требовали минимум полугодового ремонта в Улан-Удэ. Удалось разместить их на ремонт с трудом, да и то, потому лишь что «родная» армия заказов на заводе не размещала почти. Хотя может именно поэтому и получилось разместить в столице Бурятии «левый» заказ на ремонт такого числа самолетов. Ну а дружба с руководством Улан-Удэнского авиазавода, который хоть и с трудом, но обновлял станочный парк, позволила мне заняться и строительством уже Верхнеудинского завода аналогичного профиля. Понятно, что на будущее. Но в будущем-то — точно пригодится.

Мотаясь туда-сюда из Империи в Федерацию, я обнаружил что как-то резко помолодел. Про то, что седина куда-то делать, я вроде уже упоминал. Ну а седина из бороды — бес из ребра в совсем другое место. Я даже стал задумываться на тему, а уж не покатать ли мне туда-сюда и Мишину мамашу: одно дело просто старший товарищ, а другое дело — старший родственник. Но обошелся все-таки малой кровью: Ольга Александровна в свете наших знаний оставалась еще вакантной и я быстренько смог ее очаровать. По большому счету я, как дядя Великой Княгини Алёны и так родственником был, но не прямым, кривоватым каким-то.

Государь меня к свадьбе поздравил, как за ним это водится, с юмором: присвоил мне звание Генерального Комиссара. А к званию подарил маршальский костюмчик, как у Сталина на картинке, только на погонах орлы вместо герба СССР, и зеркальное пенсне.

Свадьбу справили на Новый год, медовый месяц ужали до медовой двухнедельки и пятнадцатого января мы с Мишей, оставив жен в Москве, отправились в Порт-Артур. Все, что могли, мы сделали. Теперь оставалось только ждать.

В ночь на двадцать седьмое января все наши войска были приведены в состояние полной боевой готовности. Антошки застыли на летном поле у Дальнего, Ил с четырьмя торпедами отправился барражировать к Чемульпо. Мы замерли.

А японцы ни хрена не напали! Больше скажу, они даже в сторону Кореи не направили ни одного корабля! Ил, буквально на последних каплях керосина, вернулся к озеру Хасан. Экипаж отправился спать, а мы с Мишей попытались разобраться в ситуации.

— Дядя Вася, а в Википедии дата не перепутана, как ты думаешь?

— Да вроде правильно написано…

— А может там дата по новому календарю?

— Там по обеим календарям!

— А может японцы просто перенесли нападение, на сутки там, или на неделю? Надо бы шпиона какого в Японию послать, уточнить вопрос…

Так мы в размышлениях провели почти весь день. Поздно вечером, когда в Москве наступило утро, позвонил по ВЧ (а линию проложили вдоль железной дороги ещё в позапрошлом году) Георгий. Чтобы было удобнее разговаривать, Миша переключил систему на спикерфон. Из динамика раздался сочный голос императора:

— Ребята, заканчивайте с рыбалкой или чем вы там занимаетесь. Макеевские ребята подготовили «Синеву» в варианте носителя, но просят перетащить сюда НПО Лавочкина сами спутники делать и третий комплекс «Энергии» для разгонных блоков. Корпуса предприятий я уже распорядился построить, но дырку для народа и оборудования проковырять пока только вы можете. Так что давайте побыстрее, лучше даже самолетами. Хотя нет, самолеты упасть могут, я распоряжусь насчет курьерского. И кстати, на кой хрен вас понесло в эту задницу Империи?

— Ну как на кой хрен! Японское нападение отбивать! Мы же к нему столько времени готовились! — ответил я с некоторым негодованием.

— Дядя Вася, ты дурак? — неожиданно поинтересовался император. — Какое, в жопу, японское нападение? Ты же купил все корабли, которые в твоем мире выкупила Япония. Ты же Англию, которая в твоем мире эту Японию поддерживала, чуть ли не по миру пустил! Англичане за твои холодильники с «Москвичами», за ручки шариковые, тракторы «Пердзон» и прочие бусы всякие стеклянные нам все свое золото отдали! Ты уже три года скупаешь все произведенные в мире станки! «Военный вестник» уже год как опубликовал статью о нашей миллионной Дальневосточной армии, поголовно вооруженной автоматическим оружием! И твой киножурнал «Военная мощь Империи» уже полгода как по всему миру показывает сюжеты «полк РСЗО „Град“ в обороне» и «эскадра ракетных катеров „Москит“ в наступлении»! Да ты газеты-то читаешь?

— Некогда было, а что?

— Ну, вообще-то прошлой осенью там мелькало упоминание о том, что Иеддо и Формоза переданы России. Которая обязуется Японию за это защищать. Потому что у Японии нет ни армии, ни флота, ни денег ни на то ни на другое. Мне помнится, что об этом все газеты планеты неделю писали. Миш, а ты что придуриваешься?

— Ну прикольно же, братец! Заводы всяко не лишними будут, колхозы свою мощь показали, тоже развитие пошло, скоро не то что у нас — и в Америке Южной голодных не будет. В космос вон полетим скоро, я уже между прочим и в отряд записался. А приготовления все эти, когда воевать не с кем, тоже на пользу пошли. Я тут под шумок со старушкой Цыси договорчик подписал, завтра опубликуют. Ты теперь будешь и Китай защищать. За то, что Маньчжурия России передается. Слушай, а может ты меня пока наместником Маньчжурии назначишь?

— Гм… это-то можно. А тебе зачем?

— Я хотел в секрете держать, сюрприз сделать, ну да ладно. Помнишь первый день нашей встречи я дядей Васей? Помнишь?

— Да, помню вроде, а что?

— Я сделал это!

— Что это?

— У китайцев закупил! И завтра, ровно в полдень, в Харбине он будет запущен!!!

— Что? Завод микроволновок или телевизоров?

— Нет, лучше! Первый! Первый в Империи! Первый в этом мире! Завод по выпуску настоящей туалетной бумаги!!!

Я смотрел на сияющего Мишу и думал, что наконец-то мне удалось сделать хоть одного человека по настоящему счастливым. И для этого — честное слово! — стоит жить.

К Петровичу мы приехали заканчивать отмечать встречу одноклассников. Приехали, конечно, не все — только мужики, причем самые стойкие. Петрович сам предложил продолжить у него: он единственный из нас жил один, без семьи, да вдобавок еще и в загородном доме. То есть с семьей он тоже жил, но вот в загородный дом свой жену он не пускал, потому что дом он и построил себе чтобы заниматься своими многочисленными хобби. Вообще-то Петрович нам ни разу не одноклассник, он просто муж моей старшей сестры. Но насчет выпить-повеселиться, он «всегда с молодежью», хотя и старше всех нас лет на двадцать, под полтинник ему уже.

Приехали мы к нему на двух машинах, но оказалось, что в багажниках машин было немного. Поэтому часов в восемь вечера праздновать встречу дальше было уже нечем. Народ, естественно, подорвался запасы пополнить, но я решил, что мне уже хватит. Петрович показал мне спальное место в пристройке — туда не нужно было подниматься по ступенькам, и все, погрузившись в две машины, отправились за горючим на станцию (до которой было километра четыре). 

Я же, покурив, решил пойти поспать. В тишине, наступившей после отъезда народа, я услышал какое-то противное жужжание за забором. Там, по словам Петровича, находилась какая-то лаборатория, где испытывали какие-то электроприборы. Поэтому-то и землю он купил тут за гроши, но от лаборатории оказалась даже польза: электропитание в доме Петрович наладил от кабеля, просто прибитого к этому забору. Правда иногда в лаборатории электричество отключали, и в пристройке Петрович на такие случаи держал бензиновый генератор, но случалось это редко.

Сейчас в лаборатории все работало, «контрольная» лампа на столбе перед воротами ярко горела в наступающих августовских сумерках. Я бросил бычок на дорожку и, завалившись в пристройку, завалился на стоящий там топчан спать. Уже засыпая, я увидел в окошко сарайчика что «контрольная лампа» мигнула и погасла. «Ну и черт с ней» — подумал я, проваливаясь в сон — «Петрович приедет и запустит генератор».  

Проснулся я от того, что хрюшка Петровича подняла визг. Петрович каждую весну покупал поросеночка и откармливал его к новому году. Полежав минуту, я сообразил что уже настало утро и подумал, что Петрович мог бы меня разбудить и пораньше, да и свинье своей корма мог бы насыпать. Сев на топчан, я подумал что вот теперь-то я на работу точно опоздаю: хотя домик стоял буквально «за городом», а лаборатория, с забора которой Петрович добывал электричество, была уже в городе, машину свою я оставил возле ресторанчика, где мы начали свою встречу.

Подскочив, я глянул на часы и с ужасом убедился, что времени уже одиннадцатый час. С матюгами выскочил из сарайчика, с мыслью потребовать от Петровича отвезти меня к офису. И оторопел от увиденного.

Дом был окружен вековыми деревьями, подступавшими буквально к самым стенам. Ближайшее дерево стояло буквально в паре метров передо мною, и кроме густого леса вокруг ничего видно не было. Впрочем, чуть левее что-то проглядывало среди деревьев…

Через тридцать шагов я вышел на берег небольшой речушки, буквально ручья. Метров двух шириной он весело журчал в овражке глубиной метра три. За ручьем снова продолжался дремучий лес. Чем-то мне все это не понравилось, и я вернулся к дому. Сначала зашел в свинарник и сыпанул хрюшке корму из мешка чтобы она заткнулась, а потом пошел в дом. Дернув ручку двери, я увидел что дом не заперт. Это меня немного подбодрило: я знал, где Петрович держит оружие. Чуть ли не бегом я поднялся на второй этаж и открыл оружейный шкаф. Шкаф был конечно заперт, но я лично помогал хозяину его делать, поэтому где спрятан ключ я хорошо знал. Вытащив ижевскую двустволку, я сунул в левый ствол картечь, а в правый жакан. Еще несколько патронов сунул в карманы и снова пошел осматривать лес.

Лес показался мне очень странным. Я, конечно же, далеко от дома не отходил, осмотрел окружающее пространство метров на сто, может на двести. И понял, что попал я куда-то в непонятное место. Совершенно непонятное: в лесу не было мусора! То есть ветки там всякие, гнилушки — это было много. Но ни пустых бутылок, ни сигаретных пачек, ни рваных пакетов, ни даже обрывков бумаги в лесу не было! Зато били ключи с чистой ключевой водой! Я шесть ведер притащил. Потому что у Петровича только шесть ведер и стояли в сарайчике — он откуда-то эти ведра из-под шпаклевки импортной натырил. И многочисленные полянки цветущих ландышей явно демонстрировали полное отсутствие людей: уж люди бы из точно все вырвали бы давно.

Потаскавшись по лесу и изрядно проголодавшись, я достал их холодильника ведерко с так и не поджаренными шашлыками. Поскольку мангал куда-то делся, шашлык я решил поджарить на сковородке. Подумав, что с заправкой газовых баллонов могут возникнуть проблемы, я спустился в подвал под домом и вытащил оттуда небольшую буржуйку. Буржуйка была заводского изготовления, с керамическими плитками покрытия и довольно тяжелой, вдобавок конфорка у нее была только одна, сверху. Но, поскольку дров вокруг было море, а сковородка все равно одна, я поставил шашлык жариться на ней. Печку Петрович купил давно, еще во времена перестройки, у каких-то солдат за бутылку водки. Я, глядя на огонь, вдруг подумал, что я забыл сделать еще кое-что.

Быстро поднявшись, я обошел весь дом. В доме никого кроме не было. Никого не было и в подвале: я его не проверял, но дверь в подвал была закрыта так, что никто, кроме Петровича и меня открыть ее не мог. А в нижний подвал дверь вообще была замаскирована так, что никакие гости в него попасть не могли.

Столько подвалов получилось потому, что купил Петрович не просто участок, а участок с каким-то ДОТом времен войны. Дот, конечно, после войны взорвали, но взорвали только наземную часть. Петрович же, разбирая обломки бетона с целью экономии стройматериала, выяснил, что три подземных этажа остались нетронутыми. И, после постройки дома сверху, активно эти этажи использовал в качестве хранилища всяких полезных вещей. Вещей было много. И это для меня было хорошо. Подумав еще немного, я пошел и запустил бензиновый электрогенератор: морозилка пока не оттаяла, а продуктов в ней было еще прилично. Не выбрасывать же!

Пожрав жареных шашлычков и приняв стопарик водочки я принялся выяснять куда же меня занесло. Думал, что получится просто: на третьем, мансардном, этаже Петрович поставил мощный радиоприемник армейского образца, над которым, уже на чердаке, стояла остронаправленная вращающаяся антенна от пеленгатора. Но получился полный облом: приемник не зафиксировал никаких радиосигналов вообще. При том, что это чудо советского радиопрома в принципе могло отловить шпионскую пятиваттную станцию в радиусе до тысячи километров. Не отловила, видать все шпионы делись куда-то в месте с радиостанциями.

Меня посетила мысль, что перенесся я с домом не столько куда, сколько когда. Мысль была интересная: если перенос случился только во времени, то до Днепра тут вообще километра три, не больше. К тому же отсутствие радиосигналов позволило мне и экипировку в намеченный на завтра поход к реке взять получше. ДОТ, раскопанный Петровичем, в общем не совсем пустым был. Может его не после войны, а в войну взорвали?

На следующий день с утра я, прихватив карабин «Маузер-98», отправился вдоль ручья вниз по течению. Примерно через километр ручей мой влился на уже настоящую речку, хотя и не очень широкую, метров всего двадцать пять в ширину. Однако чтобы двигаться вдоль речки вниз по течению, мой ручей надо было как-то перейти. Ручей тут выглядел уже метра на три шириной и я решил, что пешком идти глупо: у Петровича в сарае была неплохая лодка. Причем с моторчиком, лошадки на две с половиной.

Так что я вернулся, насыпал поросенке корму в автокормушку, позавтракал и перетащил лодку в ручей. В нее же притащил маленький походный примус, спиннинг, небольшой рюкзак с запасом «Доширака» на несколько дней, соль, спички, пулемет MG-42. Идешь на день — запасайся на неделю, как любил говорить мой родитель.

До речки я шел на веслах, даже на одном весле: я им от кустов по берегам отталкивался. Выйдя в речку, я завел моторчик и пошел под мотором. Лодочка, метр в ширину и три в длину, шла ходко: мотор давал ей километров десять в час, да и течение помогало. Но ожидаемый Днепр все как-то не появлялся. Я уже собрался было назад поворачивать, но тут до меня дошло: Днепрогэс наверное еще не построили, и залив Днепровский, длиною в десять верст, не образовался. И оказался прав: Днепр появился примерно через сорок минут. Шумя порогами.

Выясним свое местоположение я повернул обратно. Все понятно: Днепрогэса нет, и вообще никаких признаков цивилизации не видно. Надеюсь, это я попал не во времена Дикого Поля, но все-таки подготовиться не мешает. Хотя какое Поле? — лес сплошной вокруг.

Лес. И вокруг дома лес. А в лесу, кроме возможных татаромонгольцев, наверняка водятся дикие звери. Конечно дикий зверь против пулемета не очень котируется, но дров наломать может. Так что придется повысить обороноспособность моего поселения.

Всю следующую неделю я занимался укреплением своей позиции. Бензопилой (а у Петровича из вообще три было, от «Дружбы» до «Ямахи») нарубил окрестных вековых дубов, наделал из них кольев, минитрактором (Петрович его притырил из Горзеленхоза, когда там работал) перетащил их в нужные места и начал ставить вокруг дома частокол. Высотой метра три. Пока вырубал деревья, образовался участочек соток на восемь, от деревьев полностью свободный. Ну что, обнес забором (уже не из стволов, а из толстых веток) и его, пни как смог выкорчевал (на самом деле тупо выпилил на полметра вглубь и закопал остатки), а распаханный участок засадил остатками картошки, подсолнухи посадил, еще морковку и редиску, репу, тыкву, кабачки, патиссоны, баклажаны, огурцы, помидоры, перец, горчицу, укроп, хрен и даже табак. Семена Петрович хранил для тещи. Пару луковиц и чеснок для посадки я в кухне нашел.

Поскольку бензина у Петровича в запасе было всего три двухсотлитровые бочки (самый нижний этаж я еще не проверил, но вряд ли туда он и бензин заныкал), я вытащил на свет божий еще немецкий газогенератор и перевел движок генератора на газ — чурбачков для газогенератора после корчевки у меня получилось несколько кубометров. Ничего так получилась, «Хонда» и на газу прилично работала. Хотя и с некоторым надрывом, когда включались все три холодильника одновременно.

Посеял я и немного злаков, выбрав из пакетов с крупой более-менее целые зерна гречки, пшена и плохо раздавленного геркулеса. А из пакета с птичьим кормом (зачем его Петрович хранил, я так и не понял) — зерна пшеницы и вроде как ячменя.

Закончив с огородом, я продолжил возведение укреплений и окончательно  завершил работу к концу июня (считая, что перенесся я день в день шестнадцатого мая). Поскольку запас продуктов был далеко не бесконечный, я перешел на питание дарами природы. Мясные дары, видимо в результате производимого мною шума, мне что-то не попадались, но рыбы в реке было просто завались, а спиннингов в доме было семь штук, да и простых удочек парочка была — не говоря уже о километрах лески и разных крючках россыпью. Несколько раз я спускался на лодке до Днепра и даже прокатился вверх-вниз по реке километров на пятнадцать, но никаких признаков цивилизации так и не обнаружил. Вообще никаких. Зато обнаружил, что огромные лоси, выходя к реке, на меня вообще внимания не обращают. Впрочем, лосей я видел только одного, и именно километрах в двадцати от моего дома, на берегу Днепра. Но он был очень огромный и внимания на меня не обратил.

И вот, закончив строительство крепости, я достал из холодильника заранее очищенную еще позавчера рыбину и приготовился ее жарить. Растопив печку, я покидал куски рыбы на сковородку и тут обнаружил, что соль в солонке почти закончилась. Я пошел на кухню в доме, достал с полки банку с солью, но и она оказалась без соли.

Перерыв все, я нашел всего лишь с дюжину Аэрофлотовских пакетиков с солью, по полграмма в каждом, и с чайную ложку соли в керамической солонке, стоящей посередине обеденного стола. А я-то собрался грибов на зиму засолить, огурцов с помидорами!  Ну что же, деваться, похоже, некуда. Так что поужинал Дошираком, рыбу отдал кошке с ее котятами (четверо у нее родилось), и в тяжких раздумьях отправился спать. Утро вечера мудренее.

Двадцать шестого июня я отправился в экспедицию. В лодку положил стопку тазиков, рулон полиэтиленовой пленки, примус, пулемет, спиннинг,  Доширака двадцать пачек, две смены белья. Канистру с бензином. Моторчик на двух литрах восемь часов примерно работает, так что двадцать литров мне должно хватить. Позавтракав, запер дом, переключил генератор обратно на бензин (бака на десять дней хватить точно должно, а то и на пару недель), погасил печку и газогенератор и отплыл.

Да, перед отплытием загрузил кормушку свинье до верху и тщательно помыл свинарник. Вообще-то свинарник был практически полностью автоматизирован, Петрович оборудование для него притырил с международной выставки какой-то. Там мало что автопоилка была и кормушка автоматическая, там автоматический смыв в сортире был. Петрович говорил, что свиньи очень чистоплотные и гадят, если за ними мыть, всегда в одном углу. А поскольку запашок небольшой там оставался, каждый новый поросенок в этом же углу и сам гадил. Там-то смыв как раз и был, итальянцы это хитро придумали. Так что за поросенка я спокоен был — пока электричество работает.

Вечером причалил к небольшому островку на Днепре, по моим прикидкам километрах в ста от дома — плыл я в основном на веслах, хотя мне изрядно помогал и небольшой парус: я поставил на лодку трехметровую мачту и на нее поднял парус двухметровой ширины из плотной шелковой гардины. Бензин мне понадобится когда я против течения подниматься буду. Поужинал, лег спать. С раннего утра продолжил свое путешествие.

Второй день прошел так же без приключений, и я опять заночевал на острове, по моим прикидкам где-то в районе Новой Каховки. Приключений не было, а вот радость небольшая была: на острове я подстрелил здоровенного гуся. Небольшая потому что есть несоленого гуся было довольно грустно.

К четырем часам на третий день я наконец прошел через днепробугский лиман и за кинбурнской косой вышел на соленую воду Черного моря. Отплыв на километр подальше от днепровской воды, я наконец приступил к работе. Разровняв площадку в песке, я сделал небольшой неглубокий бассейнчик с дном из пленки. И налил в него морской воды. Заполнил водой все тазики, которые взял с собой. Сделал еще пять бассейнчиков (потом пленка закончилась), насобирал на берегу всяких деревяшек и запалил костерок. Над костром на захваченной треноге я поставил сковородку и начал кипятить в ней морскую воду. И уже через полчаса у меня образовалось  с пару столовых ложек соли.

Господи, как хорошо-то есть отварного гуся с солью!

На следующий день я собрал всякую древесину в радиусе наверное километра от места моей стоянки. Воду кипятил не только в сковородке, но и в котелке. Хороший котелок, еще немецко-фашистский, в нем я наварил соли за день чуть больше килограмма. В сковородке получилось наварить уже килограмма три. А жаркая и ветренная погода обеспечила мне и соль в моих бассейнчиках и тазиках. Так что за три дня трудов соли я собрал почти тридцать килограмм.

К сожалению, время меня поджимало. Так что упаковав всю собранную соль в двухлитровые бутылки от пива, я отправился обратно. С ветром мне не очень повезло, и обратный путь занял у меня ровно неделю. Повезло с другим: когда я вернулся домой, в баке генератора еще оставалось немного бензина, и холодильники не оттаяли.

Вдобавок по дороге домой я отловил небольшого кабанчика, буквально поросячьего младенца, и тоже поселил в свинарнике. Пусть на пару сало наращивают.

Я окучил ещё раз картошку, повыпалывал сорняки. В лесу пошли грибы, и я каждый день засаливал  пару-тройку трехлитровых банок белых: у Петровича этих банок под сотню оказалось запасено. Рыбу я солил в пятилитровых банках, их было всего десятка два.

А в конце августа я подстрелил вышедшего к самому дому оленя. Олень был огромный, килограмм на двести мяса. Разделывал я его целый день, и, думаю, разделал не лучшим образом. Но уж как получилось. По морозилкам, к этому времени практически пустым, я распихал килограммов сто двадцать, остальное мясо я следующие три дня тушил, распихивал по небольшим банкам (восьмисотграммовым, с закручивающимися крышками — их было штук двести наверное) , заливал топленым оленьим же жиром и ставил просто в холодильник.

В сентябре я подстрелил и небольшого кабанчика — он рвался проникнуть на мой огород. С кабанчика я получил еще сорок банок тушенки и килограмм пятьдесят мороженного мяса, после чего пришлось заняться сбором остатков урожая. Картошку я уже собрал, тыквы, репа и хрен с петрушками и сельдерюшками тоже заняли свое место в погребе, для этих целей специально отрытом. Так что я собрал капусту, свеклу и морковь, чтобы не искушать животных, и стал готовиться к зиме.

Половину сентября я запасал желуди: свинок-то кормить чем-то надо будет. Хорошо, что вокруг сплошные дубравы, я ведер сто желудей запас.

Две недели я занимался добычей дров. Дело далеко не простое: дуб конечно дерево хорошее, я вон только бочек для огурцов и капусты да грибов настрогал полтора десятка. Но топить дубом — не очень хорошо. В газогенераторе еще ничего, а вот в печке — горит тяжело. Так что пришлось изыскивать березу, осину. Но справился, запас сделал изрядный. Кубометров двадцать только напилил, наколол и в поленницы уложил, да раза в два больше просто в сарай бревнышек затащил.

В октябре зарядили дожди. Но и в дождь мне дома не сиделось. Я обнаружил, что метрах в трехстах от дома, там, где я нашел березы для дров, лес не такой густой да и дубов в нем не очень много. А огород на восемь соток картошкой да капустой меня худо-бедно обеспечит, а вот хлебушком — точно нет. Так что занялся я рубкой этого леса. А для начала я прорубил туда неширокую просеку. Поскольку с корчевкой было тяжело, то я просто обкапывал корневища на штык лопатой и, разложив костерок, выжигал пеньки. Дело это не очень быстрое, но за день получалось с сотку расчистить. Бревнышки я перетаскивал вторым трактором поближе к дому и укладывал их в штабеля.

Этот трактор пришлось активно подкармливать рыбьим жиром — он был дизельный, а солярки у Петровича было всего две бочки. Но я прочитал в инструкции к трактору (Бобкат строительный это был, мини-бульдозер такой), что он может работать и на «органическом топливе». С растительным маслом у меня пока было не очень, а вот от жареной рыбы жира натопилось прилично. Так что я стал примерно треть в бак заливать именно его (хотя и пришлось перейти на предварительную обжарку рыбы без соли). Ничего, подсолнухи вон как вымахали, глядишь, со следующего года и растительного масла достаточно получится.

В середине ноября выпал первый снег. Я еще с неделю позанимался расчисткой леса, но потом снега стало слишком много и мои костры в ямках стало просто заливать талой водой. Так что я еще с месяц просто вырубал деревья, а потом занялся исключительно домашними делами.

Дел на самом деле было много. Только отопление дома у меня занимало часа два — два с половиной в день. Хорошо еще что отопление было водяное, но вот отопительный котел, который пришлось перевести на дровяное отопление, требовал теперь ежедневной очистки от золы, да и следить за топкой нужно было постоянно. Вдобавок я осознал, что почти трехэтажный дом — это не всегда хорошо: кубометра дров мне хватало дня на четыре, редко на пять. Хорошо еще что я натаскал бревен всяких много! И что в доме была электрическая пила: бензина я и так потратил почти триста литров, а пополнения в этой части не предвиделось.

Кроме того, пришлось делать много всяких необходимых вещей. Бочки, кадушки, лари — все это мне не просто могло пригодиться, а становилось просто необходимостью. Так что минимум пару часов я проводил в мастерской. Хорошо еще, что Петрович натаскал различных станков и инструментов видимо-невидимо: в мастерской, кроме циркулярки, стояли токарный, фрезерный и сверлильный станки, не самые новые, но вполне исправные. Петрович, когда работал завхозом в УПК, сначала капитально станки ремонтировал, и только потом списывал.

Ну и наконец, много сил уходило на водоснабжение. Конечно, цистерна была установлена на чердаке, и все водоснабжение шло самотеком. Но, хотя насос, качающий воду в цистерну, и находился в цокольной части дома, в бадью с насосом воду приходилось ведрами таскать из ручья. Хорошо еще что я догадался осенью поставить в овраге небольшую плотину и за водой не нужно было лезть в глубину оврага. Надеюсь дубовые бревна в плотине долго не сгниют.

В конце ноября  я обнаружил в паре километров от дома, на берегу небольшого ручейка, огромные заросли рябины. Не то чтобы раньше я ее не находил (я даже успел рябиной бочку ведер на десять заполнить) но столько, сколько ее там было — не видел. Наличие такого количества рябины навело меня на разные мысли, и целую неделю только рябину домой и таскал.

Предчувствия меня не обманули,  и когда я притащил последние сани (а у Петровича нашлись шикарные стеклопластиковые сани по форме вроде корыта), в трех двадцатилитровых бутылях уде весело побулькивала бормотуха. Не то чтобы мне очень выпить захотелось, тем более рябиновки. Да и в баре выпивки мне бы еще на год хватило бы. Просто меня привлекал сам процесс биологического преобразования природы.

Булькало в бутылях еще с неделю, потом я отцедил перебродивший сок и налил его в подготовленный тем временем самогонный аппарат. Хороший аппарат был у Петровича, с медными, серебренными изнутри трубами. Сделанный на паровозном депо в кацапской Коломне. После тройного перегона я получил жидкость крепостью так повыше восьмидесяти градусов. Немного, с полусотни литров браги спиртяшки нацедилось литра два всего. Но на этом спирте прекрасно заработал мотор от горбатого «Запорожца», заныканый Петровичем в третьем подвале. Конечно, мотор пришлось немного подработать, но во-первых я нашел инструкцию по Фольксвагену с описанием отличий бразильского мотора (модифицированного как раз под спирт) от европейского, а во-вторых, установка плазменного напыления (которую Петрович купил незадорого на вагоноремонтном в угаре перестройки) сделала такую модификацию простой в исполнении.

Правда пришлось запускать уже дизельный генератор и сжечь почти двадцать пять литров солярки, но дизель я всяко собирался перевести на биотопливо, а тут получилось и бензиновый мотор научить работать без бензина.

А к весне я сварил для этого мотора и газогенератор. Хотя на газу мотор от силы в половину своей и без того невеликой мощности давал, но леса вокруг много, а рябины — мало. С той тонны, что я натаскал до того, как ее доклевали птицы, я нагнал спирту литров пятьдесят всего.

Мотор я воткнул в модифицированную «Казанку» — модификация свелась к удлинению ее на полтора метра. Зачем Петрович заныкал «Казанку», я не понял, но мне она пригодилась. С целью проверить, пройдет ли лодка по ручью до реки, я прошел по льду ручья до самого устья. И там на меня напал дикий зверь. Ну, не то чтобы напал, но мог напасть. Олень этот громадный. Но я успел первым — подстрелил его из верного Маузера.

Несмотря на мясную в основном мою диету в морозильнике мяса у меня оставалось еще много, так что я отрубил у оленя только одну ногу, а остальное оставил на месте. Пришел домой, нарезал мяска свежего, поджарил себе пару стейков. И вышел покурить на крыльцо. Посреди двора лежала оленья туша. Без двух уже ног. А возле туши стоял здоровенный мужик, вылитый Валуев. Одетый в меховую куртку.

Мужик увидел меня и что-то сказал, что-то вроде «мя-мя-муму-бубу-туту». И посмотрел на меня вопросительно. Увидев, что я ничего не понял из сказанного, он жестами показал что тащит что-то тяжелое, потом показал на оленя. Ну это я и без жестов понял, что он оленя притащил. Потом показал на отсутствующую ногу и на себя. Понятно, взял ногу в уплату за работу. Затем показал два кулака вместе и сложил ладони шалашиком. Ладно, потом разберемся. Я осторожно нырнул обратно за дверь, схватил винтовку и выглянул. Во дворе никого не было.

Ушел, и слава богу. Подумав, я отрезал от оленя курдюк (там сала много, пригодится) и кусок вырезки (антрекотов нажарю). Остальное оттащил за ворота: мясо уже замерзать стало, не нарезать больше. Да и я замерз.

Наутро оленя уже не было.

Второй раз мужик появился через неделю. Он вошел во двор (в этот раз я ворота уже крепко запер, но он просто перепрыгнул через трехметровый забор) и снова, пристально на меня глядя, что-то сказал. Снова увидев что я его не понимаю, он отпер ворота и медленно вышел, все время поглядывая на меня. Показал пальцем на себя, потом на меня, потом снова на себя. Зовет, что ли?

Я тихонько пошел за ним, крепко сжимая карабин. Мужик, судя по всему, обрадовался, и пошел по моей просеке, постоянно оглядываясь. Ну что же, посмотрим, куда ты меня зовешь — кроме карабина у меня еще и пистолет есть, Парабеллум.

Выйдя на мое будущее поле, я слегка обалдел. На краю поля стояли какие-то шалаши, покрытые шкурами и ветками. А перед шалашами бродили таких же мужиков человек десять. И несколько мужиков нормального роста. Увидев меня они все разом уселись на бревнышко, а один, ростом поменьше, выложил перед собой медвежью лапу и целую медвежью шкуру. Выложил и отошел. Мне предлагает, что ли?

Я подошел поближе и потрогал лапу. Тяжелая! Взялся за шкуру — еще тяжелее! Отошел. Тогда этот, который клал, подошел, взял в одну руку лапу, в другую — шкуру и пошел к моему дому. Я пошел за ним. Когда лапа и шкура оказались у меня во дворе, я бегом притащил из дома жареный стейк и предложил его мужику. Мужик понюхал его, попробовал — и за полминуты сожрал! Я пошел за следующим — с утра нажарил штук десять, чтобы потом не готовить. Мужик пошел в дом за мной. Зашел, скинул куртку свою меховую. И оказался вовсе даже бабой. С лицом Валуева и с валуевскими же мышцами. Посидела на полу в кухне, сожрала еще пару стейков.

Я показал на себя пальцем и представился: — Вова. Баба показала пальцем на себя и сказала: — Баба. Потом показала пальцем в сторону моего поля (пространственная ориентация у нее оказалась очень даже приличная) и сказала: — Намана. Потом, показав в остальные стейки, лежащие на сковородке, сказала: — Ня! Встала, накинула куртку свою и ушла.

Через две недели я смог уже более-менее прилично общаться с туземцами. Они, как я понял, были неандертальским племенем, которое путешествовало по реке вслед за стадом оленей. Увидев, что я оленя убил но не смог дотащить потому что маленький и слабый, они решили мне помочь. Правда, поскольку уже сами ничего не ели три дня, ногу одну они забрали. А я им «оставил» почти целую тушу и им за это очень понравился: у них кормят только «своих». Значит и я получился для них «свой». Оленя им должно было хватить надолго, поэтому они поставили свой лагерь (две меховых палатки) на ближайшем удобном месте, у меня на поле. И нечаянно нашли неподалеку медведя. Медведь спал и не проснулся, а они решили меня отблагодарить за оленя.

Народ оказался вполне себе сообразительный: к тому времени как растаял снег они все уже довольно прилично говорили по-русски. Уходить дальше они не спешили, еды было много. Было их четырнадцать человек, из которых двое детей. Дети худющие! Но я их подкормил изрядно: подстрелил еще трех оленей и одного того самого громадного лося. Только он оказался не лосем, а зубром. Хотя лоси тут тоже оказывается водились.

Еще оказалось что мужиков в племени всего четверо, остальные взрослые все сплошь бабы. Дом им мой понравился, но пуще всего им понравилась баня: они приходили ко мне мыться в баню через день буквально. Впрочем, мне-то не жалко, пусть парятся. Дрова они сами натаскивали, и воду — тоже. Причем почти сразу научились и печь в бане топить. Хотя, должен сказать, они вообще всему очень быстро учились. Из того, что считали для себя нужным и полезным.

Когда я объяснил им что расчищенное от деревьев поле мне нужно для производства еды, они за три недели расчистили мне участок гектара на три. Причем — простыми пилами и топорами (благо, у Петровича был из большой запас). Когда речка вскрылась, они за пару дней научились рыбу ловить удочками. Но вот сеять и сажать на распаханном поле мне пришлось самому: им концепция закапывания еды категорически не понравилась.

Не осознали они и важность домашних животных. Зачем они, когда диких завались? Тем более теперь, когда я им показал как лук делать. Впрочем им больше понравилась трубка духовая, стрелами плеваться. Здоровые они, дыхалка как у кузнечных мехов, они велосипедной спицей с ватным уплотнителем плевались точно во всяких там тетеревов с куропатками метров на пятьдесят. Но раз мне так хочется, то пожалуйста, наловили мне с два десятка перепелок. С курами тут туго, так хоть перепелиных яиц поем от души. Летом обещали поймать и пяток телят местных коров, туров то есть. Ну это мы посмотрим, у меня пока поросята есть.

С поросятами хорошо оказалось: хавронья так Хавроньей и была, а дикий дверь оказался кабаном. Так что размножатся они, никуда не денутся. А вот мне размножиться никак не удавалось, неандерталки надо мной смеялись но своим мужикам изменять не спешили — мой размер им явно маловат был. К тому же они и все беременные оказались.

Себя она называли как раз тем словом, которая мне тогда первая баба сказала: намана. Что в переводе (ну они мне так перевели, я их языка не освоил) означало «домашние люди». Потому что жили они в своих домах, в шалашах в смысле. Я поинтересовался как-то, а где дикие водятся, но почему-то этот вопрос вызвал бурное веселье у женской части племени, а ответа я так и не получил.

К началу лета я сделал наманам с сотню стрел со стальными наконечниками, пяток тяжелых луков с тетивами из капронового троса, десяток стальных ножей под их руки (обычные рукоятки были им сильно малы и неудобны). И первого июня снова отправился на море. Ребята мне обещали за скотинками моими поухаживать, за домом присмотреть, так что я особо не спешил. За месяц моего отсутствия ничего плохого не случилось, разве что они поймали, как и обещали, двух телят тура, а я привез на этот раз почти два центнера соли.

А на следующий день после моего возвращения наманы ушли.

Ушли они молча, без предупреждения. И сразу стало как-то скучновато. Но по большому счету скучать-то и не пришлось: телята конечно пока паслись на полянках недалеко от дома, но зимой-то их придется сеном кормить. Так что я косил сено. Окучивал картошку, собирал грибы и ягоды. Еще весной я набрал несколько бочек березового сока, а еще и кленового. Кленовый был довольно горький, но сахара в нем все-таки тоже было немало, так что после выпаривания я получил литров пятьдесят густого сладкого сиропа. Сейчас я все это вместе с ягодами перегонял на бражку и добывал спирт: пшеницы я засеял почти гектар, а для жатвы годился только зеленхозовский бензиновый минитрактор: Бобкат просто проваливался во вспаханную землю.

Впрочем, обнаружив неподалеку торфяное болотце, я задумался о получении синтетического бензина. В компе Петровича я нашел описание ожижения бурого угля, а торф был немногим хуже в этом смысле. Так что потихоньку начал и торф добывать, натаскав до конца августа его тонн тридцать.

Готовясь к очередной зиме я подумал, что наманы может тоже придут обратно, благо места тут на предмет пожрать богатые, а карабин мой им очень понравился с точки зрения простоты добычи мяса крупными порциями. Но думал я об этом крайне недолго: они вернулись в первых числах сентября. Причем вернулись с восьмью младенцами (двое, как мне коротко пояснили, «не получились»). И ещё с тремя молодыми девками, относящимися безо всяких сомнений, к виду «хомо сапиенсов». К моему виду.

Девки были связаны, точнее ноги их были связаны короткими ремнями, так что ходить они могли, а бежать — уже нет. Баба и Мама — Бабина подружка — привели мне этих девок и объяснили, что это как раз те дикие люди и есть, о которых я так активно спрашивал. Вот они и пошли ловить мне их в подарок, а теперь я могу с ними размножаться сколько угодно. В тот же день они помогли мне девок вымыть в бане. Я, на всякий случай, накормил их глистогонными препаратами, потом антибиотиками. Сифилис пока конечно где-то в Африке бродит, но и гонорея не порадует.

И через десять дней приступил к размножению.

Размножаться было несколько скучновато, девки реально были дикими. Ляля, старшая из неандерталок, объяснила мне, что у диких и речи-то почти нет, огня они не знают, с инструментами работать не могут. Дикие они, практически звери. Хотя по виду — вполне себе кроманьонцы. Правда, в отличие от белых неандертальцев эти были черные, типа эфиопов.

Впрочем к дому дикарки привыкли довольно быстро. Им понравилось тепло и обильная еда. А еще им понравилось с кошками играть. Их у меня уже в доме было семь штук, и еще в окрестностях пяток бродили, только иногда приходили мяска поесть, когда я очередную дичь разделывал. А ещё им понравилась одежда. Не вся, но гимнастерки, коих у Петровича было в загашнике штук пятьдесят, они радостно носили. А зимой они стали использовать и меховые куртки с меховыми же обувками, которые им сшили неандерталки. Хотя из дому они практически и не выходили.

Неандертальцы же продолжали жить в своих меховых шалашах, потому что в доме им было слишком жарко и душно. Впрочем шалашей к них уже было четыре, да и в гости они приходили довольно часто: помогали мне с моими девками справляться и со скотиной. Со скотиной хлопот было меньше. Я же им всю зиму помогал охотиться: где-то раз в десять дней один из мужиков просто нес меня в то место, где они обнаруживали достойную дичь (я по лесу ходил втрое медленнее чем они меня на руках носили), я подстреливал оленя, зубра или лося и они относили меня обратно.

Сытой зимой (а они прямо сказали, что это у них первая именно сытая зима) у них ни один ребенок не помер, чему они сильно радовались. Поэтому весной они мне в благодарность раскорчевали еще три гектара, покараулили девок пока они все три не родили мне по ребенку — и снова молча ушли. Впрочем, я уже был уверен, что к осени они вернутся.

Вернулись они не все. Летом на охоте погиб один из мужиков, а от какой-то заразы (насколько я понял, они объясняли невнятно) умерли две бабы. И трое младенцев. Впрочем, семеро оставшихся уже подросли и появилось шесть новых. Пепе, неформальный лидер этого коллектива, попросил у меня разрешения пожить рядом со мной несколько лет без уходов на лето, оказалось что они считали что они меня стесняют. В качестве «выкупа» они притащили мне еще семерых девок, в возрасте, по моим прикидкам, лет от восьми до пятнадцати. Наманы помогли мне построить еще одну избу: в доме для такой оравы было несколько тесновато, да дикие вдобавок и особой чистоплотностью не отличались. Они вообще были именно дикими, приходилось их укрощать как зверей. Но ничего, двое неандертальских детишек, те, что ко мне еще в первый раз пришли, оказались хорошими укротителями. Так что к весне эти кроманьонцы уже могли членораздельно и с полным пониманием произносить по паре десятков слов, а одна из первой партии даже начала активно ухаживать за свиньями.

Свиней у меня было уже дюжина: осенью Хавронья моя опоросилась, да и на днях ожидалась новое прибавление. Когда сошел снег, укрощенные кроманьонцы под присмотром укротителей начали таскать из лесу прошлогодние желуди, так что свинки с голоду не пухли. Я распахал поля, и старые и новые, посеял пшеницу, гречку и просо, засадил огороды (их уже два у меня было), и приступил к строительству ГЭС.  Сам бы я не справился, но наманы помогли построить плотину высотой в три метра, да и само здание ГЭС. Двухсоткиловаттный генератор вместе с турбиной производства какого-то советского завода я со второго уровня подвала тоже вытаскивал с помощью наманов, а как его туда запихивал Петрович, я так и не понял.

Но уже в августе ГЭС заработала. А то мне реально надоело дрова для газогенератора каждый день колоть. Да и мотор уже на ладан дышал. По поводу пуска ГЭС я наконец смог без оглядок пользоваться электрическим освещением. Раньше-то я реально боялся вечерами больше одной лампы зажигать — а обидно, ламп накаливания в подвале было тысячи полторы. А теперь можно стало пользоваться и электроплитой — всяко лучше чем на одноконфорочной буржуйке готовить.

В начале лета у меня среди укрощенных тоже случилось прибавление: еще четверо детишек родилось. Что меня особо радовало, так это светлокожесть моего потомства. Я конечно не расист, но как-то привык уже с белыми людьми общаться.

Впрочем прибавление семейства прибавило мне и забот о прокорме оного. Поле мое было вполне себе плодородным, но не очень большим. И расширить его было довольно проблематично — вокруг него стояли вековые дубы. Пришлось подбирать новое место, и в километре от старого удалось найти смешанный лесок гектаров так на пятнадцать. Там в основном сосны стояли вперемешку с березами и осинами, так что и стройматериал появился хороший и дрова. До осени срубил нормальную избу, даже с печным отоплением, переселил туда укрощенных баб с детишками.

И наконец закончил установку по ожижению торфа. С тонны этого торфа получалось литров двести пятьдесят именно жидкости (слегка похожей на нефть), из которой потом перегоном удавалось выделить литров пятьдесят приличного бензина и столько же — чего-то, напоминающего солярку. А еще получалось много газа, который я использовал для выплавки железа. В болоте-то, кроме торфа, оказалось много болотной руды, так что грех было не воспользоваться. Тем более что огнеупоров для небольшой домны и для маленького конвертера у Петровича в запасе хватило, так что выплавить с тонну средненькой стали было для меня не столько работой, сколько развлечением.

Впрочем, и иных развлечений мне хватало: наманы никаким общественно полезным рукоделием не занимались принципиально. Бочки, лари, мебель всякую — все делал один я. И приходилось много делать: емкостей для запасов продуктов требовалось все больше. Да и подрастающее поколение приходилось уже учить — девки мои, освоив пару десятков слов, на этом и останавливались, и мне не хотелось до конца жизни слушать «моя какать, твоя пить».

Еще пять лет пролетели практически незаметно. Укрощенные девки подросли и периодически (раз в полтора года) рожали мне новых детишек. Так что к концу пятилетки их было уже три десятка.

Росло и племя наманов: в нем, кроме уже троих мужчин и шестерых женщин сейчас насчитывалось и два десятка детей.

С прокормом двух племен особых проблем не было: после того как я год назад расчистил третье поле и планомерно увеличил первое у меня было с полсотни гектаров пахотных земель. Применяя трехпольную систему земледелия и обильно удобряя поля я получал вполне приличные урожаи. А удобрения мне давали многочисленные свинки (путем селекции потомства мне удалось получить маточное стадо в десяток розовых свиней), которых по осени было как правило с полсотни, и десяток коровок-туриц. Ну и перепелки: поскольку перепелиные яйца были мелкие, я держал их в перепелятнике пару сотен сразу.

Весной седьмого года моего пребывания тут наманы решили, что охотничьи угодья (коими они считали окрестности радиусом километров в тридцать) подистощились и решили на лето куда-то откочевать. Я бы и не узнал об этом их решении — раньше они уходили молча и неожиданно — но они попросили меня позаботиться о трех явно слабеньких младенцах, с которыми оставалась в качестве кормилицы Няня и старшая из девочек (лет уже наверное четырнадцати) Лили. Я конечно пообещал позаботиться, тем более Лили как раз была одной из укротительниц кроманьонок (которые без ее направляющих пинков вообще ничего делать не хотели) , и наманы ушли.

Осенью никто не вернулся. Поскольку неандертальские младенцы уже кормились кашами и турьим молоком, Няня тоже снялась и ушла искать пропавшую родню. Вернулась она уже в начале ноября, вся жутко израненная, и сообщила что больше никто никогда не придет. Насколько я понял из ее путаных рассказов и картинок, племя налетело на саблезубых тигров после охоты на мамонта.

Следующей же весной я понял, как много потерял с гибелью наманов. Новых полей я сам устроить себе не мог, поэтому пришлось обходиться тем, что они успели сделать, да и перетаскивание огромного количества всякого сырья стало весьма затруднительным. Ведь на полевой сезон мне требовалось с полтонны горючки, а это — тонн двадцать влажного торфа. Пришлось завязать и с металлургией: дров для добычи угля я просто физически натаскать не мог.

Впрочем, и уже сделанных запасов мне вполне хватало. Под неусыпным руководством Лили дикие кроманьонки исправно собирали желуди, таскали сено, собирали грибы и ягоды. Так что на зиму у нас всегда были полные погреба сушеных и соленых грибов (соли я успел натаскать почти три тонны, хватит надолго), рыбы, мяса в мороженом и живом виде. А так же овощи, мед, зерно — всего было в достатке.

С окончанием полевого сезона я устраивал для старших детишек «школу», в которой рассказывал как правильно применять трехпольную систему, как выращивать овощи, как ловить рыбу и ухаживать за животными и птицей. На уроках труда я лепил с детишками всякие глиняные горшки, и показывал как украшать их, оставляя на свежей глине отпечатки веревочек.

Так прошло еще десять лет.

Поскольку трудился я буквально не покладая рук, племя мое потихоньку разрасталось. В нем было уже больше сотни человек, из которых больше трех десятков уже довольно успешно трудилось. Уже и несколько внуков моих народились. И я потихоньку стал отлынивать от работы, благо подросшие детишки сами уже вполне справлялись с текущими делами.

Лили и три подросших девочки-неандерталки, которых я без затей назвал Меме, Бебе и Нюню, поддерживали в племени приличную дисциплину и все были счастливы. Одно беспокоило Главную Укротительницу: наши постоянные попытки никак не приносили совместного потомства. И она время от времени отправлялась на поиски соплеменников, чтобы решить эту задачу. Но задача решаться не спешила — насколько я понял, Хомо в любом виде были пока довольно редкими животными на планете.

Однако кто ищет, тот всегда найдет: к исходу восемнадцатого года моего пребывания тут Лили привела к моей уже немаленькой деревеньке небольшое племя неандертальцев. Совсем небольшое, в нем было трое мужчин в возрасте от лет четырнадцати до двадцати-двадцати двух и одна женщина с ребенком лет трех. Они перезимовали в старой стойбище наманов, которое Лили сохраняла в рабочем состоянии все эти годы, но весной собрались уходить. Хозяйственная деятельность сильно сказалась на окружающей природе, и им это очень не понравилось.

Ушли с племенем и мои неандерталки. Впрочем, перед уходом насовсем все племя куда-то смоталось недели на три, и в качестве «выкупа» притащили мне еще одну кроманьонку.

От прежних она отличалась тем, что была светлокожей, русой, с серо-голубыми, как у наманов, глазами, умела разговаривать и много чего делать руками. Лили сказала, что это — редкий представитель вида Хомо, из тех, которые живут где-то севернее, и жила она с детства в другом племени неандертальцев,  а потому не дикая, а вовсе даже домашняя. И зовут ее Эйва.

Эйва была девкой молодой, но заводной, так что диких я тут же исключил из перечня ежедневного применения. И оказалось, что этим я совершил большую ошибку.

Все остальные тут же сильно обиделись. Я попытался объяснить хотя бы старшим детишкам, что мне просто лучше с девицей, обладающей мозгом, чем с дикими самками. Но народные массы начали кричать что они не дикие, а давно уже укрощенные, а я же, гад, им назло продался мозгалям.

Образование, оказывается, это страшная вещь. Среди этих «укрощенных» родилась мысль, что я их мало уважаю, и поэтому должен за это немедленно поплатиться. Платиться я, по мысли народных масс, должен был где-то в начале января — они как раз к этому времени созрели. Хорошо что я не начал обучать детишек владению огнестрелом, так что мне удалось отстоять дом и отбиться, хотя пострелять пришлось не только из Парабеллума, но их MG-42. А на следующий день все укрощенные ушли.

Ушли они не просто так. Они забрали всех (уже кое-как приученных) лошадок, волов, коров, почти всех свиней и перепелов, вынесли подчистую все из амбаров и погребов — за исключением тех, что были в моем доме. Хорошо еще что трактора стояли в пристройке.

Я проследил следы саней до Днепра. Там они повернули куда-то вверх по реке и, километров через двадцать, следы скрылись под свежевыпавшим снегом. Ладно, ушли далеко, ну и ладно — надеюсь назад они не вернутся.

Они не вернулись.

Прошло еще тридцать лет. Лили со своей новой семьей все-таки вернулась через год, и с помощью неандертальцев мне довольно быстро удалось восстановить порушенное хозяйство. Вдобавок, как оказалось, Лили кочевала где-то уж очень далеко и оттуда принесла, помня мои рассказы о куриных яйцах, с дюжину кур в клетках. Куры были какие-то ярко-рыжие, но яйца они несли вполне правильные, да и петухи кукарекали как положено.

Да, в семьдесят лет видно — напрасно прожита жизнь или с пользой. Обходя свою деревушку, я мог констатировать, что уж свою-то жизнь я прожил не зря. Конечно, я не построил промышленных гигантов и не развил науки до невиданных высот. Запасы Петровича постепенно подходили к концу, и замены им не было. Хорошо еще что удалось остатки этих запасов перетащить на новое место.

Старое пришлось покинуть из-за моих расплодившихся потомков. Конечно я мог их просто перестрелять, но жалко было. Так что десять лет назад, построив несколько барж, я погрузил на них все свое хозяйство и перекочевал в более удобные места. Перекочевали со мной и десяток наиболее сообразительных из моих первых детишек, те, что вернулись с покаянием в течение пары лет после «исхода». Кочевали мы все лето, но нашли себе спокойное место, недалеко от впадения Нерли в Клязьму. Если бы не наманы с прирученными мамонтами, то фиг бы мы перетащили баржи из Дона в Волгу. Зато места вокруг — красотища!

Кроме разглядывания красот я занимаюсь и обучением детишек, на большее уже сил не хватает. Детишки, как всегда, непослушные, поэтому воспитывать их приходится довольно жестко. Они меня даже прозвали «дед Какдам»! Старшие, их по матерям тут кличут «чернецами», тоже детишек воспитывают, но по своему. Историю им рассказывают. Правда несколько своеобразно. Послушать их, так пришел я с неба, и потом с неба мне послали первую жену Лили. Лили была плохой, поэтому ее забрали и прислали новую, Эйву. И вот от меня и Эйвы и пошли все люди. А Лили иногда приходит и людей наказывает.

Лили со своим племенем осталась где-то у Волги, мамонтов там много, им это нравится. Иногда, раз в год-два, приезжает в гости. И мне есть что ей показать!

Два десятка добротных изб-пятистенок на высоком берегу Клязьмы, недалеко — на Нерли — все еще крутится турбина электрогенератора,  в кузнице крепкие парни куют подковы, лемеха к плугам, косы и гвозди, в амбарах хранятся запасы зерна на три года. Над крайней — моей — избой вздымается шестигранная наблюдательная башня, украшенная крышей-луковкой, и на перекладине в ней висит колокол — чтобы предупредить всех, если на горизонте появятся враги. В избе моей горит «неугасимый свет» — лампочек осталось всего пара десятков, так что я их теперь не выключаю чтобы не перегорели.  Вокруг села — частокол, более от зверей чем от людей. Мое село!

Враги! Каждый раз, глядя на село, я вспоминаю последний мой визит к нерадивым потомкам, после последнего их нападения. В полусотне верст от моего старого дома они поставили свою деревню, «город» племени Великих Укров — так укрощенные себя прозвали. Под названием «Три поля» — не совсем видно они мои уроки забыли. Зимой, уходя в новые места, они поломали и потеряли все что только можно и нельзя, поэтому «город» их состоял в основном из хибарок из обмазанных грязью плетней: потеряли они украденные топоры и пилы. Крытых соломой — без изобилия дров не смогли обжечь черепицу. По улицам бродили коровы и волы — прочую живность они просто съели по дороге. А посреди поселка, в построенном из обломков камня «храме» я увидел то, из-за чего я не стал расстреливать нерадивых чад моих из пулемета.

Там, под потолком, на цепи, висела величайшая святыня укров: последний кусок закопченного еще мною сала.